Джим Батчер

Архивы Дрездена: Поле боя. Сочельник

Jim Butcher

BATTLE GROUND

Copyright © 2020 by Jim Butcher

© А. С. Полошак, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Поле боя

Глава 1

Любой апокалипсис стартует в ведьмин час.

Вы уже в курсе.

Если подумать, это вполне естественно. По своей природе апокалипсис – событие зловещее и мрачное, так что собирать энергию для подобных дел правильнее всего самой глубокой ночью. Это темный, холодный, мертвый период между, скажем, двумя часами ночи и рассветом. У этого времени множество названий. Ведьмин час. Час волка. Ночная глушь. Продолжать можно до бесконечности. Свой вариант найдется у каждого.

Но все эти названия относятся к одному и тому же временно́му промежутку, когда вы, очнувшись от кошмара, садитесь в постели, покрытые испариной; когда просыпаетесь из страха перед будущим; когда смотрите на часы и заставляете себя уснуть, но понимаете, что сон не придет, а усталость и отчаяние свинцовыми дубинками колотят в дверцы разума.

Ведьмин час. Вот когда начинается апокалипсис.

И я мчался к нему на всех парах.

Старый катер Томаса – «Жучок-плавунец», потертый и потрепанный брат-близнец «Орки» из «Челюстей», тяжеловатый, чтобы весело прыгать по волнам озера Мичиган, – по-бульдожьи упрямо тащился к погруженному во тьму Чикаго.

Ко мне в город вот-вот явится Враг с большой буквы «В», и между неведомой мощью фоморов под командованием обезумевшей богини, обладающей сверхъестественным супероружием, и примерно восемью миллионами людей, лишенных электричества и практически неспособных защитить себя, стоит лишь горстка сил, которую удалось наскрести нациям Неписаного договора.

Я рискнул скормить катеру чуть больше топлива, но древний мотор стал как-то нехорошо постанывать. Поэтому я стиснул зубы и сбавил ход. Допустим, двигатель откажет, катер застрянет посреди озера, словно пенопластовый стаканчик, и кого я тогда спасу?

Из каюты, прихрамывая, поднялась Мёрфи. Мой рост – шесть футов и восемь дюймов (или шесть и девять, в зависимости от обуви), а Мёрф, чтобы дотянуть до пяти футов, приходится надевать шерстяные носки. Поэтому я занимаю чуть больше места, чем она.

Как бы то ни было, Кэррин протиснулась в рубку и прижалась ко мне всем телом.

Я приобнял ее, на секунду закрыл глаза и выкинул из головы все мысли, стараясь прочувствовать физический контакт с женщиной, которую люблю. Конечно, портупея и П-90 – Мёрфи владела им незаконно, но теперь это не имело никакого значения – добавляли ее фигуре чуть больше объема и острых углов, чем требуется для пробуждения романтического интереса, но, принимая во внимание все остальное, я не возражал. Кэррин была теплая, мягкая, напряженная, настороженная, и я доверял ей. Что бы ни случилось, эта настырная умница непременно меня прикроет.

«А еще она ранена, – с сомнением напомнил один из внутренних голосов. – И уязвима».

Заткнись, внутренний голос.

– Долго еще? – спросила Мёрфи.

– Будь в городе свет, мы уже видели бы очертания зданий на фоне неба, – ответил я. – Как там наши гости?

– Нервничают.

– И правильно делают. – Я посмотрел на нее сверху вниз. – Если что и случится, то возле берега, где фоморам правильнее всего разместить своих людей или кого-то, кто у них вместо людей. Так что предупреди остальных, чтобы готовились.

Мёрфи хмуро кивнула:

– Чуешь беду? По-моему, эта титанша…

– Этне, – подсказал я.

– Этне, – невозмутимо продолжила Мёрф, – говорила, что все начнется в ведьмин час. Но сейчас полночь.

– Для практикующих специалистов ведьмин час – это время между двумя и тремя часами ночи. К тому же одержимая местью богиня – не самый достоверный источник новостей для газетной передовицы, и сверять часы по ее словам я тоже не стал бы. Если не ошибаюсь, фоморы – морской народ, а коль скоро Этне надумала привести в Чикаго целую армию, разведчики и застрельщики уже на местах. Кроме того, в городе сейчас хватает созданий, выйти против которых на честный бой рискнул бы только круглый идиот. Пусть даже их застали врасплох и они не успели собрать войска.

– Наверное, полубогам чуждо понятие «честь», – съязвила Мёрфи.

Я промолчал.

Заинтригованная этой паузой, Мёрф внимательно посмотрела на меня:

– Даже острить не станешь? Все настолько плохо?

– Дело не только в том, что произойдет этой ночью, – покачал головой я. – Дело в значении этих событий. Легион сверхъестественных существ явится в город, чтобы уничтожить все живое. Выстоит Чикаго или падет, после битвы мир смертных изменится раз и навсегда. Все слишком серьезно. Столько смертей… Люди не смогут закрыть на это глаза. Что бы ни случилось сегодня ночью, мир… Он перестанет быть прежним. Точка.

Мёрфи глубоко задумалась. Наконец сказала:

– Мир постоянно меняется, Гарри. Вопрос лишь в том, в какую сторону.

– Допустим, – не стал спорить я. – Но представить не могу, как эта ночь может изменить его к лучшему. Противостояние между смертными и сверхъестественным миром… Скверно, Мёрф. Очень скверно. Для всех и каждого. – Я покачал головой. – А оно близится. Когда это произойдет? Понятия не имею, но в самом скором времени. Что бы ни случилось, все начинается прямо сейчас.

Она прильнула ко мне:

– Что нам делать?

– Будь я проклят, если знаю. Что делать? Все, что в наших силах.

Она кивнула. Снова взглянула на меня и посоветовала без тени иронии:

– В таком случае приведи голову в порядок. О противостоянии двух миров подумаешь завтра. Сегодня и без того хлопот невпроворот.

Я сделал глубокий вдох, закрыл глаза, выдохнул и отгородился от океанчика тревожных мыслей, чьи волны уже бурлили у меня в голове. Сам же говорил, что не способен предотвратить эту напасть и встречу ее лицом к лицу. Другими словами, разделяй и властвуй. Решай проблемы по мере поступления.

А сегодня ночью у меня и у всех остальных ровно одна забота.

– Надо защитить Чикаго, – решительно произнес я.

– Вот именно, – подтвердила Мёрфи. – Итак, каким образом мы это сделаем?

Я мотнул головой:

– Насколько я понимаю, наша главная проблема – Этне.

– Почему? – без обиняков спросила Мёрфи. – Да, она представляет серьезную угрозу, но титанша – единственная в своем роде. Раздвоиться она не способна.

– Почему? – переспросил я. И напомнил: – Потому, что у нее глаз Балора.

– Что за Балор?

– Король древних фоморов, – сказал я. – Заклятый враг туатов, а те, насколько я понимаю, нечто вроде протосидхе. В доисторические времена правили Ирландией. Согласно пророчеству, Балор должен был погибнуть от руки своего внука. Поэтому он заточил единственную дочь в Стеклянной башне. На несколько тысяч лет.

– Этне, – предположила Мёрфи.

– Угадала с первой попытки.

– Тысячелетия за решеткой… Прямо-таки гарантия уравновешенности и здоровой психики, – заметила Мёрфи. – И что, Балор одолжил ей свой глаз?

– Вроде того. Один симпатичный туат по имени Киану прокрался в башню и обрюхатил Этне. В результате ее сын убил Балора, и тот скончался в страшных мучениях. Может, парнишка преподнес его глаз мамаше в качестве рождественского подарка. Не знаю…

– Что тебе об этом известно? – покосилась на меня Мёрфи.

– По большей части фольклор смертных, – покачал головой я. – Иначе говоря, попытка осмыслить историю посредством игры в «испорченный телефон». Но глаз Балора… Такого оружия мир не видел уже тысячи лет. Где бы ни собрались наши войска, этот глаз просто выжжет всех скопом. И коли я правильно понял, Этне практически неуязвима. Но если сидеть сложа руки, она – вернее, ее треклятый глаз – сотрет Чикаго с лица земли. В буквальном смысле.

– Как же ее победить, эту Этне? – спросила Мёрфи.

– Пес его знает, – ответил я. – Пока мы мотались на остров, Совет Старейшин собирал информацию. Может, нашлись какие-то варианты.

– Так вот зачем ты взял с собой кристалл, – поняла Мёрфи. – Думаешь заключить Этне в одну из камер Духоприюта?

– Думаю, что, если просто подойти к титанше и попробовать связать ее с помощью кристалла, она мне мозги наизнанку вывернет. – Я чуть было не положил ладонь на рукоятку атама, висевшего теперь на поясе. Честно говоря, лучше вообще о нем не думать. В мире хватает сущностей, способных улавливать мысли. – Допустим, можно сделать так, чтобы Этне выбилась из сил. Тогда, наверное, у меня появится шанс.

– Допустим… – проворчала Мёрфи. – Наверное… Сплошная неопределенность!

– Угу. – Я бросил на нее сердитый взгляд. – И это я еще оптимистично настроен.

– В таком случае пусть это будет план «Б».

– Бери ближе к концу алфавита, – посоветовал я. – Видишь ли, ситуация не похожа на обычную заварушку вроде тех, где я выступаю тяжеловесом. В этой весовой категории действуют такие персоны, по сравнению с которыми я середнячок, да и то не факт. Надеюсь… – Я снова покачал головой. – Надеюсь, у кого-то есть соображения получше моих.

Я инстинктивно насторожился и прикрыл дроссельную заслонку, чтобы уполовинить ход.

– Так. Мы уже близко. Если неприятности и начнутся, то между нами и берегом. Самое время предупредить остальных.

Мёрфи боднула меня в плечо, на мгновение прижалась ко мне и отпрянула:

– Уже иду.

Она осторожно ухромала обратно в каюту, а я еще сильнее прикрыл заслонку и вгляделся в ночь. Смотреть было не на что. Чуть южнее Ороры и на дальнем берегу озера от подбрюшья тяжелых туч отражался какой-то городской свет, но Чикаголенд окутывала кромешная тьма.

Разве что… не кромешная.

С такого расстояния я не видел огней.

На фоне чуть более светлого неба начали вырисовываться величественные, темные, безмолвные утесы домов. В окнах горели свечи, сотни свечей, одинокие светлячки во всей этой тьме. На улицах наверняка развели множество костров, и на первых этажах зданий играли румяные тусклые отблески.

Я сбавил скорость до минимума. Благодаря ментальной связи с оставшимся позади Духоприютом я неплохо чувствовал местоположение катера, но уверенность моя простиралась ярдов на сто, а управлять «Жучком» в темноте не так-то просто. Мне вовсе не хотелось пропустить вход в гавань и распороть брюхо катера о прибрежные камни.

В обычном случае я включил бы навигационные огни, но они вышли из строя, когда Последняя из титанов разомкнула иссеченные веки и магическая энергия глаза Балора проделала дыру в потолке практически нерушимой штаб-квартиры Общества Светлого Будущего, пробила крышу и полностью вырубила энергетическую систему Чикаго – в том числе электронику автомобилей, самолетов и электрическую сеть «Жучка-плавунца». Старинный дизельный движок пыхтел как ни в чем не бывало, но все остальные устройства не пережили суперпроклятия, наложенного глазом Балора. На носу и корме я закрепил химические светильники, но лишь для того, чтобы в нас никто не врезался. Хотя маловероятно, что той ночью озеро Мичиган бороздили другие катера.

Сквозь грязное стекло рулевой рубки я высматривал в сумраке тусклые пятна белой краски, маркирующие вход в гавань. Света на причале, конечно же, не было, а освещение, свойственное восемнадцатому веку, не особенно содействует безопасному управлению катерами.

Ни с того ни с сего послышался хруст вкупе с протестующими взвизгами обшивки и судовых надстроек «Жучка-плавунца», и несколькими секундами позже малый ход катера сменился полной неподвижностью. Чтобы не упасть, я ухватился за приборную панель, а штурвал крутануло так внезапно, что я не успел отдернуть руку и рукоятки отбили мне все пальцы.

Я выскочил из рубки и увидел, как под аккомпанемент стонов деревянной обшивки катер клюет носом и заваливается на левый борт.

Из каюты появилась Мёрфи: на портупее – химический светильник, у плеча – маленький автомат. Она оступилась, врезалась раненым плечом в переборку и охнула от боли, но все-таки выбралась на палубу и твердо встала на ноги, положив руку на рейлинг.

– Что такое, Гарри?!

– Сам не знаю! – крикнул я в ответ. Сунул руку под рубашку и высвободил цепочку с материнским пентаклем, древней серебряной вещицей с красным камнем в центре пятиконечной звезды. Прошептал нужное слово, сопроводил его легким усилием воли, и серебро засияло голубым чародейским огнем. Когда катер со скрежетом качнулся назад, я бросился на бак и поднял амулет, пытаясь хоть что-то разглядеть. – Похоже, мы сели на мель!

Однако, перешагнув через запутанный клубок линей, под носом катера я увидел лишь темную воду. Свет амулета отражался от пленочных и пластиковых рефлекторов на причале, впереди и чуть слева. На языке мореходов это вроде бы называется «по левому борту».

Мы по-прежнему находились на глубине.

Что за чертовщина?

Катер застонал, качнулся, и тут на меня обрушился запах – вернее, невыносимая вонь дохлой рыбы.

О черт.

Я развернулся и поднял амулет, освещая клубок линей, через который только что перешагнул.

Веревки? Черта с два. Передо мной была резиноподобная, пульсирующая, живая конечность, красно-фиолетовое щупальце, покрытое кожистыми узелками, похожими на бородавки, окаймленное зубастыми присосками и, пожалуй, вполовину толще телеграфного столба.

Я не приказывал телу двигаться замедленно, как в кошмаре, но организм, видать, сам принял такое решение. Тихо-тихо вдоль щупальца, приклеившегося к палубе многими дюжинами блюдечек-присосок, я пробрался к рейлингу – туда, где щупальце уходило за борт, в воду, к тучной массе, размером едва ли не превосходившей наш катер.

Щупальце изогнулось, изменило форму, и «Жучок-плавунец» с новым стоном завалился на правый борт.

Из вод озера Мичиган на меня уставился огромный тусклый глаз исполинского кальмара.

Фоморы выпустили долбаного кракена.

– Звезды и ка… – начал было ругаться я, но тут из глубин вырвались новые щупальца, не два и не три, а пара десятков, и все эти треклятые отростки устремились прямиком к моей физиономии.

Глава 2

Щупальца. Вот и все, что запомнилось мне в следующие несколько секунд.

В основном щупальца.

Они ударили в лицо и грудь, и я ощутил себя так, словно меня прихлопнуло водяным матрасом. Я отлетел от рейлинга и растянулся на палубе, чувствуя, как мне стягивают лодыжки. Глянул вниз и увидел пару гибких щупальцев, обвивших мне ноги. Зубастые присоски искали точку приложения – пока что безрезультатно, поскольку костюм из паучьего шелка, армированный чарами Молли, достойно держал удар и цепкие челюсти оказались бессильны перед заколдованной тканью.

Затем третье щупальце, потоньше остальных, легло мне на лоб, и я прямо-таки почувствовал хруст, с которым десятки крошечных зубов впились мне в кожу до самого черепа.

Поверьте, от такого звука мигом запаникует кто угодно.

Я ударился обо что-то затылком, и из глаз посыпались искры, а затем мои ноги и голову стали тянуть в противоположных направлениях.

Я ухватился за обвившее голову щупальце, чтобы противодействие не позволило кракену свернуть мне шею, и в итоге оказался в довольно-таки неприятном подвешенном состоянии: меня разрывали две неодолимые противоположные силы, а я пытался при этом не отдать концы.

В общем, как всегда. Ничего, черт подери, нового.

Гарри Дрезден, профессиональный чародей. В данный момент я немного занят, иначе пожал бы вам руку.

Я дернулся всем телом. Невероятно могучее щупальце растянулось, будто резиновый жгут, слегка ослабило хватку, и я успел выдохнуть лаконичное заклинание:

– Infusiarus!

В правой ладони – так вышло, что именно ею я держался за щупальце, – зажглась золотисто-зеленая огненная сфера, яркая, будто крошечное солнце.

По всей видимости, чертов кракен не умел издавать никаких звуков, но он съежился и отпрянул от неожиданного источника огня, содрогаясь от боли, и «Жучок-плавунец» застонал и содрогнулся вместе с ним.

Присоски с удвоенной силой впились мне в голову, и я закричал, но мучения вмиг растворились в неописуемом статическом холоде, которым Зимняя мантия компенсирует почти все болевые ощущения. Хруст был невероятно громким – по крайней мере, для меня, поскольку скрежет зубов по черепу передавался непосредственно в слуховые косточки. По лицу, ушам и шее заструилась горячая кровь. Раны на коже головы кровоточат как черт знает что, а у меня их появились десятки.

Я снова вскрикнул, добавил чарам энергии, и мой шарик солнечного света засиял похлеще ацетиленовой горелки. Остро пахнуло паленым мясом, и прожженное щупальце лопнуло, а я упал на палубу и больно стукнулся локтями.

Мгновением позже щупальца, обвившие мне ноги, подбросили меня в воздух и зашвырнули в обжигающе холодные глубины озера Мичиган.

Упасть в такую воду – все равно что врезаться в ломкую бетонную плиту. Я успел сгруппироваться и немного смягчить удар, но из меня все равно выбило дух, и я начал погружаться в студеную тьму.

Нет ничего холоднее, чем холодная темная вода. Она… живая, будто хищник, и пьет телесное тепло с того самого момента, как ты начал тонуть. Стоит опуститься на пару футов, даже летом, – и у тебя начинается серьезный озноб, а если пойти ко дну, запросто потеряешь голову из-за шокирующего холода и растущего давления в ушах, после чего утонешь в два счета, даже если твое утопление не входит в планы треклятого кракена.

Я лихорадочно искал варианты спасения. Как правило, вода и магия не сочетаются. Во многих отношениях вода считается наивысшим проявлением мира природы. Она восстанавливает равновесие, а чародеи только и делают, что сплошь и рядом нарушают баланс природных сил и естественные законы мироздания с помощью мыслей и чувств. Неспроста же одной из ордалий инквизиции было так называемое макание ведьм: погрузите чародея в воду, и ему потребуется изрядное везение, чтобы создать простейший волшебный огонь или искру статического электричества.

А это значило, что в схватке с гигантским кальмаром мой арсенал весьма ограничен.

С другой стороны – если кракен вообще соображает, что такое другая сторона, – где точно не стоит сражаться с Зимним Рыцарем, так это в холодной тьме.

Ведь я видел эту тварь в черной воде. Зрение мигом засекло фиолетовые и голубые оттенки биолюминесценции, такие тусклые, что не заметишь даже в менее затененной обстановке, и я с неприязнью вспомнил, каково это – смотреть сквозь иллюзию с помощью антимагического снадобья. Только теперь все было наоборот. Может, на самом деле кракен не светился. Может, магическое зрение попросту раскрасило этот образ, сделав его более привычным для человеческого восприятия. Но я видел врага ясно как днем, даже здесь, в стылой темноте. Или быть может, благодаря этой стылой темноте.

Щупальца вертели меня так и сяк, новые отростки присасывались к спине и бедрам, и один обвил левую руку, а затем кракен потянул меня к себе.

Я заметил громадный безжизненный глаз размером с колпак автомобильного колеса, а на фоне светящегося тела разглядел обсидиановый профиль крючковатого клюва, способного перекусить меня пополам с той же легкостью, с которой секатор садовника срезает красивый цветок.

Что-то глухо булькнуло, и секундой позже воду рассекла еще одна фигура, нереальной скоростью и грацией напоминавшая не человеческое существо, а скорее морского котика.

На Ларе не было ничего, кроме черного спортивного белья. Неестественная бледность ее кожи едва не опалила мое магическое Зрение. Серебристые глаза сверкали по-кошачьи, а в руке у вампирши я заметил запасной кукри Томаса. Его Лара, несомненно, выудила из оружейного ящика в каюте. Она стрелой промчалась сквозь воду, схватила меня за лацканы плаща, а затем просунула чертовски холодную руку под мой ремень и для устойчивости уперлась ногой мне в бедро, после чего взмахнула ножом, с невообразимой силой и скоростью преодолевая сопротивление воды.

Кукри погрузился в бородавчатую шкуру, и кракена окружило облако сгустков фиолетовой крови. Тварь неистово задергалась, и обшивка «Жучка-плавунца» взвыла благим матом, а Лара нырнула к моим ногам и заработала ножом со скоростью обезумевшего лесоруба, но каким-то образом ни разу меня не зацепила.

Не прошло и секунды, как давление на лодыжки ослабло, а затем кракен подтянул щупальца к телу, оставив на моих икрах с полдесятка глубоких ранок.

Крепко сжимая нож, Лара Рейт, некоронованная королева Белой Коллегии вампиров, пару секунд наблюдала за отступлением врага. Затем переместила хватку с моего ремня на подмышку, оттолкнулась от дна и потащила меня к поверхности.

Мы вырвались из воды, и я тут же набрал полную грудь драгоценного воздуха. Рукой, походившей на тонкий стальной брусок, Лара держала меня так, чтобы голова не погрузилась в воду.

– Вернись на борт, чародей, – сухо приказала она. Намокшие угольно-черные волосы прилипли к голове, уши заметно торчали, и от этого Лара почему-то выглядела лет на десять моложе. Глаза ее сияли от ярости. – Я не допущу, чтобы мой брат навеки застрял на острове из-за того, что тебе, дураку, приспичило порезвиться с кракеном!

– По-твоему, это я виноват?! – возмущенно пробулькал я, плюясь озерной водой.

Что-то внезапно кашлянуло и зашипело, и по озеру разлился яркий свет: ярдах в двадцати от нас Мёрфи зажгла светильник на баке «Жучка-плавунца» и теперь стояла, подняв его повыше и всматриваясь в воду.

– Миз Мёрфи! – резко окликнула ее Лара.

Ослепленная химическим сиянием, Мёрф повернулась в нашу сторону, хотя ее поле зрения было ограничено пределами светового круга. Светильник она зажгла, чтобы обозначить местоположение катера, – как только сообразила, что я свалился за борт.

Воду взбудоражило какое-то движение.

– Быстро на борт! – Лара развернулась, взбрыкнула ногами, которые выглядели необычайно волнующими даже в нынешней ситуации, и юркой выдрой ушла на глубину, а я кое-как погреб к «Жучку-плавунцу».

На физическую форму я не жалуюсь, но плавание – не мой конек. Вспенивая воду, я понемногу приближался к борту катера. Мёрфи бросилась навстречу и крикнула:

– Сюда!

Из-за ящика, где хранились лини и канаты, выскочила стройная, грозного вида валькирия в черном тактическом костюме и с мотком веревки в руке. У Фрейдис коротко стриженные рыжие волосы, ярко-зеленые глаза, веснушки и множество боксерских шрамов. Она стремительно размотала линь и бросила один конец в мою сторону.

Веревка упала в футе от моей головы, и я ухватился за нее. Фрейдис начала подтягивать меня к катеру с такой силой, что из-за сопротивления воды линь едва не выскальзывал у меня из рук.

– Гарри! – завопила Мёрфи, указывая мне за спину.

Я обернулся и увидел, что меня догоняет раздвоенная волна. Под водой набирало скорость что-то массивное.

Я стал подтягиваться по веревке, но чем больше усилий прилагали мы с Фрейдис, тем активнее противодействовало нам озеро Мичиган.

– Гарри! – снова крикнула Мёрфи и бросила мне ослепительно-яркий морской светильник, и тот закувыркался в воздухе.

Сам я ни разу не акробат, хотя на зрительно-моторную координацию не жалуюсь. Я вытянул руку, но вместо того, чтобы поймать светильник, отбил его и отчаянным жестом подхватил на излете в тот самый миг, когда щупальца снова вгрызлись в меня и утащили под воду, где магниевое пламя вспыхнуло ярче прежнего.

При горении такие фонари разогреваются аж до двух с половиной тысяч градусов по Фаренгейту. Поэтому, когда я коснулся щупальца светильником, оно отпрянуло со скоростью лопнувшей резиновой ленты, и в то же время пиджак из паучьего шелка достиг предела прочности и разошелся, как папиросная бумага, оставив меня с обнаженным торсом, беззащитным перед зубастыми присосками.

Я опустил глаза и в толще темной воды разглядел кракена. Он был громадный. В жутких глазах-зеркалах, отражавших химический свет, горела звериная самоуверенность. На секунду я завис над ним, не отводя взгляда…

…И почувствовал, как столь же мрачная и чудовищная уверенность переполняет мое сознание с таким напором, что в черепной коробке становится тесно.

То, что случилось дальше, какое-то время будет сниться мне по ночам. Глаза – это окна души. Пересекаясь с вами взглядом, чародей способен заглянуть в самые глубины вашего существа, и в ледяной воде озера Мичиган, в ослепительном кружке магниевого света, я увидел душу кракена.

Духовзгляд – дело нешуточное. Все, что видишь, впечатывается в сознание. Этот образ никогда не потускнеет, и чувство благоговения или ужаса останется с тобой навсегда. Если узришь что-то действительно скверное, как в случае с наагло… – в общем, что-то действительно скверное, – с головой могут произойти самые жуткие вещи.

Толком не знаю, что я увидел в тот момент. Какой-то размытый поток странных нечеловеческих образов, почему-то вызывающих тошноту. Я чувствовал, как в воде плавают мои раскинутые щупальца. Чувствовал, как подобные мне существа извиваются в непристойных объятиях на дне океана, среди разрушенных колонн и древних статуй с изображением тварей, неким образом выходящих за пределы трех измерений. Эти ощущения заполонили мой разум, и они настолько отличались от всего известного людям, что охарактеризовать их можно лишь понятием «абсолютная боль».

Я услышал собственный вопль и почувствовал, как лицо щекочут пузырьки воздуха.

Но есть нюанс.

Когда в душу вам смотрит чародей, вы тоже заглядываете ему в душу. Видите его так же, как он видит вас. Перед духовзглядом расступается плутовская вуаль физического образа, и мир предстает таким, каков он есть на самом деле. Кракен уставился на меня, и по его телу шли мерцающие световые кольца, бородавчатая шкура съеживалась и покрывалась шипами, а щупальца свивались в тугие клубки.

Мой разум издал протестующий вопль. Я с трудом отвел взгляд, но та глубинная часть моего существа, чьи инстинкты наслаждались преимуществами Зимней мантии, осознала одну очень важную вещь.

Что бы ни разглядел кальмар, это привело его в ужас. Да и во мне что-то переменилось так внезапно, будто щелкнули выключателем.

Этот моллюск – вернее, не моллюск, а целый кракен – испугался меня.

Я был ошеломлен тем, что увидел, и он тоже.

Кальмар не заметил, как к нему подплыла Лара.

Она налетела на него сзади и снизу, рассекая воду с такой скоростью, будто за плечами у нее был реактивный ранец, и вонзила острейший кукри Томаса в бугристую плоть головы чудовища, после чего начала вскрывать ее изогнутым кончиком клинка.

Адские погремушки! Лара вознамерилась вырезать ему мозг!

Кракен забился и задергался, его кожа меняла то цвет, то текстуру, а щупальца извивались в поисках жертвы. Он обхватил Лару за бедра и стал мотать ею по воде так, что она выпустила нож. Как видно, зверюга надумала переломить ей хребет.

Кукри все еще торчал у него из задней части головы. Или тела. Понятия не имею, где у него что. По сути, весь кракен состоял из бородавок, щупальцев и хищного кусачего клюва. Игнорируя жжение в легких, я ринулся вниз. Разрез у Лары получился не такой уж длинный, дюймов двенадцать-пятнадцать.

Но его было более чем достаточно для магниевого светильника.

Я сунул фонарь в дряблую тушу. Рука ушла в нее по самый локоть.

И кракен окончательно сдурел.

Что-то ударило меня и отбросило фута на три-четыре. Не будь легкие совершенно пусты, из них вышибло бы остатки воздуха. Мутными глазами я смотрел, как Лара вырывается из объятий кракена. Наконец ее кожа засветилась, будто мраморная. Обеими руками Лара схватила подвернувшееся щупальце и разорвала пополам.

По воде растеклось кровавое пятно размером с плавательный бассейн.

Из этого облака вдруг вынырнули стремительные и грациозные силуэты, пробудившие в недрах моего сознания детский страх, который невозможно перерасти.

Акулы.

Тупорылые акулы-быки со стеклянным взглядом, не сулящим ничего хорошего. Из подводного мрака их появилось штук десять. Длина самой маленькой – футов двенадцать, и это как минимум.

Да ладно! Это против всяких правил!

«Кое-кто, – напомнил себе я, – хотя точно не помню, кто именно, только что говорил Мёрфи, что Этне и ее войска вовсе не намерены соблюдать никаких правил».

В воде бился агонизирующий кракен.

И акулы набросились на него.

Вы не представляете, какая заварилась каша. Колотили хвосты, сверкали зубы, до белков закатывались глаза. Древнейшие суперхищники планеты сошлись с монстром, выплывшим из ночных кошмаров безумца, и беспощадный результат этой встречи радовал мне душу.

Глаза Лары расширились, когда еще две пятнадцатифутовые акулы выскользнули из темноты и рванули в ее сторону, а между ними, держась за грудные плавники, рассекала озерные воды Зимняя Леди, заместительница Королевы Воздуха и Тьмы, а по совместительству – моя подруга Молли Карпентер. Весь вечер Молли выполняла обязанности Зимней Леди, но все равно, по доброй традиции фэйри, тайком прикрывала мне спину. Должно быть, маленький народец по ее приказу нес дежурство на пристани, дожидаясь нашего возвращения с Духоприюта.

В серферском гидрокостюме – темно-фиолетовые кольца и светло-зеленые полосы – Молли походила на чрезвычайно ядовитую морскую змею. Губы она растянула в безумной ухмылке, а серебристые волосы, мерцавшие в потустороннем свете, окутывали ее голову сверхъестественной аурой.

Вместе с акулами Молли атаковала кракена. В руке у нее был нож, и Зимняя Леди немедленно пустила его в дело, чтобы выручить Лару. Кальмар, однако, был парень не промах: разинув клюв, зверь набросился на одну из акул – ту, что поменьше. Кусь, хрясь – и пополам, ровненько, как громадными ножницами.

Сверху донесся всплеск, и на арене появилась стройная Фрейдис, летевшая сквозь воду почти так же грациозно, как Лара. Ловко работая ногами, она скользнула вниз, прямиком к ножу, торчавшему из головы кракена. Щупальца потянулись к ней, но Зимняя Леди взмахнула рукой, и полдюжины акул принялись терзать неугомонные отростки.

Тем временем Фрейдис ухватилась за нож, а в другой руке у нее, черт возьми, я увидел гранату! Уже без чеки. Фрейдис сунула ее в то же отверстие, где не так давно обрел пристанище химический светильник. За плотью монстра я рассмотрел очертания ее руки и пальцев в сиянии магниевого огня. И рванулся к поверхности так быстро, как только мог. Осколки меня не волновали, но вода – несжимаемая жидкость, и в озере ударная волна причинит много больше вреда, чем на открытом пространстве. У любого, кто окажется поблизости, легкие превратятся в лепешку, а я не особенно понимал, где это – «поблизости».

Фрейдис презрительно оттолкнулась ногами от кракена и на удивление быстро догнала меня. Я оглянулся и увидел, как Молли, вцепившись в спинной плавник самой крупной акулы, несется прочь от раненого монстра. Лара держалась за ее ноги. От спортивного белья остались одни лохмотья, бледную кожу покрывали порезы и круглые отметины от присосок, из которых тонкими ручейками сочилась кровь чуть светлее человеческой, и все мы улепетывали со скоростью последних истребителей в конце первой серии «Звездных Войн».

Позади в толще кракена взорвалась граната, и примерно четверть головы подводной твари превратилась в приманку для рыб. Кожа кальмара вмиг побледнела, а щупальца уже не били по воде, а судорожно сжимались и разжимались. Оставив после себя облако крови и мясистых ошметков, тварь начала опускаться ко дну холодного озера.

Вырвавшись на поверхность, я набрал полную грудь воздуха и закашлялся. После того как я заглянул в душу кракена, в голове царил полнейший кавардак. Как у пьяного, только в сто раз хуже. Но воздух… какой же он был вкусный! Такой вкусный, что какое-то время я не мог надышаться и лишь потом сообразил, что рядом на волнах покачивается Молли в обнимку с большой акулой.

– Подумать только! – сказала она. – Стоило на пять минут отвернуться, и ты уже по уши в проблемах.

– Да ну тебя, падаван, – пробурчал я.

Она ответила чрезвычайно зубастой улыбкой.

– Акулы? – спросил я. – Серьезно?

– Уже не первый год в озере находят выпавшие зубы тупорылых акул. – Она с любовью похлопала свою рыбину по спине. – Так что за последние десятилетия здесь развелась тьма-тьмущая этих сорванцов.

– Лара? – крикнул я.

– Здесь, – отозвалась она из-за спины.

Я оглянулся. Выглядела она кошмарно. Ничем не защищенная от кусачих присосок, Лара получила множество ран, однако светлые глаза ее блестели, как лезвие меча, и взгляд оставался совершенно спокойным. Держась на воде рядом с хозяйкой, Фрейдис помогала ей оставаться на плаву.

Я сделал пару гребков и спросил:

– Э-э, и как мы теперь вернемся на катер?

Вместо ответа рядом плюхнулся еще один линь. В свете химических огней появилась Мёрфи.

– Господи, ребята, нельзя ли потише? – негромко, но очень сердито осведомилась она. – Если на пристани засел снайпер с прицелом ночного видения, вас расстреляют, как в тире.

Она нашла меня взглядом, слегка расслабилась и фыркнула:

– Ну? Только не думайте, что я буду вас всех вытаскивать.

Совершенно измотанный, я начал подтягиваться к катеру, время от времени проверяя, все ли следуют за мной. Это потребовало чертовски больших усилий, но в конце концов я подтащил свою окровавленную задницу к «Жучку-плавунцу», уперся ногами в обшивку и стал взбираться на борт, словно Бэтмен в исполнении старины Адама Уэста[1], разве что не так ловко и с меньшим апломбом.

Наконец я перевалился через рейлинг и целую минуту пролежал на палубе без сил.

– Ты в норме? – тихо спросила Мёрфи, пока остальные проделывали тот же путь.

– Знаешь, что я тебе скажу, Мёрф? – выдохнул я. – У меня дурное предчувствие по этому поводу.

– За себя говори, – возразила Мёрфи. – Я только что отдала валькирии последнюю гранату и приказала взорвать кракена, так что развлекаюсь на всю катушку!

Что ж…

С учетом обстоятельств добавить было нечего.

Мёрфи и Молли только что спасли нашу всеобщую шкуру.

Я на мгновение закрыл глаза.

Еще неизвестно, как пойдут дела в Чикаго, а я уже вымотался и весь в крови.

Похоже, ночь будет долгой.

Глава 3

В сопровождении Молли и ее эскадры акул я подвел «Жучка-плавунца» к пристани, пришвартовался, а когда привязывал последний линь, услышал хруст и увидел, как леденеет край причала. По самолично созданной ледяной лестнице Молли вышла из озера. Ее мокрые волосы вмиг заиндевели, а отстраненный взгляд был устремлен куда-то вдаль, в сторону города.

Я опустил сходню, кое-как подхромал к Зимней Леди и тихо спросил:

– Что видно?

– Призраки. Их там сотни, – ответила Молли. – Наверное, гонцы.

– Дело рук Марты Либерти, – сказал я. – Она поддерживает тесную связь с лоа[2]. Видать, поручила им высматривать фоморов.

– Это еще не все, – прошептала Молли. – Там ангелы смерти…

Долгое мгновение она в настороженной тишине рассматривала город. Глаза ее казались безжизненными. Затем Молли вздрогнула.

– Что такое?

– Нам пора, – ответила она. – Надо вернуться в замок.

Я внимательно изучал ее отрешенное лицо.

На палубе «Жучка-плавунца» появилась Лара Рейт. После битвы от ее сменной одежды почти ничего не осталось, поэтому пришлось взять в каюте кое-что из запасных вещей Томаса: облегающие брюки, по виду кожаные, и безразмерную белую рубашку в стиле поэтов-байронистов, поскольку наш брат не брезговал классическими стереотипами. Бледную кожу рук – там, где она оставалась на виду, – покрывали неприятные темные синяки и круглые, по большей части затянувшиеся раны, причиненные громадным кальмаром.

– Не вздумай острить про хентай[3], Дрезден, – предупредила Лара, перехватив мой взгляд, и кивнула Зимней Леди. – Спасибо за помощь.

– Я помогла не больше, чем обязана в рамках положения договора о взаимовыручке, – ответила Молли довольно-таки морозным тоном.

Какое-то время Лара изучала ее, а затем склонила голову к плечу:

– Ах да. Конечно.

По лицу Молли промелькнула тень холодного гнева. Раз – и нет ее.

Я поглядывал то на вампиршу, то на Зимнюю Леди.

Терпеть не могу оставаться в неведении.

– Необходимо согласовать действия с остальными участниками договора, – сказала Лара, обращаясь к Молли. – Чем быстрее, тем лучше.

– Я склоняюсь к тому же мнению.

– Угу, – сказал я. – Согласовывайте. А мне сперва надо кое-что сделать.

– Насколько я понимаю, – оторопела Лара, – сегодня ночью тебе, Дрезден, отведена немаловажная роль. И ты устроил так, чтобы я была заинтересована в твоем выживании. С учетом вышесказанного я не потерплю, чтобы ты в одиночестве разгуливал по городским улицам.

Тут я понял, что намечаются осложнения. Лара уже воспользовалась двумя услугами, которые задолжал ей Зимний двор. Но, как видно, еще одну она могла востребовать с самой Мэб, а если так, я вряд ли смогу ей отказать.

Не люблю, когда меня принуждают к благоразумию. Откровенная дерзость нравится мне куда сильнее, чем доводы, взывающие к рассудку.

– Эй, – сказал я, – ты это слышишь?

Лара прислушалась:

– Что конкретно?

– Вот-вот, – подтвердил я. – Совершенно ничего. Сейчас едва за полночь, и время еще есть.

– Время? Для чего? – осведомилась Лара.

– Чтобы предупредить жителей Чикаго. Кто-то должен рассказать, что творится. Управлюсь за полчаса. Возражения не принимаются.

– Голод мне в глотку, Дрезден! – поморщилась Лара. – Неужели обязательно все усложнять?

– Усложение – мой главный козырь, – заявил я.

– Без предупреждения не обойтись, – заметила Молли отстраненным тоном. – Прошу извинить, но кое-где требуется мое участие. Прямо сейчас.

Она шагнула вперед и скрылась за вуалью тумана и холодного ветра. Когда пелена развеялась, я не увидел ничего, кроме дощатой пристани. Проморгавшись, я сделал вид, будто именно такого поворота и ожидал последние минут десять.

Лара покачала головой:

– Раз так, не смею тебя задерживать. Выполняй приказ Зимней Леди.

Ага. Перед тем как уйти, Молли успела обеспечить меня весомым поводом исполнить задуманное.

– Это вполне приличное оправдание, – заметил я.

– Ты обязан выжить. Иначе я не смогу спасти брата. Поэтому мне будет спокойнее, если ты пойдешь не один.

– Один? Ничего подобного, – протопала по сходне Мёрфи.

Я оглянулся. Когда Мёрф в тактическом обвесе, по виду и не скажешь, что она еле ходит. Особенно если не знаешь, куда смотреть, а она стоит как вкопанная.

– Не сомневаюсь в вашей преданности Дрездену, миз Мёрфи, – сказала Лара, – но времени у нас в обрез. Чародея не следует обременять, а в данный момент ваши возможности несколько ограниченны.

– Она меня не обременит, – возразил я. – Вам с Фрейдис пора вернуться в замок. Когда я уходил, Райли уже собирал людей. Тебе лучше присоединиться к ним.

– Хорошо, – согласилась Лара. – Не трать время попусту. Фоморы могут объявиться в любой момент.

– Надо же, за меня волнуется сама королева вампиров!

– Да, – с ядовитой улыбкой подтвердила Лара. – И мы обсудим это при первом же удобном случае. Фрейдис!

Валькирия вышла из каюты и грациозно спрыгнула на причал. Лара кивнула и пробурчала:

– Удачи!

И тут же сорвалась с места. Фрейдис последовала за ней. Они бежали в почти полной тишине и через несколько секунд скрылись из виду.

Мёрфи медленно выдохнула:

– Слушай, Гарри…

– Ага?

– У меня все переломано, – искренне сказала она. – Говоришь, я тебя не обременю? Но каким образом?

– Ну это, – промычал я, – только не сердись…

Она вопросительно изогнула бровь.

Я бежал по разделительной полосе, толкая перед собой магазинную тележку, а сидевшая в ней Мёрфи обеими руками держалась за бортики.

– Расскажешь об этом хоть кому-нибудь, Дрезден, – предупредила она, – и я убью тебя. Не спеша. С помощью зубоврачебных инструментов.

– Да хватит тебе. – Я наклонился и чмокнул ее в затылок. – Будь паинькой, и купим тебе конфету на кассе.

– Черт возьми, Дрезден!

Я усмехнулся, и в этот момент тележка подпрыгнула на выбоине. Мёрфи зашипела от боли, а я чуть не вздрогнул от сочувствия и решил, что впредь буду объезжать все ухабы, которые успею заметить.

Мёрфи, конечно, могла ходить, но с трудом, и у нее никак не получилось бы передвигаться с нужной скоростью, а на руках у меня ее трясло бы даже сильнее, чем в тележке. Поэтому оставалось лишь смириться с положением вещей.

На самом деле бежать было нетрудно. Заглохшие автомобили перекрывали путь для массивных транспортных средств, но у пешеходов, велосипедистов и долговязых чародеев с магазинными тележками оставалось вполне приличное пространство для маневра.

Сотрудники департамента полиции Чикаго высыпали на улицы в полном составе, при штурмовом параде и вооруженные до зубов. На каждом крупном перекрестке стояли по меньшей мере четверо патрульных, освещая пространство аварийными фонарями и кострами, разведенными в урнах для мусора. Нельзя сказать, что улицы стали менее темными или зловещими, но костры, что важнее всего, позволяли видеть стражей правопорядка. Той ночью, оглядевшись, вы толком не заметили бы ничего, кроме полицейских на каждом углу. Форма и жетон давали понять, что в городе по-прежнему действуют законы цивилизации, чьи границы находятся под неусыпной охраной.

Местами, однако, началось мародерство. Я заметил несколько разбитых витрин, хотя ожидал, что их окажется больше. Люди в форме рекомендовали прохожим идти домой – или, по крайней мере, не оставаться на улице, – и по пути мы примагнитили немало полицейских взглядов. Мёрфи велела мне остановиться, переговорила с парой знакомых копов и передала предупреждение бывшему начальству: мол, проблема относится к отделу специальных расследований, ситуация из разряда «свистать всех наверх», тактические группы быстрого реагирования пора привести в состояние боевой готовности сию же секунду, и какого черта вы еще здесь?

Дела не успели принять скверный оборот – по крайней мере, пока. Но в воздухе витало то, чего раньше не было, – тлетворный дух всеобщего ужаса, понемногу набиравшего обороты.

Люди начинали понимать, что в Чикаго творится какая-то жуть.

В свете костров, о котором уже сто лет как и думать забыли в человеческих городах, на зданиях виднелись глубокие зловещие тени, а переулки превращались в угольно-черные омуты. Вид полицейских должен был вселять уверенность, но, кроме того, предупреждал, что дело плохо и городским властям не до шуток. Те, кто оказался на улице – по большей части мужчины, – передвигались стремительно, компаниями по трое-четверо, храня тяжелое молчание.

Я чувствовал растущую тревогу. Всеобщий страх неизбежно действует на психику, и это давление растет: рано или поздно что-нибудь да взорвется.

Говорят, цивилизация – это тонкая драпировка на глыбе варварства.

Чикаго замер в ожидании первого звука рвущейся ткани.

В пабе Макэнелли оказалось… как всегда. Разве что многолюднее.

Заведение Мака находится в подвале офисного здания. Чтобы попасть внутрь, надо спуститься по бетонной лестнице, за которой обнаружится травмоопасное сочетание низких потолков и широколопастных вентиляторов. Весь паб отделан мореным деревом. У изогнутой стойки расположены тринадцать табуретов, столиков для гостей тоже тринадцать, а на тринадцати деревянных колоннах вырезаны сценки, по большей части навеянные сказками братьев Гримм.

Как обычно, зал освещали фонари и свечи. Мак раскочегарил угольный гриль, где готовились разнообразные закуски. Эль тек рекой.

Когда мы вошли, пару секунд ничего не происходило, а затем возникшее у моих ног озерцо тишины стало расползаться по залу. Все взгляды устремились на меня. Большинство из присутствующих знали, кто я такой.

Они стали перешептываться: «Гарри Дрезден. Чародей».

Я поправил ремешок захваченного с катера нейлонового рюкзака и громко сказал:

– Мак. В подсобку. На пару слов.

Мак, шестифутовый мужчина с внушительными кулаками и сияющим безволосым кумполом, по обыкновению, был одет в свободные черные брюки, наглухо застегнутую рубашку и безупречно-белый передник. Мы давно дружили. Он взглянул на меня и кивнул на кладовку, где находился его кабинет.

Мы с Кэррин вошли, и я без лишних слов открыл рюкзак, достал деревянную табличку и осторожно положил ее на стол.

Мак широко раскрыл глаза и поднял на меня взгляд, полный благоговейного ужаса.

– Ты знаешь, что это такое, – сказал я.

Мак отступил от стола, поглядывая то на меня, то на табличку. Он не стал нервно облизывать губы, но ясно было, что мои слова ему не по нраву.

– Сегодня здесь полно ребят из Паранета, – продолжил я. – Потому что вчера мы разослали предупреждение и твой бар входит в число убежищ.

Мак решительно кивнул.

Пока хватало духу, я смотрел ему в глаза, а затем продолжил:

– Не исключено, что сегодня все они погибнут. Поэтому нужна твоя помощь.

Мак снова посмотрел на табличку и скроил недовольную гримасу.

– Мак, – тихо сказал я. – Далеко не каждый знает, что это за табличка. Просто кусок старой деревяшки, верно?

Он оскорбленно всплеснул руками.

– С минуты на минуту в Чикаго явится титанша, – объяснил я. – Приведет армию фоморов и сожжет город дотла. Все начнется примерно через час, так что кривляться некогда. Ну, ты с нами?

Какое-то время он хмуро смотрел на табличку, а затем отвел глаза.

– Мак, – не унимался я, – на размышления нет времени.

Я склонил голову, положил ладонь на лоб, коснулся висков двумя пальцами, большим и безымянным, и воззвал к чародейскому Зрению.

У этого мощного инструмента, воспринимающего энергию Вселенной, множество названий – от «сновидческого взора» до «третьего глаза», – но все они означают одно и то же – способность воспринимать движение магических сил. Зрение показывает, каковы вещи на самом деле, обнажая истинную суть людей, других существ и предметов, на которые вы смотрите.

В прошлом несколько Иных явились к Маку искать неприятностей.

И узнали его.

Я понятия не имел, кто такой Мак, но было ясно, что он не обычный владелец бара. Пора чуть лучше рассмотреть друг друга.

Но не успел я поднять взгляд, как Мак аккуратно накрыл мое лицо ладонью, чтобы я ничего не увидел.

– Не надо, – мягко произнес этот не самый разговорчивый человек. – Будет больно.

Он не убирал ладонь, пока я не отпустил энергию Зрения. Макэннели никак не мог этого знать, но все-таки знал, а стало быть, относился к весьма ограниченному числу существ, имевших прямую связь с божественным знанием. Так называемым интеллектусом. Вспоминая, как его назвали Иные, я уже не задавался вопросом, кто такой Мак. Или кем он был в прошлом.

Он медленно опустил руку, а затем попятился, поджал губы, решительно взглянул на меня и покачал головой, после чего метнулся к шкафчику и достал компактный ящик с инструментами. Несколько движений, и в тыльной стороне таблички появились два самореза, соединенные куском проволоки.

– Что это? – спросила Мёрфи, наблюдая за действиями Мака.

– Табличка с распятия, – объяснил я. – Та, на которой значилось «Царь Иудейский».

– Из хранилища? – Ее золотистые брови поползли на лоб.

– Ага, – ответил я.

– В чем ее сила?

– Эта табличка – олицетворение заступничества. Она фокусирует энергию на индивидууме, и происходит что-то вроде перенесения совокупных грехов человечества на Иисуса Христа. Если повесить ее над дверью, сверхъестественные силы не сумеют переступить порог, покуда жив полноправный хозяин дома.

Мак вынул из кармана складной нож, раскрыл его и уколол большой палец. Выступила капля крови.

– Значит, все, кто находится здесь, будут в безопасности, – заключила Кэррин.

Промедлив секунду, Мак с глубоким вздохом прижал палец к тыльной стороне таблички и размазал кровь по дереву.

– Кто бы ни пришел в этот дом, сперва ему придется убить хозяина, – негромко объяснил я.

Мак взял гвоздь и молоток, сунул табличку под мышку и ушел. Вскоре мы услышали характерный стук. Я повернулся к Мёрфи:

– Здесь наши пути расходятся.

– Гарри… – оторопела она, и глаза ее предостерегающе сверкнули.

– Поскольку ты будешь мне в тягость, – безжалостно продолжил я.

Глаза Кэррин вспыхнули ярче прежнего, засияли и наполнились слезами.

– Проклятье! – Она отвела взгляд.

Ударь я ее наотмашь, причинил бы куда меньше боли.

– В зале Уилл и Альфы. – Я со вздохом положил руку ей на плечо. – Послушай. Мне надо действовать заодно с Советом. Участникам договора нет дела до обычных людей, но кому-то надо за ними присмотреть. Я хочу, чтобы ты возглавила Альф и ребят из Паранета. Пусть защитят друг друга и всех, кто окажется в беде.

– Ты хочешь, чтобы я отсиделась в безопасном месте! – вскинулась она.

– Будь это так, оставил бы тебя на острове, – возразил я. – Ты ранена. Черт побери, Кэррин! Ты же взрослый человек. Начинается война, и ты должна быть там, где принесешь максимум пользы.

– И где не стану отвлекать тебя от дел, – добавила она.

Я со вздохом провел ладонью по лицу:

– Будь в моих силах исцелить твои раны, я бы так и сделал. Но суть в том, что ты попросту не способна держать нужный темп. Вот, собственно, и все.

– Да пошел ты со своим темпом… – Голос Мёрфи сорвался. Она отвернулась и бессильно прошептала: – Проклятье.

– Присмотри за людьми. – Я снова коснулся ее плеча. – Ты одна из немногих, кому я доверил бы такое дело.

Не глядя на меня, она мрачно кивнула.

Затем развернулась, схватила меня за грудки, притянула к себе, и ее жаркий поцелуй был сладким, отчаянным и ненасытным.

Наконец Мёрф разжала руки. Чтобы открыть глаза и распрямиться, я потратил не меньше секунды.

– Гарри… – сказала она.

– «Берегись злой титанши»? – подсказал я, и она едва заметно улыбнулась.

– Это не в твоем стиле. – Мёрф схватила меня за руку. В ее глазах загорелся жесткий огонек. – Надери ей задницу, понял?

Глава 4

На выходе из офиса мы обнаружили, что в зале тихо. Все смотрели на меня и Мёрфи. Я привык, что посетители этого паба втайне бросают на меня косые взгляды, но у Мака редко бывает так многолюдно, и теперешний избыток внимания действовал мне на нервы.

Мы постояли пару секунд, а затем Мёрфи потыкала меня в бок и шепнула:

– Скажи что-нибудь.

– Что именно? – спросил я.

– Им страшно, – тихо объяснила Мёрфи. – Они знают, что ты обладаешь чародейской силой, и предпочтут услышать новости не от кого-то, а от тебя.

Я обвел глазами полный зал встревоженных лиц.

Здесь были чикагские оборотни-виджиланте, Энди и Марси, а с ними Уилл и Джорджия Борден. Странная пара. Уилл – пять с половиной футов роста и две сотни фунтов мышечной массы, а Джорджия ростом футов шесть и выглядит так, будто целую неделю бежала марафон. В тот вечер на всех четверых была свободная одежда, от которой легко избавиться.

Городские улицы готовились погрузиться в хаос, и, если оценивать собравшихся в баре, шанс выжить имелся только у оборотней.

Рядом с ними расположился Орден Котла, ведьмы-домохозяйки, недостаточно сильные, чтобы пробудить любопытство организаций вроде Белого Совета, но уже прошедшие боевое крещение. Они предоставляли безопасные квартиры, защищенные по чародейским стандартам. Здесь напрашивается аналогия с «возведением амбара»[4]: действуя в унисон, десятки слабых магов способны выдать впечатляющий результат.

Остальные же – обычные люди, недостаточно могущественные, но отчасти талантливые или попавшие в сверхъестественное сообщество по стечению обстоятельств. Здесь, черт возьми, был даже Артемис Бок. Он сидел, понурив голову, и не смотрел на меня, поскольку пару лет назад раз и навсегда выставил некоего Гарри Дрездена из своей букинистической лавки.

Господи… Теперь это казалось сущей мелочью.

Я протиснулся мимо Артемиса, ободряюще хлопнув его по плечу, встал в центре зала и заговорил:

– Всем привет. Пожалуй, вы меня знаете, но на всякий случай представлюсь: Гарри Дрезден, чародей Белого Совета.

Во всяком случае, на данный момент это так. Я сделал глубокий вдох и продолжил:

– Времени у нас немного, поэтому выложу все начистоту. В Чикаго вот-вот начнется апокалипсис.

Ответом мне стали потрясенные взгляды и гробовая тишина. Мёрфи снова ткнула меня локтем под ребра.

– Апокалипсис с маленькой буквы «а», – поправился я и пояснил: – Фоморы, эти сволочи и похитители детей, идут на нас войной и намерены перебить всех горожан.

Снова мертвая тишина – такая, что звук иголки, упавшей в стог сена, показался бы оглушительным грохотом.

– И что нам делать? – спросила Джорджия в этой бесконечной пустоте. – Что мы вообще можем сделать?

Остальные стали нервно перешептываться.

– Вы не одни, – без промедления ответил я. – Против фоморов собираются внушительные силы. На бой выйдут существа, о которых вы читали в сказках. Но это значит, что на улицах начнется сущий ад.

Я шумно выдохнул и запустил пальцы в шевелюру.

– В общем, так, народ. Серый волк уже стучится в дверь. Поэтому, если вы планировали взять урок рукопашного боя или подумывали научиться стрелять, сейчас уже поздно. Вариантов у вас ровно три. – Я поднял палец. – Можно бежать, но за вами пустятся в погоню. – Следующий палец. – Можно спрятаться, но вас будут искать. – Я сжал кулак. – Или можно драться. Потому что вас хотят убить.

Я указал на Уилла и Альф:

– Эти ребята готовы к бою, и у них есть шанс выжить. Но диванные воины для нас бесполезны. Тем, кто не способен победить в драке Уилла и его стаю, на улице рассчитывать не на что. Думаю, безопасные места вроде этого бара падут последними. Но они непременно падут, если враг возьмет Чикаго. Поэтому делайте выбор. Бегите, прячьтесь или сражайтесь, но помните, что при любом раскладе вас могут прикончить.

– Господи Исусе, – прошептал кто-то.

Чей-то ребенок захныкал, и на него шикнули.

– А как же армия? – тихо спросил Бок.

– Военных здесь будет предостаточно. Но это утром. – Я покачал головой. – В то время как передовые части вражеских сил уже в городе.

Нервные перешептывания возобновились.

– Мне очень жаль, ребята, – сказал я в пространство, окутанное тусклой аурой страха, – но так уж обстоят дела. Делайте выбор и держитесь принятых решений. Любые сомнения играют против вас.

Я указал на Мёрф:

– Всем вам известно, кто такая Кэррин Мёрфи. Она займется координацией обороны. Что скажешь, Уилл? Вас это устраивает?

Не совещаясь с Альфами, Уилл кивнул:

– Более чем.

– Спасибо, – искренне сказал я.

Джорджия внимательно смотрела на Мёрфи. Женщины обменялись взглядами, значения которых я не понял.

– Конечно, Гарри. Сделаем все, что в наших силах.

– Мак, ты не против?

Не поднимая глаз, Мак протирал пивную кружку безупречно-белой тряпочкой. Молчание – знак согласия.

– Отлично, – сказал я. – Мне пора. У входа стоит велосипед на тросике. Чей?

Зал погрузился в глубокую тишину.

– Ой, да ладно вам, ребята, – жалобно попросил я. – О нарушении законов магии речь не идет. Просто мне очень нужны колеса. Чтобы спасти город, а также по ряду других причин.

В дальнем углу зала поднялась рука.

– Это мой велосипед, – сказал с восточноевропейским акцентом тощий паренек в солнцезащитных очках и толстовке с поднятым капюшоном.

Я покосился на него:

– Гэри?

Чокнутый-но-по-делу Гэри, парень из Паранета, нахохлился так, что стал похож на мультяшного грифа, а узкие плечи едва не сшибли с его носа темные очки.

– Господи, Дрезден! – Теперь он говорил как обычный житель Среднего Запада. – Тебе осталось только взять и громко представить меня всем на свете!

Какое-то время я смотрел на него, а затем спросил:

– Ребята, кто из вас знал, что этот парень – Гэри?

Примерно восемьдесят процентов присутствующих, включая Мака и Мёрфи, подняли руки, и Гэри окончательно сник.

– Ты среди друзей, чувак, – сказал я. – Не удивляйся, что все тебя знают.

Гэри с подозрением посмотрел на меня поверх солнечных очков.

– Можно одолжить твой велик?

– Бери. – Он пожал плечами и бросил мне ключ.

Я поймал его на лету и оттого почувствовал себя невероятно крутым, после чего обратился ко всем присутствующим:

– Сегодня, детишки, ожидается скверная ночь. Я вам не отец, но, если хотите дожить до рассвета, выполняйте приказы миз Мёрфи.

– Первым делом нам понадобится санитарная зона, – сказала та, обращаясь к Уиллу. – Как ни крути, будут раненые.

– Джорджия, займись, – велел Уилл. – Марси, Энди, пойдете со мной в аптеку. Надо кое-чем закупиться.

Оборотни взялись за дело как укушенные, хе-хе. Хорошие ребята эти Альфы.

Интересно, кто из них доживет до утра.

У Джорджии с Уиллом есть ребенок.

Я встряхнулся. Да, очень страшно за них, ведь они мои друзья, но… если стоять, бояться, переживать и ничего не делать – какая, спрашивается, от меня польза?

Чтобы помочь мирным жителям, разумнее будет объединить усилия с войсками Неписаного договора и нанести полновесный удар по наступающему врагу. Белый Совет умеет бить сильнее всех на планете. Я своими глазами видел, как старейшины разбирались с небольшими армиями, сходились врукопашную с архидемонами-перевертышами и сбивали орбитальные спутники так, что те падали на головы врагов, уничтожая их десятками, если не сотнями.

И – адские погремушки! – мое место было среди них.

По сравнению с любым старейшиной я все равно что деревенский дурачок с кувалдой из отцовской кузни против мастера меча Иссина[5], однако опыт подсказывал, что как ни ловок и грациозен твой враг, а удар кувалдой по голове – весьма серьезный аргумент.

Я подбросил на ладони привезенный с Духоприюта связующий кристалл и сунул его в изодранный карман пиджака.

Пора найти себе применение.

Но не здесь. Я не мог присмотреть за друзьями. И не в моих силах обеспечить им защиту. Оставалось надеяться, что знания, которыми я поделился, и сообщество, которое я помог создать, помогут им пережить эту ночь.

Знания, сообщество… и еще артефакт, в буквальном смысле лежавший на одной полке со святым Граалем и останками бывшего ангела.

И ритуальный нож на левом бедре – вот он, тихо гудит от прилива энергии.

«Не тяни, Дрезден».

Я обменялся последним взглядом с Кэррин, вышел на улицу, отомкнул красный велосипед Гэри, врубил двенадцатую скорость и помчался сквозь ночь.

Вот это кайф.

Да, я мог бы бежать на своих двоих, но…

Кардионагрузки – это хорошо, но не настолько же!

Парой кварталов позже я услышал возглас:

– Вот он!

И второй голос:

– Дрезден! Стоять! Департамент полиции Чикаго!

Секунду-другую я медлил, подумывая проигнорировать этот приказ… но если допустить, что сегодня мы победим, завтра город останется на месте, и мне придется иметь дело с законом. Черт возьми, я хотел устроить Мэгги в нормальную школу. Куда ее никогда не приняли бы, если бы папаша, к примеру, находится под следствием.

Поэтому я зажал рукоятку тормоза, и велик с заносом остановился во тьме меж двух блокпостов. Я сидел в седле и нетерпеливо ждал. Судя по звуку шагов, ко мне приближались двое. Один – повыше и тощий, другой – пониже и кряжистый. Первый дышал тяжелее второго.

– Детектив Рудольф, – сказал я. – Детектив Брэдли. У вас вечерняя пробежка?

– Шел бы ты… – начал Рудольф, едва дыша, но Брэдли ткнул его в бок:

– Переведите дух, сэр.

– Брэдли! – охнул Рудольф. – Что за хрень?

Детектив Брэдли, обладавший телосложением броневика и руками гориллы, повернулся к Рудольфу и указал в его сторону пальцем. Только и всего. Без единого слова.

И Рудольф, по обыкновению красавчик, даже с поправкой на порнографические усы, немедленно сдулся.

Брэдли еще немного постоял с оттопыренным пальцем, а затем кивнул и повернулся ко мне:

– Простите, мистер Дрезден. Лейтенант Столлингс пригласил вас на совещание.

– Ничем не могу помочь, – отозвался я. – И советую поискать надежное укрытие. Вы что, не получили сообщение Мёрфи?

– Получили, – признал Брэдли. – Но позволю себе напомнить, что сейчас она в немилости.

– А все из-за вас, тупиц, – буркнул я. На девяносто девять процентов в адрес Рудольфа. – Передайте Столлингсу мой экспертный совет: пусть, черт побери, прислушается к каждому ее слову.

– Так я и знал, – сказал Рудольф, обращаясь к Брэдли. – Речь идет о теракте, и в нем замешан Дрезден.

Я – в грязном, мокром, изодранном костюме, от которого до сих пор воняло дохлой рыбой, и на позаимствованном двенадцатискоростном велосипеде – уставился на него и проговорил:

– Ага. Вот он я, Усама бен Ладен. Адские погремушки, разве не видно, что мне некогда?!

– Вам следует пройти с нами, сэр, – произнес Брэдли.

Он не шутил. Поза его осталась прежней, но тембр голоса изменился самым недвусмысленным образом.

– Брэдли, – начал я, не слезая с велосипеда. – Я прекрасно понимаю, что вы при исполнении. Но поверьте, ваши действия могут причинить страшный вред. Всем без исключения.

– Мистер Дрезден, – сказал Брэдли, – в прошлом вы принесли департаменту немало пользы. И уже знаете, как все устроено. Просто смиритесь. Вас отпустят через пару часов.

– Нет у меня этой пары часов, – объяснил я, а поскольку тоже не намеревался скрывать своих намерений, твердо уставился на него и добавил: – Ни у кого их нет.

Когда я делаю такие страшные глаза, люди обычно отворачиваются.

Брэдли не отвернулся.

Говорят, что глаза – зеркало души. И правильно говорят. Сколько надо времени, чтобы заглянуть в душу? У всех по-разному, но почти нисколько, если человек на взводе. Мы же стояли посреди города, где на взводе был не один человек, а миллионы. В общем, для подобной связи обстановка была самая благоприятная.

Поэтому я почти мгновенно увидел настоящего Брэдли – не простого парня в скромном костюме, а громадный дуб с такой раскидистой кроной, что он казался квадратным и своей тенью накрывал куда больше пространства, чем занимал физически.

Не требовалось быть гением, чтобы понять: сейчас я видел характер этого человека и невозмутимое чувство ответственности, с которым Брэдли нес бремя полицейской службы. Это вовсе не значило, что он неподкупен, – но, как любое крепкое дерево, он не прогнется под натиском обстоятельств, если только не заработает травму или душевный недуг. Его образ навалился на меня с поистине океанской силой. Так бывает, когда нахлынувшая волна сшибает вас с ног. Пытаясь разорвать эту связь, я едва не грохнулся с велосипеда.

Вы спросите, как выглядит сам Гарри Дрезден, когда ему заглядывают в душу? Понятия не имею. Единственными зеркалами души являются окружающие нас люди, и те, в ком мне довелось отразиться, реагировали на увиденное не лучшим образом.

Брэдли приглушенно вскрикнул, пошатнулся и отступил. Споткнулся и упал, неловко приземлившись на локти, и, похоже, растянул шею. Пару секунд он просто лежал, тяжело дыша.

– Что за хрень?! – Отбросив полу пиджака, Рудольф схватился за пистолет. – Что за хрень ты с ним сотворил, Дрезден?!

На всякий случай я вытряхнул из-под рукава защитный браслет:

– Ничего особенного. Через минутку очухается.

– Что ты с ним сделал? – Рудольф выхватил пистолет и прицелился в меня. Судя по голосу, он был в панике.

А его палец – на спусковом крючке.

Рудольф – один из тех блаженных идиотов, считающих, что всему на свете можно найти рациональное объяснение. За время работы в отделе специальных расследований он из раза в раз сталкивался с самыми что ни на есть сверхъестественными вещами, но каким-то образом оставался невосприимчив к реальности. Как минимум, по внешним признакам. Наверное, эта особенность помогала писать безупречные рапорты, где паранормальная активность сводилась к наименьшему общему знаменателю и прекраснейшим образом укладывалась в рамки общепринятых категорий.

Дураком Рудольф не был. По-настоящему тупой человек не сумел бы сделать карьеру следователя и льстивого политикана. За свойственным ему отрицанием стояла не столько реакция рассудка, сколько полное отсутствие морального мужества и парализующая неспособность посмотреть в глаза истине, которую Рудольф находил кошмарной.

Другими словами, он был трусом.

– Стрелковая дисциплина, детектив, – тихо напомнил я, не двигаясь с места. – Я недостаточно близко, чтобы представлять реальную угрозу, и вдобавок сижу на треклятом велосипеде, так что класть палец на спусковой крючок совсем необязательно.

– Заткнись на хрен! – рявкнул он, слегка поежившись на бранном слове. – Руки вверх! Медленно и аккуратно!

Его голос полнился агрессией, и Зимней мантии это не понравилось. Или, наоборот, понравилось сверх всякой меры. Слепой инстинкт подсказывал, что пора рискнуть, броситься к этому голосистому балбесу и свернуть его тощую куриную шею. Но это было бы невежливо.

Поэтому я без резких движений выполнил приказ, хотя торопился и вдобавок кипел от растущего гнева. Адские погремушки! Если мещанская бюрократия иногда и уместна, то явно не этой ночью.

Хотя… Быть может, дело не в бюрократии.

Мы не сомневались, что с некоторых пор Рудольф получает зарплату не только в департаменте полиции Чикаго. Что, если ему велели задержать меня и обездвижить до самого утра?

Или навсегда?

А происшествие с духовзглядом и Брэдли обеспечило ему удобное оправдание.

Пускай Рудольф чей-то прихвостень, но трус есть трус, к тому же напуганный, и, если я выставлю щит или попробую провернуть какой-то из стандартных фокусов, этот парень, недолго думая, спустит курок. И с такого расстояния он не промахнется. В первозданном виде мой костюм, пожалуй, остановил бы пули, ведь портные-фэйри считают пуленепробиваемость важнейшей особенностью своих изделий, но местами кракен порвал одежду на лоскуты. К тому же нельзя исключать, что Рудольф попадет мне в голову или шею, или пуля залетит в рукав, или случится еще какая-нибудь неприятность. А пока я буду ставить защиту, он успеет выстрелить трижды, если не четырежды.

Рискнуть я, конечно, могу. Но на самом деле проблема состояла не в Рудольфе.

Проблема в том, что я окажу открытое сопротивление сотруднику департамента полиции Чикаго, исполняющему должностные обязанности. Как только Рудольф откроет огонь, мне придется, по меньшей мере, разоружить его. Затем дело может принять по-настоящему скверный оборот, причем в мгновение ока, а числиться в розыске мне как-то не хотелось.

Разве что я убью их обоих.

Вокруг было темно. Ни уличных камер, ни надежды на быстрое подкрепление. Игра по старым добрым правилам, как подсказывала Зимняя мантия. Рудольф вконец оборзел. Брэдли, конечно, жаль. Он производит впечатление порядочного парня, но, если рассудить логически, у меня имеется примерно восемь миллионов причин покончить с этой парочкой и заняться обороной города. Может, Рудольф работает на фоморов и пытается обезвредить одного из чикагских тяжеловесов… Ладно, середнячков, но тем не менее. Как знать?

Эти двое не смогут меня остановить, если только Рудольфу не повезет с первым выстрелом, а в реальных условиях такое бывает куда реже, чем кажется.

«Убей», – кровожадно шептал внутренний голос.

На секунду я закрыл глаза. Может, не стоило брать велосипед? По всей видимости, Зимняя мантия реагировала на пропитанный страхом воздух, чуяла, что в городе полно вкуснейшей добычи, уже дрожащей от страха, и голодным зверем рыскала по клетке, которую я выстроил у себя в голове.

«Нет, – ответил я внутреннему голосу. – Решать проблемы, убивая всех подряд, не так просто, как кажется. Чтобы выжить, надо вести себя скромнее».

Я не стал утруждать себя спорами насчет «хорошо» и «плохо». Такие концепции недоступны пониманию магического конструкта.

При условии, что я беседовал с Зимней мантией, а не… Ну, вы поняли. Сам с собой. Упс…

Не опуская рук, я открыл глаза:

– Рудольф, дружище, сейчас самое неподходящее время…

– Заткнись! – крикнул он. – Еще одно слово – и я буду стрелять!

Я стиснул зубы и приготовил щит. Проклятье! Если этот болван откроет огонь, придется рискнуть, поднять защитный барьер и дать деру. Брэдли с Рудольфом бросятся вдогонку, но скоро непременно отстанут. Черт! Чтобы выставить защиту, потребуется где-то около секунды. Я решил, что метнусь в другую сторону, чтобы велосипед остался между мной и полицейскими. В темноте Рудольф провозится пару секунд, прежде чем засечет меня и прицелится. Быть может, я успею поднять щит еще до первого выстрела.

В тени что-то мелькнуло. Почти незаметно.

За спиной у Рудольфа я увидел сияющие огоньки. Одна, две, три, четыре пары глаз приближались к нам в ночи, двигаясь над самой землей и периодически исчезая там, где потемнее.

Затем раздался хор гортанных волчьих рыков, внезапно и со всех сторон.

Глаза Рудольфа сделались совершенно круглыми. Он нервно дернулся вбок, взгляд его метался влево-вправо.

– Что это было?

Я замычал, не открывая рта, не двигая подбородком и покачивая поднятыми руками. Наконец выговорил:

– Масленку мне, масленку!

– Проклятье, Дрезден! – взвизгнул Рудольф. – Отвечай!

– Это волки, Руди, – сказал я. – Самые обыкновенные лесные волки. Они находились неподалеку, и они мои друзья.

Рычание сделалось громче. Уилл и Альфы знакомы с уличной жизнью не понаслышке. Они умеют выживать, сражаться, побеждать и при необходимости наводить страх на окружающих.

Вы когда-нибудь слышали рык разгневанных волков? Не сказал бы, что этот звук способствует релаксации.

– Видал, как волк разбирается с бычьими мослами? – спросил я. – Впечатляющее зрелище. А по сравнению с ними человеческие кости все равно что жареная кукуруза.

– В центре Чикаго не бывает никаких волков! – возопил Рудольф, надежно отгородившийся от реальности. – Это все твои фокусы!

– Строго говоря, ты прав, – ответил я. – Это не волки, а оборотни. Но насчет фокусов ты погорячился.

Рудольф издал пронзительный писк. Так скрипят замерзшие дверные петли.

Откуда-то снизу донесся стон:

– Иисус, Мария и Иосиф! Рудольф, придурок, что ты творишь?

Рудольф тут же перевел взгляд на Брэдли.

Именно такого момента я и ждал. Я направил волю в защитный браслет на левом запястье, поднял руку повыше и прошептал:

– Defendarius.

Когда Рудольф снова взглянул на меня, между нами мерцала светопрозрачная полусфера. Щит искажал образы, и Рудольф теперь выглядел не таким рослым и поджарым. Пистолет у него в руке задрожал, но каким-то чудом не выстрелил.

– Черт возьми, что тут происходит? – проблеял Рудольф.

Брэдли поднялся на ноги. Вид у него был ошарашенный и весьма недовольный. Первым делом Брэдли с тревожным любопытством уставился на мой щит и легонько потряс головой. Затем повернулся к Рудольфу, осторожно положил руку ему на предплечье и надавил, заставляя опустить пистолет.

– Какого хрена? – Рудольф попытался стряхнуть его ладонь.

– Такого, что твоя жалкая карьера висит на волоске. – Брэдли надавил чуть сильнее.

Этот кубический парень был сильнее полудюжины Рудольфов. После недолгого сопротивления усатый щеголь сдался и опустил пистолет.

Посмотрев на меня, Брэдли обратил взгляд во тьму, где не прекращались порыкивания.

– Отзови их, Дрезден.

Я взглянул на Брэдли и крикнул:

– Ладно, ребята, спасибо! Похоже, у нас наладился диалог.

Рычание стихло. Наступила тишина. Я не сомневался, что Альфы отступили, да и заметил их только потому, что они сами захотели показаться.

Как я и говорил, хорошие ребята. А в образе волков еще лучше.

– Убери пушку, – велел Брэдли. – Прямо сейчас.

Рудольф бросил на него свирепый взгляд, но послушался. Я опустил левую руку и расслабился, позволив щиту померкнуть, и мы остались в сумраке, где виднелись только силуэты, пока наши глаза не привыкли к новому освещению.

– Я опишу это в рапорте, Брэдли, – предупредил Рудольф.

– Вперед, – равнодушно ответил тот. Я с трудом различал Брэдли, но понимал, что он внимательно смотрит на меня. – Я тоже умею писать. А вы только что направили оружие на гражданского без всякой причины.

– На чьей ты стороне? – прошипел Рудольф.

– Дрезден торопится, – напомнил Брэдли.

– Чего? – оторопел Рудольф.

– Не глупите, – хмуро посоветовал Брэдли. – При желании он перешагнул бы через наши трупы. Вам повезло, что остались живы. А насчет стрелковой дисциплины… Она у вас неважнецкая.

Красавчик Рудольф выругался и зашагал прочь.

Я проводил его взглядом, а затем посмотрел на Брэдли и протянул ему руку:

– Спасибо. И приношу свои извинения.

– Даже близко ко мне не подходите. – Брэдли поежился, отступил на полшага и кивнул на велосипед. – Езжайте по своим делам. Но держитесь от меня подальше.

Я же говорил. Единственные наши зеркала – это другие люди.

Какое-то время я грустно смотрел на темный силуэт Брэдли. Но недолго. Близился ведьмин час.

А вместе с ним приближалась титанша.

Так что я приналег на педали.

Глава 5

К замку Марконе, приземистому каменному зданию с башенками по углам, я подкатил в половине первого. В старинных держателях над бойницами горели самые настоящие факелы. На стенах дежурили стражники в броне – кто в современной, кто в классической. Из бесполезных машин у входа в замок соорудили нечто вроде двух концентрических баррикад, и, чтобы добраться до двери, требовалось обойти обе преграды по синусоиде, причем на глазах у вооруженных эйнхериев.

Дюжинами сновали вестовые, все на велосипедах. В воздухе пульсировали всполохи магической энергии, повсюду оживали обережные чары и охранные заклинания, причем весьма серьезные, для создания которых требуется немалое время, а над замком кишмя кишели крылатые силуэты.

Но я нисколько не смутился и уж тем более не испугался.

Справа от двери замка стояла женщина, а слева еще одна, точно такая же. Обе в черной коже и кольчугах, длинноволосые, но с выбритыми висками. Оружия у них я не заметил, если не считать черных и очень твердых на вид ногтей, а черные глаза – то есть полностью черные, без намека на белки – смотрели умно и безжалостно.

На подходе к двери я сбавил скорость, и две пары черных глаз уставились на меня, как двуствольные ружья.

– Смотрите-ка, кто здесь! – воскликнул я. – Ха и Эм[6]. Как жизнь, девчата?

– Сейдрмадр, – сказала та, что слева. Буду называть ее Ха, поскольку, если честно, я не смог бы отличить их друг от друга.

– Рожденный от звезд, – пробурчала Эм. – И все равно я думаю, что его следует разорвать на куски.

– Это самый логичный план действий, – согласилась Ха.

Двадцать пальцев с очень неприятными на вид когтями пришли в боевую готовность.

Эти девицы – персональные телохранительницы Ваддерунга, и я их побаиваюсь. Поверьте, никто не пожелает связываться с теми, кому сам Одноглазый доверил последнюю линию обороны.

С другой стороны… Не люблю забияк.

– Полегче, дамочки, – сказал я. – Или проверим, как вам работается при абсолютном нуле.

Две головы синхронно склонились набок.

– Зимний Рыцарь, – сказала Эм.

– В самый неподходящий период сезонного цикла, – заметила Ха.

– Вероятность пятьдесят процентов, что перед смертью он нейтрализует одну из нас.

– В результате конфликта с этим сейдрмадром возможно двадцатипятипроцентное снижение уровня личной охраны шефа.

– Неприемлемо, – заключила Эм.

– Неприемлемо, – согласилась Ха.

Спрятав за спину руки со страшными когтями, обе вернулись к строевой стойке вольно и принялись сканировать взглядом ночь так, словно меня не существовало.

– Что ж, мне тоже было приятно повидаться, – сказал я. – Что вы предпочли бы найти в рождественской корзинке? Живых мышей или колокольчики из прессованного зерна?

Этими словами я вернул их внимание. Обе головы вновь склонились набок.

– Легкомыслие, – произнесла Ха.

– Безумие, – добавила Эм.

И обе метнулись ко мне.

Трудно объяснить, насколько стремительным было это движение. Я начал вскидывать руки, и, когда они находились примерно на уровне пояса, удар в грудь швырнул меня на бетон. За ним последовало резкое карканье – оглушительное, громче пневматического автомобильного гудка, – треск разрываемой плоти, рычание и… всплески?

Секунду-другую я лежал как очумелый и не мог продохнуть. Ха – если это была она – сидела на мне верхом, обеими ногами сжимая бока и упираясь ладонями в грудную клетку. Но смотрела она не на меня. Я проследил за ее взглядом.

Эм сидела в такой же позе, но только не на чародее, а в каком-то месиве. Руки ее почернели до локтя, а на дорожке образовалось пятифутовое пятно того же цвета. В центре этой окружности находилось чуть больше пятидесяти фунтов мяса и костей со вкраплениями чешуи и несколькими многосуставчатыми конечностями, и я понятия не имел, что за создание было там буквально секунду назад.

Оглядев собственное тело, я не увидел ран, понял, что внутренности на месте, и сумел сделать вдох. Кем бы ни было это существо, оно незаметно подкралось ко мне со спины, и нас разделяло каких-то десять футов, когда с ним покончили Ха и Эм.

– Что, черт возьми, это было? – спросил я.

– Разведчик и убийца, – объяснила Ха.

– Быстрый, – добавила Эм. – Трудно заметить.

– Враг готовится, – кивнула Ха и наконец-то поднялась с моего тела.

Эм выпрямилась и протянула мне руку, испачканную черной кровью.

– Легкомыслие, значит? – сказал я.

Она дернула уголком рта.

Подчиненные Ваддерунга крайне суровы. И не упустят случая усложнить тебе жизнь.

– Гарри, – сказал Рамирес, когда я подошел к лестнице, ведущей на крышу замка. – Боже, где тебя носило? – И добавил после паузы: – Что это за хрень у тебя на руке?

– Найдется какой-нибудь скребок? – вздохнул я.

Опираясь на трость, Рамирес спустился по лестнице, выразительно взглянул на кинжал у меня на ремне, поднял глаза и вопросительно заломил бровь.

– Он очищен по всем ритуальным правилам, – пояснил я. – Не хочется пачкать раньше времени.

Рамирес – симпатичный парень, смуглокожий и черноглазый, как и положено калифорнийскому испанцу, – еще немного побуравил меня взглядом, хмыкнул, достал из кармана гравитационный нож и раскрыл его со щелчком. Подбросив нож, молодой Страж поймал его за лезвие и протянул мне рукояткой вперед.

– Слыхал, что произошло?

– Ага. Потому и сгонял за кое-какими штуковинами.

Я взял нож и начал счищать с руки вонючую черную гадость. Кожу она не разъела, так что обжигающий эффект мне померещился, однако по мере остывания кровь нападавшего приобрела липкую консистенцию меда и никак не хотела отскребаться, к тому же источала запах помоев.

– Ножик оставь себе. – Судя по выражению лица, Рамиреса слегка замутило.

– Спасибо, – поблагодарил я, стараясь говорить самым будничным тоном. – А где старик?

– На крыше, со всеми остальными, – ответил Рамирес. – Пашут как проклятые, войска собирают, а в этом деле я не специалист, вот и не путаюсь под ногами.

– Успеешь блеснуть мастерством, когда начнется битва.

– Это уж точно. – Рамирес бросил кислый взгляд на свою трость.

– Да ладно тебе… По крайней мере, ты не в инвалидном кресле.

– Тоже верно, – согласился он уже веселее, но тут же посерьезнел. – Гарри, надо кое-что обсудить.

– Такие вступления – лучший способ направить разговор в приятное русло, – сухо заметил я, пытаясь игнорировать тугой узел в животе.

– Ну да, конечно. – Он встал на предпоследней ступеньке, чтобы смотреть мне если не в глаза, то хотя бы в лицо, помолчал и спросил: – Где ты был сегодня вечером?

Живот скрутило еще сильнее. Я подобрался и скроил непробиваемую физиономию.

– Рассказывай, не стесняйся. – По лицу Карлоса скользнула тень сочувствия.

– О чем?

– Гарри, мы с тобой друзья, – с расстановкой выговорил он. – Верно?

– Частенько нам приходилось слышать, как бьет полночь[7], – согласился я.

– И не раз доводилось бывать в скверных местах, – кивнул он.

– Да, не раз.

– Что ж… Быть может, когда-нибудь… ты начнешь относиться ко мне по-дружески?

– В каком смысле? – Я держался изо всех сил.

Карлос понизил голос, но тот оставался напряженным.

– Ты считаешь меня кем-то вроде младшего брата, Дрезден. Ладно, я не против. Но черт возьми, не держи меня за идиота. Я прекрасно вижу, что творится.

Я смотрел будто сквозь него и молчал.

– Если ты попал в беду, – продолжил он, – если нуждаешься в помощи, просто поговори со мной, чувак. Ты обязан со мной поговорить!

– С чего бы? – спросил я.

– С того, что происходит нечто страшное, – твердо ответил Карлос. – Повсюду сверкают ножи, и я должен сделать так, чтобы они не вонзились в спину Белого Совета. С того, что ты связался с монстрами и они творят с тобой жуткие вещи, а сам ты, как видно, этого не понимаешь. И еще с того, что ты оперируешь могучими силами, друг мой, и можешь причинить слишком большой ущерб. Я знаю тебя, Дрезден. Ты мне очень нравишься. Но ставки слишком высоки, и я не могу закрыть глаза на очевидные вещи.

– Это угроза? – спросил я куда мягче, чем мог бы.

– Раз уж мне все очевидно, – сказал он, – то остальным – тем более. Поговори со мной. Позволь помочь тебе, Гарри.

На секунду я задумался.

Рамирес – грозный союзник. И – Богом клянусь! – очень неплохо, когда в твоем углу ринга имеется искусный чародей. К тому же он популярен среди молодых Стражей, и, если заручиться его поддержкой, другие тоже перейдут на мою сторону.

А еще Рамирес пользуется благосклонностью чародейского истеблишмента. Ясное дело, я тоже не лишен сторонников во влиятельных кругах, но со временем Карлос стал примером для нового поколения Стражей. В отличие от предшественников, он проявлял больше сочувствия, следствие вел стремительно, но с выводами не торопился, а за соблюдением законов магии и безопасностью Белого Совета чародеев следил так же зорко, как Стражи былых времен.

Помощь моего друга Карлоса пришлась бы весьма кстати, но если рассказать правду, Страж Рамирес непременно проинформирует Совет Старейшин о моей связи с Томасом, поскольку для Стража это вопрос чести. С учетом всего прочего такой шаг вряд ли можно назвать неразумным, но с таким же успехом я мог навеки заморозить брата в холодильнике. Старейшины не допустят, чтобы мои отношения с Томасом превратились в потенциальный рычаг влияния на Белый Совет. Скорее, надавят на меня в профилактических целях, или… попросту сделают так, чтобы этого рычага не стало.

Сколько себя помню, Белый Совет не приносил мне ничего, кроме горя и печали.

Карлос Рамирес – мой друг.

Но Томас – мой брат.

– Даже не знаю, о чем рассказать, Лос, – соврал я. – Я наводил связи для Мэб.

– Наводил связи? – переспросил Карлос. – Видишь ли, о твоих поступках ходят слухи, и в них используется несколько иная формулировка.

Адские погремушки… Черт бы побрал Фрейдис и ее дурацкую иллюзию!

– Звезды и камни! Тебе не кажется, что все это похоже на фривольный британский ситком? Короче говоря, у Мэб и Лары возникли какие-то разногласия, и я… вроде как сглаживаю острые углы.

Рамирес с недоверием смотрел на меня.

– Рассказал бы подробнее, да не могу, – продолжил я. – Это внутренние дела Зимы. И если честно – дружище, разве у нас есть время на разговоры?

– Проклятье, Гарри… – вздохнул Рамирес и отвел глаза.

– Мне это нравится не больше, чем тебе. Но я должен увидеть старика. У нас много дел.

– Угу. – Он глубоко вздохнул и ответил решительным кивком. – Дел и впрямь хватает. Поднимайся.

Мы зашагали вверх по лестнице. На щеке у Рамиреса наливалась гематома, а на шее остались синяки и рубцы от завязок взбесившегося плаща.

Полученные Карлосом по моей милости.

Незадолго до того, как я соврал ему.

Проклятье.

Я чувствовал себя последним мерзавцем.

Глава 6

– Какой-то ты зеленоватый, Хосс, – заметил Эбинизер.

В компании Слушающего Ветер и Марты Либерти старик контролировал один из углов на крыше замка. Сидя в меловом круге, Марта вела беседу с полудюжиной марионеток – анимированных кукол, которыми духи пользуются для общения с миром смертных, – и емкими фразами передавала информацию Стражу Йошимо, тихо стоявшей за пределами круга с ручкой и блокнотом.

Слушающий Ветер примостился на угловом зубце ограждения. Сандалии он снял и теперь беззаботно болтал ногами над двориком замка. То и дело к нему подлетали или подбегали мелкие животные, по большей части птички или белки, и что-то чирикали, а старый шаман, склонив голову, с самым серьезным видом выслушивал гонцов, после чего кивал, шептал им в ответ и отсылал с новыми наказами. За спиной у него маячил Дикий Билл. Подавшись вперед, он хмурился, будто учил новый язык, но без особого успеха, и тоже записывал донесения вестовых.

Время от времени оба Стража передавали оторванные листки старейшине Кристосу. Тот расхаживал взад-вперед между Йошимо и Биллом, а также Чайлдзом и Райли – эти двое принимали сообщения по радиосвязи.

– Два часа на катере, причем во весь опор, – ответил я. – Пищеварительной системе такое не по нраву.

– Только не думай, мальчик, что я тебе сочувствую, – проворчал старик, понизив голос. – Дурак ты, прости господи.

Вампиров Белой Коллегии мой дед, мягко говоря, недолюбливал. И решительно возражал против моей «помощи» брату. Когда я признался, что у старика есть еще один внук, он воспринял эту информацию с неприязнью столь острой, что в гавани пошли ко дну несколько катеров, и «Жучок-плавунец» не оказался в их числе только потому, что я остановил Эбинизера, и это сошло мне с рук.

Гневная аура по-прежнему окутывала старика потрескивающим грозовым фронтом, готовым разразиться молниями.

Но дед не так-то прост. Он сам учил меня улаживать сверхъестественные конфликты, понимал, что у меня на уме, и прекрасно знал, как расставить приоритеты, чтобы у нас появился шанс пережить эту ночь.

– С какого расстояния ты сумеешь ее поймать? – спросил он.

– С берега. – Я едва не положил руку на атам, но сдержался. – Если заманить Этне на берег озера, она окажется в пределах досягаемости Духоприюта.

– Этого хватит, чтобы попробовать? – Эбинизер поморщился.

Я кивнул:

– По словам Альфреда, это стандартный связующий ритуал.

– Ф-фух, – шумно выдохнул Эбинизер. – Тогда другое дело.

– Почему?

– Этне тебе не кто-нибудь, а Последняя из титанов, – объяснил он. – Представь, каково это – связать, к примеру, Мэб.

Я содрогнулся.

– А Этне на порядок сильнее, – продолжал мой дед. – Нельзя просто взять и сразиться с таким могучим разумом. Тем более если на противнике Титаническая бронза.

– Почему нет?

– Этот сплав взаимодействует с фундаментальными принципами мироздания, – сказал Эбинизер. – Покуда он подкреплен достаточно сильной волей, физические атаки не причинят Этне почти никакого вреда.

– Значит, пока Этне считает себя неуязвимой, так оно и есть? – Я бросил на старика косой взгляд.

Тот приподнял брови:

– Любопытная формулировка. Но да, в нашем случае она соответствует действительности.

– Броня, сводящая на нет любой урон, – проворчал я. – Адские погремушки! Как же нам пробить такую защиту?

– Для начала придется ее ослабить.

– Каким образом?

– Как вариант – изнурительной битвой. – Старик втянул воздух через стиснутые зубы. – Представь толпу крестьян против рыцаря в доспехах. Удары не причинят рыцарю вреда, разве что раззадорят, и никто из крестьян не сможет дать ему сдачи.

– Значит, надо напасть на Этне с нескольких сторон, – предположил я. – Тактика волчьей стаи. Один отвлекает внимание, а другой бьет исподтишка.

– И достаточное количество ударов измотает ее, – подхватил Эбинизер. – Разумеется, бронированный рыцарь в курсе, что рано или поздно он выбьется из сил. Этне попробует избежать такого исхода, но с учетом поставленной цели она не станет отсиживаться в стороне. К тому же, собравшись в одном месте, мы станем легкой мишенью для глаза Балора.

– Значит, наш козырь – военная хитрость, – сказал я. – Надо вовлечь Этне в серьезную схватку и бить изо всех сил, чтобы ослабить ее волю. Ход из разряда очевидных, так что приманка должна быть настолько соблазнительной, чтобы Этне клюнула на нее. – Я покачал головой. – Паршиво. Все зависит от того, допустит ли она тактическую ошибку.

На крыше внезапно появилась Мэб в боевом облачении – облегающей кольчуге под серебристо-белым плащом. Ее волосы клубились над плечами шелковистым белым облаком.

– Предположу, что сэр Рыцарь консультировался с Духоприютом?

Вместо ответа я показал ей связующий кристалл.

– Отлично, – сказала Мэб. – Вряд ли Этне осознает, сколь опасен для нее этот остров. Последней из титанов чуждо понятие профессионализма, а значит, от нее можно ожидать и других ошибок.

– Почему вы так считаете? – спросил я.

– Она не где-нибудь, а в Чикаго, – ответила Мэб. – Для достижения заявленной цели Этне могла выбрать любой город, но явилась именно сюда.

Я склонил голову к плечу, нахмурился, а потом все понял.

– Она здесь из-за вас. Чтобы свести личные счеты.

– Древний конфликт между сидхе и фоморами. – Мэб улыбнулась уголком губ. – Застарелая ненависть. Та, которую труднее всего держать в узде.

Я посмотрел на деда. Ноль реакции.

– Она хочет разрушить все, что я создала, – продолжила Мэб. – Выставить меня в дурном свете и подчеркнуть мою слабость, чтобы от меня отвернулись мои соратники и союзники. Именно сегодня, в самую короткую ночь в году, когда мое могущество в надире.

Я взглянул на другой угол крыши, где стояли обе Леди – Зимняя и Летняя, – а вокруг роился маленький народец. Крылатые существа сновали взад-вперед, будто разноцветные огоньки. Закрыв глаза, Молли и Сарисса шептали что-то неслышное.

– С учетом силы воли Этне, – сказал я, – вряд ли сам Духоприют представляет для нее ощутимую угрозу. Как-никак в бутылку ее должен посадить именно я.

Мэб одарила меня таким взглядом, что я сразу вспомнил, почему она носит титул Королевы Воздуха и Тьмы. Ее глаза стали серыми и холодными, как тюремные цепи.

– Нет воли, которую нельзя сломить.

Я содрогнулся, но только внутренне, поскольку Мэб совершенно незачем видеть, как содрогается ее Рыцарь.

– На плечи Дрездена вот-вот ляжет тяжкий груз, – мрачно изрек Эбинизер. – Поэтому нельзя допустить, чтобы он вступил в бой раньше времени.

Мэб взглянула на него и негромко… хмыкнула? Пусть и с большой натяжкой, но я охарактеризовал бы ее реакцию именно так.

– Вам требуется прилежный исполнитель? В таком случае вы ошиблись с выбором героя, Черный Посох.

Старик бросил на нее сердитый взгляд:

– Так или иначе, выбор сделан.

– Когда монстры начнут раздирать на части жителей города, – спокойно произнесла Мэб, – когда женщины и дети станут звать на помощь, я с огромным любопытством посмотрю, как вы обуздаете этого чародея.

– Он прав, – вежливо сказал я, заранее подняв руку. – Как ключевая фигура, я не должен вступать в бой раньше времени.

Во взгляде Мэб промелькнуло что-то вроде жалости. Или презрения.

– Не верится, что ты способен контролировать себя лучше, чем это сделал бы Черный Посох. – Она качнула головой. – Утешься, мой Рыцарь, ведь я выбрала тебя с учетом тех времен, когда на первый план выходит стихия разрушения.

– Чего? – не понял я.

И тут Мэб испугала меня похлеще любого монстра.

Она улыбнулась.

Искренне.

– Гарри, – с некоторым теплом сказала она. – С первого взгляда я увидела в тебе существо, способное обрести истинное величие. – Она положила тонкую прохладную ладонь мне на предплечье и с гордостью добавила: – Пора бы и самому это понять. Осознай, кто ты есть, и мы станем вершить великие дела.

Старик шагнул вперед, встал между нами – мной и Королевой Воздуха и Тьмы – и молвил гранитным тоном:

– Он человек, а не твое оружие, Мэб.

– Именно что оружие! – прошипела она, и ее улыбка сделалась по-волчьи ненасытной. – Он сам так решил. Что до ваших людей, они не предложили Дрездену никакого выбора. Поговаривают, что сидхе – бесстыжие обманщики? Чья бы корова мычала!

Меня аж оторопь взяла. Я взглянул на Эбинизера.

Старик избегал встречаться со мной взглядом.

Мэб рассмеялась низким грудным смехом. Похоже, ей было весело. Она обошла вокруг Эбинизера, проведя ладонью по моему плечу, будто по крылу автомобиля – жемчужины коллекции автомобилей Зимнего двора.

– Сделай все возможное, чтобы встать рядом со мною в битве, мой Рыцарь. И будь собой, ведь Этне тоже будет собой, поскольку у нее нет выбора. – Она кивнула Эбинизеру. – При…

Что-то зажужжало, сперва тихо, но звук быстро нарастал. Недолго думая, правой рукой я задвинул Мэб за спину, а левую вскинул к небу и усилием воли создал горизонтальный барьер. Как раз вовремя, поскольку нечто, скрытое за вуалью и летевшее со скоростью сапсана, с размаху врезалось в невидимый силовой щит радиусом добрых три фута.

Вуаль как ветром сдуло. Шесть или семь фунтов… по большей части куски мяса съехали по сферической преграде и влажно шлепнулись к моим ногам. Я уставился на останки существа, походившего на помесь кальмара, ящерицы и летучей мыши, резиноподобного, кожистого, серо-розового, как подтухший говяжий фарш. От него распространялось омерзительное зловоние, характерное для поврежденного желчного пузыря ядовитой змеи. Умирающая тварь била щупальцами, размазывая по крыше едкую желтоватую слизь, и та искрилась и шипела на зачарованных камнях.

Я с большой осторожностью опустил щит и выпрямился.

– Это еще что за дьявол?!

Вдруг я осознал, что к спине моей прижимается Королева Воздуха и Тьмы – вернее, я сам прижимаю ее к себе одной рукой, – и такое положение вещей вполне можно описать как в высшей степени неприличное. Вздрогнув от остроты ощущений, я в спешке отдернул руку и оглянулся на монархиню сидхе:

– Вы в норме?

Мэб пересеклась со мною взглядом, ее глаза сверкали. Я поспешил отвести взгляд, а она с некоторым триумфом посмотрела на Эбинизера и негромко ответила:

– Да. Хвалю, мой Рыцарь.

– Кстати, вы же бессмертная, – напомнил я. – Зачем вам телохранитель?

– Нечто, – она кивнула на расплескавшуюся по камням желтую слизь, – намеревалось ослабить меня или даже вывести из строя в преддверии битвы. Бессмертие дает существенное преимущество, но не заменяет умственных способностей. Не забывай об этом, юный чародей.

Эбинизер сдвинул брови и хотел что-то вставить, но Мэб продолжила:

– Если по некой загадочной причине тебе захочется блеснуть умом и сообразительностью.

Пару секунд я смотрел то на нее, то на деда.

Ну да, близится время перемен. Вот только сперва надо разобраться с Этне и фоморами.

– Ассасины Корба докучают мне, – заявила Мэб самым спокойным тоном, задумчиво прищурилась, а несколькими секундами позже твердо кивнула. – Хорошо, рыбье отродье. Будь по-твоему.

Она щелкнула пальцами, и стоявший за спиной у Молли Красношапочник обернулся, будто Мэб окликнула его по имени. Воин-сидхе, высокий, стройный и красивый той красотой, что свойственна юным длинноволосым засранцам, немедленно подошел к нам и поклонился, сдернув с головы бейсболку с логотипом «Вашингтон нэшнлс».

– Выпускай малков, – приказала Мэб.

Черт побери!

Малки – не столько кошки, сколько ожившие кошмары, и так вышло, что видом они напоминают кошек. Представьте себе рысь, только повыше и пошире, весом примерно фунтов пятьдесят, с интеллектом человека и кровожадностью серийного убийцы. Кого бы вы ни представили, в реальности все окажется куда хуже, если только у вас не развит вкус к весьма своеобразным фантазиям. Когти у малков такие, что перед ними не устоит ни камень, ни даже некоторые металлы. Эти создания невероятно бесшумные, сил у них примерно как у шимпанзе, а еще они крайне неохотно выполняют приказы, не исключая тех, что отданы Королевой Воздуха и Тьмы.

Возможно, они решат проблему летающих кальмаров, но заодно поубивают множество людей. Просто так, ради забавы. Такова их природа. Если Мэб натравит на Чикаго стаю этих мелких психопатов, кровавой бани не избежать. Малкам безразлично, кого рвать на тряпки.

– Погодите! – сказал я.

Голова Мэб повернулась ко мне, будто орудийная башня.

Красная Шапка широко раскрыл глаза и едва заметно отпрянул от меня, будто готовился нырнуть в какое-нибудь укрытие.

Даже Эбинизер посмотрел на меня так, словно сомневался в здравости моего рассудка.

– Э-э… Пожалуйста, – в спешке добавил я. – Есть способ получше.

– Объяснись, – прищурилась Мэб.

– Вы разгневаны на Корба, и этот гнев может влиять на ваши решения, – сказал я.

Мэб не двинулась с места, но температура воздуха понизилась на несколько градусов.

– Приберегите малков для более важной задачи, – продолжил я. – Хотите избавиться от этих… сквидвардов?[8] Давайте я с ними разберусь. Пока мы не одолели Этне, Корб лишь будет оттягивать на себя наши ресурсы. Верно?

Мэб склонила голову набок, прищурилась еще сильнее и молвила с расстановкой:

– Устами младенца…

Одного жеста в адрес Красношапочника хватило для отмены приказа насчет малков. По крайней мере, на время.

– Ты незаменим для моих планов, сэр Рыцарь, и это самым благоприятным образом сказывается на твоем здоровье и благополучии. Но будут новые атаки. Реши вопрос тем способом, который тебя устраивает, или я разберусь с этими тварями по-своему. – Она отступила и едва заметно кивнула Эбинизеру. – Прошу меня извинить. Я должна согласовать действия с подданными сестры. Потрудитесь ознакомить Дрездена с нашим замыслом.

Старик поджал губы, но ответил Королеве Воздуха и Тьмы почтительным кивком. Мэб отвернулась, будто мы перестали существовать, и подошла к столу, за которым сидели Ваддерунг и один из влиятельнейших вассалов Зимы, охотник-фэйри по имени Эрлкинг, повелитель гоблинов Феерии и вожак Дикой Охоты. Оба сосредоточенно изучали карту Чикаго.

Нечеловечески рослый, в кожаном охотничьем костюме и кольчуге Эрлкинг выглядел особенно стройным. Лицо его пряталось в тени шлема. Что касается Ваддерунга, угловатой изрубцованной физиономией, бандитской повязкой на глазу и великолепным двубортным костюмом тот походил на бывалого морского пирата, ныне служащего в крупной корпорации. Оба были готовы к битве.

Я нервно сглотнул и обвел глазами крышу. Взобравшись по стене здания, к нам присоединился Речные Плечи. Весил сасквоч, пожалуй, не меньше тысячи фунтов, но, перепрыгнув через ограждение, приземлился он почти бесшумно. При подъеме его викторианский смокинг понес некоторый ущерб: при напряжении икр брючины разошлись по швам. Лесной Житель распрямился, поднял руки-лопаты и осторожно поправил очочки, сидевшие у него на переносице, после чего кивнул Слушающему Ветер. Коса старого индейца выглядела неряшливее обычного. Должно быть, пока я мотался на остров и обратно, самый искусный из оборотней-перевертышей Белого Совета ходил в разведку.

Сасквоч буднично опустился на корточки рядом с шаманом, и оба завели серьезный разговор на приглушенных тонах, а Дикий Билл предусмотрительно отошел в сторонку, чтобы Речные Плечи ненароком не придавил его своей тушей.

Пока я рассматривал эту троицу, из каменной тверди на крыше замка появились свартальвы. Целый отряд свартальвов с разнообразными инструментами, шестами и мотками проволоки. Складывая свою ношу на камни, они посматривали на небо и что-то мрачно бормотали, а затем приступили к измерениям, то и дело вынуждая аристократию и царственных особ сверхъестественного мира подвинуться и даже не извиняясь при этом, – и сама Мэб без возражений отступала в сторону.

Сноровисто и слаженно свартальвы прикрутили к камням металлические опорные плиты с пазами, установили столбы, и вскоре замок накрыло десятифутовым балдахином из армированной колючей проволоки. Вон оно что. Сообразив, насколько опасны летающие убийцы Корба, свартальвы решили усложнить им подлет к замку.

Смекалистые ребята. Неудивительно, что даже Мэб не проявила недовольства. Какой бы жизненный путь ты ни выбрал, стань мастером своего дела, и заслужишь уважение других мастеров.

Хотя это доказывало, что у нас самые серьезные проблемы.

– Как держишься, Хосс? – спросил Эбинизер уже мягче.

– Хм… – Я облизнул пересохшие губы. – По-моему, мне еще не доводилось участвовать в чем-то настолько… масштабном.

Старик хмыкнул:

– По-твоему, в Чичен-Ице было нечто вроде благопристойного чаепития?

– Там, знаете ли, дело касалось только Белого Совета и Красной Коллегии. – Я посторонился, чтобы пропустить вурдалака. Упырь, наполовину принявший звериную форму, на ходу пытался влезть в кольчугу, позаимствованную у людей Марконе. При виде этого создания я почувствовал знакомый укол острой неприязни и прилежно отодвинул несвоевременные эмоции на задний план. – А в нынешнюю историю вовлечены все без исключения.

– Не все, мальчик, – коротко усмехнулся Эбинизер. – Даже близко не все. – Он обвел глазами крышу и кивнул. – Но соглашусь, что давненько не видел такого переполоха.

– Сэр, – выпалил я, поскольку не мог просто стоять и делать вид, что между нами ничего не случилось, – когда все закончится, надо будет кое-что обсудить.

– С обсуждениями покончено, мальчик. – Эбинизер придавил меня гранитным взглядом. – Или забыл?

Я сердито покосился на него, и путь к столу с картой мы проделали в угрюмом молчании, синхронно постукивая посохами.

Ваддерунг и Эрлкинг подняли на нас глаза. В отличие от шефа «Монок секьюритис», оставшегося при полном деловом параде, повелитель гоблинов облачился в черную кольчужную рубаху поверх охотничьего кожаного костюма времен, предшествовавших Возрождению. На поясе висел меч зверобоя, на столе лежал уже знакомый мне рогатый шлем. Лицо у короля гоблинов, первейшего вассала Мэб, было деформированное, изрезанное шрамами, но по-разбойничьи симпатичное. Мне доводилось видеть Эрлкинга в деле, и всякий раз он выглядел по-настоящему большим и страшным. Сегодня, однако, он принял более человеческий вид и мог бы сойти за чрезвычайно рослого и грациозного спортсмена-профессионала.

– А, юный волк, – звучно пробасил Эрлкинг. – Я и не подозревал, что он твой ученик, Черный Посох.

Старик кивнул:

– Какое-то время он по большей части исполнял всевозможные поручения, а как разучил пару фокусов, подался на вольные хлеба.

– На нем амулет Маргарет Лефэй, – нахмурился Эрлкинг и склонил голову к плечу.

– Это моя мать, – объяснил я.

Эбинизер бросил на меня резкий взгляд. Сколько его помню, дед считал, что не стоит делиться информацией, – по крайней мере, с представителями других наций – не получая ничего взамен. А это значило, что начать разговор с ним будет непросто, а продолжить – и того сложнее. Супер.

Нынешний вожак Дикой Охоты поднял брови, взглянул на меня, на деда и уточнил:

– Сын Маргарет? Это многое объясняет. – Он качнул головой и криво усмехнулся. – Не представляешь, сколько хлопот в свое время доставила мне твоя мать. Теперь понятно, зачем ты… забрел в мои владения.

Не поднимая глаз от карты, Ваддерунг кашлянул и осторожно напомнил:

– Не пора ли перейти к делу, джентльмены?

Я вплотную подступил к столу, ярко освещенному стоявшими по углам химическими светильниками. Карту начертили на толстом, пожелтевшем от времени пергаменте – в стиле древних скандинавских картографов – и дополнили нордическими рунами.

Изображение менялось. У меня на глазах несколько крошечных синих квадратов, отмеченных крестиками, медленно проползли по улицам города. Отчетливо выделяясь на фоне стилизованного под старину рисунка, они казались элементами видеоигры.

– Тактическая карта, – заключил я. – Моего города.

– И что? – Ваддерунг стрельнул на меня единственным глазом и снова уткнулся в пергамент.

– Создать такую весьма непросто, – продолжил я. – И прежде, чем наносить город на карту, надо провести в нем немало времени.

– Я живу подольше многих, – промолвил Ваддерунг. – Где только не бывал.

Эбинизер постучал по карте пухлым пальцем:

– Что означают эти значки?

– Легкая пехота, – ответил Ваддерунг. – Почти вся, что имеется в нашем распоряжении. Здесь – бойцы Марконе, тут – люди Белой Коллегии, а вон там – местные силы фэйри.

Отряды, готовые встретить выходящих на берег врагов, расположились в трех точках на Лейк-Шор-драйв[9]. За ними светились два больших синих круга: один – над замком Марконе, другой – над посольством свартальвов.

– Резервы, – объяснил Ваддерунг. – Здесь, в центрах сопротивления, находятся основные силы.

– Надо устроить еще пару оборонительных позиций. – Я указал на карту. – Вот тут, в церкви Святой Марии Всех Ангелов.

– В церкви? – скептически переспросил Эрлкинг.

– Это не просто церковь, – сказал я. – По крайней мере, здесь, в Чикаго. Это храм истинной веры. Если придется отступить, его двери будут открыты для всех. Даже не сомневайтесь.

– Это первая точка. А где вторая? – спросил Ваддерунг.

Я поставил палец на карту:

– В доме Майкла Карпентера. Там находятся оба Рыцаря Веры и Надежды.

– Неустрашимые бойцы, – заметил Эрлкинг, – вооруженные острейшими клинками. Но их всего лишь двое.

– Плюс дюжина ангелов-хранителей на круглосуточном дежурстве, – возразил я. – Это один из бонусов пенсионного обеспечения сэра Майкла.

– Мы не станем подключать их к делу, – заявил Ваддерунг тоном, не допускающим возражений. – Ни ангелов, ни Рыцарей. Ни при каких условиях. Поскольку это очень не понравится существу, которое ты называешь «Мистер Солнечный Свет».

Я приподнял бровь – насколько помню, в разговорах с Ваддерунгом я ни разу не упоминал прозвище, данное мной Уриилу.

Одноглазый добродушно пояснил:

– Раз в год мы обедаем вместе.

– Понятно, – кивнул я. – Что ж, если плохие парни подойдут чуть ближе, чем следует, их обратят в пепел. Ясное дело, в глазах Уриила к плохим парням относятся многие участники договора.

Кстати, в этом я был согласен с архангелом. И пожалуй, входил в число плохих парней. Я бросил свирепый взгляд в сторону вурдалаков.

– Но в дом Карпентеров можно отправить раненых. Поверьте, лягушачьему отродью непросто будет проникнуть в эти стены.

– Лягушачьему отродью? – Ваддерунг бросил на меня колкий взгляд, и на мгновение губы его изогнулись в жестокой улыбочке.

– Ну, фоморам, – сказал я. – Зовите как хотите, но, по-моему, хватит миндальничать с этими засранцами. Согласны?

Над столом раздались нервные смешки.

– Лягушатники, – согласился Эбинизер.

– Лягушатники, – эхом отозвался Эрлкинг.

Сверкнув единственным глазом, Ваддерунг покачал головой, что-то пробормотал и коснулся края карты, и в указанных мною точках расцвели синие круги.

– Главная наша забота, – напомнил он, – это титанша. Конечно, есть и другие проблемы, но, пока Этне в строю, победы не видать.

– На ней Титаническая бронза, – сказал Эрлкинг таким тоном, будто последние два часа только и делал, что повторял эти слова.

– Если позволите, вопрос с задней парты. – Я поднял руку. – Что это за материал?

– Уникальный сплав мордита и бронзы Олимпа, – ответил Ваддерунг. – Кинетическое оружие не причинит Этне почти никакого вреда. Энергии стихий будут полезнее, но ненамного. Пробить эту броню по силам только существу, имеющему божественный статус.

– Божественный статус, – повторил я. – Это вы о ком?

– Пожалуй, о ваших Рыцарях, – задумчиво молвил Эрлкинг. – Думаю, они черпают силы из подходящего источника.

– И об ангелах, которых ты упоминал, – добавил Эбинизер. – Мордит – это концентрат самой темной и злобной субстанции Запределья. После добавления в сплав он поглощает не жизнь, а энергию. Тепло, электричество, физическую силу и так далее – по приказанию воли существа, облаченного в эту броню. Чтобы пробить ее, потребуется нечто большее, чем могучий удар.

– У силы должно быть соответствующее происхождение, – согласился Ваддерунг. – И ее надо использовать для надлежащих целей.

К столу беззвучно приблизилась Мэб.

– С этой задачей также справится инфернальная сила, если применить ее в должном объеме, – негромко сказала она. – Осмелюсь предположить, что Никодимус Архлеон сумел бы пробить Титаническую бронзу.

– При условии, что Этне подставится под удар, – отметил Эрлкинг. – Во-первых, адские твари нам не подчиняются. А во-вторых, титанша не будет стоять сложа руки. Она примет бой и, скорее всего, прикончит нападающих.

Добрых пять секунд Ваддерунг хмуро рассматривал его, а затем заявил:

– Ты пессимист.

– Нет, я реалист, – отозвался Эрлкинг.

– По-вашему, чтобы подобраться к Этне, нам понадобится содействие, – подытожил я, – а поблизости нет существ, настроенных на нужную частоту или достаточно сильных, чтобы иметь вес в бою с титаншей.

– Вот именно, – подтвердила Мэб.

Упс.

– Значит, нам нечем пробить ее броню, – продолжил я.

– Пожалуй, – согласился Эбинизер. – Так что легкого решения не существует.

– По возможности надо найти Этне, – кивнула Мэб, – или ждать, пока она сама не найдется.

– Но это означает столкновение лоб в лоб, – возразил Эрлкинг.

– Да, – признала Мэб. – Сперва надо приспособиться к ситуации, а затем завязать бой и сделать так, чтобы Этне обессилела.

– Ух, – сказал я. – Подозреваю, что это будет весьма… болезненно.

– Я ожидаю немалых потерь, – подтвердила Мэб. – Вступив в схватку, мы обязаны держаться, пока не измотаем Этне и не оттесним ее к воде. – Взгляд ее огромных, сияющих серо-зеленых глаз устремился на меня. – А там остается верить, что воли моего Рыцаря хватит для противостояния с волей врага.

– Угу. – Я судорожно сглотнул. – А если не справлюсь?

– В таком случае, – ответила Мэб, невозмутимо глядя на меня, – Этне исполнит обещание. Уничтожит город и всех, кто встанет у нее на пути.

Да уж.

– Получается, весь груз ложится на мои плечи, – сказал я.

– Тяжелую работу мы сделаем за тебя, Хосс, – пообещал Эбинизер. – А ты нанесешь финальный удар.

– Да, – заверила меня Мэб. – Не подведи, мой Рыцарь.

Я опустил глаза на карту.

В одном из синих кружков находилась маленькая девочка. Сейчас она, наверное, спала под присмотром Рыцарей и ангелов.

И под моим присмотром.

В груди слегка заныло, но я загнал эту боль в бутылку и аккуратно заткнул ее пробкой. Позже выпущу. Страх за Мэгги поможет защитить ее, только если я вложу этот страх в могучие заклинания и те уничтожат существ, желающих сделать ей больно.

Дело говоришь, Гарри.

Смотри не подведи.

– Перво-наперво, – сказал я, – мне нужна пицца.

Глава 7

Раздобыть пиццу оказалось куда проще, чем я думал. В холодильниках на кухне у Марконе хватало замороженных полуфабрикатов для прокорма оголодавших эйнхериев, а газовые плиты работали как ни в чем не бывало. Не прошло и получаса, как на крышу доставили несколько пицц.

За это время к нам наведались еще штук двадцать кальмаров-камикадзе. Проволочный балдахин лишил их возможности камнем падать на крышу, поэтому двигались эти твари уже не так стремительно, но не менее целеустремленно. Один выбрал мишенью Чайлдза, и кто-то из людей Марконе бросился наперерез, а когда щупальце хлестнуло его по горлу, вскрикнул и упал навзничь.

К нему бросился эйнхерий с аптечкой первой помощи, но было уже поздно: бойца Марконе закрутило по всей крыше, да с такой силой, что явственно слышался хруст ломающихся костей и рвущихся тканей. Бедняга издавал однотонный нескончаемый визг, и тот становился все более хриплым. Наконец яд, проникший в организм через мириады крошечных ран, разъел плоть, и горло бойца исторгло фонтанчик крови.

Первая смерть за эту ночь.

Искуснее прочих оборону держал Красношапочник. С девятимиллиметровым пистолетом, оснащенным глушителем, наготове, полузакрыв глаза с кошачьими зрачками, он стоял и ждал в полностью расслабленной позе. Пока готовили пиццу, он сбил четырнадцать из двадцати тварей. Последний сквидвард врезался в спину Кристоса и сшиб того с ног, но его костюм был зачарован едва ли не лучше моего, а меч Йошимо рассек кальмара надвое, пока горе-убийца, отрикошетив от спины Кристоса, падал к его ногам. Старейшина не контактировал с ядом, поэтому остался в строю.

Как только принесли еду, я попросил оставить ее у дальнего угла ограждения – подальше от того места, где открыл лавочку Белый Совет, – а затем подошел к Молли и похлопал ее по плечу.

Кольчугу Зимняя Леди надевать не стала. На ней по-прежнему был гидрокостюм, в котором Молли дала бой кракену. Она сидела по-турецки – ноги скрещены, спина прямая, ладони на коленях, – а вокруг клубились Зимние фэйри, существа размером с пикси, но чрезвычайно жестокие и очень злобные на вид. Они то прибывали с донесениями, то убывали с приказами, и я сделал вывод, что Молли координирует перемещение войск.

Она обернулась, и на мгновение я как будто примерз к месту. Чтобы сфокусировать взгляд, ей потребовалось несколько секунд. С безмятежным и сосредоточенным лицом она заговорила – гладко, бархатисто, сонно и чувственно:

– В чем дело, мой Рыцарь?

Ее глаза изменились.

Они приобрели глубокий, морозный сине-зеленый оттенок. И зрачки тоже стали другими. Кошачьими, как у большинства сидхе.

Молли несколько раз моргнула, постепенно выходя из глубокого транса и переключая внимание на меня. Глазам ее вернулся природный небесно-голубой цвет, а зрачки округлились.

– Секунду, Гарри. Я… отслеживаю примерно два десятка разговоров. – Она перевела дух и почесала кончик носа. – Чем могу помочь?

Я ткнул большим пальцем в сторону Красной Шапки:

– Одолжишь его на несколько минут? Хочу устроить кальмарам неприятный сюрприз.

– Ты ему доверяешь? – изогнула бровь Молли.

– Я доверяю не ему, а тебе.

Она внимательно посмотрела на меня и кивнула:

– Конечно. Ступай с ним, Красный. Охраняй так, как охранял бы меня.

– Миледи. – Красношапочник учтиво склонил голову, затем повернулся ко мне и продолжил с лукавой улыбкой: – Сэр Рыцарь, я в твоем распоряжении.

– Будь это так, – сказал я, – я бы тобой распорядился. А потом избавился от трупа.

– Отважные слова для человека, доверяющего мне жизнь, – задумчиво произнес Красная Шапка.

– Я лишь обозначил свою позицию, – пояснил я.

Красношапочник самодовольно усмехнулся. Он… Если честно, во многом он походил на Томаса. Шесть футов, подтянутый, темноволосый и красивый нечеловеческой, свойственной сидхе красотой. Гибкий, как пантера, мускулистый, расслабленный, с плавными текучими движениями, способный развить умопомрачительную скорость и отличающийся беспечной грацией, свойственной боевитым представителям его племени.

Если верить легенде, Красная Шапка регулярно погружает бейсболку в свежую кровь своих жертв, чтобы не выцветала. Он один из самых результативных убийц Зимнего двора, и его звезда находится в кровавом зените с тех самых пор, как погибла прежняя Зимняя Леди.

Какое-то время я смотрел на него, а затем сказал:

– С учетом того, что в последнюю нашу встречу ты помогал Мэйв растерзать этот мир, твоя карьера пошла в гору.

– Так вот чем, по-твоему, я занимался? – с деланым простодушием спросил Красношапочник.

Я заткнулся и пару секунд смотрел на него. Наконец выдохнул:

– Адские погремушки…

– Ага, – ухмыльнулся Красношапочник, – что, начинает доходить до жирафа?

– Ты вообще не работал на Мэйв, так?

– На вечеринку ты опоздал на несколько лет, – сказал Красная Шапка, – но, как вижу, все-таки объявился. – Он похлопал пистолетом по ноге. – Мэб приставила меня ко двору Мэйв примерно за тридцать лет до недавних событий. Я прислуживал ее дочери, а между делом собирал информацию для Королевы Воздуха и Тьмы.

– И помогал мне…

– Или вводил Мэйв в заблуждение. Совершенно верно, – подтвердил Красношапочник. – Или развлекался. Прости за ранение, но в тот момент оно послужило всем трем этим целям. Если честно, мы надеялись, что ты сообразишь, что к чему, и подыграешь. Ну да ладно. Ты справился. Кое-как. Более или менее.

– Что, никто не додумался ввести меня в курс дела? – спросил я после секундного размышления.

– Насколько крупными должны быть буквы, чтобы ты сумел их прочесть, чародей? – С лица Красношапочника не сходила ухмылка. – Если хочешь вращаться в наших кругах, учись распознавать подтекст. Кроме того, Мэб не могла вот так запросто передать Дикую Охоту в руки смертного. – Он покачал головой. – Раздор между королевами – страшное дело. Что одна, что другая могут отдать приказ, который нельзя не исполнить, и, чтобы сохранить лояльность, надо самым тщательным образом взвешивать слова и поступки. Иначе свяжешь себя по рукам и ногам.

– Поэтому ты охранял Мэйв, – догадался я, – но в каком-то смысле предал ее, и она погибла.

– Это было необходимо.

– А теперь охраняешь Молли.

– Такова моя привилегия.

– А если снова понадобится предать Зимнюю Леди?

– Сделаю это без малейших колебаний, – спокойно ответил он.

– В таком случае, – сказал я, – о твоей гибели будут слагать печальные легенды.

– По-моему, ты не осознаешь моего положения, чародей. – Склонив голову, Красношапочник бросил на меня вопросительно-насмешливый взгляд. – Леди, которой я теперь служу, соответствует высочайшим критериям, каких я только мог бы ожидать от все еще столь… смертного существа. Она аккуратно исполняет свои обязанности, принимает разумные решения и надлежащим образом устраняет врагов. Покуда это не изменится, она может рассчитывать на мою поддержку.

– Но стоит ей дать слабину?..

– Это Зимний двор. – Красношапочник недобро сверкнул острыми клыками. – Страшно подумать, что с ней может случиться. – Его улыбка стала чуть более хищной. – Или что будет с тобой.

Я ответил свирепым взглядом.

– Я лишь обозначил свою позицию, – объяснил он препротивнейшим тоном. – Поверь, лично против тебя я ничего не имею. Прошу прощения…

Он вскинул пистолет. Пуля прошла в шести дюймах от моего левого уха.

К тому времени, как я вздрогнул, что-то хлюпнуло, и на бетон шмякнулась одна из кальмароподобных тварей, конвульсивно задергалась, безобразно скрутилась, замерла и сдохла, истекая ихором, от которого заискрились и зашипели древние камни.

Я лихорадочно потер ухо, которое ужасно зачесалось безо всякой на то причины, и хмуро взглянул на Красную Шапку.

Он показал мне пистолет и улыбнулся:

– По приказу миледи. Веди, чародей.

Я скривился в ответ, после чего вразвалку подошел к зубчатому ограждению, подле которого оставили пиццу, и присел в углу, где стена хотя бы с двух сторон защищала меня от кальмаров-убийц. Красношапочник последовал за мной и остановился примерно в десяти футах, где просто стоял и ждал с пистолетом в руке.

Я приступил к делу, для которого, собственно, и требовалась пицца, а еще мелок, лежавший у меня в кармане. С магической точки зрения в призыве нет ничего сложного, но после него могут возникнуть проблемы.

Сейчас, к примеру, я готовился призвать некое существо по истинному Имени, прямо здесь, в довольно людном месте. Проклятье. Придется работать без вербальной поддержки. Хотя заклинание маломощное, и, если повезет, я без особых неудобств сотворю его в полном молчании.

Слова и чары идут рука об руку. Скажу больше: половина слов, означающих чародея-практика, восходят к корням, изначально имевшим значение «говорящий». И не без причины. По большей части, магия творится у нас в голове, питаясь эмоциями и обретая форму благодаря концентрации внимания, здравой мысли и прямолинейному усилию воли. При работе с реальной магией мозг пронизывает дичайшее количество энергии – такое, что и умом повредиться недолго.

Поэтому разум стараются защитить, «упаковывая» суть заклинания в вербализованные фонемы, и это требуется сделать на языке, с которым вы не особенно знакомы, поскольку в ином случае словесная обертка не принесет никакой пользы. Она обеспечивает что-то вроде изолирующего слоя вокруг сознания. Магию можно творить и без слов, как кому нравится, но в итоге у вас помутится разум, начнутся судороги, за ними последуют сильнейшие конвульсии и наконец наступит смерть. Ни один чародей, обладающий хотя бы крупицей здравомыслия, не станет творить магию в полном молчании.

Но это не значит, что время от времени нам нельзя схитрить.

Круг-ловушку с приманкой в виде пиццы я нарисовал для галочки. На самом деле я давно и тесно сотрудничал с этим существом, и в круге не было необходимости. Покончив с приготовлениями, я опустился на колени, закрыл глаза и вообразил самого себя – в той же позе, что и в реальном мире, – после чего стал мысленно нашептывать Имя, вкладывая в призыв совсем немного энергии и стараясь не упустить образ Гарри Дрездена, тоже стоявшего на коленях в терпеливом ожидании.

Ждать пришлось недолго. В воздухе что-то затрепетало. Заметив, что Красношапочник насторожился и поднял пистолет, я вскинул ладонь и категорично мотнул головой. Пару секунд Красная Шапка пытливо смотрел на меня, после чего опустил оружие, и тут к нам присоединился мой единственный вассал.

Гулко жужжавший стрекозиными крыльями генерал-майор Тук-Тук Минимус больше всего походил на тускло-фиолетовую комету, но, когда он приблизился, из-под ореола проступили очертания атлетически сложенного юноши, увенчанного копной волос оттенков лаванды и фиалки, шелковистых, как семянки одуванчика. Будь в нем больше тридцати дюймов роста, Тук выглядел бы весьма впечатляюще.

Сегодня он оделся… по-новому. Я уже привык к его костюмчикам из найденных на помойке кукольных одежек и прочего мусора, получившего новую жизнь. Человеческие отбросы много лет служили генерал-майору и броней, и оружием, но теперь он перешел на новый уровень.

На Тук-Туке был полный комплект готических лат из какого-то странного сплава, настолько темно-фиолетового, что он казался черным. Броню дополнял черный плащик с капюшоном, украшенный корпоративным логотипом местной сети доставки под названием «Пицца-Экспресс». Картинку окружала вышитая золотом надпись «За Ца-Лорда».

Вместо обычного канцелярского ножа или хобби-скальпеля «Экс-Акто» Тук в руках держал копье едва ли не длиннее своего роста с широким наконечником, пригодным для нанесения колюще-рубящих ран и выкованным из того же металла, что и латы. Между крыльями у него я заметил портупею с двумя короткими клинками, тоже из темно-фиолетового сплава.

Тук ловко обогнул ватагу вестовых-пикси и, не обращая внимания на меловой круг, устремился прямиком ко мне, но резко остановился, завис перед Красной Шапкой на уровне глаз и грозно рявкнул:

– Прочь, негодяй! Я видел, как ты бросаешь на милорда косые взгляды!

Пикси воспринимают голос Тука как раскатистый бас. Все остальные – как писк очаровательной мультяшки.

– Полегче, малыш. – Воин-сидхе прищурился и обнажил зубы в ленивой улыбке. – Я предпочел бы не тратить на тебя пулю, когда рядом хватает дичи поинтереснее.

– Я бы посмотрел, как ты рискнешь! – оскорбился Тук и описал в воздухе кружок, искрясь крупицами света. Говорю же, мультяшка, да и только.

Рядом промелькнула тень, а когда ее догнало жужжание крыльев, за спиной у Красношапочника уже висела в воздухе стройная фигура в черной броне фэйри, размером чуть меньше Тука, и кончик черного копьеца аккуратно касался кожи на загривке сидхе. То была женщина-пикси, бледнокожая, темноволосая и с густо накрашенными глазами.

– Выбирай выражения, громадина, – пропищала она. – Пока я в неволе, генерал-майор может рассчитывать на мою помощь, хотя однажды я заберу его никчемную жизнь!

Поддавшись на отвлекающий маневр, Красная Шапка взглянул за спину, а когда снова устремил взгляд на Тука, обнаружил, что наконечник генеральского копья находится в непосредственной близости от его глазного яблока.

– Лакуна обожает меня! – пропищал Тук. – Обожает!

– Пока что мы соратники, – поправила его Лакуна, – но позже я тебя прикончу.

– У нас любовь! – не унимался Тук.

– Прикончу, – повторила Лакуна, – и заберу твои зубы.

– Видите? – просиял Тук. – Она даже от зубов моих без ума!

Красношапочник набрал полную грудь воздуха и рявкнул:

– Кыш!

Не успел этот возглас растаять в воздухе, как Тук с Лакуной упорхнули футов на двенадцать.

– О-хо-хо, Дрезден… – с грустью протянул сидхе.

– Отставить, генерал-майор, – приказал я. – Тебя, Лакуна, это тоже касается. Сегодня он враг моего врага.

– Двойной враг! – охнул Тук и покрепче сжал копье.

– Нет же, идиот! – подлетела к нему Лакуна. – Это значит, что сегодня он наш союзник!

Тук перехватил копье обеими руками на ширине плеч и торжествующе закружился в воздухе:

– Моя подружка такая умница!

– Я тебе не подружка, – угрюмо напомнила Лакуна. – Я военнопленная.

– Должен заметить, Гарри, – продолжил театральным шепотом Тук-Тук, – что это не настоящая пицца, а полуфабрикат. Как тебе не стыдно?!

– Она символическая, – объяснил я.

– Символическая? Это отстой, а не пицца! – крикнул Тук.

– Все равно тебе вредно есть пиццу, – заметила Лакуна.

– Значит так, ребята, – вмешался я. – Пицца в опасности. Вся пицца на свете.

Эти слова привлекли их внимание.

– Что?! – пришел в ужас Тук-Тук.

– Что?! – подхватила Лакуна, чье личико расплылось в радостной улыбке.

Я вкратце рассказал, кто такая Этне, сопровождая объяснения пантомимой на уровне детского сада, после чего заключил:

– А теперь она хочет убить всех людей.

– Так-так, – с одобрением кивнул Тук.

– И меня, – добавил я.

– Так-так, – оптимистично подтвердил Тук и стал ждать продолжения.

– И всех, кто печет пиццу, – сказал я.

– О нет! – взвыл пикси и описал в воздухе вертикальный круг. – Нет-нет-нет!

– Так было бы лучше для твоих зубов, – сказала Лакуна. – О да, определенно лучше.

– Для зубов?! Чтоб их звезды забрали, женщина! – вконец осерчал Тук.

Лакуна потрясенно охнула.

– Не бывать этому! – возвестил генерал-майор. – Такого я не потерплю! Мы будем драться!

Вращаясь вокруг своей оси, он взмыл над улицей, крошечный и такой разъяренный, что светился все ярче и ярче.

– Мы будем драться! – отражалось от каменных стен звонкое эхо.

– МЫ БУДЕМ ДРАТЬСЯ! – раскатывался по кварталу писклявый рык Тук-Тука.

И тут случилось нечто неожиданное.

На замок Марконе посыпались звезды.

Только что в командном пункте кипели дела. И вдруг сияющие огоньки – крошечные, размером со светодиод в рождественской гирлянде, и покрупнее, величиной с надувные мячи, – стали спускаться с небес, вылетать из-за углов, из трещин в каменной кладке, подниматься с кустов и лужаек, соскальзывать с деревьев. Через считаные мгновения освещенная факелами ночь, полная дрожащих теней, сменилась вездесущим рассветным сиянием многокрасочной зарницы, осветившим не только замок, но и несколько соседних кварталов. Пикси прибывали не парами или десятками, но сотнями и тысячами, и этому воинству не было видно ни конца ни края.

Тук-Тука взяли в плотное кольцо штук тридцать самых крупных и свирепых воинов его племени. Все они были вооружены и снаряжены по образу и подобию своего предводителя: каждый в волшебной броне тонкой работы и с маленьким орудием убийства, заточенным до бритвенной остроты. Гвардейцы Ца-Лорда были готовы пролить кровь. И более того…

Я понял, что наблюдаю за чем-то таким, чего прежде не видел. Да и не особенно слышал, чтобы такое случалось.

Маленький народец мобилизовался на войну.

Из-за пиццы.

Адские погремушки!

Ну что ж…

Хочешь, чтобы тебе помогли? Сделай так, чтобы проблема затрагивала окружающих и их среду обитания.

– Идиоты, – прошептала Лакуна. – Могли бы переждать битву в укрытии, а потом забрать у покойников все зубы.

– Ты в высшей степени жуткое создание, хоть и небольшого роста, – заметил я.

– Спасибо, – со всей серьезностью произнесла Лакуна.

– Откуда взялись эти доспехи? – спросил я.

– В день солнцестояния броню и оружие доставили по приказу леди Молли, – ответила пикси. – Вместе с пиццей.

Я оглядел ее наряд:

– Раньше у тебя на кирасе были зазубренные крючки. Куда они делись?

Она фыркнула и бросила на меня надменно-недовольный взгляд:

– Генерал постоянно ранился об них. Знал, что я взамен обязана выхаживать его до полного выздоровления. В общем, пришлось от них отказаться.

– Тили-тили-тесто, – с ухмылкой начал я, – жених и…

И наконечник копья очутился меж двух моих резцов.

– Попробуй допеть заклинание до конца, чародей, – предупредила Лакуна, – и я проткну тебе нёбный язычок.

Перестань я ухмыляться, непременно порезал бы губы. Поэтому постоял немного со стиснутыми зубами и фальшивой улыбкой на физиономии, а затем промычал:

– Угу.

Без сколько-нибудь заметного сигнала Лакуна взвилась в воздух, где присоединилась к гвардейцам Ца-Лорда, после чего все три десятка маленьких воинов яркими и стройными рядами ринулись вниз и в боевом порядке синхронно опустились на крышу. Классическая супергеройская посадка, удар кулачков по крошечным нагрудникам, и металл фэйри зазвенел, как хор ветряных колокольчиков.

– Милорд! – пронзительно объявил Тук. – Гвардия готова сослужить тебе службу и выставляет бойцов на защиту пиццы!

Я поднял глаза, и… Оказалось, в небе кружатся крошечные огни. Десятки, если не сотни тысяч сказочных малышей. Диаметр этой окружности составлял примерно полмили, и она медленно вращалась, словно все это колесо, вся эта… гигантская пицца из малюток-фэйри отцентрована умелыми руками.

И ее центр находился прямо у меня над головой.

Разговоры стихли, когда мрачный замок затопило светом, и на крыше воцарилось молчание. Я опустил глаза. Мэб и обе Леди смотрели на меня с понимающими улыбками. Остальные, от вурдалаков до старейшин Белого Совета, от свартальвов до сасквоча, просто глазели то в небеса, на головокружительную мандалу маленького народца, то на отряд коленопреклоненных воинов, ожидавших моей команды.

Затем все уставились на меня.

В глазах Мэб сверкала бесконечная гордость.

Честно говоря, я не знал, что делать, поэтому начал импровизировать.

Опустившись на колено перед миниатюрными воинами, чтобы обратиться к ним, словно капитан футбольной команды к игрокам, я указал на труп кальмара-убийцы и спросил:

– Видите?

Тук свирепо зарычал, и гвардейцы последовали его примеру. Все это выглядело невероятно мило.

– Злодеи поручили этим тварям убить важных людей, охраняющих пиццу, – продолжил я. – Убийцы летают под вуалью. Нужна ваша помощь. Защитить нас не может никто, кроме маленького народца. Мне надо, чтобы один отряд остался здесь, а еще один отправился к посольству свартальвов. Перехватывайте этих существ. Что касается всех остальных, пусть отправляются на охоту. Самые маленькие будут высматривать врага. Если заметите, что злоумышленники передвигаются под вуалью или скрытно себя ведут, накидывайтесь на них всей гурьбой, чтобы большие люди обратили на вас внимание и вступили в бой. В общем, убейте всех кальмаров, которых увидите.

– Прикончить этих тварей. – Тук указал на труп ассасина. – Охранять этот дом и дом свартальвов. И подсвечивать скрытных злоумышленников, чтобы их заметили безмозглые громадины.

– Вот именно, генерал, – подтвердил я. – Справишься?

Он вскочил на ноги и взмыл к моему лицу, и гвардейцы сделали то же самое. Вскинув копье на плечо, Тук ударил кулачком в грудь, отчего вновь запел металл фэйри, а затем развернулся и стал отдавать приказы. Он неистово жестикулировал и говорил так быстро и пронзительно, что мои громадные уши мало что улавливали. Несколько гвардейцев умчались к облаку маленького народца, где притянули к себе плеяды сияющих огоньков и разлетелись во всех направлениях.

Результат стал заметен через считаные минуты. Густые облака пикси, слишком маленьких, чтобы сражаться поодиночке, роились вокруг мечущихся кальмаров, рассекая небо световыми полосами. Когда заметили первого, сам Тук рванулся к нему, крепко сжимая копье, и Лакуна тоже встала на крыло, а секундой позже эти двое принесли к замку мертвого ассасина и торжественно бросили его к моим ногам. Их броню и копья запятнал ихор. Маленькие лица лучились самодовольством.

– Нормально? – спросил Тук.

– Хвалю, генерал, – твердо ответил я. – Продолжай, пока они не закончатся. Иначе битва проиграна.

– Не позволим лишить нас пиццы, – мрачно заявил Тук-Тук.

Лакуна тяжело вздохнула.

Затем оба зигзагом умчались в ночь.

– Впечатляет. – Красношапочник проводил их взглядом, с легким разочарованием опустил глаза на пистолет и сунул его в кобуру на пояснице. – Как ты умудрился приручить такую уйму пикси?

– Секрет фирмы. – Я старался не думать, сколько пиццы уйдет на погашение долга перед этой ордой. Ну да ладно, выставлю счет Марконе. Строго говоря, мы защищаем его территорию. – У меня все. Можешь быть свободен.

Красная Шапка прищурился, но учтиво кивнул и вернулся к Молли, принимавшей донесения у подконтрольных ей отрядов маленького народца.

Мэб подошла ко мне и какое-то время стояла, глядя в ночь. Примерно раз в минуту пикси сбивали очередного кальмара, и все это походило на августовский звездопад.

– Смертные задаются вопросом, – наконец подала голос Мэб, – что лучше: вселять ужас или быть любимым.

– Ваш ответ я уже знаю, – сказал я.

– А я знаю твой. Но, по существу, они любят не тебя, – задумчиво произнесла она.

– В принципе согласен, – кивнул я. – Но благодаря мне у них появилось нечто любимое. Нечто объединяющее.

Мэб бросила на меня вопросительный взгляд.

– Если объединиться вокруг объекта любви, – объяснил я, – все меняется. Все видят друг друга в новом свете. Появляется сообщество. Нечто большее, чем сумма слагаемых.

Похоже, Мэб не понимала, о чем речь, и я попробовал зайти с другой стороны:

– Любое сообщество требует инвестиций, и его члены готовы сражаться за свои вложения.

– Ах вот как. – Мэб одобрительно подняла брови. – Ты нашел слабость в психологии пикси и научился манипулировать ими. Предоставил им новые ресурсы и сделал так, что теперь пикси перед тобой в долгу.

– Я научил их видеть себя по-новому.

– Нейромантия? В твоих руках? Ты, верно, добился леденящих кровь результатов.

– Знаете… – вздохнул я. – Просто поверьте на слово. Бессмертным такого не понять.

– Ясно, – с пренебрежением обронила Мэб. – Однако эта демонстрация впечатляет. Сегодня ты нагнал страху на весьма самоуверенных существ, и я нахожу это забавным.

– Да, но оно просто… само так получилось. – Я устало облокотился на ограждение и пожалел, что под рукой нет сэндвича.

Ни с того ни с сего я чихнул с такой силой, что едва не разбил лоб о каменный зубец. К призвариту я уже привык, а посему не удивился, когда из организма выплеснулся поток энергии, и материя Небывальщины обрела форму, характерную для мира смертных. Я даже успел вскинуть руки и отбить падавший на голову клаб-сэндвич. Тот отскочил, перепачкав мне плечо, упал к ногам и вскоре превратился в липкую эктоплазму.

У Мэб сделался такой вид, будто я, сидя за обеденным столом, приступил к препарированию свиного эмбриона. Она медленно качнула головой:

– Едва ты начал производить на меня впечатление…

– Ох, чтоб бедя, – пробормотал я и выудил из кармана носовой платок.

Дурацкий призварит.

Когда я сморкался, в ночи прогремел первый взрыв.

Все замерли.

Восточнее и чуть южнее нас к небу взметнулся яркий огненный столб. Ударная волна докатилась до замка. Получив воздушный тычок в грудь, я выдохнул:

– Неужели это?..

Мэб выпрямилась. Над ее челом сгустился холодный свет, диадема мерцающих льдинок, за которой тянулась вуаль крошечных хлопьев снега. Все на крыше смотрели, как Королева Воздуха и Тьмы поднимает лицо к ночному небу и начинает говорить. Ее голос не был похож на раскаты грома; нет, он плавно уходил в саму землю и нежной музыкой резонировал от всех окрестных поверхностей.

– Нации договора, – спокойно объявила Мэб. – К оружию. Смертные Чикаго, оставайтесь дома, поскольку другого убежища у вас нет. В город явился враг.

Глава 8

Мой желудок исполнил сальто-мортале.

В глубине души я еще с вечера прекрасно понимал, что события такого масштаба просто не могут остаться незамеченными. Подобные разрушения нельзя замести под ковер, и такому количеству свидетелей невозможно заткнуть рот. Чем бы ни закончилась битва, кто бы ни победил, одно можно сказать наверняка.

Мир изменится.

Смертные не закроют глаза на то, что произойдет сегодня ночью.

Уже некоторое время я понимал это на инстинктивном уровне, но осмыслил по-настоящему лишь тогда, когда услышал воззвание Мэб, самым магическим образом донесенное до смертной популяции Чикаго.

Ни о какой скрытности не могло быть и речи.

Господи. Этой ночью запросто мог претвориться в жизнь мой худший кошмар о конфликте мира смертных с миром сверхъестественных существ. Последующая за ним война станет новым эталоном варварства, и нельзя исключать, что этот конфликт зарождается прямо здесь, у меня на глазах.

Если Этне продолжит гнуть свою линию, войны между двумя мирами не избежать. Поэтому титаншу надо остановить. И черт побери, чем быстрее, тем лучше.

Но – звезды и камни! – что бы ни произошло сегодня ночью, крепкие стены, веками отделявшие обычный мир от сверхъестественного, непременно рухнут, и вряд ли кто-то представляет, к чему приведет подобное обрушение.

Соберись, Гарри.

Спаси город.

Останови титаншу.

Не облажайся.

Пока я собирал остатки мужества в кулак, Мэб приступила к делу и завела негромкий разговор со Слушающим Ветер. После короткой беседы старый шаман почтительно кивнул, шепнул что-то Дикому Биллу, а затем кувырнулся через ограждение и скрылся из вида. Ударом сердца позже громадный филин бесшумно воспарил над замком и устремился к месту взрыва.

Вдали загремели выстрелы. Не те, что слышишь время от времени, когда автомобильный двигатель дает обратную вспышку. Нет, это были щелчки, наводившие на мысль о фильме про войну.

Пару секунд Мэб прислушивалась к этому хрусту смертоносного попкорна, после чего остановилась возле круга Марты Либерти, о чем-то спросила, выслушала ответ одной из марионеток и подошла к Ларе Рейт. Началась недолгая беседа, во время которой обе то и дело кивали.

Ко мне тяжело подступил Эбинизер. После напряженного молчания он откашлялся и спросил:

– Как держишься, Хосс?

– Думаю, мне пора. Взрывы, стрельба… – Я кивнул вдогонку Слушающему Ветер. – Правильнее находиться там, а не здесь.

– Помнишь самый трудный урок? – хмыкнул старик.

– Вы о том, что иногда надо придержать коней?

– Так точно, – хрипло подтвердил он, облокотился на зубец ограждения и уставился в ночь.

В стеклах очков моего деда отражался свет фальшфейеров, зажженных в нескольких кварталах от замка.

– Что ж, – продолжил он, глядя, как маленький народец уничтожает очередного кальмара, – сегодня ты должен оказаться в нужном месте в нужное время. Поэтому жди, пока мы не сколотим подмостки для твоего выхода.

Я сжал кулаки. Он был прав. Я знал, что он прав. Но это не значило, что его позиция меня устраивала.

– Страшное это дело, Хосс, – очень тихо произнес Эбинизер.

Я повернулся к нему и обратился в слух.

– Страшное это дело – видеть, как ты раз за разом лезешь под перекрестный огонь. С твоей матерью было то же самое. Она все сильнее отдалялась от других чародеев. Связалась с дурной компанией. – Он сердито покосился на Лару и Мэб. – Я, черт возьми, не знал, что делать. И что сказать ей, тоже не знал. – Он снова откашлялся и моргнул. – Проклятье, Хосс, ты получаешь все новые раны, и я не в силах этому помешать.

Не исключаю, что я тоже моргнул разок-другой, после чего прислонился к зубцу рядом со стариком.

– Что тут скажешь… Иной раз меня тянет… во всякое.

В углах его глаз появились морщинки.

– Ты не умеешь стоять в стороне. Это не предположение, а констатация факта.

– Может, у меня был не лучший учитель?

– Ох, наглец! – Дед бросил на меня возмущенный взгляд.

– По-вашему, я ошибся с выбором? – вздохнул я.

– По-моему, все, кто сближается с Мэб, рано или поздно жалеют об этом, – беззлобно ответил старик. – Ты оказался в очень опасном обществе, Хосс.

– Пока что Мэб играет по правилам, – возразил я.

– Вот именно. И ты теряешь бдительность. Расслабляешься, как будто так и надо. – Эбинизер покачал головой. – Она бессмертна. Ей спешить некуда, вот она и оплетает тебя паутиной, тебя и твою ученицу, по ниточке зараз.

Мне вспомнились глаза Молли. Это были не ее глаза. Чужие, с кошачьими зрачками.

– Да, дело рискованное, – признал я, – но решение я принял в здравом уме. Фундамент моего могущества – свобода воли. Отобрав ее, Мэб лишится элитного бойца. Так что я остаюсь собой, сэр.

Старик взглянул на меня из-под кустистых седых бровей.

– В этой игре ты делаешь непомерную ставку, – сказал он чуть мягче.

– Неужели ошибаюсь? – спросил я.

– Бывает, вассалы впадают в немилость, – ответил он, поиграв желваками. – Бывает, их подталкивают в спину. А ты и так стоишь на самом краю, Хосс.

– С открытыми глазами, – сказал я. – И по собственному выбору.

– Так точно, – хмыкнул старик. – Но кто сказал, что я должен этим восторгаться?

– Я тоже не особенно радуюсь, – признался я. – Однако как есть, так есть.

– Тебе надо оставить Зимний двор. – Он посмотрел на Мэб, и глаза его сверкнули за стеклами очков.

– Только не без Молли.

– Скажи-ка, мальчик, – вздохнул старик, – почему Мэб выбрала именно ее?

– Только не без Молли, – повторил я прежним тоном.

– Проклятье, – ругнулся Эбинизер, но сменил тему. – Следующим делом она начнет забивать гвозди, чтобы зафиксировать тебя в удобном положении.

– В каком, например?

– Это, мальчик, одному Всемогущему известно. Может, сыграет на чувстве ответственности. Господь свидетель, оно у тебя очень развито. Будь ты сверх меры заинтересован в богатстве, Мэб отяготила бы тебя золотом. Или властью и влиянием. Может, медку бы добавила поверх всего этого. Так или иначе, на первый взгляд все будет очень мило, но в итоге ты окажешься на коротком поводке.

– Сэр, – сказал я, – если оглянуться в прошлое, станет ясно, что на поводке я не работаю. Вообще ни с кем.

– Мэб не школьный тренер, Хосс. – Старик тихонько фыркнул. – И не кучка встревоженных старых балбесов, помешанных на безопасности. – Он покашлял. – И не дряхлый фермер, которому безразлично, что с тобой станет.

Я положил руку ему на плечо и сжал пальцы.

В ответ он кивнул и продолжил:

– Я буду делать то, что считаю нужным. Для тебя, Хосс. Это моя обязанность. Разве я могу поступить иначе?

– Вы как старая заноза, накрепко засевшая в ягодице, сэр, – сказал я грустно, но с приязнью. – И вам всегда виднее.

– Ну, свои уроки я так и не выучил, – признался он.

Тут снова что-то взорвалось, но теперь с другой стороны, далеко на севере. Звук был тише и объемнее: не «бабах», а скорее «бубум». На четверть минуты вспышка высветила очертания городского квартала, хотя источник света мы не видели.

Желудок опять перевернулся, и по телу прошла тревожная волна. Огонь… И снова стрельба.

Мы были слишком далеко и не слышали криков.

Пока что.

Сердце забилось быстрее.

– Наверное, взорвался топливный бак, – сказал я. Вернее, просипел, поскольку у меня сдавило горло.

– Наверное, – согласился старик.

Окинув меня взглядом, он без лишних слов сунул руку в карман комбинезона, извлек фляжку и протянул ее мне.

Я открыл и понюхал, затем отхлебнул. Вода. Я с удовольствием промочил горло.

– Рвануло неподалеку от посольства свартальвов.

– Там держат оборону люди Этри, а сам он отдает приказы. – Дед хмыкнул. – Архив тоже там.

– Ива? Мне казалось, она придерживается нейтралитета.

– Так и было, пока Этне не пригрозила ей в числе прочих, – сказал Эбинизер. – Архив осознает необходимость самосохранения – ведь если Этне хочет поработить человечество, в процессе титанша обязана искоренить умение читать и писать.

– Хм… – задумался я. – По-моему, дело не только и не столько в этом…

Старик взглянул на меня, и я пожал плечами:

– Ива… Она на нашей стороне. На стороне людей. Причем на самом фундаментальном уровне.

– Почему ты так решил?

– Смысл ее существования – запись и сохранение знаний, – объяснил я. – А они исчезнут вместе с людьми. Нечего будет записывать и сохранять, да и причин для этого не останется. Для реализации экзистенциальной цели Ивы не обойтись без нас, людей.

– На это я бы не слишком надеялся, – заметил Эбинизер, – но в твоих словах есть здравое зерно.

Красношапочник, на какое-то время спустившийся в замок, вернулся на крышу с большой черной нейлоновой сумкой для снаряжения. Он приблизился к Молли, и та подняла глаза, жестом отослала прочь нескольких гонцов маленького народца и встала на ноги. Забрав сумку, подошла и поставила ее у моих ног:

– Вот. – Она окинула меня взглядом. – Тебе пора сменить наряд. Ступай переоденься.

Я приподнял бровь, затем наклонился и открыл сумку.

Там лежала одежда, оставленная мною в квартире: джинсы, футболка и зачарованный кожаный плащ, а также портупея со здоровенным старым револьвером для отстрела монстров и двуствольный обрез в чехле на патронташе, набитом разноцветными патронами.

– Облачайтесь, сэр Рыцарь, – подмигнула мне Молли.

– Адские погремушки, – пробурчал я, – что я тебе, кукла Кен со сменными костюмчиками?

– На твое счастье, внешней обороной командует Леанансидхе, – сказала Молли. – Тетя Леа настаивала бы, чтобы ты оделся как положено.

Ее улыбка потускнела. Судя по глазам, она подыскивала нужные слова и наконец осторожно произнесла:

– Гарри, сегодня ночью меня не будет рядом.

– Что? – обмер я. – Почему?

– Не могу сказать, – поморщилась Молли, и в ее глазах промелькнуло разочарование. – Но так надо. У меня появились неотложные дела.

Я сделал глубокий вдох. Как-никак я рассчитывал, что Кузнечик прикроет мне спину. Ведь она, черт побери, теперь бессмертная.

С другой стороны, она по-прежнему Молли.

Какое-то время я смотрел ей в глаза. Мы уже знали, кто таков каждый из нас, и я видел ее потенциал, темный и ужасающий, и ее силу, которую можно использовать во зло или во благо. В зависимости от решения Молли. Вопрос только в том, кто теперь принимает решения: Молли или некто другой. Осталась ли она той девушкой, которую я знал.

Но спорить было бессмысленно.

Если Молли говорит, что ей надо уйти, значит тому есть чертовски весомая причина.

– Ладно. – Я подмигнул ей. – В том смысле, что… Хреново, но ладно.

На миг она изумленно вскинула брови, а затем сжала мои ладони и одарила меня ослепительной улыбкой. Кивнув Эбинизеру, Молли поманила пальцем Красную Шапку, словно он был вышколенным псом, после чего оба покинули командный центр и скрылись внизу. Как видно, они собирались покинуть замок.

И я почувствовал себя чуть более одиноким, чем секунду назад.

Не сказать, что живот сводило судорогой, но… напряжение росло, и внутренняя дрожь никак не прекращалась. Кругом начиналась война, а мы стояли, ждали и ничего не делали.

Взорвался еще один автомобиль, на сей раз далеко на юге. Кальмар-убийца почти долетел до крыши, но Лакуна пронзила его копьем и пришпилила к столу в шести дюймах от руки Ваддерунга. Не отвлекаясь от карты, Одноглазый рассеянно высвободил наконечник, выбросил кальмара за стену и протянул копье малышке-фэйри.

К нам подошел чародей Кристос, величавый и торжественный в своей мантии поверх костюма, и прошептал что-то Эбинизеру на ухо. Старик кивнул, по-дружески стукнул меня кулаком в плечо и направился к углу крыши, по пути негромко переговариваясь со старейшиной Совета.

Стоять в одиночестве и бездельничать я не мог, поэтому схватил нейлоновую сумку и ушел в раздевалку спортзала, где занялся тем, чем обычно занимаются в раздевалках. Там было людно. Из обесточенного города то и дело прибегали эйнхерии, надевали доспехи и хватали оружие из оружейного сейфа.

Я успел раздеться до трусов, когда мужчина размером с небольшого белого медведя захлопнул шкафчик и удалился, по пути застегивая накладку на предплечье, и в раздевалке не осталось никого, кроме меня и джентльмена Джонни Марконе.

Барон-разбойник Чикаго в майке и слаксах надевал чешуйчатый жилет из какого-то высокотехнологичного материала. Судя по тесной посадке, броню изготовили на заказ. Я лишь однажды видел Марконе без костюма, и в тот раз он находился в скверной форме. Несмотря на возраст, барон отличался телосложением боксера-полутяжеловеса. Мускулы его предплечий натягивались, как стальные канаты. Наконец Марконе справился с жилетом, надел рубашку и стал застегивать ее на все пуговицы.

– Вы забыли следующий шаг в процессе одевания, Дрезден? – спросил он, не глядя на меня. – Или это что-то вроде сексуальной рекогносцировки?

– Перепалка в раздевалке? Неужели? – Я с громадным достоинством натянул джинсы, по штанине зараз.

– Я-то думал, такие разговоры вам по душе, – парировал Марконе.

Я фыркнул и продолжил одеваться. Марконе нацепил портупею с пистолетом под каждой подмышкой.

– Чуть раньше я видел, как вы говорили с титаншей.

Казалось, он смотрел в другую сторону, но я понимал, что барон не выпускает меня из виду.

Следующие слова были позорными и горькими на вкус, но я сумел их произнести:

– Это был храбрый поступок.

– Ого! – Марконе криво усмехнулся. – Трудно было это сказать, наверное?

– Не представляете насколько, – кивнул я и сплюнул в корзину для мусора.

Марконе влез в пиджак и разгладил его так, чтобы ткань скрыла пистолеты.

– Знаете, чем храбрость отличается от безрассудства, Дрезден?

– Любой страховой агент ответил бы, что ничем.

От шутки он отмахнулся, будто та не заслуживала реакции, и продолжил:

– Все дело в ретроспективном взгляде. Пока не увидишь долговременных последствий, любое действие будет одновременно храбрым и безрассудным. И ни тем ни другим.

– Что ж, – сказал я, – по-моему, вы только что заслужили медаль Шредингера.

Секунду-другую Марконе обдумывал мою фразу, а потом застегнул еще одну пуговицу.

– Да. Наверное, заслужил. – Он помолчал, глядя на меня. – Не припомню, чтобы вы были в зале, когда я говорил с Этне.

– Может, я наконец-то научился не лезть на рожон?

– Не в этом дело. – Марконе склонил голову к плечу и нахмурился. – Честно говоря… я не заметил бы вас только в одном случае. Если бы вас там не было.

Ладно, хорошо. Иногда и плохие парни бывают правы – более или менее. Я умолк и продолжил одеваться.

– Дрезден, – сказал Марконе, – мне нравится работать с вашей королевой. Дела она ведет просто восхитительно. Но не думайте, что между мной и вами возникла хоть какая-то личная приязнь.

– И в мыслях не было, – отозвался я.

– Вот и славно. Значит, нет необходимости объяснять, как сурово я буду вынужден отреагировать, если вы с помощью одной из типичных для вас… махинаций рискнете покуситься на мою территорию или суверенные права, обеспеченные Неписаным договором.

– В самом деле? – изумился я. – Вы что, надумали мериться тестостероном? Прямо сейчас?

– Я намерен пережить эту ночь, Дрезден, – сказал Марконе. – И сохранить все, что завоевал. Я выживальщик. Вы, как ни странно, тоже. – Он вежливо кивнул мне и продолжил рассудительным тоном, от которого мурашки ползли по коже, поскольку за этой безмятежной ширмой скрежетал нерушимый гранит: – Хочу лишь, чтобы вы знали, что я намерен продолжить начатое. Завтра я все еще буду здесь – и вы, Богом клянусь, проявите уважение.

– А если нет? – легкомысленно спросил я, но во взгляде Марконе не появилось ни капли легкомыс-лия.

– Тогда я вспомню о правах, которыми пользуюсь в рамках договора Мэб. И ваша Королева не защитит вас.

По внутренностям прошел холодок, сверху вниз, до самых пяток. Марконе накрыл меня с поличным. Я действительно покушался на его территорию, означенную в Неписаном договоре. Причем не однажды. Просто Марконе не торопился щелкать по носу Белый Совет, у которого не было ни малейшей охоты склонять голову перед обладателем меньшего влияния. Навскидку, я понятия не имел, какой будет кара за подобный проступок, но представление Мэб о правосудии трудно назвать прогрессивным. Напротив, ее позиция чертовски незыблема: нарушив закон, я заслужил бы соответствующее наказание, и статус Зимнего Рыцаря не имел бы никакого веса. Разве что перед казнью Мэб разгневалась бы куда сильнее обычного.

«Проклятье, Томас! На кой черт было втягивать меня в такие неприятности?»

– Раз уж мы откровенничаем, – сказал я, – знайте, что я по-прежнему считаю вас засранцем. И уверен, что вы в ответе за беды и несчастья многих хороших людей. И однажды я вас уничтожу.

Какое-то время Марконе сверлил меня жестким взглядом. Он не боялся смотреть мне в глаза. Давным-давно мы обменялись духовзглядом, и я прекрасно помнил его нутро – холодное, бесстрашное, хищное нутро царя зверей, по некой причине имеющего человеческое обличье.

Наконец он улыбнулся.

Такой улыбке позавидовал бы серый волк.

– Отлично, – сказал барон-разбойник Чикаго и ушел.

Я вернулся на крышу. На лицо легла влажная духота летней ночи. Плащ грузно висел на плечах. Сегодня в нем было жарко, но тяжесть зачарованной кожи успокаивала. В левой руке я сжимал посох. На одном бедре висел здоровенный револьвер пятидесятого калибра, на другом – обрез, заряженный «дыханием дракона»[10]. Плащ Стража я пристегнул к плечу, чтобы он подтверждал мою лояльность Совету, не причиняя дополнительных неудобств в этой жаре.

На восточном краю крыши собрались в молчаливую группу Мэб, Лара, старейшины, Ваддерунг, Эрлкинг и Летняя Леди. Над ними нависал Речные Плечи. Все смотрели в ночь, освещенную теперь множеством огней. Дующий с озера ветер приносил завитки черного дыма и легкий запах горелой резины.

Я опустил глаза на собственную тень. Беспокойные очертания длинного плаща. Длинный тонкий посох. Контур лопоухой головы с грязной растрепанной шевелюрой.

Все это свойственно мне уже давно – и плащ, и посох, и поза, и отношение к миру. Вы, наверное, думаете, что на одном из этапов карьеры Гарри Дрезден повзрослел, но во многом я остался все тем же тупицей, много лет назад открывшим агентство частного сыска.

На этой крыше собрались самые влиятельные монстры, легенды, даже боги этого мира. Они стояли бок о бок, вглядываясь в ночь, и им было страшно.

За маской спокойствия, уверенности, безжалостного расчета, сверхъестественного могущества скрывался страх. Монстры, легенды и даже боги – боялись.

А я – всего лишь я.

Я сделал глубокий вдох и, скрипя кедами, подошел к остальным. Эрлкинг кивнул мне, когда я остановился рядом с ним.

– Слышишь? – Он указал туда, где прогремел первый взрыв. – Началось.

Стрельба набирала лихорадочный темп. Время от времени бухало что-то тяжелое. Может, гранаты? Я не особенно разбираюсь в грохоте военного оружия.

– Там, – Эрлкинг провел пальцем от севера к югу, – в этом темном промежутке стоят мои войска. Вынуждают фоморов идти севернее или южнее. Видишь огни?

Я присмотрелся. Да, вижу. Вокруг боевых порядков начали разжигать костры.

– Их слишком много, – выдохнул я.

Эрлкинг кивнул:

– Да. Но это временно. Не отвлекайся. Надо победить Этне, а не Корба с его армией.

– Верно. – Я смотрел, как загораются новые огни, и город окутывает дымовая завеса. – Согласен. Сохраняем спокойствие.

У меня подвело живот, и я смутно понимал, что в глубине души разъярен. Ведь враг пришел, чтобы уничтожить моих соседей, мой город, мой дом, и одними кострами его не остановить, ведь настолько жарких костров попросту не бывает. А я стою на крыше и ничего не делаю.

Я стиснул посох так, что заныли костяшки пальцев.

– Контакт! – крикнул один из эйнхериев.

Ваддерунг без промедления подал знак другому из стоявших рядом бессмертных воинов, и тот вскинул к плечу гранатомет с барабаном как у гигантского револьвера. Прицелился, выстрелил трижды – бум-бум-бум, – и несколькими секундами позже с неба посыпались огни, пролившие свет на окрестности замка.

Двуногие силуэты – вернее, тени, беззвучно пробиравшиеся дворами, улицами и переулками, – мгновенно замерли, а те, что остались в сумраке, стали передвигаться куда активнее прежнего.

– Готовьсь! – прогремел голос Марконе.

Обернувшись, я увидел, как на крышу выходит барон Чикаго. Слева от него шествовала Гард, справа – Хендрикс. Не обратив на меня внимания, Марконе встал рядом с Ваддерунгом:

– Ударная группировка?

– По-моему, легкая пехота, барон, – ответил Одноглазый, вглядываясь в ночь. – Передовые отряды. Разведчики. Основные силы еще не вступили в бой.

Марконе кивнул.

– Не стрелять, пока не пойдут в атаку, – сказал он ближайшему эйнхерию, одному из самых рослых.

Тот передал приказ товарищам.

– Погодите, – сказал я. – В каком смысле – не стрелять?

На улице – на моей улице – звякнуло разбитое стекло.

Кто-то закричал. Я не понял, мужчина или женщина. Вопль был пронзительный и полный отчаяния. В ночной тиши он казался удивительно громким.

Кричали от ужаса. Кричал человек.

Человек, живший на моей улице.

За криком последовала бешеная пальба. Должно быть, кто-то схватился за пистолет. Еще один крик, нечеловечески резкий, с металлическим призвуком. Затем долгий вой, вспышка, и что-то красное и мерцающее упало на автомобиль в сотне ярдов от замка. На четверть секунды все замерло, а затем взорвался бензобак, и машина превратилась в огненный шар.

Фигуры, то ли покрытые шерстью, то ли одетые в меховую одежду, бросились к открытым дверям первого из домов, в которых квартиры сдаются внаем. В таких жилищах редко можно встретить мало-мальски эффективные пороги, через которые сверхъестественные существа не могут переступить без приглашения, поэтому о какой-то защите против злых сил говорить не приходится.

Живот подвело от страха и ярости. Физиологические инстинкты побуждали броситься в бой, и хищническая территориальность Зимней мантии не возражала. О нет, ей только и хотелось, что защитить ареал обитания, причинить боль, разорвать врагов на куски, и эти желания пульсировали в моих венах с каждым ударом сердца.

– Вон там. – Я указал дрожащим пальцем. – Надо им помочь.

– В этом сражении у нас другая роль, – возразил Ваддерунг.

Снизу донесся еще один крик. На сей раз ошибки быть не могло.

Кричал ребенок. Пронзительно, на одной ноте.

– Хосс, – предостерег меня Эбинизер.

Но я его не видел. Поле зрения сузилось до размеров тоннеля. Грудь заходила ходуном.

Я взглянул влево. В тоннеле моего зрения Мэб казалась тонкой полосой бледного света. Глаза ясные, кошачьи, прищуренные. Она наблюдала за мной.

– Надо помочь, – сказал я громче и тверже.

Мэб обнажила клыки.

– Нельзя, – ответил Эбинизер. – Хосс, их слишком много. Нельзя вступать в бой, пока не оценим обстановку.

Я окинул крышу взглядом. Затем сказал:

– Ну вас всех к черту.

И сделал то, чего старался не делать уже несколько месяцев. Скажу больше, каждый день я работал над тем, чтобы этого не случилось.

Я дал волю Зимней мантии.

Спрыгнул с крыши и устремился к земле, размахивая руками и ногами наподобие вертолетного винта в режиме авторотации. Врезавшись в тротуар, я позволил телу принять удар на точки естественного сгиба, кувырнулся вперед, а когда вскочил на ноги, уже бежал со скоростью и сноровкой дикого зверя.

Тяжелый глухой стук, и рядом со мной приземлился тысячефунтовый Речные Плечи. В груди у него урчал боевой рык, предвещавший тектонические сдвиги. Впереди взорвался еще один автомобиль. Огненный шар коснулся стены съемного дома, и та немедленно вспыхнула. Из дверей высыпали трудноразличимые человеческие фигуры.

А мы со снежным человеком – самым настоящим, Богом клянусь! – одновременно взревели от ярости, причем чей рев сильнее впечатлял, трудно сказать, и ринулись к незваным гостям.

Глава 9

Я учуял его примерно с шестидесяти футов – сильнейший запах, бьющий прямиком в ромбовидный мозг, – и волоски на загривке мгновенно встали дыбом.

Вы попадали когда-нибудь в логово хищника? Там пахнет звериным мускусом, мочой, подтухшим мясом, сладковатым костным мозгом и сухими изглоданными костями.

Такое же зловоние накрыло меня на подступах к чужакам с массивными, покрытыми шерстью телами и грубыми мускулистыми конечностями. Выбегая на боковую дорожку осажденного дома, я как следует разглядел первого нападавшего.

Почти как человек. Кожа цвета мокрого пепла. Рост примерно шесть с половиной футов. Мускулатура сухая, как у бегуна, способного в короткий срок преодолеть значительное расстояние. Волосы – буйная грива с вплетенными в нее перьями и когтями. Оленьи рога то ли растут из черепа, то ли как-то прикреплены к голове. Стройный торс в какой-то степени защищен тяжелой меховой мантией поверх длинного плаща, тоже мехового. В руке существо держало длинное копье из какого-то вороненого металла.

Заслышав нас, чужак развернулся и вскинул оружие. Раздался басовитый вой, и ладони существа обвил мерцающий красноватый свет. Он поднялся по рукоятке копья, по пути касаясь многочисленных пиктограмм, выгравированных на металле, и те вспыхнули одна за другой. Мне едва хватило времени сообразить, что дело кончится прицельным выстрелом, и, как только наконечник копья полыхнул малиновым светом, я отскочил в сторону.

Снова вой, теперь оглушительный, и асфальтовая глыба размером с половину мусорного бака в окружении подпаленных, подплавленных, пылающих осколков дорожного покрытия взметнулась к небу в десяти ярдах у меня за спиной.

Я упал, перекатился, вскочил и хотел перейти на бег, но наступил на чертов плащ Стража, чуть не удавился завязкой и снова упал.

Меня спас Речные Плечи. Как только чужак направил на меня копье, сасквоч недолго думая прыгнул вперед, опустив плечо – а плечи у него размером с колесо внедорожника, – и врезался в неприятеля, а это едва ли не хуже, чем когда в тебя врезается поезд. Примерно полтонны сверхъестественно мощных мускулов ударили чужака с той абсолютной точностью и концентрированной силой, что свойственны мастерам восточных единоборств. Копейщик, словно тряпичная кукла, отлетел назад и с характерным хрустом пришедших в негодность костей вмялся в громадный дуб, стоявший в палисаднике по-философски бесстрастно, невзирая на безжалостное кронирование там, где былые ветви пересекались с линией электропередачи.

Силуэт, упавший к корням дерева, был… Как бы помягче выразиться… Скажем так, бесформенным.

С первобытным ревом, от которого буквально разлетелись окна первого этажа, Речные Плечи повернулся к фасаду. Зимняя мантия подсказывала, что пришлые дикари попросту не смогут игнорировать подобный вызов.

Сбоку зашуршало. Я обернулся на звук и увидел второго чужака, еще крупнее и крепче первого. Он осторожно появился из-за угла за пределами видимости сасквоча и поднял копье, метя ему в спину.

Я поднапряг пресс, привстал из лежачего положения и прицелился чуть правее правой ноги. Обзор был отличный, поэтому я без труда и ненужных размышлений совместил мушку и целик здоровенного револьвера пятидесятого калибра и плавно спустил курок. Пуля – жуткое дело! – вошла мохнатому в правую скулу, а вышла где-то в районе правого уха, и…

…И тварь развернулась, визжа от боли и обнажив кошмарные зубы-иголки, а затем бросилась на меня, выставив перед собою черное копье.

Адские погремушки!

Это зрелище должно было повергнуть меня в ужас.

Но ужас и Зимняя мантия – понятия несовместимые. Вместо того чтобы испугаться, я лишь отметил, что чужак, рванувшись ко мне на всех парах, ведет себя чрезвычайно глупо. Прильни он к земле, передвигайся по-змеиному непредсказуемо, мне было бы гораздо труднее прицелиться. Теперь же, в прыжке, он целиком и полностью отдался на милость законов ньютоновской физики, и предсказать, где он окажется в следующий момент, было проще простого.

Вторую пулю я всадил ему в горло с десяти футов, после чего откатился в сторону. Мохнатый тяжело шлепнулся на то самое место, где только что находился я, отрикошетил на дорожку перед домом и стал умирать, испуская булькающие звуки и содрогаясь в неприглядных конвульсиях. Я поднялся, перехватил посох поудобнее и чудом устоял на ногах, когда в ответ на рев сасквоча в доме завопили несколько луженых глоток, и эти вопли ни при каких условиях не могли сойти за человеческие.

Деревянные рамы с застрявшими в них осколками стекла вылетели наружу, и к нам устремились от шести до десяти голосистых супостатов. До сей поры, как видно, мы имели дело с доходягами, поскольку каждый из этой волны весил процентов на двадцать больше первых двух, а вдобавок все они были выше и, несомненно, сильнее.

– Дрезден, это Охотники! Убей их, не тяни! – С этими словами Речные Плечи метнулся к силуэту, с криком выбегавшему из двери, одной лапищей отбросил в сторону наконечник копья, а другой сдавил мохнатую шею.

Представьте себе карапуза, играющего с бананом. А теперь добавьте к этой картине побольше крови.

– Понятия не имею, о чем ты! – завопил я в ответ и едва успел вытряхнуть из-под рукава защитный браслет, как трое Охотников бросились в мою сторону, одновременно открыв по мне огонь из оглушительно воющих, пылающих копий.

Из-за напитанного энергией и объятого огнем щита стало жарковато, а угарный газ сделал воздух малопригодным для дыхания, и я отшатнулся, но Охотники, хоть и ослепленные облаком дыма, не сбавили темпа. Черные копья продолжали, шипя, выплевывать огонь, и тот расплескался по щиту, а некоторые заряды прошли мимо и угодили в дома на другой стороне улицы.

С неба свалился сасквоч. Он приземлился за щитом и тут же присел, чтобы уравняться со мною ростом. Из правой руки у него выпал неаппетитно-серый труп Охотника без головы.

– Гляди, – сказал Речные Плечи.

Я взглянул. На глазах у меня мертвое тело иссохло, сморщилось и сдулось, как наполненный воздухом бурдюк. Я почувствовал, как из него выходит энергия – так стремительно, что стоило зазеваться, и я ничего не заметил бы.

Другие Охотники взревели от варварской ярости. Громче прежнего.

– Сила павших передается всей стае, – прорычал сасквоч. – Быстрее!

Он снова взмыл в воздух, преодолев пятьдесят чертовых футов одним-единственным прыжком, и два громадных кулака обрушились на Охотника ростом футов семь, а то и выше. Второй раз бить не пришлось. После удара сасквоча любой протянет ноги и останется лежать смирно. Не останавливаясь, Речные Плечи метнулся к дымовой завесе. Снова взвыли Охотники.

Один выскочил из дыма, перепрыгнул через энергетический заслон так сноровисто, словно обладал не ногами, а пружинами, и тут же развернулся ко мне с копьем наперевес. Продолжая удерживать щит между собой и остальными Охотниками, я направил на вторженца здоровенный «смит-вессон» и стал нажимать на спусковой крючок.

Первая увесистая пуля вошла в центр масс. Чужак пошатнулся, но даже не поморщился. С рычанием он ткнул в мою сторону копьем, но я выиграл достаточно времени для второго выстрела. Прежде чем Охотник вложил в удар вес своего тела, вторая пуля угодила ему чуть ниже и, должно быть, перебила позвоночник, поскольку мой противник шмякнулся оземь и…

…С оглушительным воплем зарылся пальцами в землю, а другой рукой направил копье мне в лицо.

Я пригнулся и отбил наконечник стволом револьвера. Посыпались искры. Наскоро прицелившись, я отправил последнюю пулю Охотнику в лоб. Голова его запрокинулась, и не успел он завалиться в пыль, как стал иссыхать и скукоживаться.

Стая взвыла громче, звучнее, сильнее.

Я сунул револьвер в кобуру, метнулся вбок и опустил щит, одновременно пытаясь не задохнуться в дыму. Споткнулся о кучу меха и дряблой кожи – как видно, Речные Плечи пришиб свою жертву насмерть – и вовремя восстановил равновесие, поскольку из дыма появился еще один Охотник, эталонный, чтоб его, образец всего их отродья, почти на фут выше меня, с бугристыми мускулами и неизменным металлическим копьем в руке. Он крутанул тяжеленным оружием, как крутит жезлом командующий на параде, и замахнулся, целя мне в голову.

Удар такой силы посохом не заблокируешь – разлетится в щепки. Поэтому я пригнулся, сдал назад и даже не увидел, а почувствовал, как с фланга заходит еще один Охотник. Отскочить-то я успел, но копье прошло так близко, что рассекло мне штанину и оставило разрез на ребре подошвы.

Из дыма появились еще две фигуры, до ужаса громадные. Один Охотник запустил в меня черным копьем, а второй просто ринулся вперед, расставив руки и растопырив пальцы с грязными ногтями, похожими на когти.

Копье угодило в левое плечо. При контакте наконечника с зачарованной кожей плаща брызнули искры, рожденные столкновением двух противодействующих энергий. Приятного мало. Такое чувство, что удар нанесли не копьем, а увесистой дубиной. Меня отбросило вбок, и организм наполнился нейтральным белым шумом, которым Зимняя мантия подменяет болевые ощущения.

Один из Охотников бросился ко мне – стремительно, будто живое копье, – и новый удар пришелся в правый бицепс. Примерно в то же мгновение другой чужак – тот, что не следил за ногтями, – налетел на меня почти что под противоположным углом, но ударил не в бицепс, а в голень.

Я упал и сильно ушибся.

От такого взрыва ощущений я непременно лишился бы чувств и способности дышать, но на меня влияла Зимняя мантия, и с ее помощью я сумел извернуться так, чтобы уберечь кости от переломов. Лежа на земле, я набрал полную грудь воздуха, сосредоточился и выкрикнул:

– Repellere!

Созданная заклинанием полусфера невидимой и неодолимой силы растеклась плотной энергетической волной. Нападавших подбросило в воздух и отшвырнуло футов на десять, но в полете каждый изогнулся грациозной дугой, и все до единого Охотники приземлились на четвереньки, словно громадные страшные коты.

К тому времени я уже вскочил на ноги, но плечо работало хуже обычного, и я пришел к однозначному выводу, что оно вывихнуто.

Один из Охотников издал звук, похожий на свирепое хрюканье дикого вепря, опустил копье и приготовился стрелять. Остальные посторонились.

Я выхватил из чехла свой обрез, вскинул его, одновременно взводя курки, и жахнул по неприятелю с обоих стволов.

«Дыхание дракона» – специализированные патроны для дробовика. По большей части их заряд состоит из твердых шариков магния.

Но умельцы Молли добавили к магнию белый фосфор.

Два одинаковых огненных шара с ревом вылетели из дульных срезов и расплескались по торсу главаря Охотников раскаленным добела облаком фосфорно-магниевой смеси.

Даже в глубине плоти горящий металл горел как ни в чем не бывало. И сам чужак, и пять футов травы вокруг него разом вспыхнули. С пронзительными воплями, грозившими повредить мне барабанные перепонки, враг жутко задергался, закружился вокруг своей оси и упал на четвереньки.

Я бросил обрез, повернулся к остальным троим и начал снова поднимать щит, но один из них опередил меня, и маленький нож с роговой рукояткой вонзился мне в бедро чуть ниже полы зачарованного плаща.

Такое чувство, что клинок был раскален добела. Боль давно уже не посещала меня на повседневной основе, и эта нежданная гостья выпила остатки воздуха из моей груди. По ноге растекся жидкий металл, прожигавший до самого мозга костей, и в тот же миг плечо мне стянуло серебряными нитями, когда по натянутым нервам прокатился оглушительный сигнал тревоги от поврежденной вращательной манжеты.

Железо. Бич фэйри и сущее проклятие для их волшебства.

Зимняя мантия взвыла.

Покачнувшись, я упал на колено, схватился за костяную рукоятку и выдернул ножик из бедра, но тут же получил безжалостный пинок в грудь и шлепнулся на спину, прочертив в воздухе короткую дугу. Дышать стало нечем, из глаз посыпались искры, а в голове взорвалось что-то обжигающее. Я попытался сосредоточить волю, но враги уже навалились на меня и стали впиваться в тело загрубелыми ногтями. Они не только царапались, но еще и кусались, черт бы их побрал!

Внезапно земля задрожала от динозавровой поступи. Речные Плечи сгреб всех троих Охотников в крепчайшие объятия, а поскольку руки у него толще конской шеи, все закончилось чередой влажных хрустящих звуков. Сасквоч выпрямился, брезгливо отряхнул руки, и его жертвы упали на траву уже не отдельными особями, а некой бесформенной массой.

Видели фильм «Нечто»? Вот, что-то в этом роде, но более склизкое.

Теперь, когда ножа в бедре не было, Зимняя мантия стремительно приходила в себя. Я сделал вдох-другой, заставил себя подняться на ноги, и боль снова растворилась в холодном тумане. Вот оно, проклятие фэйри, наибольшая их слабость – и, пожалуй, моя. Железо. Боль, конечно, была жуткая.

– Скольких ты убил? – осведомился сасквоч.

– Троих, – ответил я. – А ты?

– Девятерых, – сказал он.

Что ж, ладно…

Девятерых так девятерых.

– Дым. – Речные Плечи выплюнул это слово как ругательство. – Одного мы упустили.

– С чего ты так решил?

– Их всегда тринадцать.

Горящий труп и его раздавленные соплеменники разом сдулись.

Что-то затрещало, и из дома, сокрушив добрую половину фасада, выломился Охотник, на полголовы выше сасквоча. Он вскинул копье и издал звериный рык такой силы, что, не будь автомобили обесточены, по всей улице сработала бы противоугонная сигнализация.

Держа тяжелое черное копье в одной руке, как ассегай, Охотник ринулся вперед с явным намерением пронзить сасквоча, но тот ловко увернулся – в прошлом я не раз видел такой прием в исполнении Мёрфи, – отбил наконечник в сторону и подступил вплотную к противнику, где ухватился за древко, пытаясь завладеть оружием.

Охотник протестующе взвыл и дернул копье на себя.

Крепкое железо, не выдержав такого напора, изогнулось и лопнуло, словно дешевый пластик, и Охотник тут же вогнал обломок копья в горло сасквоча.

Будь Речные Плечи человеком, умер бы на месте, но его шею окружали могучие мускулы, причем не одним слоем, а несколькими. Трапециевидные мышцы доходили до самых ушей, и в столкновении с таким обилием плоти металлический огрызок оказался бесполезен. Несмотря на это, другой рукой Охотник обхватил сасквоча за пояс, оторвал от земли и, как видно, собрался расплющить его о вековой дуб.

Я метнулся вперед, обеими руками схватил тринадцатого врага за ногу, сосредоточил волю и прокричал:

– Arctis!

В Охотника хлынул сверхъестественный холод истинной Зимы. С чудовищным хрустом температура его ноги опустилась до однозначных чисел по шкале Кельвина.

Охотник завизжал от боли и стал лягаться, пытаясь стряхнуть меня, но я вцепился на совесть.

Снова раздался хруст, и я упал на траву с отломанной голенью в руках.

Не переставая визжать, Охотник упал в облаке осколков льда и брызг крови.

Не медля ни секунды, Речные Плечи ухватился за стоявший на подъездной дорожке седан, поднял его, отчего на всем теле сасквоча взбугрились могучие мускулы, замахнулся, словно кувалдой, и пришиб тринадцатого Охотника блоком цилиндров с такой силой, что дрогнула земля.

Чужака расплющило, но в нем еще билась противоестественная жизнь. Он издал то ли бульканье, то ли шипение, каким-то образом выразившее беспомощную ярость не хуже, чем это сделал бы оглушительный рев.

Затем он забился в конвульсиях, от которых закачался, затрещал и застонал автомобиль, и наконец умер.

Я отбросил замороженную голень и кое-как поднялся на ноги. Поискал оброненный посох, нашел, а когда поднимал его, сасквоч вытащил из шеи рукоятку копья и бросил его рядом с поверженным врагом, чье тело, подобно телам других Охотников, уже сдувалось и сморщивалось. Одновременно с ним крошился обломок металлического древка.

– Что, – выдохнул я, – во имя всего святого, это было?

– Валлийские твари. – Речные Плечи потыкал ногой остатки копья. – Охотники из Страны мертвых. Копья выкованы с добавлением крови всех тринадцати Охотников, чтобы связать их в стаю. – Он покачал головой. – Скверные новости. Очень скверные.

– Это что, всего лишь разведчики?! – осведомился я. – Так нечестно!

С востока и юга доносились звериные вопли.

– Адские погремушки, – проворчал я и закашлялся, поперхнувшись дымом, клубившимся вокруг. По всей улице занимались новые пожары, и жильцы выбегали из домов. – Пойдем. Нельзя бросать людей на произвол судьбы.

Я подошел к двери, на всякий случай подняв защитный браслет. Как-никак в доме кто-то стрелял. Вдруг перепугается и всадит в меня пулю. Гибель от руки обычного человека никак не вписывалась в мои планы.

– Привет вашему дому! – громко сказал я. – Меня зовут Дрезден! Раньше я жил по соседству, в сгоревшем доме миссис Спанкелкриф.

– С собакой? – спросил после паузы мужской голос с испанским акцентом.

– Да, – подтвердил я, – с большим серым псом.

– По кличке Мыш, – добавил голос.

По-моему, я никогда не общался с этим парнем. Разве что рукой махал, проходя мимо. И уж точно не знакомил его с Мышем. Откуда ему знать, как зовут моего пса?

Черт побери. Общительный у меня блохастик. Мне такая популярность и не снилась.

Что-то лязгнуло, а затем из дальней комнаты появился худощавый мужчина среднего роста, лет под сорок, за ним женщина ему под стать и маленькая девочка с затисканным плюшевым зверем неведомой породы.

– Да, это вы, – сказал мужчина.

– Здрасте. – Я приветственно вскинул подбородок. – С ума сойти, что творится, да?

Он взглянул в ночь – на пламя, дым, трупы Охотников в палисаднике – и оцепенело кивнул.

– В общем, так, – сказал я. – Пойдемте. Нужна ваша помощь. Надо собрать местных и отвести в замок, построенный на месте пожарища. Бездельников там хватает, вот и пускай присматривают за вами. Договорились?

Мужчина – похоже, он пребывал в шоке – продолжал потрясенно разглядывать улицу. Затем перевел пустой взгляд на меня и секундой позже судорожно закивал:

– Замок. Отвести всех в замок.

– И побыстрее, – сказал я. – Кстати, не обращайте внимания на сасквоча. Он со мной.

– ¿Qué?[11] – оторопел мужчина.

– Ничего, – не стал объяснять я. – Главное, соберите людей. Вперед!

Мой бывший сосед нетвердо побрел к человеку, вышедшему из дома напротив и наблюдавшему, как тот горит. Оба поговорили, подошли к третьему, и в скором времени люди потянулись к замку.

– Пойдем, – сказал я, – пока Марконе не наделал глупостей.

И зашагал вперед, опережая беженцев на несколько ярдов. Промаршировал к подножию стены, из-за которой все следили за происходящим, и крикнул:

– Марконе!

Наверху приглушенно заговорили. Чуть позже над ограждением появилась голова Марконе. Барон вгляделся в мой силуэт:

– Чего?

– Этим людям требуется убежище, – объявил я. – Впустите их в замок.

Марконе бросил на меня сердитый взгляд и обвел бледно-зелеными глазами прибывающих бедолаг.

– У нас тут не ночлежка, – ответил он.

– Хотите стать властелином Чикаго?! – презрительно гаркнул я. – Так ведите себя соответственно! Пустым словам грош цена!

К Марконе приблизилась Мэб. Коснулась его руки и что-то сказала.

Марконе посмотрел ей в глаза.

Посмотрел в глаза самой Мэб.

А затем опустил взгляд на ее ладонь и поднял бровь.

Мэб убрала руку и прищурилась.

Марконе едва заметно поклонился и вновь повернулся ко мне.

Ночь разорвали вопли Охотников и вой стреляющих копий. Неподалеку, в паре кварталов от замка, закричал человек.

– Проклятье! – рявкнул я.

Облокотившись на зубец стены, Марконе задумчиво смотрел на меня. Перевел взгляд на беженцев и коротко кивнул.

– Вы правы, – подтвердил он. – Пустым словам грош цена. Пусть войдут.

Я оторопел.

Марконе бросил свирепый взгляд в дымящуюся, освещенную кострами, завывающую ночь и стиснул зубы. По сравнению с его подбородком гранитные стены уже не казались незыблемыми.

– Хендрикс. Гард. За мной.

С этими словами властелин Чикаго круто развернулся и ушел навстречу подданным, нуждавшимся в его попечении.

Глава 10

Тем временем я, Речные Плечи, эйнхерии и головорезы Марконе принялись расчищать подступы к дверям замка. В коротких ожесточенных стычках с Охотниками люди Марконе показали себя крепкими профессионалами – то есть ни один бой даже близко не был честным.

Тем не менее мы потеряли двоих ранеными, а враг все прибывал. Наконец один из эйнхериев растянул по улице импровизированную веревку и стал развешивать на ней дряблые шкуры павших Охотников, причем с таким праздным видом, словно это были не шкуры, а несвежее постельное белье.

Когда замок окружили этими неприглядными предупредительными знаками, враг стал обходить наш квартал стороной. Вдобавок ко всему Марконе разместил на крышах снайперов, и те быстро охолонили наступавших. В общем, разыграли все как по нотам.

Я понимал, что первый этап атаки не лишен смысла. Легкой пехоте – а это, как известно, расходный материал – поручили сеять хаос, покуда Охотников не начнут убивать, после чего Этне останется лишь явиться туда, где скопилось побольше трупов, и вступить в бой. Или, минуя проблемные участки, наносить удары там, где нет сопротивления, а к нам подбрасывать все новые войска, покуда Чикаго не будет стерт с лица земли.

Чтобы составить карту городской обороны, требовалось уплатить кровавую цену, и Этне, как видно, считала, что эта цена ей по карману.

Последнего Охотника, самого громадного, одолели под руководством самого Эрлкинга. Двое наиболее крупных эйнхериев, не переставая заливисто хохотать, сразили чужака шестифутовыми клейморами, а в процессе развели на улице страшную грязь.

Я не шучу. Они действительно хохотали. Той ночью бессмертные воины развлекались на полную катушку. Скудоумный бедолага, по Лариной милости лежавший без сознания в подвале замка, пропускал варяжье Рождество.

– Напомни, откуда взялись эти Охотники, – попросил я.

– Из Аннуна, – ответил Речные Плечи. – Валлийской Страны мертвых. Когда-то там правил некий Араун, но давным-давно туаты его приструнили – так же, как Этне приструнила беднягу Гвина ап Нудда.

Чуть раньше я взял черное металлическое копье. На ощупь оно было холодным и почему-то сальным. От его веса слегка ныли суставы, хотя я всего лишь держал копье в руках, даже не думая им размахивать. В этом оружии бились и содрогались примитивные чары каменного века, для создания которых требуются долгие часы барабанного боя и первобытных воплей.

– Какой-то железный сплав. Думаю, перед выстрелом это чертово копье напитывают ненавистью. Надо только ненавидеть по-настоящему, всей душой.

– Пожалуй, ты прав, – громыхнул Речные Плечи и ласково взял меня за предплечье, утонувшее в его ладони, а вторую руку положил мне на грудь, от подмышки до подмышки. – На счет «три». Раз… – И вправил мне вывихнутое плечо.

Взрыв статики, сгусток белого шума – и порядок. Речные Плечи осторожно отпустил меня и поднял бровь. Я повращал плечом. Теперь оно двигалось куда свободнее, и я с благодарностью кивнул.

– Да, – согласился Эрлкинг, отводя взгляд от посмертных корчей павшего Охотника. – Поэтому их легко приманить и невозможно принудить к отступлению. – Он ткнул носком сапога сморщенные останки. – Подолгу их в узде не удержишь. Враг завел себе этих тварей совсем недавно.

– Угу. – Я поморщился. – Фоморы крадут людей с тех пор, как не стало Красной Коллегии.

– Теперь нам известно почему, – добавил Речные Плечи.

– Погодите. – Меня замутило. – Так они выводят Охотников из человеческого потомства? Или просто берут обычных людей и превращают в этих чудищ?

– Процесс весьма… своеобразный, – начал было Эрлкинг.

– Погодите, – повторил я. – Перестаньте. Просто перестаньте. Я не хочу этого знать.

– Но бывают вещи и похуже, – заключил Эрлкинг.

– Приятно слышать, – съязвил я.

Он пожал плечами, скрипнув охотничьей кожей, и спокойно сообщил:

– К нам летят.

С темного неба спикировал громадный серый филин, зашел на посадку и, хлопая крыльями, приземлился рядом с нами. Груда перьев содрогнулась и обрела форму Слушающего Ветер. Старик встряхнул плечами, поморщился и стал вращать правой рукой, держась за плечо левой ладонью.

– Почаще надо йогой заниматься, – посетовал он. – Привет, Речные Плечи.

– В твоем возрасте человеку надо побольше двигаться, – с явной озабоченностью подтвердил сасквоч.

Слушающий Ветер расплылся в мальчишеской улыбке, которая стерла с морщинистого лица несколько веков.

– Давненько ты меня не поучал, танка[12].

– А когда поучал, ты меня не слушал.

– Что по неприятелю? – спросил Эрлкинг.

– Наших бьют, – ответил Слушающий Ветер. – Сильно. Там эти твари, нечто среднее между осьминогом и гориллой…

– Осьмиконги, – перебил я.

Все в молчании взглянули в мою сторону.

– А что, должна же быть хоть какая-то терминология? – недовольно буркнул я. – Вот я и придумал подходящее название. Кстати, не без труда.

– Значит, – прогремел Речные Плечи, – ты нарек их осьмиконгами?

– А разве не годится? – возмутился я.

– Годится, – признал Слушающий Ветер.

– Дурацкий у них вид, правда?

– Дурацкий, – подтвердил индеец. – А еще они вооружены и умеют лазать по стенам, а в городе это чертовски весомое преимущество. Стреляют они паршиво, но, если соберутся всей гурьбой, меткость им не требуется. К тому же огневую поддержку им обеспечивают отряды парней в гидрокостюмах. Отстреливают всех, у кого есть рация, чтобы оставить нас без связи.

– Дело рук Листена, – сообщил я. – Короля водолазочных тварей. Надо признать, враг заручился неплохой поддержкой.

– Это всегда досадно, – отметил Эрлкинг.

– Пора идти на подмогу нашим, если мы вообще собираемся помочь, – сказал старик. – Скоро их возьмут в окружение.

– Давай скажем Одноглазому, – коротко кивнул Эрлкинг и направился к замку, а когда Слушающий Ветер догнал его, остановился и добавил вполголоса: – Сам знаешь, что будет, если уйти без его ведома.

– Такие, как он, любят контролировать все на свете, – вынес заключение старик. – Это вполне ожидаемо.

– Имя «Крингл» подходит ему куда лучше, – пробурчал Эрлкинг.

– Оно всем подходит лучше. Даже тебе.

Эрлкинг сделал оскорбленное лицо.

Оба зашагали к замку и вскоре растворились во тьме.

Мимо проследовал стрелковый отряд эйнхериев, сопровождавший группу растерянных гражданских. На подходе к замку им осталось миновать несколько блокпостов. В ночи беспрестанно щелкали выстрелы вперемешку с воплями и завываниями черных металлических копий, одно из которых я держал в руках, пока оно не осыпалось ржавыми хлопьями.

Огня вокруг прибавилось. И дыма тоже.

Чикаго был объят пожаром.

– Как думаешь, сколько народу поместится в замке? – спросил Речные Плечи.

– Что ж… – задумался я. – Правила безопасности нас уже не волнуют, так что человек триста-четыреста, если потеснятся.

– А сколько всего людей у вас в городе?

– В общей сложности шесть миллионов, – с тяжелым сердцем ответил я. – Плюс-минус.

– Небольшая разница, – заметил сасквоч.

Я указал на полуодетую пару с полудюжиной детишек в разноцветных пижамах. Семейство спешило под эгиду приземистой громады замка.

– Для них? Очень даже большая.

– Да. – Вдруг Речные Плечи улыбнулся мне широченной белозубой улыбкой. С безопасного расстояния эта улыбка сошла бы за очаровательную, но с того места, где стоял я… Скажите спасибо, что вас там не было. – Верно.

– Звезды и камни, как же хорошо, что ты на моей стороне! – признался я.

– Ты умеешь выбирать союзников, – сказал сасквоч. – Кроме того, ты помог, когда мне требовалась помощь.

– Ну да, – согласился я. – Хотя в тот раз масштабы были поскромнее.

– Друг из меня неважный, но я худо-бедно проанализировал ситуацию и все подсчитал, – продолжил он.

– Друг, говоришь? – оторопел я.

– Ты помог мне с сыном, – сказал Речные Плечи. – Помог с семьей. Был мне другом. Теперь моя очередь. – Он одарил меня еще одной устрашающей улыбкой. – Кроме того, грех не развлечься, когда выдается такая возможность. Разве не так?

Я хотел ответить бурными возражениями, но обнаружил, что ухмыляюсь.

Он, черт возьми, был прав. Перемолоть орду монстров и спасти множество людей – развлечение что надо. Пусть оно наводит ужас, пусть после него будут сниться кошмары – главное, ты совершаешь правое дело.

Адские погремушки! Как же приятно знать, что ты на стороне правды!

Я поднял кулак.

Какое-то время сасквоч смотрел на меня. Затем скопировал мой жест и аккуратно стукнул костяшками пальцев по моим. Из-за этого свежевправленная плечевая кость едва не вышла из суставной впадины, но поскольку я крайне мужественный парень, то не стал издавать никаких писклявых звуков. И вы не сможете доказать обратного.

Баталия разгоралась нешуточная. Я слышал, как вокруг идет битва, и до сих пор чувствовал запах крови и смерти. Я прекрасно знал, что происходит по всему городу, но сюда, где мы обладали силой, враг пока что не совался. Время от времени стрелял кто-то из снайперов – как правило, на вой где-нибудь вдалеке.

Я рвался в бой, но схватка с Охотниками наглядно показала, что, если пойти на поводу у праведного гнева и вслепую ринуться вперед, меня, скорее всего, убьют кварталов через пять-шесть, да и то в лучшем случае. Даже когда рядом был Речные Плечи, я едва не погиб. Что, если бы к бою подключилась еще одна стая? Может, на веревке теперь болталась бы моя шкура и замысел победоносной схватки с Последней из титанов официально закончился бы полным провалом.

Я проверил обрез. Его я забрал из палисадника вместе с револьвером. Перезарядил безотказную «переломку» и сунул дробовик обратно в чехол. «Дыхание дракона» не щадит каналы ствола, но мое ружье, пожалуй, самый простой и надежный кусок американской стали из тех, что представлены на свободном рынке, и стволы у него довольно короткие, так что о деформации из-за избыточной температуры можно не задумываться. Какое-то время послужит. Затем я набил патронами барабан револьвера и вернул оружие в кобуру.

В замке тяжело застучали ботинки. Наконец из дверей вышел Марконе в сопровождении Гард, Хендрикса и колонны вооруженных до зубов эйнхериев в тяжелой броне. Они незамедлительно построились на улице. Следом выскочили штук десять вурдалаков, уже принявших полузвериный вид. Судя по мечам, автоматам, кольчугам и кевларовым бронежилетам, упырей допустили до арсенала Марконе. Раззявив пасти и вывалив длинные языки, они тут же ускакали в сторону озера.

Наши разведчики. Бу-э.

Затем вышла Лара в свободном белом наряде, которого я прежде не видел. Следом шагал Райли, а за ним полдесятка профессиональных наемников и еще полдесятка членов Дома Рейт, головокружительных женщин с черными волосами и бледной кожей, облаченных в те же белые наряды, что и Лара, грациозных, как пантеры, и вооруженных всевозможными инструментами смертоубийства. Проходя мимо, Лара взглянула на меня и самодовольно усмехнулась. Ее отряд растворился в тенях, будто сонм привидений.

Наш авангард.

Наконец появились члены Белого Совета: Эбинизер, Слушающий Ветер и Кристос, за ними – Рамирес и его отряд. Каждый – в сером плаще, в руке посох, на ремнях – холодное и огнестрельное оружие. Все готовы к бою. Старик направился прямиком ко мне, и я встал ровнее.

– Итак, Хосс, – начал Эбинизер, – ты помнишь, что у нас есть три позиции между замком и озером.

– Угу, – подтвердил я.

– Выдвигаемся на север, в промежуток между первыми двумя. Этри со своими свартальвами, а также Летняя Леди и ее отряд закроют пробел на юге. Задумка состоит в том, чтобы остановить фоморов. Если захотят продолжать наступление, им придется ввести в бой тяжелые войска.

– По-моему, – нахмурился я, – задумка была иная. Ждать, пока на сцену не выйдет титанша.

– Если не остановим наступление, – поморщился старик, – до ее выхода дело не дойдет. Зачем? Этне и так победит. – Он покачал головой. – Надо сделать так, чтобы для продвижения ей понадобился глаз Балора.

– С какой стати, если у нее множество солдат? – спросил я. – Нас просто сомнут, да и все.

– У нее нет времени, – сверкнул глазами старик. – Маховик экстренного реагирования уже пришел в движение, и скоро сюда явится Национальная гвардия. Пожалуй, к рассвету, если не раньше. Хотя им понадобится тяжелая техника для расчистки дорог.

– Значит, – уточнил я с неуместной ухмылкой, – мы со всех ног бросимся в мясорубку, чтобы Этне ударила в полную силу, и будем надеяться, что успеем вырубить ее, пока солдаты не начали расстреливать все, что движется?

– Мы… – Эбинизер вздохнул. – Да. В общем и целом все именно так.

– Ура, – сказал я. – Вот потеха.

– Хе, – пророкотал Речные Плечи. – Хе-хе-хе.

Смех был таким раскатистым, что стоявшие поблизости люди из Белого Совета слегка напряглись.

– Ну что ж, – сказал я сасквочу, – за дело?

Эбинизер поднял брови:

– С радостью. – Громадный сасквоч с удивительной легкостью вскочил на ноги. – Будет весело. Бигфут против осьмиконгов.

– Что? – По приятному лицу Кристоса скользнуло непонимание.

– Вы прекрасно его слышали, – сказал я. – Вперед.

Глава 11

Итак, мы выдвинулись в темную ночь, полную дыма и хаоса, а враг поступил именно так, как поступают враги: объявился без предупреждения и пустил наш прекрасный замысел псу под хвост.

Мы промаршировали к Монтроуз-авеню и свернули на восток, где сменили строевой шаг на бег трусцой. Я оказался рядом с Рамиресом. Морщась и стискивая зубы, тот бежал с безмолвной и болезненной целеустремленностью, пока мы не добрались до Уэллс-парка. В темных зданиях и мареве теней могли скрываться бесчисленные враги, поэтому мы стали ждать, пока отряд Лары не прочешет местность.

Тяжело дыша, Рамирес опустился на ближайшую лавочку. Я присел рядом, и мы стали смотреть, как горожане, бегущие от хаоса, царившего между нами и озером, молча следуют мимо. В их широко раскрытых глазах читался испуг. Поняв, что перед ними большой вооруженный отряд, люди переходили на другую сторону улицы, и я их не винил: в конце концов, на углу стоял треклятый сасквоч, зачарованно изучавший кнопку светофора.

В полном соответствии с законами естественного притяжения к нам присоединились Чендлер, Дикий Билл и Йошимо. Заметным усилием воли Рамирес отогнал боль и усталость, после чего обратился к остальным Стражам:

– Итак, северное подразделение врага вышло из озера на Монтроуз-Бич. Наемники Лары находятся к северу от нас, в Аптауне. Они стояли на Лейк-Шор-драйв, но не выдержали натиска и отступили к Шеридан-роуд. Люди Марконе окопались южнее, в районе Ригли-билдинг. Пока держатся. Таким образом, враг вынужден идти посередине. Маккой с другими старейшинами Совета намерены ему воспрепятствовать, а наша задача – прихлопнуть любую муху, что станет донимать старших товарищей.

– Как нога, босс? – поинтересовался Дикий Билл.

– Боли не чувствую, – соврал Рамирес. – До утра продержусь.

– Ты ранен, – заметила Йошимо. Удивительно, что она вообще подала голос. Ее латынь безупречна, но английский так себе, да и в целом она не особо разговорчивая. – Тебе не следует участвовать в бою.

– Самочувствие у меня не идеальное, – согласился Рамирес, все еще пытаясь отдышаться, – но сегодня нам понадобятся все бойцы до единого.

– Если дела примут скверный оборот и придется улепетывать, – проговорил Дикий Билл, – тебе не хватит скорости, Панчо[13]. Опасное дело.

И это еще мягко сказано. Случись отряду бежать, нерасторопные и раненые погибнут – как всегда.

Рамирес только посмотрел на него и сказал с вымученной усмешкой:

– Я испанец, а не мексиканец, техасская ты рожа.

Дикий Билл положил руку ему на плечо и ухмыльнулся по-волчьи.

Сасквоч вернулся, присел на корточки рядом со мной и заглянул в глаза стоявшему напротив Чендлеру. Британский щеголь невозмутимо уставился на него в ответ. Даже не вздрогнул. Вернее, вздрогнул, но не сильно.

– Как поживаете? – проурчал Речные Плечи.

– Благодарю, неплохо, – рефлекторно ответил Чендлер с безупречной вежливостью выпускника дорогой частной школы. – Насколько я понимаю, в прошлом вы с Гарри уже работали вместе?

– Не-а, – ответил сасквоч. – Юный Дрезден пару раз пришел мне на выручку, когда я в этом нуждался. – Он улыбнулся. Белейшие зубы разительно контрастировали с темными пятнами крови на его шкуре. – Но сегодня ночью мы потрудились на славу.

Чендлер не отскочил в испуге – не позволило воспитание, – но все же отшатнулся.

Как только я перешнуровал кеды, из авангарда передали приказ Эбинизера. Как видно, старика признали действующим командиром группы. Пора выдвигаться. Не успел я встать с лавочки, как улицу озарила фиолетовая вспышка, пронеслась высоко над нашим отрядом и спикировала ко мне.

– Милорд! – пропищал генерал-майор Тук-Тук, завис в воздухе и энергично козырнул. – Там жулики!

– Рассказывай, генерал-майор, – велел я, переходя на бег, чтобы не отстать от товарищей.

– Мы их не видели, а когда увидели, было уже поздно! Враги сподличали исподтишка, как подлые подлюги!

– Сподличали? Это как?

– Самым подлейшим образом! – выкрикнул Тук-Тук. – Прикрылись вуалью, пробрались в тыл, и теперь они в парке… Они! Что-то! Замышляют!

– В каком парке? – нахмурился я.

– В том, который впереди! – пояснил Тук-Тук. – На этой самой улице! Мимо него вы вот-вот пробежите!

До этого мне было слегка не по себе. Теперь же я вконец похолодел.

– Ту-у-ук, – протянул я, лихорадочно прикидывая, что делать дальше. – Это… Это не парк. Это кладбище Грейсленд.

И тут за топотом наших ног послышался еще один звук, далекий и призрачный, – ритмичный и гулкий барабанный бой.

Глаза мои полезли на лоб.

Адские погремушки!

Я покинул место в колонне и резво побежал вперед, пока не догнал деда:

– Вы это слышите?

Эбинизер хмуро взглянул на меня, но все же прислушался:

– Военный барабан?

– Нет, – мрачно сказал я. – Этот звук доносится с кладбища Чикаго, имеющего самую дурную славу. Тук сказал, что враги проникли на территорию Грейсленда под вуалью.

– Некроманты, – выплюнул дед. – Звезды и камни! Сколько мертвецов они смогут поднять?

– С пятидесяти гектаров? – с легким раздражением спросил я. – Очень-очень много. Не пройдет и десяти минут, как эта армия зомби сомнет людей Марконе.

Старик издал возглас досады. Некромантия – это подарок, который не перестает радовать. Так и хочется крикнуть: «Горшочек, не вари!» Заклинание, анимирующее мертвецов, без труда распространяется на новых покойников. Свежие трупы – не лучшие солдаты, но для боя с гражданскими их более чем достаточно. Это означало, что люди начнут гибнуть в геометрической прогрессии.

Примерно полминуты старик ожесточенно морщил лоб. Я не мешал ему думать. Когда вокруг начинается форменное безумие и события надо вернуть в здравое русло, причем как-нибудь по-хитрому, самое время покумекать.

– В общем, так, Хосс, – веско обронил он. – Неизвестно, сильны ли эти некроманты, но мы прекрасно знаем, что случится с союзниками без нашей поддержки. Надо ослабить натиск на оборону, поэтому самых могучих чародеев я забираю с собой.

– Понятно, – сказал я.

– Но раз здесь некроманты, необходимо их остановить. – Дед говорил небыстро и убедительно, как человек, обдумывающий проблему на ходу. – Ты уже имел дело с подобными колдунами. У тебя есть опыт боя на этом кладбище. Стало быть, лучший кандидат – это ты. – Он покривился и сплюнул. – Проклятье. Считай, что получил эту работу.

– Ладно, – согласился я.

– С тобой пойдут Стражи и сасквоч.

В воздухе затрепетало что-то громадное. Я сдавленно вскрикнул, дернулся и секундой позже сообразил, что на плече у меня сидит старый взъерошенный ворон совершенно невообразимых размеров.

– Эм, – сказал я.

– Кар, – сказал ворон.

– В военное время от тебя ни шиша толку, – пожурил его Эбинизер. – Никакой дисциплины.

– Дер-ревенщина! – крикнул ворон. – Кар!

– Как скажешь, – сварливо отмахнулся Эбинизер. – Ладно, индейца тоже бери. И пусть этот барабан умолкнет. – Он коснулся моего плеча и заглянул мне в глаза. – Сегодня можешь не сдерживаться, Хосс.

– Все эти сдерживания, – развел руками я, – никогда меня не радовали.

После чего вырвался из дедовой хватки и отступил к прежней позиции, где Рамирес не без труда держал темп, а остальные Стражи окружали его с флангов, и на их лицах отражалась озабоченность, когда Карлос на них не смотрел.

– Короче, детишки, – начал я, – у нас проблемы.

И объяснил, что к чему.

– О да! – воскликнул Дикий Билл. – Некроманты!

– Серьезно? – Я с подозрением покосился на него.

– Обожа-а-ю стрелять в живых мертвецов! – объяснил он, растягивая слова. – Только и всего. У меня стоят все патчи и аддоны![14]

– Вообще-то, смысл в том, чтобы остановить некромантов, пока орда зомби не начала набирать обороты, – сказал я.

– А, – расстроился Билл. – Это и вполовину не так весело.

– Черт возьми, Билл!

– Ладно, ладно. Все сделаем.

– Речные Плечи?

– Терпеть не могу некромантов, – заявил сасквоч. – Из-за них стонет сама земля.

– Двигаться надо быстро. – Я кивнул Рамиресу и поморщился. – Прости, друг.

Карлос смотрел то на меня, то на бигфута. Даже нынешняя скорость давалась ему непросто, поэтому он тяжело дышал.

– Проклятье… Ладно.

– Протянешь ему руку помощи? – спросил я у сасквоча.

Тот незамедлительно подхватил Рамиреса, усадил на громадную ладонь и понес с той же легкостью, с какой фермерша несет под мышкой корзинку яиц.

Сидевший у меня на плече ворон с пронзительным воплем взмыл в ночное небо.

– Показывай, Тук, – велел я.

Во многих отношениях кладбище Грейсленд можно назвать памятью Чикаго. Здешними надгробиями отмечены места упокоения титанов промышленности[15], церковников, гангстеров, политиков, без пяти минут святых, безумцев и убийц, а мемориальные доски готовы поведать тысячи трагических историй о безмерной гордыне, всепоглощающей алчности и несгибаемой любви. На сочной зеленой траве стоят в торжественном молчании скульптуры, мавзолеи и даже миниатюрная копия древнегреческого храма.

Но кладбище обнесено стеной не без причины. Ночами по нему разгуливают тени многочисленных покойников, от рассказов о которых мурашки бегут по коже.

Однажды я и сам был одним из этих мертвецов, и в Грейсленде меня ждала могила, сохраненная в открытом виде благодаря некоему контракту, подготовленному для меня ныне почившим недругом.

Бежать к воротам было некогда, поэтому мы перелезли через шершавую каменную стену и укрылись в тени большого мавзолея. Тук спустился на землю – на моей памяти такое случалось нечасто, – и его светлая аура потускнела и погасла.

– Сюда, милорд, – театрально прошептал генерал-майор. – Они рядом со статуей Инес.

Я хмыкнул. Статуя Инес Кларк – что-то вроде местной легенды. Время от времени она пропадает и столь же загадочным образом возвращается на место, а в ее отсутствие на кладбище не раз видели маленькую девочку в викторианском платье, играющую среди надгробий. По моим сведениям, однажды королева Мэб воспользовалась этой статуей как сосудом для души, в то время как ее физическое тело поддерживало жизнь в моем, – так же, как интеллектус Духоприюта в прошлом вселился при необходимости в стоявшую неподалеку статую Смерти.

Грейсленд – хранилище величайших чаяний и мрачнейших кошмаров Чикаго. Это кладбище напитано темной и могучей энергией, и я чувствовал, как она витает в воздухе, словно нагреваемое на огне масло, которое, обретая новую форму, становится все более текучим и подвижным. Напористый барабанный бой прекрасно маскировал наше приближение, особенно если шагать в соответствующем ритме.

Я пригнулся к самой земле и следом за Туком юркнул во тьму меж надгробий. На кладбище я ориентировался неплохо, так что более-менее понимал, куда идти. Тук остановился чуть выше статуи Инес, а я взгромоздился на могильный камень и бросил взгляд поверх крыши мавзолея.

Стоя в кольце рядом с могилой Инес, семь силуэтов в плащах нараспев бормотали негромкий речитатив. Один держал в руке палку с толстым набалдашником и размеренно бил ею в висевший на плече барабан. Даже на таком расстоянии я почувствовал силу защитного круга, но эти семеро работали скрытно, без неаккуратных всплесков энергии, проявляющих себя как видимый невооруженным глазом свет.

В центре круга лежала какая-то масса, напоминавшая человеческий силуэт, если сделать поправку на обилие тугих веревок. Вне всяких сомнений, жертва для финала церемонии. Человеческое жертвоприношение до сих пор остается самым эффективным топливом для черной магии.

Адские погремушки… Семеро некромантов способны уничтожить Чикаго даже без посторонней помощи. Более того, однажды такое едва не случилось, и в тот раз их было всего лишь четверо. Ну ладно, пятеро, если считать меня. Но себя я предпочитаю не считать, хотя мое выступление на том фестивале анимации было, пожалуй, самым ярким – «бэст ин шоу», как сказали бы на выставке собак.

Интенсивность творимых чар впечатляла. Я понятия не имел, кто эти люди, но действовали они профессионально. Если позволить им довести ритуал до конца, они сотрут Чикаго с лица земли и без помощи армии богопротивных монстров со дна океана.

Если бы не Тук и его фэйри, мы так и не узнали бы, что происходит. Похоже, та первая пицца была одной из лучших долгосрочных инвестиций в моей карьере. Как-то мелковато звучит… Ну да ладно.

Я отпрянул и соскользнул вниз, оставаясь невидимым для врагов. Затем вернулся к союзникам и хрипло заговорил короткими фразами:

– Семеро. Шестеро заклинателей и барабанщик. В черных плащах. Не знаю, кто такие. Заодно с фоморами. Наверное, остатки каких-то злодеев. Стоят в кругу. И у них пленник.

Речные Плечи зарычал так низко, что я не услышал этот звук, а скорее почувствовал, как он вибрирует в костях черепа.

– Где я нужен?

– Дурачиться некогда, – ответил я. – Обойди их с тыла. У тебя две минуты. Затем мы рванем с этой стороны, сильно нашумим и вызовем огонь на себя. Как только привлечем внимание, забирай жертву. А там… – Я сложил ладони в беззвучном хлопке.

– Чем проще, тем лучше, – подтвердил Речные Плечи.

Сасквоч встряхнулся, подскочил фута на четыре, замерцал и превратился, будь он неладен, в филина с размахом крыльев шириной с чертов автомобиль. Массивная птица, скользнув над могильными камнями, свернула в сторону и растворилась в ночи.

– Господи Ремингтон Винчестер Исусе, – выдавил Дикий Билл, – так он что, чародей?

– Угу, – сказал я. – По-моему, обучал Слушающего Ветер.

– Ну, это вообще ни в какие ворота, – охнул Билл.

– Не жалуйся. Он на нашей стороне.

– Покупаю, – заявил Дикий Билл. – Дайте две штуки.

Я начал считать в уме. Досчитав до ста, сказал:

– Ладно, ребята. Как в старые добрые времена. Чендлер, не растеряешься?

– Помнится, я бывал в бою разок-другой, – оскорбился Чендлер.

– Вот и славно.

Я двинулся вперед. Молодые Стражи выстроились у меня за спиной и шагали тесным гуськом, положив руки друг другу на плечи, чтобы не сбиться с пути в темноте.

Штурмовые отряды Стражей ничем не отличаются от обычных солдат. У каждого достаточно огневой мощи, чтобы сдуру или по неосторожности прикончить всех остальных, и работа в команде подразумевает доверие и уважение к навыкам соратников. Я шел первым, чтобы известить остальных о начале боя. При необходимости мой щит прикроет весь отряд, который затем сможет развернуться веером по принципу гидры и уничтожит любой источник угрозы.

Разумеется, если по пути я наступлю на противопехотную мину, все мы сыграем в ящик. Но сверхъестественным субъектам, как правило, чужд такой образ мышления.

В такт с барабаном я ступал легко и плавно, и каждый долгий шаг приближал нас к позиции некромантов. Я почувствовал, как вуаль Рамиреса закрыла нас непроницаемой пеленой, а Йошимо сделала что-то с воздухом: тот перестал передавать звук шагов, и нас не будет слышно, покуда мы не доберемся до места.

Дикий Билл шепнул что-то своей винтовке рычажного действия, с недавних пор заменившей ему посох, вынул из патронташа патрон с медной гильзой, исцарапанной рунами, и аккуратно вложил ее в зарядное окно, после чего точным движением закрыл затвор.

Мой кожаный плащ скрипнул. Под его защитой я изнемогал от летнего зноя.

С магической точки зрения мой щит оставался самым шумным и наиболее очевидным заклинанием, поэтому я подниму его в самую последнюю очередь. Я решил, что вытряхну браслет из-под рукава и выставлю защитный барьер не раньше, чем мы обогнем последний мавзолей, блокирующий поле зрения.

Но для начала требовалось решить две серьезные проблемы.

Во-первых, некроманты стояли в ритуальном круге, и с какой бы силой мы ни ударили – энергия впустую расплещется по преграде. А посему надо сперва нарушить целостность круга, а потом уже вступать в бой.

Во-вторых, для контроля над зомби необходим барабанный бой. Если прервать его, враг не сможет поднять мертвецов. Поэтому я достал из кобуры револьвер, заряженный самыми что ни на есть обычными, скучными и прозаическими патронами, вышел из-за угла и прицелился в барабанщика.

Богом клянусь, в прошлом стрелок из меня был довольно-таки посредственный, но теперь мою руку направляла Зимняя мантия. Оглушительно бахнул револьвер, и пуля умчалась во тьму, к стоявшей в двадцати ярдах от меня фигуре с барабаном.

За этим одновременно последовали два события.

Пуля, выпущенная по моему волевому решению и моей рукой, прошла через магический экран и разрушила ритуальный круг. Защита была искусной, но если что-то сломать, оно перестанет работать, и барьер рассыпался всполохами алого света.

В тот же миг пуля угодила в барабанщика – туда, где у нормальных людей бывает печень.

Его голова развернулась по-совиному, почти на сто восемьдесят градусов, и с такой неестественной скоростью, что с макушки слетел капюшон.

В алом свечении распадавшегося круга я увидел высохшее обезображенное лицо, настолько сморщенное, выветренное и тесно обтянутое кожей, будто лицо трупа, сто лет пролежавшего под открытым небом. Глаза молочно-белые, губы как две полоски вяленого мяса, что лишь отчасти прикрывают пожелтевшие от старости зубы, волосы висят грязными колтунами, а между ними виднеются серо-белесые проплешины.

Передо мной стояла вампирша. И я узнал ее.

– Мавра из Черной Коллегии! – гневно произнес я. – Кто дал тебе разрешение поднимать мертвецов в моем городе?

– Ах… – Теперь она развернулась ко мне не только головой, но и всем телом. Движение было каким-то механическим и в то же время удивительно плавным. – Это ты.

Еще пятеро из шестерых повернулись к нам и сбросили капюшоны.

Вампиры Черной Коллегии. Все до единого. Этих я не знал, но не сомневался, что Мавра, как барабанщица, имеет среди них наименьший вес. Чуть больше века тому назад Лара и ее люди практически истребили Черную Коллегию – как говорится, малой кровью и на чужой территории. Те же, что остались живы – вернее, продолжали существовать, – были самыми древними, коварными, злобными и могущественными представителями своей породы.

Вампиры старой школы, самые настоящие, являлись сущим кошмаром Старого Света. Один вампир Черной Коллегии стоит десятка своих красных или белых сородичей.

Здесь же их было семеро.

– Милорд, – сказала Мавра, – если позволите… Не пора ли прибегнуть к насилию?

Последний и самый высокий расправил плечи и сбросил капюшон. Одной рукой, поскольку в другой он держал ритуальный атам, древний нож из грубо обработанного железа. Лицом он не походил на других присутствующих. Сгнивший труп? Как бы не так. Его лицо имело жесткую, угловатую правильность мраморной статуи, прекрасное в суровой манере морозных гор и хрустящего льда. Зачесанные назад густые черные волосы ниспадали на спину. Кисти рук длинные и белые, с тонкими изящными пальцами художника, но глаза…

Темные.

Черные.

Пустые, как душа преисподней.

Лишь взглянув в сторону этих глаз, я едва не утонул в них, причем с концами. Адские погремушки… Я тут же отвернулся и укрепил ментальную оборону всеми силами, которые рискнул отвлечь от происходящего на кладбище.

– Итак… – Если не считать легкой хрипотцы, голос у вампира был мягким и текучим, словно чистейший виски. – Значит, ты городской чародей.

– Указан в телефонной книге, ну и так далее, – подтвердил я и громко продолжил, надеясь выиграть время для сасквоча: – От имени города Чикаго и властью, данной мне округом Кук и штатом Иллинойс, приказываю вам свернуть любую сверхъестественную деятельность и тотчас вернуться в родные места или переместиться в любое из устраивающих вас параллельных измерений.

Рамирес сдавленно хрюкнул, а Дикий Билл не спеша проговорил:

– Ого. Ну, теперь они точно послушаются. Спасибо, Гарри.

– Кто это вообще? – прошептала Йошимо.

– Это… – ответил тихим, дрожащим голосом Чендлер, – это Дракул.

Гм.

Нельзя исключать, что я немного шире раскрыл глаза.

И сглотнул чуть больше слюны, чем обычно.

И выдохнул:

– Вот это да.

А Дракул улыбнулся с неподдельной радостью и сказал:

– Узнать-то узнали, а вот сбежать ума не хватило. Ох уж эта чародейская заносчивость. Взять их, дети мои.

Глава 12

Старейшины Черной Коллегии времени даром не теряют.

Не успел Дракул договорить, как в воздухе зашкворчала магическая энергия и пятеро вампиров спустили с поводка колдовское цунами.

Я поднял защитный браслет и шагнул навстречу этой волне.

В прошлом такой жест оказался бы совершенно бесполезным. Защитный браслет – довольно-таки стандартный чародейский аксессуар, но у него имеются ограничения. Чем больше разновидностей энергии использует противник, тем многослойнее должен быть заградительный барьер и тем больше сил придется вложить в его создание. Когда-то мой щит годился лишь для остановки стремительно летящих в мою сторону предметов, но времена переменились, я повзрослел и набрался опыта, из раза в раз наступая на новые грабли, и в подтверждение этих слов могу продемонстрировать немало шишек.

Итак, меня одновременно атаковали пятеро тяжеловесов. Два копья добела раскаленной энергии, шипящий шарик какой-то зловоннейшей кислоты, ослепительная молния и что-то вроде призрачного щупальца из полупрозрачного зеленого тумана разом ударили в барьер с силой пяти набирающих скорость автомобилей. Неказистый защитный браслет заискрился золотисто-зелеными искрами и за считаные секунды разогрелся до неприятной температуры, а сама преграда – цельная стена неколебимой воли – вспыхнула четвертью купола бело-голубого когерентного света.

Случись это не здесь и не сейчас, выдержал бы я такой удар? Не факт. Может, и не выдержал бы, будь он направлен на меня одного. Но сегодня в осаде находился весь мой город, и миллионы людей погибнут, если не дождутся помощи от таких, как я. Сегодня в воздухе витал всеобщий страх, и, чтобы этот огнеопасный туман вспыхнул стеной ревущего пламени, требовалась одна-единственная магическая искра.

Сегодня Чикаго дрался за свою жизнь.

Щит закрывал не только меня и моих друзей, но и весь город. И хотя браслет жег мне запястье, а ноги мои отъехали назад по зеленой траве не меньше шести дюймов, я остановил удары врагов.

Всех пятерых.

Тем временем мои соратники тоже не стояли, засунув пальцы в соответствующие отверстия человеческой анатомии. Йошимо принялась вращать руками, и не прошло и секунды, как изящная белая колонна закрученного в спираль воздуха выплеснулась из-за моего щита и обрушилась на Черную Коллегию. Коснувшись земли, она закружилась, будто дервиш, подняла стену травинок и комочков земли, ослепила врагов и прервала их заклинания.

Рамирес хлопнул меня по плечу и крикнул:

– Давай!

Я опустил щит.

Только не поймите меня неправильно. Старейшины Черной Коллегии атаковали нас как положено. Этой энергии с лихвой хватало, чтобы прихлопнуть всех Стражей до единого. Но в Белом Совете существ с подобным талантом называют «колдунами». Мы произносим это слово с презрительной усмешкой, и не без причины. Ну да, колдуны умеют оперировать грубой магической силой, но настоящая волшба – куда более комплексное понятие. Несмотря на молодость, ребята в моей команде были чародеями Белого Совета и все до последнего знали, какова война на вкус.

Я взглянул за спину. Чендлер – само спокойствие – стоял, сложив ладони на рукоятке трости, а над плечами у него облаком кружил десяток камней размером с мою голову. Едва я убрал щит, как все эти камни со свистом и пушечной скоростью устремились к намеченным целям. Дикий Билл, не желая отставать, пробормотал что-то в адрес своей старенькой винтовки, и на видавшем виды металле вдруг запульсировали, складываясь в первобытные пиктограммы, нити малинового огня. Когда защитного барьера не стало, Билл вскинул винтовку к плечу, взял на мушку ближайшего врага и произнес какое-то слово, и луч полутвердого огня толщиной с мою руку прошил брюхо вампира, а заодно и массивное надгробие у того за спиной, и ночь наполнилась грохотом раздробленного камня.

Вампир испустил пронзительный вопль, от которого завибрировал воздух, и… какая-то невидимая и невероятно быстрая сила уволокла черную фигуру с глаз долой.

На того супостата, что угрожал нам вредоносным полупрозрачным щупальцем, Рамирес направил луч бледного света. Крупный мужчина – вернее, то, что от него осталось, – по-актерски всплеснул руками и хлестнул призрачным тентаклем по смертоносному потоку энергии. При столкновении двух сил щупальце превратилось в конвульсирующую бесформенную массу, изрыгающую фонтанчики эктоплазмы.

Двое вампиров – до всего этого разложения они вполне могли быть близнецами или сиблингами примерно одинакового роста – растаяли в воздухе и превратились в пару серых волков, грязноватых и здоровенных, каждый размером с пони. Громадными прыжками оба устремились в разные стороны.

– Окружают! – крикнул я. – Йошимо, Билл!

Йошимо сделала шаг в воздух – казалось, сам ветер ласково подхватил ее и бесшумно вознес на крышу ближайшего мавзолея – и невесомыми двадцатифутовыми прыжками, едва касаясь кончиками пальцев могильных камней, статуй и мраморных гробниц, бросилась наперерез одному из волков-великанов. Билл тут же отвернулся от намеченной цели – кстати говоря, для такого требуется немалая дисциплина – и взял на мушку второго зверя. Тот, почти скрывшись за тенисто-дымовой завесой, огибал нас широким кругом, но Билл, стрелок старой школы, почти не двигался: стоял, прижавшись щекой к прикладу винтовки, и внимательно следил за волком, дожидаясь возможности сразить его одним выстрелом.

Я же не отводил глаз от Дракула.

Задумчиво поджав губы, бледный вампир следил за битвой с нескрываемым интересом гроссмейстера, наблюдающего за шахматной партией школьников. Его глаза, словно две черные дыры, впитывали все увиденное и ничего не отдавали взамен. Затем он шагнул влево и…

…И попросту исчез, будь он неладен. Я не о том, что он скрылся за вуалью, телепортировался или открыл портал в Небывальщину. Такое, знаете ли, и я могу сделать, коли понадобится. Этот же парень просто шагнул вбок, а затем его не стало, и все тут, – как если бы он зашел за телеграфный столб, а с другой стороны не появился. Только что был здесь, а теперь нигде.

Вот только в нашем случае «нигде» оказалось в шести дюймах от меня.

В ушах зазвенело, как при перепаде давления в салоне аэробуса, и пустое пространство за спиной перестало быть пустым. Я крутнулся на месте, выхватил револьвер, вскинул его и…

…Опоздал. Бледными пальцами Дракул обхватил ствол револьвера и смял его до полной бесполезности, а другим кулаком стукнул Рамиреса так, что бедняга отлетел в сторону, врезался в надгробие и осел на землю.

Казалось, у вампира не руки, а холодные мраморные глыбы. Дракул развернулся к Дикому Биллу. Тот, не отвлекаясь от цели, уклонился, но недостаточно юрко, чтобы спастись, и тут ему настала бы крышка, если бы Чендлер в тот самый миг не запустил тремя камнями Дракулу в почки – бам-бум, трах! – с такой силой, что от удара каждый из булыжников рассыпался в мелкую щебенку.

Вампир повернулся к Чендлеру, молвил какое-то слово и раздосадованно повел рукой.

Взвыл ледяной ветер, земля расступилась, и за спиной молодого Стража образовалось отверстие фута четыре в поперечнике, кромешно-черная дыра, где полностью отсутствовал свет. Могильный камень под ногами Чендлера скособочился, мой товарищ потерял равновесие, нетвердо попятился и упал в пустоту.

Снова вой ледяного ветра, теперь почему-то задом наперед, и черное отверстие исчезло.

Чендлер исчез вместе с ним.

Пустой и черный взгляд Дракула вновь устремился в мою сторону, и вдруг меня придавило к земле тяжестью всей Вселенной. Даже мысль о том, что я могу хоть как-то противостоять такой силе, выглядела смехотворной, но в Чичен-Ице я уже сталкивался с подобной волей, неостановимой и способной прогнуть само мироздание. Дракул, кем бы он ни был, обладал гораздо более внушительной мощью, чем та, которую сумели продемонстрировать мне Повелители Внешней Ночи. Но когда все было сказано и сделано, я подорвал тех простофиль из Красной Коллегии на их собственной петарде, и будь я проклят, если спасую перед папашей Дракулы, куда менее знаменитым, чем его сын.

С зубовным скрежетом я дал отпор навалившейся на меня тяжести. Не мускулами, конечно, а разумом. Представил волю Дракула в образе прижимающей меня к земле громадной черной ладони, а свою волю – как собственную ладонь, противодействующую силе вампира. В эту картинку я вложил весь потенциал своего разума, пару десятилетий опыта, сосредоточенности и дисциплины, и напитал ее могуществом реальности, мощью самой жизни.

Тяжело дыша, по дюйму зараз, я поднимал руку, пока правая ладонь не замерла на уровне головы моего врага. Встать я не мог, но приподнялся на локте и издал рычащий звук, отвергая власть Дракула над моим сознанием.

На лице вампира впервые появилось хоть какое-то выражение: скупая улыбка, обнажившая хищные, изогнутые, заостренные клыки.

– Ах, – сказал он, поднимая нож, предназначенный для кровавого жертвоприношения, – как жаль, что моему наследнику несвойственна подобная целеустремленность.

Потребовалось серьезно сосредоточиться, чтобы высвободить мыслительные ресурсы для формирования слов, но я не собирался лежать и отмалчиваться, поэтому процедил:

– Как вижу, теперь ты сучка Последней из титанов.

– Поддержать ее ничего не стоило. – Снова улыбка. – Мелкие конфликты вроде этого – самый подходящий случай, чтобы оптимизировать поголовье скота.

– Поголовье?

– Ох, чародей, – с упреком молвил Дракул. – Непогрешимые старцы до сих пор держат тебя в неведении? Даже сейчас? Как один звезднорожденный другому, должен сказать, что это крайне некрасиво.

– О чем ты? – Я не отрываясь смотрел на него.

Дракул улыбнулся шире прежнего – так, будто откровенно веселился. Если не заглядывать в эти пустые глаза. Любое выражение лица с такими глазами – всего лишь маска.

– Человек не ценит информацию, которая легко ему достается.

– Спасибо, папа.

На пару мгновений его улыбка стала очень неприятной. Затем Дракул качнул головой:

– Я рекомендовал бы спросить у Белого Совета, о чем тебе недоговаривают. Для чего тебя вывели и вырастили. Чего от тебя ожидают. – Он задумался. – Вот только сомневаюсь, что у тебя будет такой шанс по эту сторону занавеса.

– Думаешь одолеть меня, чурбан? – с трудом выговорил я. – Сегодня ты у нас вместо разогрева!

Какое-то время Дракул рассматривал меня, а затем сердито вздохнул и подбоченился:

– Буду откровенен с тобой, звезднорожденный. На этом этапе разговора я нередко предлагаю собеседнику, оказавшемуся в твоем положении, темный дар бессмертия. Бывает, в моем арсенале появляется еще один полезный инструмент, но по большей части мне любопытно взглянуть, как человек отреагирует на такое предложение. Перед лицом смерти люди становятся такими, каковы они есть на самом деле… но, если честно, пяти минут общения с тобой уже предостаточно. Тебе не хватает… солидности. Воспитанности. И твой стиль, мягко говоря, оставляет желать лучшего. – Он опустился на колени. Атам завис над моим горлом. – Но для пробуждения мертвецов твоя кровь сгодится не хуже любой другой.

– Тук-тук, – брякнул я.

Дракул наморщил лоб, а затем поднял бровь.

– Ой, да ладно тебе, – продолжил я. – Вот он я, перед лицом смерти, рассказываю тебе анекдот про тук-тук. Зачем мне это надо? – Я улыбнулся ему так широко, как только можно улыбнуться со стиснутыми зубами. – Неужто станешь всю вечность гадать, в чем соль этой шутки? Ведь измучаешься. Тук-тук.

– Кто там? – сладкозвучно спросил Дракул и прищурился.

– Тысячефунтовая горилла, – прохрипел я.

– Что за горилла? – осведомился Дракул.

И тут Речные Плечи с ревом вломил ему по спине шестиметровым бетонным обелиском.

Только что Дракул нависал надо мной, а в следующее мгновение оглушительно взорвался бетон, оставив у меня на лице с полдюжины мелких порезов, а вампир – куда он только делся? Давивший на меня груз исчез так внезапно, что пару секунд казалось, будто я парю над землей. Очень кружилась голова, и вдобавок у меня отказало периферийное зрение.

– Вот это, я понимаю, анекдот, – выдохнул я.

Речные Плечи взревел громче прежнего и на всех четырех бросился на Дракула.

Тот, в свою очередь, величаво пошатнулся, и хотя его туфли стоили дороже, чем некоторые автомобили, что мне случалось водить, держались они очень неплохо: вмиг зарылись в траву и погасили скорость, и вампир замер в окружении осколков бетона. Под длинным черным плащом – я даже не думаю шутить – на нем был смокинг.

А над смокингом – весьма недовольная физиономия.

Сасквоч набычился в надежде вломить Дракулу сплеча, но с таким же успехом он мог бодаться с текучей водой. Вампир посторонился, исчез с линии атаки и возник сбоку, где присел, выставив руку на уровне голени, поймал громадную ногу сасквоча в локтевой сгиб и тут же выпрямился, а Речные Плечи по инерции завалился вперед и, не успев сгруппироваться, врезался в два стоявших бок о бок громадных надгробия.

Он начал было вставать, но застонал и снова распластался на траве.

Адские погремушки…

С ножом в руке Дракул повернулся к сасквочу, и я понял, что сейчас произойдет. Увидел эту картину так явственно, словно не представлял ее, а вспоминал. Строго говоря, Лесной народ – не чародеи. Просто они так тесно соседствуют с магией, что творят ее не задумываясь, примерно как рыба плавает в воде или птица летает по небу. Их аура жизненной энергии отличается особенной плотностью и беспрестанно впитывает в себя природную мощь.

И если владыка Черной Коллегии прольет кровь сасквоча, такое первоклассное удобрение обеспечит ему исключительно богатый урожай зомби.

Я схватил посох, направил его на Дракула и почувствовал, как с вибрацией оживает кипучая сила, заключенная в его рунах и символах. Посох засветился золотисто-зеленым, а затем ослепительно вспыхнул, когда я расшевелил хранимый в нем запас энергии. Мне хотелось, чтобы Дракул хорошенько все рассмотрел.

– Эй! – крикнул я. – Ты! Страшилище!

Ну да, согласен. Мог бы выдумать что-то пооскорбительнее. Но сами знаете – дорог не подарок, дорого внимание.

Дракул обернулся и на секунду замер, будто не веря своим глазам. В этот краткий миг он представлял собой легкую мишень.

– Forzare! – выкрикнул я.

Но не успел договорить, как Дракул сделал шаг в сторону и исчез.

Хлестким движением я направил светящийся посох в сторону сасквоча и снова проорал «Forzare!», но на сей раз вложил в это слово всю свою волю.

Сияющая золотисто-зеленая колонна, мерцающая и эфемерная, будто северное сияние, пронеслась над землей от меня к сасквочу…

…И угодила в брюхо Дракулу, поскольку тот материализовался близ головы здоровяка и уже занес ритуальный нож.

Столб энергии ударил вампира с силой набравшего скорость паровоза – так, что волосы его вздыбились, а одежда разорвалась в клочья. Дракул врезался в стенку мавзолея, отчего мрамор пошел паутиной трещин.

Откуда-то сверху донесся орлиный крик, дерзкий и насмешливый, а затем духоту летней ночи пронзил такой оглушительный грохот и такой ослепительный свет, что у меня перехватило дыхание, а веки прожег образ бело-голубой молнии, ударившей с небес вертикальным пилоном. Гигантской кувалдой она обрушилась на Дракула и припечатала его к земле, а секундой позже с неба свалился медведь, да не простой, черт побери, а самый настоящий кадьякский гризли, приземлился на вампира и принялся дубасить тяжеленными лапами по его бледной физиономии.

Среди старейшин Белого Совета не принято валять дурака, и Слушающий Ветер умел эффектно выйти на сцену.

Чтобы не упасть, я оперся на посох. Молния почти ослепила меня, от грома звенело в ушах. Я не видел и не слышал никого из товарищей, кроме сасквоча, поэтому бросился к нему. В этот миг Речные Плечи ошалело потряс головой, приподнялся и пророкотал:

– Это жульничество!

Судя по голосу, сасквоч был до крайности разъярен. Плавным движением он вскочил на ноги, и прилив магической энергии окутал его искристым статическим полем. С громогласным рыком Речные Плечи ударил обоими кулаками в землю и послал вперед энергетическую волну такой силы, о которой я мог только мечтать, – как раз в тот момент, когда медведь, взревев от боли, откатился в сторону.

Дракул – мраморная статуя в опаленных черно-белых лоскутах – поднялся на ноги, с улыбкой взглянул на сасквоча, шагнул вбок и…

…С довольно громким хлопком столкнулся с пространством, где не было ничего, кроме воздуха.

Вампир оторопел. На сей раз его изумление выглядело неподдельным. Он отпрянул в противоположном направлении и снова впечатался в воздух, словно оказался в зеркальном лабиринте парка развлечений. Дракул повернулся лицом к сасквочу и прищурился.

– Ладно, мистер Танцующие штаны[16], – проворчал Речные Плечи. – Давай-ка узнаем, насколько ты силен.

В черных глазах Дракула вспыхнуло возбуждение, граничившее с сексуальным.

– Эта игра нравится мне гораздо больше, – промурлыкал он и вдруг улыбнулся до ушей – так, что меня пробрало до самого нутра.

Затем глава Черной Коллегии рассмеялся и медленно попятился, и в тот же миг кладбище начало наполняться туманом так быстро и стремительно, будто вампир призвал сюда целое облако, причем без малейшего намека на чародейство. Дракул скрылся за этой пеленой, а его смех продолжал висеть в воздухе, словно улыбка Чеширского Кота.

Медведь перекатился на лапы и побрел к нам сквозь клубы тумана, в одном из них приняв форму Слушающего Ветер. Старик приблизился, внимательно осматриваясь поверх очков, и остановился у нас за спиной, чтобы получилось нечто вроде круговой обороны. Не припомню, чтобы Слушающий Ветер хоть раз проявлял волнение, но сегодня его черные глаза сверкали ярче обычного.

– Мистер Танцующие штаны? – спросил я у сасквоча, и тот пожал плечами:

– Всяко лучше, чем «Эй ты, страшилище».

Индеец шикнул, требуя тишины. Речные Плечи тут же умолк. Я счел за лучшее последовать его примеру и тут же услышал, как по земле гулко ступают тяжелые лапы, а затем из тумана вышел огромный черный страшный волк, чудовищная тварь из доисторических кошмаров, ростом выше меня – и это в холке, – а весом тяжелее множества автомобилей, спрессованных в один ком.

Я отскочил с его пути, но гигантские когти все же дотянулись до моей лодыжки, и меня развернуло на сто восемьдесят градусов, а затем швырнуло на землю, где я какое-то время продолжал крутиться наподобие юлы, после чего поднял голову и увидел, что гигантский волк уронил сасквоча и прижал его к земле. Речные Плечи с ревом колотил звероподобного Дракула громадными кулачищами, но монстр, игнорируя сокрушительные удары, продолжал искать клыками горло моего мохнатого друга.

Я извернулся, вскинул посох и приготовился нанести силовой удар, призванный отбросить волка от его жертвы, но тут на горло мне легла рука, гибкая и стремительная, как молодая змея, и холодная, как железный брусок.

Дышать стало нечем. Я даже пикнуть не мог. Стал вырываться, но толку-то! Я ощущал себя ребенком в крепких объятиях взрослого, и несколькими секундами позже меня, притихшего и совершенно беспомощного, потащили куда-то средь могильных камней.

Я видел, как Слушающий Ветер превратился, черт побери, в бизона и боднул огромного волка в бок, а затем всех троих поглотил туман, и до меня дошло, что никто из них не заметил моего пленения.

В этом тумане вообще никто ничего не заметил.

Я остался один.

– Дрезден… – Голос Мавры звучал почти так же приятно, как шелест жуков, пожирающих иссохшую плоть. – Как я ждала новой встречи!

Глава 13

Благодаря Зимней мантии я сильнее большинства – я имею в виду большинство профессиональных борцов, – но, как бы то ни было, моя сила укладывается в пределы нормальных человеческих параметров. На кривой нормального распределения я нахожусь где-то в районе пика, но все равно остаюсь в пределах графика.

Что касается силы вампиров Черной Коллегии, она располагается на одном графике с мощью строительной техники и военных транспортных средств.

Мавра тащила меня с легкостью бульдозера, а обвившая мою шею рука вполне могла быть сделана из углеродистой стали. Я рвался и метался – бесполезно. Более того, Мавра даже не замечала моих телодвижений. В промежутках между рывками я пару раз глотнул драгоценного воздуха, но это была сомнительная компенсация за полную неспособность дать сдачи.

Хотелось паниковать. Но паника не поможет остаться в живых.

Поэтому я крепко вцепился в неумолимую руку, пытаясь ослабить давление на горло, прекратил сопротивляться и сосредоточился на дыхании. Драка, от которой мы удалялись, по большей части была беззвучной, если не считать ударов, хриплых выдохов и шелеста травы, сминаемой тяжелыми телами.

Мавра молча волокла меня по кладбищу, пока из тумана не проступили очертания развесистого дерева, под которым затаились черные молчаливые фигуры.

На земле у их ног я увидел Дикого Билла, Йошимо и Рамиреса.

Тела первых двух были перепачканы кровью, влажной и черной в тусклом сумраке.

Третий был еще жив. Он стоял на коленях, и старейшина Черной Коллегии – тот, который со щупальцем, – крепко удерживал его руки за спиной.

– Где барабан? – осведомился Парень со Щупальцем, завидев Мавру.

– Добро пожаловать, Мавра, – насмешливо проскрипела та. – Они отреагировали на угрозу именно так, как ты предупреждала, Мавра. Прав был Владыка, когда прислушался к тебе, Мавра.

Йошимо умерла с приоткрытыми глазами. Они смотрели в пустоту. Юки уже не походила на юную девушку. Она напоминала сломанный и выброшенный механизм.

– Пора закончить с подготовкой этих троих и помочь Владыке, – прошипел Парень со Щупальцем, обнажив окровавленные зубы.

– Непременно, – сипло усмехнулась Мавра, – если ты намерен помешать ему развлекаться.

Один из вампиров-близнецов лежал на земле, и в животе у него недоставало фунтов тридцать плоти с пересчетом на вес и пропорции живого существа. Наверное, Рамирес постарался. Губы вампира были перепачканы свежей кровью, а из открытой раны доносились хлюпающие звуки, с которыми постепенно регенерировался отсутствующий фрагмент материи. Вампир сверлил Рамиреса голодным взглядом.

– Отдайте этого моей сестре, – указал на меня второй вампир. Что ж, теперь у меня хотя бы не осталось сомнений насчет их половой принадлежности. – Ей надо восстановиться.

– Его кровь не для таких, как мы с тобой, – спокойно возразила Мавра. – Рожденные от звезд предназначены Владыке.

Обе сестры зашипели на нее, но Мавра их проигнорировала.

Дикий Билл погиб в бою. Я не заметил ни винтовки, ни револьвера, ни его фирменного ножа. На костяшках пальцев не осталось кожи, разинутый рот был перепачкан чем-то черным и слизистым. Билл пал смертью храбрых, в буквальном смысле вгрызаясь в неприятеля.

– Барабан! – не унимался Парень со Щупальцем.

– Глупец! – просипела Мавра. – Смысл был вовсе не в том, чтобы поднять армию. Нет, нам требовалось получить новую кровь для звезд и камней. Пусть Корб и Этне сеют разрушения. Пусть навлекают на себя гнев смертных. Тем проще нам будет править выжившими. – Она указала пальцем на Рамиреса. – Пусть съест вот этого.

Парень со Щупальцем бросил на Мавру резкий взгляд и подтащил Рамиреса к раненой вампирше. Карлос отбивался, но примерно с тем же успехом, какого я добился против Мавры. Вторая сестра схватила его за руку и гнилыми ногтями процарапала запястье, разрывая кожу и вены с точностью и аккуратностью плуга, приводимого в движение воловьей упряжкой.

Рамирес закричал.

Разлагающимися губами лежащая сестра припала к ране у него на руке.

Двое моих друзей умерли. Третий умирал.

И эти… твари… собирались превратить их останки в очередных монстров.

Меня захлестнула тошнотворная ярость.

И вместе с нею прихлынула сила.

Мавра стиснула мне горло крепче прежнего – судя по ощущениям, у нее были не руки, а гидравлические прессы, – и вдруг в мире не осталось ничего, кроме слепого гнева, отфильтрованного Зимней мантией и превратившегося в цунами спутанных вводных данных, являвшее собой мучительный аналог самой банальной боли.

– Владыка предпочел бы выпить тебя при комнатной температуре, Дрезден, – упрекнула меня Мавра.

Вселенная слилась в сплошное пятно, и земля вдруг вздыбилась с явным намерением заключить меня в сердечные объятия. От удара я выдохнул с такой силой, что даже хватка Мавры не помешала мне избавиться от остатков воздуха, после чего, оглушенный, просто остался лежать на траве.

– Pendejos[17], – прорычал Рамирес, и я почувствовал, как сгущается воздух. Карлос вбирал силу.

Вторая сестра схватила его за голову, притянула к себе и, широко раскрыв молочно-белые глаза, впилась в него взглядом. Началась психическая атака, и мой друг испустил вопль, полный ярости и отчаяния. Ну да, у вампиров Черной Коллегии имелся свой метод нейтрализовать посмертное проклятие чародея. Непросто составить заклинание, когда кто-то хозяйничает у тебя в мозгу.

Черные силуэты, замершие до абсолютной неподвижности, несвойственной живым существам, пристально смотрели на умирающего Стража.

Еще один крик. На сей раз слабее.

Что я мог сделать? Вообще ничего.

Но тут в двадцати футах от меня из-за могильного камня высунулась фигурка, окутанная призрачным фиолетовым сиянием.

Значит, меня все-таки видели.

Генерал-майор по-прежнему оставался в строю.

Тук-Тук быстро оценил обстановку, подмигнул мне и с маниакальной ухмылкой улизнул обратно за надгробие, а секундой позже появился снова, но теперь в одной руке он держал короткий меч размером с небольшой охотничий нож.

А другой рукой Тук сжимал, словно отсеченную голову, открытый пакетик молотого чеснока с логотипом «Пицца-Экспресс».

Все еще ухмыляясь, он пригнулся, окруженный нимбом сине-фиолетовой энергии, а затем яркой стрелой метнулся к спине Мавры.

Бритвенно-острый клинок распорол неподатливую плоть, оставив в ней глубокую рану. В которую мой миниатюрный союзник запихнул пакетик чеснока.

Соплеменники Дракула – невероятно трудные клиенты, но не лишенные уязвимых мест, о которых можно прочесть в романе Стокера. В общем и целом эта книга являет собой практическое руководство по истреблению вампиров Черной Коллегии.

К примеру, они питают неприязнь к чесноку. Как оказалось, не без весомой причины.

Мертвая плоть Мавры вспыхнула серебристо-белым пламенем.

Правда, с моей стороны вид открывался так себе, но из раны, черт побери, вырвалась реактивная струя серебряного огня, а пронизанный болью вопль Мавры на пару секунд заполнил собою весь мир. Я рискнул предположить, что, когда тебя сжигают заживо, трудно уделять внимание другим делам, поэтому дернулся что было сил, вырвался из захвата и глубоко вдохнул полную грудь сладчайшего воздуха.

Но вместо того, чтобы немедленно превратиться в слова заклинания, этот воздух запустил неумолимый анатомический цикл назревающего чихания.

Вот чего мне в тот момент не хватало, так это идиотского призварита.

Мавра взмахнула рукой и ударила меня в спину так, что я отлетел футов на десять. Хорошо хоть, защитные чары плаща уберегли кости от переломов, а самому мне хватило ума выставить руки между головой и могильным камнем. Иначе там бы и закончилась моя головокружительная карьера. Я отскочил от надгробия и шлепнулся на землю, а затем сосредоточился, представил образ, который требовался, и чихательный позыв напитался нужным объемом энергии.

Та близняшка, что оставалась цела и невредима, повернула ко мне голову и зашипела.

Грудь моя так содрогнулась от чиха, что я даже испугался, как бы не лопнули какие-нибудь связки.

В эту конвульсию я вложил всю силу образа, рожденного у меня в голове.

И черная наковальня довольно-таки произвольных очертаний и размером с половину долбаного автомобиля обрушилась с ночного неба на затылок Парня со Щупальцем.

Думаю, та пикирующая наковальня весила не меньше тонны. И хотя вы можете с утра до вечера дубасить вампира Черной Коллегии бейсбольной битой, не причиняя ему ничего, кроме легкого неудобства, настолько солидный вес, да еще прилетевший с такой примечательной скоростью, в корне меняет правила игры.

Представьте, как падает на пол вешалка с мужским костюмом.

Теперь добавьте хаотичные всплески и брызги чернильно-черного гнилостного гноя. И не забудьте про здоровенную наковальню.

Ну, как вам картинка?

Окутанная туманом и охваченная потусторонним серебристым огнем, Мавра с воплями унеслась в ночь. Здоровая близняшка потрясенно смотрела на наковальню, покуда та не превратилась в студенистую эктоплазму и не смешалась с останками Парня со Щупальцем, каким-то непостижимым образом продолжавшими дергаться и извиваться, словно в чашке работающего блендера.

Дрожащей рукой я вытер сопливый нос и прохрипел:

– Предупреждал же, сволочи, что в следующий раз будет наковальня![18]

Рамирес, которого теперь никто не держал, придвинулся к существу, бездумно сосавшему кровь из его раны, прорычал какое-то слово, повел другой рукой, и голова вампирши превратилась в суспензию из воды и черного порошка, а то, что осталось от тела, забилось по траве, расплескивая повсюду зловонный ихор. Карлос охнул, когда сверхъестественно сильные пальцы умиравшей сестры сломали ему предплечье.

Вторая сестра схватила надгробие – вырвала его из земли, как треклятый одуванчик, – и запустила мне в голову.

Настало время выставить щит, и при столкновении с ним могильный камень рассыпался в щебенку.

К тому времени, как я опустил руку с искрящимся браслетом, вампиршу-близняшку как ветром сдуло. И она унесла с собой тела Йошимо и Дикого Билла.

Я нетвердо подошел к Рамиресу. Мы боролись с упрямой цепкостью мертвой вампирши, пока я не додумался отжимать по пальцу зараз, вкладывая в это усилие всю мощь своего тела. Карлосу пришлось несладко – наверняка он испытывал неописуемые страдания, – но от руки мы все же избавились.

Я оттащил Рамиреса в сторону, пока он баюкал раздробленное предплечье, и мы уставились на конвульсирующий труп.

– Их забрали, – прошептал Рамирес. – И теперь…

– Сейчас мы ничего не можем сделать.

Я порылся в висевшей у него на ремне аптечке первой помощи. Во тьме ее содержимое походило на неопрятное месиво, но я все-таки нашел давящую повязку и плотно наложил ее на запястье Карлоса. Ясное дело, ему было чертовски больно, но перво-наперво требовалось остановить кровотечение. Рамирес стиснул зубы и время от времени со свистом втягивал воздух, но других признаков дискомфорта не выказывал.

Наконец я выпрямился:

– Пойдем. Надо помочь сасквочу и Слушающему Ветер.

Он взглянул на меня – весь бледный, глаза стеклянные, – поморщился, но кивнул и поднял здоровую руку.

Я помог ему встать, и не успели мы развернуться в ту сторону, где я последний раз видел старейшину и Речные Плечи, как эта парочка вышла из тумана. Грудь сасквоча вздымалась и опадала. Дышал он как беговая лошадь, а двигался так, словно вся его туша превратилась в сплошную ссадину. Одной рукой он нес, как младенца, бессознательную девочку-подростка – ту, что собирались принести в жертву Дракул и компания. Слушающий Ветер имел невыразимо усталый вид, но старик остался цел и невредим.

– Что случилось? – спросил я.

– Он мог добить нас, но сбежал, – с болью в голосе ответил Речные Плечи.

Слушающий Ветер скривился и поднял руку высоко-высоко, чтобы хлопнуть сасквоча по плечу.

– Таких, как он, невозможно одолеть в бою. Если выжил – считай, что победил. Так что мы победили.

– Не все, – резко подал голос Рамирес.

– Дракул отправил Чендлера через какие-то врата, – сказал я. – И они не походили на обычный портал в Небывальщину. Отверстие выглядело симметричным и очень аккуратным.

Это означало, что Чендлер мог оказаться где угодно. Или, страшно подумать, вообще нигде. Я прильнул к Зиме и продолжил спокойно и рассудительно:

– Понятия не имею, что с ним стало. Майерс и Йошимо мертвы. Нельзя исключать, что их обратили.

Боль никуда не делась. Разве что ее приглушили потрясение и Зимняя мантия. Не сказал бы, что у меня несметное множество друзей, и потерять сразу троих… Позже от такого будет чертовски больно. При одной мысли об этом у меня дрогнули поджилки, а в сердце вскипела ярость.

– Наверное… – Слушающий Ветер закрыл глаза и весь как-то съежился. – Ну да. Для Дракула это был не альянс, а развлечение, и притом выгодное. Не подоспей мы в достаточном числе, чтобы помешать жертвоприношению, враг выставил бы против нас целую армию. Город пал бы, и в этом хаосе Дракул, осмелюсь заметить, выбрал бы потенциальных рекрутов. А если мы все же прислали бы сильных бойцов, Дракулу не пришлось бы охотиться за новыми слугами – ведь вот они, явились самостоятельно и добровольно.

– Он сбежал, поскольку получил желаемое, – сказал я.

Индеец открыл глаза и кивнул:

– А еще потому, что ему плевать на происходящее.

– Оно коснется всех без исключения, – напомнил я.

– Но не его, – с уверенностью сказал старый чародей. – У Дракула иной список приоритетов.

– Потому что он – рожденный от звезд, – предположил я.

Слушающий Ветер бросил на меня колючий взгляд.

– Кстати, – как бы походя продолжил я, – что такое звезды и камни?

Старик прищурился, и какое-то время они с сасквочем смотрели друг на друга.

– Пора возвращаться к остальным, – сказал наконец Слушающий Ветер и направился туда, откуда мы пришли.

Я преградил ему путь и тихо, но твердо произнес:

– Я задал вопрос, старейшина.

– Хосс Дрезден, – утомленно покачал головой Речные Плечи, – у нас и без того забот хватает. Ты многого не знаешь. И не мне рассказывать эту историю.

– Серьезно? – изумился я. – Значит, вот какое у вас оправдание? Хотите обойтись без спойлеров?

– Я сказал, как собираюсь поступить, – ответил Речные Плечи. – Еще не время.

– Нет, черт возьми! – Я раздраженно потряс головой. – Я требую ответов! Всю жизнь меня… Нет. С тех пор как не стало родителей, меня пытались использовать. Не один, так другой. Предлагали сделки. Требовали преданности. А теперь еще и эта хрень насчет рожденного от звезд! – Я понизил голос. – Всю жизнь мне приходилось самому до всего додумываться. Нет, черт возьми, без ответа я не уйду. Из раза в раз я рисковал жизнью ради Совета. Терял дру… – Я сглотнул. – Заплатил немалую цену. Теперь Совет у меня в долгу.

– Да, мы тебе обязаны, – подтвердил старик, избегая моего взгляда. – Но дело не в этом. Некоторые секреты причиняют такой вред, что в сравнении с ним смерть покажется сущим пустяком. – Он посмотрел на меня. – Просто поверь. Это в твоих интересах.

– Поверить? – Я грубо хохотнул. Странно слышать такой звук на кладбище. – Черта с два!

Старик вздохнул, а затем предложил:

– Давай заключим сделку.

– Чего?

– Переживешь эту ночь, – сказал Слушающий Ветер. – Дашь мне какое-то время, и я выступлю в твою поддержку. Поговорю с остальными от твоего имени.

– Или просто возьмете и сами расскажете мне обо всем.

– Я чародей, Хосс. А значит, мне свойственно высокомерие. – Он едва заметно улыбнулся. – Но не настолько. Все так серьезно, мальчик, что даже я, старейшина Белого Совета, не считаю себя достаточно умным, чтобы принимать такое решение в одиночку.

Я оторопел.

Не думал, что когда-либо услышу от старейшины подобные сантименты.

– Ого, – сказал я. – Ух ты.

– Это лучшее, что я могу сделать, – подтвердил он.

– Ну что ж… Даю вам один месяц.

– Ты хоть понимаешь, с кем мне придется говорить? – Он негромко фыркнул носом. – Пусть будет не месяц, а год.

– Да ну, к чертовой матери, – сказал я.

– Неужели? И каким же будет твое предложение?

Старик демонстративно поднял брови и стал учтиво ждать ответа.

– Ладно, – кисло согласился я. – Год.

– Договорились, – кивнул он.

Несостоявшаяся жертва под мышкой у сасквоча зашевелилась, подняла глаза на своего спасителя, разинула рот, чтобы закричать от ужаса, и снова лишилась чувств.

– Пока дрался, очки потерял, – посетовал Речные Плечи.

– Твоей вины здесь нет, – утешил я. – Некоторым не дано понять, в каком приятном обществе они оказались. Оставим ее с полицейскими на первом же блокпосту.

– Согласен, – кивнул Слушающий Ветер.

– Что, хотите просто уйти? – Голос Рамиреса дрожал от напряжения. – Они забрали наших людей. Для нечестивого ритуала!

Охваченный холодной яростью, я развернулся:

– И они свое получат. Но не сейчас. В городе восемь миллионов человек, а защитить их некому. Кроме нас. Поэтому займемся делом, а как закончим, разберемся с Дракулом и его дружками. Сейчас у нас есть другие дела, но вампиров я включил в наш список, так что и до них руки дойдут. Даже не сомневайся.

Секунду-другую Рамирес сверлил меня взглядом, а затем поднял руку.

Я сделал то же самое.

Мы стукнулись кулаками с такой силой, что на костяшках выступила кровь.

Глава 14

Если в драках и есть что-то хорошее, так это их недолгая продолжительность. Особенно если речь идет о драке между абсолютным злом вроде вампиров Черной Коллегии и людьми, оперирующими энергией самого мироздания. Если поторопимся, нагоним остальных прежде, чем они доберутся до передовой.

К тому же чем меньше в отряде бойцов, тем выше его мобильность.

Кладбище осталось позади. Мы двигались на восток, к побережью озера Мичиган, встречая все больше беженцев. Некоторые провожали нас испуганными возгласами, другие сдавленно перешептывались. Речные Плечи не таясь шагал по улице, неся в одной руке бессознательную девушку, а в другой – Рамиреса. Следом трусил я, а рядом легко бежал Слушающий Ветер, обернувшийся поджарым гончим псом.

На перекрестке Монтроуз-авеню и Хейзел-стрит обнаружился крупный отряд полицейских-регулировщиков, настоятельно советовавших гражданам следовать на запад, и чем быстрее, тем лучше. Там находился небольшой паб с внутренним двориком и прилегающей парковкой. Единственный вход перекрыли импровизированной баррикадой из нескольких автомобилей, перед которой нервно вглядывались в ночь полицейские со штурмовыми винтовками.

За баррикадой организовали зону первой помощи, где несколько медиков в поте лица спасали жизнь раненым. Тех было человек десять. Почти все – беженцы, задетые клинком или обломком здания. Но среди них я увидел троих эйнхериев – на фоне прочих они бросаются в глаза, как байкеры в Ватикане, – и им явно пришлось куда хуже остальных.

Пространство освещал громадный костер, разведенный в стальной бочке, а благодаря десяткам фальшфейеров стены просматривались до самой крыши, по трем сторонам которой вели наблюдение трое патрульных.

Сверху стены дворика были заляпаны кровью. По всей очевидности, бар пытались взять штурмом, но безуспешно. На самом деле, в подобной ситуации свет – неоднозначная штука. Находясь в освещенной зоне, ты вынужден оставаться в ней, иначе придется работать в полной темноте, пока зрение не подстроится, а подстраивается оно небыстро. С другой стороны, без света медики не смогли бы заниматься своими делами. Что тут скажешь, нет в мире совершенства.

Теперь стреляли ближе и чаще. Я различал отдельные выстрелы. И слышал крики. На поле боя они звучат совсем иначе, чем в кино или телесериалах, – то сдавленные возгласы, то пронзительный фальцет. Некоторые из воплей не были человеческими, но все они производили примерно одинаковое впечатление.

Прежде чем войти в пятно света за оборонительной баррикадой, я остановился:

– Думаю, тебе не стоит подходить к полицейским, Речные Плечи. Они, конечно, милые люди, но сильно напуганы и вооружены автоматами. Давай-ка я сам отнесу девочку.

– Дело говоришь, – согласился сасквоч. – Так будет проще. Очки-то я посеял.

Я забрал у него девушку и понес на обеих руках. Старый пес вышагивал рядом с легкостью и пружинистой энергией, свойственными куда более молодым существам. Я вышел на свет, поднял свою ношу повыше и крикнул:

– Эй! Полиция! Девушке нужна помощь!

На меня тут же направили несколько автоматов, а поскольку мне вовсе не хотелось получить пулю на ровном месте, оставалось надеяться, что у копов, в отличие от Рудольфа, не хромает стрелковая дисциплина.

– Стоять! – разом крикнули несколько полицейских у баррикады.

Я послушался.

– Ступайте дальше на запад, сэр! – почти одновременно приказали другие голоса.

– Как это понимать? – крикнул я в ответ. – Не могу же я стоять и одновременно идти на запад?!

После недолгого совещания от баррикады отделился чернокожий коп с хмурым лицом и коротко стриженными седыми волосами. Он вгляделся во тьму:

– Дрезден, ты?

– Роулинс! – обрадовался я.

Мы не раз работали вместе. Этот пожилой детектив, плотный мужчина с необычайно выразительным лицом и давным-давно сбитыми костяшками пальцев, державший дробовик так, будто тот был естественным продолжением его тела, немало лет прослужил в отделе специальных расследований, и я ему доверял.

– Что за чертовщина, друг? – крикнул я. – Я думал, ты на пенсии!

Он поморщился и покосился туда, где стреляли:

– Пару недель дослужить осталось.

Я кивнул на девушку:

– Надо оставить ее под присмотром, а то у меня дела. Можно войти?

– Это как посмотреть, приятель. Помнишь, как мы познакомились? Какое имя ты тогда прочел на моем беджике?

– Представитель Власти, – отозвался я.

– Ответ удовлетворительный. – Он кивнул полицейским на баррикаде. – Впустите его.

С девушкой на руках я пересек дорогу и протиснулся в узкую щель между машинами. Для этого мне пришлось повернуться боком. Роулинс встретил меня и проводил в зону первой помощи.

Секундой позже я сообразил, что почти все копы не сводят с меня глаз. Я слышал, как они перешептываются на обычной разговорной громкости: должно быть, отстреляли столько патронов, что в ушах звенело.

– Это он? – спросил один.

– Угу. Чародей. Дрезден его фамилия.

– Реально чародей?

– Чертовски на это надеюсь. Ты же видел тех тварей?

– Чушь собачья. Обычный мошенник.

– Внимание на улицу! И смотрите в оба! – приказал Роулинс, обращаясь ко всем сразу. – Вам тут что, цирк приехал?

Этого оказалось достаточно, чтобы притихшие копы вернулись к созерцанию тьмы.

Роулинс подвел меня к импровизированной койке из уложенного на землю складного столика, накрытого отрезом пенистого упаковочного материала. Я опустил на него свою ношу, и медик, чья кожа была почти такой же темной, как у Роулинса, склонился над очередной пациенткой.

– Ламар, – сказал я. – Сколько лет, сколько зим.

– Это потому, что я не хочу иметь ничего общего ни с тобой, ни с твоими сверхъестественными хреновинами, – объяснил Ламар.

Он один из самых здравомыслящих людей, что встречались мне на жизненном пути.

– В таком случае что ты здесь делаешь?

– Все, что могу, – пожал плечами Ламар. Он приподнял девушке веко, проверил пульс стетоскопом и стал рыться в аптечке. – Твоих рук дело?

– На сей раз нет, – сказал я. – Честное слово.

– Ага-а, – протянул он, снабдив оба слога щедрой порцией скепсиса.

– Не хочешь, не верь. Но бывает так, что я не виноват, – обиделся я.

– Ну да, ну да, – еще более скептически заметил он.

Достав из аптечки бумажную трубочку, медик разломил ее и поднес половинки к носу девушки. Та вздрогнула, широко распахнула глаза и, привстав, заголосила благим матом.

– Назад, вы оба, – велел Ламар. – Невозможно работать.

Мы переглянулись и отступили. Роулинс указал на пустующий угол дворика. Я последовал за ним.

– Что тут вообще творится? – насел на меня Роулинс, как только мы оказались за пределами слышимости. – На стенах монстры с ружьями, на улицах какие-то черти со стреляющими копьями, и еще, черт подери, наемники в военной экипировке. Так скажи мне, что тут вообще творится?

Я вздохнул и задумался в поисках сжатой формулировки. Наконец ответил:

– Плохие ребята с моей стороны улицы решили уничтожить Чикаго, а обитающие здесь монстры и прочие чудики собрались дать им отпор.

Какое-то время Роулинс только и делал, что смотрел на меня, а затем молвил:

– Жесть.

Лаконизм давался ему даже лучше, чем мне.

Я взглянул в сторону Ламара. Тот помог девушке сесть. Она непроизвольно содрогалась от рыданий, и теперь Ламар пытался напоить ее водой.

– Дружище, мне пора, – сказал я. – Пока я здесь, ежеминутно гибнут люди.

– Где Кэрри?

В прошлом Роулинс водил дружбу с отцом Мёрфи. И он был на моей памяти единственным человеком, кто рисковал называть ее уменьшительной формой имени.

– Я отвел ее в самое безопасное место из всех возможных.

– Ого. Держу пари, она была в восторге. – Роулинс поджал губы и наклонился, чтобы с любовью потрепал пса за уши, и при этом не преминул бросить взгляд мне на бедро. – Разрешение на обрез имеется?

– Нет.

– Так я и думал, – кивнул он. – Патронов хватает?

– Сегодня не та ночь, когда хватает патронов.

– Что правда, то правда, – усмехнулся Роулинс и, придвинувшись, очень тихо сообщил: – Рудольф с напарником разослали ориентировку. На тебя. Прямо перед тем, как вырубили свет. Когда его включат, тебя будет искать весь департамент полиции Чикаго.

– Ох… – вздохнул я. – Какая прелесть. И зачем ты выдал служебный секрет?

– Затем что Кэрри в тебе души не чает, а Рудольф гондон.

– С этим трудно спорить.

Он улыбнулся. В темноте сверкнули белые-белые зубы.

– Доброй охоты, Дрезден.

Пару секунд я молча стоял, положив руку ему на плечо, а затем развернулся и побрел туда, где меня дожидались Рамирес и Речные Плечи.

– Две недели до пенсии, – пробурчал Роулинс у меня за спиной. – Все эти клише меня в могилу сведут.

Я вышел во тьму и тут же перестал что-либо видеть. Ноги заплетались, но пес держался рядом и вел меня, прижимаясь к ноге, и я слепо шагал в нужном направлении, стараясь не издавать нечленораздельных звуков.

– Хочу лишь сказать, – послышалось урчание сасквоча, – что стоит протянуть две ниточки к углам рта и получится акт взаимодействия с публикой. Люди обожают чревовещателей.

– Вряд ли этого хватит, – ответил Рамирес то ли устало, то ли смущенно, – чтобы наладить дипломатические отношения между человечеством и Лесным народом.

– Надо же с чего-то начинать, – не унимался Речные Плечи.

– Значит, для начала ты хочешь прикинуться куклой чревовещателя? – спросил Рамирес. – Давай сперва переживем эту ночь, а потом уже все обдумаем.

– Хм… – пророкотал сасквоч. – Пожалуй, это неглупая мысль.

Тем временем я в достаточной мере привык к темноте, чтобы различить смутные фигуры, и сказал:

– Ладно, ребята. Нам пора.

Пес скакнул вперед, превратился в ястреба и улетел прочь.

Обалдеть. Надо как-нибудь освоить подобные трюки.

– В общем, – продолжил я, – нам…

Свободной рукой Речные Плечи подхватил меня и сорвался с места.

Не знаю, подхватывал ли вас сасквоч – может, и не подхватывал, – но такое не забывается. Я довольно рослый парень, но Речные Плечи поднял меня как младенца, а затем побежал… Хотя в нашем, человеческом представлении это был скорее не бег, а череда размашистых прыжков то с одной, то с другой ноги, и с каждым таким прыжком сасквоч покрывал добрых тридцать футов. В три шага он разогнался с нуля до пятидесяти миль в час, и даже не знаю, как мой позвоночник выдержал такие перегрузки.

По мере приближения к перекрестку Монтроуз и Кларендон стрельба становилась все громче.

На левой стороне Монтроуз стояло большое офисное здание в стиле ар-деко: сталь и блестящее стекло. Первые два этажа этой конструкции отвели под открытую парковку. Теперь ее заняли эйнхерии, и на обоих этажах грохотали выстрелы – вспышки молний и раскаты грома, – направленные в сторону Кларендон-парка. Справа высилось еще одно здание, чуть поменьше, на крыше которого я засек несколько снайперских групп, ведущих огонь из громадных и очень-очень крупнокалиберных винтовок фирмы «Баррет».

В парке кишели тени. Охотники и осьмиконги передвигались стремительными рывками, быстрее любого человека. Защитники города сосредоточили огонь на Охотниках, и не без причины: в низеньких стенках парковки я заметил несколько крупных пробоин, а за ними – дочерна обгоревшие останки. С первыми Охотниками неплохо справлялись автоматчики, а к тому времени, как выжившие превращались в Халков, к делу подключались «барреты».

Осьмиконги представляли куда меньше опасности, пока не подбирались ближе. Эти обезьянокальмары являли собой торс гориллы на нижней части туловища осьминога, отсюда и название. Ладно хоть гориллы, а не шимпанзе, иначе пришлось бы обозвать их «осьминзе», а это уже совсем по-дурацки.

Скользя по земле, осьмиконги развивали невероятную скорость и с той же стремительностью, размахивая щупальцами, взбирались на вертикальные поверхности. В нашем случае у каждого осьмиконга имелось большое ружье грубой работы, похожее на древний мушкетон, но с магазином какой-то непонятной системы. Снайперами осьмиконги не являлись. Более того, при стрельбе они даже не целились. Просто направляли оружие в более или менее нужную сторону и спускали курок, лупя по площади картечью. По крайней мере, такой вывод я сделал, взглянув на обилие выбоин в бетоне.

– Дрезден! – Сасквоч довольно-таки неаккуратно поставил меня на землю и поднял руку.

Я повернулся в указанном направлении. Здание на южной стороне улицы – то самое, где засели снайперы эйнхериев, – по большей части окутывала тьма, но я все равно увидел, что десятки осьмиконгов каким-то образом обогнули кирпичную стену и взбирались теперь на крышу, наверняка оставляя на оконных стеклах гигантские слизистые пятна от присосок.

– Хочешь их остановить? Но каким образом? – спросил я.

Вместо ответа Речные Плечи опустил на землю Рамиреса – куда осторожнее, чем меня, – свирепо сверкнул черными глазами из-под тяжелых надбровных дуг и бросился в ту сторону, скрывшись на ходу за вуалью. Минутой позже я увидел, как ближайшего к земле осьмиконга что-то схватило, раскрутило в воздухе и швырнуло на тротуар, где он лопнул, будто воздушный шарик, а размытый силуэт сасквоча подскочил на добрых пятнадцать футов, и кирпичи взорвались каменной пылью – наверное, там, где Речные Плечи впился в них железной хваткой. Он стал подниматься, по пути хватая осьмиконгов за щупальца и разбивая им головы о кирпичную стену или просто бросая вниз, навстречу неприглядной смерти.

Ну и поделом.

– Хосс! – прогремел голос Эбинизера.

Я обернулся, увидел, что дед машет мне со второго этажа парковки, и поднял кулак: мол, вижу, скоро буду.

– Идти можешь? – спросил я у Карлоса.

Юный Страж кисло глянул на меня и похромал к офисному зданию так быстро, как только мог, придерживая сломанную руку. Я последовал за ним.

К тому времени, как мы добрались до места, старик переместился к противоположной стенке, за которой находился парк. Вокруг щелкала картечь, но Эбинизер Маккой не абы кто, а Черный Посох, первейший специалист Белого Совета по истреблению всякой сверхъестественной сволочи. Стражи поговаривали, что в Первую мировую войну защитный барьер старика выдержал залп установки главного калибра немецкого линкора. Не знаю, правда это или нет, но у картечи, разлетавшейся повсюду мерцающими искрами, не было ни малейшего шанса пробить щит Эбинизера.

Не обращая внимания на обстрел, старик задумчиво смотрел на парк. Наконец кивнул, молвил единственное слово, поднял руку, и в правой ладони у него сгустилась сфера раскаленного добела пламени. Дед крутанул запястьем, и огненная сфера устремилась к парку, где ближайшее дерево немедленно вспыхнуло, а с него посыпались орущие осьмиконги. В свете огня они оказались как на ладони.

Это событие эйнхерии встретили одобрительным гиканьем и улюлюканьем, и автоматные очереди не оставили от осьмиконгов ничего, кроме мокрого места.

– Давайте еще разок, сейдрмадр!

– Они у нас попляшут, чародей!

Отказывать старик не стал. Вспыхнуло еще одно дерево, примерно с таким же результатом.

В небе крикнул ястреб, и разряд молнии ударил в припаркованные на улице автомобили, служившие укрытием неприятелю. За этим последовали вспышки топливных баков в сопровождении гулких взрывов.

В ночи раздались возгласы боли и ярости, но враг подступал все ближе. Один из эйнхериев отложил автомат, схватил гранатомет револьверного типа и с характерным бумканьем запустил в парк полдюжины гранат с белым фосфором. Результат оказался впечатляющим, но безмозглые осьмиконги все напирали…

…И тут над гвалтом побоища прокатился новый звук.

Как будто протрубили в рог, вот только этот рог был размером с «бьюик». Медный, глубокий, утробный гул. И громкий. Громче раската грома. Такой громкий, что дрогнул бетон у меня под ногами.

А затем я увидел его, шагающего в сторону Лейк-Шор-драйв, с прилипшими к черепу черными волосами, мокрыми от озерной воды.

Увидел великана.

Богом клянусь, это был самый настоящий йотун.

Черты лица его выглядели суровыми и грубыми, борода и волосы заплетены в гигантские косы, на теле – экипировка викинга-воина, разве что в гораздо большем масштабе; в руках он держал рог какого-то животного, а какого – одному Богу известно. У меня на глазах йотун поднес этот рог к губам, опять протрубил в него, и от этого звука содрогнулся весь город.

Я вспомнил следы на берегу и не сдержал нервного смешка.

А затем…

Появились новые великаны.

Ровной колонной по двое они выходили из озера, татуированные, закованные в броню, с громадными мечами и топорами грубой работы. Один гигант запутался в ветвях, издал недовольное ворчание и обернулся. Его двенадцатифутовый меч вспыхнул пламенем и снес дерево подчистую, будто стебель травы на покосе. Но этого оказалось недостаточно. Новым взмахом меча йотун рассек надвое стоявший поблизости автомобиль и отфутболил обе половинки ярдов на сорок.

Первый великан снова протрубил в рог.

Другие ответили дружным ревом и басовито затянули монотонную боевую песнь на каком-то невнятном и тягучем языке.

Стрельба прекратилась.

Я оглянулся и увидел, что эйнхерии смотрят на приближающихся исполинов, разинув рты и выпучив горящие глаза.

Наконец здоровенный парень-гранатометчик заорал с неподдельным восторгом:

– ЙОТНАР![19] ЙОТНАР ИЗ МУСПЕЛЬХЕЙМА![20]

И все его безумные соплеменники, будь они неладны, ликующе взревели и в ответ завели собственную воинскую песнь. Заслышав ее, йотуны сосредоточили внимание на парковке, взвыли от неистовой ярости и ринулись прямо на нас.

Глава 15

Стоя на втором этаже, я оказался как раз на уровне йотуновых глаз, но легче от этого не стало. Единственным моим преимуществом была возможность полюбоваться вполне однозначной яростью на громадных физиономиях, пока великаны перебирались, а то и перепрыгивали через эстакаду Лейк-Шор-драйв над Монтроуз-авеню, или подныривали под нее, вприсядку проходили под мостом и снова выпрямлялись в полный рост.

Сильнее прочего меня пугала их скорость. Чтобы набрать такую же, мне пришлось бы бежать, причем довольно быстро, в то время как великаны просто шагали, а на бегу передвигались едва ли не быстрее транспортных средств.

Я чувствовал, как руки дрожат от неподдельного ужаса. Не имеет значения, насколько ты хорош в драке; масса – весьма значимый фактор, и сейчас на меня надвигался такой тоннаж разъяренных злодеев, с которым я прежде не сталкивался.

– Ни фига себе, – пробормотал я.

Тяжелым шагом Эбинизер приблизился и встал рядом. Глаза его горели, а на дочиста выбритой макушке отражался свет фальшфейера.

– Вот такое, Хосс, увидишь далеко не каждый день.

Окружавшие нас эйнхерии, смеясь и распевая песни, бросали штурмовые винтовки и хватались за мечи и топоры. К ним присоединилась еще одна группа с ящиками из какого-то прочного композита, битком набитыми взрывчаткой. Я понял, что это взрывчатка, когда брикеты начали раздавать окружающим вместе с маленькими детонаторами в трубчатой оболочке, и эйнхерии зажимали их в зубах, будто кубинские сигары.

– Какого черта? – испугался я. – О чем они только думают?

– О том, что великаны вот-вот врежутся в это здание и оно обрушится вместе с нами, – объяснил Эбинизер.

– И что нам теперь делать? – спросил я.

Старейшина Кристос мягкой поступью подошел к нам и устремил твердый взгляд на приближавшихся йотунов. Он тяжело дышал, а его лицо выглядело измученным и серым.

– Все готово, – сказал он Эбинизеру.

– Хорошо. – Мой дед подался вперед и всмотрелся в ближнюю часть парка. – Выиграй мне немного времени, Хосс.

– Я? – пискнул я.

– Угу. Иначе нам конец, – флегматично сказал он. – Это огненные великаны. Если не остановить их на подходе, они сметут нас, и город превратится в обжигательную печь, а титанша будет сидеть сложа руки, смотреть на все это и хохотать.

К тому времени я уже чувствовал, как дрожит земля под ногами йотунов, непропорционально короткими и широкими, если сравнивать со ступнями человека. Казалось, это не шаги, а первые толчки землетрясения.

– Карлос, прикрой, – велел я. – Не хочу растрачивать энергию.

Не говоря ни слова, Рамирес вскинул левую руку, и передо мной возник зеленоватый диск, дрожавший, словно рябь на воде. В него тут же угодил заряд картечи, выпущенный кем-то из осьмиконгов. Буквально секунду назад он изрешетил бы меня, но теперь отскочил от щита веером мелкой шрапнели.

Тем временем йотуны приблизились. Теперь нас разделяли двести ярдов.

Я поднял правую руку с зажатым в ней посохом и набрался сил, тронув ту холодную, порочную крупицу Зимы, с которой был теперь неразлучен.

Сто пятьдесят ярдов.

В глубинах своего существа я коснулся резервуара с Огнем Души, дарованного мне много лун тому назад. Огонь Души – чистейшая сила Сотворения, оставшаяся от рождения самой Вселенной. Ею владеют ангелы, и один из них наделил меня запасом, которого должно хватить на всю жизнь. Огонь Души не добавляет мощи заклинаниям, но благодаря ему магия становится более реальной. Как и сама сила Сотворения, Огонь Души предназначен для созидания и защиты, а мой замысел включал в себя и то и другое, причем в промышленных масштабах.

Сотня ярдов.

Я засветился холодным синим светом, и этого оказалось достаточно, чтобы вызвать на себя огонь всех до последнего осьмиконгов на поле боя. Щит Рамиреса сиял все ярче и ярче, отражая свинцовые гранулы, градом летевшие мне в лицо и грудь. Я старался не вздрагивать, но это было непросто.

– Дружище, – выдохнул Карлос, – давай уже.

Пятьдесят ярдов.

Усилием мысли я объединил мощь сердца Зимы с силой Огня Души, и голова чуть не лопнула от боли, когда эти энергии встретились и, напитываясь друг другом, стали разрастаться в ураган, ограниченный пределами моей черепной коробки. Ногти заиндевели, посох покрылся льдом на пару футов по обе стороны от сжимавшей его руки, и, когда стужа Зимы столкнулась с духотой летней ночи, от всего тела повалили клубы пара. Я указал посохом на землю близ шедших в атаку йотунов и провозгласил:

– Infriga!

Из самой сердцевины моего существа выплеснулась сила, которая наполнила древний дуб чародейского посоха и, направляемая рунами и символами, растеклась по всей его длине. Верное оружие дернулось, как дергается высоконапорный шланг пожарной машины, и, чтобы удержать его, пришлось ухватиться за него обеими руками и до предела напрячь мышцы, в то время как руны наполнялись тем же ярким золотисто-зеленым огнем, что светился в глазах Альфреда на Духоприюте.

Синеватое копье видимой, осязаемой и абсолютной стужи устремилось к йотунам, со свистом рассекая ночь. Летний воздух протестующе взвыл от дикого перепада температур, а меня окутало туманно-паровое облако. Морозный луч ударил в землю перед подступающими великанами, и там, где он коснулся травы, выросла совершенно прозрачная ледяная стена толщиной в двадцать футов, а высотой во все тридцать, изгибающаяся вперед, будто волна океанского прибоя.

Завывая в унисон с ночным воздухом, я провел этим лучом слева направо, чтобы преградить дорогу приближавшимся йотунам, и те по инерции врезались в ледяную стену с силой товарного состава. Удар, еще удар, оглушительный рев, и прозрачный лед покрылся причудливой паутиной трещин.

Но стена выстояла.

Отпустив последние капли энергии, я пошатнулся и упал бы, но Рамирес помог устоять на ногах. На секунду зрение затуманилось, и я провел ладонью по лицу, смахивая с промороженных ресниц кристаллы льда, нависшие перед глазами неприветливой зимней вуалью. Когда мой взор прояснился, мечи и топоры ревущих во все горло йотунов уже вспыхнули так, будто их облили горящим напалмом, и с гулкими отзвуками, напоминавшими пушечный грохот, обрушились на лед Зимы. Стена понемногу крошилась, и проникавший сквозь ее призму свет лихорадочно плясал по спектру всех цветов радуги; осколки сыпались на траву смертоносным дождем, и с каждым ударом лед извергал струи пара, то шипящие, то свистящие наподобие паровоза с привидениями, несущегося в бездны преисподней.

Я кое-как перевел взгляд на деда. Тот стоял так крепко, будто пустил корни. Свесил руки по швам и растопырил пальцы, направив ладони к земле, и воздух вокруг него пульсировал от хитросплетения всевозможных видов энергии.

Несколькими секундами позже моя ледяная стена с треском обрушилась под ударами йотунов, не обращавших внимания на смертоносные струи раскаленного пара.

Но этих секунд оказалось предостаточно.

Старик резко открыл глаза, оскалился, повернул ладони кверху, медленно поднял руки, дрожавшие так, будто на них давил не поддающийся осмыслению груз, и прогрохотал:

– Plimmyra!

Ревущие йотуны ринулись к нам, гулко топоча по земле…

…И та вспузырилась, а затем без церемоний стала поглощать гигантские тела. С громозвучными воплями смятения и ярости великаны падали и бились в силках тверди, которая теперь, насколько я видел, донельзя напиталась водой и превратилась в нечто вроде зыбучего песка.

Пока гиганты пытались выбраться из этой трясины, старик охнул и обмяк, расставаясь с энергией заклинания. Он схватился за бетонную стену парковки, обменялся взглядом с Кристосом, и оба начали хрипло посмеиваться – как видно, от радости, – хотя что один, что другой изнурились до полного изнеможения.

Пару секунд предводитель эйнхериев с восхищением наблюдал, как йотуны, натыкаясь друг на друга, нескладно барахтаются в земле. Затем он с ликующим воплем вскинул топор, перепрыгнул через бетонное ограждение и пролетел двадцать футов, отделявших его от тротуара. Остальные восставшие воины, радостно подвывая, последовали его примеру. Мне послышался хруст костей, но эйнхерии плевать хотели на сломанные лодыжки, а следующая сцена входит в число тех, что до сих пор являются мне в кошмарах.

В парке развернулась мифическая баталия. Размахивая топорами и копьями, воины с криками набросились на йотунов. По сравнению с великанами эйнхерии почти ничего не весили, поэтому бег по зыбкой поверхности требовал от них не больше усилий, чем кросс по умеренно раскисшему полю.

Вздымались и опускались пылающие мечи йотунов, но хотя в прошлом великаны передвигались с умопомрачительной скоростью, гигантский размер и нынешняя скованность движений не позволяли им отбиваться с должной сноровкой. Скандинавы то приседали, то подпрыгивали, то уворачивались от несшихся к ним громадных клинков. По большей части успешно, но я видел, как одного, будто козявку, расплющило обухом йотунского топора, а другого пронзили пылающим мечом, как пронзают вертелом цельного вепря, и подняли к небу, и эйнхерий кричал, пока его внутренности не обратились в черный пепел. Третьего йотун схватил мясистой ладонью с толстенными пальцами, сунул его голову с плечами в широкую пасть и отгрыз их примерно с тем же усилием, с которым я откусил бы уши у шоколадного зайца.

Десятки эйнхериев приняли страшную смерть.

А затем наступил их черед.

Несмотря на размеры йотунов, эйнхерии знали, как взять их в оборот. Пока одни жертвовали жизнью, принимая удары пылающих клинков, другие вовсю пользовались окнами возможностей, созданными гибелью соратников. Они полосовали обездвиженных йотунов увесистыми палашами и секли тяжелыми секирами, кололи клинками, по возможности выискивая пустоты в громадных звеньях кольчуг, рубили подколенные сухожилия и подсекали паховые связки – ведь при всей своей циклопичности великаны оставались существами из плоти и крови.

Такой зверской и бесчеловечной схватки вы ни в каком кино не увидите. Кровь йотунов струилась даже не ручьями, а небольшими реками. Один ее фонтан брызнул в лицо вожаку эйнхериев, и тот вспыхнул, будто Человек-факел[21], но, даже объятый пламенем, не переставал орудовать секирой, покуда не рухнул на землю угольно-черным манекеном. Человек двенадцать эйнхериев разом прыгнули на грудь йотуна; двоих расплющило в полете, но остальные десять совладали с великаном и завалили его на спину, не переставая иссекать ему лицо и горло клинками и перемежая выпады боевыми кличами, покуда меч другого йотуна не прошелся над землей на уровне бедра и не рассек всех десятерых надвое. Тринадцатый эйнхерий тем временем подпрыгнул, вонзил кинжал в ляжку врага и повис на рукояти, а свободной рукой вмял детонатор в брикет взрывчатки. За этим последовал звук, похожий на кашель существа размером с гору. Ударная волна тяжело толкнула меня в грудь, а лишенный ноги йотун рухнул на землю, где его ожидала мучительная смерть.

Великаны убивали эйнхериев во множестве, но викинги попросту не обращали на это внимания.

Крича от радости, смеясь и горланя песнопения, один за другим они встречали такую ужасную смерть, о которой мне даже вспоминать непросто, не говоря уже о том, чтобы описывать ее в этих мемуарах.

Но Богом клянусь, с собой они забирали йотунов.

Главарь великанов – тот, у кого был рог, – дополз до границы зыбучего песка и ступил одной ногой на твердую землю. С неба камнем упал ястреб, с возмущенным криком скользнул параллельно земле, а перед самым столкновением с йотуном превратился, мать его, в четырнадцатифутового африканского слона.

Слушающий Ветер врезался в йотунского вожака со скоростью ястреба и слоновьей тяжестью, и хруст ребер толщиной с деревья напомнил мне раскаты миниатюрного грома. Йотун плашмя упал на затопленную землю, а слоновьи бивни принялись с безудержной и беспощадной силой кромсать ему лицо и горло, оставляя в местах ударов зияющие раны.

Тут в битву вступили следовавшие за быстроногими йотунами Охотники и осьмиконги. С небоскреба на другой стороне улицы открыли шквальный огонь, но враг напирал, и расстановка сил изменилась не в пользу эйнхериев. Еще трое викингов погибли во взрывах, смеясь как сумасшедшие и забрав с собой немало врагов.

Но фоморы превосходили их числом.

Отлив сменился приливом.

Вдруг наступила оглушительная тишина, как будто мир сделал глубокий вдох и затаил дыхание. Дробно завибрировал бетон у меня под ногами, в воздухе повисла зловещая тяжесть, а затем толстенный луч чистейшей красно-белой энергии, рожденный где-то близ озера Мичиган, кувалдой ударил в здание, с крыши которого стрелки Марконе сеяли хаос в рядах неприятеля, и прошел сквозь стены, круша все на своем пути.

Небоскреб посыпался, словно башенка из детских кубиков.

Я стоял и потрясенно смотрел, как глаз Балора раздирает на части современный небоскреб, будто тот был сделан из пробковой древесины. Осыпались оконные стекла. Сталь плавилась и водой стекала на тротуар. Здание издало предсмертный стон, а затем рухнуло в языках пламени, клубах дыма и шквале поднявшейся пыли.

За считаные секунды плод кропотливого труда нескольких тысяч мужчин и женщин превратился в груду обгорелого строительного мусора.

На поле боя вышла Этне.

Последняя из титанов начала стирать Чикаго с лица земли.

Я едва устоял на ногах, когда нас накрыло облаком пыли, а несколькими мгновениями позже из-за непроглядной завесы проступила широкоплечая фигура безобразного йотуна. Тот взревел и обеими руками занес над парковочным гаражом громадный топор.

– Бежим! – крикнул старик.

В этот миг пылающее лезвие раздробило потолочную плиту, и мир разлетелся вдребезги.

Глава 16

Времени не стало.

Я вытолкнул Эбинизера из-под падавшего обломка плиты. Рамирес, в чьей голове родилась такая же мысль, потянул старика к себе с силой, превышающей инерцию моего толчка. Оба уклонились от удара, но я зазевался, и несколько тонн бетона плюс один йотунский топор пошли на сближение с моей головой.

Кто-то со всех ног подскочил ко мне и, словно полузащитник, двинул в бедро, отчего ноги мои оторвались от пола и я отлетел в сторону в тот самый момент, когда обрушился потолок. В ушах зазвенело от грохота. Глаза ничего не видели из-за пыльно-дымовой завесы. Я прикрыл голову руками и откатился подальше от града обломков, смутно понимая, что некто, находившийся рядом со мной, делает примерно то же самое.

К тому времени, как мне хватило ума оглядеться, я уже балансировал на краю неаккуратного отверстия в полу, ведущего на первый этаж.

Неподалеку, весь покрытый серой пылью, обнаружился Баттерс в белом плаще и спортивных очках-гогглах. На жилистом пареньке был тактический костюм и один из бронежилетов Черити Карпентер, на этот раз из титановой чешуи на кевларовой подложке. Припорошенная пылью копна черных волос растрепалась самым невообразимым образом.

– Елки-палки! – воскликнул он. – Что это было? Великан с огненным топором?!

– Баттерс! – только и сказал я.

Этот лилипут заморгал за налипшей на стекла очков пылью и вдруг улыбнулся до ушей:

– Нет, ну ты подумай! Я только что спас тебе жизнь! Отныне для тебя я «сэр Уолдо», братец!

Снаружи заходился ревом вконец озверевший йотун. Он высвободил оружие из потолка, и, как только смутные тени подсказали, что лезвие летит к нам по горизонтальной дуге, мы с Баттерсом распластались на полу, прикрыв головы руками, а огненный топор бойной шар-бабой раскрошил гаражные стены, и куски бетона разлетелись, будто шрапнель, выпущенная из неописуемо громадной пушки. Один осколок пробил зачарованный плащ и впился мне в бедро. Ощущения были такие, будто меня зацепило кувалдой, и даже мантия Зимы оказалась не в состоянии нейтрализовать эту боль, поэтому я вскрикнул от неподдельного изумления. Ладно, не только от изумления, но процентов на пятьдесят от него, и это как минимум.

– Отступаем! – кричал Эбинизер где-то у меня за спиной. – Перегруппировка в следующем квартале!

Баттерс вскочил на ноги. Ростом он не вышел, но последние несколько месяцев тренировался на Рыцаря под руководством Карпентеров, вследствие чего стал быстрым и крепким, словно гвоздь.

– Пойдем!

Нога, в которую угодил осколок, болталась бесполезным грузом, но я вцепился обеими руками в посох, оперся на него и сумел встать на вторую, здоровую ногу, задыхаясь и кашляя от вездесущей пыли.

Мир охнул и заалел, и сам воздух заныл, напитанный противоестественной энергией, а мое сердце затрепетало от ужаса, когда глаз Балора, пронзив красным лучом туман войны, вновь посеял хаос на улицах Чикаго. С разрушительной силой такого масштаба я сталкивался лишь однажды, когда имел дело с волей падшего ангела, но тогда эту мощь держали в узде и пользовались ею с немалой аккуратностью, в рамках поставленной задачи.

Что касается Этне, она ничем себя не ограничивала.

Земля содрогнулась. Где-то за дымкой обрушилось очередное здание.

Нетвердо ступая, Баттерс приблизился и просунул голову с плечами мне под руку. Эдакий костыль, чтобы я мог хоть как-то двигаться вперед.

– Что это? Что это было?!

– Волшебное оружие массового уничтожения, – выдохнул я.

Мы поспешили к пандусу, ведущему на первый этаж. Из-за непроглядной пылевой завесы я, черт побери, понятия не имел, кто еще остался в гараже.

– Наш отряд пришел на поддержку парням Марконе, – продолжал я на ходу. – Похоже, мы оказали такое сопротивление, что Этне пришлось расчехлить самую большую пушку. – Я закашлялся, сплюнул и спросил: – А ты? Откуда ты взялся? Мистер Солнечный Свет решил, что здесь тебе самое место?

– Эм… – протянул Баттерс. – Гарри, только не злись.

– В смысле? – Не исключаю, что этот вопрос я задал чуть строже, чем требовалось.

– Мы с Саней каким-то образом очутились возле заведения Мака… – начал он.

– Не тяни! – предупредил я.

– …И бросили жребий, – закончил Баттерс.

Едва мы спустились по пандусу, как из-за спины стали доноситься какие-то новые звуки. Я оглянулся и увидел троицу мутантов-осьмиконгов, бегущих – вернее, скользящих – по бетону: обезьяньи морды кривились в свирепом оскале, в лапах – ружья-мушкетоны.

Я вскинул защитный браслет, напитал его силой воли, и нас окружил искристый купол золотисто-зеленого света, более чем заметный во всем этом пыльном мареве; в тот же миг осьмиконги открыли огонь.

Раньше я, признаться, сомневался в здравомыслии врага, снабдившего этих тварей гладкоствольным оружием, но теперь осознал свою неправоту. В хаосе пылающего города, когда повсюду дым и темнота, видимость падает самым критическим образом. Вести прицельный огонь становится почти невозможно, и если хочешь в кого-то попасть, правильнее всего лупить из дробовика.

Я бросил посох и потянулся за обрезом, но тут вспомнил, что благодаря посоху держался на здоровой ноге, и тяжело завалился на Баттерса, а тот, в свою очередь, хрипло выдохнул и рухнул на колено.

Падая, я с ужасом увидел, что к ведущей беглый огонь троице присоединились еще штук десять осьмиконгов. Эти ползли по стенам и потолку, держась подальше от линии огня, а за ними плыла дрожащая сфера цвета морской волны, в центре которой я различил высокую стройную фигуру с жабьим лицом. Стало быть, отрядом командовал не абы кто, а самый настоящий фоморский колдун. Он поднял руку, и в купол моего щита с треском врезалась зеленая молния.

Чары были серьезные, но щит выдержал, хотя для этого пришлось затратить немало сил и энергии.

Я попробовал шевельнуть ногой, и она дернулась: уже лучше, чем секунду назад, но недостаточно хорошо, чтобы вытащить меня из этой передряги.

– Баттерс, уматывай! – прокричал я.

– Рано! – крикнул он в ответ. – Главное, держи барьер!

С пандуса, который находился чуть дальше первого и вел в другую секцию гаража, донесся громкий топот. К нам кто-то бежал.

Закрытый щитом фомор резко обернулся, и в этот момент полный дружелюбия голос громогласно произнес:

– Привет!

И пыль сражения отступила перед натиском серебристо-белого света, окружавшего сияющий изогнутый меч. Саня, Рыцарь Креста, шесть с половиной футов темнокожей и грациозной мышечной массы, взмахнул лучезарным Эспераккиусом. Клинок описал дугу – казалось, при соприкосновении с ним сам воздух становится чище и прозрачнее, – а затем прошел сквозь магический щит фомора так, будто никакого щита не существовало. Враг и вскрикнуть не успел, как голова его слетела с плеч.

На черном лице русского амбала сверкнули белые зубы, и Саня, само спокойствие в развевающемся белом плаще, аккуратно бросил в сторону осьмиконгов какой-то предмет, а сам плавно скользнул за угол.

– Граната! – заорал я и укрепил свой защитный купол.

Секундой позже по гаражу раскатился звук взрыва, настолько густой, что его можно было потрогать, и на мой щит обрушилась ударная волна такой силы, что браслет еле справился с ней и опалил мне запястье.

Мутанты осыпались со стен. Все они были ранены или контужены. Некоторые умирали.

С оглушительным ревом Саня выскочил из укрытия и бросился в атаку, а справа и слева, разбившись на пары, его сопровождали четверо громадных волков: Уилл Борден и его Альфы.

– А теперь отдохни, Гарри, – велел Баттерс, охваченный азартом битвы, и в руках у него с оглушительной хоровой нотой вспыхнул чистейшим огнем световой клинок Фиделаккиуса.

Маленький Рыцарь рванулся вверх по пандусу, и белый плащ развевался у него за спиной.

На все про все у Рыцарей и оборотней ушло, наверное, секунд десять.

Затем я услышал низкий рокот, обернулся и увидел Кэррин Мёрфи в байкерской куртке, оседлавшую свой старый «харлей». Мотоцикл, взревев, остановился, и Мёрф уперлась здоровой ногой в бетонный пол.

Я посмотрел на «харлей». Потом на нее. Потом спросил:

– Но как?

– Надоело держать этого старичка за семью печатями, – объяснила Кэррин. – Орден Котла сделал его для меня уже давным-давно, а по городу сейчас не проехать ни на чем, кроме мотоцикла. – Она осмотрелась, затем подняла глаза на пандус. – Садись. Со стороны озера валом валят новые противники. – Она вытащила из кармана рацию, щелкнула кнопкой и сказала: – Это Валькирия. Бустер Голд[22] теперь со мной.

– Э! – возмутился я.

– Вас понял, Валькирия, – отозвалась рация спокойным голосом Марконе. – Имейте в виду, что Зима уже определилась с позицией. Всем бойцам, оставшимся на севере, приказано собраться у Ригли-билдинг. Вражеские соединения свернули на юг. Рекомендую…

Мир снова покраснел. Ночь утонула в алом свете, оставив нас в глубокой тени. Рация Мёрфи взорвалась фонтанчиком искр. Дрожащий рев, последовавший за вспышкой глаза Балора, был уже не таким оглушительным. Должно быть, теперь Этне находилась подальше от нас.

– Сукины дети, – раздраженно выругалась Мёрфи, отложила рацию и стала рыться в кармане куртки. – Байк у меня старый, на магию не реагирует, а штабные радиостанции прикрыты щитами, но в полевых условиях эти штуковины дохнут одна за другой.

Наконец она нашла запасную батарейку и стала вставлять ее в рацию.

– Я же говорил. – Баттерс снял рюкзак, бывший, как оказалось, у него под плащом. – Вам древние нужны, ламповые.

– Здесь оставаться нельзя. – Саня кивнул на трупы фомора и осьмиконгов.

В этот момент я увидел, как раны одного из мутантов начали пузыриться, а черная кровь – шипеть и выкипать, распространяя по парковке головокружительную вонь. Химическая реакция была настолько интенсивной, что труп задергался, слоями сбрасывая лоскуты раскисшей плоти.

Мэрфи кивнула, наморщив нос, и спросила у меня:

– Идти можешь?

– Отчасти. – Я велел мускулам напрячься, и они послушались, но едва я попробовал наступить на ногу, как она подломилась.

Кэррин снова кивнула:

– Забирайся на «харлей». Здесь оставаться нельзя. Полиция собирает всех, кого можно, в центре Чикаго-Луп – для эвакуации.

Я встал и поплелся к мотоциклу. Перекинул через сиденье раненую ногу – та взорвалась тактильным белым шумом, – и Мёрфи развернула байк к выезду с парковки, смотревшему не на озеро, а в противоположную сторону.

– Чисто из любопытства, как долго ты пробыла у Мака? – спросил я.

– Достаточно долго, чтобы все организовать, – ответила она. – Когда на тебя находит рыцарское настроение, с тобой бессмысленно разговаривать.

Я хотел было огрызнуться, но передумал и сказал:

– Зря ты сюда приехала.

– Ага, точно. Прямо сгораю от стыда.

Я зарылся подбородком ей в волосы, закрыл глаза и почувствовал, как она подалась назад и прижалась лопатками к моим ребрам. Всего на миг, и в это мгновение я дал волю чувствам. Сильнейшему облегчению, что Кэррин жива-здорова. Сильнейшему страху за ее жизнь. Чувству боли. Утраты. Ужаса. Смятения. Замешательства. И еще я не без труда отогнал ощущение, что вокруг нас происходит что-то нереальное. То, чего не может быть.

Но вот оно, реальнее некуда.

Кэррин отыскала мою ладонь и сжала ее покрепче.

Я прильнул щекой к ее волосам и прошептал:

– Йошимо и Билл мертвы. Чендлер, наверное, тоже. Черная Коллегия. И неизвестно, что стало с моим дедом и Рамиресом. Выбрались они из гаража или нет.

– Ох, Гарри… – тяжело вздохнула Кэррин.

Поджилки мои задрожали мелкой дрожью, в глазах защипало от подступивших слез, но дать им волю я не мог. Иначе расклеился бы. А это недопустимо. Сейчас не время для рыданий и нервных срывов.

На войне некогда вести себя по-человечески. Такова одна из самых страшных ее особенностей.

Я кивнул ровно в той мере, чтобы Мёрфи ощутила движение моего подбородка, и момент слабости миновал.

Двое волков заняли места по бокам от мотоцикла, другие двое резво и бесшумно, будто привидения, упрыгали вперед, а Саня с Баттерсом размеренно бежали следом, в то время как я старался, чтобы больная нога не елозила по земле. Она восстанавливалась после удара, к оцепенелым мускулам понемногу возвращалась чувствительность, но до поры до времени я оставался хромоногим калекой.

С таким обилием заглохших машин набрать приличную скорость было невозможно. Удивительно, что «харлей» хоть как-то пробирался вперед. Медленно и аккуратно Мёрфи подкатила к выезду из гаража, но на улицу соваться не стала, пока из дымки перед нами не вышел волк, ясно давая понять, что прямой угрозы нет.

– Гарри, – окликнул Баттерс.

Я обернулся и принял протянутый им рюкзак. Тот был легким.

Баттерс с ухмылкой кивнул на него.

Я заглянул внутрь.

Там обнаружился человеческий череп. Древний, выцветший, весь в трещинах. Старый друг.

В пустых глазницах зажглись огни цвета угольев походного костра, и череп встряхнулся, будто пробуждаясь ото сна. Почти всю мою взрослую жизнь Боб служил мне верой и правдой.

– О, Гарри, привет! Давненько не виделись!

– Боб! – Несмотря на все, что произошло и происходило, я радостно улыбнулся. – Как ты, чертяка?

– В ужасе! – снова подал голос Боб. – Не пора ли выбрать безопасное направление и дать деру?

– Никак невозможно, – ответил я. – Я на работе. Ты же сам видишь, какое творится безумие?

Мир снова покраснел. На сей раз луч выпотрошил здание чуть дальше к югу, и оно обрушилось, как рушится под натиском прибоя песочный замок, а свет задержался в воздухе, придавая дымке неприятный малиновый оттенок.

Пару секунд мы просто стояли и смотрели в ночь. Никто не издал ни звука.

– Злое колдовство, страшное! – Судя по тону, Боб… скажем так, разволновался. – Такой масштаб я вижу впервые, босс. Повсюду столько силы, что она, боюсь, не выдержит.

– Кто не выдержит? – осведомился я.

– Сама реальность, – объяснил Боб. – Отчасти поэтому туаты и воевали с фоморами. Из-за Балора и его дурацкого глаза.

– Эй, погоди, – сказал я. – Реальность не выдержит? Такое вообще возможно?

– Ну разумеется, – проворчал Боб. – У Вселенной имеется своя структура, верно? А у любой структуры есть свои пределы и критическая точка, по достижении которой происходит катастрофа.

– Значит, когда дракон Ферровакс говорил, что мир треснет по швам…

– Он не шутил, – энергично закивал Боб. – И этот процесс сам себя питает. К примеру, сейчас по городу бегают восемь миллионов перепуганных людей, генерируя все больше и больше энергии. Бери да пользуйся.

Мёрфи вырулила на улицу и свернула на запад. В сопровождении Рыцарей и оборотней я чувствовал себя субъектом президентского кортежа. Признаюсь, весьма непривычные ощущения.

– Итак, чего нам ожидать? – спросил я.

– Хаоса, – отозвался Боб.

– А поконкретнее?

– Ну какая тут может быть конкретика?! Возможно, смертные начнут сходить с ума. Возможно, безумие станет заразным. Галлюцинации, тульпы, спонтанная материализация образов, рожденных человеческим воображением. Изменение формы или сущности людей и животных. Крах законов ньютоновской физики. Проклятье! Возможны даже изменения на квантовом уровне, что приведет к самым невообразимым последствиям, в буквальном смысле! Два плюс два станет не четыре, а, допустим, пять. Как в «Сумеречной зоне». Не знаю. Да и никто не знает. Хаос не поддается прогнозированию, Гарри. На то он и хаос.

В ясном ночном небе громыхнуло что-то, до крайности похожее на раскаты самого обычного грома.

– Понял? – осведомился Боб. – Это барьер между миром смертных и Небывальщиной. Вокруг столько энергии, что он рушится!

Глаза мои полезли на лоб. Грань между так называемой реальностью и обиталищем духов – единственное, что отделяет человечество от всевозможных бесов, демонов и прочих кошмарных существ.

– Этот барьер настолько тонок, что его можно преодолеть?

– Если даже и нет, то скоро истончится, – мрачно пообещал Боб. – Пока что Ферровакс держит эту дверь закрытой со стороны Небывальщины, но ты не представляешь, насколько это неэффективно. Дракон не может вечно сохранять такое положение вещей, не переходя на эту сторону в своей истинной форме, а когда это случится, реальность полностью слетит с катушек.

– Сколько у нас времени? – спросил я. – До рассвета он продержится?

– Такой масштабной конфронтации мир не видел уже много тысяч лет, Гарри, – с неприкрытой тревогой сказал Боб. – Со временем законы магии меняются. Я не знаю ответа на твой вопрос. И думаю, что никто его не знает.

Мёрфи обернулась, посмотрела на меня, на сумку, вновь устремила взгляд на дорогу, а секундой позже сообщила:

– Рука уже не болит. И нога тоже.

– Угу, – хмыкнул Боб. – Это все Мэб.

– В каком смысле? – не понял я.

– Мэб. Готовится к бою. По-твоему, они с Титанией все это время мотались на остров вечной молодости Тир-на-Ног и тренировались друг с дружкой просто так, забавы ради? Свои психические силы Мэб распространяет на всех, кто воюет на ее стороне. И в то же время давит на врагов. – Боб дернул подбородком в сторону оставленной нами территории. – Все, кто идет с той стороны, понимают – не умом, а нутром, – что сунулись в логово хищника и никогда не вернутся домой: шанс выжить невелик, и с каждым шагом они приближаются к смерти.

– Откуда тебе это известно? – спросила Мёрфи.

– Оттуда, что я одно из существ, которых Ее Наикоролевская Мерзлая Задница считает врагами, – ответил Боб с деланым весельем, в котором дребезжали тревожные нотки. – И прямо сейчас шерудит у меня в сознании.

– При этом подлечивая союзников? – хмуро оглянулась Мёрфи.

– Не говори глупостей, – возразил Боб. – Она просто делает так, чтобы вы не чувствовали боли. Притупляет ужас, если его нельзя обернуть в свою пользу, и стимулирует агрессивные наклонности. Допустим, настолько, что женщина, не способная сражаться из-за физических травм, призывает друзей на помощь и отправляется воевать.

– Ну да, – съязвила Мёрфи, – без влияния Мэб я поступила бы совершенно иначе.

Я наскоро провел мозговую инвентаризацию и понял, что хмурю лоб:

– В таком случае почему на меня она не влияет?

– Ты же Зимний, чтоб тебя, Рыцарь! – раздраженно покосился на меня Боб. – Мэб постоянно на тебя влияет. Смирись.

Снова покраснело небо, заскрежетал металл и загрохотал бетон. Из-за обилия пыли я не знал, что обрушилось на этот раз. Видел только рассеянный свет луча, да еще заметил, что слегка сгустилось пылевое облако.

– Адские погремушки, – жалобно произнес я, – сколько же у него зарядов, у этого глаза?

– Теперь он питается страхом целого города, босс, – мрачно сказал Боб. – Заряды не закончатся, пока все не погибнут. Так и было задумано, когда создавалось это оружие. Кстати, помимо прочего, Мэб пытается приглушить всеобщий страх и тем самым лишить неприятеля сил.

– А что будет, – подключился к разговору Баттерс, – если Мэб приналяжет на врагов?

– Они сойдут с ума. – Боб издал истерический смешок. – Сам подумай. Это же психическая атака.

– Поэтому ее попробуют остановить. – Мёрфи бросила на меня острый взгляд. – Ведь иначе Этне не добьется своей цели.

– Пускай сперва найдут ее, – сказал я. – Удачи им в этом начинании.

Снова вспыхнул красный луч, и знойная ночь пошла кровавыми пятнами.

А на юге внезапно и дерзко вознесся к небу столб холодного голубого сияния, такой яркий и насыщенный, что его, пожалуй, было видно отовсюду, даже несмотря на пылевую завесу.

– Боже мой! – выпалил по-русски Саня и прикрыл глаза ладонью. – Неужели это…

«Да, это Мэб, – закончил я про себя. Кому, как не мне, узнать силу, идущую из самого сердца Зимы. – Вот дерьмо».

– Что? – спросил Баттерс.

– Мёрфи права, – подтвердил я вслух. – Враг должен остановить Мэб. А она только что обозначила свое местоположение.

– Решила выступить в роли приманки, – добавила Мёрф. – И теперь на нее попрут со всех сторон.

– Вот именно, – поддакнул я, не переставая обдумывать ситуацию. – Кто же станет упускать такой шанс… – И тут я вдруг понял, что замыслила Королева Воздуха и Тьмы. – Ох, черт подери! Надо свернуть на юг.

– Уверен? – Мёрф затаила дыхание.

– Уверен, что, если не свернем, будет хуже, – сказал я. – Держи курс на ледяное сияние.

Глава 17

Путь лежал через пандемониум.

По определению, пандемониум – это «место, где обитают все демоны ада».

И сегодня их обителью был Чикаго.

Через пару кварталов кто-то, сидевший у меня в голове, нажал кнопку «пауза» на видеорегистраторе памяти, и картинка стала расплывчатой, распавшись на фрагменты. Обрывки воспоминаний.

…Здания в огне. Из окон валит черный дым. На тротуаре истерически визжит пожилая леди в ночной рубашке.

…Несколько человек зверски пинают лежащего полицейского. Саня с Баттерсом разгоняют их, как стайку цыплят. Полицейский мертв, но еще минуту его тело конвульсивно содрогается, а потом нам приходится оставить его там, где нашли.

…Католический священник в дверях переполненной церкви объясняет толпе, что место есть только для детей.

…Мертвый квартал, где Охотники вырезали всех мужчин, женщин, детей и домашних животных. Сожгли все дома и растения. Уничтожили все пожарные гидранты. Воды на два дюйма, она алеет от пролитой крови. Светло и жарко.

…Какие-то мужчины вокруг изуродованной женщины. Воровато озираются. Едкий дымок из пистолета Мёрфи. Окровавленные клыки. Баттерса рвет. В глазах у Сани зимняя стужа.

…Множество полицейских. Им страшно, но они держатся. Пожарные с безнадегой на лицах. Медики, не говоря ни слова, отчаянно противостоят самой Смерти. Мрачные и решительные горожане, все вооружены. Стоят бок о бок с полицией. Ветераны. Байкеры. Папы и мамы. Гражданских на улицах не много. Кто мог сбежать, уже сбежал. Остались те, кто взялся за оружие, раненые и мертвецы.

Столько мертвецов…

Фоморы никого не пощадили. Ни женщин. Ни стариков. Ни даже детей.

…Вспышки красного света. Следом грохот разрушений. Всякий раз эти вспышки окрашивают в кроваво-малиновый цвет пыльную ночь и ясное небо – все, за исключением непокорного ледяного столба.

…На тротуаре – перевернутая детская кроватка, внутри – красные пятна.

Боже мой.

Вот что будет сниться мне в кошмарах много-много лет.

Где-то в глубине души я понимал, что масштаб событий становится историческим, что ими управляют силы и обстоятельства, совершенно неподконтрольные какому-либо одному человеку.

Но, спрашивая, чья это вина, я видел лишь свое отражение в мутных зеркалах окон разрушенных домов, глядевших на меня с безмолвным упреком. Я понимал всю иррациональность этого вывода, но ничего не мог поделать.

Меня наделили силой. С помощью этой силы достойный человек защитил бы тех, кто оказался беззащитен.

Слишком многие нуждались в моей защите, но не получили ее. Я их подвел.

Когда мы проезжали мимо той кроватки, я видел, как Мёрфи провожала ее взглядом. Видел ее лицо.

Она чувствовала то же самое, что и я.

Мы оба заблуждались, обвиняя себя. Но легче от этого, черт возьми, не становилось.

Я огляделся. По лицу Баттерса, оставляя серые полоски на запыленном лице, струились слезы. Волки ступали, понурив голову, настороженные и несчастные. Один только Саня, спокойный и отстраненный, воспринимал всю эту жуть со стоицизмом, но даже у русских имеются свои пределы, и лицо его окаменело от душевных мук.

Эта боль терзала всех нас.

Потому что мы подвели тех, кого должны были защитить.

Все это время Зима взывала ко мне. Холод притупил бы эмоции, снял тошноту, вернул разуму спокойствие, остроту и рациональную ясность. Я мог бы принять помощь Зимы и забыть о боли. Хотя бы на какое-то время.

Но в самой глубине моего существа укоренилось твердое осознание неоспоримой истины.

Есть то, что должно причинять боль.

Есть то, от чего у тебя должны остаться шрамы.

Есть то, что должно сниться тебе в кошмарах.

Некоторые образы должны впечататься в память.

Ведь только так ты запомнишь, что нужно дать отпор тем, кто несет смерть и разрушения, прежде чем они доведут ситуацию до такого предела.

Для некоторых слова «не допустим повторения» значат больше, чем для других.

Поэтому я сидел за спиной у Мёрфи и держался на почтительном расстоянии от успокоительного холода Зимы. Я понимал, что эта боль останется со мной на всю жизнь, изрубцует мне душу, изменит меня раз и навсегда.

Пусть это произойдет.

Я терпел эту боль.

Смотрел и запоминал.

И вокруг нас закипал гнев.

Это не метафора. Гнев превратился в материальную сущность. Он висел в воздухе, такой же заметный и реальный, как музыка, как чистый и пронзительный аромат озона. Глядя на нас, мужчины и женщины понимали, что мы несем возмездие тем, кто пришел в наш город.

И те, кто чувствовал этот гнев, следовали за нами.

Оглядываясь, я видел молчаливое, мрачное, решительное воинство: мужчины, женщины, сколько-то полицейских, пара бывших военных в форме, дождавшейся экстренного случая. Некоторые походили на бандитов с большой дороги, но теперь они были просто люди. Обычные люди, решившие, что все, хватит, пора браться за оружие.

А над нами и вокруг нас шествовал под моим ментальным стягом маленький народец, всегда невидимый, если не считать крылатых теней, которые замечаешь краем глаза, и проблесков их крошечного оружия.

В ночи были и другие создания. При дворе Зимы предостаточно кошмарных тварей, монстров и всевозможных хищников, ежевечерне бродящих по темным переулкам Чикаго. Я чувствовал, как они откликаются на зов моего разума, как снуют по крышам и подворотням, как собираются под знаменем Зимнего Рыцаря, готовые служить моей цели.

Мои спутники тоже начали обращать внимание на толпу, что росла у нас за спиной. Они замечали крылатые тени, время от времени слышали в тенях навевающее ужас маниакальное хихиканье и ощущали присутствие чудовищ, которых держал на поводке мой разум.

Уилл и Альфы старались не смотреть мне в глаза. На физиономии Баттерса читалось благоговение, граничащее с откровенным испугом. Мёрфи бросила взгляд на нашу армию, на меня, решительно выпятила подбородок, коротко кивнула и вновь отвернулась к дороге.

Вот каково это, быть Зимним Рыцарем. Именно для таких случаев и учредили эту должность.

– Боб, – сказал я самым замогильным тоном, – что слышно на радиоволнах?

– Из города – почти ничего, – кротко и послушно ответил череп. – Глаз Балора продолжает выжигать нашу пехоту. Разведчикам приходится тащить собранную информацию в командные пункты, откуда ее распространяют, а насколько широко – понятия не имею. Гм… Для туристических открыток понадобятся новые снимки горизонта: по всей видимости, Этне идет по Лейк-Шор-драйв и под корень сносит все здания на своем пути.

– Мэб заняла позицию у «Облачных врат», верно?

– Похоже на то, босс.

– Разумный выбор, – кивнул я.

– Почему? – спросила Мёрфи.

– Во многих отношениях «Облачные врата» – это сердце Чикаго, и энергия города будет там наиболее сильна, а это серьезная подпитка. Обилие топлива для магии.

– Включая глаз Балора? – уточнила Мёрфи.

– Вот именно, – подтвердил я. – Что еще скажешь, Боб?

– Гм… – В голосе черепа появились нервные нотки. – Хорошие новости. Кавалерия уже в пути. Несколько отрядов Национальной гвардии. Но беда в том…

– …Что все закончится прежде, чем в город войдут войска, – отрезал я.

– Только ты меня не убивай, – тут же сказал Боб.

Я ошалело взглянул на него, а затем покрутил головой.

Друзья смотрели на меня так, словно я был не я, а кто-то вроде Дарта Вейдера.

Секунду-другую Мёрфи вглядывалась мне в лицо. В ее глазах не было ни малейшего страха. Лишь глубокое, мучительное беспокойство.

Я поморгал, ласково обнял Кэррин одной рукой и постарался сделать так, чтобы следующие мои слова прозвучали спокойно и рассудительно. Что же горло так разболелось?

– Итак. Какими силами располагает Мэб? И что там у врагов?

– Сперва про Мэб, – сказал Боб. – С ней личная гвардия. Когорта воинов-сидхе. Было бы чертовски неплохо, если бы с ней сейчас находился и элитный отряд троллей. Там же с ней – люди Лары и руководящая верхушка свартальвов.

– Собрались там, где всех можно вынести одним ударом, – заключил я.

В Миллениум-парке, на самом виду. Вот так-то. Мэб бросает дерзкий вызов Этне: вот тебе сочная пожива, легкая мишень для глаза Балора.

Не поймите меня неправильно: Мэб вполне способна вломить кому-нибудь с ноги, да так, что враг все зубы растеряет. И если бы она считала, что прямая потасовка с титаншей даст желаемый результат, – ни на секунду не задумалась бы. Но, решив, что настало время ортопедической стоматологии, она не стала бы ждать, пока Этне явится к ней собственной персоной. Нет, это не в стиле Мэб. Королева Воздуха и Тьмы не стояла бы на месте, а ломилась бы вперед неумолимым Джаггернаутом.

Итак, она что-то замышляла. И я, похоже, раскусил ее план.

Вдруг на меня нахлынул резкий болотистый запах, но я ощутил его не обонянием, а другими органами чувств. Секунду я гадал, что это за чертовщина, а затем разгадка пришла с той инстинктивной легкостью, с которой мы вдыхаем и выдыхаем воздух.

Боевое построение из полудюжины малков, безжалостных тварей Зимы, похожих на городских представителей семейства кошачьих не больше, чем серийные убийцы похожи на детсадовских детишек, возникло перед нашим воинством – они учуяли, что нас поджидает враг. Я чувствовал, как в этих созданиях вспыхнул азарт, как проснулась жажда крови, как пахнуло пороховым дымком и ружейным маслом, хотя эти запахи так и не достигли моего носа. Стало быть, впереди водолазочные твари Листена. Другие подданные Зимы – двое скрытных косматых огров, семь-восемь Черных Псов, десяток гномов-психопатов с кривыми ножами, а также принявший форму чертова концлагерного узника фобофаг, пожиратель страха, чей промелькнувший в дверном проеме призрачный профиль походил на нечто среднее между образом Росомахи и длинноногого Джека Скеллингтона[23], – тоже ощутили присутствие врага, и в каждом из них забурлили кровожадные инстинкты.

Сегодня ночью, в этой баталии, все они до единого принадлежали и подчинялись мне, и только мне. Я знал это так же верно, как знаю, где верх, а где низ.

Враг оккупировал офисное здание в половине квартала от нас: очевидно, вытеснил ДПЧ и получил возможность простреливать перекресток, о чем свидетельствовали несколько мертвецов в полицейской форме…

…Но давайте уж начистоту.

О «народе» Мэб написаны страшные сказки.

– Стоп, – тихо скомандовал я, и Мёрфи остановила мотоцикл. – Минуточку.

И с той же естественностью, как если бы шевельнул мускулами, я мысленно отправил подвластных мне чудищ по фоморские души.

Первыми вошли малки, безмолвными призраками скользнув через пробоины в стенах. Черные Псы, каждый размером с пони, последовали за ними, пробегая прямо сквозь чертов бетон, а я и не знал, что они так умеют. Узник концлагеря сгреб рукой-граблей силовой провод и стиснул его, словно змею, а огры с гномами позапрыгивали на крышу. В алой дымке я видел лишь размытые силуэты и по большей части просто знал, где кто находится.

Здание разродилось воплями и автоматным огнем. Прозвучала даже парочка хрустких взрывов.

А затем остались только вопли.

Твари Зимы обожают убивать и не жалеют времени, чтобы прикончить жертву не спеша и со вкусом. С учетом всех страданий, причиненных Листеном и его водолазочными тварями, враги получили по заслугам.

– Вот и хорошо, – объявил я. – Едем дальше.

– Господи Иисусе, – сказала Мёрфи и перекрестилась. Такое я видел нечасто.

Затем она глубоко вздохнула, и байк медленно покатился вперед. Мы миновали офисное здание, по большей части стеклянное. По моему велению твари Зимы превратили его в скотобойню, и свидетельства их энтузиазма буквально струились по стеклам.

– Твоих рук дело, Гарри? – тихо спросила Мёрф.

– Ага, – отозвался я.

Она взглянула на мертвого копа. Лицо ее ожесточилось.

– Отлично, – произнесла она еще тише.

– Когда мы покончим с этим, я… Вернее, мы с тобой обязательно куда-нибудь съездим. Подальше от всего. В какое-нибудь тихое место. Только ты и я. И месяц будем пить, не просыхая.

– Господи, – жадно простонала она, – я только за!

– Хреново, что ты здесь, – сказал я.

– Знаю.

– И здорово, что ты рядом.

– Знаю.

Я крепко обнял ее и прошептал:

– Со мной сейчас такое творится… Мне страшно. Будь рядом. Пожалуйста.

– Я здесь. – Ее ладонь крепко стиснула мое запястье.

Я вздрогнул, зарылся подбородком ей в волосы и на миг закрыл глаза.

Затем расправил плечи и оценил обстановку. Да, вокруг происходили ужасные вещи, и они понемногу лишали меня тех остатков рассудка, на которые я еще мог претендовать, но это не значило, что у меня есть право отключиться совсем.

Я снова закрыл глаза и воскресил в памяти места близ Миллениум-парка. Там полно ровного открытого пространства для старого доброго сражения, хотя стрелкам окопаться практически негде, особенно в этой непроглядной пыльно-дымной пелене. Но Коламбус-драйв, отделяющая Миллениум-парк от парка Мэгги Дейли, утоплена в землю и тем самым представляет собой естественное препятствие для войск, идущих со стороны озера. Если разместить там достаточное количество стрелков, они смогут выкашивать врага целыми рядами.

Я оглянулся на шедших за мной мужчин и женщин. Если я поставлю их на Коламбус-драйв, они нанесут неприятелю немалый ущерб. Но через какое-то время их наверняка сомнут. И перебьют всех до единого.

Вопрос в том, справедливо ли отдавать такой приказ. Эти люди – уже не дети, они понимают, что в воздухе пахнет смертью. Если враг одолеет нас, город обречен. От него ничего не останется.

Но… Проклятье! Я даже не был уверен, что эти люди следуют за мной исключительно по доброй воле. Вполне возможно, что могущество Зимней мантии и подготовительные действия Мэб повлияли на их эмоции, и не совсем честно утверждать, что мои последователи идут в бой по собственному выбору.

Я знал, что сказала бы на это Мэб. Ей надо выиграть сражение.

В то время как я должен защитить людей.

– Саня, – позвал я.

– Да?

– Когда войдем в парк, прими командование над этими людьми. Враг будет напирать с востока и северо-востока. Найди позицию, где можно… Как называется место, где вражеские ряды отлично простреливаются, а вести ответный огонь затруднительно?

– Думаю, ты хочешь сказать «дефилада», – скупо улыбнулся русский.

– Вот именно. Надо отдефиладить врага по полной.

– Нет, дефилада – это естественное укрытие. В нем будем находиться мы. А враг попадет под продольный обстрел. Это называется «анфилада».

– Как скажешь. Ты понял, о чем я. Поставь людей там, где они могут причинить максимальный ущерб и понести минимальные потери.

– С такой скверной видимостью это будет непросто, а то и невозможно.

– Хотя бы попробуй! – рассердился я. – Наугад! Я рассчитываю, что Большой Начальник устроит все надлежащим образом, и в нужное время ты окажешься в нужном месте. И эти люди тоже – при условии, что они пойдут с тобой. – Я оглянулся на безрадостные, испуганные, решительные лица моих последователей. – Если сегодня Бог собирается принять чью-то сторону, хочу, чтобы Он поддержал этих людей.

– Слова веры? – Санины брови поползли на лоб. – От тебя? – Он помолчал и добавил по-русски: – Боже мой…

– Не столько веры, сколько долгих наблюдений за Его манерой решать оперативные вопросы, – парировал я.

– Да. Хорошо. – И Саня добавил с неожиданной ухмылкой: – Быть может, лошадь научится петь[24].

– Чего?

– Это русская присказка, – отмахнулся он.

– Никакая она не русская, Чехов, – заявил Баттерс педантичным тоном зануды-ботана, уверенного в своей правоте. – А мне что делать, Гарри?

– То же самое, – ответил я. – В нужное время оказаться в нужном месте. Вот только рядом с тобой должен находиться я, так что не удаляйся от меня ни на шаг.

– Понял, – кивнул миниатюрный Рыцарь.

– А я? – спросила Мёрфи.

– А ты продолжай рулить, – сказал я. – Мне надо сохранять мобильность. Парк по большей части ровный, и на мотоцикле можно быстро добраться из одной точки в другую.

Я стукнулся локтем о черный композитный ящик, выполнявший функцию багажника «харлея». На нем была трафаретная надпись «Туристические принадлежности».

– Что здесь?

– Мои балетки.

– Ясно. – Я повернулся к Уиллу, и тот ответил пристальным взглядом волчьих глаз. – А вы, ребята, будете отвлекать внимание. Как только враг поймет, что у меня на уме… – я нервно сглотнул, – я стану мишенью номер один.

Секунду-другую волк ровно смотрел на меня, а затем коротко кивнул. Уилл прекрасно понял смысл моей просьбы. Они с Альфами должны закрыть меня от пуль – что в прямом, что в переносном смысле.

– Боб, – сказал я, – если в эфире дадут полезную информацию, мне надо об этом знать.

– Понял, босс, – отозвался Боб. – Гм. Но пока что повторяется сообщение из командного центра в замке: всем выжившим явиться к Ригли-билдинг. – Он помолчал. – Вряд ли там кто-то уцелел.

Где-то в далекой дымке перед нами протяжно и скорбно прогудел рог йотуна, и этот вой был пронизан небывалой смесью тоски, ярости, отчаяния и предчувствия гибели всего живого.

И откуда-то издалека, у нас за спиной, ему ответил еще один рог.

Мои друзья – да и все, кто собрался под моим стягом, – встревоженно напряглись. Даже монстрам Зимы не дано было выслушивать этот звук, не испытывая при этом трепета перед неотвратимой угрозой.

Я же, понятное дело, никакого трепета не испытывал. Ведь я могучий чародей Белого Совета, монарх ментальной мистерии и фараон фантастических фобий.

Так что я ни капельки не сдрейфил.

Понятно. Враг тоже забавляется с нашей психикой.

– Боже мой, – вновь прошептал Саня на родном языке. – Не маловато ли нас?

– Чем меньше нас, тем больше будет славы[25], – ответил я. – Не раскисать!

И мы продолжили шествие, а город снова утонул в кроваво-красном сиянии глаза Балора.

Глава 18

Не знаю, доводилось ли вам видеть «Облачные врата». Наверное, доводилось. Эта конструкция – еще ее называют «Боб» или «Фасолина» – часто мелькает в кино или по телевидению – громадная серебристая скульптура, похожая… ну, не знаю… скажем, на пузырь воздуха под водой или что-то в этом роде. И этот пузырь так изогнут, чтобы под ним можно было пройти. Почему «Облачные врата»? Потому что, если взглянуть на эту арку с высоты птичьего полета, увидишь в ней отражение неба и облаков.

Но обычные люди, не обладающие привилегией смотреть на это сооружение свысока, видят в нем здоровенную фасолину, стоящую в горизонтальном положении. Так его и нарекли – к вящему недовольству скульптора. С одной стороны в полированном металле отражаются небоскребы Чикаго, а с другой – деревья и бетонные дорожки парка.

Сегодня же в одном боку фасолины отражался горящий город.

А в другом – спины двух сотен солдат Мэб, смотревших на восток, в сторону озера. Закованные в броню, они стояли в боевом построении и ждали.

Подъезжая к затянутому дымкой парку, я услышал пару посвистываний и пронзительных «чик-чирик». При желании сидхе умеют общаться птичьими трелями. У них сложный музыкальный язык, и по некой причине сидхе Зимы обожают человеческую музыку. Понятия не имею почему, но для них это нечто вроде второй натуры. Нечасто я видел сборище Зимы без музыки смертных – и, по возможности, исполняемой смертными музыкантами, хотя мне всегда казалось, что у них не было никакого желания выступать перед сидхе, поскольку ничем хорошим это не заканчивалось.

Вы же в курсе, сколько блестящих исполнителей встретили преждевременную смерть? Я бы предположил, что в половине случаев их довели до ручки именно сидхе. Возможно, это частично стало результатом того рвения, с которым моя крестная работала на Мэб и заслужила уважение королевы Зимнего двора фэйри.

Кстати, о Мэб. В боевой кольчуге, с залитыми лунным светом белыми волосами, она стояла позади своего воинства. Вернее сказать, не стояла, а сидела на самом натуральном долбаном единороге.

Представили? Как бы не так. Единороги, состоящие на службе у Зимы, кардинально отличаются от тех белых и пушистых созданий, которых вы видели в кино, мультиках и книжках с картинками. Они выглядят как творения Ханса Руди Гигера[26], а их экзоскелеты выкрашены в самые жуткие и переливчатые оттенки черного. А еще у них нет глаз. В прошлом мне уже доводилось видеть единорога Зимы. Вернее сказать, его личину, за которой скрывалось другое существо.

Но этот…

От него исходила мощь. Он был размером с будвайзеровскую лошадь, плюс еще несколько сотен фунтов хитиновой брони, которая казалась черной, но в лучах света становилась темно-фиолетовой. Гладкая голова с пустотами на месте глазниц навевала необъяснимый страх. Единорог то и дело щерился, обнажая твердые костяные зазубрины в пасти, способной раскрыться куда шире, чем кажется, и тревожно поводил ушами, чьи движения были чересчур плавными, как у необычайно точного механизма. Тут на меня сошло озарение, и я вдруг понял, почему сидхе Зимы так уважают своих единорогов. Поскольку у этих созданий нет глаз, их не обмануть внешней красотой и лощеным гламуром.

У него был не рог, а рога. Два витых бараньих рога размером с дорожные знаки «Стоп» по обе стороны от черепа, а третий, во лбу, походил не на закрученное в спираль копье, а скорее на шипастый ятаган.

Скакун Мэб в нетерпении бил копытом, да так неистово, что с каждым ударом вздымал облачко бетонной пыли, и оно, расширяясь, растворялось в вездесущей дымке. Мэб положила ладонь ему на загривок – дескать, уймись, – и единорог замер, но вовсе не обязательно было обладать чародейскими способностями, чтобы ощутить бурлившие в нем гнев и ненависть.

Он рвался в бой. Он хотел убивать.

Мне были знакомы эти ощущения.

Ах вот оно что. Рог. Как назвал его персонаж Тима Карри?[27] Антенна, направленная в сторону рая? Пожалуй, отчасти он был прав. Сосредоточив внимание на окружавшей единорога могучей ауре, я почувствовал легкое влияние Мэб и сам дух Зимы, струившийся из третьего рога с тем гулом, что издают высоковольтные линии электропередачи. Это существо служило живым воплощением силы Мэб, исполняя для королевы фэйри ту же функцию, что осуществляли для меня мой посох и взрывной жезл – или нож на бедре, которого я даже мысленно старался не касаться с тех самых пор, как сошел на берег.

Этот артефакт из хранилища Аида не переставал вибрировать от собственной энергии, неподвластной жутким силам, что витали сегодня над городом.

Я продолжал не трогать его, а после умственного усилия даже думать о нем перестал.

Я коснулся плеча Мёрфи и, когда урчавший байк остановился, спрыгнул на бетон и преодолел последние пятьдесят-шестьдесят футов на своих двоих. Синхронно, как единое существо, ко мне повернулся отряд сидхе: каждый в броне из волшебного металла, который они предпочитают стали, сиявшей разнообразными оттенками от ледяного зеленого и зимнего синего до очень темного фиолетового. Щелкнули по бетону каблуки, поднялись щиты, нацелилось на меня оружие.

Я даже не сбился с шага. Лев не склоняет голову перед шакалами. Ведь даже шакалам известно: если тебя кто-то боится, этого «кого-то» можно убить.

Сидхе Зимы уважают тех, кто живет по закону джунглей, и я с самого начала продемонстрировал, что не намерен мириться с их выходками. Нет, проверять меня не перестанут, ведь хищники постоянно выискивают слабые стороны потенциальных жертв, но покуда сидхе думают, что стычка со мной принесет куда больше хлопот, чем забавы, нарываться на грубость они не станут.

Воины – что мужчины, что женщины, в совершенстве владевшие смертоносным искусством войны, – расступились передо мной так плавно, будто их никогда тут не было.

Но это сегодня.

Завтра они снова будут искать мои слабые места. При условии, что кто-то из нас переживет эту ночь.

На подходе к Мэб я заметил, что она жестко смотрит на меня, а потом мне за спину, на разношерстную толпу, что собралась под моим ментальным стягом. Она прищурилась. Ее глаза впились в мои, и под этим пронзительным взглядом я прошагал последние несколько ярдов, по неведомой причине чувствуя себя совершенно голым, словно одежда разом исчезла и в самых неудобных местах засвербила зябкая стужа.

Затем лицо королевы переменилось. На мимолетную долю секунды мне показалось, что в глазах Мэб проскользнула тень боли. Или… сострадания?

А потом Мэб снова превратилась в саму себя.

– Мой Рыцарь, – промурлыкала она, – на твой зов откликнулось полдюжины когорт.

«Тысяча сто восемьдесят семь», – мысленно поправил ее я. И оторопел. Потому что именно столько людей решили последовать за мной. Понятия не имею, как я об этом узнал. Число… просто влетело мне в голову. Должно быть, тут не обошлось без очередной сущности интеллектуса, формы разума, минующей стандартные для людей процессы мышления. С чем-то подобным я сталкивался на острове.

Но теперь все было иначе, поскольку речь шла о самых обычных людях.

Мэб склонила голову к плечу:

– Ты отказался от морозных объятий.

– Да, – хрипло подтвердил я.

Мэб приподняла подбородок, и в ее жестких холодных глазах сверкнула неприкрытая и нескрываемая гордость.

– Ни разу в жизни, мой Рыцарь, ты не искал легких путей. Я сделала верный выбор.

– Они едва вооружены. Им требуется что-нибудь повнушительнее.

– Эти люди собрались не под моими знаменами, о Рыцарь. – В голосе Мэб звякнули льдинки.

– В таком случае я отправлю их по домам, – с нажимом заявил я, понизив голос. – Хотите, чтобы я сражался на вашей стороне? Тогда перестаньте ставить мне палки в колеса! Последнее время вас с Марконе водой не разольешь. Я вас обоих знаю как облупленных. Где-то здесь есть оружие, и нам без него не обойтись.

Медленно-медленно единорог стал замечать мое существование. Его голова повернулась плавно, как орудийная башня, третий рог нацелился на меня, и от переизбытка энергии в воздухе сложилось ощущение, что все мои волосы встали дыбом. К зазубренному ятагану пристали кусочки костей, а от дыхания единорога разило тухлым мясом.

Моя мошонка сделала попытку отправиться в прошлое.

Мэб вдруг запрокинула голову, после чего издала… нет, не смешок. Представьте ведьмино хихиканье, идущее из самого нутра. А теперь представьте, что вышеозначенная ведьма, едва начав хихикать, туго перетянула себе горло заплесневелой косынкой. Наконец, представьте сдавленный выдох воздуха, оставшегося выше точки удушения.

Чем бы ни был этот звук, к смеху он не имел никакого отношения.

И даже треклятый единорог нервно переступил с ноги на ногу.

– Да. – Глаза Мэб окружило шальное свечение фэйри, а голова ее качнулась в такт с движением скакуна. – О да. Вам без него не обойтись, дитя. Напомни-ка, кому нынче выдают тысячелетние контракты?

– О господи. – Я посмотрел на нее. Затем на «Фасолину». – Вы серьезно?

Ведь именно такой контракт заключил скульптор с городом Чикаго. Мол, эта конструкция простоит тысячу лет. А когда работа была закончена, скульптуру обшили полированной сталью и запечатали на веки вечные – ну, более или менее.

По сути, это капсула времени. На самом виду, перед носом у Бога и всех остальных.

Гордой поступью я подошел к «Облачным вратам» и потыкал в полированные стальные панели кончиком посоха. Одна звякнула чуть более гулко, чем другие. Я наградил ее парой-другой полновесных ударов, и панель звонко упала на бетон. Разглядеть хоть что-то в тусклом красноватом свете той ночи было невозможно, поэтому я достал материнский пентакль, напитал его каплей своей воли, и амулет вспыхнул лазурным чародейским огнем.

Каркас «Фасолины» сделан не из металла. Там сплошь дерево, наводящее на мысли о трюме древнего пиратского корабля. Внутри скульптуры на крепких балках громоздились кейсы с военным оружием и множество ящиков с боеприпасами. Прямо посреди Миллениум-парка.

– Черт возьми, Мэб, это же откровенная наглость! – пробурчал я.

И ее голос шепнул мне в ухо, будто мы стояли вплотную друг к другу:

– Благодарю за тонкий комплимент, мой Рыцарь.

От неожиданности я подскочил, стукнулся головой о ближайшую деревяшку и попятился в достаточной мере, чтобы бросить свирепый взгляд на Королеву Воздуха и Тьмы, а та сказала, глядя куда-то в сторону:

– Сражайся, как считаешь нужным, мой Рыцарь. Повелевай своими смертными и теми немногими слугами Зимы, что оказались поблизости и присоединились к нам. – Ее взгляд устремился на северо-восток, где снова забился красный пульс глаза Балора. – Пусть фоморы истекут кровью. Ты поймешь, когда настанет время прийти ко мне.

Другими словами, мне сказали «свободен», и по тону Мэб было ясно, что ей надоели мои эскапады.

Но я не из тех, от кого можно отмахнуться.

Даже Королеве Воздуха и Тьмы.

Я подошел к ней – вблизи оказалось, что даже копыта единорога выглядят как недобрые булавы с шипами, – и сказал:

– Этот… стяг.

– Немногим Рыцарям достало сил воздеть его.

– Вы никогда не рассказывали мне о нем.

– Неужто ты стал бы слушать?

«Ну ладно. Туше».

– Я их чувствую, – сказал я. – Тех, кто следует за мной.

– Да. – Мэб опустила веки. – Такова власть Зимы.

– А когда они будут умирать, это я тоже почувствую?

– Несомненно, – ответила Мэб голосом чуть громче шепота. – У всякой власти есть своя цена.

Меня передернуло. За последние несколько дней мне и так изрядно потрепали нервы. А теперь мне предстояло прочувствовать сотни смертей. Трудно сказать, каково будет внести эти переживания в список душевных ран.

Я стиснул зубы. Ничего. При необходимости справлюсь. А необходимость – вот она. Если не остановим врага прямо здесь, на этом месте, погибнет куда больше народу.

Я покосился на Мэб и нахмурил лоб.

Она тоже это чувствует? Связь со мной? Со всеми подданными?

Чувствует ли Мэб их смерть? Носит ли их боль, гнев, ужас в глубине своей души? Или что там у нее теперь вместо души? Может, вообще ничего?

«Когда-то я была смертной…»

Я все ждал того момента, когда Мэб введет меня в магическое искушение с его обольстительными атрибутами порочности и разврата. При каждой встрече я думал, что сейчас начнется учебный курс ситхов[28]. «Руководство Кургана[29] по разрешению конфликтов». Зло для «чайников».

И все это время я задавался вопросом: что будет, когда это произойдет?

Но был еще один, гораздо более неприятный вопрос, никогда не приходивший мне в голову: что будет, если этого не случится?

Может, трансформация в нечто жуткое не включает в себя введение в грех, запретные услады и утрату контроля над животными инстинктами?

Может, дело в том, что ты по собственной воле бросаешь душу в мясорубку, снова и снова, пока она не перестанет быть похожей на душу? Может, настоящих чудовищ – самых больших и страшных монстров – не создают, а выковывают молотом на наковальне, по удару зараз?

«Когда-то я была смертной…»

Наконец Мэб снова открыла глаза и взглянула на меня совсем по-человечески, как усталый, но полный решимости солдат смотрит на своего соратника. Для нее я с честью выдержал некое испытание. Прошел через какую-то церемонию, изменившую мой статус.

И это привело меня в ужас.

Истинная битва за свою душу не похожа на падение с громадной высоты. Ты сам принимаешь решение – упасть или не делать этого. И всякий раз выбор за тобой.

А иногда ты платишь цену, чтобы ее не пришлось платить кому-то другому. В прошлом я без раздумий закрывал собою тех, кто нуждался в защите.

Я оглянулся на город у нас за спиной.

«Если от меня потребуется нечто большее, так тому и быть».

Я протянул руку Королеве Воздуха и Тьмы. Как солдат солдату.

И Мэб ответила мне рукопожатием.

Глава 19

Я поручил Сане и Мёрфи раздать оружие добровольцам. Марконе спланировал свой арсенал так, будто намеревался вооружить целый квартал дилетантов штуковинами, способными причинить максимальный вред в неумелых руках. Дробовики. Адская прорва дробовиков. С учетом висевшей над городом дымки видимость все равно была ярдов тридцать, от силы сорок.

Дробовики брал не каждый. У многих имелось более серьезное оружие из персональных запасов. К тому времени, как мы закончили, у всех появилось что-нибудь огнестрельное и полные карманы патронов.

Я подозвал Тук-Тука и велел ему доставить сообщение для Этри. Малыш улетел, а минут через пять прибыл инженерный взвод. Я объяснил, что делать, и свартальвы немедленно занялись обустройством защитных сооружений под громадными решетчатыми сводами, отвечавшими за акустику павильона. Люди взирали на все это с благоговейным ужасом, поскольку нечасто увидишь, как по мановению руки серых человечков перемещаются сотни тонн земли.

– Что скажешь? Нормально задефиладили? – спросил я у Сани.

– Да, – подтвердил тот. – Не знал, что под этим парком пенопластовое основание.

– Ну да. С технической точки зрения тут что-то вроде сада на крыше, – пояснил я. – Продержимся?

– Может быть, но тогда нас обойдут с флангов. Поэтому треть бойцов оставим здесь, а остальные пойдут искать врагов и заманят их сюда, если придется отступить. Видишь, какое тут открытое пространство? Пиф-паф, легче легкого, как в видеоигре.

– Если придется отступить? Если? Ну-ну, – заметил я.

Здоровяк усмехнулся:

– Да. Я же русский, а мы, русские, прирожденные оптимисты.

– Ничего подобного! – донесся откуда-то из дымки протест Баттерса.

Саня просиял.

– Мне очень нравится этот маленький джедай, – признался он. – Вот смотри. – Кончиком ножа он процарапал рыхлую землю. – Здесь Мэб. Здесь мы. Враг будет наступать отсюда, отсюда и отсюда. – Он отметил север, восток и юг. – Видишь? Натиск с севера мы выдержим благодаря земляным укреплениям. Другие отряды проверят, можно ли нанести удар с восточного фланга, и тогда в бой вступит Мэб. – Он указал на отметину на юге. – А здесь дело за Архивом и бойцами Этри.

Я кивнул, но усомнился:

– Вы же будете бродить там вслепую…

– Как и неприятель. Все по-честному.

– Кому надо сражаться по-честному? Дураков нет! – недовольно буркнул я.

– Битва будет страшная, – признал Саня, – но чему быть, того не миновать. И мы находимся в таком положении, что ни о какой честности и речи быть не может.

– Верно подмечено, – покривился я и глянул по сторонам.

Мой контингент отмороженных фэйри, таившихся за пределами видимости смертных, увеличился примерно втрое, по большей части за счет малков. Я знал, что в Чикаго их предостаточно, и теперь в моем распоряжении оказалось добрых шесть десятков этих злобных душегубов, рыскавших в тумане и выжидавших случая пролить новую кровь. Все они держались подальше от смертных. Кстати говоря, этот вопрос тревожил меня сильнее других.

«Эй, – подумал я так громко, как только мог, предназначая эту мысль Зиме. – Смертные Чикаго под запретом. Только троньте их, и я перебью вас всех до единого».

И создания Зимы ответили мне – нет, не согласием, но чем-то более глубоким. Малки не просто подчинились моей воле. Они приняли ее как свою. Я почувствовал, как меняется сама их сущность, как вскипает гнев при виде страданий, причиненных… Пожалуй, уместнее всего сравнить это чувство с яростью фермера, чьей скотине грозит хищный зверь.

Может, Зима не знает других способов защиты. Но это чувство было холодным, жестким и самым настоящим.

Зимний Рыцарь не столько возглавляет силы Зимы, сколько распоряжается ими, как распорядился бы любым доступным оружием.

Я велел малкам, этим низкорослым убийцам, передвигавшимся тише и стремительнее призраков, окружить нас заградительным кольцом. Когда поблизости окажется враг, я должен об этом знать.

Мёрфи показывала группе добровольцев с напряженными и решительными лицами, как заряжать дробовик. На самом деле это несложно. Когда речь заходит об огнестрельном оружии, нет ничего проще дробовика, и Мёрф быстро объяснила, как им пользоваться.

– Для нашей задачи это лучший из общедоступных вариантов. Бьет дальше поля видимости, и, чтобы промазать, надо сильно постараться. Крепко прижмите приклад к плечу и направьте дульный срез в нужном направлении. Не забывайте о четырех правилах. Никогда не наставляйте оружие на того, кого не хотите убить. Понимайте, в кого целитесь, чтобы не подстрелить соседа. Знайте, кто за спиной у вашей цели, чтобы случайно не задеть товарища. И бога ради, не трогайте спусковой крючок, пока не соблюдены первые три правила. – Она подняла указательный палец правой руки. – Как только он ляжет на спуск, вы превратитесь в смертоносное оружие, угрожающее всем, кто находится перед вами. Точка. Вопросы?

По утвердительному ропоту стало ясно, что вопросов нет.

Я подошел к ней со спины:

– Нужен совет.

Мёрфи передала дробовик нервному юноше, и тот спросил:

– Это все, что у нас есть?

– Куда больше, чем у многих солдат, – сказал я. – Хочешь сбежать, беги на запад. Со всех остальных сторон надвигается враг.

Парень сглотнул слюну, кивнул и послушно отвел палец от спускового крючка.

Мёрфи хлопнула его по плечу, и мы отошли в сторонку.

– Как мне быть? – тихо спросил я. – Что сделать, чтобы всех этих людей не перебили?

– Правильнее всего положиться на Саню, – напрямую сказала она. – В отличие от нас с тобой, он служил в действующей армии и был на войне.

Я бросил взгляд туда, где русский, посмеиваясь, беседовал с какими-то ребятами в форме, и его голос походил на басовитый и в то же время серебристо-звонкий смех. Казалось, рядом с ним рассеивается вездесущая дымка, а судя по лицам окруживших его добровольцев, одно присутствие Рыцаря Меча помогало противостоять сверхъестественному страху и бороться с витавшим повсюду безумием. Стоя возле Сани, эти люди… просто больше походили на людей.

– Согласен. – Я подошел к Сане, покашлял и заговорил, надеясь, что голос мой звучит твердо и убедительно: – Так, народ, подходите ближе.

Люди послушались. Благодаря высокому росту я находился у всех на виду. Раньше я как-то не задумывался, почему считается, что военачальник должен быть долговязым, а ведь, если оглянуться на историю человечества, заметный рост почти всегда обеспечивал какое-никакое практическое преимущество.

Они видели меня. Видели мое лицо, мои глаза.

– Уже какое-то время Чикаго катится в тартарары, – объявил я, – а теперь, помимо прочего, в городе объявилась банда монстров.

По рядам прокатился нервный смех. Чикагцы обожают свой город, но не питают иллюзий насчет того бардака, что здесь творится. И это вполне естественно. Ведь они здесь живут.

– Знаю, вам страшно, – продолжил я. – Знаю, все вы… видели такое, чего лучше не видеть. – Тут мне вспомнилась треклятая кроватка, но я отстранился от этого образа. – Знаю, вы понятия не имеете, кто я такой, и все это крайне странно. Поэтому разрешите представиться. Гарри Дрезден, чародей Белого Совета, и я намерен сражаться за наш город до последней капли крови.

– Чего? – донесся из толпы недоверчивый голос. – Еще разок – кто вы, по-вашему?

Я обернулся на звук, отыскал вопрошающего через ментальную связь с отрядом и направился прямиком к нему. Люди расступились, а тот, кто был мне нужен, – тощий парень лет под сорок с охотничьей винтовкой – трусовато отступил на полшага.

– Как тебя звать, приятель? – спросил я.

– Э-э-э… Рэнди.

– В общем, так, Рэнди. Смотри внимательно, второй раз показывать не стану.

Я уронил посох на землю, выставил перед собой руки ладонь к ладони, напитал пространство между ними легчайшим усилием воли и прошептал:

– Eggus Chennus.

Сгусток энергии в спертом летнем воздухе затрещал, заискрился и вспыхнул золотисто-зеленой молнией. На самом деле не особенно впечатляющей.

Эти чары я придумал заранее, но сотворил их впервые. Получилось вполне сносно, разве что молния, вместо того чтобы просто угаснуть, поднялась по руке, обогнула плечи, спустилась по другой руке и вновь нашла пристанище между ладонями. Этот цикл подпитывал сам себя, а в пронизанном сверхъестественными силами воздухе перепуганного города энергия накапливалась куда быстрее, чем я планировал, и ее предстояло куда-то деть. Все это мне совсем не нравилось.

Пришлось направить зеленую молнию в ближайшее дерево. Она ударила в ствол примерно в пяти футах от земли. Крона обрушилась и тут же вспыхнула зеленым пламенем, – зеленым, будь оно неладно, пламенем, – да так, словно с цепи сорвалась вся преисподняя. Такую мощь я мог связать только с разломом в реальности, о котором предупреждал Боб.

Люди умолкли, а у Рэнди сделалось такое лицо, будто он слопал пригоршню пауков.

– Чародей, – повторил я. – Еще вопросы будут?

– Ты на нашей стороне? – спросил Рэнди.

– Если вы здесь для того, чтобы защитить невинных людей, я, черт меня дери, на вашей стороне. – Я легонько сжал его плечо, а затем повернулся к остальным. – Сюда идут чудовища. И они перебьют всех, кто живет в этом городе, если смогут. Если мы не перебьем их первыми.

Над толпой пронесся звук, невероятно похожий на рык голодного зверя.

Я понял, что улыбаюсь. Все шире и шире. Да, кругом полно монстров и демонов, но этот мир принадлежит людям. Этот мир наш, поскольку мы умнее, находчивее и опаснее всех остальных. Пусть у меня не самая впечатляющая армия на свете, но в прошлом люди, сражаясь за свой дом, совершали самые невероятные подвиги.

А история, как известно, повторяется. Вот и пришла пора ей повториться.

– Саня, подними руку.

Он поднял руку.

– Это Саня. Он Рыцарь. Зарабатывает на жизнь тем, что сражается с монстрами, так что знает это дело не понаслышке. Саня – ваш командир. Саня… Эй! Проклятье! Откуда у тебя «калашников»?

– Нашел. – Саня с ухмылкой повесил автомат на плечо.

– Как скажешь. – Я махнул рукой. – Принимай командование, друг.

– Есть. – Саня повысил голос до утробного рева. – Здравствуйте! Во-первых – да, я русский. Смиритесь. Во-вторых, видите этих мужчин и женщин в форме? Их легко разглядеть даже в тумане. Это офицеры. Я разделю вас на группы примерно по тридцать человек. У каждого отряда будет свой офицер. Он скажет, что делать, и вы это сделаете.

Саня повернулся к означенным людям в форме:

– Ваше дело – отдать один из трех приказов: «Стоять», «Назад» и «За мной». Не надо усложнять. Коммуникация в бою – дело и без того непростое, даже для профессионалов.

Многие закивали. Лица у военных были мрачные, но непреклонные. Эти люди понимали, что вот-вот отправятся в гребаное пекло. А я знал, как непросто обмениваться в бою даже простейшей информацией. Если добровольцы смогут выполнить хотя бы эти примитивные приказы, можно считать, что нам крупно повезло.

Саня снова повернулся к рядовым:

– Где бы мы ни оказались сегодня ночью, задача одна – убивать врагов на месте. Если вы стоите и видите врага – убейте его. Если отступаете – убейте его. Если идете за офицером и видите врага – убейте его. – Саня призадумался. – По сути, все сводится к убийству врагов.

Новые смешки. Саня выступал перед благодарной публикой. Испуганным людям необходимо посмеяться, и чем страшнее ситуация, тем сильнее нужна хоть какая-то шутка.

– Итак! – крикнул Саня. – Сейчас вас распределят по отрядам! Всем соблюдать тишину, иначе вы не сможете услышать командиров!

Под его началом офицеры приступили к сортировке добровольцев.

С легкой дрожью я отступил в сторону, где на секунду закрыл глаза и осмыслил происходящее.

Я почувствовал, как Мёрфи приблизилась и прильнула ко мне. Я прижался к ней в ответ и тихо сказал:

– По-моему, назревает что-то очень скверное.

– Да, – без затей согласилась она. – Главное, не забывай, кто в этом виноват.

Покрасневшее марево пронзил душераздирающий визгливый звук, и я снова услышал, как падает здание.

Этне шагала по Лейк-Шор-драйв, уничтожая небоскребы, как мальчишка разоряет муравейники. Она приближалась к Мэб.

А та, по сути, взяла на себя роль приманки и делала все, чтобы титанша не обратила на меня внимания.

Я нашел руку Мёрфи и ласково пожал ее:

– Что будет завтра? Как думаешь?

– Не знаю, – ответила она. – Я думаю о том, что будет сегодня.

Я усмехнулся.

– Гарри. – Мёрфи тоже стиснула мою ладонь. – Нельзя исправить завтрашний день, пока он не наступил.

– И это странно, поскольку испортить его можно лет десять тому назад.

Я услышал ее смешок.

– К странностям я привыкла. И не вижу в них ничего плохого.

– Только не опускайся до лести, – попросил я.

– Одному из нас точно не следует до нее опускаться.

Я открыл рот, чтобы ответить в стиле сэра Бенедикта из шекспировской пьесы «Много шума из ничего», но вместо этого был вынужден принять сообщение, поскольку в голове у меня задрожал и завибрировал до невозможности гнусный кошачий голос.

«Сэр Рыцарь, – промяукал он, – это Грималкин».

Ну да, верно. В каком-то смысле Грималкин служит персональным советником Мэб. Он старейшина малков – иначе говоря, он крупнее, сильнее и злее остальных, – а еще у него имеются исключительные суперспособности, первая из которых состоит в умении нервировать меня этим треклятым голосом.

«Враг наступает с севера, сэр Рыцарь. И ваш несносный пикси просил сообщить, что на пути неприятеля находится детский сад, где до сих пор остаются юные смертные».

Я стиснул зубы так, что один дал трещину.

Затем я огляделся. Саня отдавал приказы добровольцам, но дело не очень спорилось, и, если я крикну «За мной!», я, пожалуй, приведу этих людей прямиком в мясорубку. Чтобы организовать их, Сане требовалось время.

– Гарри? – спросила Мёрф.

– Дуй за мотоциклом, – велел я.

Она развернулась и убежала.

– Баттерс, Альфы, ко мне, – скомандовал я. – Саня, атака с севера. Как построишь людей, веди их следом за мной. Я постараюсь задержать фоморов.

– Да, ступай! – отозвался Саня, после чего повернулся к нашим войскам и продолжил выкрикивать приказы голосом, разносившимся на четверть мили.

Мёрфи завела мотоцикл, и я перекинул ногу через сиденье. Из темноты вышли Уилл и Джорджия. Они заняли позицию слева от байка, Энди и Марси – справа. Упругой трусцой подбежал Баттерс, и по его движениям вы ни в жизнь не угадали бы, что этот парень весь вечер галопировал по треклятому городу. Надо отдать ему должное: стать грудой мускулов этому парнишке не суждено, но он неутомимый, как сам дьявол.

В двух-трех кварталах к северу я услышал завывания копий Охотников, а следом – бритвенно-острый, раздирающий пространство хоровой клич десятка малков, рвущихся в бой.

А затем, перекрывая даже этот звук, раздался зубодробительный гул йотунского рога.

И моя душа ушла в пятки. Не важно, сколько у нас дробовиков. Против таких громадин их, считай, и вовсе нет. От заряда картечи йотун разве что рассвирепеет.

«Услышь меня, Зима, – мысленно взмолился я. – Ступай в эту схватку. Убей всех, кто попробует причинить вред нашим детям».

Пространство внезапно наполнилось боевыми криками, воплями и визгами огров и гномов, малков и Черных Псов, безумным улюлюканьем парочки Диких сидхе, сдавленными стонами, мать его за ногу, Драной Башки и то ли скрежетом, то ли чириканьем тех здоровенных пауков, что не однажды причинили мне немало неприятностей. Все эти твари со всех ног бросились вперед с единственной целью: найти и уничтожить.

Мёрфи взглянула на меня широко раскрытыми глазами, посмотрела вверх, вниз и решительно выпятила подбородок.

– Погнали! – заорал я.

Взревел «харлей».

И вслед за передовым отрядом монстров мы отправились убивать йотунов.

Глава 20

Впереди стрелял одинокий пистолет, упрямо, размеренно, почти неслышно за пронзительным визгом копий Охотников.

– Глуши мотор, – велел я.

Мёрфи скормила мотоциклу чуть больше топлива, а затем вырубила движок. Тяжелый «харлей» по инерции покатился вперед, почти не издавая шума, и нам хватило времени рассмотреть, что происходит.

Впереди стояло здание с табличкой «Детский сад „Третья смена“». Лестница за дверным проемом вела на второй этаж. Дверь защищал один-единственный человек, не очень высокий, невероятно коренастый, и я с изумлением узнал в нем детектива Брэдли из отдела внутренних расследований.

Взвыло копье Охотника, и дюйм каменного притвора раскрошился на мелкие осколки. Некоторые из них посекли детективу лицо, но Брэдли даже не поморщился. Он просто направил табельный пистолет на врага и спустил курок.

Голова Охотника дернулась, и он присоединился к троим собратьям, уже лежавшим на земле, а остальные взревели, увеличились в размерах и ринулись к двери.

Затвор пистолета отъехал назад. У Брэдли кончились патроны. Детектив спокойно отбросил бесполезное оружие, потянулся к щиколотке, выхватил запасной револьверчик и всадил три пули в грудь ближайшему Охотнику.

Тот пошатнулся и занес копье, но Брэдли – не человек, кремень! – отвел наконечник ударом ладони, зажал древко в крепком кулаке, сунул револьвер под нижнюю челюсть Охотника и выпустил последние три пули, после чего монстр упал и забился в конвульсиях.

С лицом, наполовину залитым кровью, Брэдли выронил пустой револьвер, перехватил копье – я сразу понял, что оно оказалось в умелых руках, – повернулся к оставшимся врагам и прокричал:

– Ну, кто на новенького?!

В ответ они взревели, будто свора разномастных зверей.

Итак, Брэдли уложил пятерых Охотников. Позицию для боя он выбрал неплохую – чуть выше уровня улицы, справа и слева камень, надежное укрытие, – но теперь у него закончились патроны, он истекал кровью, а оставшиеся Охотники впитали силу павших собратьев, и убить их будет еще труднее.

Но Брэдли и не думал отступать.

– Давайте, вы, уроды!

– Он, сукин сын, побеждал меня на всех соревнованиях, – сказала Мёрфи. – Гарри…

«Зима, – мысленно велел я, – взять этих тварей».

Первыми явились огры. Они попросту спрыгнули с крыш соседних домов, громадные существа с белой шерстью, похожие на сасквоча, если бы он с самого детства курил сигареты и вдобавок торчал на героине: нездорового вида, тощие, но все равно огромные, ужасно сильные и не знающие жалости. Один из них приземлился на Охотника с третьего этажа – в рестлинге такой удар называют «атомным локтем» – и вмял его в землю под оглушительный хруст ломающихся костей. Второй угодил на поднятое копье, чей наконечник вошел ему в грудь и вышел из спины вместе с фонтаном крови и серебристого пламени. Создание Зимы взвыло демоническим воем, а Охотник, описав копьем дугу, отшвырнул умирающего огра в сторону.

С визгом орды циркулярных пил на сцену вышли малки – выскочили буквально из-за каждого угла. Загудели стреляющие копья, и несколько смертоносных кошек отправились в уготовленный им ад, каким бы тот ни был и где бы ни находился, но малки брали числом. Охотники попросту не могли уследить за скользящими силуэтами, и в самом скором времени двое из них, вопя от боли и ужаса, приняли мучительную смерть под курганами из густой шерсти и бешено работающих когтей, остротой не уступавших скальпелям «Экс-Акто».

Выжившие враги росли как на дрожжах, но тут из переулка выступил отряд гномов, и к одному из Охотников устремилась сразу дюжина топоров. Враг дрогнул под беспощадными ударами острейших лезвий, и оскаленные Черные Псы мигом вгрызлись ему в подколенные сухожилия, а когда Охотник упал, гномы – пареньки с каштановой кожей, белыми вихрами и совсем невысокие, фута три, если не два с половиной, – без труда добрались до его жизненно важных органов.

Один из Охотников собрался было пуститься в бегство, однако тут же столкнулся с выходившим из подворотни монстром по имени Драная Башка, громадным силуэтом в черном плаще, прикрывавшим грузное тело, созданное из костей убитых животных и поверженных врагов. Плащ распахнулся, и сотни костяных остриев завращались с неприятным скрежетом, похожим на звук включенной мясорубки.

Драная Башка схватил беглеца и затянул его под плащ. Я не видел, как заостренные когти делают свое дело, но Охотник взвыл от ярости, а затем из-под плаща хлынула кровь, очень много крови, и еще массы наподобие колбасного фарша, и враг расстался с жизнью, стоя по колено в собственных кишках.

Последний Охотник взревел, удваиваясь в размерах, и в этот миг Грималкин – размером с пуму, но гораздо крепче, а малка крупнее я видел лишь однажды, – коршуном налетел на него, растопырив двухдюймовые когти передних лап до диаметра снегоступов. Эти когти впились Охотнику в физиономию, клыки с силой гидравлического пресса вгрызлись ему в глаз до самой скуловой кости, и стоило старейшине малков закрепиться на враге, как он со сверхъестественной силой и скоростью заработал задними лапами.

Не прошло и секунды, как горло последнего Охотника приобрело вид двадцати или тридцати фунтов обильно сдобренной кетчупом свиной тушенки.

Грималкин отскочил в сторону. Охотник, еще даже не доросший до размеров тех своих соплеменников, которых нам уже доводилось убивать, осел на землю, и кровь хлестала из него, словно вода из прорванной водопроводной магистрали. Малк приземлился футах в десяти перед «харлеем», брезгливо отряхнул когти и доложил тем кошачьим голосом, от которого мне всегда тошно:

– Сэр Рыцарь, старейшина Грималкин явился к месту службы.

– Матерь Божья, Царица Небесная… – охнула Мёрфи.

Грималкин прижал уши, бросил на Мёрф укоризненный взгляд, повернулся ко мне и продолжил:

– На соседних улицах полно вражеских отрядов. Пока что мои сородичи добавляют им неприятностей, но соотношение сил далеко не в нашу пользу, сэр Рыцарь. Идеальный вариант – отступить прежде, чем…

Прогудел рог йотуна. Из-за дымки и тесной застройки было непонятно, где находится великан, разве что…

– Близко, – прошептала Мёрфи.

– Прежде, чем он окажется здесь, – кисло заключил Грималкин.

– Хвалю, старейшина, – сказал я, – но надо спасти детей.

– Мы не в состоянии тягаться с йотуном, – прорычал малк.

– Не все коту масленица, – язвительно бросила Мёрфи. Я обмер, а она самодовольно усмехнулась: – Не в бровь, а в глаз, скажи? Не смогла удержаться.

Грималкин вздыбил шерсть и подобрался.

Не переставая ухмыляться, Мёрфи выхватила пистолет и направила его на малка с такой сноровкой, что я даже моргнуть не успел.

– Сегодня пули с цельнометаллической оболочкой, друг. Нарываться не советую.

Грималкин ответил низким рычанием, взглянул на меня и расслабился, будто ничего не случилось. Поднял правую переднюю лапу и стал праздно рассматривать выпущенные когти, не обращая на Мёрфи совершенно никакого внимания.

Она убрала пистолет и ответила малку той же услугой, хотя на самом деле не выпускала его из виду.

Эти двое прекрасно поладят.

Я слез с мотоцикла. Мёрфи последовала моему примеру. Жестом я подозвал Баттерса, Альф и сказал на ходу:

– Первым делом спасаем детей. Грималкин и остальные, обеспечьте коридор для отступления к парку.

– Долго не продержимся, – предупредил Грималкин.

– Выполняй приказ, – обронил я через плечо. – Вперед.

С неприятным гортанным звуком старейшина малков исчез, даже не закончив разворот.

Я подошел ко входу на лестницу детского сада, где с копьем в руках и широко-широко раскрытыми глазами как прикованный стоял Брэдли. Копье распадалось на ржавые хлопья. Через несколько минут его не станет.

– Здрасте, детектив Брэдли. Это, э-э, я, Гарри Дрезден. Помните такого?

Какое-то время человек-кремень смотрел на меня, а затем коротко кивнул.

– Мёрф, – позвал я.

Она вышла у меня из-за спины, показывая пустые ладони:

– Брайан, дружище, ты с нами? Слышишь меня?

Брэдли покосился на нее, а затем приопустил копье:

– Мы не друзья, сержант. Ты меня терпеть не можешь.

– То было в прошлом. – Мёрфи взглянула на тающие трупы Охотников, затем на Брэдли. – А сейчас совсем другое дело.

– Какого черта? – Наконец-то Брэдли моргнул. – Ты о чем вообще? – Он вздрогнул, когда к нам подтянулся Баттерс в компании волков. – Что за чертовщина тут творится?

– Привет, – сказал Баттерс и помахал рукой.

– Привет, – ошалело повторил Брэдли. – Доктор Баттерс?

– Помнишь, о чем я рассказывала на закрытом совещании? – спросила Мёрфи. – Ты еще решил, что все это чушь собачья.

– И то, о чем рассказывал я. Тоже на совещании. И вы тоже решили, что это чушь собачья, – жизнерадостно добавил Баттерс.

Квадратный детектив опустил глаза на мертвых Охотников, на павших в бою Зимних фэйри и снова повернулся к Баттерсу и Мёрфи:

– Господи Исусе…

Надо отдать ему должное: Брэдли неплохо держал удар. На пару секунд кожа вокруг его глаз слегка побледнела, а затем он зажмурился, стиснул зубы и, как видно, привел себя в чувство.

– Да ну на хрен. Рехнуться я всегда успею. – Когда он открыл глаза, я вновь увидел перед собой бывалого копа. – Там, наверху, шестеро детей, приятная старушка и Рудольф. Куда их эвакуировать?

– В Миллениум-парк, – сказал я. – Мы держим коридор для отступления. А из парка – на запад.

Повсюду вокруг нас завопили и завизжали. Создания Зимы пошли в атаку на вражеские силы. Взревели Охотники, взвыли стреляющие копья, а за всей этой какофонией, но уже ближе прогремел гром. Глаз Балора уничтожил очередное здание.

– Выводим детей, – сказала Мёрфи. – Прямо сейчас.

Брэдли выпятил подбородок, кивнул, бросил копье и потопал вверх по лестнице. У двери остановился, прижался к стене и крикнул: «Это Брэдли!» – а затем осторожно, не показываясь, открыл дверь одной рукой.

– Брэдли? – услышал я исполненный паники голос Рудольфа.

Этот человек дважды сталкивался с монстрами – ясное дело, оба раза при скверных обстоятельствах – и ничем не отличался от большинства свидетелей сверхъестественных происшествий. Он попросту не мог принять увиденное и терял над собой контроль. Возможно, таков был его персональный недостаток. Или Рудольф отличался врожденной неспособностью посмотреть в глаза чудовищной реальности. Так или иначе, относиться к нему с симпатией было непросто. Особенно в такие времена.

– Да, я, – ответил Брэдли.

– Черт тебя дери! – взвизгнул Рудольф.

– Это я… сэр, – сказал Брэдли голосом, полным безграничного терпения.

– Живо сюда! В укрытие!

– Надо уходить, пока имеется такая возможность, – объяснил Брэдли. – Забирайте детей. Нам пора.

– Ты спятил? – осведомился Рудольф. – Там самая натуральная война!

Я сунул голову в коридор и крикнул:

– Если будете сидеть на месте, Рудольф, эта война вот-вот войдет к вам в комнату!

– Дрезден?!

– Да, это Дрезден, болван, – ответил я мрачнейшим чародейским тоном, – и времени на эвакуацию у нас в обрез. Слышите, вы, олух? Так что пошевеливайтесь!

– Это все твоих рук дело! – визгливо крикнул Рудольф. – И ты опять врешь!

На лице у Брэдли появилось своеобразное выражение. Я затруднялся понять, что оно означало, хотя такую фотографию, наверное, можно было бы подписать фразой «Как я мог быть настолько слепым?».

Он посмотрел на меня, поднял палец и вошел в комнату.

Что-то глухо стукнуло, затем громко лязгнуло.

На лестнице снова появился Брэдли: на плече он нес бесчувственного Рудольфа, в подплечной кобуре у него виднелся пистолет напарника. В другой руке могучий коп держал девочку лет двух, не больше.

За ним вышла седовласая женщина, одетая так, как одеваются милые бабушки. Она прижимала к груди младенца, а за собой вела небольшую вереницу детей постарше. Все держались за руки.

Брэдли вывел их вниз и на улицу. Баттерс тут же подскочил, чтобы забрать младенца, и старушка отдала его с благодарным кивком и признательной улыбкой.

Не дожидаясь моего приказа, волки незамедлительно окружили малышей. И принялись вилять хвостами, весело переступать с лапы на лапу и вести себя примерно как взрослые, когда те сюсюкаются с детьми и щиплют их за щечки, – разве что в волчьем эквиваленте. Детвора мигом пришла в восторг от миленьких песиков. В то время как миленькие песики старались расположиться так, чтобы их мохнатые тела закрыли детей от наиболее кошмарных следов побоища.

Они чувствовали то же, что и я. Что на такое никому не надо смотреть. А те, кто уже насмотрелся… При случае мы старательно оберегаем невинные души от этих незримых ран.

Я догнал Брэдли, без видимых усилий несшего собственный вес и еще две ноши.

– Эти волки – отличные ребята. Пойдут с вами, помогут вывести детей. Два квартала на юг, в Миллениум-парк. Возле павильона дежурят добровольцы. Скажете, что чародей прислал вас к Сане. Он русский, здоровенный чернокожий парень. Передайте, что я велел обеспечить вам сопровождение.

– Юг, павильон, Саня, я от чародея, вывести детей, – подтвердил Брэдли и оглядел волков. – Они за нас?

– Ага, – сказал я.

Он глотнул воздуха, стиснул зубы и кивнул:

– Ясно.

– Вот и молодец, – похвалил я. – Неплохо держитесь.

– Нет, – сказал Брэдли, не сбиваясь с шага. – Это не так.

– Значит, у вас весьма продуктивная истерика, – заметил я. – Продолжайте истерить.

Пару секунд Брэдли смотрел на меня, а затем усмехнулся – надтреснуто, словно кашлянул, но это был настоящий смех. Пошевелил толстым широким плечом, устраивая Рудольфа поудобнее – тот протестующе застонал, но внимать ему мы не стали, – и пошел себе дальше.

– Баттерс, – сказал я, замедляя ход, чтобы оказаться рядом с маленьким Рыцарем.

– Это же дети, Гарри. – Он показал мне рукоятку Фиделаккиуса, которую держал в свободной от младенца руке. – Я не дам их в обиду.

Я сжал его плечо.

И земля дрогнула.

Мы изумленно переглянулись, и я сказал:

– Уводи их, быстро!

– Гарри! – крикнула из-за спины Мёрфи.

Земля дрогнула снова.

Брэдли запнулся и упал. При этом сгруппировался так, чтобы защитить своим телом девочку, и это, боюсь, означало, что Рудольф принял удар на себя. Бедняга. Кобуру Брэдли не застегнул, и выпавший пистолет зацокал по бетону.

Я развернулся, пошире расставив ноги для равновесия, и две кометы пронеслись ко мне по спасительной спирали с расстояния в полквартала, в то время как треклятый йотун, которого я уже видел, избитый, окровавленный и разъяренный, пытался достать их топором.

– Милорд! – возвестил Тук-Тук. – Я вступил в бой с врагом!

Топор едва не рассек генерал-майора напополам, но в последнее мгновение в Тука врезалась вторая комета по имени Лакуна, и оба отлетели в сторону, а оружие прошло мимо.

– Не зевай, дурак! – заорала Лакуна.

Йотун заметил нас и сменил стойку. По-серферски расставив ноги, он вонзил топор в дорожное покрытие и потянул его за собой, словно какой-то чудовищный плуг, с оглушительным грохотом вспарывая и бетон, и асфальтовое покрытие, чтобы замедлить могучую инерцию…

…И развернуться в нашу сторону.

Земля дрожала от одного его присутствия, и ничего хорошего это не предвещало.

Я крутнул головой так, словно у меня была каучуковая шея, и увидел, что Брэдли пытается встать на ноги. Баттерс подгонял детей и милую старушку, но даже при наилучшем раскладе передвигались они небыстро, а на виду у йотуна оставались в высшей степени уязвимыми.

Короче говоря, выбор я сделал в мгновение ока.

Самоубийственный, но однозначный.

Я ринулся в бой.

Мёрфи пробежала мимо и скрылась у меня за спиной, а йотун взревел и вскинул топор, вспыхнувший в тандеме с разгоравшейся яростью великана. Йотун взревел, размял мышцы – каждая величиной с европейский автомобиль, – рванулся ко мне со всей силой невероятно мощного тела и метнул топор параллельно земле. Тот устремился ко мне, вращаясь, словно нож газонокосилки.

Как минимум полтонны твердого и острого металла, объятого пламенем, летело, будь оно неладно, прямиком мне в лицо.

Глава 21

Непросто сдержать удивление, глядя, как силен человек, когда он знает, что делает.

Йотун знал, что делает. В этот бросок он вложил столько грубой силы, что остановить топор я не сумел бы ни при каком раскладе, даже если бы излил в защитный барьер всю свою чародейскую силу. В буквальном смысле всю, до последней капли.

Но пожалуй, я мог изменить траекторию полета.

Я мобилизовал волю, напитал ею защитный браслет на левом запястье, и, едва магическая энергия сплелась с шероховатостями материала и резных рун, медяшка вмиг разогрелась, зашипев и засверкав шальными искрами золотисто-зеленой силы, и передо мной материализовалась мерцающая плоскость. Я упал на колено и наклонил щит на себя. Хорошенько так наклонил, градусов на семьдесят от вертикали.

При встрече гигантского топора с моим барьером произошел взрыв магической и кинетической энергии. Я не преувеличиваю. Центром этого взрыва стала точка соприкосновения пылающего лезвия с мерцающей плоскостью, и я с запоздалым изумлением сообразил, что йотун наделил оружие немалой толикой волшебной силы.

Мир побелел и умолк.

Меня отшвырнуло на добрых пятнадцать футов, и в итоге я врезался в едва набравшего скорость Брэдли. Как это ни прискорбно, в результате снова пострадал Рудольф. Какая жалость. Следующую секунду я провалялся в полном ошеломлении, наблюдая, как осколки стекла из сотен разбитых окон с призрачно-сонной медлительностью сыплются на тротуар. Браслет разогрелся так, что опалил кожу, а Зимняя мантия рассылала по телу щекотные пульсы, давая понять, что происходит с моим организмом.

Я потряс головой и обвел пространство мутным взором. Топор, угодивший в преграду под непрямым углом, отлетел выше и чуть левее, чтобы по самую проушину зарыться в стену офисного здания, будто циклопический дровосек оставил его там, чтобы поплевать на ладони и снова взяться за работу.

Ах да. Йотун.

Опираясь на посох, я кое-как встал на ноги и снова потряс головой в попытке очистить уши от перезвона треклятых бубенцов.

И тут снова дрогнула земля.

Я поднял глаза и увидел великана. Несколько секунд йотун разглядывал меня ярдов с двадцати, нахмурившись и озадаченно склонив голову к плечу, а затем громыхнул так басовито, что я едва разобрал произнесенное слово:

– Сейдрмадр.

Черт подери, ему что, поболтать захотелось? Я поднял глаза:

– Йотун.

Он наморщил лоб. Кожа у него была красноватая, черты лица грубые, будто вырубленные топором, а полные холодной ярости глаза под тенью шлема настолько зеленые, что смотреть больно. С такого близкого расстояния я рассмотрел глубокие некрасивые шрамы вокруг его губ, поблекшие от времени, но все равно бугристые и неприятные на вид.

– Представься и поведай о своих подвигах, чтобы я знал, кого убью, – сказал йотун.

Ах да, конечно. Матерый норд, викинг до мозга костей. Во мне он видел достойного противника, так что настало время бахвалиться, и меня это вполне устраивало, поскольку моим подопечным требовалось время на побег.

Я взглянул за спину. Брэдли не без труда вставал с тротуара, с великой нежностью баюкая девочку в колыбели изодранных и кровоточащих рук, и меня вдруг осенило. Я понял, как этот человек оказался в детском саду.

Эта девчушка была его дочерью.

Господи…

Будь на той улице Мэгги, я спятил бы от ужаса.

Нетрезво шатаясь, Брэдли выпрямился и взглянул на немощного Рудольфа. Тот шевельнулся.

– Спасайте девочку, – велел я негромко, но со значением. – Она гораздо важнее. А я помогу Руди.

Детектив медлил с решением. Разумеется. Хороший коп не бросит напарника. Но той ночью Брэдли видел немало жутких вещей, а посему сделал тот же выбор, что и почти любой отец, доведись ему оказаться в подобной ситуации.

Он прижал малышку к груди и бросился бежать.

Я же снова повернулся к великану, выпрямился во весь рост – так, что мои глаза оказались на уровне нижней части его квадрицепса, – и приступил к делу:

– Я Гарри, сын Малькольма! Я дрался с чернокнижниками и черными рыцарями! Людей и прочих тварей я перебил столько, что не сосчитать! Я вторгался в сердце Зимы, противостоял некромантам и живым мертвецам, вампирам, вурдалакам и бесчисленным ордам демонов! Я тягался умом с шестью королевами фэйри и одержал над ними верх, а еще я восстал против общей воли Белого Совета! Когда Красная Коллегия пришла за моей дочерью, я покарал вампиров, поверг их в прах и оставил лежать у всех на виду! Я Гарри, сын Малькольма, и я ограбил хранилище преисподней под носом у самого Аида! А теперь я собираюсь расширить свое резюме, добавив к нему умерщвление великана!

Йотун выслушивал мои речи с нескрываемым удовольствием. Его улыбка ширилась, открывая все новые зубы, каждый размером с тарелку для второго блюда.

– Твои слова впечатляют.

– Еще бы! – крикнул я в ответ. – А ты кто такой? И чем похвастаешься?

Он поднял руку. Застонал бетон, заскрипела сталь, и гигантский топор, будь он неладен, прилетел великану в ладонь, будто притянутый мультяшным магнитом.

– Я Свангар, сын Сванги, – проревел йотун и с презрением указал другой рукой на иссеченные губы. – Я бился с сыном Одина и, как видишь, остался жив.

Ого.

По большей части, я знаю Тора по книжкам, фильмам и комиксам, но этого достаточно, чтобы понять, что для йотунов он был кем-то вроде бабайки. Если конкретно этот великан пережил стычку с таким боссом, разумно будет предположить, что пальца ему в рот не клади.

Главное, я надеялся, что он будет хвастливо распинаться подольше. Но мне, как всегда, сопутствовала удача: я нашел, пожалуй, единственного йотуна во вселенной, способного на бахвальство такого масштаба. Если тебя не убил сам Тор, грех не занести это в реестр своих подвигов.

Во рту у меня пересохло так, что я не смог ответить и просто кивнул.

Свангар кивнул мне в ответ.

Затем взревел и бросился на меня, вращая топором.

Но у существ такого размера имеется одна проблема. В их конструкции не предусмотрен гидроусилитель руля, и чудовищная масса, помноженная на скорость, сказывается на управлении. Всю жизнь они ходят по скользкой корке льда. Более того, нервная система у всех примерно одинаковая, и ее сигналы преодолевают шесть футов быстрее, чем двадцать.

Такое преимущество нельзя не принимать в расчет. Если отплясывать с достаточной скоростью, у меня имеется шанс сделать так, что Свангар врежется в дом или другую преграду, и дать деру прежде, чем он придет в себя.

Но у топора такой радиус поражения, что я не смогу обежать великана, не попав в опасную зону, а этого мне совсем не хотелось. Один удар, и Гарри Дрезден превратится в подобие кляксы на карточке Роршаха.

Поэтому я бросился прямо на йотуна.

Свангар издал боевой рев, и топор устремился мне навстречу.

Я направил посох в сторону, сосредоточил волю и прокричал:

– Forzare!

Даже магия вынуждена подчиняться большинству законов фундаментальной физики. Направь действие на какой-нибудь предмет, и получишь равное противодействие. Поток энергии с огромной силой врезался в здание справа от меня, кирпичная стена дала сдачи, и я отлетел влево, тем самым уклонившись от удара. Лезвие гигантского топора зарылось в асфальт там, где я стоял буквально секунду назад. Упав, я кубарем покатился по дороге, а ревущий великан, ставший жертвой инерции, налетел животом на рукоятку топора и охнул так, что по улице пронеслась миниатюрная буря.

Я снова вскочил на ноги и метнулся на десяток шагов вперед, вынуждая йотуна повернуться ко мне лицом – и спиной к убегающим.

Свангар, однако, был не дурак и понимал, что уступает мне в скорости.

Поэтому он вывернул пылающий топор – при этом изрядная часть дорожного покрытия превратилась в каплю раскаленного гудрона такой величины, что ею можно было бы наполнить небольшую ванну, – и, еще не начав разворачиваться, запустил в меня этой каплей.

От нее я уклонился без особого труда, но Свангар вовсе не собирался превращать меня в ожившее и орущее благим матом смоляное чучелко. На развороте он подхватил одной рукой заглохший автомобиль и швырнул его в мою сторону, как заправский бейсболист-питчер, со скоростью фастбола высшей лиги.

Я успел поднять щит и направил его влево, а сам метнулся вправо. Автомобиль угодил в преграду, и та вспыхнула когерентным золотисто-зеленым светом, а воздух наполнился осколками стекловолокна, металла и стекла. Разбитая машина, кувыркаясь, улетела в ночь, но даже при этом сэр Исаак Ньютон внес в ситуацию свою лепту. Я отлетел вправо и упал бы, но успел выставить руку и упереться в асфальт.

Восстановив равновесие, я выхватил из-под плаща боевой жезл, напитал его волей и проорал:

– Fuego!

Буйная энергия испуганного города поддала заклинанию дополнительного пинка. Из жезла вырвался луч золотистого цвета, свойственного расплавленному металлу. В тускло-красном свечении горящих кварталов он был ярким, как сварочная дуга, и мне пришлось зажмурить глаза и отвернуться, но все равно вспышка оставила на сетчатке сине-фиолетовый геральдический послеобраз.

Когда я проморгался, оказалось, что йотун смотрит на меня, а довольно большой сегмент кольчуги в области его сердца светится темно-оранжевым.

– Такой скудный огонек? – пророкотал великан. – Против сына Муспельхейма?

Проклятье. Именно на огонь я и рассчитывал, поскольку обычно он дает нужный результат.

Йотун презрительно фыркнул, после чего вломил щекой топора по ближайшей стене, оказавшей не больше сопротивления, чем одуванчик при встрече с мачете, и в меня полетело облако стали, бетона и битого стекла.

Я вскинул руку, чтобы прикрыть лицо, и в то же время выставил щит. Осколки защелкали по рукаву зачарованного плаща. Один прорвался и жарко ущипнул меня за ухо, а остальные врезались в магический барьер с такой силой, что меня отбросило к капоту стоявшей неподалеку машины, где я лишился опоры под ногами и шлепнулся навзничь.

Сердце ухнуло от ужаса.

Это был не бой, а землетрясение, и я, как круглый идиот, бегал в самом его эпицентре.

Свангар сделал пару гигантских шагов и взмахнул топором.

Я прижал посох к плечу, словно это был не посох, а винтовка, и заорал:

– Forzare!

Той ночью в воздухе витало слишком много энергии, и заклинание вышло куда мощнее, чем было задумано. Посох лягнул меня, словно мул. С отчетливым хрустом и взрывом болеутоляющей статики плечо опять вышло из сустава, но зато меня отбросило из-под опускавшегося топора.

Я врезался в очередную машину с такой силой, что из меня вышибло дух.

Йотун перехватил топор наподобие мухобойки, занес его и шагнул вперед.

Тогда-то я и заметил, как последний из беглецов – Брэдли – растворяется в дымке, но Мёрфи не пошла с остальными.

Она стояла рядом с «харлеем», и ящик с надписью «Туристические принадлежности» был раскрыт нараспашку.

Я смотрел, как Мёрфи достает из него тубус цвета хаки с двумя рукоятками и панелью управления, раздвигает его, отщелкивает какое-то приспособление, поднимает эту конструкцию к плечу и легонько касается панели.

– Дерешься как баба, сейдрмадр, – прорычал Свангар.

– Эй, дриттсекк! – окликнула его Мёрфи.

Разъяренный йотун оглянулся, и Мёрфи криво усмехнулась. Ее голубые глаза были холодны как лед.

– Я тоже дерусь как баба! – заявила она.

И она выстрелила.

Я не очень разбираюсь в армейском снаряжении, но готов подтвердить, что в бою с йотуном базука – оружие вполне уместного калибра.

Вылета ракеты я не видел. Эти штуковины действуют иначе. Они перемещаются со скоростью пистолетной пули. Просто прозвучал взрыв, за которым почти одновременно последовал еще один – в надгрудинной ямке Свангара. БАБАХ!

Чтобы противостоять огню, требуются хитроумные навыки, но в итоге все решает сэр Исаак. Огонь – абсолютная величина, квинтэссенция энергии, он умеет становиться все жарче и жарче, и в итоге у любой защиты обнаружится точка катастрофического отказа. Ее-то и нашла ракета Мёрфи.

Видели, как арбуз разбивают кувалдой?

Все выглядело примерно так же.

Плоть и кровь йотуна взорвались облаком приманки для летучих рыб. Сквозь дыру в горле Свангара я рассмотрел раздробленную и почерневшую ключицу и его долбаный позвоночник. Йотун покачнулся, врезался плечом в здание, в последний раз вскинул топор – и, падая, выронил его из безвольных пальцев.

Тело великана расплющило две машины и обрушило светофор, а откинутая вбок рука приземлилась в каких-то трех футах от моих ног.

На улице наступила мертвая тишина.

Я встал и не спеша направился к Мёрфи, обходя павшего йотуна по широкой дуге. Держаться на ногах было трудновато. Допустим, боли я не чувствовал, но она собирала физическую дань, и по всему телу расползались неприятные пощипывания.

– Как баба, говоришь? – пробурчала Мёрфи, прожигая мертвого гиганта взглядом, и подбоченилась.

Не снимая гранатомета с плеча, она встретила меня ухмылкой.

– Базука? – спросил я. – Серьезно?

– Было две. Первая для тренировки, – ответила она.

– Ты не рассказывала мне о них…

– Тебе? – ухмыльнулась она шире прежнего. – Великовозрастному дитяте? Чтобы ты захотел с ней поиграть?

– Ой. – Я положил руку на сердце и сделал обиженное лицо.

– Что, правда глаза колет?

– Что такое «дриттсекк»? – спросил я.

– По-норвежски что-то вроде «дерьмец». – Она оценила изумление у меня на лице. – Гарри, как сотрудник полиции я обязана разбираться в национальных особенностях.

Я хотел было ответить, но тут до нас донесся визгливый крик паникующего Рудольфа:

– Замрите, вы, подонки! И чтобы ни единого движения, мать-перемать!

Недоуменно моргая, я взглянул в его сторону. Синяк под глазом Рудольфа расплылся в довольно внушительный фингал. Лицо бледное и одутловатое, непонимающие глаза широко раскрыты, костюм измят, изорван и забрызган кровью – наверное, из сломанного носа. Детектив пошатывался, но стоял в стойке Вивера. Он уже поднял оброненный напарником пистолет и теперь нацелил его на Мёрфи.

– Террористка! – выкрикнул Рудольф. – Чертова террористка!

– Рудольф, – сказала Мёрфи, – ты не понимаешь, что происходит.

Он вытаращил глаза так, что зрачки терялись на фоне белков.

– Ты только что застрелила кого-то из гранатомета!

– Ну да, как и планировала, – подтвердила Мёрфи, рассматривая мертвого йотуна.

– Эй, эй, Рудольф, давайте-ка полегче, – сказал я. – Поймите, надо уходить, да побыстрее. Этот враг не последний. Нам пора бежать.

– Заткнись, заткнись! – заверещал Рудольф, направляя пистолет на меня. – Заткнись на хрен, ты, поганец!

Я начал поднимать руку, собираясь разоружить его, ударить волной энергии, но ничего не вышло.

Я посмотрел на руку. Велел ей подняться, но она проигнорировала приказ. Я не знал, что происходит за облаком статики, накрывшим мою нервную систему. Боже мой, похоже, дело в том, что я снова вывихнул плечо, но забыл об этом, поскольку не чувствовал боли.

– Рудольф! – хлестко и властно окликнула его Мёрфи. – Мы хотим тебе помочь. Иисус, Мария и Иосиф, хотя бы убери, черт подери, палец со спуска!

Рудольф снова повернулся к ней и, тыча в ее сторону пистолетом для большей убедительности, провизжал:

– Я не собираюсь тебя…

Прогремел выстрел.

Забрызганный алым тубус гранатомета с металлическим лязгом грохнулся на асфальт.

Мёрфи упала как подкошенная.

Глава 22

Потрясенный Рудольф просто стоял и смотрел то на пистолет, то на Мёрфи:

– Что? Что?

– Медик! – заорал я и бросился вперед. – Медик! Медик!

Мёрфи лежала за мотоциклом, подвернув под себя голень. Тубус гранатомета до сих пор покачивался там, где упал.

Я опустился на колени. Широко раскрытые глаза Мёрфи смотрели в небо.

Снова вспыхнул глаз Балора, и мир ненадолго окрасился в малиновый цвет.

Мне было плевать.

Я расстегнул куртку Мёрфи, разорвал блузку.

Пуля угодила в шею, на четверть дюйма выше кевларового бронежилета, но после попадания изменила траекторию и вышла чуть ниже и дальше левого уха, оставив рваную рану, из которой фонтаном выплескивалась кровь.

– О господи, Кэррин… – Я сбросил плащ, стащил рубашку – через голову и в такой спешке, что она порвалась, – соорудил из нее нечто вроде тампона и зажал зияющую рану. Если не двигать плечом, травмированная рука кое-как функционировала. – Медик!

Крови было столько, что рубашка промокла насквозь.

Я услышал, что к нам кто-то бежит.

– Кэррин, я здесь. Сейчас тебе помогут. Держись.

Она кашлянула кровью.

– Гарри…

Когда Мёрфи назвала меня по имени, ее губы покрылись алой пеной.

Она едва могла говорить.

– Я здесь, – сказал я. Трудно было рассмотреть Кэррин. Очертания расплывались. – Я здесь.

Вокруг ее золотистых волос натекла целая лужица крови.

Тот, кто бежал к нам, вдруг остановился.

В горле у Мёрф забулькало и захрипело.

Я поднял глаза. В десяти футах от нас стоял Уолдо Баттерс. Он смотрел на Мёрфи.

По его лицу все стало ясно.

– Нет, – сказал я. – Нет, нет, нет… Кэррин? Ну же, Кэррин!

На секунду она перевела взгляд на меня и слабо улыбнулась. В углах ее глаз появились морщинки. Лицо стало серым. Губы посинели.

– Нет. Лучше Мёрф. От тебя мне нравится слышать «Мёрф».

– Ладно. – Горло сдавило так, что я едва говорил. – Мёрф.

– Гарри. – Она поднесла руку к груди и легко коснулась моей ладони. – Я лю…

Ее глаза встретились с моими. Отвернуться я не сумел, поэтому заглянул ей в душу.

И увидел, как гаснет пламя свечи.

Ее глаза опустели. Просто опустели, будто окна заброшенного дома. Только что напряженное тело пыталось дышать, на лице читались боль и смятение, а затем…

Не осталось ничего, кроме заброшенного дома.

– Нет, – сказал я, – нет-нет-нет.

И склонился над ней. Базовая поддержка жизнедеятельности: дыхательные пути, дыхание, кровообращение. Чтобы проверить проходимость дыхательных путей, я открыл ей рот. Он был полон крови.

Из-за слез я уже не видел ее, но все равно стал делать искусственное дыхание.

– Гарри, – сипло окликнул меня Баттерс.

Я сделал пять глубоких вдохов и выдохов. Узнал, какова ее кровь на вкус.

– Надави!

Баттерс с потрясенным лицом опустился на колени, явно двигаясь на автопилоте. Он положил ладони на тампон, и я стал делать массаж сердца.

Но дом был пуст.

Я снова сделал искусственное дыхание. Затем массаж.

– Гарри, – сказал Баттерс. – Гарри.

Пять выдохов. Массаж. Трудная работа. Через пару минут у меня страшно закружилась голова.

– Гарри, бесполезно, – сказал Баттерс. – Ничего не выйдет.

– Ну же! – крикнул я. – Ну же, Мёрф!

Я снова наполнил ее легкие воздухом.

При следующем массаже сломал ей ребро.

Но это не имело значения.

В доме никого не осталось.

Баттерс осторожно коснулся моих запястий и осторожно отвел мои руки от Кэррин.

– Гарри, – начал он заплетавшимся языком, – даже будь она с самого начала на операционном столе…

Я не отводил взгляда от ее лица. От ее глаз.

Мне всегда было страшно заглянуть ей в душу, ведь тогда она заглянула бы в мою, а те, с кем такое случалось, видели в ней нечто неприглядное. Опасаясь потерять Мёрф, я старательно избегал духовзгляда.

А теперь было уже поздно.

Говорят, глаза – зеркало души. Ее окна.

Глаза Мёрфи стали окнами пустого дома.

В них стало не на что смотреть.

Я прижался лбом к ее лбу и разрыдался, крича при этом от ярости и отрицая реальность. Знаю, я издавал чудовищные звуки, мало походившие на человеческие.

Наконец я почувствовал на плече руку Баттерса.

– Гарри, пора идти. У нас нет выбора.

Я стряхнул его ладонь, свирепо дернув плечом.

Ее больше не было.

Моей Мёрфи больше не было.

И Зимняя мантия никак, вообще никак не могла заглушить эту боль.

Я коснулся ее волос. Ее голова была еще теплой. За железистым запахом крови я почуял аромат шампуня и понял, что снова начинаю кричать, но перехватил этот крик в горле и хладнокровно задушил его.

Я наклонился, закрыл глаза и поцеловал ее в лоб. Почувствовал, как накатывает волна боли, и принял ее. Принял с благодарностью. Перед глазами проносилось и умирало наше с Кэррин будущее. Я позволил боли выжечь все, что не имело теперь никакого значения.

Когда я снова открыл глаза и поднял голову, мир сделался черно-белым.

За исключением Рудольфа.

Рудольфа омывало алым цветом крови Мёрф.

Мой взгляд упал на него, и Рудольф съежился.

Баттерс понял, что сейчас будет. Откуда-то издали донеслось его предупреждение:

– Гарри, Гарри, ты что?!

– Постой. Погоди. Я не хотел… – Рудольф в ужасе попятился, направив на меня пистолет, но плевать я на это хотел.

Я встал.

– Гарри, нет! – твердо сказал Баттерс.

Рудольф бросился бежать.

Что ж, это упрощает дело.

Я ринулся следом за добычей.

Глава 23

С ненавистью приходит утешение.

Ведь ненависть проста и понятна.

Никаких вопросов, никаких волнений о том, что хорошо, а что плохо, никакого пустословия насчет цели и мотивации. Никаких сомнений.

Ненависть безмятежна.

Рудольф убегал. Я догонял. А когда догоню, убью. Самым жутким образом.

Для других эмоций попросту не осталось места.

К чести Рудольфа будет сказано, что бегал он неплохо. Он всегда следил за внешностью, а это, помимо дорогих костюмов, подразумевает серьезные кардионагрузки. Так что бегать он умел.

Однако ему недоставало моей сосредоточенности и ясности мышления. В отличие от меня, он не бегал по утрам до потери пульса в течение многих месяцев. Он был человеком и чувствовал боль, а это громадный недостаток.

Расстояние между нами сокращалось.

На бегу Рудольф издавал забавные звуки. То поскуливал, то повизгивал. Он был в ужасе. Еще бы. Он только что разозлил одного из самых страшных монстров в этом городе.

Он свернул направо, к небольшой зоне разгрузки за каким-то зданием, подергал дверь и обнаружил, что та заперта. Естественно. Не знаю, чем он думал. Все, кто не бежал, баррикадировались в домах. Той ночью в Чикаго хватало чудовищ, умеющих открывать двери.

Он развернулся, в отчаянии поднял пистолет и стал стрелять в меня, нажимая на спуск так быстро, как только мог.

Я выставил щит и перешел с бега на шаг. Некоторые пули разлетелись по сторонам. Другие отскочили от барьера. Ни одна из них не представляла для меня угрозы.

– Нельзя! – Рудольф порылся под мышкой и выудил новый магазин. – Так нельзя!

Но перезарядить оружие он не успел. Я просто подошел, не опуская энергетического щита, и прижал Рудольфа к железной двери.

После чего встал поудобнее и приналег как следует.

От боли Рудольф тоненько взвизгнул. Щит уперся в ствол пистолета и отвел его в одну сторону, а запястье – в другую. Этот идиот так и не снял палец со спускового крючка, и я услышал, как сломалась кость.

– Дрезден, нет! – пронзительно крикнул Рудольф.

Я надавил сильнее. Здесь не помешало бы немного огня, но с этой чертовой рукой наколдовать его будет непросто. К тому же мне нравилось напирать на Рудольфа. Я чувствовал, что так надо. Подумал, не процитировать ли великана из сказки «Джек и бобовый стебель»: «Кости разотру в муку, хлеб на завтрак испеку», – но в тот момент я не был настроен разговаривать. Да и зачем растрачивать воздух на разговоры с мертвецом?

Мы находились в преисподней.

Никто не станет задавать вопросы насчет еще одного трупа.

Я надавил сильнее. Рудольф попытался вскрикнуть снова, но между щитом и железной дверью осталось не так много места, чтобы набрать в легкие достаточно воздуха, поэтому крик получился слабеньким. Скорее вздох, а не крик. Глаза Рудольфа полезли на лоб от ужаса, но это меня нисколько не удивило. В конце концов, он умирал.

В воздухе повис кислый запах мочи.

Почуяв его, я слегка изменил положение ног, чтобы надавить сильнее.

И тут – подумать только! – этот чертов дурак полез за телефоном. Как будто телефон мог ему помочь. Как будто он работал и можно было позвать на помощь. Как будто помощь прибудет вовремя и ублюдка успеют спасти.

Затем он попытался сделать вдох, и телефон вывалился у него из пальцев.

Я видел, как до Рудольфа дошло, чем все закончится. Как его охватила паника, как из глаз брызнули слезы. Как трепыхнулась и умерла надежда.

Я смотрел на это, и по телу разливалось сладкое тепло.

«Ты убил ее».

«Почувствуй то, что чувствую я, мерзавец».

Я оскалил зубы. Я был пуст, зол и очень-очень силен.

Я надавил сильнее.

Сломалась кость. Которая? Да плевать. Мне хотелось снова услышать этот приятный звук.

– Боже мой, – вдруг охнул русский где-то сзади. – Дрезден, что все это значит?

– Отвали, Саня, – прорычал я. – Я быстро.

Рудольф издал булькающий звук.

– Дрезден. – В басовитом голосе Сани слышалось волнение. Что ж, вполне резонно. Ведь ему недоставало моей ясности мышления. – Он не представляет для тебя угрозы. Прекрати.

– Он убил Мёрфи, – на удивление спокойно ответил я. – Сейчас я поквитаюсь, а затем займемся делом.

– Нет, – сказал Саня. – Это не тебе решать.

В его голосе зазвучала сталь.

Я медленно повернул голову и взглянул на него.

Рыцарь Надежды вынул Эспераккиус из ножен, и сабля грозно сверкнула во тьме переулка.

– Отпусти его, – велел Саня. – Ты убиваешь человека. Если он преступил закон, его будут судить. Но не так.

– Секундочку, – сказал я так, будто собирал сэндвич.

Лицо у Сани стало какое-то не такое, а какое именно, я так и не понял, но сообразил, что ситуации такое лицо не соответствует. Саня приблизился. Двигался он неплохо. Весьма неплохо. Он был достойный противник.

– Гарри Дрезден, последний раз повторяю.

В абсолютной чистоте моей ненависти появилась какая-то примесь. Распознать ее я не смог, но страшно разозлился. Еще бы. Глубокое переживание разом утратило свою безупречность. Это существо, этот Рудольф… Он не заслуживал даже той смерти, которую я собирался ему причинить. Не мог умереть по-человечески, и мне приходилось растрачивать на него свои силы. Он даже презрения моего недостоин.

– Уйди, Саня, – бросил я. – Происходит то, что происходит.

Но он не уходил. Такое не в стиле Рыцаря. Он не собирался ждать, пока я закончу с делами. Поэтому придется вправить ему мозги.

На секунду Саня закрыл глаза, будто ему стало больно.

Ой, да ладно. Разве можно быть таким дураком?

Я опустил щит, подскочил к Сане и лягнул его в пах.

Двигался я быстро, бил сильно, но Саня не раз и не два дрался за жизнь со всевозможными злодеями, к тому же он не из тех, кого можно вывести из строя пинком ниже пояса. В последний момент он успел сдвинуть бедра и в какой-то мере смягчить удар, поэтому не упал, а пошатнулся, попятился, но все же устоял на ногах.

Я не дал ему времени прийти в себя. Влетел в зону досягаемости Эспераккиуса, врезал левым предплечьем по правой руке Сани, отбил ее вверх и назад и не дал ей опуститься. Саня большой и сильный, но я больше и сильнее. Я прижал его к стене и ударил коленом в живот, раз и еще раз, и если бы это был не Санин живот, а деревянная доска, она раскололась бы в щепки.

В ответ русский стукнул меня лбом в лицо. За взрывом боли последовало статическое онемение, и я отлетел к другому концу переулка, где сильно ударился плечами о стену. Хруст, жаркая вспышка в вывихнутом суставе, и я снова обрел полный контроль над правой рукой.

Саня успел дважды вломить мне кулаком в живот, а кулаки у него как кувалды, но третий удар я заблокировал правым предплечьем, после чего изо всех сил топнул по Саниной ноге. С неоднозначным результатом, поскольку ботинки у него были рабочие, с металлическими вставками. Русский пошатнулся, но тут же вознамерился ударить меня коленом в пах. Я закрылся бедром – тем, которое поранил на парковке, – и на секунду мир сузился до размеров тоннеля, а затем я вывернул шею и от души впился зубами в Санино ухо.

Саня завопил и попятился.

Пользуясь этой переменой в равновесии, я ринулся вперед и со всей силой мускулов, помноженной на мощь Зимнего Рыцаря, оттеснил русского в самый конец переулка, где он очень неудачно врезался в стену. Я почувствовал, как удар выбил из него весь дух, и испустил победный клич, глядя, как Саня отлетает от стены и целую секунду ничего не соображает.

За эту секунду я успел ударить трижды: кулаком в шею, в основание челюсти чуть ниже уха и, наконец, в висок. Бац-бац-бац.

Саня выронил меч и со звуком, похожим на сдавленный рвотный позыв, в ошеломлении упал навзничь.

– Болтун и лицемер, – бросил я сверху вниз. – Тебя мои дела не касаются.

Ко мне взывала ненависть, и некогда было тратить время на развлечения, какими бы приятными они ни казались.

Я выплюнул Санину кровь и повернулся к Рудольфу.

Тот, свернувшись калачиком, лежал на земле и, судя по звукам, которые издавал, задыхался от боли. Помимо прочего он утратил контроль над кишечником, и в воздухе стояла такая вонь, что мне захотелось оторвать Рудольфу руки и ноги, по одной зараз.

Но он был не один.

Рядом с ним преклонил колено сэр Уолдо Баттерс.

Маленький Рыцарь взглянул на меня и медленно распрямился. Я видел, как он дрожит, дрожит всем телом. Его лицо побледнело, а белый плащ с красным крестом был покрыт кровью и прочими следами хаоса, в котором побывал его владелец.

Но этот плащ был ему к лицу.

– Гарри, – сказал Баттерс, – такого я не допущу.

– Ты видел, что он сделал. – Мой голос прозвучал так, будто горло забилось щебенкой пополам с битым стеклом. – Что он сделал с Мёрфи.

– Гарри, у тебя временное помешательство, – начал уговаривать меня Баттерс. – Я не позволю его убить.

– Хочешь защитить эту тварь? – рыкнул я.

– Не его я защищаю, – огрызнулся он, твердо посмотрел мне в глаза и перестал дрожать. Крепко сжимая рукоятку сломанного меча Веры обеими руками, он выпрямился во весь рост. – Я хочу защитить друга.

Новый удар по ясности мышления. Новая волна ярости. Я даже не потрудился озвучить заклинание. Гори оно все синим пламенем. Просто поднял напитанную гневом руку, вобрал витавшую в ночи неприкаянную мощь, и молния, призванная из ничего и ниоткуда, устремилась к Рудольфу, а за ней последовал мой неразборчивый гневный возглас.

Вспыхнул ослепительно-белый свет. Пределы переулка наполнились голосами, звучавшими громче грома, хором рассерженных голосов, выпевающих ноту предостережения. Из сломанной рукоятки меча Веры вырвался луч света, перехватил мою молнию и направил ее в стену за спиной Рудольфа.

Ловкий фокус. Но я знал секрет этого меча, поэтому мне не придется выводить Баттерса из игры. Просто отпихну его в сторону, да и все.

Я направился вперед, одновременно замахиваясь левой рукой.

– Гарри, – попросил Баттерс со слезами на глазах. – Не надо.

Я распрямил руку, собираясь хлестнуть его по лицу тыльной стороной ладони.

Баттерс парировал удар самым что ни на есть нематериальным мечом.

…

И мой мир… не наполнился болью, о нет. Он превратился в боль.

…

Никакого предупреждения, вообще ничего. Едва моя ладонь соприкоснулась со световым клинком, все изменилось. Могущество Зимней мантии испарилось, как испаряется туман под утренним солнцем, и на меня разом обрушились все травмы, растяжения, ссадины, синяки и шишки. Не чувствуя под собою ног, я едва не упал. Казалось, я одномоментно потяжелел на несколько сотен фунтов.

Я почувствовал Рудольфа. Его ужас. Его мучения. Смятение. Унижение. Раскаяние. Ненависть к самому себе. Почувствовал так, будто эти эмоции принадлежали мне. Более того, глазами Рудольфа я увидел себя, громадного, злобного, смертоносного, неумолимого и безжалостного, как лавина.

И Мёрфи.

«О господи. Господи, Кэррин…»

Ясность сознания дрогнула перед этим светом, а затем левую руку пронзила боль такая яркая, будто я обжегся о звезду. Правой ладонью пришлось накрыть глаза, спасая их от света Фиделаккиуса, хотя каждое движение причиняло такие муки, что содержимое желудка просилось наружу.

В нос ударило зловоние моей горелой плоти, почему-то смешанное с сернистым запахом, смрадом преисподней. На левом предплечье я увидел ровную, как линейка, полосу почерневшей кожи. Она начиналась чуть выше защитного браслета и доходила до локтевого сгиба.

Я упал на колени.

Затем на правый локоть, прижимая к груди обожженную руку.

Исторгнутый мною крик чистой боли не был громким и едва ли походил на человеческий.

А когда он стих, я сломался.

И всхлипнул.

Тем временем сэр Уолдо, Рыцарь Веры, стоял с ослепительным мечом в руке между мной и скрюченным силуэтом беспомощного Рудольфа.

– Я здесь, Гарри, – сказал Баттерс, чуть не плача. – Гарри, я здесь.

Свет потускнел и погас. Я почувствовал, как Баттерс присел рядом. Как он обнял меня.

– Я здесь, друг. Я здесь.

Ох… Адские погремушки. О господи…

Что же я наделал?

Я чуть не…

Если бы не Саня с Баттерсом…

Мёрф… Ей было бы так стыдно за меня. И так страшно.

О господи! Мёрф.

Я совсем расклеился и, не переставая всхлипывать, прислонился к Баттерсу. Он невысокого роста, но крепкий и жилистый. Поэтому он не дрогнул. Даже когда я навалился на него всем телом.

– Он забрал ее, – услышал я собственный голос, едва разбирая слова. – Забрал ее у меня.

– Он забрал ее у всех нас. – Баттерс обнял меня крепче прежнего. – И за это он ответит перед законом, Гарри. Но не так. Сам подумай, разве можно, чтобы все случилось вот так? – Он рывком развернул меня лицом к себе, и я увидел решительную гримасу, несмотря на дорожки слез на его щеках. – Без тебя мы не справимся. Без тебя, Гарри Дрездена, славного парня. Я не допущу, чтобы ты причинил ему вред. Представляешь, скольким людям нужна помощь этого Гарри? Ты же помнишь, что среди них твоя дочь?

Эта фраза стала последней каплей. Вернее, ушатом ледяной воды.

Мэгги.

Несмотря на боль, слезы и чувство утраты, я видел ее мысленным взором. Представил, как она лежит в кровати – дома у Майкла, в безопасности, насколько это вообще возможно в нынешнем Чикаго, – и не может уснуть, ведь она умная, она понимает, что все далеко не в порядке. Лежит в тишине, обнимает Мыша, ждет и пытается осмыслить события, на которые не в силах повлиять.

О господи. Еще немного, и я подвел бы свою дочь.

Меня терзала боль.

Но в душе осталось предостаточно места для угрызений совести.

– Прости, – сказал я. – Прости меня, Баттерс.

Лицо его сочувственно сморщилось, и слезы хлынули по щекам с удвоенной силой.

– Саня… – выдавил я.

– Саня в норме, – сказали в темноте слегка заплетающимся языком. – Боже мой… Ты, Гарри, дерешься без правил. – На плечо мне легла большая ладонь. – Как русский.

– Саня тоже здесь, – сказал Баттерс. – Приходит в себя.

Не в силах держаться прямо, я качнулся вперед.

Друзья подхватили меня.

И помогли устоять на ногах.

– Я здесь, Гарри, – повторял Баттерс. – Я рядом.

– Ее больше нет, – прошептал я.

– Да, – сказал он. – Знаю. Но я-то здесь.

Так продолжалось какое-то время. Баттерс говорил, что он рядом, а я стоял посреди горящего города и заливался слезами.

А что еще оставалось делать?

Глава 24

Люди Сани не заставили себя ждать. В большом количестве они подошли по трем параллельным улицам – той, где находились мы, и двум по обеим сторонам от первой. С тактикой определились быстро, и она была проста: продвигаться по этим же улицам, стараясь не отстать от товарищей, и расстреливать всех, кто не похож на человека, не жалея при этом патронов, снаряженных картечью.

Совладать с громадными Охотниками было непросто, но, как говорится, дружные сороки и гуся утащат. По словам Сани, когда первый из этих монстров с ревом выскочил из тумана, было страшновато, но они с офицером не растерялись и открыли огонь, после чего многие добровольцы последовали их примеру, и в результате до рукопашной дело не дошло. После того как люди своими глазами увидели, что врагу можно пустить кровь, дело наладилось: добровольцы просто шагали вперед и расстреливали Охотников, чьи жуткие копья, пусть и обладавшие серьезным разрушительным потенциалом, не могли тягаться плотностью огня с помповыми ружьями, особенно в соотношении «пять к одному».

Перед таким напором пасовали и враги, и создания Зимы. К их обоюдному замешательству, люди, которых эти существа привыкли считать легкой добычей, вдруг прозрели, вооружились и ринулись в бой. На данный момент наша картечная артель превосходила врага числом, и под ее натиском фоморы дрогнули и отступили.

Не знаю, надолго ли я выпал из сражения. Позже Баттерс говорил, что всего на несколько минут. Могу лишь сказать, что через некоторое время физическая боль унялась и Зимняя мантия снова вступила в свои права.

Оказалось, Саня сломал мне нос. Не стану утверждать, что я не заслуживал куда более неприглядной участи, но истерические всхлюпывания сломанным носом не добавляют ни достоинства, ни практичности, когда речь заходит о дыхательных функциях. Секунд тридцать я кашлял и отплевывался, прочищая легкие, после чего вытер глаза более или менее чистым участком рукава, и только тогда жжение в разбитом носу и боль от многочисленных ран и ушибов скрылась под статическим занавесом Зимней мантии.

За исключением ожога на руке.

Он болел как черт знает что.

С ожогами я знаком не понаслышке, и этот нельзя было назвать худшим из всех, что мне доводилось получать. Тем не менее он пульсировал в такт с сердечным ритмом, да так, что меня подташнивало и я не мог унять дрожь.

И чувствовал себя… человеком.

Не хочу сказать, что боль является ключевой характеристикой человеческих существ, но, так или иначе, боль объединяет нас. Когда другому больно, мы это видим, и, черт побери, почти каждый из нас попробует хоть как-то облегчить эту боль. Боль – наш общий враг. Хотя на самом деле никакой она не враг, а учитель – по крайней мере, если организм функционирует в штатном режиме. По-настоящему суровый учитель, строгий, но совершенно справедливый.

Беспрестанная пульсация в ожоге, оставшемся от священного клинка, не доставляла мне никакого удовольствия.

Но вселяла в меня невероятную уверенность в собственных силах.

В отличие от внутренней боли, которая действовала совершенно иначе.

Поэтому я аккуратно отодвинул ее в сторону. Не похоронил, не заморозил, но перенес ее в отдельную комнату своего персонального дурдома и поплотнее затворил дверь.

Позже, когда будет время, я выпью эту боль. Всю до капли.

Но я уже терял близких людей. Такова особенность всех сирот. Горе для нас – уже знакомая величина, а чувство утраты становится чем-то вроде родственника. Да, будет больно. Невыносимо больно. Пустота в сердце – та, которую раньше занимала Мёрфи, – на какое-то время полностью подчинит меня.

Но пусть это случится позже.

Сперва надо закончить начатое. Защитить город.

И в процессе снабдить Мёрф пышным эскортом в потусторонний мир.

Подошел Баттерс. Протянул мне мой посох.

Я кивнул. Где находился Рудольф? Куда его дели Саня и Баттерс? Я не знал да и знать не хотел. С какой стати забивать голову судьбой Рудольфа? Это не моя проблема. Я в ответе за город, семью и друзей.

Упершись кончиком посоха в асфальт, я тяжело поднялся на ноги. По-моему, кто-то заговорил со мной, но я не слушал. Без лишних слов я направился обратно, к телу Мёрфи.

Какое же оно крошечное…

Мёрф выглядела еще миниатюрнее, чем при жизни.

Я взял ее на руки. Она была почти невесомой.

Прижав ее к себе, я в такт пульсации в руке зашагал к Миллениум-парку, где за когортой воинов-сидхе ждала Мэб – но ее взгляд был устремлен не в сторону надвигавшейся угрозы, а туда, где я вышел из марева.

Я не заметил, чтобы Королева Воздуха и Тьмы подала какой-то сигнал, но единорог тронулся с места и направился ко мне сквозь шеренги сидхе.

Мэб взглянула на бледное лицо Мёрф, затем на мою окровавленную фигуру и сказала лишь:

– Ты вернулся.

– Да, – подтвердил я. – Эта женщина убила йотуна и заслуживает достойного погребения.

– Так тому и быть, – согласилась Мэб, обернулась и указала пальцем на ожидавших сидхе.

Полдюжины воинов как один отделились от шеренги и строевым шагом приблизились к нам.

– Проследите, чтобы эта воительница обрела покой со всеми почестями. – Мэб коротко кивнула в сторону «Фасолины». – Наши враги были ее врагами, и она заслужила наше уважение. Пускай весть об этом разлетится до самых дальних уголков моего королевства.

Каждый отсалютовал ей, ударив кулаком в грудь, и причудливая броня из металла фэйри зазвенела наподобие ветряных колокольчиков. Один из сидхе поднял длинный узкий щит, а другие встали по обе стороны от него.

Мёрфи была легкой как перышко.

Но с нею на руках я не сумел бы делать то, что должен.

Я опустил ее на щит так нежно, как только мог. Со всем старанием придал ей подобающий вид. Она ли это? Нет. Это лишь тело, серое, какое-то съеженное. Но это тело заслуживало больше уважения, чем я мог предложить.

Я еще раз погладил ее по голове. Коснулся ее волос. А затем сказал:

– Ну все.

И Мёрфи отправилась в последний путь, а я направился следом. Хотел убедиться, что сидхе будут вести себя прилично.

Так оно и было. Возможно, потому, что рядом стоял израненный, окровавленный, разгневанный Зимний Рыцарь. Или они и впрямь проявили уважение. Зимний двор состоит в дальнем родстве со смертью, и, лишь когда кто-то умирал, я видел, как Зима выказывает нечто похожее на человечность.

Возможно, другой человечности в них не осталось.

Левая рука пульсировала и горела огнем. Мёрфи положили на подиум из пустых оружейных ящиков.

Воины-сидхе отсалютовали ее телу, после чего вышли в парк.

Только тогда я заметил, что среди них не было ни одного мужчины.

Я взглянул на тело Мёрфи. Если бы не кровь и серая кожа, могло показаться, что она спит.

Но она не спала.

– Мне пора, – тихо сказал я, сам не зная, с кем говорю. Допустим, после ее смерти осталось что-то вроде тени, но я говорил не с ней. Чтобы тень сгустилась, требуется некоторое время. Однажды я ненадолго очутился в загробном мире, и с тех пор жизнь после смерти видится мне еще менее доступной пониманию. – Этне уже на подходе. Мэб готова сыграть свою роль. Я должен быть рядом.

Завиток волос упал ей на глаза. Я сдвинул его. Он тут же вернулся на прежнее место.

Я улыбнулся сквозь слезы.

Даже после смерти она стояла на своем.

Проклятье.

Я наклонился, поцеловал ее в лоб и прошептал:

– Я уже соскучился… Прощай, Мёрф.

После чего выпрямился, собираясь уйти, и едва не столкнулся с Мэб, стоявшей прямо у меня за спиной.

Я вздрогнул, но все-таки мне удалось не столкнуться с ней. Нельзя вот так запросто врезаться в Королеву Воздуха и Тьмы. Это не принято.

Секунду-другую Мэб рассматривала тело Мёрф. О чем она думала? По глазам не понять. Затем всмотрелась мне в лицо. Той ночью она была в человеческом образе – а значит, ниже меня примерно на фут, – и ее волосы красиво переливались в лунном свете.

Не говоря ни слова, она взяла меня за левую руку. Игнорируя гримасу боли у меня на лице, подняла рукав плаща, взглянула на ожог и сказала тихо, протяжно и даже с легкой завистью:

– Болит, наверное…

– Болит, – подтвердил я.

Она опустила веки, сделала глубокий вдох, а когда открыла глаза, передо мной снова стояла деловитая Королева Воздуха и Тьмы.

– Драться сможешь?

– Еще как. Вот увидите.

– Увижу, – согласилась она. – А ты увидишь то, чего мир не видел уже много-много лет.

– Что именно?

– Мэб на поле боя, – без затей ответила она и отвела глаза. – Твоя мелюзга выследила короля Корба. Он вышел на берег к востоку отсюда и присоединился к Этне. Пора. – Она снова взглянула на меня. – В нужный момент именно ты должен произнести ее имя.

Я знал, о ком она говорит. В объяснениях не было нужды.

– Почему я?

– Потому что она откликнется на твой зов, – ответила Мэб. – Всегда откликалась.

– Ах вот как. – Я выдохнул. – Понятно.

– Хорошо. – Мэб коснулась моего обожженного предплечья, затем убрала руку. – Нельзя исключать, что сегодня я погибну.

– Вы же бессмертная, – напомнил я.

– Да, бессмертная. Но не вечная. Нам противостоит по-настоящему древняя сила, и ее достаточно, чтобы лишить меня жизни. – Она прищурилась. – Случись мне погибнуть, выполни мой последний приказ. Для своего же блага.

Я склонил голову к плечу.

– Убей Молли Карпентер, – спокойно продолжила она. – Чем быстрее, тем лучше.

– Ха-ха, – сказал я.

Мэб с удивлением посмотрела на меня.

Понятно. Она не шутила.

Будь то обычная ночь, я расстроился бы куда сильнее, но на фоне сегодняшних страданий я даже не особенно удивился. Мэб хотела, чтобы я кого-то убил. Как всегда. Это вроде бы входит в мои должностные обязанности. Поэтому я наморщил лоб и равнодушно спросил:

– Почему?

– Она подает надежды в роли Зимней Леди, – ответила Королева Воздуха и Тьмы. – Но стать Мэб она не готова. Последствия будут… неприятными. Для вас обоих. Быть может, для всей Зимы.

Я попробовал вообразить последствия, которые сама Мэб считает неприятными, но сознание отшатнулось от этой картины.

– С этим проблем не возникнет, – сказал я. – Ведь сегодня вас не убьют. Когда я похороню Мёрф, в руках у нее будет сломанный ключ от камеры Духоприюта, в которой я запру эту титаническую стерву.

– Ключ? – Лицо Мэб расплылось в плотоядной острозубой ухмылке. – Не глаз Балора?

– Срать я хотел на этот глаз, – сказал я.

Не поверите, она прикрыла губы ладонью. Но в глазах у нее я разглядел… улыбку. Чертовски зловещую улыбку.

– Все, кто вышел сегодня на поле боя, охотятся за этим оружием. Включая твой Белый Совет. В первую очередь все сражаются именно по этой причине.

Я оторопел.

Посмотрев наружу, в красную дымку, я скверно выругался.

Ну конечно. Вот почему они встали бок о бок с Королевой Воздуха и Тьмы. Не из уважения к договору – по крайней мере, не все, – а чтобы добыть трофей, обеспечивающий громадное преимущество. Оружие, способное уничтожить даже бессмертную Мэб и ей подобных. Представляю, что скажут старейшины, если выдвинуть им такое обвинение. «Опасность слишком велика, нельзя недооценивать разрушительный потенциал, мы не допустим, чтобы он попал в лапы монстров, надо спрятать его в безопасном месте, кхе-кхе», и так далее и тому подобное.

– Случись нам одолеть Этне, тогда-то и начнется настоящая битва, – сказала Мэб, и я поежился под ее всепроникающим взглядом. – Битва за глаз Балора.

Вышеозначенный глаз снова наполнил ночь разрушительным светом. На сей раз я прекрасно слышал, как рухнуло здание. Черт. В какой-то паре кварталов к северу. Возможно, то самое, где находился детский сад Брэдли.

– Сносить дома я и сам умею. – Я постучал пальцем по центру лба. – К тому же у меня и так три глаза. На кой черт мне еще один, пусть даже большой и страшный?

– Да, так и будет, – продолжила Мэб, будто я не сказал ни слова. – Должна признаться, мой Рыцарь, давно я не принимала участия в настоящем бою. – Она то ли улыбнулась, то ли оскалилась. – Думаю, будет… забавно.

– Забавно?! – оторопел я.

Мэб открыла глаза, и они замерцали. Вот именно, замерцали.

А затем, окутанная облаком шелковистых волос и звездного света, она развернулась и вышла из «Фасолины» на поле боя.

– Адские погремушки… – прошептал я ей вслед.

Понятное дело, ушами я ничего не услышал, но в голове прозвучала суховатая усмешка Мёрф. Стоило развеселить ее, и она усмехалась именно так.

Я повернулся к ее останкам, коснулся ее щеки тыльной стороной левой ладони и замер.

В кобуре под курткой остался ее любимый «зиг».

По традиции героев хоронят вместе с оружием.

Но битва еще не закончилась.

С превеликой осторожностью я потянулся к пистолету. Он был небольшой, но прекрасно ложился в руку. Сойдет в качестве резервного.

– Резервный, – сказал я вслух. – Не возражаешь, если я одолжу его ненадолго?

Ответить мне Мёрф не могла.

Но когда я забирал «зиг», пола куртки приоткрылась, демонстрируя запасные магазины.

– Спасибо, Мёрф, – прошептал я, забирая магазины и «резервный».

А затем отправился спасать Чикаго.

Глава 25

Стоило выйти из «Фасолины», и я очутился в саундтреке фильма ужасов класса «Б». Сигналы в этом мареве фоморы подавали не барабанным боем, а сухими щелчками.

Мысль, конечно, здравая. В подводном царстве толку от барабанов немного, но удар камнем о камень – это всегда удар камнем о камень. Оставалось лишь надеяться, что фоморы, в отличие от дельфинов, не способны сканировать марево с помощью этих щелчков. На самом деле вряд ли они могли это делать, поскольку в свой естественный гидролокатор дельфины вложили неприлично крупный биологический капитал, но в прошлом мне доводилось сталкиваться с неприятными сюрпризами.

Я шествовал сквозь шеренги сидхе, и на сей раз они без фокусов расступались предо мной, будто по команде, и с каждым шагом я все сильнее чувствовал, с каким жаром они рвутся в бой. При Зимнем дворе почти не делают различий между сексом и насилием. Предшествующую стычку создания Зимы воспринимали как что-то вроде предварительных ласк, но теперь они были готовы к основному блюду.

Обычно в преддверии большого сражения меня обуревают чувства подобной интенсивности, но иной природы. Всплеск адреналина. Страх. Желание, чтобы все поскорее закончилось.

Сегодня все было не так.

Не то чтобы я ничего не чувствовал. Эмоций имелось предостаточно. Просто они терялись на фоне моей утраты, а это было опасно – и для меня, и для людей, которых я защищал. В бою полутонов не бывает. Ты или выжил, или нет. А все, с кем ты сойдешься в нынешней битве, выжили в предыдущей.

Так что пора с головой нырнуть в насущные дела.

Через весь парк я направился к павильону, где стояли добровольцы под руководством Сани, а по пути слушал, как отовсюду – что с севера, что с юга – доносятся зловещие, но до ужаса органичные щелчки и эхом раскатываются по тяжелому малиновому мареву.

На подходе к павильону меня окружили Альфы. Из дымки молча вышел Баттерс. Он встал справа от меня – там, где мог прикрыть мне спину. Или ударить промеж лопаток, если я потеряю голову.

Это хорошо.

– Гарри! – бодро приветствовал меня Саня. Один из добровольцев – черт возьми, тот самый Рэнди! – бинтовал голову русского амбала, пытаясь зафиксировать надкушенное и окровавленное ухо. – Ты как раз вовремя, да? – Он махнул рукой в сторону невидимого источника щелчков. – Как думаешь, каких монстров мы будем уничтожать на сей раз?

– Без разницы, – ответил я. – Если пустить им кровь, они умрут. И все они – существа из плоти и крови. Так что вперед.

– Да, – твердо ответил Саня. Рэнди закончил возиться с повязкой, и русский повысил голос: – Внимание на меня! Авангард – в атаку! Пусть враг пожалеет о своем поведении! Арьергард – к обороне! Оставайтесь на местах и убивайте всех, кто придет с севера!

Санины офицеры стали отдавать приказы своим отрядам, и бойцы разошлись в цепь, лицом к востоку. Командиры не стесняясь распихивали людей по позициям. В цепи я видел множество встревоженных лиц. Я чувствовал, как страшно этим людям. От такого страха подгибаются колени, а на лбу выступает холодная испарина.

Но благодаря ментальной связи я также чувствовал их решимость и ощущал, как сердца моих солдат полнятся боевым задором, исходившим от чудовищного единорога. Эти люди, испуганные, но разъяренные, были готовы проливать кровь.

Ко мне подошел Саня.

– Ты уж прости меня, – сказал я.

Он утвердительно хмыкнул.

– Спасибо. – Я понизил голос. – Нашим не хватает боевого опыта. Если нарвемся на спецов вроде Листена и его водолазочных, будет бойня.

– Думаешь, они этого не знают? – покосился на меня Саня. Затем хлопнул меня по плечу. – Все мы когда-нибудь умрем, Дрезден. Не вижу ничего зазорного в том, чтобы отдать жизнь за правое дело.

– Если тебе без разницы, пускай лучше фоморы умрут за дело, которое считают правым.

– Ха! Верно. Таков наш план, и пора начинать.

Но я вскинул руку – мол, погоди – и прислушался к поступавшим через ментальную связь рапортам малков, рыскавших в красноватом тумане. В воздухе пахло стоялой морской водой, да так сильно, что на языке чувствовался ее привкус. В общем и целом малки не слишком сообразительны, поскольку их умственный потенциал ограничивается желанием и умением убивать, но донесения разведчиков не внушали оптимизма, а иногда звучали довольно-таки пугающе.

«Грималкин, – подумал я, – дай точную оценку местоположения и численности врагов».

«Их легион, – замурлыкал у меня в голове леденящий душу голос старейшины малков. – От пяти до семи тысяч. Маршируют на запад, через парк».

Паршивое дело.

Нельзя представить, что восемь сотен дилетантов с дробовиками остановят такое воинство.

Разве что…

– Проклятье! – сказал я. – Идут прямо на нас. Надо перехватить их на Коламбус-драйв. Там четыре полосы, посередине отбойник, и дорога находится на уровне земли, примерно пятнадцатью футами ниже парка. Над ней пешеходный мост. Он выше парка, и это удобная точка для обстрела наших позиций и перехода через дорогу. В ином случае врагу придется штурмовать отвесные стены под шквальным огнем.

– Хочешь разрушить мост? – спросил Саня.

– И держаться как можно дольше, чтобы нанести врагу максимальный урон, – продолжил я.

С глубоким вздохом Саня посмотрел на добровольцев.

– Да, – тихо сказал он. – В таком случае надо выступать прямо сейчас.

– Угу, – подтвердил я, а когда мы вернулись к бойцам, выкрикнул: – За мной!

И мы трусцой припустили по лужайке Грейт-лон. С северного фланга нас прикрывали защитные валы у павильона, а впереди заградительной полосой бесшумно двигались маленькие монстры, служившие мне глазами и ушами.

Чего я не учел, так это шума. Вернее, грома, издаваемого на бегу шестнадцатью сотнями ног. Ритмичные щелчки врагов стихли, а затем возобновились с удвоенной скоростью.

Ха. Такого они не ожидали. И если подумать, я тоже не обрадовался бы ночной встрече с восемью сотнями разгневанных людей, вооруженных дробовиками.

В поле зрения появилась подпорная стенка с нашей стороны Коламбус-драйв, и я, ускорив бег, свернул к пешеходному мосту. Саня принялся выкрикивать приказы своим офицерам, но из-за топота слышимость оставляла желать лучшего.

В этой хмаристой мгле я увидел врагов с нашей стороны моста, только когда они выскочили из-под плащей, похожих на маскировочные костюмы, и открыли огонь. В воздухе засвистели сердитые шершни, и кто-то ударил меня в живот бейсбольной битой, да так сильно, что из легких разом вылетел весь воздух.

Пару мгновений я не понимал, что происходит. Несколько добровольцев тут же вскинули оружие и открыли ответный огонь, но остальные впали в смятенное состояние. Я знал, каково это. В меня нередко стреляют, и растеряться при этом проще простого. Своевременный ответ на столь внезапную атаку требует практического опыта. Я поднял левую руку и лишь благодаря долгим годам упорных тренировок и практики сумел выставить щит, не обращая внимания на боль.

Боль?

Я бросил взгляд на живот. Крови не было.

Меня ударило в плечо. Затем в скулу, хотя в мой щит не прилетело ни одной пули.

И тут до меня дошло, что происходит.

Я чувствовал, как гибнут мои люди. Чувствовал их боль, смятение и ужас.

Воздух буквально кипел от магического напряжения.

Я выхватил боевой жезл, напитал его силой воли, опустил щит и проорал:

– FUEGO!

Ведь когда начинается подобная хрень, нет ничего лучше старого доброго огненного шара.

Благодаря накрывшему город облаку страха из жезла вырвалось энергетическое копье на порядок мощнее всех, что мне доводилось создавать. С протестующим визгом вскипел воздух, и за ударом луча в позицию автоматчиков последовала раскаленная добела вспышка, мигом принявшая сферическую форму, а термальная волна ударила мне в грудь с такой силой, что я попятился.

Вражеский огонь стих.

Несколькими секундами позже, когда схлынуло пламя, перед мостом не осталось ничего, кроме черного круга диаметром около тридцати футов. В эпицентре – обгорелый приземистый курганчик, вокруг – не поддающиеся опознанию ошметки, а на верхушке – остатки зловещего красного огня, тающие в грибовидном облаке черного дыма.

Последовала секунда ошеломленного молчания, а затем один из наших – черт возьми, снова тот самый Рэнди! – выкрикнул:

– Видали, каков чародей? Порвем этих гадов!

Остальные взревели от яростного восторга. Я бросился вперед, и они последовали за мной.

Тем временем двое бойцов умерли от кровопотери. Их попросту… не стало. Только что я чувствовал их боль и ужас, как будто свои собственные, а затем раз – и гробовая тишина.

«Тысяча сто восемьдесят пять».

И я даже не успел бросить прощальный взгляд на их тела.

Пешеходный мост – это не просто незамысловатая конструкция вроде тоннеля, а громадное сверкающее извилистое сооружение из бетона и полированной стали. Он крепкий. Я имею в виду, по-настоящему крепкий. Разрушить его можно только в одном месте – над Коламбус-драйв, где он становится тоньше и пропорциями напоминает обычный мост.

Я остановился перед ним и повернулся к Сане.

– Раздели людей на два отряда. Пусть одни встанут на мосту, а другие – вдоль стенки, отделяющей дорогу от парка.

– А ты?

– Вон те деревья перекрывают линию огня. Уберу их, а затем вернусь, чтобы обрушить мост. Я ненадолго.

– Один ты не пойдешь, – возразил Саня.

– Нет, не пойдет, – твердо сказал Баттерс.

Я внимательно посмотрел на этого коротышку, но времени на препирательства не было, поэтому я хмыкнул, указал головой направление и пустился в путь.

В этой бурлящей атмосфере непросто было привыкнуть к легкости, с которой мне давалась магия. Я уже сотворил несколько чар, после которых в любой другой раз мне потребовалась бы передышка с полноценным ужином, но сегодня от витавшей повсюду скрытой магии кружилась голова. Хотелось чародействовать снова и снова. Пожалуй, это чувство не отличалось от любого могущества и таило в себе такую же опасность. Поэтому деревья я ломал потихоньку, прикладывая ровно столько сил, чтобы выкорчевать стволы и зашвырнуть их на Коламбус-драйв.

Закончив лесоповальные работы, я благоразумно поднял щит и поспешил вперед, следуя изгибам моста, в то время как добровольцы расположились у ограждения, заняв выгодные позиции для стрельбы по дороге.

Неприятельские щелчки становились все громче и беспорядочнее, а через какое-то время я впервые увидел войско фоморов.

Похоже, они разделились на боевые группы, примерно по три сотни существ вокруг центрального штандарта, и все эти отряды выглядели по-разному. Один – сборище водолазочных дрессировщиков, каждый держал на поводках по паре здоровенных безволосых зверей, имевших некоторое сходство с собаками. Другой – свора бесформенных и безобразных… тварей, чудовищных порождений самой невообразимой генной инженерии, которых нельзя было назвать ни людьми, ни животными, с перекошенными физиономиями и нагими перекрученными телами. Третий – боевой порядок бронированных штурмовиков, чьи плечи были широковаты, а руки отличались непропорциональной длиной. Другие напоминали современную пехоту и были вооружены винтовками. А в центре каждого отряда находилась группа самих фоморов, семифутовых уродов с жабьими мордами, облаченных в отвратительно сидящие наряды.

Пара тысяч. И это лишь те, кого я видел. Остальные скрывались за маревом.

Когда меня заметили, начался форменный дурдом.

Загремели выстрелы, и мой щит замерцал, будто дискотечный шар. Баттерс взвизгнул и спрятался за моей спиной. Я же не сбавлял скорости. Чтобы обрушить мост, следовало забраться подальше.

Кто-то пронзительно выкрикнул какие-то слова, и отряд богомерзких тварей с завываниями бросился в нашу сторону. Двигались они вразнобой, но стремительно.

Баттерс выглянул у меня из-за спины:

– Ого! Повсюду красные галки![30]

Я недоуменно моргнул и добавил магии в защитный барьер. Энергии было столько, что удерживать щит не составляло труда.

– Какие, к черту, галки? С чего ты вдруг заговорил о птицах?

– Это наше, Рыцарское.

Чтобы уйти с линии ожесточенного огня, я пригнулся пониже. Стенки по обе стороны пешеходного моста были примерно пять футов вышиной, и вести прицельную стрельбу стало невозможно. Чувствуя себя ужасно смекалистым, я поспешил вперед.

И тут раздалось глухое бумканье.

Сверху посыпались гранаты.

Некоторые пролетели над нами. Чтобы поразить защищенный участок пешеходного моста, гранатометчики требуются незаурядные – но враг, как и подобает врагу, демонстрировал прямо-таки возмутительное мастерство.

Я толкнул Баттерса к стенке, прижался поясницей к его груди и сомкнул грани защитного барьера с бетонным парапетом.

За следующие пятнадцать секунд рядом с нами взорвалось штук шесть гранат, и мир наполнился оглушительным грохотом.

– Пригнись! – рыкнул я, когда отгремели взрывы, и опустил щит.

Мы упали на четвереньки, и я пополз вперед – скажи кто-нибудь, что человек способен ползать с такой скоростью, я не поверил бы. Баттерс последовал за мной.

По всей очевидности, враги пришли к выводу, что нескольких десятков гранат оказалось достаточно, поскольку по нам больше не стреляли – до тех пор, пока мы не свернули за угол, где наткнулись на полсотни водолазочных в полном тактическом снаряжении.

– Forzare! – выкрикнул я и ударил их широкой волной кинетической энергии – куда сильнее, чем планировал.

Первые три шеренги отлетели назад, будто их дернули за веревочки, и врезались в остальных, создав тем самым громадную кучу-малу.

– Баттерс! – скомандовал я. – Руби мост!

А сам ринулся вперед, выставив правую руку и с каждым прыжком выкрикивая «Forzare!», отчего водолазочные разлетались во все стороны, будто кегли в кегельбане.

– Гарри! – заорал Баттерс.

– Руби мост, черт тебя дери! – заорал я в ответ.

В руках у него загудел меч Веры. Оглянувшись, я увидел, как Баттерс разрубает мост у своих ног с такой легкостью, будто тот был сделан из мыльных пузырьков.

Я развернулся к неприятелю, поднял щит, выпрямился во весь рост и сказал, наслаждаясь моментом:

– Вы! Не! Пройдете!

В ответ застрекотало автоматическое оружие, и защитный барьер заискрился так, что я едва не ослеп.

А затем из-под маскировочной вуали выскользнул, черт его подери, фоморский колдун и запустил в меня неприятным на вид шаром какой-то квазижидкости.

Однажды я уже обжегся – ха-ха – на предположении, что защитный барьер способен остановить любой предмет, летящий в мою сторону, поэтому счел за лучшее пригнуться и отскочить вперед и в сторону, а пузырь фомора угодил в то место, где я только что стоял.

Чем бы ни было это вещество, по сравнению с ним кровь ксеноморфа – сущий пустяк. Бетон и даже сталь вспузырились и зашипели, переходя в жидкое состояние, а воздух наполнился омерзительной вонью.

Фомор улыбнулся жабьей улыбкой и бросил в мою сторону еще один шар, от которого я тоже увернулся, но теперь пространства для маневра осталось маловато, поскольку мне совсем не хотелось наступать в эти едкие лужи. Из чего бы ни состояла эта гадость, ноги она сожрет за считаные секунды.

И тут один из водолазочных бросил гранату, целясь повыше, чтобы та перелетела через мой барьер.

Молниеносное усилие воли, тихое слово – и я отбил смертоносный снаряд в гущу врагов.

За взрывом последовали ласкающие слух крики боли и смятения, а я тем временем взглянул за плечо.

Баттерс уже прорубил мост, но тот пока держался, и маленький Рыцарь снова взялся за работу – теперь чуть дальше, чтобы обрушить двадцатифутовый сегмент железобетонной конструкции.

Я продолжал удерживать и щит, и позицию, а водолазочные с непристойной быстротой пришли в себя и снова открыли огонь. Фоморский колдун исчез. Эти гаденыши не любят подставляться и при первой возможности прячутся за спиной у прихлебателей.

– Гарри! – крикнул Баттерс.

Я начал отступать. Перегревшийся защитный браслет искрил золотисто-зелеными искрами.

Дождавшись меня, Баттерс в последний раз взмахнул Фиделаккиусом, и мы оба помчались по извилистому мосту, прочь из зоны видимости, преследуемые грохотом бетона и завываниями металлического каркаса.

Теперь, когда мы оказались вне линии огня, вышедшие на мост добровольцы принялись расстреливать водолазочных. Да, люди Листена – профессионалы, но не настолько, чтобы их пули не брали. Я видел, как несколько врагов упали, а затем они открыли ответный огонь, и…

Фантомные пули ударили мне в голову и грудь.

«Тысяча сто семьдесят девять».

Меня чуть не вырвало, хотя в желудке было шаром покати.

Интенсивность щелчков возросла. Теперь они напоминали звук, с которым рвется брезент. Под аккомпанемент воплей, взвизгиваний и завываний армия фоморов бросилась вперед.

Теперь, когда мост был разрушен, у них не осталось вариантов, кроме как перейти Коламбус-драйв по низине. Недолго думая и не сбавляя скорости, враги начали спрыгивать с насыпи на дорогу…

…И ничего не случилось.

– Как это понимать? – осведомился я. – Где Саня?

– Хрен его знает, – не без труда выдохнул Баттерс, весь покрытый бетонной пылью.

Враги скопились на дальней стороне Коламбус-драйв, а затем бросились вперед, прямо на нас. Пересекли первую полосу, и по ним никто не выстрелил. Первые ряды добрались до отбойника. Со спины их подпирали все новые и новые твари – волна плоти, стали и огнестрельного оружия.

Они перепрыгивали через отбойник, приземлялись на дорожное покрытие, и…

…И тут Саня прогремел:

– ОГОНЬ!

Из-за парапета, отделявшего парк от заниженной дороги, поднялись восемь сотен чикагцев, мужчин и женщин, и все они принялись поливать врага картечью с расстояния не больше тридцати футов.

Бойня получилась неописуемая.

Дробовик не является высокоточным оружием, но на такой дистанции, да к тому же в руках дилетанта, он не нуждается в высокой точности. Наши добровольцы буквально выкосили первые ряды фоморов, убивая и калеча врагов без пощады и ненужных сантиментов. Такого грохота я не слышал никогда в жизни. За шквальным огнем смертоносной бури невозможно было различить звуки отдельных выстрелов.

Стрельба не прекращалась, пока в ружьях не закончились патроны. Не рискну утверждать, что наши бойцы уложили тысячу врагов, но за девятьсот девяносто восемь готов поручиться.

С испуганными воплями воинство фоморов попыталось бежать, но деваться было некуда. Поэтому враги в стремлении унести ноги рассредоточились по Коламбус-драйв, но Саня расставил людей по всей длине этого участка дороги, и они, пользуясь рельефом, вели по врагу продольный огонь, да такой, что ему позавидовал бы сам Сатана. Чикагцы палили, яростно крича на противников. Повсюду летало столько картечи, что две-три заглохшие машины, за которыми пытались укрыться нападающие, самым волшебным образом превратились в головки швейцарского сыра.

По дороге струилась кровь – даже не ручейками, а небольшими реками, – и с каждым вдохом я обонял ее густой железистый запах.

Но на этом битва не закончилась. Враг занял позиции напротив, на возвышении вроде того, где находились мои добровольцы, и грянула перестрелка. На такой дистанции профессиональное вооружение «водолазок» не особенно превосходило наши дробовики, если не учитывать, что те более приспособлены к шквальной стрельбе, поскольку не требуют долгого и тщательного прицеливания. Но это, по сути дела, лишь уравняло шансы обеих сторон.

Примкнувшие ко мне мужчины и женщины погибали.

Я чувствовал каждую смерть, и мало для кого она была мгновенной. Даже получив пулю в голову, человек несколько секунд кричит и бьется в конвульсиях. Некоторые находились так близко, что я слышал, как они молят о пощаде. Но у Смерти нет любимчиков, и одолжений она не делает.

«Тысяча сто четырнадцать».

– Адские погремушки, – прошептал я, изо всех сил пытаясь заглушить фантомную боль.

Я потерял семьдесят три добровольца, в то время как вражеские потери исчислялись сотнями.

Мы побеждали.

Даже с учетом того, что это была наша первая и последняя внезапная атака. Отныне любое преимущество будет даваться тяжким трудом. Но у нас все получалось.

Мы держали удар.

Пока на поле боя не появилась титанша.

Этне – девять ужасающих футов бронзовой красоты – выступила из-за дымки и зашагала сквозь ряды своего войска. Вокруг нее падали и умирали враги, но на титанше не появилось ни царапины. Свинцовый ураган причинял ей не больше вреда, чем моросящий дождик. Секунду-другую она стояла, обозревая наши позиции и полностью игнорируя залпы наших ребят.

– Господи Исусе, – выдохнул я, разгадав ее замысел. – Баттерс, уводи людей с моста!

А сам сорвался с места и, крича добровольцам, чтобы бежали за мной, ринулся туда, где мост соприкасался с парком, а там перепрыгнул через парапет и соскользнул на землю по блестящему стальному склону, после чего бросился к Сане.

Он тоже понял, что происходит, и теперь выкрикивал приказ к отступлению, но за грохотом ружей его никто не слышал.

Этне направила глаз Балора на нашу сторону дороги.

Мир взвыл и покраснел. Луч заходил вверх-вниз по подпорной стенке, превращая ее в косогор из дробленого строительного мусора.

Некоторые из наших вовремя заметили это и побежали.

Но их оказалось совсем немного.

Остальные погибли. Приняли жуткую смерть в огне, сотканном из беспрецедентной ненависти Этне, страдая при этом от самой страшной боли, какую только можно представить. В том огне вспыхивали образы отчаяния, неотвратимой судьбы и такого ужаса, что за долю секунды многие из наших утратили рассудок, прежде чем их тела изжарились и обратились в прах.

Я чувствовал все, что ощущали мои люди.

«Семьсот тридцать два».

Боль была такая, что я не мог дышать.

За время, требуемое для глубокого вдоха, Этне стерла с лица земли больше половины авангарда моей скромной армии.

Помнится, чуть выше я сказал, что мы побеждали? Смех, да и только.

Против такого не выстоит ни один смертный.

Титанша элегантно вскинула руку и указала пальцем вперед.

Армия фоморов с ревом хлынула на дорогу. С нашей стороны стенка Коламбус-драйв превратилась в покатый склон, не способный задержать вражескую армаду. Останься мы на месте, и несколькими секундами позже этот прилив поглотил бы нас. Чуя победу, враг жаждал нашей крови.

– Отступаем! – закричал я. – Отступаем!

Почти все выжившие далеко опередили меня.

Но многие – если точнее, восемьдесят семь человек – были ранены и не могли бежать.

Они погибли с оружием в руках.

«Шестьсот сорок пять».

Остальные, включая меня, спаслись бегством.

Глава 26

От пешеходного моста до мостика, ведущего к павильону, бежать недалеко. Примерно две сотни ярдов.

Но сегодня у нас на хвосте висела целая армия, и эти двести ярдов казались бесконечными. Не будь там пыльно-дымовой завесы, нас перестреляли бы, как в тире, но даже с учетом марева ситуация оставалась довольно неприятной, поскольку вражеские солдаты открыли плотный огонь с противоположной стороны Коламбус-драйв – даром что вслепую. В десяти футах от разрушенного моста нас уже не было видно, но это никак не препятствовало законам физики, и я чувствовал, как тело покрывается фантомными ранами, когда моих людей задевало шальными пулями в полном соответствии с холодной и безжалостной статистикой.

Я расправил щит на предельную ширину, развернулся лицом к врагу и, шагая задом наперед, крикнул:

– Прячьтесь за меня!

Некоторые – если точнее, небольшой отряд, собравшийся вокруг Баттерса и Сани, – не стали пренебрегать моим советом. Альфы, выскочившие из дымки с окровавленными мордами, тоже юркнули под защиту моего барьера. Обе ватаги сгрудились вокруг меня; добровольцы стали перезаряжать ружья, а я старался ступать медленно и уверенно, чтобы никого не потерять.

– Как долго ты сможешь держать щит? – спросил Баттерс.

– Долго не потребуется! – откликнулся я. – Они перестанут стрелять, как только…

Вражеский огонь стих.

– …Их авангард поднимется в парк и окажется на линии огня! – прокричал я в неожиданной тишине и убрал щит. – Адские погремушки, бежим!

Мы побежали. Добровольцам, собравшимся под моим ментальным стягом, мотивации было не занимать, но способностей хватало далеко не всем. Вокруг Сани и Баттерса собрались горожане в возрасте, и в обозримом будущем им не светили призовые места в марафонском забеге. Однако к их чести надо отметить, что оружие они держали по-деловому.

– Ружье, – бросил я соседу, который совсем выбился из сил, и тот передал мне дробовик. – Быстрее к павильону. И не останавливайся!

После чего я отстал и присоединился к арьергарду: Сане, Баттерсу и Альфам. Дробовик я отдал Баттерсу, и тот, спрятав под плащ деревянную рукоятку меча Веры, осмотрел ружье если не профессионально, то, по крайней мере, со знанием дела. Не говоря ни слова, я взглянул на Саню, тот кивнул, и мы цепочкой отправились назад к дороге: Саня и Баттерс двигались с оружием наготове, я – подняв тлеющий кончик взрывного жезла. Мохнатые Альфы тем временем метнулись на фланги и растворились в мареве.

Первыми из красноватой дымки появились, ясное дело, безволосые собаковидные твари. Стелясь по траве, они мчались нам навстречу.

– Получайте! – крикнул я и выставил перед собой боевой жезл. – Fuego!

Рявкнул дробовик Баттерса, метрономом застучал Санин «калашников», и посреди безволосых тварей расцвел огонь: они завыли, забились, захрипели и десятками прыснули в разные стороны, визжа от полученных ран. Первые преследователи, как видно, отчаялись добраться до нас, но продолжали шнырять туда-сюда, подставляя собратьев под огонь и замедляя продвижение всего отряда, пока мы не увидели, как за ними шествуют длиннорукие широкоплечие фигуры, закованные в броню.

Мы лишили их присутствия духа, но остановить не могли, поэтому стали отступать. Враг подбирался все ближе. Я без остановки орудовал боевым жезлом, посылая в неприятельскую гущу один золотисто-зеленый снаряд за другим, отчего передние ряды верещали от боли и ужаса, но их тут же сменяли новые твари, и разрыв между нами неуклонно сокращался.

– Вот и все! – прогремел Саня откуда-то сзади.

– Дрезден, ложись! – услышал я пронзительный крик Баттерса.

Что-то ударило меня по ногам, и я плюхнулся в траву.

– Огонь! – громогласно скомандовал Саня.

И надо мною грянул гром.

Я вжался в землю, ловя ртом воздух и инстинктивно прикрыв голову руками. Баттерс – это он по-дружески ударил меня под колени – распластался на траве в такой же позе, и тут я понял, что мы отступили к сооруженному свартальвами земляному валу, а на подмогу к нам пришла та самая четверть добровольцев, получившая команду оборонять павильон. Над лужайкой пронесся ураган картечи, посеявший хаос в рядах безволосых псов. Одна или две бронированные фигуры упали навзничь, но остальные слаженно отступили, унося с собою раненых.

– Не стрелять! – крикнул Саня. – Не стрелять!

Огонь прекратился – в первую очередь потому, что защитники павильона израсходовали патроны, – и остатки мобильной группы сумели взобраться на земляной вал.

– Контакт! – возвестил кто-то с другой стороны наших укреплений. – Огонь!

Грохнули дробовики. Взвыли копья Охотников.

– Саня! – завопил я.

– Уже бегу! – отозвался русский и бросился к северному валу, где не хватало командира.

– Занять огневые позиции! – крикнул я остальным. – Заряжай!

Мы с Баттерсом вскочили и юркнули за земляную стену, где оборонявшиеся – пожалуй, слишком многие – пытались понять, что стало с мобильным отрядом. Они собрались вокруг Рэнди, а тот стоял на коленях и причитал:

– Погибли… Все погибли!

– Баттерс, – позвал я.

– Угу. – Он подошел к Рэнди, приобнял его и негромко заговорил.

Я поднял глаза. Мои последователи смотрели на меня. Судя по лицам, им вовсе не хотелось услышать правду.

– Да, это так, – решительно и твердо начал я. – Враг разбил нас, но ценой немалых потерь. Прямо сейчас на Коламбус-драйв лежит тысяча мертвых злодеев, а остальные вынуждены идти по трупам своих товарищей. – Я обвел глазами окружавших меня людей. – Вы ничего мне не должны. Хотите бежать? Останавливать не стану. Но в данный момент враг напирает с трех сторон. Если не с четырех. Не исключаю, что можно отступить, если идти строго на запад. Если вас это устраивает, вперед. Но оружие и боеприпасы оставьте здесь. Они понадобятся тем, кто останется. Надо остановить врага здесь и сейчас, иначе город будет беззащитен.

В дальней стороне павильона грянул ружейный гром, за ним последовали одиночные выстрелы. Похоже, первая атака врага на наши укрепления захлебнулась.

– Вы пришли сюда, чтобы сражаться. И они тоже. Если в городе остались те, кого вы любите, у вас есть причина остаться. В ином случае оружие, недавно уничтожившее почти весь мобильный отряд, погубит ваших близких. Решайте. Только быстро.

Последовало долгое молчание. Все смотрели только на меня.

Баттерс стоял справа от Рэнди. Я присел слева.

– Мы не сможем их одолеть, – всхлипывал Рэнди. – Никто не сможет…

Я коснулся его плеча.

Тощий парень поднял заплаканное лицо. Я не назвал бы его трусом. Просто он не был готов увидеть то, что увидел.

– Их никто не сможет победить… – прошептал он.

Я заглянул ему в глаза – опасный момент! – а затем твердо заявил:

– Я смогу.

Встав, я протянул ему руку:

– Но не в одиночку. Без твоей помощи не обойтись.

Он уставился на мою ладонь.

Добровольцы смотрели на нас. В воздухе повисла напряженная и хрустально-хрупкая тишина. Все они – что защитники павильона, что пережившие нашу вылазку – были в ужасе.

И каждый ожидал реакции Рэнди.

Тот на секунду закрыл глаза. Затем прошептал:

– У меня вчера дочка родилась. Она еще в роддоме. Говорят, ее рано перевозить.

– Что ж, – сказал я, – в таком случае все просто. Но «просто» и «легко» – не одно и то же, верно?

Он стиснул зубы и поднял на меня холодные, полные решимости глаза:

– Нет. Это ни хрена не одно и то же.

В дымчатой тиши звонко разлетелся хлопок его ладони о мою ладонь.

Мы с Баттерсом помогли ему подняться.

По рядам добровольцев прокатился вздох облегчения. Все разошлись по местам и стали всматриваться в красноватое марево.

«Сэр Рыцарь, – прозвучал у меня в голове жуткий голос Грималкина, – у меня новости».

– Офицеры! – крикнул я. – Расставьте людей по местам и убедитесь, что у всех хватает патронов. Если что, у нас их целые ящики. Назначьте гонца, чтобы подтаскивал. – Затем отвернулся и отошел на несколько шагов: «Да, Грималкин. Докладывай».

«Я рядом с неприятелем, – сообщил старейшина малков. – Послушайте сами».

Все мои органы чувств по-особенному обострились, и я очутился в совершенно другом месте.

– …Неразбериха. Это смехотворно! – шипел король Корб. – Ты говорил, что на поле боя нет никаких смертных.

– А их и не было, – ответил ровный баритон. – Они появились из ниоткуда.

– Ниоткуда?! – взвился Корб, булькая, словно закипающий чайник. – Хочешь узнать, как выглядит настоящее «ниоткуда», раб?!

Я огляделся. Пригнувшись, я сидел в углублении за грудой бетонных обломков. Шерсть прижата к телу, под лапами – неприятно твердая земля, в воздухе – сильный запах крови людей и монстров, из-за чего я рефлекторно выпускал и втягивал когти.

Понятно. Я оказался в шкуре Грималкина и чувствовал то же, что и он.

Заговорила Этне. Голос титанши был глубоким, бархатным, с приятными вибрациями в октавах, недоступных человеческому слуху.

– Хватит ныть, Корб, – сказала она. – Листен не раз подтверждал свою квалификацию.

– Но не заметил армии смертных, встретившей нас ураганным огнем!

– Трудно ожидать, – спокойно произнес Листен, – что миллионы людей спокойно лягут и умрут ради нашего удобства. Тем более в городе, где пересекается столько интересов сверхъестественного мира. Мы знали, что они возьмутся за оружие. Это укладывается в план сражения.

– Укладывается? – фыркнул Корб. – В сточных канавах плещется кровь пятой части моего легиона!

– Не стоило идти в наступление, не получив информации от разведгруппы.

– Твои разведчики погибли! – пронзительно крикнул король фоморов.

– И это, – с бесстрастной твердостью ответил Листен, – должно было предостеречь вас от пересечения Коламбус-драйв.

Воздух заискрился чародейской энергией.

– Опусти руки, Корб, – предупредила Этне, – или я оторву их.

Корб пробурчал ругательство на каком-то крайне омерзительном языке.

– Так-то лучше, – похвалила его Этне. – Капитан Листен?

– Враги укрепили павильон земляным валом, – заговорил Листен. – Даже останься у нас достаточно кальмаров, они не принесли бы никакой пользы. По всей видимости, свартальвы натянули над павильоном защитную сетку.

Неужели? Адские погремушки, а я и не заметил, хотя стоял прямо под ней. Понятное дело, я был немного занят, но… какого черта? Как о ней узнал этот Листен?

– Мэб здесь, перед «Облачными вратами», – продолжил он. – В сопровождении одной когорты.

– С нашим войском не сравнится даже боевая когорта сидхе, – сказал Корб. – Идем в атаку.

– Естественно, – съязвила Этне. – Не сомневаюсь, что Мэб станет легкой добычей. Листен?

– Разведка не сообщала, что Одноглазый явился на поле боя, – спокойно ответил Листен. – По всей очевидности, это ловушка.

Проклятье. Не то чтобы он ошибался, но…

– Разумеется, это ловушка, – сказала Этне. – Эта женщина – паучиха. Вопрос в том, почему она стоит на самом виду.

– Внезапное нападение застало ее врасплох, – предположил Корб.

– Трупы пятисот с лишним смертных бойцов, о существовании которых мы не подозревали, намекают на обратное, – заметил Листен.

– Это были не бойцы, – сердито возразил Корб, – а вооруженная шелупонь.

– Шелупонь, перебившая пятую часть твоего легиона? – осведомилась Этне. – Не ошиблась ли я с выбором союзника?

Корб прошипел что-то нечленораздельное, но спорить не стал. Это означало, что какие-то мозги у него все же имелись.

– Засаду устроили по всем правилам, – сказал Листен. – Бей и беги. Стандартная партизанская тактика, обусловленная нехваткой подготовки и дисциплины.

– Надо припереть их к стенке, – велела Этне.

– Это уже сделано, – ответил Листен. – Они оказались в ловушке собственных укреплений. Мои люди и Охотники атакуют их с севера и уже обошли павильон с западной стороны. У смертных не появится другого шанса причинить подобный урон. Осталось лишь методично довести дело до конца.

– Ваши рекомендации, капитан?

– Уничтожить укрепления с помощью глаза Балора, – тут же посоветовал Листен. – Поручить одному из отрядов добить выживших, а затем бросить все силы на Мэб.

– Она слишком близко, – после паузы сказала Этне. – Если использовать глаз против смертных, у нее появится удобная возможность для атаки.

Ага! Стало быть, это супероружие – никакое не чудо-оружие и у него есть период восстановления. Приятная новость.

– В таком случае пусть их обстреляют из тяжелого вооружения, – предложил Листен. – Эффект будет менее убедительным, но… В конце концов, это всего лишь земляные валы.

– Хватит ли времени, прежде чем смертные с механическим оружием пойдут в контратаку?

– Трудно сказать, – усомнился Листен. – Вы же видели, кто командует этим сбродом.

– Зимний Рыцарь, – прошипел Корб.

– Он умен, хитер и настойчив, – продолжил Листен. – Нельзя исключать, что он имеет достаточное влияние на смертных, чтобы те какое-то время сражались, невзирая на обстрел.

– Тупоголовые йотуны, – проворчал Корб. – Погибли от рук обычных смертных. Будь они здесь, сровняли бы этот форт с землей.

– Они пали, убивая эйнхериев, – указал Листен. – Честно говоря, если принять во внимание способности восставших воинов, обмен видится равноценным. А на юге у нас есть второй отряд йотунов. Нельзя ли их призвать?

– Маленький народец, будь он трижды проклят, нашим вестовым проходу не дает, – проворчал Корб. – Кто мог знать, что здесь их великое множество?

– Кто? Например, я, – сказал пресным тоном Листен. – Благодаря разведке. И неоднократно доводил это до вашего сведения.

– Следи за языком и не зарывайся, шлюшонок! – прорычал фомор.

– Довольно! – рявкнула Этне так, что я непроизвольно съежился, и продолжила обычным голосом: – Капитан Листен, займитесь укреплениями. Сдерживайте смертных, пока мы с Корбом не уничтожим Мэб. Когда ее не станет, я разрушу форт.

– В атаку! – Судя по этому возгласу, Корб прямо-таки лучился самодовольством.

– Это неразумно, – сказал Листен.

– Время не ждет, – объяснила Этне. – Придется рискнуть. А фортом пусть займется компетентный профессионал.

– Чего?! – возмутился Корб.

– Она сказала «компетентный профессионал», – любезно ответил Листен.

– Готовь свои отряды, король, – успокоила Корба Этне. – Мы уничтожим Мэб, а твои подданные отомстят сидхе.

Корб снова забулькал наподобие закипающего чайника, после чего удалился в сопровождении личных телохранителей-фоморов.

– Однажды он прикончит вас во сне, – предупредила Этне.

– Я встречу его как полагается, – ответил Листен.

– Для смертного вы необычайно талантливы. И бесстрастны, – сказала Этне. – Если бы я не нуждалась в ваших услугах, убила бы своими руками.

– Но я вам нужен, – невозмутимо отозвался Листен. – Других специалистов моего уровня у вас нет.

– Приятно видеть у себя в услужении мыслящее существо, – заметила титанша. – Но вы смертный, а все смертные почти одинаковы.

– Сколько рожденных от звезд топчет землю – теперь, когда близится эндшпи… – Листен осекся. – Сержант, посветите вон на ту кучу щебня. Прямо сейчас.

Мир утратил резкость: под оглушительный грохот – стреляли практически в упор – Грималкин сорвался с места…

…И теперь выстрелы доносились откуда-то из марева, а я потерял равновесие и чуть не упал, обнаружив, что снова нахожусь в своем теле.

«Грималкин?» – подумал я.

«Не сейчас, Рыцарь», – прозвучал в сознании голос, полный боли и ярости.

«Мэб?» – позвал я в порядке эксперимента.

«Я все слышала, мой Рыцарь, – запульсировали в голове слова Королевы Воздуха и Тьмы. – Будет идеально, если в нужный момент ты окажешься за спиной у Этне».

Я скрежетнул зубами:

«Скромные у вас запросы…»

«Зимнему Рыцарю не пристало хныкать и жаловаться», – ответствовала Мэб.

«Если брошу добровольцев, их вырежут Листен и его люди».

«Если не победить Этне, они тоже погибнут. Вместе с твоим городом, – прошелестела Мэб так, что у меня заболела голова. – Не время спорить. Выбирай».

Проклятье.

Выводы Мэб были холодными, бесчеловечными и совершенно логичными.

– Позовите русского! – крикнул я.

Минутой позже объявился Саня.

– Сюда идут профессионалы, – сказал я. – Плохие парни.

– Боже мой… – Бледнеть Саня не умел, но я видел, как он нервно сглотнул.

– Они более или менее обычные люди, и это плюс, – продолжил я. – Но ими командует Листен, а это минус. Листен умен. Настолько умен, что много лет руководил операциями фоморов в Чикаго и одновременно, мать его за ногу, готовился к сегодняшней ночи.

– С такими солдатами павильон я не удержу, – понизил голос Саня. – Вернее, удержу, но недолго.

– Надеюсь, удерживать его не придется, – сказал я. – Вам надо не драться, а просто выжить, пока мы не…

Голова дернулась назад с такой силой, словно кто-то, высунувшись в окно проезжающего мимо поезда, влепил мне в лоб кувалдой. Я едва устоял на ногах.

С земляного вала упал один из добровольцев. От его головы не осталось ничего, кроме нижней челюсти.

– Лежать! – завопил Саня. – Пригнуться!

Тут мы услышали множество гулких бумкающих звуков, а секундой позже – хоровой свист.

– Минометы, – проорал Саня. – Обстрел! Всем лежать!

– Баттерс! – крикнул я.

Я сорвался с места и почувствовал, что маленький Рыцарь едва не наступает мне на пятки. Что-что, а бегать этот коротыш умел, и этой ночью тренировки у Карпентеров сослужили ему хорошую службу.

На бегу я прикрыл нас обоих плотной вуалью. Ясное дело, о полной невидимости речь не шла, но, если не стоять на месте, подстрелить нас будет гораздо труднее.

Мы выскочили из павильона в тот самый миг, когда на него посыпались мины, и за укреплениями начали с криками умирать мои люди.

Глава 27

Свартальвы возвели земляной вал вокруг самого павильона, сцены и зрительного зала, в процессе раскурочив Грейт-лон до пенопласта и голой земли. Бежать по пересеченной местности оказалось не так уж сложно – правда, обстреливали нас, не жалея патронов. К тому же парковые дорожки пролегали на уровне лужайки, и, для того чтобы взобраться на них, пришлось подпрыгнуть на три с половиной фута.

С пулями нам повезло. Вернее сказать, нам не сопутствовало невезение. Благодаря мерцающему облаку вуали мы с Баттерсом походили на смутные пятна, примерно как Хищник в одноименном фильме, разве что чуть заметнее. С учетом маскировки и пыльно-дымовой завесы попытка выстрелить в какие-то определенные части наших тел была обречена на провал. К тому же враги, которых мы едва видели, по большей части занимались минометным обстрелом земляных валов и не успели заполнить пространство свинцовым шквалом – по крайней мере, за те несколько секунд, пока мы бежали по открытой местности, хотя с каждым шагом плотность огня возрастала.

Оттолкнувшись от земли посохом, я взлетел на бетонную дорожку, проскользил несколько ярдов, вскочил и снова пустился бежать. Баттерс же просто подпрыгнул так, что дорожка оказалась на уровне его пояса, и вскарабкался на нее с проворством, прямо-таки удивительным для человека с подобным соотношением силы и массы.

Через рощу мы ринулись к бетонной площадке сквера, окружавшего «Фасолину».

– Свои! – крикнул я, когда в смутных очертаниях бронированной Зимней когорты стали угадываться силуэты отдельных сидхе.

При нашем появлении все они разом приняли боевую стойку – щиты подняты, оружие выставлено вперед, ноги согнуты в коленях – и оставались в такой позе, пока мы не приблизились. По пути я сбросил вуаль и замедлил бег до быстрого шага, а когда пробирался сквозь ряды сидхе, обнаженные клинки едва не касались моего плаща.

– Держись рядом и следи за языком, – шепнул я через плечо двигавшемуся за мной Баттерсу. – Особенно когда будем говорить с Мэб. Смотри, чтобы твои слова даже близко не походили на обещание. И отказывайся от любых предложений, если их можно расценить как подарок.

– Советов это тоже касается? – спросил Баттерс.

Я бросил на него сердитый взгляд. Он усмехнулся в ответ, и вдруг его лицо вытянулось: когорта сидхе осталась позади, и теперь Баттерс стоял перед Королевой Воздуха и Тьмы, по-прежнему сидевшей на Зимнем единороге.

– Хвалю, мой Рыцарь, – без прелюдий начала Мэб. – Нанесенного урона оказалось достаточно, чтобы заронить зерно сомнения.

На павильон продолжали сыпаться мины. Время от времени, отскакивая от брони сидхе и глухо стуча по бетону, сверху падали комья земли и кусочки щебня. Кожа болела так, будто меня отхлестали колючей проволокой. В земляной крепости осталось шестьсот двадцать два защитника, более двух сотен из которых были ранены, и я чувствовал каждую их царапину. Однако сумел похоронить это ощущение в склепе психоэмоциональной дисциплины, не без труда выстроенном мною за годы жизни.

Но настроение у меня, поверьте, было дрянное, и я настроился на ворчливый лад.

– Зерно? Как замечательно. Если полить его, подождать и быть паинькой, это зерно наверняка даст росток сомнения.

– Не паясничай. – Мэб слегка оскалилась. – Из этого зерна прорастет страх.

– И враг обозлится пуще прежнего, – сказал я. – Страх всегда превращается в злобу.

– Вот именно, – подтвердила Мэб. – Обозленный враг действует предсказуемо. Им проще манипулировать.

– Благодаря этим манипуляциям Этне и Корб идут прямо на вас, – заметил я.

Вдали послышались уже знакомые щелчки, и они становились все громче.

Мэб бросила в ту сторону взгляд, который женщины обычно приберегают для возлюбленных.

– Да. Корб введет своих солдат в боевое исступление, и они ринутся в бездумную атаку, не желая ничего, кроме нашей крови.

– Ого. Славно. – Я внимательно смотрел на нее.

Мэб перехватила мой взгляд:

– Не бойся Корба, мой Рыцарь. С тех самых пор, как в голове у Этне зародился этот план, король фоморов и его подданные были обречены. Сегодня их принесут в жертву.

– Я в курсе, что сидхе опасны, – сказал я. – Но здесь их недостаточно. Особенно против такого врага.

Щелчки приближались.

Королева Воздуха и Тьмы запрокинула голову. Глаза ее безумно сверкали, а улыбка увеличилась до нечеловеческих пропорций.

– Зато у них нет Мэб. А у нас есть. Это более чем весомое преимущество.

Вдруг я почувствовал, как к нам спешат создания Зимы, находившиеся под моей командой. Температура стремительно упала, и поверхность «Фасолины» покрылась хрустящим инеем; Мэб вздрогнула, изогнула спину и закрыла глаза, и вокруг нас сгустилось дыхание Зимы. Воздух стал насыщенным и вязким, серое городское марево посветлело от студеного тумана, и когорту сидхе окутало белесым облаком пара, а волшебный металл застонал под коркой смертоносного льда.

Видимость снизилась до пятнадцати футов, не больше.

– Мы не увидим вражеских войск, – негромко предупредил я.

– Это несущественно, – ответила Мэб.

За спиной у нас, в тени «Фасолины», собрались малки и Черные Псы, огр и фобофаг, гномы и двадцать-тридцать лиходеев из числа маленького народца Зимы.

Стоявшие перед нами сидхе внезапно затянули певучий речитатив, сопровождая его жестами. Две сотни магов набирались сил от переполненного энергией воздуха, и над когортой вспыхнули, зашипели и заискрились чародейские знаки, руны и формулы.

Так тому и быть! Я поднял посох, распахнул дверцы энергетической кладовки и наполнил ее под завязку. Обычно, когда я напитываю посох без посторонней помощи, для этой процедуры требуется час предельной концентрации и тяжкого труда, но сегодня, когда воздух обезумел от витавших повсюду магических сил, мой чародейский аккумулятор зарядился за несколько секунд. Даже не верилось, что так бывает. Вообще-то, переизбыток энергии должен был превратиться в жар, и посох сгорел бы дотла, но вместо этого он лишь издавал низкое гудение, и резные руны светились золотисто-зеленым светом, а еще я почуял в ночи легкий, но очень приятный аромат опаленной древесины.

Мэб обвела взглядом свои войска – очевидно, наблюдая, как мистическая энергия трансформируется в защитные барьеры, обереги, щиты и чары. Затем покосилась на Баттерса:

– Это новый Рыцарь Меча?

– Сэр Уолдо, – подтвердил я и приподнял руку в сторону Баттерса, напоминая сэру Уолдо, чтобы тот держал язык за зубами. – Неоднократно сражался на моей стороне.

– Совсем взрослый, – заметила Мэб голосом человека, глядящего на теленка, но не видящего в нем ничего, кроме стейков. – Добро пожаловать, сэр Рыцарь.

Уолдо прочистил горло и отвесил легкий поклон:

– Рад встрече, мэм.

– Ваш новый меч, – сказала Мэб. – Теперь он лишен физических ограничений и ранит только нечестивцев.

У меня снова запульсировала рука.

Щелчки приближались.

Оружие сидхе стонало от холода и жажды крови.

– Меч защищает беззащитных, мэм, – сказал Баттерс. – Так же, как всегда.

Напевы сидхе достигли лихорадочной кульминации. На броне и оружии заплясали мерцающие искры самых невероятных оттенков, ослепительные, как вспышки камер папарацци. Такого я прежде не видел. Эти броские чары были полной противоположностью вуали и притягивали взгляд, забирая на себя все внимание.

Одновременно с этим Мэб подняла голову и испустила крик, который идеально слился с песнопениями сидхе.

От этого звука по телу побежали мурашки, будто от самой красивой музыки, какую я когда-либо слышал, или от самого сильного всплеска адреналина, какой мне довелось ощутить.

Я не сдержался. Набрал полную грудь воздуха и заорал во все горло. Сидхе сделали то же самое, и даже Баттерс повысил голос до разъяренного вопля.

А затем, без всякой видимой команды, наши ряды пришли в движение. С противоестественной грацией и яростью когорта сидхе рванулась вперед, и та же сила, что влекла их в наступление, окутала меня и напитала мои ноги невообразимой мощью, ловкостью и устойчивостью. Баттерс не отставал, несмотря на свой невысокий рост.

С легкостью танцевального ансамбля мы как один снялись с места, и наше построение изменилось плавно и одновременно, будто по команде невидимого хореографа. Мэб на черном скакуне продвигалась сквозь ряды бронированных сидхе, пока не оказалась во главе отряда, а чуть позади и слева от нее находился я сам. Рядом со мной шел Баттерс, за спиной – клин сидхе и всевозможных Зимних тварей. Мэб опустила руку к седлу и выхватила из ножен длинный зазубренный клинок, созданный, судя по виду, изо льда древних ледников, а когда подняла его, нас окутало облако холодного пара, мерцавшее магическим огнем фэйри, как мерцает молниями грозовая туча.

Я уже говорил: если Мэб решила, что пора приступать к делу, ждать у моря погоды она не станет.

Итак, примерно две с половиной сотни волшебных существ ринулись навстречу пяти тысячам – тысячам! – фоморов.

Так началась битва при «Фасолине».

По воле Мэб мы шагали в ногу, практически ослепленные испарениями и туманом. И тут впереди появились сотни мерзостных уродов, вооруженных дубинами, булыжниками, клыками и когтями.

Черный единорог опустил голову и ринулся кромсать вражеские глотки налобным ятаганом, а Мэб, завывая, рубила направо и налево, и движения ее были стремительными и грациозными, будто вспархивания птички колибри. Ее удары не оставляли на руках, плечах и физиономиях ничего, кроме надсечек глубиной с ноготь, но пространство вокруг ран, едва ли не шире моей раскрытой ладони, тут же покрывалось хищным, обжигающе-холодным инеем Зимы.

За неимением свободного времени я не замечал ничего, кроме разлетавшихся в разные стороны конечностей, орудий убийства и ярости на лицах фоморских страхолюдин. Там, где ступал единорог Мэб, прокатывалась волна ужаса. Первые ряды уродов съеживались под ударами ледяного меча, получая жестокие раны, и в то же время не давали союзникам возможности подойти ближе и провести контратаку. Поэтому Королева Воздуха и Тьмы двигалась будто в пузыре вакуума, не способном сомкнуться вокруг ее скакуна, а у нас, следовавших за нею по пятам, имелось пространство для маневра.

Мы с Баттерсом нырнули в зону смятения. Ожил клинок Фиделаккиуса, и сэр Уолдо стал разить мерзопакостных солдат фоморской армии, обращая их в бегство. Я же, в свою очередь, размахивал посохом, из раза в раз посылая в неприятеля чудовищные волны кинетической энергии, отчего жертвы отлетали на добрых десять футов. Пользуясь окном возможностей, созданным Королевой Воздуха и Тьмы, я не стал перекрывать силовые каналы посоха и черпал энергию из воздуха на постоянной основе.

За мной шли сидхе, чье оружие издавало пронзительные стоны, когда заиндевелый металл фэйри тонул во плоти, пробуя, какова на вкус горячая кровь, и от ран, причиненных сверхъестественными клинками, вздымался пар, а лезвия шипели, обращая свежепролитый ихор в клубы тумана. Сияние брони и оружия сидхе, как и блеск их глаз, слепили фоморских прихвостней – то ли солдат, то ли рабов, – и безобразные создания с воем заслонялись от невыносимого света.

За несколько секунд мы прорвались через вражеские отряды переднего края, застав их врасплох в густом мареве, и я едва сообразил, что произошло.

За спиной у меня одно из чудовищных созданий в изумлении отпрянуло от клина сидхе, потирая длинную, неглубокую, покрытую инеем царапину на руке – быть может, оставленную самой Мэб, – и вдруг завизжало, выпрямив раненую конечность и подняв ее так, будто это была рука манекена.

Я увидел, как кожа по краям царапины сохнет, морщится и покрывается черным налетом.

И этот налет расползался.

Несколько секунд несчастная тварь жалобно голосила от ужаса, а чернота, окаймлявшая обмороженную рану, стремительно покрывала деформированное тело. К тому времени, как она опоясала торс, крики прекратились.

Урод скончался в неописуемых мучениях, и от него осталась лишь черная каменная статуя с раззявленным ртом.

Слыша за спиной все новые и новые возгласы, я понял, что оружие сидхе таило в себе такое же проклятие. Мы прошли сквозь вражеские ряды, как проходит по полю жнец, и раненые… просто превратились в шершавый черный камень с текстурой песчаника.

Как следствие, вместо одного отряда уродов нам теперь противостояли два куда меньших отряда, разделенные стеной уродских статуй.

Не медля ни секунды, Мэб с яростным криком набросилась на ближайшую группу, увлекая меня, Баттерса и сидхе в новый раунд беспросветного кошмара. Когда этот отряд тоже разделился надвое, контроль фоморских погонщиков, кем бы они ни были, дал слабину. Голося на все лады, уроды сорвались с ментального поводка и пустились в бегство, растворившись в тумане Зимы.

Сидхе уничтожали их, не ведая пощады. Смертельные удары несли избавление – после них оставался лишь труп на земле, – но обычные раны вмиг чернели и каменели, приближая невезучих врагов к мучительной кончине.

Милосердие Зимы ограничивалось возможностью выбрать, как ты умрешь: быстро или не очень.

Когда враг дрогнул, Мэб развернула единорога и подняла руку, и в тот же миг Чикаго накрыл порыв зябкого северного ветра с сухим и острым ароматом, характерным для начала осени. Он с воем пронесся по парку, развеивая клубы морозного тумана и пыльно-дымное марево. Воздух стал кристально-чистым, и я увидел, что на самом деле замыслила Мэб.

В пятидесяти ярдах от меня она вела когорту сидхе в атаку на отряд осьмиконгов, чьи несуразные аркебузы не причиняли войску Зимы почти никакого вреда. Двенадцатью ярдами дальше Мэб и ее когорта вступили в бой со сворой собаковидных тварей и их дрессировщиками. За ними еще четыре или пять Королев Воздуха и Тьмы разносили в пух и прах ряды тяжеловооруженных существ с обезьяньей внешностью.

А за спиной у нас другие Мэб занимались примерно тем же. Неприятель верещал и отбивался. Чуть поодаль с громовым раскатом жахнуло заклинание, и двое неудачливых осьмиконгов просто растворились в расползающемся облаке желчно-зеленого дыма.

«Чудеса, да и только», – скажете вы, а я объясню, в чем тут соль.

Наносимый врагу урон и многочисленные Мэб с их когортами сидхе были иллюзией, вымыслом. Это порождение сознания настоящей Мэб обрело форму благодаря витавшей повсюду энергии.

Я смотрел на все это с благоговейным трепетом. Честно говоря, с магической точки зрения создать иллюзию несколько труднее, чем добиться схожего эффекта в реальности. Каждую мелочь, складку ткани, травинку под иллюзорным сапогом, каждый выбившийся из пряди волосок, вдох, выдох, едва уловимый запах – все это держит в голове тот, кто творит иллюзию.

Представьте себе кукловода, одновременно управляющего двумя тысячами марионеток.

Мэб делала это машинально, не задумываясь, и в то же время рубила врагов морозным мечом. Наконец она обвела поле боя оценивающим взглядом, затем опустила руку, и холодный ветер разом утих, а туман и марево снова опустились на парк театральным занавесом.

При соотношении «десять к одному» Мэб противопоставила силу разума легиону сверхъестественных существ. И одерживала верх.

Покуда враг не мог отличить настоящую Мэб от ее дубликатов, нам противостояла не вся армия целиком, а один из отрядов, причем на ограниченном участке фронта, где неприятель мог заметить нас и вступить в бой. На фундаменте хаоса, ужаса и смятения Мэб выстроила тактику, при которой численное превосходство врага утратило всякий смысл.

Если так пойдет и дальше, Мэб с ее кровожадной когортой вырежут весь неприятельский легион по отряду зараз.

Она испустила новый крик. Единорог Зимы грациозно прянул в туманную дымку, и все мы последовали за ним, как следует за кометой кометный хвост. Теперь Мэб атаковала еще одну группу богомерзких уродов, и, не будь они монстрами, что явились сюда по наши души, мне стало бы жаль этих деформированных тварей. Покончив со вторым отрядом, мы переключились на третий, а потом враг сообразил, что к чему, и нанес ответный удар.

Из-за марева вылетела фиолетовая молния и Господним молотом ударила прямо в Мэб.

Вспышка была такой яркой, что я пошатнулся и упал на колено, едва успев подняться, прежде чем напиравшие сзади сидхе затоптали бы меня до смерти. Слова «пал» и «погиб» считаются синонимами не без причины: упасть на поле боя – все равно что подписать себе смертный приговор.

Сморгнув ослепительный послеобраз молнии, я увидел, как стройное тело Мэб изогнулось в дугу вокруг точки, куда угодил чародейский заряд, а в длинных ладонях с тонкими пальцами Королевы Воздуха и Тьмы материализовался шар раскаленного света. Кончики ее ногтей почернели и дымились от жара. Затем она издала вопль банши, исполненный чудовищного презрения, распрямилась и швырнула молнию вперед, в ту сторону, куда указывал ятаган единорога, одновременно с тем прорезая во вражеских порядках еще более широкую тропу смерти и оставляя за собой шестифутовую траншею наподобие братской могилы.

Адские погремушки…

Я твердо решил, что впредь не стану выводить Мэб из себя.

Разгромив третий отряд, мы вышли на свободный участок поля, и Мэб, чье лицо забрызгала темная фиолетово-малиновая кровь, презрительно осклабилась:

– Что-то Корба до сих пор не видно. Трус!

– Мне и без него неплохо, – тяжело выдохнул я. Поверьте, нет кардионагрузки серьезнее, чем рукопашный бой. – Если он и дальше позволит уничтожать маленькие отряды по одному зараз, я буду вполне доволен.

– Первый акт балета подошел к концу, – сказала Мэб, пытливо всматриваясь в марево. – Эти жалкие отродья не представляют для нас никакой угрозы. Но у других войск имеется Бич.

Она имела в виду железо. По неизвестным причинам – по крайней мере, я не слышал, чтобы кто-то разгадал эту загадку, – фэйри, и сидхе в частности, уязвимы перед железом и некоторыми его сплавами. Этот металл обжигает их и вызывает дурноту, действуя одновременно как раскаленное клеймо и радиоактивный уран. Я знал, что волшебный металл их брони обеспечивает некоторую защиту от ран, но само наличие большого количества железа в непосредственной близости лишит наше войско сил и присутствия духа. Какое-то время сидхе смогут сражаться, но на долгой дистанции о победе не может быть и речи.

И выкиньте из головы фразу «холодное железо». Некоторые настаивают, что здесь имеется в виду железо холодной ковки, но на самом деле это поэтическая метафора, а не инструкция по созданию прототипа с нужными химическими свойствами. Если в сплаве достаточно железа, он сделает свое дело.

Случись мне воевать с сидхе, я заказал бы самосвалы этого металла. Много самосвалов. Плюс специальное оборудование для погрузки железа на означенные самосвалы. Поэтому неудивительно, что Корб снабдил свое воинство железом.

Мэб развернулась, собираясь ринуться в новую атаку, но тут в воздухе загудела неприятная нота, такая низкая, что еще немного – и она покинула бы диапазон моего слуха. Подобный звук можно услышать в фильмах-катастрофах, когда рушится множество зданий. И пожалуй, во время землетрясения.

Чародейскими чувствами я ощутил полновесную пульсацию магии земли.

Понимая, что на предупредительные возгласы нет времени, я воззвал к Зимней мантии, требуя силы и скорости, и бросился к Мэб. В последнюю секунду единорог извернулся, пытаясь защитить наездницу от меня, но ему не хватило сноровки, да и двигаться мешало обилие каменных изваяний.

Еще в прыжке я заметил рой зубчатых металлических копий, изготовленных из чего-то вроде арматуры, наверняка взятой из обломков разрушенных зданий.

Копий было не десять.

И не двадцать.

Их были сотни.

Если бы единорог не встал на дыбы, защищая Мэб, я бы, наверное, погиб на месте. Вместо этого скакун Зимы закрыл меня корпусом. Его пронзили от десяти до двенадцати копий, а я подскочил так, чтобы моя спина, обтянутая зачарованным плащом, оказалась между железом и Королевой Воздуха и Тьмы.

Я врезался в Мэб и сшиб ее с обреченного единорога.

В меня угодили два копья: одно – в поясницу, а другое – в самый центр правой ягодицы. Черт! Тяжелые, они ударили с ощутимой силой, и хотя плащ остановил зазубренные острия, от боли он защитить не мог, поэтому за дело взялась Зимняя мантия, и половина моего тела скрылась за пеленой тактильного белого шума.

Я рухнул на Мэб, и внезапно меня забрызгало жаркой малиновой кровью.

Поднимаясь с обмякшего, как у тряпичной куклы, тела Королевы Воздуха и Тьмы, я почувствовал, как набирает силу новая волна земляной магии.

Мэб смотрела на меня широко раскрытыми, остекленевшими травянисто-зелеными глазами, а из ее разорванного горла торчало три фута окровавленной холодной стали.

– Баттерс! – заорал я.

Схватив Мэб за то, что подвернулось под руку, – за волосы, – я поволок ее в укрытие – к туше единорога. Зимний скакун хрипел и слабо подергивался, и тут на нас обрушилось еще одно железное цунами.

Старательно закрывая Мэб своим телом, я слышал, как зазубренные копья пронзают единорога, уже переставшего хрипеть и дергаться, и ударяют в окружавший нас пятачок земли.

Вдруг марево расступилось. Под гневный хор ангельских голосов вспыхнул клинок меча Веры. К нам мчался Баттерс, беспрестанно вращая оружием, и копья с протестующим визгом распадались надвое или отклонялись от цели.

Добежав, он упал на траву подле мертвого единорога и бросил единственный взгляд на Мэб.

– Господи Исусе! – выпалил он. – Что, опять?!

– Заткнись и вытащи железку из ее горла, – велел я.

– Гарри, это бессмысленно.

Взгляд зеленых глаз остановился на лице Баттерса. Мэб прищурилась.

– Она бессмертная, ты, тупица! – рявкнул я. – Просто вынь эту арматурину, и с ней все будет хорошо.

С востока задул зловонный влажный ветер. Пахнуло болотом и разложением. Марево стало рассеиваться.

– Проклятье, – прорычал я. – Хватит умничать. Делов-то… Взял и вытащил!

– Чем командовать, лучше бы помог!

Я взглянул за спину, где вырос целый бамбуковый лес заостренной арматуры. Двадцать или тридцать сидхе погибли на месте, а остальных и след простыл. Более того, я перестал чувствовать созданий Зимы, находившихся под моей командой. Должно быть, ментальный сигнал не мог пробиться через эту железную чащу.

Со стороны павильона доносились новые взрывы и свист минометных снарядов. Мы несли тяжелые потери, и я чувствовал эмоции смертных, державших оборону под моим ментальным флагом. Их осталось пятьсот одиннадцать, мужчин и женщин, и все они в ужасе приникли к земле и молились о том, чтобы выжить.

А еще я заметил в дымке долговязые силуэты, окруженные мерцающими пузырями колдовской энергии.

То была дюжина фоморских колдунов, и они направлялись прямо к нам.

– Надо решить кое-какие вопросы, – сказал я. – Так что справляйся сам, чувак. И не тяни резину.

Глава 28

Динамика любой магической дуэли обусловлена двумя факторами: предчувствием и воображением. Оперируя силами, в буквальном смысле оставшимися от Сотворения мира, противник способен атаковать вас любым плодом воображения, и, если не предчувствовать эту атаку и не представить способ противодействия, можно прощаться с жизнью. Вот, собственно, и все.

Добрую четверть моего обучения у Джастина Дю Морне составляли магические дуэли. Ныне покойный наставник натаскивал меня как служебного пса и в процессе не церемонился. Поэтому, когда дело касается обмена магическими ударами, я прекрасно знаю, как себя вести. Любой чародей уровня старейшины Белого Совета, пожалуй, мог бы надрать мне задницу, но и сам бы огреб довольно увесистых тумаков.

В бою «один на один» я натуральный зверь.

Но в бою «один на двенадцать» любой – повторяю, любой – столкнется с заметными трудностями.

Я взглянул на Баттерса. Он выпустил клинок Фиделаккиуса на пару-тройку дюймов и приподнял голову Мэб. Загнутый конец арматурины походил на тупой гарпун. Вытягивая эту железку, Баттерс полностью раскурочил бы горло Мэб. Даже не знаю, как подобные манипуляции сказались бы на боевой эффективности Королевы Воздуха и Тьмы, даже с учетом ее бессмертия. Поэтому Баттерс отсек зазубрину с той же легкостью, с какой портниха отрезает нитку, и снова опустил голову Мэб на траву.

Я позволил себе сделать сочувственное лицо, подышал всей грудью, чтобы набраться сил, и стал ждать.

Колдовской клуб фоморов решил перейти в атаку, решив, что я растерялся. Понятное дело, так поступил бы каждый, но эти мерзавцы – в особенности.

Предсказуемо.

Они запустили в меня кислотными сферами желчно-зеленых оттенков.

Я развернулся к ним, вскинул руку с растопыренными пальцами и провернул испытанный фокус – направил во врагов силовой удар, подкрепленный витавшей в ночи магией, и прокричал:

– Ventas servitas!

В обычной ситуации такого удара хватило бы, допустим, чтобы передвинуть заурядный шкаф.

Но сегодня я мог бы опрокинуть целый грузовик таких шкафов.

Ветер перехватил сферы над поверхностью земли и по практически горизонтальной траектории отправил их в исходную точку. Фоморы-колдуны отреагировали весьма неплохо. Из дюжины сфер они нейтрализовали одиннадцать. Расплели заклинание, которое удерживало кислоту, и ветер рассеял ее мельчайшие капли по довольно широкой площади – так, что они перестали быть опасны для окружающих.

Но двенадцатый… Наверное, в колдовской клуб его приняли по знакомству. Парень так и не понял, что стал целью собственного заклинания, пока кислотный пузырь не угодил ему в подбородок.

Результат этого столкновения не входил в десятку самых зрелищных смертей той ночи, но в любое другое время я был бы впечатлен. Кислота разъедает сталь и бетон, но с плотью справляется куда эффективнее, и даже квадратные желтые зубы колдуна превратились в липкую жижу.

Покончив с чарами ветра, я принял банальнейшую позу каратиста и молвил, подражая голосу Брюса Ли:

– Ки-я-а-а-а! Кто из вас принес мне мои нунчаки?

У большинства сверхъестественных существ мои шутки не вызывают ни смеха, ни даже улыбки. Я имею в виду… Господи, этим ребятам надо почаще появляться в человеческом обществе. К примеру, фоморские колдуны озадаченно переглянулись, словно спрашивая друг друга, понял ли кто-нибудь, о чем я говорю. Или, черт побери, они вообще не знали, кто таков могучий Брюс Ли, не поняли, что я шучу, и стали выискивать предателя в своих рядах.

Пользуясь случаем, я бросил взгляд на Баттерса. Тот пытался вытащить арматурину, но без особого успеха. Плоть Мэб обволокла железку едва ли не туже вакуумного пакета, и как Баттерс ни старался – у него ни черта не получалось.

– Ногу на голову! – крикнул я.

– А? Чего? – недоуменно отозвался он.

– Ох, ну ты и скромник!

Тем временем члены фоморо-колдовского клуба перестали обдумывать смысл моих слов и сосредоточили внимание на схватке. Я чувствовал, как они набирают силу для удара, и понимал, что теперь мне покажут нечто новенькое, а посему вытряхнул из-под рукава защитный браслет, стремительно напитал его энергией и создал перед собой многослойный полукупол магической обороны. Не предназначенный для такой нагрузки браслет почти сразу разогрелся до обжигающих температур, но, коль скоро я собрался пережить совокупную атаку колдунов, выбора у меня не было.

– Ногу на голову! – снова крикнул я.

– А? Чего? – неуверенно пропел Баттерс.

– Черт побери! – взвился я. – Нога! Голова!

Для наглядности я задрал ногу и со значением помахал ею в воздухе.

Наконец-то Баттерс все понял, и его глаза расширились, а затем сделались еще шире, но теперь от страха.

Фоморы ударили в меня зигзагами черных молний. Казалось, я очутился в самом центре грозы. Хаотичные заряды безжалостно лупили в защитную преграду с интервалом примерно в полсекунды. Я пошатнулся, упал на колено и направил в браслет всю силу, имевшуюся в моем распоряжении, и на следующие несколько секунд мир наполнился ослепляющей и оглушающей яростью.

Когда буря миновала, браслет раскалился докрасна. В воздухе пахло палеными волосами и обгорелой кожей, но боли я почти не чувствовал. Что же касается ожога, полученного от меча Веры, боль от него никуда не делась. За пределами оборонительного полукруга на бетонной площадке образовался выжженный черный участок длиной и шириной футов десять, ограниченный тлевшими бортиками моего щита. И я ничего не слышал. Вообще ничего, кроме перезвона в черепе.

Словно пьяный, я оглянулся на Баттерса.

Тот вытянулся во весь невысокий рост, наступил Королеве Воздуха и Тьмы на лоб, обеими руками схватился за арматуру, поднатужился и потянул на себя.

Стройное тело Мэб выгнулось в безмолвной агонии.

Поначалу дело шло небыстро, но затем Баттерс дернул изо всех сил, и копье выскользнуло из раны с такой скоростью, что он не удержался на ногах.

Губы Мэб шевельнулись, и, хотя я по-прежнему ничего не слышал, в голове четко и ясно прозвучал ее голос:

– Наконец-то.

Прямая как жердь, с покрытыми кровью волосами и кольчугой, она поднялась над землей – ни дать ни взять левитирующий вампир из старого кино, – вскинула левую руку и резко сжала кулак.

Исходивший от Мэб поток магии был таким плотным и интенсивным, что неприкаянные обломки пенопласта взмыли в воздух и закружились вокруг нее по спиральной синусоиде. Я снова взглянул на фоморских колдунов. Один из них – тот, что слева, – взял и… вроде как…

Представьте, как сжимают пригоршню красного пластилина.

Представили? Вот. С фомором произошло то же самое.

Он повис в воздухе, примерно в футе над огромной кровавой кляксой.

Мэб повернулась к следующему колдуну и повела запястьем.

Останки первого фомора прилетели во второго со скоростью, наверное, пятьсот метров в секунду. Результат столкновения выглядел… очень-очень неряшливо. И хаотично.

Мэб перевела холодный взгляд на следующего фомора.

Члены фоморо-колдовского клуба мигом смекнули, что имеют дело с противником из совершенно другой весовой категории. Потому что так оно и было. Чары Мэб смяли их оборону как жестяную банку из-под пива, и колдуны пустились в бегство, на ходу исчезая под вуалями.

Какое-то время Мэб смотрела им вслед. Затем чинно развернулась и подошла к Баттерсу.

Невысокий парень вскочил на ноги и бросил в мою сторону умоляющий взгляд.

– Похоже, мы в долгу перед вами, сэр доктор Баттерс, – произнесла она. Глухота моя отступала, и я уже слышал голос Мэб. Пока что хриплый и грубый, но с каждым словом к нему возвращалась былая музыкальность. Рана у нее на горле затянулась, превратившись в ярко-красный шрам, а на лбу остался кровавый отпечаток Баттерсовой подошвы. – Если нам обоим суждено пережить эту битву, в случае необходимости вы можете позвать нас по имени, и мы откликнемся.

Молниеносным движением Мэб схватила Баттерса за белый плащ.

Рыцарь оцепенел. Судя по вздыбленным волосам, он был в двух шагах от паники.

Мэб спокойно подняла полу плаща и оторвала от нее два больших квадрата.

Баттерс непонимающе глазел на меня. Я одной рукой подал ему знак «спокойствие, только спокойствие», а указательный палец другой приложил к губам.

Баттерс нервно проглотил слюну и понимающе кивнул.

Храбрости в этом парне куда больше, чем здравого смысла, но Баттерс пока что в своем уме, а Мэб, предлагающая тебе услугу, пугает куда сильнее, чем просто Мэб.

– Скажите, приемлемо ли такое возмещение? – спросила Мэб.

Не говоря ни слова, Баттерс торопливо закивал.

– Замечательно. Так тому и быть. – С этими словами Мэб повернулась к павшему единорогу Зимы и, пользуясь лоскутами, оторванными от плаща Баттерса, как кухонными прихватками, стала вытаскивать арматурные копья из обезображенной туши.

В этих деловитых движениях не было ни осторожности, ни неуверенности. С нечеловеческой легкостью Мэб извлекала железки одну за другой. К моему неописуемому изумлению, в скором времени единорог снова задергался и захрипел, а когда было вынуто последнее копье, вскочил на копыта и, потрясая головой, издал трубный рев.

Значит, этот грозный конь тоже бессмертен. Буду знать.

Мэб вскочила ему на спину с той же легкостью, с которой я падаю на кровать, и молвила:

– Берегитесь!

А затем щелкнула пальцами. Вся ее разбрызганная повсюду кровь заодно с кровью единорога разом вспыхнула, как светоотражающая бумага. Лицо и часть шеи мне опалило, будто солнцем, а Баттерс ненадолго превратился в пародию на Человека-факела, после чего возмущенно повернулся к Мэб. Лоб, щеки и руки у него покраснели, будто ошпаренные кипятком.

– Зачем? За что?

– Я предупредила вас, – спокойно ответила Мэб.

– Нельзя, чтобы ее кровь осталась без присмотра, – объяснил я. – Корб и его подручные практикуют магию, и, если кровь Мэб попадет им в лапы, ничего хорошего не жди.

Баттерс помрачнел. В принципах магии он разбирался получше большинства смертных, а в чародействе был кем-то вроде неофита и усвоил некоторые из фундаментальных правил этого ремесла. Я видел, как он просчитывает варианты событий, случись какому-нибудь колдуну обрести контроль над Мэб через каплю ее крови.

– Неужели это и к ней относится?

– В большинстве случаев попытка заковать тигрицу в цепи выглядит довольно глупо. – Взгляд ее широко открытых глаз переместился на меня. – Но если выковать правильную цепь, тигрица вмиг окажется в клетке.

– Это непреложное правило, – добавил я. – Любое, даже самое могучее существо можно связать, если имеешь его кровь.

Баттерс украдкой осмотрел ладони – наверное, в поисках кровоточащих порезов.

– Разумная мысль, – улыбнулась Мэб.

Темп щелчков достиг своего пика, и вдруг все стихло.

В ту же секунду павильон перестали обстреливать из минометов.

Ночной воздух изменился.

Он замер.

В этой тяжелой тишине все звуки казались необычайно близкими, как зимним вечером во время снегопада.

Единорог запрокинул голову и тряхнул гривой. Мэб положила ладонь ему на шею, вздрогнула и подалась вперед. Глаза ее сверкали ярче звезд.

– А-а-х-х-х, – негромко и чувственно выдохнула она. – Пробил тот час.

Я нервно сглотнул:

– Она здесь?

– Последняя из титанов и… – Мэб прищурилась, вглядываясь в дымку, а затем покосилась на меня, – ее принц-лягушонок[31].

– Этот Корб… Насколько он силен? – спросил я.

– Говорят, ему не суждено погибнуть, пока глубочайший из океанов не встретится с солнцем.

– Суждено, не суждено… Ни хрена подобного. Может, я сам решу, когда ему умереть, – заявил я. – Так насколько он силен?

– Он сильнее, опытнее и коварнее тебя, – усмехнулась Мэб.

– Но у меня больше друзей. – Я не глядя поднял руку, и Баттерс стукнул своим кулаком по моему, тоже не глядя.

– Смертные чародеи… – вздохнула Мэб. – Вечно суетесь туда, где ничего не смыслите.

– Что толку в свободе выбора, если она не дает порой плюнуть в глаза судьбе?[32] – припомнил я слова человека, с чьим мнением соглашаюсь довольно-таки нечасто.

– Как бы сформулировать так, чтобы до тебя дошло? – Мэб спокойно смотрела в ночь. – Ага… Судьба – она бессердечная сука.

Должен сказать, в устах Королевы Воздуха и Тьмы такие слова имеют немалый вес.

– Не бывает действий без последствий, чародей, – продолжила она. – Создавая новое ответвление во Вселенной и меняя русло великой реки, ты обязан заплатить соответствующую цену.

Пыльно-дымное марево вдруг приобрело малиновый оттенок, а затем раздвинулось, будто занавес, – просто сгинуло, – и, когда воздух стал чистым и прозрачным, мы увидели, что творится в Миллениум-парке.

– Ох, – выдохнул Баттерс, – ох черт…

Я сглотнул и промолчал.

Одна из земляных стен нашей фортификации сильно покосилась внутрь – так, что стало видно сцену амфитеатра. Я осторожно приоткрыл краник ментальной связи, и все тело заныло от одного только числа ранений, полученных моими людьми. В живых остались триста девяносто восемь добровольцев. Примерно треть от тысячи ста восьмидесяти семи. Почти все они страдали от ран. И все без исключения были в ужасе.

Путь к отступлению был перекрыт полукругом арматурного леса радиусом ярдов сорок. За ним я не увидел ничего, кроме опустевшего парка. Когорта сидхе покинула поле боя, и связь моя с созданиями Зимы позволяла чувствовать, как они держатся в стороне, стараясь не появляться на пространстве, очищенном от марева.

С обеих сторон на лужайке остались раненые. Они слабо шевелились, но подняться не могли.

Формально говоря, из наших в строю остались только мы с Баттерсом и Мэб на своем кошмарном единороге.

Четверо.

А на другом конце лужайки стояла неприятельская армия.

Даже с учетом урона, нанесенного Мэб и ее когортой, соотношение сил было не в нашу пользу. Примерно двенадцать сотен к одному, если считать единорога. И у меня на глазах враг снова сжульничал самым наиподлейшим образом. Из-за вуали появились новые отряды под собственными флагами. По большей части обезьяноподобные твари в крепкой броне. Раньше мы думали, что вражье воинство насчитывает тысяч семь рядовых пехотинцев, но фоморы умудрились скрыть от нас еще три-четыре тысячи тяжелых штурмовиков.

В тот момент я не знал точных цифр. О них мне стало известно позже. Я видел лишь, что вражеский квартал разросся на пару сотен страхолюдных ярдов.

– Ого, – тихо и как-то беспомощно сказал Баттерс. – Как же их много…

– Это только кажется, потому что все они сгрудились в одном месте.

– Ну да. – Баттерс окинул меня взглядом. – Наверное.

Выходит, мало мы их потрепали.

Считай, что почти не тронули.

В центре первой шеренги стояла титанша.

Нас разделяло поле боя, но одним своим присутствием Этне притягивала взгляд, завораживала и приводила в ужас. Воздух в парке расчистился, однако над городом по-прежнему висела дымка, и сияние, исходившее от бронированного тела Последней из титанов, окрашивало эту пелену в красноватый цвет. На Этне не было ничего, кроме титанической бронзы, и она выглядела бы как само совершенство, но картину портил тлеющий глаз Балора. Ее близость легла на мое сознание тяжким грузом. Само пространство вокруг нас натянулось и просело так, что этот гнет невозможно было игнорировать. Даже с расстояния в сотню ярдов я каким-то образом четко и ясно видел ее безупречный силуэт и прекрасные черты лица, такие притягательные, что глаз не оторвать. Печаль и скорбь Этне трансформировалась в ярость, и ее красота превратилась в клинок, резавший глаза любому, кто отваживался смотреть на нее.

Смотреть на нее было все равно что смотреть на беспощадный древний мир, где в бесформенной ночи бродили титаны, расплющивая смертных, словно червей, – мир такой жестокий и страшный, что человечество предпочло не упоминать о нем даже в легендах.

В огнях разорительных пожаров, зажженных титаншей в моем городе, ее тлеющий глаз сочился ненавистью. Никогда прежде я не встречал такой древней, таинственной и смертоносной силы, по сравнению с которой многочисленные шеренги фоморов казались эфемерными и хрупкими, как мимолетные полуденные тени.

Я с трудом отвел взгляд.

Баттерс тоже глазел на Этне, сжимая рукоятку спящего Фиделаккиуса с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Я ткнул его в бок. Он вздрогнул и повернул ко мне бледное лицо.

– По сравнению с Этне не такая уж она и страшная, эта армия, верно? – спросил я.

Пару секунд он смотрел на меня, а затем приподнял уголки губ в чудовищной ухмылке человека, у которого не все дома.

– Хе. Хе-хе. Хе-хе-хе. – Эти прерывистые выдохи были в нашей ситуации, пожалуй, единственным из доступных эквивалентов смеха.

Этне и Мэб синхронно выступили вперед.

– Оставайтесь на местах, – негромко обронила Мэб, когда мертвенно-невозмутимый единорог прошел мимо и занял позицию между нами и Этне. – И приготовьтесь.

Я прекрасно знал, насколько страшна Королева Воздуха и Тьмы.

Признаюсь, когда единорог встал перед нами с таким видом, будто намеревался остановить локомотив, меня обуял благоговейный ужас, и весь я покрылся мурашками. Мэб вздернула подбородок, подняла тонкую бледную руку, и над лужайкой раскатился ее холодный голос, резкий и грозный, будто треск речного льда:

– Остановись, карга. Дальше ты не пройдешь.

Секунду-другую Этне молча обдумывала это предупреждение.

А затем улыбнулась и сделала шаг вперед.

Двое монстров смотрели друг на друга – казалось, это мгновение длится вечно, – а затем в ночном воздухе запульсировал голос Этне, и от этого звука завибрировали все мои кости, а в зубах появилось какое-то неприятное жужжание.

– В начале пути ты была смертным ничтожеством. – Этот оглушительный, напитанный невероятной мощью голос прозвучал не только над лужайкой, но и у меня в голове. Перед таким голосом склоняется сама реальность. – И таким же ничтожеством закончишь свой путь. Несмотря на все твое могущество, ты порождение нового мира, а он молод и слаб.

– Этот мир отвернулся от тебя! – насмешливо и звонко крикнула Мэб, бросая вызов стоявшему перед ней воплощению всевластья.

– Вероломная ведьмочка! – Этне сделала еще один шаг вперед. Глаз Балора разгорелся ярче, и этот свет объял ее голову малиновым ореолом. – Ты не склонилась перед моим отцом, но склонишься передо мной, или я испепелю тебя!

И тут Мэб исполнила номер из моего репертуара.

Она запрокинула голову и заливисто расхохоталась.

Под натиском этого хохота удушливая ночная тишина разлетелась вдребезги. Презрением полнился этот хохот, а еще неподдельным весельем – холодным, нечеловеческим весельем паучихи. При первых раскатах этого хохота в рядах фоморов воцарилось смятение. Все, включая закованных в броню штурмовиков, побросали оружие и стали хвататься длинными руками за шлемы.

– Как погляжу, ты плохо меня знаешь, – наконец молвила Мэб, и в ее голосе продолжал звенеть этот оглушительный смех.

Этне угрожающе подступила еще на шаг.

– Твои жалкие союзники или бросили тебя, или ждут смерти. Из телохранителей у тебя осталась лишь пара червей. А смертные успеют разве что на панихиду по своим мертвецам.

Под натиском ее голоса Баттерс охнул и отшатнулся. Из одной ноздри у него начала сочиться кровь. Я схватил его за плечо и снова утянул в тень Мэб и ее единорога.

– Гарри, – хрипло прошептал он, – какого черта мы здесь стоим? Нам тут не место!

Я чувствовал в точности то же самое. На этой лужайке сошлись силы куда древнее Чикаго, да и современного мира. Эти существа прожили невообразимое количество лет и воочию повидали события, о которых нам известно лишь по мифам и легендам. Для них эта ночь была заурядной стычкой, а не апокалипсисом городского масштаба, в котором сгинули уже десятки тысяч людей и, вероятно, еще сотни тысяч сгинут таким же образом.

А где-то за спиной у меня была моя дочь.

Страх, гнев и другие эмоции, которые до сей поры я успешно держал под замком, сосредоточились вокруг единственной фигурки – возможно, спавшей в одной из комнат безопасного дома Карпентеров. Этот образ вспыхнул бесконечно малой искрой, тут же отыскавшей в глубинах моей души подходящее топливо и разгоревшейся до жара крошечной звезды.

Мэгги.

Я не допущу, чтобы эта стерва причинила вред моей дочери.

Едва во мне затеплилась эта мысль, как атам на бедре запульсировал медленным, ровным, беззвучным пульсом.

У него забилось сердце.

– Стоять, – рыкнул я. – Наше место именно здесь.

Гигантская Этне продолжала приближаться такими шагами, что по сравнению с ними мои показались бы шажками карапуза.

– Сдавайся! – прогремела она с такой силой, что подол боевого облачения Мэб затрепетал на внезапном ветру – вместе с ее волосами, озаренными красноватым звездным светом, и неуместно шелковистыми гривой и хвостом единорога. – Склонись!

При этом слове вокруг Мэб сгустилась такая сила воли, что я испугался, как бы что-нибудь не сломалось. Например, Вселенная. Сфера психического давления была настолько плотной, что будь она направлена на мой разум – тот съежился бы до ничтожных размеров, перестал функционировать и превратился бы в графит, сжатый до состояния инертного алмаза.

Я, можно сказать, оппозиционно настроен, имею склонность дерзить начальству и не всегда поступаю как велено. Допускаю, что меня можно назвать смутьяном.

Но эта воля не оставила бы от моей ничего, кроме мокрого места.

Точка.

Это не был вопрос силы или слабости. Речь шла о порядке могущества, которому я не мог противостоять. Даже не будучи мишенью этой воли, я прилагал все усилия, чтобы не упасть на колени с мольбами о пощаде перед лицом всепоглощающего гнева.

Баттерс отличается рациональнейшим складом ума, но он, в отличие от меня, не прошел интенсивного тренинга по ментальной защите, а поэтому всхлипнул от крайнего отчаяния и упал бы, не поймай я его за плечо. Я опустился на колено и помог ему удержаться на ногах. Все его тело дрожало крупной дрожью.

За исключением одной руки. Той, что сжимала рукоятку меча.

Не знаю, какими силами владела Мэб, какие знания приобрела, какие муки ей довелось пережить и чем пришлось пожертвовать, но факт остается фактом: она сумела превозмочь безграничную силу воли Этне.

Хотя ее плечи согнулись под неописуемым грузом, хотя единорог Зимы едва устоял на ногах, Мэб осталась собой. Она успокоила своего скакуна, и лицо ее превратилось в холодную непроницаемую маску. Превозмогая плотность сплюснутого волей титанши воздуха, Мэб вздохнула во всю грудь и прямолинейно ответила:

– Нет.

Ее выдох превратился в студеный шлейф, и категорический отказ рассек его клинком непреложной истины.

Воля Этне отпрянула и разбилась, будто сфера из иллюзорного стекла.

Титанша взревела от ярости.

И с мощью, способной положить конец всему сущему, направила на Мэб глаз Балора.

Глава 29

Мэб приняла удар, и я прочувствовал его всем нутром.

Прямая как жердь, она сидела на черном единороге, и, как только Этне закричала, Мэб подняла левую руку, тонкую и бледную, и растопырила пальцы в защитном жесте. Ее тело, бока единорога и пятачок земли под его копытами покрылись инеем, и тут на Королеву Воздуха и Тьмы обрушилась невероятная сила глаза Балора.

Одного звука, раздавшегося при встрече двух этих сил, было достаточно, чтобы свести с ума человека, обладающего вполне устойчивой психикой. Описать этот звук я не в силах – он был слишком громким. Могу лишь сказать, что сам я рефлекторно заорал, но мой крик полностью растворился в этом грохоте. Зимний единорог встал на дыбы и непокорно взревел, а черный ятаган у него во лбу, казалось, впитал частицу этого гнева, в то время как Мэб с безупречной грацией удержалась в седле. Бетон под копытами единорога вспучился и превратился в песок. Теперь Мэб находилась в центре циклона, состоявшего из молний, огня и ветра, под чьими порывами пряди ее волос выбились из прически, почернели и обратились в пыль. Кольчуга тонкой работы потускнела, будто ярь-медянка, а затем рассыпалась, когда отдельные звенья превратились в черный порошок, оставлявший налет копоти на бледной коже.

Мы с Баттерсом походили на людей, в отчаянии пытающихся укрыться за камнем от набегающей волны.

Чисто инстинктивно я накрыл нас герметичным полукуполом защитного барьера, хотя энергия даже не была направлена на меня. Я лишь пытался остановить ее случайные брызги, которые могли миновать Мэб и устремиться в нашем направлении.

Опять же, работать приходилось далеко за пределами моей компетенции. Даже отголоски энергии глаза Балора я отражал на пределе возможностей. Браслет опять раскалился, и я знал, что получу новый опоясывающий ожог на запястье, еще один шрам в дополнение к старым отметинам на руке. В другое время я не пережил бы такого напряжения, но сегодня витавшая повсюду магия упростила задачу, и десяток лучших моих защитных чар беспрекословно приняли на себя безумное транжирство энергии.

Я прочувствовал силу глаза Балора, когда она коснулась моего щита. Прочувствовал чистую, глубокую, концентрированную ненависть, которой руководствовался любой обладатель этого оружия. Она не шла ни в какое сравнение с обычными человеческими эмоциями. Это была ненависть изначальных времен, древнее самой Вселенной, тверже, острее и холоднее стали, жарче адского пекла, такая едкая, злобная и пагубная, что моему смертному разуму не дано было осмыслить чувство такой интенсивности.

Этне ненавидела меня – персонально, хотя мы даже не были знакомы, – на уровне, недоступном моему пониманию. Она ненавидела сам факт того, что я топчу землю и копчу небо, и этого было достаточно, чтобы стать объектом ее негасимого гнева.

Но он не шел ни в какое сравнение с тем, что Этне чувствовала по отношению к Мэб. Поскольку этим двоим предстояло свести личные счеты.

Этне ненавидела стройную, прекрасную, смертоносную Мэб на черном единороге, отрицавшую могущество глаза Балора, в то время как тот испепелял ее волосы и раздирал кольчугу. Воля Мэб мерцала вокруг нее холодным светом, сферой бриллиантового свечения, поглощавшего зловредную энергию глаза, и распространялась по лужайке, как стремительная река, чьи воды точат недвижимый камень. В этом губительном буйстве света Мэб являла собой воплощение безупречного интеллекта, воли, целеустремленности и холодного неповиновения. В этой буре она была тенью, черным, жутким и четко очерченным силуэтом, стойко противостоящим энергетической волне.

Глядя на нее, я понял, почему ее именуют Королевой Воздуха и Тьмы.

И она выстояла. Как? Не знаю. Но она выдержала удар и не сдала позиций перед этой неоспоримой силой.

Красное сияние померкло.

Какое-то время Мэб сохраняла неподвижность. Теперь на Королеве Воздуха и Тьмы не было ничего, кроме обрывков кольчуги, черной сажи, рубцов и алых ожогов. Левая рука непокорно тянулась к небу. Над телом вились струйки дыма.

А затем Мэб упала со спины единорога, словно ее тело враз лишилось костей либо у нее не осталось сил удерживать себя в вертикальном положении.

Пару секунд Этне смотрела на нее, а затем, задрав лицо к небу, испустила злорадный триумфальный вопль. После чего взмахнула руками, и по этой команде весь фоморский легион, подобно армии марионеток, двинулся вперед, гулко шагая в такт и набирая скорость, будто циклопический зверь.

Тишина сменилась топотом сапог. Фоморы растекались по лужайке приливной волной, и зловещие сигналы щелкали в ночи, будто капли дождя перед поистине страшной грозой. Враги пересекали лужайку, и ничто не могло их остановить.

А еще, сообразил я, им негде было укрыться.

Ведь они вышли на открытое пространство.

И тут в глубинах моего разума прозвенел ликующий голос Мэб:

«ПОРА, ЛЕДИ МОЛЛИ».

С севера задул свежий прохладный зефир, пронесся через город и ворвался в парк. Где-то на побережье озера Мичиган взволнованно крикнула чайка.

И заиграла музыка.

Сперва раздались лишь несколько нот. Казалось, эти звуки извлечены из электрогитары самым случайным образом. Отскакивая от стен, они эхом разносились над утопавшим в мареве городом. А затем я узнал песню.

Отзвуки вступления к хиту группы «Guns N’Roses» – «Welcome to the Jungle», «Добро пожаловать в джунгли» – отражались от зданий у нас за спиной. Камень, сталь и бетон городских улиц и строений каким-то образом резонировали с нотами гитары Слэша. В унисон с музыкой вибрировала каждая поверхность, словно весь Чикаго превратился в гигантскую акустическую систему.

Чикаго. Город, где придумали фразу «бетонные джунгли».

Так что песню Молли выбрала самую подходящую.

Фоморы опешили, стали постреливать глазами направо, налево, обводить взглядом небо и землю, и по их рядам неспешной могучей волной раскатился страх, сбивший пехотинцев с шага и внесший сумятицу в боевые порядки.

По-звериному взвыл Эксл Роуз, Слэш запилил ведущий рифф…

…И наступила Зима.

Из ночи легко и грациозно, будто на проволочках, вылетела когорта личных телохранителей Мэб. Сидхе приземлились, окружили нас тесным кольцом и сомкнули щиты.

Дымку на севере разогнало порывом ветра, принесшим сухую морозную чистоту арктического воздуха и слепящую волну… нет, не снежинок, а скорее льдинок, походивших на осколки замерзших облаков. Чтобы защитить лицо и глаза, мне пришлось вскинуть руку, а когда я опустил ее, на улицах, приземистых крышах и заиндевелых останках автомобилей выстроились шеренги фигур в броне синих, зеленых и темно-фиолетовых оттенков, и с каждым новым порывом ветра их становилось все больше – сперва на десятки, затем на сотни и, наконец, на тысячи.

Я обернулся и увидел, как из особенно густого облака морозных кристаллов, нависшего прямо над землей, выступает предводительница этой армии, Зимняя Леди собственной персоной. Ее длинные белые волосы развевались перед ней, будто вымпел, – так, что видны были только улыбающиеся губы, – и она была облачена в пелерину искристых льдинок, пару-тройку полосок инея и… пожалуй, и все. Татуировка змеи, шедшая от лодыжки к запястью, возбужденно извивалась и скользила под кожей, словно предчувствуя грядущую битву. В бледной руке Молли сжимала белый меч с тонким клинком. Следом из клубов льда появился и сгрудился вокруг Зимней Леди отряд самых настоящих троллей, кожистых и бородавчатых чудищ, каждое ростом в двенадцать футов, а мышечной массой превосходящее всю Национальную футбольную лигу. Каждый тролль держал в лапе занесенный с тупоумным энтузиазмом меч длиной никак не меньше моего роста.

Чародейские чувства подсказывали, что Молли излучает неистовую и молниеносную силу, перед которой склоняются самые буйные головы и пасуют лучшие умы. Одного взгляда на Зимнюю Леди было достаточно, чтобы любой возжелал броситься на ее меч, коли это доставит ей удовольствие. Моя мантия загудела в первобытном резонансе с ее присутствием, и сознание заполонила насущная потребность проливать кровь во имя Зимней Леди – без разницы, свою или чужую.

Молли запрокинула лицо к небу и испустила истошный визг банши, раскатившийся по всему Чикаго.

В ответ хором взревели тысячи луженых глоток.

Ага. Так вот почему с недавних пор Молли была очень занята.

Она собирала армию.

Зимняя Леди подняла бледно-белый клинок, и к небу взметнулись тысячи сверкающих оружий. Затем она опустила меч, и армия Зимы в полном молчании ринулась к нам по лужайке, покрытой мокрым снегом.

Несколько секунд Этне с непроницаемым лицом следила за происходящим, а затем решительно направилась к Мэб, словно намереваясь прикончить ее, но тут же замерла, когда вдобавок к телохранителям-сидхе на сцене появился еще один отряд Зимних фэйри под началом Грималкина, окруживший Королеву Зимы второй линией обороны.

Когда воины поднимали Мэб на руки, чтобы унести вглубь своих рядов, она была настолько слаба, что едва сумела поднять голову.

Но все же бросила на Этне пренебрежительный взгляд и с презрительным вызовом усмехнулась.

Титанша закричала, и на секунду глаз Балора ярко вспыхнул, но тут же погас.

По всей видимости, пользоваться этим оружием, пока не миновал период восстановления, было неразумно. Вопль ярости превратился в крик боли. Этне покачнулась и обеими руками схватилась за глазницу.

Тем временем у нее за спиной я наконец-то заметил Корба, стоявшего в центре одной из тыловых шеренг фоморского легиона. Он визгливо выкрикивал приказы, и щелчки во вражеских рядах набирали бешеный темп: силы фоморов пытались развернуться в сторону армии Зимней Леди.

Но останавливаться Мэб не планировала.

«ОДНОГЛАЗЫЙ!» – прозвучал у меня в сознании ее зов.

Заурчало небо, и в землю ударила молния – вернее, множество световых копий, воспламенивших добрый десяток парковых деревьев, после чего все эти разряды улетели обратно в небеса, выжигая марево на своем пути. Там они сгустились в сверкающую наэлектризованную тучу, которая сплющилась в тонкую линию и вдруг раскрылась, как разорванная ткань, и из этой прорехи, возникшей примерно в четырех тысячах футов над землей, появился всадник на скакуне о восьми ногах.

А за всадником следовала Дикая Охота.

Трубили охотничьи горны, и под эти звуки небывалой красоты, от которых веяло запредельным ужасом, из дыры в небесах высыпали Черные Псы и черные кони. Они мчались по воздуху, как по твердой земле, и несли на себе вассалов Зимнего двора, одаренных самыми темнейшими дарами, а возглавляла это воинство страшная черная тень на восьминогом Слейпнире, и в руке, закованной в латную рукавицу, эта тень сжимала пульсирующую молнию.

Чуть позади неописуемого всадника скакал сам Эрлкинг. Он протрубил в рог, и на этой стонущей ноте, прозвучавшей в унисон с барабанами «Guns N’Roses», Дикая Охота устремилась к земле, к отрядам фоморов, сея перед собою страх и ужас.

По вражеским рядам прокатились испуганные завывания, и отряд осьмиконгов бросился врассыпную, обращая оружие против своих хозяев-фоморов, когда те пытались навести порядок. И это еще цветочки. Вся фоморская рать, стараясь подстроиться под нежданное появление Зимней Леди, в сравнении с ее воинством выглядела неповоротливо и неуклюже, будто…

Будто оказавшиеся на берегу тюлени или морские черепахи.

Вдруг до меня дошло, что армия Корба приучена к подводным баталиям. Если там, внизу, столкнешься с товарищем по оружию, не произойдет ничего страшного, никто не упадет и не задержит соседей. Там, внизу, втрое больше физического пространства для маневра. Плюс дополнительное измерение, в котором можно перемещаться.

Но суша – совсем другое дело, и неслаженности она не прощает. У фоморов не было возможности устроить своим войскам сухопутную муштру, ведь последние сотни лет они провели в подводном уединении, и в результате их армия реагировала и маневрировала гораздо хуже, чем требуется. Еще бы. Ведь они привыкли к морю.

Сражайся мы с ними там, внизу, – и у нас, пожалуй, не было бы ни единого шанса.

Но мы были здесь, наверху. В царстве Воздуха и Тьмы.

Дикая Охота обрушилась на самые уязвимые и беззащитные отряды – тех бедолаг, что оказались ближе других к острию атаки, – и мне показалось, что я наблюдаю за работой механизмов в разделочном цеху. Громадным вертикальным колесом вонзилась в неприятеля Дикая Охота, ведомая жутким восьминогим скакуном, и над землей повис оглушительный гул, напоминавший гудение включенного трансформатора Теслы, но более громкий и зловещий. Темный силуэт нынешнего вожака Дикой Охоты рассек вражеские шеренги, и в правой руке у него сверкала молния толщиной с полосу дорожного движения, сеявшая в неприятельской гуще хаос и кровавую смерть.

Хотя другие участники Охоты взмахивали оружием не так зрелищно, мечи и копья в руках созданий, обладающих многовековым опытом, демонстрировали незаурядный смертоубийственный потенциал. На такой скорости легчайшее прикосновение клинка несло в себе ужасающую силу. Хлестала кровь, катились головы, разлетались в разные стороны руки и ноги…

«Мой Рыцарь, – раздался у меня в голове голос Мэб, – вот-вот глаз Балора будет готов к новой атаке. У тебя шестьдесят секунд, чтобы назвать ее по имени».

– Между мной и тем местом целая армия! – возразил я. – В самом буквальном смысле!

«Вот так сюрприз! Ну спасибо, сэр Очевидность», – с веселым возбуждением, но тяжело дыша, отозвалась Зимняя Леди.

Я взглянул на Молли и увидел, как разлетается вдребезги тяжелый топор, чей удар пришелся в ее мерцающий ледяной панцирь. Улыбаясь страшной, безумной, восторженной улыбкой, Зимняя Леди с хирургической точностью орудовала белым мечом и секла фоморскую орду налево и направо – от малейших касаний этого клинка враги покрывались крепким льдом из самого сердца Зимы. Шедшие следом за Молли громадные тролли широкими взмахами грубо сработанного оружия разбивали мерзлые статуи в мелкие ледышки.

Затем передо мной возникло громадное облако пара, из которого выступил Зимний единорог и нетерпеливо топнул шипастым копытом.

Мэб снова взяла трубку ментального телефона, и теперь в ее мыслях сквозил легкий упрек.

«Бывало ли такое, чтобы я поручала тебе легкое задание, мой Рыцарь? Сегодняшняя ночь – не лучшее время, чтобы менять это правило».

Что ж… Тут и возразить-то нечего.

По всей очевидности, Баттерс не был причастен к нашему с Мэб разговору. Он глазел на единорога.

– Э-э… Гарри?

– Проклятье, – пробурчал я.

С глубоким вздохом я схватил скакуна за гриву, всей душой надеясь, что зверь не заметит, как сильно дрожат мои пальцы, и запрыгнул ему на спину. Затем повернулся к Баттерсу и протянул ему руку:

– Нет времени объяснять. Просто делай, как скажу.

– Ох черт, – искренне посетовал Баттерс, но перед тем вложил свою ладонь в мою, и я рывком затащил его на единорога.

Едва дождавшись, пока Баттерс устроится у меня за спиной, зверь, подрагивавший от страстного желания проливать кровь, сорвался с места. Если наш совокупный вес был для него хоть каким-то обременением, на прыти единорога это нисколько не сказалось. Не доведись мне чуть раньше в том году покататься на сверхъестественно могучем скакуне, мы с Баттерсом слетели бы на землю и отшибли себе задницу, но, даже принимая во внимание мой опыт, маленькому Рыцарю пришлось крепко держаться за меня, чтобы не опрокинуться. Подобно ледоколу, единорог бороздил небольшое море союзников в синей и фиолетовой броне, и те грациозно расступались перед ним. Наконец мы вырвались на оперативный простор и устремились в сторону врага.

Мало кто способен похвастаться моим опытом верховой езды, и я могу полноправно заявить, что поездка на боевом единороге – впечатление из разряда незабываемых.

Прежде всего стоит отметить, что в его движениях полностью отсутствовал элемент «вверх-вниз». У меня сложилось впечатление, что я не скачу верхом, а еду на мотоцикле, хотя на мотоцикле я ездил только за спиной у…

Мёрф.

Сердце пронзила боль.

За пару секунд я преисполнился силы, какой никогда прежде не чувствовал. Пульс взлетел до небес, волосы встали дыбом, температура тела начала повышаться. Мозг фиксировал эти изменения, а сердце болело все сильнее, и вместе с болью прибывала сила.

Магия теснейшим образом связана с эмоциями, и трудно сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Эмоции представляют собой легковоспламенимое топливо для магической силы, хотя могут самым странным образом повлиять на то, что вы собираетесь сделать. Например, если напитать любовные чары гневом, побочный эффект гарантирован.

Но если вы намерены причинить боль, нет горючего эффективнее, чем чувство боли. Поэтому, превозмогая душевные муки, я мысленно ухватился за эту силу и начал придавать ей форму, в то время как единорог мчался вперед. Повторюсь: прежде я никогда не испытывал такого массивного и стремительного прилива энергии.

Адские погремушки, что же со мной творится?

Вокруг единорожьего рога – того, что во лбу, – стали сгущаться золотисто-зеленые искры. И внезапно я все понял.

Чтобы собирать, концентрировать и направлять энергию, я пользуюсь различными приспособлениями. К примеру, посохом.

У Мэб тоже имеются такие инструменты.

В тот момент я мог лишь держаться за единорога, набиравшего скорость стремительнее «мазерати». Дистанция между нами и врагом сокращалась с пугающей быстротой.

Я всучил Баттерсу посох с криком:

– На, подержи!

Тот кое-как принял его, а я подался вперед и положил руку на шею единорога. Его налобный ятаган вспыхнул раскаленным золотисто-зеленым светом, и я почувствовал, как гудят силовые ретрансляторы в теле этого бессмертного существа. Подобные ощущения я испытывал, направляя энергию в посох, но сопоставлять его с единорогом – все равно что сравнивать питьевой фонтанчик со снаряжением пожарной бригады. Да, сегодня я удерживал небывалый для меня объем энергии, но это существо предназначалось для фокусировки и ретрансляции могущества самой Мэб, и я не перегрузил бы его, даже сильно постаравшись.

В пятидесяти ярдах от врага я направил весь запас энергии в правую руку, а через нее в Зимнего единорога, сфокусировал намерение и волю, на лету подкрутил формулу чар и проревел:

– Forzare!

Едва я успел выкрикнуть последний слог, как мы оказались в неприятельских рядах.

Усиленная рогом единорога волна чистой кинетической энергии мчалась перед нами, как быстрая река, и могучим цунами сокрушала фоморов. Тела отлетали с нашего пути, словно под ударами тяжелейшей клюшки для гольфа из коллекции самого Господа Бога. При этом они разлетались не в стороны, о нет, ведь я подбрасывал их к небесам – примерно футов на тридцать вверх, – и, прежде чем они падали, мы успевали промчаться под ними, так что под копытами единорога не оказывалось ничего, кроме истоптанной земли. Со стороны, наверное, казалось, что гигантский садовник сдувает врагов ураганно-мощной воздуходувкой для облетевшей листвы.

– Елки-палки! – заверещал Баттерс.

Единорог издал утробный рев, достойный медведя, тигра или «конкорда» на бреющем полете, и на несколько секунд ночь превратилась в мутный водоворот летающих тел, испуганных возгласов и вездесущих разрядов избыточной энергии.

Единорог пронесся через вражеские порядки, как нож сквозь масло, и по нам почти сразу открыли огонь. Не сбавляя скорости, зверь побежал зигзагом, виляя то влево, то вправо, и я испугался, как бы такие перегрузки не довели меня до травмы позвоночника. Понятное дело, в петляющую мишень непросто попасть даже на стрельбище, не говоря уже о насыщенной адреналином реальной жизни, но при любом раскладе я не сумел бы защититься от пуль, поскольку даже не понимал, откуда они летят.

Краем глаза я разглядел, как взбешенный король Корб, вскинув посох из материала, похожего на коралл, что-то кричит и указывает пальцем на землю перед нами.

И тут я осознал всю диалектичность ситуации. Когда повсюду столько силы, враг распоряжается ею в той же мере, что и ты.

Земля перед нами вдруг потемнела. Единорог попытался свернуть в сторону, но он двигался слишком быстро, а Корб идеально рассчитал время атаки.

Я направил волю в многострадальный браслет и создал тесную сферу вокруг себя и Баттерса.

Единорог ворвался в темное пятно и увяз в нем, будто в густой жидкости. Соленая морская вода, смешавшись с почвой, превратила ее в подобие зыбучего песка, и скорость единорога разом снизилась до нуля. Мы с Баттерсом перелетели через голову скакуна, ударились о землю и, прыгая наподобие пушечного ядра, покатились дальше, прямиком к бетонной стенке, отделявшей парк от Коламбус-драйв.

При столкновении с этой преградой нас размазало бы по внутренней поверхности моей собственной защитной сферы, поэтому я принялся устилать ее кинетической подушкой безопасности, позволив наружным слоям крошиться при каждом соприкосновении с землей, снижая скорость и превращая энергию движения в ее тепловой аналог. Наш гигантский футбольный мяч оставлял на траве и бетоне выжженные проплешины, а к тому времени, когда сфера ударилась в ограничитель, мы уже замедлились в достаточной мере, чтобы последствия этого столкновения оказались немногим хуже, чем при заурядном ДТП: было громко, больно и страшно, но мы остались живы.

В итоге мы с Баттерсом разлеглись на тропинке у бетонной стены далеко за шеренгами врага и в полном одиночестве, если не считать Листена и взвода его «водолазок», находившихся футах в пятидесяти от нас и вооруженных несколькими ручными минометами и таким количеством автоматов, что их вполне хватило бы для оккупации Техаса.

Мы с Листеном одновременно пришли в движение.

Он вскинул оружие, а я ткнул рукой в землю и проорал:

– Forzare!

Я намеревался возвести между нами оборонительный вал. Вот только я до сих пор не привык к сегодняшней турбомагии.

Ого.

Да, направленной мною энергии вполне хватило, чтобы сформировать земляной вал, но он продолжал расти, как блуждающая волна у Северного побережья Гавайев, пока Листена и его людей не накрыло восемнадцатью или двадцатью тоннами земли.

В тот же миг что-то ударило в живот, прямо под колеблющиеся ребра, да так, что из меня вышибло весь дух, а весь левый бок стал мокрым.

«Гарри!» – прозвучал у меня в голове встревоженный голос Молли.

Я прямо-таки почувствовал на себе взгляд титанши, когда ее голова пулеметной турелью развернулась в мою сторону и лицо… да что там лицо, само ее присутствие напиталось безудержной яростью.

Каким-то чудом я исхитрился не замарать нижнее белье и, пытаясь сделать вдох, смотрел, как Этне пинком отшвыривает в сторону паникующего осьмиконга, после чего направляется в мою сторону.

– Ох мамочки, – выдохнул Баттерс.

Он присел рядом и разорвал мне рубашку, после чего пару секунд смотрел на меня широко раскрытыми глазами, а затем бросил взгляд на стремительно приближавшуюся титаншу.

Баттерс взялся за мои руки и прижал их ладонями к раненому месту:

– Вот, Гарри, зажми покрепче. Я сейчас вернусь.

После чего невысокий парень – лицо мертвенно-бледное, ноги дрожат – встал между мной и треклятой титаншей.

Я почувствовал, как губы растягиваются в хищной ухмылке. Черт, если даже Баттерс не спасовал, я точно справлюсь со своей ролью. Это было непросто. Но я сделал глубокий вдох, сосредоточил волю, придал голосу магической силы и прохрипел:

– Титания… Призываю тебя…

С полдюжины штурмовиков, в смятении стоявших вокруг Этне и не понимавших, куда бежать, прочли умысел титанши и бросились вперед, будто гончие по следу.

Держа руки там, куда их положил Баттерс, я с трудом сделал новый вдох.

С хоровым гулом разгневанных ангельских голосов вспыхнул клинок Фиделаккиуса.

– Титания, – проскрежетал я уже громче. Имя отозвалось каким-то странным эхом. По крайней мере, так мне показалось. – Призываю тебя!

Первое из бронированных обезьяноподобных существ поравнялось с Баттерсом.

И маленький Рыцарь бросился джедайствовать как полоумный.

Фиделаккиус разрубил оружие пехотинца пополам и отсек при этом часть руки, а вторым взмахом Баттерс располовинил щит вместе с туловищем, и обе половинки синхронно рухнули на землю – одна вправо, другая влево. Остальные пятеро штурмовиков замешкались, и Баттерс налетел на них как кухонный комбайн «Квизинарт» в человеческом обличье. Троих он прикончил быстрее, чем выговорил бы свое имя.

Этне подошла ближе, выкрикнула что-то на языке, которого я не знал, схватила за ногу труп одного из моих добровольцев, погибшего при отступлении с Коламбус-драйв, и, запустив им в Баттерса и двоих оставшихся штурмовиков, отбросила всю троицу со своего пути.

Но невысокий парень выиграл для меня достаточно времени.

Когда начал разгораться глаз Балора, я сделал третий сиплый вдох, вложил в голос всю свою волю и завопил:

– ТИТАНИЯ! ПРИЗЫВАЮ ТЕБЯ!

Глава 30

Даже в лучшие дни Титания меня недолюбливает.

Это неудивительно. Как-никак я убил ее дитя.

Поэтому, закончив заклинание призыва и не имея никаких рычагов влияния на призываемое существо, я вовсе не ожидал, что мне подарят букет роз и коробку шоколадных конфет.

А еще я не ожидал, что в меня ударит молния.

Но как есть, так есть.

Раздался оглушительный грохот, за ним последовала ослепительная вспышка, и по телу брызгами морозного огня прошел электрический разряд. После чего я обнаружил, что лежу на спине и дышу с присвистом, а вокруг меня градом сыплются бетонные осколки и прочий мусор. Я попробовал встать. Ноги и плечи вроде бы слегка дернулись, но больше ничего не произошло.

Какое-то время я обретался в мире статических помех, дожидаясь, пока включатся мозги. Затем оказалось, что Баттерс помогает мне сесть, приговаривая при этом что-то вроде: «…Повезло, что пуля не пробила брюшную стенку. Молния прижгла рану, иначе ты до сих пор истекал бы кровью».

– Любовь зла, – выдохнул я и опустил глаза на свой оголенный торс.

Там обнаружилось довольно много крови и страшный горизонтальный ожог под ребрами по всему левому боку, смутно похожий на развесистую ветку или след, оставленный волной на песке. По крайней мере, шрам останется симпатичный. Все ощущения нивелировала пушистая белая статика, и я мысленно поблагодарил Зимнюю мантию, ограждавшую меня от боли.

Даже ничего не чувствуя, я знал, что мое тело перенесло серьезный шок. Хотя я не утратил способности продолжать бой, такая нагрузка непременно скажется на организме. Казалось, у меня нет никаких ограничений, но на самом деле это было не так, и дальнейшее геройство запросто могло свести меня в могилу.

Какое-то время я лежал смирно, глядя в небо. Такое чувство, что я попал в эпицентр урагана. Вокруг не было ничего, кроме дыма и пыли, освещенной тусклыми огнями пожарищ, но я как будто находился на дне колодца, высокой колонны чистого воздуха, тянувшейся к ночному небу, где откуда ни возьмись появились тучи и гулко порыкивал сердитый гром.

Когда на одном поле боя встречаются Королевы Зимы и Лета, грозы не миновать.

Тут на меня нахлынуло осознание происходящего. Я опомнился и начал лихорадочно озираться, пытаясь понять, что происходит.

В парке бушевала битва. Атака Зимней Леди и ее войск, сосредоточенная вокруг массивных троллей и точки серебристо-белого света, шар-бабой ударила по дрогнувшим рядам фоморов. Под потусторонние возгласы Молли и отклики ее солдат новоприбывшие силы Зимы вгрызались во вражеские отряды, сея на своем пути безумный хаос рукопашного боя.

К тому же бойцы Молли сжульничали. Наряду с мечами и топорами они захватили с собой пистолеты и автоматы, с чьей помощью производили на фоморов самое неблагоприятное впечатление. Хотя враг по-прежнему превосходил нас числом, потенциально смертоносный наскок Зимней Леди грозил полностью расчленить неприятельские порядки.

Король Корб в сопровождении эскорта колдунов, а также их телохранителей лихорадочно спешил навстречу натиску Зимней Леди, чтобы противопоставить ему элитные колдовские силы – если его, этот натиск, вообще можно было остановить.

Тем временем по всему легиону фоморов носилось громадное колесо смерти под названием «Дикая Охота», чьи участники, обуреваемые жаждой крови, выбирали своих жертв самым произвольным образом.

А в десяти футах от меня, глаза в глаза с титаншей, стояла Королева Лета, Титания, такая же высокая, как Этне. На Титании была кожаная броня в мерцающих оттенках зелени, напоминавших солнечные лучи на трепещущих листьях теплым весенним днем. Ее серебристо-белые волосы увивал цветущий плющ. Она была безоружна и стояла в одиночестве, но пехотинцы фоморов, казалось, не могли заставить себя даже взглянуть на нее, не говоря уже о том, чтобы приблизиться.

– Ты решила напасть на мою сестру посреди лета, в момент ее наибольшей слабости, и это весьма разумно с твоей стороны, – серебряным колоколом прозвенел в ночи голос Титании, а громовой раскат поставил точку в этом предложении. – Но ты предположила, что Мэб будет одна, а это недальновидно.

Воздух задрожал. Тошнотворное чувство ужаса пронзило меня, будто пуля, и вдруг с ночного неба с громом спустился серебристо-серый восьминогий скакун, именуемый в легендах Слейпниром. Он встал слева от титанши, зарывшись копытами в землю, поднялся на дыбы и забил в пропитанном гарью воздухе четырьмя передними ногами, и жуткая тень у него на спине подняла руку, в которой тут же материализовалась молния.

Что касается Эрлкинга, тот приземлился справа от Этне – в полной тишине, хотя поверх кожаного охотничьего костюма на нем была тяжелая кираса из волшебного металла, – присел и выхватил из ножен охотничий меч с рукояткой из оленьего рога.

Мне совершенно не хотелось вмешиваться в эту схватку, а посему я начал понемногу выползать из зоны неминуемого взрыва.

– Даю тебе единственную возможность, – продолжила Титания. – Оставь этот смертный мир. Вернись в свое убежище, и все закончится здесь и сейчас.

– Какое мне дело до твоих запретов или разрешений? Не думаешь ли ты, что способна повлиять на мое желание получить то, что я хочу? – прорычала Этне. – Жалкая полубогиня!

И с этими словами она обрушила на Титанию всю мощь глаза Балора.

Но Королева Лета была к этому готова.

Титанию захлестнул поток разрушительного огня, но она даже не пыталась выдержать удар или противостоять ему. Напротив, она раскинула руки и качнула бедрами в движении, похожем на танцевальное па. Вместо того чтобы прожечь ее, энергетический луч изогнулся, и весь поток разъяренного жара спиралью устремился в ночное небо.

В небо, секунду назад полное морозного воздуха стараниями Зимней Леди.

Последующее я назвал бы дождем, не будь это слишком мягко сказано.

Раскатистый гром повысил голос до гортанного рыка, и воздух превратился в падающую воду.

Взаимодействие воды и магии – невероятно щекотливая штука. Достаточное количество проточной воды рассеивает и заземляет магическую энергию до такой степени, что сущности, чье благополучие зависит от магии, не рискуют пересекать даже скромный ручеек.

Титания создала не грозу, а импровизированный водопад.

Дождь был таким плотным, что мне пришлось прикрыть рот ладонью, иначе я не смог бы дышать.

И я почувствовал, как меняется баланс сил.

Царивший в городе ужас и витавшее в воздухе магическое напряжение начали таять, как тает песочный замок под напором приливной волны. Вода хлынула на Чикаго, вымывая из воздуха лишнюю энергию, и магия стала возвращаться в землю вместе со струями проливного дождя.

Дождь такой силы попросту не может продолжаться долго. Этот длился примерно тридцать секунд. Максимум шестьдесят. А затем резко прекратился, будто перекрыли кран, если не считать отдельных несущественных капель, и вместе с ним истощился переполненный резервуар концентрированного ужаса.

Когда источник энергии иссяк, мрачный огонь глаза Балора потускнел и почти погас.

С коротким возгласом Этне схватилась левой рукой за глазницу.

Титания опустила блестящее от воды лицо, решительное и неподвижное, как сама земля, и взгляд ее ярко-зеленых кошачьих глаз сфокусировался на титанше.

Слейпнир взревел и снова встал на дыбы. Великий конь грыз удила и рвался в бой, а в руке его великого наездника сверкал бело-голубой огонь живой молнии, и вокруг обоих плясали кошмарные тени.

Глядя на титаншу, Эрлкинг кровожадно улыбнулся.

А затем бессмертные вступили в бой.

Это произошло мгновенно. Я не видел ничего, кроме сгустков энергии и размытых движений. Звуки наслаивались друг на друга с такой скоростью, что их невозможно было разобрать или идентифицировать, а волшебные огни вспыхивали так ярко, что я непроизвольно вскрикнул от рези в глазах.

Пренебрегая физическим оружием, эти создания обменивались магическими ударами. За долгие столетия все они поднаторели в чародействе куда лучше меня, и каждый умел оформлять несколько одновременных заклинаний. Даже будь я на пике формы, причем с гарантиями безопасности, все равно не смог бы рассмотреть эту схватку во всех подробностях. Участвовать в ней? Не смешите меня.

В бою было задействовано столько энергии, что мое Зрение начало различать отдельные образы наподобие света, такого яркого, что он жег глаза даже сквозь сомкнутые веки. Очертания сражавшихся расплывались, будто каждый из многочисленных слоев одного и того же образа вдруг начал двигаться по-своему, отдельно от остальных. На меня нахлынуло ошеломляющее осознание, что я смотрю на потенциальные варианты реальности и эти версии накладываются друг на друга, когда бессмертные умы заглядывают в будущее, а на основании увиденного подстраивают и перестраивают свои действия. Выходит, они не только творили одновременное множество чар, но и продумывали каждую из доступных возможностей, а это все равно что играть в уме в трехмерные шахматы, одновременно жонглируя включенной цепной пилой, горящим факелом и шаром для боулинга, при этом балансируя на провисшем канате.

А затем все эти расчеты, вся энергия, весь потенциал воплощались в единственной точке времени. Перестав сдерживать себя, бессмертные выкладывались в битве на сто процентов и с нечеловеческой педантичностью концентрировали неописуемую силу для нанесения молниеносных точечных ударов.

Затем грянул гром, от которого я едва не лишился слуха, и вспыхнул свет, от которого я едва не потерял зрение. По воздуху пробежала тошнотворная рябь, рожденная грандиозным выбросом энергии в микроскопической точке пространства.

Там, где только что сражались четверо бессмертных, образовался тлеющий кратер.

От Эрлкинга не осталось ничего, кроме обгоревшего силуэта: наполовину угольно-черные кости, наполовину опаленная плоть и оплавленный металл.

В нескольких ярдах от него лежал на боку оглушенный Слейпнир, а рядом – его всадник в дымящемся черном плаще.

В центре кратера, широко и уверенно расставив ноги, стояла Этне, державшая за горло обмякшую и, по всей видимости, бесчувственную Титанию так, что ноги Королевы Лета болтались в шести дюймах над землей. Титаническая бронза – то ли броня, то ли вторая кожа – обгорела, но осталась невредимой.

– Жалкое зрелище, – проурчала Этне, глядя на Титанию широко раскрытыми глазами, покачиваясь и тяжело дыша. – Мне не нужен глаз Балора, чтобы разделаться с гоблином, одержимым манией величия, истощенным от недоедания престарелым богом и заигравшейся в королеву маленькой девочкой.

И небрежным движением она воткнула Титанию головой в землю, оставив тело Королевы Лета нелепо торчать у своих ног.

Я смотрел на все это, не в силах отвести взгляд.

Одноглазый не шевелился.

Скелет Эрлкинга задергался. На почерневших костях, как в ускоренной съемке ползучего плюща, отрастали связки и нервная ткань, но процесс регенерации займет несколько часов.

Этне одолела Титанию.

Не кого-нибудь, а саму Титанию.

И даже Мэб получила технический нокаут.

Окинув взглядом троих павших оппонентов, Этне хихикнула по-девчачьи, и этот звук был настолько истеричным, что я окончательно пришел в ужас.

А затем титанша потеряла равновесие.

Нет, она не упала. Но пошатнулась.

Она проявила слабость.

Зимняя мантия мигом сделала стойку и плотоядно облизнулась.

С учетом своего снаряжения Этне была могущественной и чертовски сильной, но этот бой не прошел для нее даром. У нее имелись ограничения, а любые пределы имеют свойство заканчиваться.

А это значит, что Этне не всесильна.

Ее можно победить.

Даже не взглянув на меня, она подошла к распростертой на земле фигуре Одноглазого и с упреком поцокала языком:

– Предупреждала же, глупец. Смотри, во что ты превратился по милости смертных. Мы никогда не нуждались в их любви. Мы нуждались в их страхе.

Она покачала головой, присела и потянулась к копью, чью ясеневую рукоять Одноглазый по-прежнему стискивал в правой руке. Над наконечником вспыхивали и тут же гасли бело-голубые электрические искры.

– Веры детей едва хватало, чтобы поддерживать в тебе жизнь, – негромко продолжила Этне, – в то время как я становлюсь сильнее всякий раз, когда они кричат от ужаса в своих постелях. Всякий раз, когда они трепещут от страха, выключив свет. Мы не те, кто защищает их. Мы те, кто таится во тьме. – Она подняла копье и какое-то время рассматривала его прищуренными глазами. – Когда в мире стало достаточно света, смертные зазнались. Возгордились. Расхорохорились. Пора напомнить, насколько они ничтожны.

По-прежнему щурясь, Этне воздела копье к небу, и вдруг оно обратилось в сияющую молнию, готовую сразить любого, кто рискнет ей перечить.

И – естественно, ну разумеется – она повернулась ко мне. Над головой у нее потрескивала нетерпеливая молния, за спиной сражались армии, кричали и трубили в рог всадники Дикой Охоты – черные ужасающие тени на фоне этой молнии между землей и небесными тучами.

А тело Мёрф покоилось на оружейных ящиках.

Все это выглядело, звучало и ощущалось как конец света.

– А начну я, – сказала титанша, чье прекрасное лицо было обрамлено ярчайшим бело-голубым сиянием и густой тенью, – с тебя, маленький чародей. Голод мне в глотку! Твоя непоседливая порода определенно заслуживает смерти.

Совсем недавно мне едва не устроили божественную взбучку с последующим растиранием в порошок.

Совсем недавно меня ударило самой настоящей молнией.

Ясное дело, мой ментальный прицел напрочь сбился, но это не повод, чтобы не рискнуть.

Черт побери, любое оскорбление – всего лишь способ донести свою мысль обидными словами.

– Да ну? – прохрипел я. – Держи карман шире!

Пару секунд Этне смотрела на меня.

Затем запрокинула голову и расхохоталась. Ее смех был…

Искренним. Звонким. Заразительным. Судя по этому утробному смеху, титанше было невероятно весело.

А еще этот смех звучал как-то не так. Совершенно не так, как надо.

– Над чем смеешься? – спросил я.

– Над собой. – Этне со вздохом покачала головой. – Только взгляни на меня. Веду беседу с говорящим тараканом. Тебя можно поздравить, насекомыш. Ведь я заметила, кого сейчас убью, причем не без удовольствия.

С этими словами она шагнула вперед и занесла над головой оживший разряд молнии.

Глава 31

Мое тело оставалось замкнутым накоротко – так, что я едва двигался, – и мне уже довелось видеть, на что способно это копье. Без большого количества магической энергии в атмосфере я не сумел бы поставить щит, способный выдержать удар такого оружия. Может быть, если хотя бы на минутку заговорить Этне зубы, я бы очухался в достаточной мере, чтобы попытаться сбежать.

Но по лицу и каждому изгибу бронзовой фигуры было ясно, что титаншу не получится сбить с панталыку или вовлечь в полемику. Мимолетная слабость после сражения с несколькими бессмертными уже прошла, и Этне снова вернулась к осуществлению плана, который вынашивала не первую тысячу лет.

В общем и целом я ничего не мог поделать.

Тут-то меня и накрыло. Все и сразу. Раны. Даже не физические. Той ночью я слишком много видел.

Слишком много потерял.

И я сломался.

В таком состоянии мозг вытворяет самые странные штуки. Страха, огорчения и злости как не бывало. Я чувствовал себя сторонним наблюдателем, зрителем в зрительном зале. Стоит осознать, что твой билет уже прокомпостировали, и мир окрасится в новые краски. Я прекрасно видел, что происходит вокруг, но все это уже не имело ко мне никакого отношения.

Атака Зимней Леди разбилась о стену колдовства, возведенную Корбом и его ближним кругом. Что Молли, что ее тролли встали как заледеневшие – это я шутить пытаюсь. Что до остальных ее подданных, они увязли в гуще фоморского легиона. Им попросту не хватило массы, чтобы рассечь вражеские шеренги надвое и закончить дело решающим ударом. Я смотрел и видел, как воинство Зимы начинают оттеснять и наши бойцы гибнут один за другим. У меня на глазах упал тролль. Остатки его головы дымились, а король Корб опустил посох и взвыл от ликования. В бок Зимней Леди угодила зеленая молния. Я видел, как она прожгла плоть до самых костей, как почернели ребра, как Молли отступила на шаг, а затем развернулась, словно джаггернаут, неумолимая и непреклонная, и продолжила сражаться, хотя еще один павший троль едва не задавил ее своим мертвым телом.

Душной летней ночью инерция Зимы стремительно шла на спад. Почуяв кровь, перепуганные и разъяренные пехотинцы фоморов вклинились в Зимние войска и принялись резать всех без разбора.

Я смотрел, как гибнут последние защитники Чикаго.

А с юга – оттуда, где наши союзники сдерживали врага, – донесся протяжный и басовитый гул. Йотунский рог трубил атаку.

Из-за дыма и сплошной стены бойцов я не видел, что происходит там, на юге. Но рог йотуна прогудел снова, теперь ближе.

Наши союзники погибли, и к нам приближалась вторая половина вражеских сил.

Как только они войдут в парк, остатки сопротивления будут сокрушены.

Близилось падение моего города, и я ничего не мог поделать. Не мог даже поднять руку для драматического жеста, хотя всего-то и требовалось, что оттопырить средний палец.

Мир стал невыносимо тяжелым.

Не опуская копья, в недавнем прошлом принадлежавшего Одноглазому, титанша бросила на меня триумфальный взгляд.

На своем веку я много чего повидал. И знал, как выглядит конец жизненного пути.

Титанша победила, и с ее победой в наш мир вернулась древняя тьма. Чикаго сровняют с землей.

И я умру вместе с ним.

Я заглянул Этне в глаза и запоздало сообразил, что у моего рассудка нет никаких шансов перенести этот духовзгляд без последствий. Я умру безумцем, сам не понимая, что со мной случилось.

Вот только этого не произошло.

Зато мне открылась еще более омерзительная истина.

Чтобы заглянуть титанше в душу, не требовалось быть чародеем. Ее душа нависла над всем городом, и повсюду проявилось всепоглощающее желание Этне сеять разрушение, – желание, позволявшее ей пользоваться глазом Балора. Вот по какому миру истосковалась Этне. Ужас, смерть, кровь, руины, бессмысленный хаос – такова ее сущность. Безумие было тем огнем, что подпитывал титанов, и главной причиной их уничтожения.

Кровопролитие было их искусством. Вопли – их музыкой. Ужас – их верой.

Перед таким созданием не способен выстоять ни один смертный.

Я наблюдал, как за мной идет моя смерть, и плакал от бессильного отчаяния, зная, что дело не только в боли, но и в темной воле врага, которой уже не противостояла потрепанная воля Мэб, и что эмоции разгоняет чудовищное психологическое давление. Я знал, что все это ложь.

Но у меня на глазах эта ложь становилась истиной.

А затем…

А затем в игру вступил Уолдо Баттерс.

Невысокий парень вышел из-за меня и встал прямо перед титаншей.

Даже при более выгодных обстоятельствах его фигура не производила особого впечатления, а по сравнению с громадной Этне он выглядел еще менее эффектно. Будь они оба людьми одинакового роста, титанша превзошла бы его мышечной массой, а если учесть ее ауру, грацию, силу, рост, красоту и безумные огни разрушенного войной умирающего города… Баттерс даже не походил на человека. Он походил на скверно анимированную марионетку, стоявшую рядом с человеческим существом.

Маленький, бледный, грязный, усталый, избитый, измученный, испуганный человечек оглянулся на меня, а затем повернулся к титанше.

Он расправил плечи.

И поднял меч, вспыхнувший чистым белым пламенем в сопровождении негромкой распевки невидимого хора.

В этом свете броня Этне почему-то выглядела… острее и тверже, неудобной и стесняющей движения. Красота титанши показалась мне грубой и ущербной, будто за ней, этой красотой, не было ничего, кроме фокусов света и тени, а во взгляде ее единственного живого глаза я видел лишь отчаянный и ненасытный голод, пустоту в душе, которую не суждено заполнить.

В этом свете растворился даже навеваемый ею древний ужас.

– Изыди, титанша, – молвил Баттерс спокойным, зрелым, звучным и совершенно нечеловеческим голосом. Даже не повышаясь, тот перекрыл шум битвы, раскаты грома и рев пожаров. – Эти души не для тебя. Изыди в пучины гнева и ненависти. Отныне здесь тебе не место.

Лицо Этне превратилось в грозовую тучу, а губы изогнулись в усмешке, сочившейся сплошным презрением.

– Как ты смеешь приказывать мне – ты, диванная собачка, предатель и трус?

– Этне, – прошелестел этот голос, и глубина сострадания в нем не уступала глубине огромного спокойного синего моря, – я лишь указываю тебе способ избежать страданий.

– Ты не сильнее нынешнего своего инструмента! – Этне плюнула Баттерсу под ноги, и ее слюна проела дырку в земле, настолько она была ядовитой. – Ты выбрал сторону насекомых и будешь раздавлен вместе с ними!

Она распрямилась, взмахнула копьем, будто тростинкой, и запустила в Баттерса молнией с таким звуком, будто между ними сердито зашумел гигантский водопад.

Баттерс еле слышно вскрикнул – теперь обычным, человеческим, хриплым, уставшим и перепуганным голосом, – после чего вскинул Фиделаккиус, и я инстинктивно понял, что клинок меча Веры, хоть и созданный из нематериального света, в нынешней ситуации окажется гораздо крепче, нерушимее, реальнее, чем любое оружие, когда-либо выкованное из стали. В прошлом, будь он воздет с этой целью, обрушенные на него силы раздробили бы саму молекулярную структуру Фиделаккиуса, но теперь, не оскверненный материальным миром, меч демонстрировал свое истинное могущество. Серебристо-белая полоска его клинка являла собой целую галактику сдержанных цветов, неколебимой мощи, чистоты и стойкости, на которой зиждилась сама Вселенная, и где-то в глубине моего обалдевшего сознания послышалось легкое эхо Голоса, произносящего: «Да будет свет».

Смертный обладатель меча вызвал на себя гнев титанши.

И отступать он не планировал.

Когда на Баттерса обрушилась волна энергии, он выдержал этот натиск не хуже, чем одинокая морская скала выдерживает натиск прибоя. Землю вокруг распорол, разорвал и вывернул наизнанку жаркий поток беспощадной энергии. Семь размеренных ударов сердца простоял Баттерс перед этим приливом, крепко сжимая меч, а из ослепительного света, густейшей тени и разлетавшихся во все стороны комьев почвы проступила у него за спиной смутная рослая фигура, нежно обнимающая его своими крылами, будто орлица, оберегающая орлят от капель дождя.

А затем, как случается с любым, даже самым оголодавшим приливом, волна энергии схлынула.

И наступила полная тишина.

Окруженный разрухой, но целый и невредимый Рыцарь Веры сиял в белом свете Фиделаккиуса. Не причинив ему никакого вреда, огонь выжег всю приставшую к нему грязь, и Баттерс остался стоять нетронутым и неопалимым. Его белый плащ трепетал в потоках исходящего от земли горячего воздуха, а черные глаза решительно мерцали из-под идиотских спортивных гогглов.

Этне в недоумении смотрела на него.

– Знаете что? – В эпицентре апокалипсиса простой человеческий голос Баттерса звучал без намека на эпичность, мощь и браваду. Я не услышал в нем ни гнева, ни испуга. Он был… самый обычный. Голос нормального человека.

И не было во Вселенной ничего, что бросило бы более дерзкий вызов миру, который вознамерилась создать титанша. А если и было, такого я даже представить не мог.

Баттерс задумчиво покивал и продолжил:

– По-моему, вы переоценили свои силы.

– Оглядись, смертный. – Этне изогнула губы в презрительной улыбке. – Оглядись и узри беспомощные тела своих защитников, молодых богов и воинов твоего мира.

Баттерс огляделся, еще немного покивал, а затем спросил:

– Известно ли вам, кто в свое время одержал верх над каждым из этих созданий? – Он качнул подбородком в мою сторону. – Гарри Дрезден. А его вы еще не убили. – Он снова поднял меч и твердо подытожил: – И не убьете, пока я стою на этом месте.

– Маленький. Человек. – Титанша прищурилась. Ее взгляд сочился ненавистью. – Думаешь, тебе по силам остановить меня? Тебе одному?

– Дело не во мне, – возразил Баттерс. – И я не один.

– Посмотри по сторонам, глупец.

– Я. Не. Один. – Голос его не сделался менее твердым, но теперь в нем слышалась улыбка.

Я оплакал Баттерса и его мужество скупой слезой, поскольку титанша была права.

Поблизости снова протрубил рог йотуна, и это был глас самой судьбы, возвестившей о смерти моего города.

Я увидел, как из дымки на южной окраине парка выходит массивная фигура.

Этне взглянула туда же, а затем снова повернулась к нам, и презрение обожгло уголки ее улыбавшихся губ.

Но этот глупец, Рыцарь Веры, продолжал стоять на прежнем месте.

И оказалось, что я ошибался, а глупец был прав.

Иногда в этом заключается самая суть веры.

Иногда веры более чем достаточно.

На фоне дымки освещенный со спины гигантский силуэт стремительно превратился в фигуру поменьше, и из-за пыльной завесы разрушенного города на очищенное пространство парка выступил Речные Плечи. От смокинга не осталось даже лохмотьев, вывихнутая рука висела плетью, подпаленная шерсть потускнела из-за осевшего на ней пепла, а местами потемнела от крови, но зато Речные Плечи нашел свои очки, пусть даже с разбитой линзой.

На здоровом плече у него лежал йотунский рог.

Сасквоч обвел глазами парк и скроил невероятно свирепую гримасу. Громадные мускулы на руке напряглись и вздулись: Речные Плечи поднес рог к губам и трижды протрубил в него, и воздух содрогнулся от громкости и чистоты этих протяжных завываний, а по костяному инструменту расползлась свежая паутина трещин.

В ответ за непроглядным маревом прозвучал гортанный рев. На юге вспыхнул золотисто-белый свет, похожий на первый луч рассвета или блеск упавшей на землю звезды, и дымовой завесы как не бывало.

Мелькнуло что-то серебристое, а затем на крыше брошенной рефрижераторной фуры материализовалось дыхание рассвета в образе существа, видом похожего на скакового коня. По его гриве и хвосту струился свет, а яркий клинок во лбу сиял воплощением сладкой музыки. Верхом на нем восседала Сарисса, Летняя Леди, облаченная в густые пряди витых серебристых волос с произвольными вкраплениями цветочных лепестков. В руке она держала посох, сработанный из живого дерева, покрытый распустившимися цветами и увенчанный острым медным наконечником, с которого капала кровь.

За спиной у нее сидел закованный в броню Хват, Летний Рыцарь и мой коллега. Когда Летний единорог попятился и встал на дыбы, многоцветно сверкая передними копытами, Хват решительно воздел пылающий меч. В это же мгновение Летняя Леди, запрокинув голову, испустила призывный вопль, и на этой вибрирующей ноте грандиозный столп золотистого огня выжег марево, а вместе с ним и небесные тучи, обращая остатки измороси в пар и радужный туман.

Перекрывая лязг смертной битвы, раздался ответный вопль, и непокорный столп голубого света вознесся к ночному небу, беря начало в неустанно метавшейся по полю боя фигуре Зимней Леди.

К рефрижератору подступили войска под началом барона Чикаго.

Марконе шагнул в световое пятно вокруг Летней Леди и двинулся вперед с таким видом, будто собирался пройти сквозь металлическую стену. Костюмный пиджак он сменил на пару патронташей, увешанных – поверьте, я не шучу – кремневыми пистолетами семнадцатого или восемнадцатого века, и по такому же пистолету он держал в каждой руке.

Справа от него шагал Хендрикс, облаченный в причудливую смесь тактического снаряжения и самурайской брони. В одной руке у него был палаш, а в другой – один из тех дробовиков, что умеют стрелять очередями. Слева топала Гард в серебряной кирасе, сиявшей, даже когда на нее не падал свет, надетой поверх кольчуги такой тонкой работы, что она казалась не стальной, а шелковой. Валькирия была вооружена двуручным боевым топором, чье лезвие светилось могучими рунами так ярко, что обожгло мне глаза. Двое воителей сопровождали Марконе, и даже со своего места я чувствовал, как развевается его ментальный стяг.

За бароном-разбойником следовали сотни эйнхериев, включая недотепу-охранника, которого вырубила Лара, свирепо зыркавшего по сторонам слегка мутными от недавнего пьянства глазами. С ними шли боевики Марконе, бесчувственные профессионалы, чья должность обязывала выискивать проблемы и решать их раз и навсегда. А позади маршировали свартальвы – вернее, отряд существ в броне со встроенной вуалью, так что фигуры были размытые и почти незаметные, но по росту я предположил, что это свартальвы.

Рядом, нетрезво похихикивая, брели вурдалаки под командованием Лашеза, почетным караулом толпившиеся вокруг открытого пространства, где кружились десятки тяжелых предметов, будто луны, захваченные гравитационным полем маленького, но невероятно плотного планетоида, а в центре этой атомарной модели, собранной из смертоносного хлама, шагала стройная фигурка – должно быть, Ива-Архив.

Когда они выступили на свет, Марконе перешел на тихий бег, а за ним перешли на бег те, кто собрался под его флагом. Из темноты появлялись все новые, новые и новые фигуры.

Справа от группы Марконе следовали широким флангом чародеи Белого Совета под руководством Эбинизера Маккоя, Черного Посоха и моего деда. Левая половина его тела была окутана смертной тенью, от одного взгляда на которую я похолодел. Справа от него с серебряным мечом Стража в руке шагал мой друг Рамирес, мрачный и чертовски потрепанный, но державший темп, несмотря на раны. А слева шел Кристос, и всякий раз, когда он ступал на землю, та содрогалась, будто ее попирал не человек, а тяжелый механизм. Над головой у меня крикнул орел, и небеса ответили громовым урчанием: Слушающий Ветер оставался в игре. За чародеями шествовала колонна Стражей, неумолимых мужчин и женщин, облаченных в серые плащи и вооруженных посохами и серебряными мечами.

Слева от Марконе я увидел отряд нечеловечески грациозных призрачных фигур в плащах и накидках из какой-то полупрозрачной белой ткани. Я тут же почувствовал, как оголодавшую Зимнюю мантию влечет к этим фигурам со страшной силой. Еще бы, ведь на поле боя вышла Лара в сопровождении своих вампиров.

А за ними следовали люди. Простые люди. Сотни простых людей, вооруженных такими же дробовиками, что хранились в недрах «Фасолины», сотни откликнувшихся на призыв ментального стяга Марконе, испуганных и страшно разъяренных людей явились сюда уничтожить тех, кто пришел к ним с мечом, покусился на их территорию и усомнился в их праве на жизнь.

Я смотрел во все глаза.

Адские погремушки…

Марконе созвал всех, кто выжил в схватке с йотунами, навел порядок в своих войсках, а затем, как видно, сделал круг, чтобы помочь защитникам посольства свартальвов. Последователей он, наверное, набирал так же, как и я, но успел вооружить их и привести неожиданное подкрепление на южный рубеж обороны.

А затем, когда все освободились, настало время выручить группировку Мэб.

И теперь смыкавшиеся руки воинства Марконе готовились взять за вымя фоморский легион, окруживший Зимнюю Леди в слепом и бездумном стремлении лишить ее жизни.

Барон Чикаго, главнокомандующий собственной армии и союзник кое-кого из самых могущественных существ, с кем я имел удовольствие – или несчастье – быть знакомым, поднял один из треклятых древних пистолетов, прицелился в титаншу и спустил курок.

Ему повезло. Бах-бдыщь – и титанша вздрогнула, а ее броня заискрилась.

Барон Чикаго отшвырнул пистолет, выхватил следующий и с вызовом вздернул подбородок.

Лицо Этне перекосилось в гримасе безграничного гнева.

– Что? – прошипела она так едко, что сквозь зубы просочились капли слюны, слетели с губ и сожгли траву возле ее ног. Титанша с шарканьем развернулась и затопала по земле, как разъяренный ребенок, только у нее это получилось более апокалиптично, а Баттерс содрогнулся. Похоже, пропитанный ненавистью голос Этне причинял ему физическую боль. – Смертные твари… Черви… Я сотру этого человека в порошок – да, в порошок! – и растопчу – да, растопчу! – его зубы!

По-моему, ее охватило беспомощное остервенение, бешенство и предчувствие краха всех надежд. Со мной такое случалось, но в такие моменты я вел себя поприличнее. Теперь я разглядел слабое место титанши: ее дар одновременно был ее проклятьем.

Винить ее, пожалуй, не следовало. Этне – порождение стихии, примитивная сила мироздания, существо, предназначенное для сотворения миров из грубой материи, а вовсе не для того, чтобы стоически относиться к факту крушения своих планов. Благодаря персональному могуществу она могла требовать чего угодно и в большинстве случаев получала желаемое.

Столкнувшись с исключением из этого правила, Этне не могла понять, почему события идут наперекор ее воле. Привыкшая к абсолютному послушанию и регулярным победам, она не умела бороться с достойным, коварным и непредсказуемым противником. Ей попросту недоставало нужных навыков и умений. Вот она и повела себя как ребенок, впервые столкнувшийся с противодействием.

Иначе говоря, закатила истерику, тратя на нее драгоценные секунды.

И в душе у меня затлела, а затем вспыхнула надежда.

Всего лишь крошечный огонек, но этот огонек снова напитал мою жизнь смыслом.

Напомнил, что я на работе. Что мне предстоит сделать важное дело.

– Хе. Хе-хе. Хе-хе-хе-хе, – закудахтал я скрипучим, надломленным, но неподдельно веселым голосом. – Зелень ты желторотая!

Под ее свирепым взглядом у меня слегка екнуло сердце, ведь вместе с надеждой вернулся страх. Страх, что я могу проиграть эту битву.

Потому что теперь я знал, что могу победить.

По всей очевидности, выстрел Марконе послужил сигналом к атаке. Барон Чикаго и его войска с воплями ярости перешли с трусцы на полноценный бег, да такой, что земля задрожала у них под ногами. Одетые в белое вампиры стремительно проскальзывали через невозмутимое озеро света, растекшееся вокруг маяка Летней Леди, и передо мной развернулась невидимая битва разумов и силы воли, не менее жестокая, чем рукопашная схватка.

Если в фоморском легионе не восстановится порядок, атака новоприбывших сил Марконе разобьет его наголову.

– Не дайте ей уйти к фоморам! – завопил я.

Этне взмахнула копьем, но теперь молния была адресована не Баттерсу, а самой земле. Та взорвалась, и в нашу с Баттерсом сторону устремился целый грузовик чернозема. Я прикрыл руками голову и возрадовался, что на мне сегодня зачарованный плащ, благодаря которому я отделался новой порцией синяков, а не многочисленными переломами. К тому времени, как я опустил руки, Этне находилась на последних нескольких градусах дуги пятидесятиярдового прыжка к арьергарду фоморской армии. Приземлившись, она ударила древком украденного копья в землю, чем немедленно привлекла внимание окружавших ее фоморов. Ее воля охватила всех, кто находился рядом, и сотни бронированных пехотинцев синхронно развернулись лицом к армии барона.

Придя в чувство, я незамедлительно принял информацию своего ментального стяга. У меня осталось сто восемьдесят семь бойцов, по большей части раненых.

И тут на разрушенном земляном валу, окружавшем зрительный зал, воссиял Эспераккиус. Поток света сопровождался ревом множества усталых, но несломленных солдат, и до меня вдруг дошло, что, раздавив Листена и его отряд, я облегчил жизнь защитникам нашей твердыни.

Не без труда поднявшись на ноги, я отыскал посох и позвал:

– Баттерс!

– Здесь, – отозвался тот задыхающимся, полным боли, но боевитым голосом.

Белые фигуры, что перемещались изящными высокими прыжками, вдруг рассыпались во всех направлениях. Армия барона вступила в схватку с врагом, и от головокружительного столкновения двух масс у меня перехватило дух.

– Пойдем! – крикнул я.

– Куда?

Я ткнул пальцем в сторону битвы.

– Чего?!

– Марконе дал нам еще один шанс, – объяснил я. – Но если Этне убьет барона, его ментального стяга не станет, и последователи Марконе разбегутся. Армия фоморов повернется против нашей горстки, и все мы погибнем.

Я схватил его за плечо, чувствуя, что ухмыляюсь как полоумный. Да, знаю, за мной такое водится.

Итак, одной рукой я схватил его за плечо, а другой нащупал рукоятку атама.

Пора.

Меня переполняло сердцебиение паникующего и разъяренного города.

Баттерс округлил глаза.

Я снова указал на сражение:

– Расчистишь мне путь.

Баттерс посмотрел на меня. Затем на столкновение двух армий. Затем снова на меня. И ответил:

– Ладно. Почему бы и нет?

И мы ринулись в бой – вернее, скроили агрессивные физиономии и, волоча ноги, поплелись в самое пекло.

Глава 32

А дальше началось такое…

Знаете, я участвовал в паре-тройке сражений. Даже побывал на войне.

Но подобное я видел впервые.

Ярче всего мне запомнилась земля, переставшая быть надежной опорой для ног. Сперва ее истоптали войска, затем вымочил дождь такой силы, что для него надо бы выдумать новое слово, и на этом грязном месиве вступили в смертный бой тысячи самых разнообразных существ.

Поверхность была то скользкой – такой, что некуда ногу поставить, – то вязкой – такой, что не вытащить ботинок, – и вот что паршивее всего: чтобы удержаться на ногах, мы были вынуждены ступать по окровавленным телам раненых, умирающих и мертвых, перемешанных самым хаотичным образом.

В общем, путешествие по лужайке оказалось чертовски сложным. Вдобавок ко всему нас постоянно пытались убить. Оно и понятно: вокруг шел бой, и, если не считать сплоченных отрядов Марконе, Этне, Корба и Молли, на поле брани не было вообще никакого порядка. Ни формы, ни знаков различия, ни организованных групп… Другими словами, сущий ад.

В пятидесяти ярдах от меня свирепо взрыкивал Речные Плечи, и от этого рыка столбенели что друзья, что враги, но, поскольку сасквоч не промышлял ничем, кроме разбирания фоморов на запчасти – в самом буквальном смысле, – его измученные друзья получили долгожданную передышку. Там, где буйствовал Речные Плечи, то и дело разлетались куда придется оторванные руки и ноги, и само его присутствие на поле боя вынуждало перепуганных врагов спасаться бегством или хотя бы искать противника поскромнее.

На развалинах нашей крепости Саня поднял меч и повел людей в атаку. Они были измучены и изранены, но Рыцарь понимал, что исход боя решится в ближайшие несколько секунд, – и, озаренные светом Эспераккиуса, бойцы с редкой в ту ночь согласованностью устремились к титанше, будто хрупкая стрела, нацеленная во вражеское сердце.

Затем мы оказались в самой гуще боя, и я уже не видел ничего, кроме сражавшихся тел, перепачканных так, что зачастую невозможно было отличить друга от врага.

Невозможно для всех, кроме Уолдо Баттерса.

Не знаю как, но невысокий парень шел вперед, и грязь, хаос и ужас той битвы не оставляли на нем никаких следов. Когда под ногами оказывался вязкий участок, небольшой вес позволял Баттерсу без труда выйти на твердую землю. Там, где было скользко, этот малый держал равновесие с уверенностью профессионального трюкача-скейтбордиста, и я, как человек искушенный в подобных делах, сразу сообразил, что его движениями руководит нечто вроде ангельского интеллектуса, хотя для самого Баттерса это, пожалуй, оставалось тайной.

Рыцарь Веры решил, куда идти. И одних законов физики было недостаточно, чтобы остановить его.

На пути ему встретился отряд бронированных фоморов. Шесть или восемь пехотинцев вытряхивали душу из горстки стройных фэйри, явившихся на бой вместе с Молли, – по крайней мере, я был полностью уверен, что созданиям Зимы не светит ничего хорошего. Всех покрывала грязь сражения. В этом хаосе, да еще при таком освещении, отличить друзей от врагов, как я и говорил, было практически невозможно, пока тот или иной не оказывался настолько близко, что времени оставалось лишь на удар, блок или попытку к бегству.

Баттерс ворвался в эту кучу-малу, будто смерч, неостановимый, смертоносный и на диво избирательный. Ангельский хор Фиделаккиуса достиг ликующего крещендо, и меч Веры ударил каждого, кто стоял у нас на пути. Повторяю, каждого – всех без исключения.

При соприкосновении с фоморскими солдатами, рабами воли Последней из титанов, световой клинок действовал по принципу ужасающего эгалитаризма, с равным пренебрежением рассекая броню, оружие и плоть. Но когда Фиделлакиус касался защитников города, этот же клинок промывал им глаза, прочищал уши и выжигал препятствия, ровняя и подсушивая землю у них под ногами.

Текучий, будто река, и предельно сосредоточенный Баттерс рубанул мечом одного из наших – по крайней мере, я предположил, что это свой, – так, что с головы бойца слетел пробитый и помятый шлем. Под шлемом обнаружилось довольно-таки непримечательное, перекошенное от ужаса лицо молодой женщины с коричневатой кожей, дугообразными скулами и раскосыми глазами коренной жительницы крайнего северо-запада Северной Америки. Я увидел, как свет меча выжег из нее весь страх. Женщина дважды моргнула, будто приходя в себя после дремы, полной дурных снов, и решительно подняла оружие.

– Сэр Рыцарь, – приветствовала она меня коротким кивком и тут же вонзила клинок в горло вражескому солдату, лежавшему на земле и зажимавшему одной рукой то место, откуда совсем недавно росла вторая.

Я вынужден был спешить за Баттерсом, прокладывавшим путь во всей этой грязи, однако, обернувшись, увидел, что за спиной у нас остались не только павшие враги, но и вновь обретшие мужество союзники, избавленные от темного гнета воли Этне.

А чуть дальше по расчищенному Баттерсом пути прибывало нежданное подкрепление в лице Сани и его людей. Заметив этот коридор, другие наши союзники с ободряющими возгласами устремлялись к нему, сея хаос в растерянных вражеских рядах. Наконец Саня настиг Баттерса, приветственно гикнул и тут же взялся прикрывать собрата, отражая атаки с тыла и флангов.

Тут-то я и понял, что имел в виду Майкл, когда говорил, что основное могущество меча Веры никак не связано со словом «меч». Да, в руках у Рыцарей сверкали мощные артефакты, но чего они стоили без разума, сердец и рук этих людей? Теперь же сам Баттерс превратился в острие клинка, прорубавшее дорогу сквозь вражеские отряды, и пустота у него за спиной заполнялась воспрянувшими бойцами альянса, над которыми весело раскатывался дерзкий хохот чернокожего русского гиганта.

Никоим образом я не сумел бы в одиночку пройти через этот треклятый хаос, не удвоив его запутанности, но Баттерс играючи справлялся с этой задачей.

В батальном месиве к нему не пристало ни грязинки. Где бы ни вспыхивали мечи, все сразу понимали, кто есть кто, и смятение сменялось вариантами выбора. Куда бы ни направились Рыцари, враг падал замертво, а друг с ревом шел в атаку.

Той безнадежной, полной ужасов ночью Саня и Баттерс были для меня не союзниками, а воплощением веры и надежды. Вот они, рукой подать, и на фоне их могущества любое волшебное оружие и любые чары казались чем-то второстепенным и малосущественным.

Короче говоря, мечи прорубили просеку в сумятице боя, оставив за собой скверные вести для вражеских сил. Ясное дело, многие из тех, кто сражался на нашей стороне, были далеко не ангелами, но по той или иной причине они встали на защиту жизни, и это вполне устраивало Силу, направлявшую оба меча.

От наносимых Рыцарями физических увечий кровь стыла в жилах, но эти раны не шли ни в какое сравнение с воздействием на боевой дух врага. Каждый фомор, сраженный одним из этих жутких сверкающих клинков, падал на глазах у полусотни сотоварищей, и те видели, как у наших бойцов открывается второе дыхание. Что еще важнее, в свете мечей воля титанши поистратилась, и без противодействующего давления на психику к войскам Зимней Леди вернулся не только боевой раж, но и холодный расчет.

Где-то по пути я понял, что приведенная Молли армия Зимы состояла из несовершеннолетних. Они, черт возьми, были младше Стражей, но дрались как каскадеры в китайских боевиках.

По Паранету ходили слухи, что фэйри снова взялись похищать детей.

Может, так оно и было. Господи, глядя на происходящее, я грешным делом подумал, что похищать детей не так уж плохо.

Над полем боя вновь разнесся звонкий, полный гневного презрения вопль Зимней Леди. Врагов, превращенных ею в ледяные глыбы, вдребезги разбивал кто-то из поредевшего отряда троллей-телохранителей. На лужайку обрушился очередной вал вражеской магии, и, если Молли вышла из-под удара почти невредимой, троллям не поздоровилось. Они взвыли от боли и ярости, а свежие волны врагов, гонимые ужасом перед Корбом и его ближним кругом, набросились на Зимнюю Леди.

Сердце мое подскочило к горлу, когда я увидел, как острейший меч вонзается в ее обнаженное плечо с таким хрустом, словно Молли была не Молли, а ожившая ледяная статуя. Зимняя Леди с презрением коснулась собственным клинком руки, что держала ранивший ее меч, потом пнула ее, и замерзшая конечность рассыпалась на множество льдинок. Затем Молли небрежно стряхнула с плеча застрявшее в нем оружие, наклонилась и с чувством вогнала бледный меч под забрало вражеского шлема. Клинок вспорол пехотинцу горло, и фонтан крови омыл бледное, холодное лицо Молли, а она при этом разразилась ледяным, голодным смехом.

Боже мой.

Мне доводилось слышать, как такой же смех срывается с других уст.

О да.

Неудивительно, что Молли избегает воскресных ужинов в кругу семьи.

При любых других обстоятельствах, которые только можно вообразить, я со всех ног бросился бы к Молли – помочь, защитить. Но Зимняя Леди не нуждалась в моей помощи.

Она была наковальней.

Пока не рассыпался ее маленький легион, враг оставался в ловушке и видел свою первостепенную задачу в уничтожении Молли. Покуда жива Зимняя Леди, случись фоморам пуститься в бегство, Зимние фэйри нагонят их и безжалостно перережут всех и каждого. Покуда жива Зимняя Леди, фоморский легион будет дезорганизован и уязвим перед той атакой, которую возглавили Баттерс и Саня. Профессиональные вояки потому и профессиональные, что способны действовать синхронно и с большей эффективностью, нежели вояки, не прошедшие спецподготовку, – к примеру, гражданские с оружием в руках, – а посему хаос во вражеских порядках играл нам только на руку.

И я, бросившись спасать Молли, пущу коту под хвост всю ее затею.

Она решила, что станет наковальней. А всем нам предстояло сыграть роль молота.

Поэтому, когда Баттерс повернулся к ней, я крикнул «Нет!» и указал посохом ему за плечо – туда, где находилась Этне и ее сплоченный кулак готовых к бою пехотинцев.

И я оставил свою бывшую ученицу сражаться за жизнь с королем фоморов и его элитным отрядом колдунов, оставил наедине с исчезающе малым шансом выжить в этом бою, надеясь, что мы успеем сразить титаншу прежде, чем фоморы сразят Молли.

Баттерс прорубил нам еще сорок ярдов. Понимаю, на первый взгляд это немного, но вас там не было. Из-за жидкой грязи каждый шаг превращался в ловушку, причем всякий раз эта ловушка слегка отличалась от предыдущей. Освещение было хуже, чем на дискотеке: повсюду грязь, тьма и ослепительно-белые вспышки мечей. И поверьте, рукопашный бой – самая безжалостная кардионагрузка, так что десять ярдов на том поле равнялись серьезной тренировке в спортивном зале.

На этих сорока ярдах Баттерс ни разу не сбавил темпа. Той ночью маленького Рыцаря Веры можно было назвать каким угодно, только не маленьким.

Шедшие за нами добровольцы стреляли нечасто. Кончались патроны, но мы потеряли столько людей, что разжиться боеприпасами на их останках не составляло труда, ведь почти все выжившие уже бывали в подобных ситуациях или обучались у наставников с боевым опытом, поэтому открывали огонь хладнокровно и без лишнего фанатизма. Они походили не на героев боевика, а скорее на слаженную бригаду, работавшую под одну и ту же музыку. Ритмично и целеустремленно каждый продвигался дальше под прикрытием товарища, выпускал в ближайшую цель два-три заряда картечи, а затем, позволив напарнику пройти вперед, перезаряжал дробовик.

Во время этого наступления труднее всего было не переусердствовать. В воздухе уже не витала магия. Мои способности остались без подпитки, и после сотворения каких-нибудь особо эпичных чар вроде недавней воздуходувки я, скорее всего, упал бы без сознания, так и не дойдя до цели. Энергии стало меньше, и с этим приходилось считаться. Отныне я мог рассчитывать только на собственные силы и должен был экономить каждую их каплю до встречи с Этне.

А это значило, что вокруг умирали люди, которых я мог бы спасти.

Не подумайте, что я бездельничал. Посох все еще был заряжен по полной, и я исправно расшвыривал врагов, которые могли ранить или убить кого-то из моих людей. Но некоторых пропускал. Даже не знаю… Допустим, я мог бы сделать больше. Или придумать какую-нибудь военную хитрость. Но вас не было на той лужайке, поэтому вы не представляете, какое там царило отчаяние, какой ужас витал над всеми и каково это – видеть неподдельный, омерзительный кошмар, творимый силами тьмы. Черт, даже наши вели себя так, что вспоминать больно. Жестокое убийство живого существа – зрелище не для слабонервных, и не имеет значения, насколько это существо заслуживало смерти.

Рыцари Меча, вырученные нами сидхе и остатки добровольцев обеспечили мне проход через армию фоморов.

Мы добрались до места первыми, но оказались дальше, чем хотелось бы.

Этне взошла на десятифутовый курган, сложенный из мертвых и умирающих, в которых не было недостатка. Теперь она видела все поле боя и могла беспрепятственно разить наших союзников украденным копьем, а когда глаз Балора наберет достаточно энергии, у титанши будет богатый выбор мишеней.

С другой стороны, теперь она находилась на самом виду.

Возвышение тесными рядами окружал ее отряд – сверхъестественно быстрые силачи-тяжеловесы в прочной броне, с чересчур широкими торсами и длиннющими руками. Все они были в шлемах, и я разглядел лишь одно лицо, принадлежавшее волосатому и неотесанному гуманоиду, хотя «лицо» – это, пожалуй, слишком громко сказано. Пехотинца огрели молотом или дубиной – достаточно тяжелой, чтобы раздробить шлем, – и от лица почти ничего не осталось. Неандерталец? Черт возьми, с каких же пор фоморы угоняют людей в рабство?

Гвардия Этне стояла перед нами монолитной шеренгой, и Баттерс сбавил скорость. Даже он решил, что вряд ли получится пройти через этот строй в темпе вальса.

С противоположной стороны к оборонительному рубежу Этне прорывалась сквозь хаос армия Марконе.

Первой на месте появилась Архив, похожая на совершенно неприметную девочку-подростка в строгой школьной форме. Самыми мелкими из смертоносных вещиц, круживших по орбите вокруг нее, были обломки пожарных гидрантов, остальные – больше и тяжелее, вплоть до здоровенного полицейского мотоцикла. Все эти предметы вертелись так быстро, что разглядеть их по отдельности удавалось лишь тогда, когда они в кого-то врезались. К примеру, с омерзительным хлюпаньем взорвался осьмиконг, и в замедлившемся орудии я узнал стодвадцатифунтовую гантель, а когда разом полегли все тринадцать Охотников, стало видно, что причиной их смерти стал комок ржавой колючей проволоки размером с мяч для игры в пушбол. При этом все они погибли от удара в спину, поскольку при виде ужасающей Ивы бросились бежать, но недооценили состояние почвы и неразбериху на поле боя, и теперь их тела походили на результат встречи гидравлического пресса и множества жестянок с разноцветной краской.

Мало-мальски равный бой? И думать забудьте.

Архив уничтожала врагов с эффективностью газонокосилки.

В нескольких ярдах от нее по группе вражеских пехотинцев прошла рябь – и все, кто находился в этом прямоугольнике тридцать на пятьдесят ярдов, просто умерли и осели в грязь, будто сломанные марионетки. Только что здесь бушевал хаос, и вдруг он сменился полной тишиной и абсолютным спокойствием.

В образовавшийся вакуум ступил Черный Посох, Эбинизер Маккой, во всей полноте своего могущества. Левую половину его туловища окутывала густая тень, и оставалось только верить, что эта часть тела по-прежнему при нем.

Рамирес и Кристос шагали рядом с моим дедом. Кристос творил какие-то чары, и каждый последующий фут земли у ног Эбинизера превращался в твердый грунт. Выпятив подбородок под особо дерзким углом, старик беспрепятственно шагал вперед, весь покрытый пылью и с кровоточащей раной на практически безволосой макушке.

Под неумолимым натиском Архива фоморский офицер – наверное, кто-то из мелких дворян – вынужденно приблизился к Черному Посоху. Фомору пришлось выбирать между тигром и газонокосилкой. Он выбрал тигра и, завывая, повел свой эскорт в атаку на Эбинизера.

Прежде я ни разу не видел, как Рамирес срывается с цепи.

Глядя на бегущую к ним дюжину жабоподобных воинов, Карлос взмахнул здоровой рукой, будто сеятель, разбрасывающий семена по полю, сопроводив этот жест звонким словом и гневной вспышкой черных глаз. Фоморов омыла полупрозрачная волна светло-голубой энергии, и…

И они просто распались на части, разложились на составляющие элементы и расплылись в жидкую грязь, словно между молекулами их тел перестали существовать энергетические связи. Я понятия не имел, как действуют эти чары, но в академических закоулках сознания сделал пометку, что они напоминают выпекание пирога задом наперед, с возвратом к исходным ингредиентам.

С научной точки зрения еще сильнее впечатлял тот факт, что заклинание по большей части питалось энергией, высвобожденной при распаде этих связей, поскольку Рамирес даже не оступился и продолжил хромать дальше с видом человека, готового провернуть такой фокус еще много-много раз.

Рамирес был хорош. На техническом уровне – лучше меня, причем со значительным отрывом.

Он превратил фоморов в воду и пыль. Нет, это попросту нечестно.

Но на войне нет места честности. Так уж она устроена, война.

Мимо пронеслась свора паникующих осьмиконгов. Из хаоса выскочили Лара и ее вампиры в белых одеждах, похожих на погребальные саваны и запятнанных кровью всевозможных оттенков. Судя по виду, никто из них не был ранен. У меня на глазах осьмиконг в отчаянии швырнул в одного из вампиров разряженную аркебузу. Материал савана пошел складками и сгустился в месте удара, а тело под ним вроде как утратило подвижность и окаменело, а затем спружинило, отбросив ружье в сторону. Вампир Белой Коллегии нанес пару смертельных ударов, после чего грациозным вихрем помчался дальше. На открытом пространстве подданные Лары действовали заодно, с координацией, наводившей на мысль о гонконгском кинематографе или фильме «Ангелы Чарли».

Этне вскинула руку с копьем, и оно преобразилось в молнию, а титанша обвела зловещим взглядом поле боя, выискивая наиболее опасную мишень.

На секунду ее взор задержался на мне. Затем – чуть дольше – на Архив. И наконец остановился на Эбинизере. На Черном Посохе в его левой руке. Похоже, вид этого посоха подбросил топлива в горнило ее гнева.

– Маленьким мальчикам не следует играть с инструментами для взрослых, – прорычала титанша.

Старик, чью голову и плечи окутывала тень, ответил тем, что поднял Черный Посох, описал им широкую манящую дугу, и под грохот брони передний ряд фоморских пехотинцев полег на месте.

Этне взвыла и запустила молнией в моего деда.

Коренастый старик еще глубже погрузился в тень. Тьма воздетого Черного Посоха поглотила свет молнии и пила его, пока не выпила досуха, а я увидел, как в актинических трещинах на коже Эбинизера загорается огонь. С отброшенной стариком тенью этот огонь вытворял самые странные штуки – искажал ее, искривлял, – пока наконец тень моего деда не превратилась в образ согбенной старухи, дополненный носом и подбородком классической ведьмы и каким-то образом источавший мрачное веселье.

В тот же миг, когда Этне обрушила на Эбинизера огонь ворованной молнии, Архив чуть склонила голову к плечу и шевельнула пальцем, и к титанше устремился неугомонный рой больших и тяжелых предметов. Словно камни, выпущенные один за другим из гигантской пращи, они забарабанили по телу Этне, высекая искры из титанической бронзы, и сбили ее с кургана мертвых тел. Титанша, отступая, выпустила электрический разряд высоко в небо.

Дед покачнулся и упал на колено. Сочившееся у него из-под кожи серебристое сияние подчеркивало темные пигментные пятна и высвечивало линии костей правой руки. Затем Эбинизер поднял эту руку – оказалось, в ней зажат сверкающий самоцвет размером с мяч для игры в софтбол, – молвил слово, сопроводив его жестом, и отправил почти каждый эрг ударившей в него энергии обратно к позициям титанши, сея сумбур и разорение в рядах ее войск.

В этот самый миг барон Марконе и его люди, преодолев оборону пришедших в смятение фоморов, пробились к импровизированному редуту Этне.

Впереди, вскинув автоматы к плечу, шли головорезы Марконе. Двигались они странными на вид шагами, позволявшими держать корпус в неподвижности даже на такой обманчивой местности, и беспрестанно вели огонь по скоплению врагов. Броня фоморов оказалась бессильна перед выстрелами из оружия военного образца, да еще с такой ничтожной дистанции, и вскоре отряд приспешников титанши превратился в подобие старой доброй римской «черепахи» с поднятыми и сомкнутыми в сплошную стену щитами, сделанными из более прочного материала.

Этне снова взобралась на курган и снова подняла копье.

Старик что-то выкрикнул, и в титаншу лезвием гильотины врезался клин примитивной кинетической энергии, отчего бронзовую фигуру осыпало огненным каскадом, а поперек груди у Этне появилась тусклая подкопченная вмятина продолговатой формы – но броня выдержала. Удар самого опасного чародея Белого Совета титанша проигнорировала, будто в него были вложены не фундаментальные силы Вселенной, а подушечные пух и перья, после чего сосредоточила гнев на непокоренном бароне Чикаго.

Этне повернулась к нему и издала вопль первобытной ярости, а в ответ ее войска затянули унылый напев и двинулись в нашу сторону под прикрытием сомкнутых щитов. Головорезы Марконе осветили фонарями высокую и прямую фигуру Этне, но допустили одну ошибку: им не следовало приходить с автоматами на эпичную схватку мифологического масштаба. Да, они нанесли некоторый урон обычным войскам, но для титанши остались лишь кучкой надоедливых комаров, только и просящих, чтобы их прихлопнули.

– Гарри! – крикнул Баттерс, прерывисто дыша, и я понял, что ему становится не по себе. – Что дальше, чувак?

– Ну… это… – промямлил я, не раз бывавший в схватках мифологического масштаба, но в настолько эпичной – никогда.

Архив взмахнула рукой, земля содрогнулась, и в ней разверзлась расщелина, поглотившая вражескую пехоту и тела наших павших союзников, и титанша едва не отправилась следом за ними. Она покачнулась, и в этом чуть запоздалом движении я углядел легкий налет усталости, ясно демонстрирующий, какой невероятный объем энергии она потратила в этом бою.

Даже самые серьезные оппоненты не сбили ее с ног. Но ослабили и замедлили.

Вот он, наш шанс.

– Взять ее! – выкрикнул я.

По другую сторону кургана Марконе скомандовал своим людям что-то менее истеричное, чем мой выкрик, но, как видно, имевшее тот же смысл. Его отряд напористо двинулся вперед, и возглавлял его сам барон Чикаго, вынимая пистолеты и выпуская по одной пуле зараз, то с одной руки, то с другой, и эти пули с одинаковой легкостью прошивали щиты, броню и вражескую плоть.

Баттерс и Саня бросились вперед по обе стороны от меня. При этом Саня хохотал как чокнутый. Баттерс прокричал что-то вроде боевого клича кожистой черепахи, но за спиной он оставил долгую просеку во вражеских рядах, и наши добровольцы, даром что измученные и перепуганные, с ответными возгласами ринулись следом за нами.

Прежде меня удивляло, что люди вот так запросто бросаются в самое пекло. Наверное, все дело в обстановке. Среди такого смятения, боли и страха рациональное мышление дает сбой. Поле боя трудно назвать рациональным местом. Когда повсюду смерть, атака может показаться вполне приемлемым вариантом, и люди не способны подолгу терпеть страх, тревогу и напряжение. Сидеть смирно, изнывая под таким грузом? Нет, это не в нашей природе. Лучше пойти и разобраться с теми, кто чинит неприятности. Так уж мы устроены.

Мы созданы не для того, чтобы сидеть сложа руки. Наше предназначение – действовать.

Когда давление становится непомерным, в любом из нас пробуждается воля к битве. Даже когда вокруг сущий ад. Вернее сказать, особенно когда вокруг сущий ад. Рано или поздно наступит тот миг, когда человек, не в силах дрожать от ужаса ни секундой дольше, встанет и пойдет наводить порядок.

Думаю, в тот момент всеобщее напряжение достигло критической точки.

И пришла пора его снять – так или иначе.

Поэтому я устремился вперед и почувствовал, что остальные следуют за мной, а путь нам озаряло непримиримое и непреклонное сияние мечей.

Иногда в подобные моменты время замедляется. За пару секунд я изучил ситуацию вдоль и поперек, прекрасно разглядел все стыки и сочленения мастерски сработанной вражеской брони, все разлетавшиеся по сторонам и буквально висевшие в воздухе грязные брызги, мертвые глаза и изувеченные тела, что двигались как живые, когда на них наступали, создавая тем самым иллюзию анимации. В ноздри мне бил запах земли, крови и внутренностей, отчетливый и яркий, будто аромат поставленной на стол свежей дымящейся пиццы.

А затем мы налетели на врага, и не стало ничего, кроме криков, мерцающих клинков, попыток удержать равновесие и наполнить легкие достаточным количеством воздуха. Музыка закончилась. Остались редкие щелчки, столь же редкие команды, тяжелое хриплое дыхание и возгласы боли, лязг клинков, проклятия, оступавшиеся бойцы, падавшие в грязь тела и видимость на расстоянии нескольких футов.

Абсолютный хаос.

Но у нас были Рыцари Меча, а у врага их не было.

Свет мечей ослеплял фоморов, и те не видели ничего, кроме этого света. Все метательные снаряды были нацелены только на Рыцарей. Их попробовал остановить жабоподобный колдунишка, но свет меча Веры отразил его магию. При виде мечей вражеские сердца переполнялись ужасом, и под натиском Рыцарей фоморы уже не думали, как бы получше отбить атаку, а целиком отдавались во власть эмоций.

Шаг за шагом мы прорубали дорогу к ослабленной титанше.

В той схватке я много чего насмотрелся. Видел, как Эбинизер молвил несуществующее слово и щелкнул пальцами, и отряд осьмиконгов сгорел дотла. Кристос сжал кулаки и вколачивал фоморов в землю по самую макушку, убивая и погребая каждого одним рациональным ударом. Рамирес поспешил к Архив, попутно уничтожая всех, кто пытался его остановить, а затем стал прикрывать Иву, в то время как та продолжала раскалывать землю у ног титанши, дабы внимание той оставалось сосредоточено на попытках удержаться в вертикальном положении.

Марконе ринулся в самую гущу боя, стреляя из кремневиков и отбрасывая их, будто у него имелся нескончаемый запас этих пистолетов. С флангов его оберегали Гард и Хендрикс, а с тыла – обычная пехота, и бой стал таким тесным, что от огнестрельного оружия уже не было почти никакой пользы. Многие завалились в грязь, где били, резали и грызли неприятеля, но рукопашный бой с неандертальцами – не самая удачная мысль. В подобных спаррингах наши шансы были ничтожны, и стоило телохранителям Этне сообразить, что к чему, как они набросились на нас с оголтелой горячностью берсерков, и, если рядом не было друга, способного пристрелить насевшего на вас палеоантропа, вам не оставалось ничего, кроме как расстаться с жизнью, будучи вминаемым в жидкую грязь.

Оба телохранителя Марконе добрались до титанши примерно в одно и то же время.

Но Гард успела чуть раньше.

Валькирия раскрутила топор, придав ему нужную инерцию, выкрикнула что-то похожее на музыкальную ноту, и сияющее рунической мощью лезвие ударило Этне в заднюю часть лодыжки, где тянется ахиллово сухожилие.

Впервые за много тысяч лет смертные услышали, как титанша кричит от боли.

Мне показалось, что в голове взорвалась бомба. По нервной системе прокатилась волна чистой, острейшей, ничем не приглушенной боли сродни зубной, и мир дрогнул, а я упал бы, не подхвати меня Саня под руку.

Этне пошатнулась. Ее нога не кровоточила, но была сломана самым скверным образом и уже не держала титанический вес. Тут Хендрикс ударил Этне по бедрам, будто лайнбекер, которым он когда-то был. Титанша и профессиональный громила одновременно упали на землю, а Марконе без малейшего промедления достал свой последний и самый большой пистолет, приставил ствол к живому глазу Этне и спустил курок.

Меня оглушил воющий звук, сетчатку опалила фиолетовая вспышка, а голова титанши дернулась вбок и назад.

С прежней расторопностью Марконе выронил пистолет, схватился за нож и, упав на колено, вогнал клинок в простреленный глаз.

Этне засучила ногами. Раздался звук, с которым ломается пучок свежесрезанных веток. Хендрикс охнул. Гард вновь подняла топор, но титанша схватила ее за колено и, крутнув запястьем, разорвала связки и сломала кость. Гард с криком упала на землю.

К Марконе взметнулись сверхъестественно быстрые руки, но барон Чикаго не стал дожидаться, пока Этне схватит его, и откатился назад.

Титанша уселась. Вокруг глаза у нее появился пороховой ожог и небольшая краснота, но больше ни царапины. Марконе хотел было вскочить, но тут же снова упал, когда Этне подставила ему подножку.

Титанша подняла копье.

– Нет! – С этим криком я выпустил из посоха два последних энергетических заряда, но те угодили не в Этне, а в ее бронированных телохранителей, поскольку на поле боя было не протолкнуться.

Копье опустилось.

Удар принял Хендрикс.

Этот здоровяк, давний телохранитель чикагского барона-разбойника, закрыл босса своим телом.

Удар был нанесен умелой и твердой рукой. Копье пронзило Хендрикса по диагонали, вошло над ключицей и вышло в районе почки. Проходя через мускулистое тело, наконечник отклонился от цели и воткнулся в землю рядом с головой Марконе.

Хендрикс с презрением взглянул на титаншу. И сплюнул.

И умер.

Не закрыв глаз и не отведя их от вражеского лица.

Гард взвыла от первобытного человеческого горя.

Марконе выскользнул из-под мертвого друга, выхватил из портупеи Хендрикса автоматический дробовик, направил его титанше в лицо и не снимал палец со спускового крючка, пока не кончились патроны.

Этне взревела от ярости, схватилась за голову и попятилась. Ее слабость прогрессировала. Прежде она не обращала внимания на пули, но выстрелы Марконе причинили ей боль. Широко взмахнув копьем, она стряхнула на Марконе обмякшее тело Хендрикса, будто ставила на его жизни безобразный жирный крест, а затем направила мощнейший электрический разряд в сторону Архив. Рамирес схватил Иву и выдернул ее из-под удара, но Этне успела обрести надежную опору под ногами.

Игла огня, столь яркого, что у меня заболели глаза, вонзилась в тело Этне на уровне пояса, где ей приходилось сгибаться и поворачиваться, а потому броня не могла быть такой же толстой, как в остальных местах. Титанша раздраженно зашипела и ответила моему деду очередной молнией. Старик вовремя поднял щит, но Кристос опоздал на пол-удара сердца, и его, словно объятую пламенем тряпичную куклу, отбросило в сторону ударной волной.

Пока Эбинизер приходил в себя, Этне устремилась к нему с нечеловеческой прытью, хотя по большей части на одной ноге, и ударила его торцом копья.

Мой дед уже несколько веков в совершенстве владел боевым посохом, к тому же находился в чертовски хорошей форме для человека, разменявшего пятую сотню лет, но все же оставался смертным пяти с половиной футов роста, а Этне была девятифутовой протобогиней. Эбинизер чудом отразил два удара, после которых не должен был остаться в живых, а затем Этне лягнула его раненой ногой. Нет, не по ребрам. Низким раундхаусом ее пострадавшая лодыжка ударила моего деда в тазобедренный сустав.

Примерно так ребенок сшибает травинку.

Дед тяжело упал и остался лежать без движения.

Презрительно скривив губы, титанша нагнулась, оторвала голову от какого-то трупа с той же легкостью, с какой я сорвал бы виноградину, и с идеальной точностью запустила ею в Архив. Девчушка как раз выбиралась из грязи, но тут летающая голова угодила ей в верхнюю часть грудины и швырнула обратно на землю.

Адские погремушки…

Из темноты донеслось громкое «топ!», и на титаншу налетел Речные Плечи. Этне ударила его разрядом молнии, но вновь обретший очки сасквоч, по всей видимости, просмотрел сколько-то видеороликов, посвященных разводке проводов по жилым помещениям. Молния задела его, когда Речные Плечи находился в воздухе, и он идеально рассчитал время. Току было некуда заземлиться, и сасквоч пролетел через электрический разряд без последствий, если не считать подпаленной шерсти.

Пылающий гигант врезался в титаншу, как пошедший вразнос грузовик врезается в барьер, выставленный против таких грузовиков.

Титанша попросту зарылась пяткой в землю, приняла на себя всю силу атаки и полностью остановила ее, после чего схватила сасквоча за здоровую руку и крутнула запястьем.

Речные Плечи взвыл от боли.

Ударила молния, прокричал разъяренный ястреб, и с ночных небес на голову Этне упал самый настоящий гризли. Даже будь ты хоть трижды титаншей, трудно ожидать, что с орбиты на тебя свалится подобный зверь.

Медвежьи клыки и когти впились в титаншу, оставляя тусклые дымящиеся следы на броне, но Этне попросту стукнула зверюгу древком копья, и гризли без чувств грохнулся оземь. Титанша взмахнула копьем, будто дубиной, взвыла от оголтелой ярости и перешибла медведю хребет с такой легкостью, будто тот был сделан из пробкового дерева.

Гризли взревел от страха и боли, и вдруг на его месте очутился Слушающий Ветер, в полной прострации и, как видно, терзаемый агонией.

За несколько секунд Этне убила или вывела из строя практически всех наших тяжеловесов.

Адские… погремушки!

Божественная баталия. Чародейское членовредительство. Сверхъестественная сеча.

Мы играли с титаншей в «камень, ножницы, бумагу», и каждый из нас мог выкинуть лишь один вариант из трех. Что касается Этне, ничто не мешало ей выбрать ножницы против бумаги, бумагу против камня или камень против ножниц. А когда надоест, она запросто подключит к делу камень, ножницы или бумагу эпического масштаба. Господи… Судя по всему, что я видел и слышал, Этне даже не имела боевого опыта. Эта дилетантша попросту оперировала силами, не имевшими аналогов. И она одерживала над нами верх.

Но уже тяжело дышала. Эта победа не давалась ей даром.

Как едят титаншу?

По кусочку зараз.

Наконец мы прорвались через отряд телохранителей, и Рыцари – слева Саня, справа Баттерс, – не сказав друг другу ни слова, одновременно бросились к титанше. Света их мечей хватило бы для освещения целого стадиона.

Но у этого оружия имеется одна особенность, о которой мне не рассказывали, поэтому выводы я сделал на основании многолетних наблюдений.

Отражая атаки сил тьмы, мечи творили чудеса, но не они решали, с кем драться. Ни мечи, ни даже Рыцари не имели возможности крошить врага в товарных количествах. Оба клинка существовали только для того, чтобы уравнять шансы на поле боя и предложить выбор там, где его не существовало. Мечи давали Рыцарям абсолютное могущество в противодействии темной воле.

Но победу не гарантировали.

Ни один меч никогда не гарантировал победу.

Ведь побеждает не оружие, а человек. Его сердце, воля и разум.

«Чего стоит меч в сравнении с рукой мечника?»[33]

Битва вокруг нас вошла в состояние равновесия. Чаши весов могли склониться в ту или иную сторону, и хватило бы легчайшего перышка, чтобы нарушить этот баланс.

Я поднял руку. Несколькими неделями раньше я переработал навершие посоха. Велел свартальвам взять лазер и подогнать его так плотно, чтобы сочленение нельзя было рассмотреть невооруженным глазом. Теперь же я открутил четырехдюймовый сегмент навершия, державшийся на самом банальном шурупе.

А затем выхватил из ножен ритуальный кинжал.

В ушах отдавалось тяжелое сердцебиение.

В рукоятке атама имелось отверстие того же диаметра, что и в набалдашнике посоха. Я накрутил кинжал на промасленную резьбу, а эфес зафиксировал простым шарнирным крючком, после чего вобрал энергию, и руны ритуального кинжала вспыхнули золотисто-зеленым светом, запульсировавшим в такт с моим сердцебиением.

Нет, клинок не превратился в пламя. Ничего подобного. Наоборот, он сделался… холоднее. А также тверже, острее, реальнее, настолько реальнее, что по сравнению с этим импровизированным копьем все остальное выглядело каким-то… Размытым. Символическим. Преходящим.

В этот клинок была вплетена сама реальность, мрачная, жестокая и неизменная. Я чувствовал, как с каждым ударом сердца моя воля и клинок атама вибрируют в полном согласии.

Древком Копья Судьбы я ударил в землю, и меня окружило кольцо золотисто-зеленого огня.

От удара задрожала рука, и я чувствовал, как эта дрожь опускается к моим подошвам и уходит в землю, как шевелится, пробуждается и обретает форму сущность Копья, как она пьет мою энергию и заставляет сердце биться все чаще и чаще.

– Эй! Реджайна Джордж![34] – разнесся над лужайкой мой голос, будто усиленный громкоговорителями.

«Бум-бум, – вторило мне могучее Копье. – Бум-бум. Бум-бум».

Этне вмиг обернулась, и встревоженный взгляд ее широко раскрытого глаза сосредоточился на Копье, в то время как Саня и Баттерс подбирались к ней с флангов.

– Вот именно, – подтвердил я и устало побрел вперед. – Довольно разогрева. Узри гвоздь программы.

Глава 33

Когда мы – я, Саня и Уолдо – рванули к Последней из титанов, Чикаго повис на волоске.

Вокруг месили грязь две армии. Добровольцы Марконе дрались как черти бок о бок с моими. Умением они не отличались, но старания им было не занимать, и каждый дорого продавал свою жизнь. Что до свартальвов Этри, они являли собой воплощение ужаса. Тенями метались по всему полю боя, наносили удары из пустоты и по желанию то проваливались в землю, то снова выныривали на поверхность.

С легионом этих ребят нам не потребовался бы никто другой, но свартальвов было не много, и они прокладывали путь для подкрепления, шедшего к силам Зимней Леди.

Рядом с ними сражались люди Лары.

Наблюдать за совместными действиями этих двух отрядов было все равно что смотреть особо эксцентричное представление «Цирка дю солей». Бойцы Лары в развевавшихся бронированных саванах с легкостью рассекали пространство невесомыми тридцатифутовыми прыжками. У меня на глазах из грязи поднялся зыбкий силуэт, и свартальв, схватив фоморского колдуна за щиколотки, поволок его под землю. Рядом с ними промелькнула фигура в белом, изящно взмахнула клинком на длинной рукояти и, сверкнув глазами, в которых я безошибочно узнал серебристые глаза Лары Рейт, прикончила фомора с ловкостью бывалого мясника. После этого она отсалютовала воину-свартальву окровавленным оружием и тут же вступила в бой со сворой собакоподобных существ и их хозяев, за чьими спинами тут же восстал из земли еще десяток зыбких силуэтов, и благодаря этой контрзасаде вражеский отряд был уничтожен за несколько секунд.

На опасное мгновение глаза Лары встретились с моими. Вампирша мигом сменила курс и, будто мерцающий бледный призрак, длинными прыжками помчалась к спине титанши.

Баттерс был стойким бойцом, но Саня превосходил его силой, поэтому добрался до Этне первым.

Титанша взмахнула копьем, и его наконечник описал дугу и рассек бы Сане горло, но русский на бегу упал на землю и по инерции проскользил до здоровой ноги Этне, стремясь пронзить ее старой кавалерийской саблей. Этне, уже знавшая, что такое меч, уклонилась от удара – но для этого ей пришлось опереться на раненую ногу, и титанша упала на колено.

Налетевший с другого фланга Баттерс описал Фиделаккиусом полный круг, и Этне молниеносно ударила его в подбородок тыльным концом краденого копья.

Вот почему не следует учить приемы рукопашного боя по художественным фильмам.

Баттерс шлепнулся спиной в грязь да там и остался.

На поле боя стало вдвое темнее.

Саня снова вскочил на ноги за спиной у титанши и бросился в атаку, когда Этне начала выпрямляться, направив наконечник копья на неподвижного Рыцаря Веры. Прежде чем она прикончила Баттерса, Саня врезался ей в спину, и Этне снова упала, но успела извернуться и неуклюже стукнуть русского свободной рукой.

Рыцарь Надежды блокировал удар клинком Эспераккиуса.

Титанша снова болезненно вскрикнула, а две тысячи солдат обеих армий попросту грохнулись оземь, завывая от страданий, причиненных им волной физической боли, что исходила от Этне. Лично мне показалось, что рука моя объята огнем.

Но это, черт побери, случилось не впервые.

На сей раз я был готов к приливу страданий Этне, поэтому взял себя в руки и прорвался сквозь этот прилив, как пловец прорывается сквозь прибрежную волну, преодолел последние несколько ярдов, покрепче уперся ногами в землю и сунул Копье Судьбы титанше в лицо.

Этне взмахнула ворованным копьем слева направо, будто щеткой стеклоочистителя. Какая же она была быстрая! Куда быстрее, чем казалось, пока я не подошел к ней на расстояние вытянутой руки. Я попытался уйти от парирующего удара, но не успел, и Этне отбила в сторону наконечник Копья Судьбы, после чего схватила Саню за шиворот кольчужной рубахи и запустила им в меня с такой силой, что со стороны могло показаться, будто Саня был не Саня, а потерявшая управление машинка из тех, что катаются по полям для гольфа.

При столкновении мы оба упали в грязь так тяжело, что из обоих вышибло дух, а перед глазами завертелись кометы и звезды.

Саня выронил Эспераккиус.

На клинке я увидел кровь.

Кровь титанши.

Этне взглянула на тлеющий курган, по большей части состоявший из мертвых тел, чей жир воспламенился там, куда по случайности угодили разряды молний или заблудшие осколки чародейской силы. Наконечником копья она подтолкнула в огонь меч Надежды, запятнанный кровью настолько красной, что она не походила на настоящую.

А затем сунула в языки пламени раненую руку. Когда огонь прижег рану, лицо Этне исказилось от боли.

Свет меча померк.

Сотни солдат закричали от боли, которую испытывала титанша.

И в мире вдруг стало чертовски темно.

– Погремушки Искупителя, – процедила Этне, и в ее голосе пузырилась кипучая ненависть. Титанша встала и стряхнула огонь с обожженной руки. Рана оказалась не очень большая, даже после удара Эспераккиусом, и Этне прижгла ее на совесть. Хотя поверхность бронзовой кожи осталась нетронутой, плоть под ней зажарилась, как мясо на гриле. – В то время как наш прекрасный мир наводнили паразиты. Люди.

Титанша сочилась ненавистью, дрожала от нее, как дрожит над костром горячий воздух. Лицо ее застыло в сосредоточенной гримасе, и оживший глаз Балора наполнялся боевым малиновым светом.

– Черт, – буркнул Саня, когда Этне повернулась к нам, и я хотя бы сумел рассмотреть его в тусклом свечении. Здоровяк лежал на спине. Что-то случилось с его ключицей. Кожа не прорвалась, но кость выглядела как-то неестественно. – Был уверен, что все получится. – Голос был прерывистый, и дышал Саня так, будто с каждым вдохом его легкие наполнялись огнем.

– «Взять ее», – сказал я. – Так себе план.

– Верно. В следующий раз нужно составить план получше.

В разгоравшемся свете глаза Балора я недоуменно уставился на русского:

– В следующий раз?

Двигаться Саня не мог, поэтому лишь ухмыльнулся как безумец, которому никто не указ.

Даже будь у меня суперволшебная палочка-выручалочка, против силы титанического глаза я был никто и ничто. Моя тяжелейшая магическая артиллерия не шла ни в какое сравнение с арсеналом деда, но даже тот не пробил титаническую броню. И если бы я вдруг стал вдвое лучше, чем есть, и проклял бы титаншу посмертным проклятием – а это, напомню, самые могучие чары в моем распоряжении, – нечего было и думать о том, чтобы превзойти Эбинизера.

И у меня до сих пор не было крови Этне.

А без нее титаншу не свяжешь. Более того, мне требовалось оттеснить ее к воде.

Копье Судьбы подрагивало от прилива энергии, и я прямо-таки чувствовал его истинную сущность и метафизическую массу. Во многих отношениях оно было простым копьем, но способным пронзить что угодно, и, если уколоть им титаншу, у нее пойдет кровь.

Однако нас разделяли двадцать футов пересеченной местности, и успех моего предприятия зависел от суммы двух слагаемых. Во-первых, мне требовалось подойти вплотную к Этне, а во-вторых, замедлить ее до скорости простого человека.

Однако, прежде чем это случится, титанша пустит в ход глаз Балора.

Тем не менее я покрепче стиснул копье, заставил себя подняться на ноги, выставил перед собою щит и шагнул вперед, стараясь держаться перед поверженным Рыцарем Надежды – без особой на то причины, поскольку надежды у меня почти не осталось.

Нас без предупреждения атаковал враг куда более сильный, чем можно было ожидать, и мы сделали все, что в наших силах.

Но этого оказалось недостаточно.

Перед лицом гневной ненависти Этне я признал, что не сумею победить ее. Но решил, что хотя бы погибну смертью храбрых, как Хендрикс, – стоя лицом к врагу и закрыв друга своим телом.

И тут в двадцати ярдах от нас поулегся водоворот битвы, и я увидел на земле темную фигуру Одноглазого.

Он поднял голову.

Открыл глаз.

Тот засветился, как тлеющий уголь.

И верховный бог, отец и предводитель асов Один молвил мягко, но так внушительно, что воздух задрожал в резонансе с его голосом:

– Гунгнир.

Я знал, как переводится имя копья. Это еще один фрагмент бесполезной информации, засевший у меня в голове.

«Качающийся».

Высеченная на копейном наконечнике руна вспыхнула алым светом. Украденное титаншей оружие богов с молниеносной скоростью извернулось у нее в руке, и в тот же миг по всей его длине вспыхнули, оживая, остальные руны.

Со змеиной точностью копье впилось в глаз Балора.

Меня шарахнуло стеной света. Не то чтобы яркого, но невероятно плотного. Удар вышел посильнее многих, что мне доводилось принимать. Не будь передо мной защитного барьера, имя «Гарри Дрезден» внесли бы в книгу мертвых, но даже с барьером меня швырнуло на землю так, что непросто было удержаться между потоком света и павшими Рыцарями. Мир сделался белым. Все звуки слились в одну бесконечную высокую ноту, и реальность превратилась в боль.

Когда мир обрел очертания, Этне стояла на колене, опираясь правой рукой на землю. Половина ее головы выгорела дочерна, до самых костей. В глазнице свирепо светился глаз Балора, а вокруг него пузырилась полужидкая плазма и плясали язычки пламени. От руки, в которой Этне держала Гунгнир, осталась скукоженная обгорелая культяпка чуть ниже локтя. Поверхность глаза подернулась чем-то вроде трещин, из которых сочился свет.

И…

Звезды и камни!

Эта чертова титанша подняла изувеченную голову. Половина ее лица осталась нетронутой. Воплощая собой сногсшибательную красоту пополам с невыразимым кошмаром, Этне сфокусировала на мне глаз Балора.

За этой чудовищной головой вдруг возникла Лара, одним прыжком покрывшая добрых полсотни футов. Она пронеслась по воздуху с грацией даже не птицы, а скорее насекомого, развернулась в полете и наградила Этне ударом с ноги, достойным воспевания в поэмах, вложив в него всю накопленную силу и мощь вампира Белой Коллегии. Таким ударом можно пробить обшивку линкора.

Титанша приняла его в основание черепа.

Без каких-либо последствий для здоровья.

Но глаз – глаз Балора, светившийся угрюмым огнем шар чуть больше мячика для игры в софтбол – выскочил из глазницы и плюхнулся в грязь.

Этот огонь был способен пожрать все сущее.

Включая Этне.

Титанша схватилась за изуродованное лицо, на котором внезапно отразился ужас.

И нетвердыми шагами направилась к выпавшему глазу.

Мы с Ларой сделали то же самое.

Все трое столкнулись, смешались в кучу-малу, а глаз Балора упрыгал прочь.

Он катился, подскакивал и наконец замер у ног Хендрикса.

Из темноты возле тела своего телохранителя вынырнул Джон Марконе. Он схватил глаз Балора, бросил на меня свирепый взгляд и припустил в сторону озера Мичиган.

Этне замахнулась на меня здоровой рукой, но молниеносная Лара лягнула ее по предплечью, смягчив удар, и я не погиб на месте, а всего лишь покатился по раскисшей земле.

– Беги! – крикнула Лара.

Глаза ее сверкали как два зеркальца. Она взмахнула оружием – если не ошибаюсь, этот японский меч называется «нагината», – но на титанической бронзе остались лишь тусклые красные полосы.

Этне отшвырнула Лару, как тряпичную куклу, и встала, но тут же оступилась, когда с вампирши слетел бронированный саван – слетел как живое существо, причудливый беспозвоночный обитатель морских глубин, – и крепко обвил титанические колени. Этне снова завалилась на спину и какое-то время сражалась с ожившей тканью.

Лара – в чем мать родила, со сверкающей сияющей бледной кожей – откатилась вбок и рубанула нагинатой по пальцам титанши в попытке замедлить ее высвобождение из цепкой вампирской брони.

– Беги, Гарри! Ей нужен глаз!

Я все еще сжимал Копье Судьбы, и оно казалось непривычно тяжелым. В нем хватало сил, чтобы ранить титаншу. Но я получил слишком много тумаков и даже с поддержкой Зимней мантии не сумел бы разогнаться так, чтобы нанести удар.

В любом случае мне надо было приманить ее к воде.

Марконе отлично знал этот план. И обдумывал его куда прилежнее, чем я.

Поэтому я бросился следом и вскоре, покинув пятачок очищенного воздуха, нырнул в душное городское марево.

С каждым шагом становилось все труднее ориентироваться на местности. Совсем недавно здесь бушевали такие силы, что лужайка пришла в полную негодность. Наконец мы оказались у разрушенного пешеходного моста и обнаружили, что с помощью глаза Балора Этне упростила войскам переход через дорогу, превратив остатки конструкции и прилегающие к ней стены в кучу строительного мусора. Дальше местность выглядела еще хуже: улицы, строения, фонарные столбы – все, что не могло сбежать, – подверглись таким разрушительным ударам, будто титанша, поднявшись из озера, принялась крушить все без разбору, а подпорная стенка у воды превратилась в очень-очень каменистый пляж.

Марконе пробирался по ухабам, не упуская возможности перейти на бег. Когда я догнал его, барон-разбойник набрал скорость, и придерживаться его темпа оказалось непросто. Понятное дело, той ночью ему досталось куда меньше моего, но должен сказать, что передвигался он чертовски ловко, с видом человека, которому такое не впервой.

– Мы сможем пользоваться этим оружием? – без обиняков спросил он на бегу.

За спиной у нас Этне испустила яростный вопль в сопровождении звука, с которым рвется металлический кабель.

Затем еще один вопль. Теперь он звучал ближе.

– Я, наверное, смог бы, – тяжело выдохнул я. – Будь у меня целая жизнь на его изучение. В нынешних обстоятельствах, пожалуй, нет. Для смертных такие вещи не предназначены.

– Значит, вариантов у нас не осталось, – заключил Марконе. – Что вам требуется для ритуала?

– Ее кровь, – сказал я.

И схватился за наглухо закрытую сумку, почти всю ночь провисевшую у меня на ремне.

Новый вопль раздался еще ближе. Этне двигалась быстрее нас, но ненамного. У нее тоже выдалась чертовски непростая ночь. Адские погремушки… Чем черт не шутит, – может, она ориентировалась по эхолокатору? Да и без того все козыри были у нее на руках.

– Насколько я понимаю, вашего оружия будет достаточно? – спросил Марконе.

– Не знаю, – искренне ответил я. Мы уже добрались до берега и спускались к воде по раздробленному склону. – Но Сыну Божьему его вполне хватило. Думаю, оно из нужной весовой категории.

Марконе широко раскрыл глаза и нервно дернул рукой:

– Значит, взрослые доверили эту игрушку не кому-то, а вам?!

За спиной у нас загремели камни.

– Мир – не самое справедливое место, – заметил я. – Может, у нас все получится. Или нет. Чтобы ранить Этне, нужна очень серьезная сила, сопоставимая с силой ангелов.

– Мечи? – предположил Марконе.

– Баттерс неопытный, – сказал я. – Действовал наобум. Вот мы и остались с тем, с чем остались.

В дымке, где видимость составляла футов тридцать, я услышал дыхание с легким то ли присвистом, то ли рыком на каждом выдохе.

Марконе настороженно пригнулся.

– А пистолет у вас хотя бы имеется? – спросил я. – Может, попробуете ее отвлечь?

– У меня есть нож, – ответил Марконе.

– Как это по-бандитс-с-ски, – прошепелявил я. – Принести нож-ж-ж на апокалиптическую схватку…

Марконе пристально посмотрел на меня, а затем старательно разъяснил:

– Знаете что, Дрезден? Ворочай вы мозгами хотя бы вполовину столь же интенсивно, сколько треплете языком, уже правили бы этим городом. – Он поднял глаз Балора. – У меня есть то, что ей нужно. И я отвлеку ее на себя.

Он отошел в сторону, поднялся по камням на несколько ярдов и принялся молча всматриваться в темноту.

Мне хотелось что-нибудь ответить – мол, это у вас язык без костей, – но вместо этого я тоже умолк, высвободил некоторый объем силы и сотворил вокруг себя тончайшую вуаль. Главное – не перестараться, иначе Этне почует энергетический сдвиг.

Она шла по следу – разъяренная, раненая, напуганная, страдающая от боли.

Как и все мы.

Ее цель – вернуть глаз Балора, вновь обрести его силу и стереть врагов – иначе говоря, всех ныне живущих – с лица земли. Раз и навсегда.

И она не обратит на меня внимания, если только я не окажусь между ней и глазом Балора.

Поэтому я стоял смирно, не говоря ни слова, и меня окутывало марево сражения вкупе с вуалью, подпитанной легким усилием воли.

Ждать пришлось недолго.

Этне спустилась по склону на четвереньках. Несмотря на пострадавшие конечности, двигалась она с ловкостью и грацией раненого паука, орудуя культей так сноровисто, словно родилась однорукой. Тело Этне уже оправлялось от нанесенных Одином увечий, и ее опаленное лицо источало то ли пар, то ли туман.

Взгляд ее единственного глаза остановился на Марконе, и титанша усмехнулась, а затем басовито промурлыкала:

– Смертный, возомнивший себя господином!

– Скудоумная! – приветствовал ее Марконе вежливым, но довольно громким тоном.

– Что? – осведомилась Этне.

– Будь у тебя побольше мозгов, – объяснил Марконе, – ты вела бы себя куда сдержаннее. Без предупреждения вышла бы из воды. Бросила бы на город волну расходной пехоты, разрушила бы пару-тройку зданий, а затем вернулась бы в озеро и стала наблюдать, как хаос набирает обороты. – Он покачал головой. – Никогда не понимал тех, кто хочет доказать врагам свою правоту. Это же детский сад.

Я оторопел.

Марконе… решил наговорить ей гадостей?

– Отдай мне то, что принадлежит мне, смертный, – прорычала Этне, – и умрешь быстрой смертью.

– Над дипломатическими навыками тебе тоже надо бы поработать, – заметил Марконе.

Со стороны парка донеслись раскатистые взрывы. Наверное, чьи-то чары.

Дурак я дурак, измученный и напуганный идиот! Это же Марконе. Он ничего не делает просто так.

И сейчас он обеспечивал мне прикрытие.

Поэтому я, не встревая в разговор, снялся с места. Двигался я со всей осторожностью, но чуть громче обычного. Слишком уж мне досталось. Хотя даже сейчас я практически не чувствовал боли. По большей части тело вообще не могло понять, что происходит: то жарко, то холодно, все суставы и сочленения работают как-то не так, и с каждым шагом все труднее держать равновесие. Как видно, Зимняя мантия достигла своих пределов. Или, вернее сказать, довела меня до ручки.

Судя по ощущениям, я впервые был столь близок к финальным титрам.

– Ты никто, – заявила титанша. – И ничто. Всего лишь животное, подмявшее под себя этот мирок.

– Тем не менее я хожу где вздумается, – возразил Марконе. – Ложусь спать, когда хочу и где угодно. Ем, когда голоден. Сам решаю, как строить свою жизнь. Я свободен.

Я подкрался ближе.

– А ты кто такая? – нахально заливался Марконе. – Нелюбимая дочь папаши-монстра? Которую продавали и меняли, будто лошадь? Тысячелетиями сидевшая в темной пещере среди бесполезных прихлебателей, а теперь вылезшая поиграть с отцовским оружием? – Он снова покачал головой и подбросил на ладони глаз Балора. – Похоже, в наши дни лучше быть смертным, чем Последней из титанов.

Вибрируя от напряжения, Этне подползла к нему и прошипела:

– Дай сюда!

Марконе внимательно смотрел на титаншу и, похоже, формулировал ответ с тщательностью хирурга, выбирающего нужный инструмент.

– Будь паинькой, – наконец ответил он, – возьми сама.

С равнодушно-презрительным выражением лица Марконе швырнул тлеющий глаз за спину, и тот плюхнулся в воды озера Мичиган.

Те мигом вскипели.

Я уже находился рядом.

Титанша оскалила зубы в чудовищной гримасе. Она разъярилась настолько, что о попытке наладить диалог речь уже не шла. Не в силах издать ни звука, Этне просто бросилась на Марконе.

Под ногой у меня хрустнула галька.

Не медля ни секунды, Этне развернулась и запустила в меня булыжником.

Я смотрел, как он летит в мою сторону, и чувствовал себя последним кретином. У Этне не было причин вести разговоры с Марконе. Она понимала, что я где-то поблизости, но не знала, где именно, а хруст гальки помог ей определить мое местоположение.

Дерзкие речи Марконе задели ее чувства, ударили в больное место, и этого хватило, чтобы привести титаншу в ярость. Она могла бы бросить камень аккуратно, будто дротик. Попасть мне в голову, и я умер бы на месте. Но этого не случилось. Бросок вышел сильный, с боковым замахом, как у питчера высшей лиги, и благодаря несдержанности Этне у меня появилась секунда на отражение удара.

Я подставил плечо под булыжник, и тот врезался в меня, будто кузнечный молот.

Основную силу удара принял на себя плащ, так что я отделался переломом левого предплечья. Камень разлетелся на мелкие осколки, и, хотя плащ спас мне жизнь, ощущения были такие, будто меня лягнула лошадь, причем невероятно сильная и недружелюбно настроенная.

Я вскрикнул и упал.

Тело превратилось в автомобиль, который никак не желает заводиться, и все мои члены сдавила сокрушительная усталость. Уплаченная этой ночью дань превратилась в невыносимое физическое бремя. В попытке встать я оттолкнулся ладонью от земли – вернее, попробовал оттолкнуться, поскольку мышцы реагировали на приказы куда слабее обычного, – но все же выпрямился в тот самый миг, когда по каменистому склону Этне скользнула к барону Чикаго.

В руке Марконе сверкнула сталь. Четырехдюймовый клинок, черная композитная рукоятка, современный нож дайвера, простенький и совершенно неуместный при обстоятельствах эпично-апокалиптического масштаба.

Марконе нанес удар даже с меньшим успехом, чем ребенок, рискнувший напасть на профессионального рестлера.

Здоровой рукой Этне со скоростью молнии схватила его за горло, играючи подняла, встряхнула, дернула запястьем и сломала барону шею.

У меня на глазах Марконе содрогнулся и обмяк.

Ступив здоровой ногой в кипящую воду, Этне отбросила тело, как жестянку из-под пива.

Барон Чикаго безвольно шлепнулся на камни.

Со стороны парка донесся рев.

От боевых порядков Зимней Леди к ночному небу взмыл луч рассеянно-голубого света, похожего на лунный. Мигнул и потускнел.

Этне издала булькающий и, как мне показалось, недоверчивый смешок, после чего морским зверем нырнула в бурлящую воду. Я видел, как она тянет руку к тлеющему глазу Балора.

Нетвердо ступая, я подошел к телу Марконе. От перелома шеи умирают не сразу.

И никто не заслуживает смерти в одиночестве.

Мне оставалось сделать пару шагов, и тут Марконе сел. Я мужественно издал вопль и опрокинулся на спину.

Его шея была вывернута под самым нечеловеческим углом. Барон покрутил головой, словно разминая мышцы. Защелкали позвонки, а затем Марконе запрокинул голову, как обычно делают, чтобы снять судорогу, и его шея вдруг… перестала быть сломанной.

Марконе ровно взглянул на меня и поднял нож.

На клинке была кровь. Такая ярко-красная, что она казалась ненастоящей.

Я тупо смотрел на нож. Затем перевел взгляд на Марконе и спросил:

– Что за хрень, черт подери?

И почувствовал, как брови ползут на лоб.

Говорят, титаническую броню способна пробить только божественная сила.

Или инфернальная.

В уголках глаз Марконе появились морщинки. Похоже, он искренне веселился.

– Дрезден, только честно – вы и правда думали, что я удовольствуюсь номинальным титулом?

Лоб его пошел складками, заалел и заискрился фиолетовой ангельской руной.

Над бровями раскрылась пара светло-фиалковых глаз, а из-под кожи – и на лице, и под рубашкой – с легким хрустом полезли черные шипы, характерные для особо буйных зарослей собачьего шиповника.

– Думаю, вам это пригодится. – Он протянул мне нож. – А еще я думаю, что у нас мало времени.

Не в силах отвести взгляд, я взялся за рукоятку.

Сэр джентльмен Джонни Марконе, барон Чикаго, рыцарь Ордена Темного Динария и носитель монеты мастер-чародея Намшиила Колючего, спокойно встал и сбросил пиратскую портупею. Развязал галстук и отшвырнул его в сторону. Ослабил воротник, чтобы не давили шипы, и расстегнул рубашку – по всей очевидности, с той же целью.

На груди у него покачивалась на тончайшей серебряной цепочке монета Намшиила Колючего. Одна из тридцати ей подобных.

– Пожалуй, какое-то время мы с Намшиилом сумеем удержать ничейный счет, – сказал Марконе. – Но недолго. Поэтому не тяните с ритуалом.

– Я… – проговорил я, – это…

Марконе отвесил мне пощечину.

– Адские погремушки! – возмутился я.

– Соберитесь, – рявкнул он. – Знаю, вам больно, вы устали и оплакиваете свою потерю. Но никто, кроме нас с вами, не спасет Чикаго от этого создания.

Я стиснул зубы.

– Если не справимся, – продолжил Марконе, – считайте, что все наши погибли зря. И ваши, и мои.

Воды озера Мичиган вспыхнули красным светом.

Глаз Балора вернулся в глазницу Этне.

Я сглотнул слюну.

– Дрезден, – прошипел Марконе и легонько толкнул меня в грудь. – Вы и дальше планируете сидеть сложа руки и просто смотреть на происходящее?

Мне вспомнилась маленькая, безмолвная, лежащая в «Фасолине» Мёрф.

И маленькая, уязвимая, лежащая в постели Мэгги.

Я велел неповоротливым шестеренкам у меня в голове вновь прийти в движение, после чего посмотрел в глаза Джону Марконе, человеку с душой тигра, и сказал:

– Нет.

Он осклабился, а в нечеловечески фиолетовых глазах промелькнула… улыбка?

Затем он встал лицом к воде и принялся творить оборонительные чары. По заклинанию с каждой руки. Одновременно. Видать, несколько лет индивидуального обучения у ангельского мастер-чародея были потрачены не напрасно.

Позже – если оно вообще будет, это «позже», – надо бы и мне вернуться в школу. Хотя даже думать об этом было тошно.

Господи Исусе, какой же долгий выдался день…

Титанша собиралась вернуть мир в Темные века, а воспрепятствовать ей пытались Рыцари Зимы и Преисподней. Несколько королев Феерии избиты до полусмерти, половина пантеона сверхъестественных чудищ перерезали друг друга в Миллениум-парке, а в процессе обрушили множество зданий, будто те были собраны из деталей конструктора «Лего».

Что теперь? Финальная битва бок о бок с Рыцарем Преисподней? В стиле видеоигры «Двойной дракон»?

Ну да. Запросто.

Почему бы и нет?

Глава 34

Этне не столько поднялась на поверхность озера Мичиган, сколько вырвалась из воды с ловкостью и скоростью, вовсе не свойственной искалеченным телам. Звезды и камни, с функциональной точки зрения титанша была на полпути к полному отказу рук и ног – такое состояние называется «квадриплегия», а у нее, наверное, была биплегия, – но все равно двигалась как чертова гимнастка.

Марконе забормотал что-то на незнакомом мне языке и ткнул пальцем в землю ярдах в двадцати слева от себя. Другой рукой указал вправо, на равноудаленную точку, произнес какие-то слова, и в воздухе повис звук… похожий на перезвон китайских колокольчиков.

Титанша нацелилась на Марконе глазом Балора, переполненным энергией и докрасна раскаленным. Но барон Чикаго просто отступил влево и растворился в дребезге колокольчиков, чтобы тут же возникнуть в точке, на которую указывал левой рукой, тем самым избежав встречи с неостановимым лучом.

Этне взвизгнула от ярости и принялась водить взглядом по берегу, выискивая Марконе, но теперь медленнее и с заметным напряжением мускулов шеи. Наконец увидела его, испустила еще один вопль, но барон сделал новый шаг и под аккомпанемент хрустального позвякивания исчез с одной вершины обозначенного им треугольника и материализовался на следующей.

Матерь Божья… Прямая транслокация из точки «А» в точку «Б» относится к заклятиям, чье описание хранят в эдинбургской библиотеке Белого Совета. В разделе «Теоретическая и смертельно опасная магия». Несколько лет назад я спрашивал, нельзя ли ознакомиться с этим манускриптом, и в результате мне закрыли доступ ко всей секции.

И это… Скажем прямо: это решение не было таким уж необоснованным.

Марконе, мать его за ногу, вынуждал Этне растрачивать энергию глаза Балора, играя с титаншей в «ку-ку» при помощи чар, которые я не рискнул бы творить без дополнительных сорока-пятидесяти лет практики, и это как минимум.

Пока эти двое развлекались, я приступил к делу.

Для начала я воткнул в землю Копье Судьбы. Одной рукой работать непросто, но левая не особенно слушалась и только болталась из стороны в сторону, стискивая окровавленный нож Марконе. Я развязал плотно зашнурованную сумку, коснулся лежавшего в ней черепа и позвал:

– Боб!

Его глаза вспыхнули оранжевым светом. Я достал Боба из сумки, чтобы тот сам посмотрел, что творится.

– Что, «Радио Мэб» больше не в эфире? Все закончилось? Мы… Ох батюшки! – воскликнул череп, глядя, как Этне подхватывает булыжник размером с баскетбольный мяч и обрушивает его на Марконе.

Барон-разбойник – само спокойствие! – не двинулся с места, а камень разбился об окружавшую его тускло-фиолетовую ауру, и осколки хлестнули Этне по лицу.

– Проклятье, только не это! – возопил Боб.

Здоровой правой рукой я извлек из левого кармана привезенный с Духоприюта связующий кристалл. Глубоко в нем мигнул слабый зеленый свет – такой же, как в кристаллах, что хранятся в недрах островных катакомб, – и я объявил:

– Сейчас, Боб, мы с тобой свяжем титаншу.

– Да ну, к чертовой матери! – взвился череп. – Я уезжаю в Юту! В Юте такого бардака не бывает!

– Дружище. – Я повернул его лицом к себе. – Мне без тебя никак.

Глаза Боба превратились в крошечные световые точки.

– Проклятье, – пискнул он и задрожал у меня в руке, а затем его глаза вернулись к нормальным размерам. – Зато после такого подвига от девчонок отбоя не будет!

Ночь показалась мне бесконечной.

– Вот это я понимаю, боевой дух, – вздохнул я.

– Чего? Дух? А, понял! Смешно!

– Черт возьми, Боб, соберись! – проворчал я. – Сыграешь роль круга. А если выживем, получишь увольнительную. На целых двадцать четыре часа.

– Ура! – ухнул Боб. Из глаз у него посыпались костровые искры, мигом собравшиеся в подвижное облачко, и оно заметалось в пропитанном злобой воздухе.

С разочарованным рыком Этне отшатнулась от каменных осколков, а затем впала в первобытную ярость и принялась дубасить Марконе здоровой рукой. Щиты его были добротными, но не первоклассными, однако барон, просто щелкая пальцами, создавал все новые и новые защитные барьеры, и Этне, пробив одну преграду, натыкалась на следующую.

Поэтому она сменила тактику и швырнула в Марконе целый рой гальки, зачерпнув ее раненой ногой, выглядевшей уже более крепкой, чем прежде. Барону пришлось опустить щит, чтобы закрыться от залпа камней, при встрече с магическим барьером разлетевшихся в самых произвольных направлениях, а затем нырнуть вбок, прежде чем Этне смяла бы его позвоночник до размеров копчика. С хищным рыком титанша рванулась за ним.

Я погладил окровавленным ножом тусклый кристалл, и при контакте с кровью титанши тот вспыхнул ярким светом. Пожалуй, даже чересчур ярким, но здесь могу соврать, поскольку весь мир превратился в чересполосицу потусторонних теней и причудливых разноцветных зигзагов, и моя здоровая рука сильно дрожала.

Я сунул кристалл в груду щебенки – так, чтобы тот возвышался над поверхностью земли, – а затем мазнул кровью титанши наконечник Копья Судьбы.

Сердце заколотилось пуще прежнего. Тук-тук-тук-тук-тук.

Каким-то заклинанием Марконе сгустил клуб жирного черного дыма в удушливое облако, и оно по дуге устремилось к лицу титанши, прилипнув к нему, словно дрожащий клок непроглядного тумана. Этне попыталась стряхнуть его, но не тут-то было.

– Намшиил, – прошипела она, – ты, изворотливый змей!

– Ты тоже не особо изменилась, дорогуша, – отозвался Марконе, не высовываясь из-за бетонной глыбы размером с тракторный прицеп. Теперь голос барона звучал несколько иначе. По большей части из-за церемонного британского акцента.

Вместо продолжения беседы Этне с криком метнулась к его укрытию и с равной легкостью пробилась через бетон и арматуру. Глыба взорвалась, и ее обломки лавиной осыпались на Марконе. Тот решился на крайние меры и направил к собственным ногам телекинетический удар. Магия – это круто, но физика есть физика. Брось пригоршню энергии в землю, и земля ответит тем же.

Под двадцатиградусным углом Марконе вылетел из-под бетонного града и плюхнулся в озеро в добрых пятидесяти футах от берега.

Разъяренный взгляд титанши немедленно устремился на меня.

– Поганый вор, воришка энергии! – прохрипела Этне и заскользила ко мне по камням. С выгоревшей до костей половины ее рта брызгала слюна, сочилась пена и размеренно капала какая-то желтоватая слизь. – Я скормлю тебя глазу Балора!

– Боб! – завопил я и вскинул Копье выше головы.

Облако костровых искр спиралью обвилось вокруг древка и коснулось окровавленного наконечника, будто охотничий пес, берущий след добычи. Я очертил Копьем круг, присовокупив к своей воле сущность духа, и прошептал:

– Ventris cyclis!

В едином порыве дух и воля почти незаметным пятном света устремились к титанше, трижды обогнули ее против часовой стрелки и заключили в циклон ярких пылинок и нерушимую сферу моей власти.

«Тук-тук-тук-тук-тук-тук», – зашлось сердце.

Я направил волю в Копье, наполняя его нашей с Бобом силой и пробуждая к жизни сущность этого инструмента так же, как поступил бы с меловым кругом или серебряным слитком.

В кругу огоньков Этне пошатнулась и прикрыла глаза рукой. Осознав, что ей не покинуть пределов барьера, она сперва возмущенно охнула, а затем пронзительно закричала.

Мы, чародеи, – хранители врат и защитники нашего мира. По крайней мере, когда проявляем себя наилучшим образом. Если сюда забредают бессмертные обитатели других миров, нам есть что сказать по этому поводу. Мы способны противопоставить незваным гостям свою волю. Не факт, что мы одержим победу, но при наличии круга силы и подходящего энергетического канала сделаем так, что нас перестанут атаковать.

Замкнув круг, я оказался один на один с обезображенной волей титанши.

Давление было жутко болезненным, будто я внезапно очутился на морском дне или на пути у полновесной волны прибоя.

Но воды этого океана не впервые атаковали мой рассудок, и я уже знал секрет противостояния воле сверхъестественных существ. Пусть я всего лишь песчинка на берегу, но океан, как бы он ни был могуч, не в силах уничтожить эту песчинку, если ей достанет упрямства не раскрошиться. Да, бурная волна треплет и ворошит песок, но, когда она схлынет, песчинки останутся.

Так что я не сломался под этим давлением. Казалось, мозги вот-вот вытекут через ноздри, но я продолжал напитывать волей Копье и магический круг.

В сознании не осталось ничего – вообще ничего, – кроме бурлящего гнева испуганной Этне. От внутренней поверхности черепа эхом рикошетил ее голос, оглушительный и очень-очень неприятный, и с этим ничего нельзя было поделать.

– Смертный, – рычала титанша, – неужели ты думаешь, что твоя воля выстоит против моей?

– Естественно. Для этого тебя и заключили в круг, – пробурчал я, набрал полную грудь воздуха и звучно выкрикнул: – Да будет связана Этне, дочь Балора!

Титанша дернулась, охнула, затрясла головой, разбрызгивая слюну, слизь и еще какую-то гадость, и магический круг содрогнулся от чудовищного удара.

Боб вскрикнул от боли, и костровые искорки разлетелись в разные стороны.

– Нет! – твердо молвил я, направил в Копье мощную волну воли, и та слилась с потоком искр, по-прежнему исходившим из наконечника, словно какое-то невероятное лассо, подпитывая знакомого мне духа, поддерживая его в борьбе с враждебным натиском, укрепляя нематериальную сущность и не давая титанше разорвать ее на части.

– Червь, – прошипела Этне, отпрянула от границы круга и стала расхаживать взад-вперед, будто взбешенная пума. – У бессмертных масса преимуществ! Например, у нас хватает времени все просчитать! Думаешь, у меня не было плана на подобный случай?

– Примерно так я и думаю, – ответил я. – Иначе ты не застряла бы в моем круге. Да будет связана Этне, дочь Балора!

На сей раз она не вскрикнула.

Она улыбнулась.

Мой разум наполнили ее мысли.

Исчезло и озеро, и все остальное.

Я обнаружил, что стою в темноте и тишине, на прекрасно знакомой мне лужайке, в переднем дворе Майкла Карпентера.

Света в доме не было. Небо затягивала пыльно-дымная завеса, расцвеченная красным сиянием глаза Балора. Однако сквозь нее пока что проглядывала луна. Стало быть, я очутился в недавнем прошлом.

И видел одно из воспоминаний Этне.

На лужайке появился Листен в сопровождении тридцати-сорока «водолазок» в полном тактическом обвесе. Разделившись на несколько групп, они подступили к двери, воротам гаража и калитке заднего двора.

За считаные секунды они установили пробивной заряд, взорвали замок и вошли в дом.

Там их встретил невозмутимый Майкл Карпентер в синей клетчатой рубашке и с дробовиком в руке.

Он не был героем боевика. Он был пенсионером.

Все закончилось, едва начавшись.

Оставив тело в прихожей, враги – смертные враги, пусть уроды, но все равно люди – наполнили дом глухим перестуком автоматического оружия. Я знал, что жилище Майкла оберегают ангелы, и они сожгли бы любого монстра огнями, уничтожившими Содом и Гоморру.

Но сюда явились не монстры, а смертные, и ангелы не могли встать у них на пути. Не имели такого права.

Листен и его команда работали на совесть. Они нашли потайную комнату. Снова взорвались пробивные заряды. Затем крики.

Очень тонкие детские крики.

Автоматные очереди.

Отряд фоморов вышел так же тихо, как вошел.

Листен остановился на лужайке, совсем рядом со мной, и сказал в рацию:

– Передайте ей, что цель уничтожена. Результат подтвержден. Выступаем к берегу, навстречу основным силам.

Я бросился вперед, к дому, к входной двери, увидел кровь, струившуюся со второго этажа, из потайной комнаты, взбежал по лестнице к секретному входу и обнаружил, что дверь перекошена и расколота взрывом, а за ней…

Между дверью и Мэгги лежали тела Черити и детей Карпентеров, включая малыша Гарри, ровесника моей дочери, вставшего на ее защиту.

Листен и его команда работали на совесть.

И вдруг я снова оказался на берегу озера Мичиган, замерзший, чертовски уставший, как никогда в жизни измотанный схваткой с разумом Этне.

«Видишь, смертный? – заговорила у меня в голове титанша. – Листен и его люди все продумали, заранее выследили цель, учли все ваши меры противодействия, а для тебя и Зимней Леди приготовили кое-что особенное. Столько мишеней в одном доме… Перед таким искушением не устоять. – После паузы она продолжила ядовито-сладким голосом: – Твоя дочь мертва. Мертв твой союзник, мертва его семья. Их убили несколько часов назад».

В животе у меня что-то перевернулось.

«Вот какой мир я несу тебе, смертный».

Мой разум снова наполнили ее мысли. Она показала мне мир, который желала видеть, – мир разрушенных городов, дыма, криков и слез. Мир, в сточных канавах которого струилась не вода, а кровь, а от алтарей, храмов и святилищ, украшенных черепами и покрытых запекшейся кровью жертв, поднимались густые клубы черного дыма.

«Вот что грядет, и ты не в силах это предотвратить. Пожалуй, хорошо, что этой картины не увидит твоя дочь. И ты тоже ее не увидишь».

Я почувствовал, как ее воля готовится к решающему удару.

Все вокруг закружилось и опустело.

Боб издал бессловесный вопль. Мой контроль над кругом слабел, и титанша вот-вот вырвется на волю…

«Мэгги, прости, что недосмотрел… Прости, что меня там не было…»

– Дрезден! – крикнул из воды Марконе. – Другого шанса не будет!

Этне начала разрывать мою волю на части. Не спеша. С чувством. Она давила на мой рассудок, давила на него изнутри, нашла болевую точку и скользнула в пучину моего ужаса, в то время как я скрежетал зубами и цеплялся за Копье, только чтобы не упасть.

…Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук…

Я никак не мог выбросить из головы образ мертвого тельца Мэгги.

На изуродованном лице Этне появилась безобразная улыбка.

«Ну почему я пустил все на самотек, почему не защитил, почему просто оставил тебя с Мы…»

Щелк – и мозги встали на место.

Пару секунд я просто смотрел на титаншу.

А затем оскалился, как серый волк:

– Погоди-ка, свистелка. Ты забыла про пса.

– Что? – Ее улыбки как не бывало.

– Про пса, говорю, забыла, – сказал я. – С ними был пес. Может, твои приспешники сумели бы его убить, но это заняло бы какое-то время. А до моей дочери они добрались бы только через его труп. Но его трупа я там не видел. Внимание, вопрос: где мой пес? И правильный ответ: он с моей дочерью. Может ли он находиться где-то еще? Нет, это исключено. Следовательно, моей дочери там не было. Вот именно. Вообще-то, там не было ни души, и отсутствие пса – это однозначный сигнал от человека, который всех спас. От одной моей знакомой, которая много где побывала этой ночью. Она, черт возьми, точно не сидела сложа руки.

Этне обескураженно смотрела на меня.

Я отдышался и продолжил:

– Ты, милочка, затеяла драку с фэйри. И они сделали так, чтобы ты осталась довольна. Не удивлюсь, если в доме лежат не мертвые тела, а вязанки хвороста.

– Листен предал меня! – прошипела Этне, брызжа слюной и выпучив здоровый глаз.

Глядя на нее, я почувствовал что-то вроде жалости. А затем вздохнул:

– Ну да, конечно. Это единственно верный вывод. Приятно было познакомиться. – Я решительно выпятил подбородок, призвал на помощь всю свою волю и крикнул так, что мой крик отразился от сводов апокалиптического неба: – ДА БУДЕТ СВЯЗАНА ЭТНЕ, ДОЧЬ БАЛОРА!

В сознании разыгралась форменная буря. Даже после чудовищных затрат энергии в схватке со множеством врагов – а Этне, напомню, уложила полный спортзал сверхъестественных тяжеловесов – грубая сила ее воли оставалась, прямо скажем, сногсшибательной, и она впилась в мои органы восприятия, наполняя их случайными образами, запахами и ощущениями. Казалось, я стою в эпицентре самума, и вместо физической боли каждая песчинка несет с собой эпизодическое воспоминание, яркое, но настолько мимолетное, что сознанию не на чем сосредоточиться и не за что зацепиться. Согретая летним солнцем трава под босыми ногами. Прохладный бассейн в предрассветный час. Пасторальный образ фермеров, обрабатывающих землю бронзовыми орудиями труда. И тут же новая картина, где я душу кого-то голыми руками. Все эти эпизоды удвоились, учетверились, раздробились на тысячи отдельных впечатлений, одновременно наполнивших мой разум.

То были воспоминания Этне, бесчисленные фрагменты ее сущности, и они градом посыпались на мою волю. Пока я пытался завершить ритуал, Этне наполняла мой рассудок неостановимым ошеломляющим потоком впечатлений, намереваясь разнести мою личность в клочья. Чтобы этого не случилось, необходимо было зацепиться за собственное воспоминание, яркий образ, принадлежавший мне, а не титанше и способный уберечь мою психику от распада.

И я нащупал такой образ.

Мэгги у меня на руках, прижимается ко мне, ее сердечко стучит вплотную к моей груди, а Мыш прильнул к ноге воплощением любви и верности.

Этого оказалось достаточно.

Даже если титанша уничтожит все остальное, этого фундамента – друзья, семья, любовь – хватит, чтобы отстроить жизнь заново. И я сосредоточился на воспоминании о мохнатом друге и крепких объятиях дочери, понимающей, что она в надежных отцовских руках.

Воля Этне бушевала, словно ураган, но я стоял в эпицентре этой бури с самой спокойной улыбкой из всех, что когда-либо появлялись у меня на лице.

Ко мне вернулось чувство реальности. Я снова ощутил древко Копья в руках и дробленый камень под ногами.

В центре круга костровых искр корчилась и извивалась Этне. Она даже приподнялась над поверхностью земли, будто гравитация дала сбой.

– Да будет связана, связана, связана! – выкрикнул я. – Трижды сказано и сделано! Изыди!

Титанша негодующе завизжала.

Моя левая барабанная перепонка взорвалась. Вернее, лопнула от звукового давления. Так или иначе, она перестала существовать. Мир закружился со скоростью аттракциона, на котором тебя вдавливают в стену, вот только стены за мной не было.

Зато у меня было гребаное Копье Судьбы.

ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК.

Такое чувство, что во мне затарахтел громадный мотор.

– Альфред! – пронзительно завопил я и ударом ноги отправил связующий кристалл в озеро.

Едва тот коснулся воды, как земля задрожала от глубокого урчания в нескольких милях у меня под ногами. Поверхность озера Мичиган внезапно застыла, а затем принялась вибрировать и подскакивать, будто световой индикатор на самой мощной стереосистеме самого Господа Бога.

В воде зажегся свет – не фонарик, не яркая аура, а огромное пятно диаметром в сотни ярдов, – и этот свет устремился к берегу с такой головокружительной скоростью, что я даже не мог ее оценить.

А перед этим светом шла гигантская волна.

– Ох ч-черт… – выпалил я.

Марконе развернулся лицом к волне и невозмутимо пробурчал какие-то слова, после чего пронесся к берегу с такой скоростью, будто его прокатил веселый дельфин.

– Дрезден!

– Бегите! – отозвался я. – Мне надо ее удержать!

– Ну конечно, – покосился на меня Марконе, смерил оценивающим взглядом золотисто-зеленую волну, набегавшую по всей линии горизонта, прошептал что-то на языке, которого я не знал, ответил себе на том же языке, но другим голосом и добавил уже по-человечески: – Древесина дерева гофер?[35] Нет у меня такой древесины. Да и ни у кого нет. Вряд ли эти деревья сохранились до наших дней.

Он покачал головой, уперся взглядом в землю, что-то забормотал и начал вбирать энергию.

Волна тем временем подросла до ужасающих размеров. Снова завизжала Этне, но я успел зажать правое ухо плечом, и оно не пострадало.

В воздухе повис омерзительный запах. Взглянув по сторонам, я увидел, как под монотонный и неблагозвучный бубнеж Марконе осколки бетона плавятся, превращаясь в раскаленную гидросмесь.

Волна тянулась к небу, и эти миллионы тонн воды мчались прямо на нас.

На последней сотне ярдов волна сузилась, сгустилась, выросла выше небоскреба и завернулась дугой размером с городской квартал.

На мгновение эта золотисто-зеленая башня замерла в апогее силы, прекрасная, изящная.

А затем на гребне волны раскрылись глаза. Зеленые, враждебные, непреклонные и безжалостные.

Вода обрушилась на берег.

И вместе с ней на берег обрушился сам Духоприют с распростертыми каменными руками размером с грузовик-пикап.

Громадная стена сияющей зеленой воды накрыла титаншу, и та истошно закричала.

Гигантский силуэт волшебного слуги моего разума, повинуясь воле своего господина, заключил титаншу в неумолимые объятия. Этне пробовала вырваться, но ее силы были на исходе. Она походила на тюленя, которого утягивает ко дну что-то большое, невидимое и неведомое. Тюлень вырывается, но его судьба предрешена. И дело не в том, что Альфред был сильнее титанши. Нет, он просто исполнял свое предназначение. Ведь муравьиный лев ненамного больше или сильнее муравья, но его призвание – убивать муравьев.

И теперь Альфред делал то, для чего был создан.

Я смотрел, как Духоприют увлекает титаншу, продолжавшую вопить и биться, в беспощадные воды озера Мичиган. Я чувствовал, что моя воля одержала победу.

ТУК. ТУК. ТУК. ТУК.

Копье содрогалось в такт с моим сердцебиением, тяжело и размеренно, будто тактильный эквивалент тракторного мотора.

И тут нас накрыло остатком волны, забравшей Этне. Несмотря на зеленое свечение, вода оказалась страшно холодной. Вокруг нас возникло нечто серое и зловонное, и я ударился обо что-то твердое, да так, что голова пошла кругом, а затем в мире не осталось ничего, кроме холода и тьмы.

Я начал искать выход. Так, я под водой. Вокруг холодные твердые стены. Над головой – потолок. Значит, я очутился в замкнутом пространстве, обессиленный, измученный, избитый и такой онемевший, что едва чувствовал под руками какую-то поверхность. Я попробовал сосредоточиться и зажечь посох или амулет, но… не смог. Энергии не осталось. Стрелка моего топливомера застыла на нуле.

Я ощупью поискал выход, но вода холодила кожу, замедляла движения, и легкие уже начинали гореть огнем.

Затем в темноте возникли три фиолетовых огонька, оказавшиеся руной и глазами Намшиила Колючего.

Марконе хлопнул меня по плечу. Затем стал искать в потемках мою ладонь. Я схватил его за руку, и барон Чикаго повел меня сквозь тьму к отверстию в окружавшей нас твердой преграде, куда я протиснулся, оставив на шершавой стенке сколько-то кожи, после чего кое-как поплыл вверх и наконец вынырнул на воздух.

Марконе появился на поверхности одновременно со мной и незамедлительно потащил меня к берегу.

Я оглянулся и увидел нечто вроде… пожалуй, перевернутой чайной чашки, поскольку бетонный предмет футов двенадцати в поперечнике имел примерно такую же форму.

Это еще что?..

Неприветливые волны накатывали на совершенно пустой берег, а громадное пятно золотисто-зеленого света понемногу таяло в глубинах озера Мичиган.

Марконе с трудом вышел на пляж и убедился, что я способен выбраться из воды.

– Что… Это… За хрень?! – спросил я, едва дыша.

– С конструктивной точки зрения, – Марконе плюхнулся на камень, – бетонная емкость должна была справиться с той волной. Но я, как видно, сделал ее верх слишком тяжелым. Вот она и перевернулась. Прямо на нас.

– Ага. Точно. – Я никак не мог надышаться. – А все потому, что вы отстойный чародей. И еще дилетант. Причем криворукий.

– Что-то я не видел, чтобы вы придумали вариант получше.

– Угу. Потому что я, черт возьми, связывал титаншу! – огрызнулся я. – Занимался взрослыми делами!

– Побочный эффект вашего ритуала едва не прикончил нас обоих, – сухо заметил Марконе. – И вы называете меня дилетантом?

– Я уберег вас от титанши, – изнуренно выдохнул я. Несмотря на бетонную преграду между нами и волной, я, похоже, сломал пару ребер. – А вы чуть не утопили нас обоих. Не чародей, а недоразумение!

– Усилием воли я изменил молекулярную структуру бетона, а затем придал ему совершенно новую форму, и в итоге нас не расплющило вашей волной.

– Недоразумение, – повторил я. – Криворукое недоразумение.

Марконе устало усмехнулся.

С каждым вдохом, едва воздух поступал в обессиленное тело, у меня скручивало живот.

И нет, я не усмехнулся вместе с бароном.

И он не перестал быть засранцем.

Но мы победили.

Глава 35

– Нам пора, – сказал наконец Марконе. – Теперь, когда Этне не противодействует воле наших Леди, войска Корба дрогнут и побегут к воде, и мы окажемся у них на пути.

Он был прав, но соглашаться мне не хотелось. К тому же из-за усталости я не мог двинуться с места.

– Почему бы вам и вашему новому дружку не сразиться с ними у всех на виду? Было бы круто.

– Только после вас.

Я хотел было ответить какой-нибудь ребяческой глупостью, но тут по берегу неожиданно громко хлестнула вода, и мы оба вскочили, готовые к бою, хотя один из нас пошатывался сильнее другого.

На гальку выкатилась желтовато-белая, тлеющая зловещим огнем сфера чуть больше мяча для игры в софтбол.

Глаз Балора.

Он пульсировал.

Вернее сказать, его распирало от энергии.

Он полнился силой, способной уничтожить монстров и низвергнуть богов.

Я взглянул на Марконе.

Тот смотрел на глаз Балора.

Древнее оружие лежало у самой воды, на равном расстоянии от каждого из нас.

Может, дюймов на шесть поближе ко мне.

Марконе задумчиво посмотрел на меня.

Затем на Копье.

Он не двинулся с места, не потянулся за оружием, на лбу у него не проступили безумные ангельские глаза. Марконе просто смотрел на меня.

И я точно так же посмотрел на него в ответ. Мне известно, кто такой Марконе. В свое время я снял с него мерку, и с тех пор он не изменился. Прежде всего он опасный хищник. Такова уж его природа. И нельзя показывать хищнику, что ты его боишься.

А я был сильно напуган.

В роли бандита Марконе не пробуждал во мне никакой симпатии. В роли посредника между сверхъестественными силами он действовал мне на нервы. В роли рыцаря Ордена Темного Динария он вселял в меня тихий ужас.

Но плевать, какой у него титул. Марконе есть Марконе, и однажды мы выясним отношения.

Может, сегодня? Прямо здесь? Для него это удобный случай. Он не может не знать, что ритуал забрал все мои силы. Если Марконе возьмется за дело прямо сейчас, он уничтожит меня, а вдобавок получит глаз Балора и Копье Судьбы. Неплохой куш для одной-единственной ночи. Кто скажет, что произошло во всей этой сумятице?

Победитель. Вот кто.

Марконе не прожил бы так долго, не умей он читать по лицам. Если судить по его гримасе, он сообразил, что происходит у меня в голове. Я уже видел эту акулью улыбочку, но сегодня она была особенно страшной.

Ведь я стоял не за пределами аквариума, а отчаянно барахтался в окровавленной воде, и эта акула была достаточно крупной, чтобы разорвать меня на куски.

Марконе улыбался и смотрел на меня не мигая, и по холодным бледно-зеленым глазам я видел, что он просчитывает варианты.

По всей очевидности, ни один не показался ему выигрышным.

На пару секунд его улыбка стала почти человеческой, а затем он сказал:

– Не сегодня.

Волна лизнула берег. До нас, будто из другого мира, донеслись отчаянные вопли, приказные выкрики и лихорадочные щелчки.

– Почему? – спросил я.

По его лицу скользнуло презрение, но затем он снова задумался, сцепил пальцы на животе и бросил на меня серьезный взгляд:

– Потому что я начинаю осознавать всю важность стратегического мышления. И время играет мне на руку. Когда-нибудь мы узнаем, кто сильнее. Но пока что возьмите глаз Балора на хранение, чародей.

– Вы вот так запросто отдаете эту штуковину Белому Совету?

– Похож ли я на идиота? Определенно нет, – ответил Марконе. – Я отдаю эту штуковину чародею Чикаго. В конце концов, это ваша победа, и по правилам договора вы имеете право на первый трофей.

– Это наша общая победа, – осторожно возразил я.

Улыбка Марконе сделалась неприятной.

– Попробуйте доказать это, герой, – промурлыкал он, щелкнул пальцами и скрылся за вуалью.

Я остался в холоде, сырости и временной безопасности, смертельно уставший и с дрожью в сердце понимающий, что будущее только что усложнилось. Тысячекратно.

Из марева донесся топот в сопровождении заполошных щелчков.

Я схватил глаз Балора и сунул его в карман плаща, после чего отстегнул и открутил от верхушки посоха ритуальный кинжал – в процессе чувствовалось, что от него исходит разочарование, но пульсация в клинке понемногу улеглась – и вернул его в ножны на бедре.

Затем набросил подходящую вуаль и побрел по каменистому берегу наверх, обратно в город. Там я присел на лавочку и стал наблюдать, как коалиция сил барона Марконе и Зимней Леди гонит фоморов прочь из парка, сперва ручейком, а дальше полновесной волной.

Из-за усталости я мог лишь наблюдать за отступлением врага, и другие наши бойцы чувствовали себя немногим лучше. Потрепанные защитники Чикаго оттеснили неприятеля к береговой линии, остановились и вполсилы заулюлюкали вслед бегущим фоморам, время от времени устало нанося удары по отставшим вражеским солдатам.

Странно было смотреть, как горожане, вооруженные дробовиками, бейсбольными битами и всем, что оказалось под рукой, стоят плечом к плечу с закованными в латы воинами Зимы и насмехаются над улепетывающим врагом в унисон с надменными сидхе.

А затем мы одновременно услышали новый звук.

«Воп-воп-воп-воп-воп».

Всем известно, как шумит подлетающий вертолет, но этот звук был в десять раз громче и ничем не напоминал работу вращающегося винта. Он походил на явление природы.

Наши незамедлительно оттянулись от берега, а фоморы из последних сил ринулись к воде. В первых рядах я заметил короля Корба и его свиту. Те расчистили себе путь, перебив менее расторопных солдат, и теперь перепрыгивали через мертвые тела. Наконец они скрылись под водой, а десятью секундами позже подоспела кавалерия.

Самым поэтическим образом просветлели над водой рваные облака, и в первых лучах рассвета горизонт опоясало золотистым обручем.

Враги неслись к озеру со всех ног, но из-за разрушений, учиненных ими при выходе на берег, оставались как на ладони. Громадные пушки ударных «апачей» – те, что стоят под кабиной, – залязгали так, будто грозовая туча вздумала поиграть на стальной перкуссии, и бегущую массу фоморов проредили взрывы снарядов.

Что было дальше? Логическое завершение битвы, основательное и не менее чудовищное, чем все, что произошло той ночью.

Но в этом финальном штрихе не было ничего личного.

Кавалерия попросту зачистила берег, хотя это не самое удачное слово, если учесть, какая там осталась грязь. Когда вертолеты отстрелялись, фоморы выглядели так, будто их пропустили через мясорубку.

Какое-то время я смотрел на все это, слишком уставший, чтобы задумываться о шальных осколках, а затем отвернулся и побрел в сторону «Фасолины».

Скоро сюда нагрянут любознательные люди в форме, и мне не хотелось, чтобы они потревожили Мёрф.

По пути размеренно заморосил дождь. Поначалу он казался черным: даже с учетом опустившихся на землю твердых частиц, в воздухе их оставалось предостаточно, и падавшие на землю капли не отличались прозрачностью. Но через некоторое время атмосфера очистилась, и переживший войну город омыло свежей влагой.

Я ненадолго остановился, зажмурился и просто постоял под дождем.

Открыв глаза, я увидел перед собой пару здоровенных волков и понял, что меня охраняют. Тот, что пошире, взглянул на меня с неприкрытым облегчением. Тот, что повыше и постройнее, подошел и коснулся моего бедра.

Уилл и Джорджия остались живы. Это хорошо.

Втроем мы продолжили путь к «Фасолине».

С рассветом город начал оживать. Тут и там возникали очаги восстановления порядка. Несколько врачей и бригада «скорой» организовали пункт первой помощи, где лихорадочно спасали жизнь защитникам города. Я заметил Ламара. Тот, присев рядом с очумелым Рамиресом, настоятельно протягивал Стражу бутылку воды, в то время как санитары укладывали Эбинизера на носилки. Когда к его лицу попытались прижать кислородную маску, дед раздраженно отмахнулся, и я с облегчением выдохнул: мой друг и этот сварливый старый хрыч остались живы.

Раненых было предостаточно. Их складывали у основания «Фасолины».

– Гарри! – пробасил Саня и помахал мне рукой. Он лежал на бетоне, и к его прошлым ранам, как видно, добавился перелом обеих ног. – Вот видишь? В следующий раз будем знать! Придумаем другой план, получше!

В сопровождении мохнатого эскорта я поплелся к нему и увидел рядом второго Рыцаря, аккуратно уложенного на спину. Руки сложены на груди, как у покойника, а по бокам сидят две волчицы, и обе смотрят так, что только тронь Баттерса и на тебе живого места не останется.

– Сэр Баттерс, – сказал я без тени иронии.

– О-хо-хо… – простонал Баттерс. – Челюсть… Спина…

– Все нормально! – весело объявил Саня. – Когда все плохо, вообще ничего не чувствуешь. Так что боль – это к лучшему!

Не двигая головой, Баттерс покосился на меня и уточнил сквозь стиснутые зубы:

– Значит, ты одолел ее?

– Все кончено, – подтвердил я.

– Шикарно. – Баттерс закрыл глаза. – Теперь буду неделю отсыпаться.

– Вот и славно, – отозвался Саня. – Отдыхай, пока мы не найдем чего-нибудь поесть. Умираю с голоду.

– Какой-то ты жизнерадостный для человека в твоем состоянии, – заметил я и окинул его внимательным взглядом.

– Жив, вот и радуюсь. Понял, чародей? – Он поднял руку и хлопнул меня по предплечью. Обожженному. Энергично так хлопнул.

Я поморщился. И хохотнул.

Люди Лары работали не покладая рук. Сами члены клана сгрудились в стороне, в добрых пятидесяти ярдах от всех остальных, и по голодному блеску светлых глаз я сразу понял, почему вампиры держатся особняком. Но наемники под руководством Райли разносили воду и сортировали раненых на тех, кому требовалась немедленная помощь, и тех, кто мог подождать возле Архив. Та щеголяла сломанным носом, но лучилась… нет, не командирской властью, но практически осязаемым авторитетом человека, знающего, что делать в экстренной ситуации.

Что ж… Ходячее хранилище накопленных человечеством знаний, пожалуй, лучше других понимает, как вести себя в том или ином случае, и если бы Ива дала мне совет, я бы непременно прислушался.

На какое-то время я отключился, а потом обнаружил, что сижу в тени «Фасолины» с чашкой воды в руках, посохом сбоку и тяжелым глазом Балора в кармане. Молли, теперь одетая во что-то вроде пожарной куртки-боевки, помогает мне поднести эту чашку к губам.

Я сделал глоток, поднял глаза и, выкашляв струйку дыма, сипло спросил:

– Где ты их спрятала? Я имею в виду, нашу родню?

– В доме через дорогу. – Она с легкой улыбкой взглянула на меня. – Прямо как в «Братстве Кольца». Чтобы могли наблюдать за происходящим.

– Умница, – похвалил я.

Ее улыбка превратилась в лисью.

– Все только и говорят о том, как ты одолел титаншу. Кстати, теперь тебя называют «Вырвиглаз».

– До меня у нее было несколько спарринг-партнеров, – возразил я, – так что мне досталась роль клинап хиттера[36]. – Я огляделся и добавил: – Только посмотри, Молли, что мы навлекли на них.

Она посмотрела. Раненых было множество. Почти все терпели боль молча. Некоторые – нет. И многие никогда больше не издадут ни звука, если не считать звуков, сопровождающих процесс разложения.

– Мы должны ответить за это, – тихо сказал я. – Должны помочь. Раненые… Мертвые… – Я сумел не оглянуться на темное отверстие в боку «Фасолины». – Мы перед ними в долгу. Ты знаешь, что я прав.

– Задачка не из легких, – так же тихо ответила Молли.

– Это не просьба, – объяснил я. – Моя верность – это улица с двусторонним движением. Видит Бог и все остальные, я из кожи вон лез, выполняя долг перед Зимой, и сделал то, чего не сумел сделать никто другой. Теперь Зима ответит тем же – окажет помощь, непосильную для остальных. Ты поможешь им. Всем и каждому. В секретном порядке, без лишней огласки. Довольно с этих людей нашего открытого вмешательства. В общем, сделаешь, как я говорю.

Зимняя Леди очень долго и очень пристально смотрела на меня.

А затем поежилась, склонила голову и прошептала:

– Сперва ты связал титаншу, а теперь королеву. Иногда я очень горжусь нашей дружбой, Гарри. А иногда ты пугаешь меня.

Иногда… я пугаю Зимнюю Леди?

Я покачал головой. Вскоре Молли отбыла по королевским делам – у нее хватало своих раненых, которым требовалась помощь.

Я обратил взор на невысокий холмик, где стояли Мэб и Титания со своими единорогами. Почти все тело Зимнего скакуна толстым слоем покрывала грязь, понемногу смываемая дождем. Обе Королевы молча разглядывали друг друга, а я, подперев голову рукой, зачарованно наблюдал эту картину.

– Дождь был уместным штрихом, – наконец признала Мэб. – Он потушил множество пожаров.

– Ты понимаешь, что случилось, – спокойно ответила Титания. – И что все это значит.

– Ожидаю, что ты не откажешься от своих обязательств, – сказала Мэб.

Титания поморщилась, словно от боли:

– Разве хоть однажды было иначе?

Мэб кивнула. Титания ответила ей в точности таким же кивком. Затем подул теплый южный ветер, Титанию и Летнего единорога окутало пеленой, сотканной из капель дождя, а когда та развеялась, на холмике остались только Мэб и ее скакун.

Мэб приблизилась, двигаясь так, словно кости ей заменили на хрупкий фарфор. Какое-то время она стояла, глядя на меня сверху вниз.

– Итак… Человек, который связал Последнюю из титанов. Интересно, что ты с ней сделаешь?

Я прищурился. Затем фыркнул:

– Оставлю в склепе. А по возможности закопаю поглубже.

– Она связана с тобою, Страж. – Мэб не сводила с меня пытливых глаз. – И не сможет не подчиниться твоей воле. Сила титанши находится в твоем полном распоряжении.

Что, кстати говоря, было недалеко от истины. Этне – моя узница, и я мог бы… добиться от нее услуги. Да, это непросто и чертовски опасно, но в прошлом чародеи проворачивали подобные фокусы со сверхъестественными тварями, наделенными чудовищной силой. Так что да, это возможно.

Но крайне, крайне неблагоразумно.

– Моя воля и без того принесла немало бед, – устало сказал я. – Пока не научусь пользоваться ею исключительно во благо, лучше не будить спящих богов.

И поднялся на ноги. Так решительно, как только мог.

– Полегче, мой Рыцарь. – Мэб оглянулась по сторонам. – Ты выказываешь слабость.

– Скоро здесь будет Национальная гвардия, – пояснил я. – Не хочу, чтобы они забрали Мёрф.

Мэб подняла руку и физически помешала мне уйти:

– О тех, кто пал смертью храбрых, позаботятся. Даю слово.

Меня это устраивало. Свои обещания Мэб исполняет. Точка.

– Покуда мы здесь, надо решить еще один вопрос, – продолжила она.

Я оглянулся и увидел, что к нам направляется Лара Рейт.

За ней, окруженные десятифутовым безлюдным пространством, следовали Жюстина и Гудман Грей, выглядевший так, словно проделал путь длиною в тридцать миль по чрезвычайно скверной дороге. От одежды остались одни лохмотья. Все его тело покрывали синяки, каждый из которых успел отучиться в колледже и получить диплом гематомы. Один глаз полностью покраснел, нос был сломан, а когда Грей порыкивал на тех, кто рисковал приблизиться, я видел, что у него не хватает зубов.

Что касается Жюстины, спутники тоже держались от нее на почтительном расстоянии.

– Дело сделано, Дрезден, – возвестил Гудман Грей. – Контракт закрыт. Вот, принимай посылку: милая девица – одна штука, в целости и сохранности.

Он подтолкнул Жюстину – вовсе не так грубо, как могло бы показаться, – и та подбежала ко мне и подняла испуганные глаза:

– Господи, Гарри, что с тобой сделали?!

– Объяснись, Дрезден, – потребовала Лара Рейт. – Этот псих отправил в больницу шестерых охранников, приставленных мною к этой даме.

– Что? – Я взглянул на Грея. – Тебя не для этого нанимали!

– Меня нанимали, чтобы с девушкой ничего не случилось, – огрызнулся Грей. – А когда вырубили свет, к ней в квартиру ворвалась шайка мордоворотов.

– Чтобы препроводить ее в безопасное место, – упрямилась Лара.

– Этого я не знал, – возразил Грей. – Радуйтесь, что ваши люди остались живы и отделались сломанными костями. А все потому, что у меня доброе сердце.

– Чей это наемник? Твой? – налетела на меня Лара.

Я порылся в кармане, нашел конверт со скомканным, слипшимся долларом и передал его Грею:

– Держи. Но имей в виду, ты едва не остался без гонорара.

Он схватил конверт, недовольно ворча:

– …По всему проклятому городу бегал, каждому, черт подери, подонку хвост накрутил – и все ради смазливой мордашки…

Он мрачно взглянул на меня, на Лару, неуклюже повернулся, любезно кивнул Жюстине и ухромал прочь.

– Как ты посмел? – прошипела Лара. – Жюстина – одна из моих людей, и защищать ее – моя забота!

– Ну… Меня вроде как Томас попросил, – сказал я. – Не забывай, что мы с Жюстиной одна семья. Что же мне было делать?

Лара всплеснула руками:

– Поставить меня в известность!

В ее устах эта фраза прозвучала так, будто несла в себе невероятно глубокий смысл.

– Видишь ли, я был немного занят. – В подтверждение своих слов я широким жестом указал на недавнее поле боя.

– Ах вот как! – Лара сердито взглянула на Мэб.

– Я же говорила, – напомнила Мэб. – У него независимый склад ума. Кстати, я приказывала ему рассчитаться с тобой. Он это сделал?

– Типа да, кое-как, – сымитировала Лара мой голос, но так, чтобы фраза прозвучала совсем уж по-идиотски.

– Время играет против нас. – Взгляд Мэб устремился на юг. – Близятся смертные воители.

Лара кивнула, повернулась ко мне и мрачно заявила:

– У меня есть просьба.

– Да ну?! – возмутился я.

– То, что ты сделал вчера вечером, Дрезден… – Ее взгляд затвердел. – То, что забрал у меня на острове… Надо это компенсировать.

У меня дрогнули поджилки. Я переступил с ноги на ногу и согласился:

– Да. Надо.

На мгновение Лара оторопела. Похоже, мой ответ ее удивил. Затем глаза ее сделались чуть менее холодными, и она указала на Жюстину:

– Она хочет видеть его. И ты доставишь ее на место.

Я повернулся в указанном направлении. Жюстина была одета в пижаму, пережившую чертовски непростой забег по асфальтовым джунглям. Испуганная и уставшая, девушка крепко прижимала руки к груди. Похоже, совсем недавно она плакала.

– Гарри, мне страшно. Никто ничего не рассказывает. Неужели он…

– Нет, – сказал я. – Нет. Но… все сложно. – Я подумал, не рассказать ли, где теперь Томас, но спасовал. Слишком уж все паршиво. Однако Жюстина имела право знать, что с ним произошло. И еще я вспомнил о множестве свартальвов в невидимой броне и украдкой огляделся. – К тому же не стоит говорить об этом у всех на виду.

– Дом Рейтов многим обязан Жюстине. – Лара пронзила меня напряженным взглядом. По лицу было заметно, что ужасы прошедшей ночи оставили отпечаток у нее в душе. – И я забочусь о своих. Слишком долго она пробыла в неведении. Покажи ей. Немедля. Вот о чем я прошу.

В животе снова что-то дрогнуло. Неприятно… Господи, как же я устал! Хотелось завалиться где-нибудь и хорошенько поплакать. Или напиться. Или напиться и поплакать.

А еще хотелось убедиться, что Мэгги жива и здорова. Хотелось увидеть ее и обнять.

Я взглянул на Лару и оскалился.

Но затем опустил глаза на зареванную Жюстину.

Сегодня ночью я причинил достаточно вреда.

Возможно, пора кому-то помочь. Почистить карму.

Вдруг мне стало невыносимо громко и тесно среди такого многолюдья. Я представил, как здорово будет оказаться в тишине Духоприюта. По-моему, в хижине осталось по меньшей мере полбутылки виски. На острове я смогу спрятать глаз Балора там же, где надежно хранятся другие добытые мною артефакты. И неплохо бы проведать Альфреда. Узнать, как он поживает после столь эпичной нагрузки, а заодно проверить состояние оборонительной системы острова.

– Ладно. – Я взглянул на Мэб. – Но сперва надо добраться до катера. И пешком я не пойду.

– Это единорог, а не такси, – оскорбилась Королева Воздуха и Тьмы.

Я сел на землю и сердито надулся.

– Жуть-то какая! – призналась Жюстина некоторое время спустя. – Ничего общего с верховой ездой. Скорее, напоминает поездку на живом паровозе. Который запросто может тебя сожрать.

Мы находились на «Жучке-плавунце». Зимний единорог ссадил нас, пыхтя от злости и, по-моему, от голода, и я успел завести катер прежде, чем небеса тронуло намеком на рассвет. Когда стало светать, я увидел на глади озера пару-тройку других катеров. По всей видимости, кому-то пришла в голову мысль сбежать от апокалипсиса с маленькой буквы «а», и она оказалась не такой уж шальной, поскольку на пристани хватало плавсредств с движками ухоженными, но достаточно старыми, чтобы пережить удар глаза Балора. Что ж, это к лучшему. Мне бы очень не хотелось оказаться в одиночестве и привлечь внимание вертолетов.

Я поставил «Жучка» на курс и зафиксировал рулевое колесо. Непрекращающийся дождик вымывал из воздуха остатки черной магии. Грядущий день обещал быть жарким, но из-за влажности температура стала идеальной. Поэтому я сбросил плащ и какое-то время просто стоял, подняв лицо к небу.

Когда я снова опустил глаза, Жюстина смотрела на меня с палубы. В руках она держала аптечку первой помощи.

– Гарри, спустись в каюту. Надо хотя бы перевязать ожоги, пока не началось заражение.

И то верно. Я настолько устал, что уже не понимал, о чем разговор, но звук ее голоса внушал доверие. Поэтому я доковылял до каюты, где Жюстина не спеша промыла и перебинтовала мне левое предплечье. Защитный браслет я где-то посеял. Проклятье. Придется сделать новый. На сей раз настоящий.

Для этого понадобится лаборатория.

Пока Жюстина обрабатывала раны, я машинально отвечал на вопросы.

– Значит, он жив и в безопасности, – сказала она.

– До поры до времени, – согласился я. – Он вроде как в морозилке, пока не найдется способ ему помочь.

– Но… Я смогу с ним поговорить?

– Теоретически – да. Но… – я покачал головой, – ему крепко досталось, и какое-то время он будет восстанавливаться.

– Можно хотя бы побыть рядом с ним? Увидеть его?

Раз уж ей того хочется, я не видел причин не показать Жюстине кристалл, в котором Альфред заключил Томаса.

– Да.

В знак благодарности она нежно обняла меня за шею. Обычно объятия Жюстины вгоняют меня в краску, а Зимняя мантия пронзает тело иглой желания. Но не сегодня. Представляете, насколько я устал?

– Спасибо, Гарри. Спасибо, что спас его. Что отвез его туда. Это был страшный риск. Лара могла тебя убить. А свартальвы, узнай они об этом, потеряли бы голову от ярости.

– Он же мой брат, – устало прошептал я.

– А ты… – Жюстина глубоко вздохнула. – Ты знаешь почему? Почему он пытался убить Этри?

Я помотал головой.

– Из-за меня? – удрученно спросила она. – Мною воспользовались, чтобы повлиять на него? – Ее рука легла на живот. – Мною и ребенком?

– Он был не в состоянии объяснить, – ответил я. – Будем надеяться, он сможет что-нибудь рассказать, когда доберемся до острова.

Жюстина закусила губу и кивнула. Я неловко потрепал ее по плечу:

– Слушай… Мне бы вздремнуть. Разбудишь через двадцать минут, ладно?

– Конечно, – сказала она. – Само собой. Отдыхай.

Она добавила что-то еще, но я уже закрыл глаза, даже не потрудившись лечь. Я сидел на раскладном диване, но разбирать постель не было сил, поэтому я просто откинул голову к стене – вернее, к переборке – и смежил веки.

Вообще-то, в подобных ситуациях не до сна. Ты закрываешь глаза, перестаешь двигаться, а затем в мозгу творятся странные вещи.

Мой, к примеру, начал проигрывать материал, отснятый за последние двое суток. Не по порядку. И даже не самые яркие сцены. Просто случайный набор картинок.

Мёрфи постанывает. Не от боли.

Мёрфи в покое. В самом скверном покое из возможных.

Мэгги, в ее глазах тревога.

Баттерс, израненный, измученный, победоносный.

Чендлер просто исчез. Йошимо и Дикий Билл мертвы, и это в лучшем случае.

Легкое удивление на мертвом лице поддельного Майкла.

И мой брат.

Томас рассказывает о беременности Жюстины.

Снова Томас, теперь избитый.

Почти не может говорить.

Мне вспомнилось его лицо, окровавленное, распухшее, бесформенное.

«Жюшх… Зюшх…»

Он не мог выговорить имя Жюстины.

Или, быть может, пытался сказать нечто иное?

Я подумал об острове. О том, сколько сил Альфред потратил той ночью.

Не сбежал ли кто из тюрьмы? Под шумок? Только этого не хватало…

«Зюшх…» – сказал мне брат.

Зачем же он поднял руку на Этри?

«Зюшх… Жюшх…»

«Из-за Жюстины».

Адские погремушки.

Дело в Жюстине.

Вот что сказал мне брат.

Я раскрыл глаза. Вернее, широко их распахнул.

В каюте было пусто.

Я осторожно встал, после чего тихо-тихо и медленно-медленно вышел на палубу. Как долго я просидел на диване? Трудно сказать. Казалось, под каждое веко насыпали пару унций колючего песка.

Жюстина стояла на носу катера и смотрела вперед, в темноту, в сторону острова.

В предрассветной тьме она оглянулась на меня. Я видел лишь силуэт.

– Ты уверен, что ребенку это не повредит? – спросила она. – Я всякое слышала о Духоприюте…

– В одиночку тебе пришлось бы несладко, – сказал я. – Но ты со мной. Войдешь по приглашению, как гость, и будешь в полной безопасности. Потому что ты и есть мой гость. Я сам везу тебя на остров.

Она ответила мне улыбкой, где смешались тревога и облегчение, и снова повернулась к воде.

Пару секунд я думал, не оглушить ли ее чем-нибудь тяжелым, но потом отказался от этой мысли. Той ночью я так выбился из сил, что вряд ли сумел бы ударить с необходимой силой. Кстати, забудьте обо всем, что видели в кино. На самом деле бить людей по голове небезопасно, и Жюстина могла бы умереть. Поэтому я собрал в кулак обрывки воли, приготовился пустить их в ход и сказал:

– Ведь так было запланировано с самого начала, верно?

Фигура у носового рейлинга застыла.

– Многовато подозрительных событий в одно и то же время, – объяснил я. – В первую очередь, атака Внешних врат. Да и сама титанша… Господи, это же самый подходящий инструмент, примитивный, громадный и очень громкий. И пока она отвлекала внимание, в наш мир просочилась еще одна сущность.

Жюстина повернула голову. На фоне светлеющего неба я не видел ее лица. Только черное пятно.

Я подхромал к ней на пару шагов. Чувствовал я себя не хуже, чем час назад, но даже у непробиваемой Зимней мантии имеются свои ограничения. Чувство было такое, что мои суставы покрыты медленно застывающим гипсом.

– Кроме того, все мои ныне живущие родственники оказались в опасности. Все до единого. Чтобы по максимуму отвлечь мое внимание.

У Жюстины потрясающие скулы. Они пришли в движение, и темный профиль слегка изменился. Теперь она улыбалась.

– Тем вечером, еще в квартире, мне показалось, что с Жюстиной… что-то не так, – сказал я. И добавил голосу твердости: – Как давно ты вселился в нее?

Какое-то время Жюстина молчала. Затем качнула головой:

– Беда в том, что за твоими словами не заметно особого ума, чародей. Признаться, я ожидал большего.

Она повернулась ко мне, тонкая, грациозная, уверенно стоявшая на палубе.

«Жучок-плавунец» подпрыгивал на волнах, и я старался не выпасть за борт. Ночь выдалась долгой, и сил у меня почти не осталось. Ни физических, ни каких-либо других.

– Назови свое имя. – Я добавил в голос крупицу воли.

– Ты знаешь, кто я, – промурлыкала в ответ Жюстина.

Затем она одной рукой сорвала с металлических стоек четырехфутовый сегмент стального рейлинга.

Я устало моргнул. Казалось, я слышу, как из глаз на палубу сыплются песчинки. Теперь понятно, как чувствовала себя Этне ближе к концу нашей схватки.

– Сделай мне приятное. – Я усилил голос еще бо́льшим количеством воли. – Назови свое имя.

Жюстина – вернее, тварь, управлявшая ее телом, – медленно и величаво направилась в мою сторону. В горле у нее захрипело и забулькало, а затем она с неохотой ответила:

– Тебе оно не поможет. Ведь я вот-вот раскрою тебе череп. Меня называют Немезидой.

Вот оно. Бинго.

Уже не первый год тайные силы давали ход событиям в Чикаго и остальном мире. Не первый год я обнаруживал ниточки и выяснял, что они взаимосвязаны. Не первый год я бил наугад, пытаясь выяснить, кто мне противостоит.

Сегодня один из игроков раскрыл карты.

Прямо здесь. За поволокой глаз Жюстины.

И я собирался получить ответы на свои вопросы.

Во мне ничего не осталось, кроме несгибаемого ослиного своеволия.

Причем его было предостаточно, даже с поправкой на пережитую ночь.

– Плевать, как тебя называют, – прошипел я. Для управления волей требовалось столько сил, что даже попятиться я был не в состоянии. А тем временем стройная Жюстина приближалась, помахивая стальным прутом. – Трижды мною сказано и будет сделано. Назови свое имя.

Тонкая фигурка замерла передо мной, содрогнулась и чувственно выдохнула:

– Я сомнение, отгоняющее сон. Я критический изъян, зараженная рана, поворот не туда. Я паразит, пожирающий книгу червь, личинка, оставляющая червоточины в самом оке рассудка.

Она снова содрогнулась в нечестивом экстазе и, тяжело дыша, прошептала:

– Я Тот, Кто Идет Следом.

Адские погремушки…

Идущий!

Не сообрази я, кто находится рядом со мной, это существо оказалось бы на Духоприюте – в единственной тюрьме, где томятся наижутчайшие кошмары, по сравнению с которыми Этне – далеко не самая серьезная угроза. Обойдя защиту острова, Иной, обладающий силой Идущего, запросто мог бы открыть все камеры и выпустить моих подопечных на волю.

Проклятье… Если они разбегутся, для каждого города найдется своя Этне.

Выудив информацию из населявшего Жюстину существа, я лишился остатков воли и чуть не упал, но сумел отступить от стройной фигуры с обломком рейлинга.

Жюстина спокойно шагнула вперед.

– Надеюсь, тебе было приятно унять этот зуд, – сладкозвучно произнесла она. – Вот и конец твоей истории, звезднорожденный.

– Как давно? – спросил я. – Как давно ты населяешь Жюстину?

– Время смертных – настолько ограниченное понятие… – Она неопределенно взмахнула железным прутом. – Несколько лет. С тех пор, как Жюстина сблизилась с Ларой.

– И ты нарочно устроил так, чтобы они с Томасом зачали ребенка! – рассвирепел я.

– Ясное дело, – промурчала Жюстина. – Нелепый инстинкт… Честно говоря, это первейшая слабость вашего рода. Стоило твоему брату понять, что его самка и отпрыск погибнут, если мой приказ не будет исполнен… – Она пожала плечами.

– Значит, ты натравил его на Этри. На свартальвов, которых уважают почти все на свете. Зачем? Чтобы расторгнуть Неписаный договор?

– Апокалипсис – это не событие, – прошептал Идущий. – Это образ мышления.

Я, пожалуй, и без того пошатнулся бы, но эта фраза крепко меня приложила.

– Это был не столько план, сколько… говоря твоим языком, акт веры, – продолжил Иной устами Жюстины.

– Веры? – не понял я.

– Веры в то, что грядет, – пояснил Идущий. – Когда все сущее трансформируется во тьму и безмолвие.

– Голод мне в глотку! – выдохнул я.

– Голод мне в глотку! – эхом отозвался Иной, понизив голос, будто произносил священную фразу. – Поэтому, покуда я сеял хаос в рамках этой реальности, мы бросили силы на штурм Внешних врат, натравили на вас изначальную мощь вашего драгоценного мироздания, ослабили Мэб, ее подданных и других участников договора, а также развеяли иллюзию порядка, навязанную Вселенной вашим бестолковым присутствием. – Она с улыбкой пригнулась, чувственно и по-кошачьи гипнотично. – Пускай сегодня ты выжил, но дело сделано. Мы как прилив. Бесконечный и безжалостный. И однажды – поверь, звезднорожденный, – ваш мир изменится до неузнаваемости. Для этого нам хватит единственного шанса.

– Наверно, это неприятно, – заметил я, тяжело дыша, – когда тебе навалял какой-то недоумок из Чикаго. Ведь с моей точки зрения победил не ты, а я.

– Не видать тебе победы. – В голосе Идущего появилась злобная нотка. – Смертные испытали ужас, которого не знали уже сотни лет, и непременно нанесут вам смертельный удар. Больше от нас ничего не требуется. Осталось только подождать.

– Любопытное это слово – «подождать». – Я наконец-то оказался у кормы «Жучка».

Жюстина молча склонила голову под не самым естественным углом.

– Известно ли тебе, Идущий, как не следует прибывать на Духоприют? – Я уперся бедрами в кормовой рейлинг. – В полном одиночестве. Альфред такого терпеть не может. Считай, что ты прыгнул в мясорубку.

В слабом утреннем свете я увидел, как Жюстина широко раскрыла глаза и резко обернулась.

На фоне золотистого неба прямо перед нами маячила черная громада Духоприюта, стремительно увеличиваясь по мере того, как пыхтящий катер приближался к берегам острова.

– Нет! – метнулась ко мне Жюстина.

Я самодовольно усмехнулся, раскинул руки и перевалился за борт, в обжигающе холодные воды озера Мичиган.

Уже погрузившись, я из последних сил воззвал к Духоприюту.

И прежде, чем все почернело, я увидел золотисто-зеленый свет и почувствовал, как громадная каменная рука сжала мое плечо и вырвала меня из исступленной хватки Иного.

Глава 36

Следующие несколько дней отпечатались в памяти чередой разрозненных сцен.

Я очнулся в прыгавшей по волнам озера Мичиган резиновой лодке под управлением людей Лары. Смутно вспомнил, как выбрался на берег и велел Альфреду спрятать глаз Балора в надежном месте. Духоприют позволил Райли и двум его подручным приблизиться и забрать меня с берега, но только после того, как отшвырнул бедную Фрейдис ярдов на двести в озеро. Меня нашли без сознания, с ногами в ледяной воде, и теперь оказывали Зимнему Рыцарю помощь против гипотермии, что не сильно отличается от надевания шубы на полярного медведя, поскольку шуба ему не нужна и настроение у медведя только ухудшится.

Но меня доставили на берег.

Помню, как настаивал, чтобы Райли отвел меня к Мёрфи.

Вернее, к ее телу.

В Чикаго творился хаос, но теперь более или менее привычного формата. Повсюду сновали солдаты, полиция, всевозможные автомобили экстренных служб. Воздух беспрестанно рассекали вертолетные лопасти.

Знавшие, куда смотреть, увидели бы немало знаков присутствия маленького народца. По воле Зимней Леди эти ребята сновали в развалинах, высматривая тех, кто выжил, и оставляя соответствующие метки для спасателей, а позже помогут искать мертвецов. Найдут, конечно, не всех, но дикторы новостей еще несколько лет будут вспоминать о целеустремленности и необычайном везении поисковых отрядов Чикаго.

«Фасолину» окружили полицейские. Очевидно – по крайней мере, для меня, – что это были сидхе из персональной свиты Мэб под маскировкой скорее эмоциональной, чем физической. Когда с тобой заговаривает сидхе, притворяющийся сотрудником полиции, ты не думаешь о его власти. Ты просто чувствуешь ее, эту власть, а на недавнем поле боя подобное ощущение имеет куда больший вес, чем подлинное удостоверение личности.

Там, где ситуацию контролировали подданные Мэб, работали все бригады «скорой», которые удалось наскрести для помощи раненым, что людям Марконе, что моим добровольцам, при мысли о которых я впервые за несколько часов не получил рапорта о численности. Я порылся в голове чародейскими чувствами, примерно как пересчитал бы зубы с помощью языка, но ничего не обнаружил. Ментальной связи как не бывало.

Я молча прошелся среди раненых. Почти все из тех, кто умирал, уже умерли.

Я подошел к «Фасолине».

Остановился у входа и сделал глубокий вдох.

Битва закончилась. Отвлечься больше не на что. И сейчас мне будет очень больно.

Я пригнулся, вошел и повернулся к импровизированным похоронным дрогам.

Там было пусто.

На месте Мёрф остался знак, словно выжженный на ящике раскаленным добела стилом. Три взаимонаслаивающихся треугольника. Валькнут. Узел павших воинов. Символ Одина.

Я смотрел на голые доски, до сих пор покрытые темнеющей кровью Мёрф.

В глубине души шевельнулось нечто разъяренное.

– Ничего не изменилось, – тихо сказали у меня за спиной. Голос был женский и звучал слегка невнятно. – Ее нет. И она не вернется.

Я обернулся и увидел мисс Гард, сидевшую на штабеле ящиков с бутылкой виски в руке. У ног валялись еще четыре, все пустые. Гард выглядела так, будто ей досталось едва ли не хуже моего.

На секунду я зажмурился. Я устал до мозга костей. Внутри разгорался гнев.

Но сейчас не время гневаться.

Пусть глубинные чувства останутся в глубине.

– Привет, Сигги, – мягко поздоровался я.

– Все одно и то же, – промямлила Гард. – Такой же знак остался там, где погиб Нейтан. – Ее покрасневшие глаза наполнились слезами. – Треклятый узел. Элемент нашей системы учета. Галочка. Эйнхерий отбыл и находится в пути.

– Нейтан?.. – Тут я понял, о ком она говорит. – Хендрикс. Хм… Никогда бы не подумал, что его звали Нейтан.

Я тяжело опустился на соседний ящик.

Сигрун передала мне бутылку. Наверное, лучше было бы выпить воды. Этот напиток куда «взрослее», чем виски. Но я сделал приличный глоток, позволив спиртному обжечь внутренности.

– Он терпеть не мог это имя, – сказала Гард. – Его мать… – Она покачала головой. – Ну да ладно. Теперь это не имеет никакого значения.

– Эйнхерий… – протянул я. – Но Мёрф не умерла «подобающей смертью».

– Она разменяла свою жизнь на жизнь йотуна, – сверкнула глазами Гард. – Она защищала тебя, и небезрезультатно. Так что она приняла смерть воительницы. Не ради личной славы, но выполняя воинский долг.

Я непонимающе склонил голову. Гард неловко взмахнула рукой, едва не ударив себя по виску.

– Это четко очерченный интеллектус каждого, кто пал смертью храбрых, и его деяний. Я же знаю, кем она была, Дрезден. Не смей обесценивать ее гибель. Не смей отрицать, что это была кульминация жизни, полной героизма.

Что ж…

Возразить было нечего.

Я уперся затылком в ящик за спиной, и по щекам заструились слезы, по некоему волшебству не повлиявшие на размеренность моего дыхания.

– Умирать… Хреново это. Еще хреновее, чем жить. Ну зачем, зачем она полезла в самое пекло?

– Чтобы ты остался жив, – сказала валькирия. – И я тоже. Как и множество других людей. И чтобы в мире не воцарился хаос.

– Еще не вечер, – мрачно отозвался я, сделал еще один глоток, вернул бутылку и добавил: – Передай ему кое-что от меня.

Гард бросила на меня настороженный взгляд:

– Прежде чем продолжить, знай: тот, с кем ты имел дело, всего лишь… одна из граней существа, чьим символом является валькнут. Образ, созданный для восприятия смертным разумом. Пусть его сила поуменьшилась, но это существо остается порождением стихии. Оно не из тех, кто пропускает оскорбления или угрозы мимо ушей.

– Вот и хорошо. Поскольку мне надо, чтобы до него дошел смысл сказанного. – Говорил я негромко, но в словах моих ворчал гром. – Передай Одину, что, если он обойдется с Мёрф хуже, чем с ней обошелся бы Гарри Блэкстоун Копперфилд Дрезден, я вышибу дверь его дома, ощиплю его гребаных воронов, смету его с ног, выбью из него всю дурь, отволоку на Духоприют и закрою в одной камере с Последней из титанов. Клянусь своим Именем.

Гард с недоумением воззрилась на меня.

– В прошлом я уже одолел божественную сущность, – сказал я, – и сделаю это снова, даже если для этого придется поставить на уши весь мир. Так что передай ему мое обещание. Слово в слово.

Какое-то время Гард смотрела на меня, а затем улыбнулась, медленно и даже печально.

– Передам. – И негромко добавила: – Думаю, он будет рад это услышать. Чего не скажешь о близнецах. Не бойся за сестру по оружию. В залах Вальхаллы воины, отдавшие жизнь за семью, любовь и долг, пользуются заслуженным уважением. Она не будет ни в чем нуждаться.

Я кивнул. Помолчал и продолжил:

– Раз уж она стала валькирией, может…

– Нет, – покачала головой Гард. – Нет, пока о ней не забудут все, кто ее знал. Эту грань не отважится переступить даже сам Всеотец.

– Она… Это… – Я поморгал. – Она была незабываемая.

– Да, это так, – согласилась Сигрун. – И заслужила передышку.

– Чего она не заслужила, так это получить пулю в шею, – со злостью сказал я.

– Любой воитель смертен, – ответила Гард. – И если он, подобно твоей подруге, с честью принял смерть, выполняя свой долг, любой сочтет это достойным финалом достойной жизни.

Я кивнул, но с горечью произнес:

– К черту достоинство. Я уже по ней соскучился.

На несколько безмолвных секунд я утратил способность видеть, а затем сказал:

– Соболезную. Насчет… Нейтана. До самого конца он оставался верным другом.

– Ой, да ладно тебе, Дрезден. Ты-то по-прежнему здесь. – Но, отвечая, она кивнула и тоже расплакалась.

Несколькими днями позже были похороны, а затем мы с ребятами из «Паранета» устроили поминки в баре у Мака.

Все оцепенело пытались подстроиться под новую реальность.

Той ночью сгинули десятки тысяч человек.

Окончательный счет павших был таким, что для размещения тел не хватило бы стадиона «Солджер филд». Его, кстати говоря, предоставили потерявшим кров, которых оказалось тысяч сто, если не больше.

Этне обошлась с жилым фондом Чикаго похлеще, чем я. Примерно как в компьютерной игре «Старкрафт» на карте «Вакка-вакка».

Охотники, в частности, разнесли все кварталы на своем пути и вырезали девяносто пять процентов тамошних жителей, пока не добрались до Саут-Сайда, где началось что-то вроде ограбления Первого национального банка Нортфилда, штат Миннесота[37]. Оказалось, что многие готовы защитить себя с оружием в руках. Понятное дело, на Южной стороне полно бандитов, но гораздо больше простых граждан, вооруженных лучше, чем средний горожанин. Едва они поняли, что происходит, как улицы превратились в подобие стрелкового тира, и на этом фланге произошел перелом, открывший окно возможностей для Марконе.

По всей очевидности, даже легион мифических существ может ожидать неприятностей, если отважится ступить на самые неприветливые улицы в мире.

Электричества все еще не было, и включили его не скоро. Поломки оказались чересчур масштабными. Из-за этого появились проблемы с питьевой водой. Многие заболели, некоторые умерли, и дела могли бы принять совсем скверный оборот, будь это лето пожарче, но погода оставалась на удивление мягкой и прохладной, с обильными дождями. Может, это было дело рук одной из королев Феерии. Или сама Вселенная решила, что город заслужил передышку.

Как бы то ни было, когда мы собрались у моей могилы на кладбище Грейсленд, лил дождь.

Мы наполнили гроб фотографиями. Я бросил в него ту, что сделал какой-то шутник из полиции: мы с Мёрфи спорили, и у обоих были карикатурно-мультяшные лица. Почему-то я решил, что этот снимок отражает самую суть наших отношений.

У которых почти не было шансов вырасти во что-то серьезное.

В гроб отправлялись все новые фотографии. Без рамок. Иначе не хватило бы места. Если человек отдал жизнь за город, его фото падало в гроб. Не найдя личного снимка, мы довольствовались копией водительских прав. За портретом Хендрикса последовали фотографии Йошимо, Чендлера и Дикого Билла. Проклятье. Каждый в сообществе Паранета – да что там, почти каждый в городе! – потерял кого-то из друзей или родственников.

Гибель знакомых не остается без внимания, и та ночь стала отправной точкой для перемен. Сверхъестественный мир превратился в угрозу, которую невозможно игнорировать или отрицать.

Баттерс, который в шейно-грудном корсете выглядел смешнее обычного, всю поминальную службу простоял рядом со мной. Что касается выживших, на кладбище пожелали прийти человек пятьдесят моих добровольцев. На церемонии – местами комичной, местами душераздирающей – я провозгласил их Рыцарями «Фасолины» и Защитниками Чикаго. А затем приколол каждому на грудь сухую лимскую фасолину, приклеенную к стальной подложке, и пообещал:

– Если вам – или тем, кого вы любите, – будет грозить опасность, найдите меня. Если вместо вас придет другой человек, пусть покажет эту вещицу. Я помогу. Без вопросов.

Обещания не лишены собственной магии, особенно если подкрепить их капелькой воли, и всякий раз, произнося эти слова, я чувствовал, как они оставляют след на памятном значке. Если мне попробуют подсунуть фальшивку, я сразу пойму, что дело нечисто.

После этого я хотел сказать речь, посвященную Мёрф.

– Кэррин Мёрф… – начал я.

И больше не сумел произнести ни слова.

Поэтому меня сменил Баттерс. Из-за сломанной челюсти он говорил не очень внятно, но его выступление имело успех. Люди видели этого парня в деле. О нем уже слагали легенды, и присутствующие смотрели на него снизу вверх, как на героя, большого во всех отношениях.

Которым он, собственно говоря, и был. Но естественно, отказывался это понимать.

На меня, однако, не смотрели как на героя.

Вообще-то… в мою сторону, по большей части, вообще никто не смотрел.

Подозреваю, что меня тоже мельком видели в том бою. К тому же я испепелил некоторое количество врагов, на самом виду у Господа Бога и всех остальных. И об этом тоже начали поговаривать.

Видели когда-нибудь ролик с акулой, проплывающей через косяк рыбы помельче? Помните, как рыбешки держатся подальше от ее курса?

Теперь я стал такой акулой.

За исключением нескольких друзей, никто не подходил ко мне даже на расстояние вытянутой руки.

И… почему-то меня это устраивало. Все тело саднило так, словно с меня сняли шкуру, а окружающий мир состоял из подсоленного лимонного сока. Возможно, некоторая дистанция – именно то, что мне нужно. По крайней мере, до поры до времени.

Когда Баттерс умолк, старый отец Фортхилл негромко прочел молитву об усопших, после чего мы закрыли гроб и опустили его в мою разверстую могилу. Надгробие я велел заменить, и теперь на нем значилось: «ОНИ ЗАЩИЩАЛИ ЧИКАГО», а ниже – месяц и год.

Потом все разошлись, и я остался в одиночестве.

Если не считать Майкла в дождевике и мягкой фетровой шляпе-федоре. Я же явился на кладбище без пиджака. Даже зонтик с собой не взял. Раньше, еще не имея Зимней мантии, я продрог бы до костей. Теперь же прохладный дождь ласкал мне раны.

Майкл стоял рядом и ждал, не говоря ни слова. Меня это вполне устраивало.

– Марконе был прав, – наконец сказал я.

Майкл нахмурился, но ничего не ответил.

– Он выстроил фундамент власти и силы, – продолжил я. – Подготовился. Если бы не он, город бы пал. Сто процентов. Без Марконе я не сумел бы ничего сделать.

– Гарри, что ты мелешь? – мягко осведомился Майкл.

– Я способен на большее, – тихо произнес я. – И должен поднапрячься.

– Как Марконе? – спросил Майкл.

– Как-нибудь, – тихо ответил я. – Вряд ли я смогу последовать его примеру. Многовато костюмов.

– Роль корпоративного бандита тебе не к лицу, – согласился Майкл. – Так что у тебя на уме?

– Чародей Чикаго? – предположил я.

– Правильнее держаться того, в чем знаешь толк, – признал Майкл. – Но это лишь для начала, верно?

Какое-то время я молча смотрел, как капли дождя разбиваются о крышку гроба, а затем спросил:

– Знаешь, почему я не хотел, чтобы Мёрф ввязывалась в эту битву?

– Потому что махнул на нее рукой, – сказал Майкл.

– Нет, потому что махнул рукой на… Ну да, ты прав. – Я прочистил горло. – В каком-то смысле я списал ее со счетов. И знал, что она не сможет прикрыть мне спину.

«Умрешь в одиночестве», – прошептала память.

– Но она не согласилась с твоим мнением, – заметил Майкл.

– Нет. Видишь ли, у нее была… Вера. Надежда. Понимание, что ее действия верны, необходимы и что они того стоят. – Я покосился на него. – Смерть наступает не в тот момент, когда тело перестает функционировать. Смерть – это отсутствие будущего. Когда не видишь ничего, кроме нынешнего момента, потому что перестал верить в завтрашний день. – Я пожал плечами. – В городе должно быть место, где человек сможет восполнить иссякший запас веры и надежды.

– Что ж… – В уголках глаз моего друга появились морщинки. – Я бы сказал, что парочка таких мест у нас имеется.

– Вы, ребята, общаетесь со многими людьми, но не все говорят на одном и том же языке. Может, некоторые попросту не понимают, что вы хотите сказать. Может, этим людям надо выслушать кого-то вроде меня.

– У каждого из нас, по милости Всемогущего, есть уникальный и неповторимый голос, – с улыбкой сказал Майкл. – По всей очевидности, это неспроста.

– Поможешь? – спросил я.

– Всегда, – ответил он.

– Хорошо, – сказал я. – Пожалуй, мне понадобится плотник.

Его лицо медленно просветлело, как будто над душой Майкла взошло солнце. Теперь он лучился глубокой насыщенной радостью.

– Обожаю такую работу, да и расценки у меня самые разумные…

За спиной зашелестела мокрая трава. К нам кто-то шел, и мы обернулись.

Из-под серого зонта мрачно и устало смотрел Карлос Рамирес в плаще Стража. Он выглядел так, словно не спал несколько дней.

– Карлос, – тихо сказал я, – рад тебя видеть.

Он коротко кивнул и заговорил официальным тоном и так хрипло, будто в последнее время только и делал, что повышал голос:

– Белый Совет приветствует тебя, Гарри Дрезден.

Не «Страж Дрезден», отметил я. И даже не «Чародей Дрезден».

Ну-ну.

Майкл окинул нас взглядом:

– Разрешите удалиться, джентльмены.

– Спасибо, сэр Майкл, – вполголоса поблагодарил его Рамирес.

Майкл ухромал на парковку.

– Голосование, – сказал я. – Совсем про него забыл. Как видно, результат не в мою пользу.

Рамирес покачал головой:

– Тебя исключили. Отныне ты не имеешь права ассоциировать себя с Белым Советом или навязывать свое общество его членам. В соответствии со стандартами прагматизма и осмотрительности, разработанными Советом, тебе следует воздержаться от публичного использования магии, иначе последствия не заставят себя ждать. Стражи будут время от времени инспектировать тебя и твое жилище на предмет следов черной магии. Правила тебе известны. – Он снова покачал головой и полез в карман плаща. – У меня с собой документы, в которых перечислены все условия.

– Условия? – переспросил я. – Сперва даете мне пинка под зад, а затем ставите условия? Не слишком ли это самонадеянно со стороны Совета?

Пару секунд Рамирес смотрел на меня, а затем сказал чуть громче шепота:

– Ты знал, что рано или поздно это случится. Давно уже знал. Из раза в раз тебе давали шанс все исправить, а ты… – Он осекся и отвел глаза. – Не надо было связываться с Мэб, Гарри. После этого все изменилось.

– Карлос… – начал я.

– Ты продался монстрам, Дрезден, – резко перебил меня Рамирес. – Неужели ты сам этого не понимаешь? Даже теперь? После таких ранений ты не смог бы даже встать с постели! Ветер, пятнадцать градусов тепла, а ты как ни в чем не бывало мокнешь под дождем!

– Что ты сказал? – тихо и жестко спросил я.

– Что слышал. – Уступать он не собирался. – Понятия не имею, Дрезден, можно ли было предотвратить случившееся. Но уверен: ты знаешь куда больше, чем говоришь. – Он с мольбой вгляделся мне в глаза. – Тебе следовало довериться мне, чувак! А вместо этого ты наложил на меня идиотское заклятие! – Он изменился в лице. – Чендлера больше нет, Билла и Юки – тоже. А если бы ты не отмалчивался, они могли бы остаться в живых. И все сложилось бы иначе.

– Не мог я ничего сказать, – ответил я. – Выбора не было.

– Ну да, – подтвердил он с усталостью в голосе. – Знаю, что ты так думаешь. В том-то и беда. – Он сунул мне в руку пухлый конверт официального вида. – Прочти. И прими к сведению. Ведь в глазах Белого Совета ты теперь один из монстров, Дрезден. Тронь нас, и мы дадим сдачи. Так, что мало не покажется.

– И кто же даст мне сдачи, Лос? Ты?

– Нет. Маккой. – Рамирес прокашлялся. – Когда-то мы были друзьями, Дрезден. Поэтому перескажу тебе последние слухи. Совет Старейшин голосовал на экстренной сессии, пока Слушающий Ветер и Маккой находились на хирургии. Нашлись свидетели, видевшие, как ты уничтожил людей, пусть даже и фоморских прислужников, с помощью пиромантии.

Истинная правда.

– Ты же видел, что они творили, – возразил я. – Разве можно, строго говоря, называть их людьми?

– Мое мнение ничего не значит, – ответил Рамирес. – Сам знаешь, сколь широко трактуется Первый закон и почему это необходимо. Старейшины единогласно выдали Черному Посоху ордер на исполнение твоего смертного приговора, но придержали его. Выйди за рамки, и Маккой придет по твою душу. А если откажется, его обвинят в измене. Так что не провоцируй нас. Подумай о себе. И о нем.

– Сукин ты сын, – прошептал я.

– В сражениях с монстрами не существует правил, – напомнил он. – Ты сам научил меня этому.

Какое-то время мы молчали.

– Необязательно переводить дела в такую плоскость, – сказал я.

– Нет, обязательно, – ответил Рамирес. – Ты первый начал, когда отказался говорить со мной, и в итоге погибли шестьдесят тысяч человек.

Я сокрушенно вздохнул:

– Однажды ты вспомнишь сегодняшний день и почувствуешь себя круглым дураком.

– Это угроза? – осведомился он.

– Нет, тупица. Это факт.

– Совет высказался, – так же сокрушенно молвил Рамирес и повернулся, чтобы уйти.

– Нет, – произнес я.

Он замер:

– Что?

– Нет, – повторил я чуть тверже. – Уже давно Белый Совет взял привычку кошмарить чародеев, и вы считаете, что у вас есть такое право. А я говорю, что такого права у вас нет.

– Говори, но не заговаривайся, Дрезден. – Рамирес склонил голову к плечу. – Не делай заявлений, которые я не смогу игнорировать.

– Карлос, я намерен жить своей жизнью, – поморщился я. – Значит, выгнали меня и теперь считаете, что я уязвим? Возможно, стоит подумать еще раз?

– В каком смысле?

– Почему бы не спросить о моей уязвимости у Этне? – спокойно продолжил я. – Это можно устроить. Если хочешь.

Я сделал многозначительную паузу, пока Рамирес в недоумении смотрел на меня.

– Не говоря уже о том, как Мэб отреагирует на гибель Зимнего Рыцаря. Да и Зимней Леди это тоже не понравится, а ты видел, на что она способна.

– Да. – У Карлоса дернулась щека. – Видел.

Я помолчал и продолжил:

– А вот это была угроза. Я останусь жить в Чикаго и буду заниматься тем же, чем всегда. Оставьте меня в покое, и взамен я сделаю то же самое. В мире неспокойно, и вряд ли Совет рискнет доводить дело до крайности. Во всяком случае из-за мелюзги вроде меня.

– Ты чертовски сильно рискуешь, Гарри, – тяжко вздохнул Рамирес.

– Не люблю, когда мне указывают, что делать, – объяснил я. – Кто я вообще такой, если позволю собой помыкать?

– Вот именно, – подтвердил Рамирес. – Кто ты вообще такой? В кого превратился?

Повисло молчание.

– Прощай, – тихо сказал он.

А затем ушел.

– Мрачное было зрелище, – заметил Майкл, ждавший меня в машине. – Что случилось?

– Похоже, Белый Совет распереживался из-за парня, наказавшего титаншу в соло-режиме. Они проголосовали. Теперь я вне закона. Как в старые добрые времена.

Майкл ненадолго задумался, а затем объявил:

– Вот гондоны.

Я поскользнулся на мокрой от дождя траве и шмякнулся на задницу.

На этом Майкл не остановился. Он стал неудержимо сквернословить, словно десяток матросов, затевающих десяток драк. Бранился так, что от его брани покраснел бы даже падший ангел. Богохульствовал на трех знакомых мне языках и дюжине незнакомых. Ругался с таким чувством, словно лет сорок удерживал в груди ураган яростной матерщины и теперь эта словесная буря вырвалась наружу.

Наконец он высказался, поднял глаза к дождливому небу и добавил:

– Я с радостью совершу покаяние, Господи, но некоторые вещи необходимо произнести вслух. – Затем он опустил взгляд, протянул мне руку и твердо сказал: – Что касается моего дома, Гарри Дрезден, там тебе всегда рады. Вообще-то, Черити велела пригласить вас с Мэгги на Рождество. С ночевкой. Как-то не представляем себе Рождество без Мэгги. И еще, ты же придешь на воскресный ужин? После визита тех безумцев дом пока не в лучшем виде, но за пару недель я надеюсь все починить…

Я взял друга за руку.

В глаза мои попал дождь.

Не прошло и нескольких дней, как стали расползаться слухи, что мой след вынюхивают плохие парни из тех, кому я в прошлом перешел дорогу и кто затаил на меня обиду или злобу. Ведь теперь меня избавили от корпоративной защиты Белого Совета, и хотя на любую провокацию в адрес Зимнего двора Мэб отреагировала бы самым решительным образом, она вовсе не лишится сна, если необдуманные поступки сведут ее Зимнего Рыцаря в могилу. Разве что Королеве Воздуха и Тьмы придется искать мне замену, а это не так-то просто.

По этой причине, а еще из-за травм я какое-то время сидел в четырех стенах. Перелом руки мне совместили и наложили гипс. Вне всяких сомнений – и по меньшей мере, – гарантия на мои суставы стала недействительной, но в те дни получить медицинскую помощь было весьма проблематично, поскольку церкви и больницы полнились ранеными, и даже место в очереди на медобследование досталось мне благодаря перелому и личному знакомству с Ламаром.

К счастью, у меня имелся доступ к услугам Черити Карпентер, годами латавшей супруга и его полоумных приятелей. Помимо гипса, мне обеспечили несколько швов, болезненную вправку плечевого сустава, о необходимости которой я даже не подозревал, множество перевязок, эластичные бинты на плечи, локти, колени и голеностопы, пару двухгаллонных пакетов льда для коленных чашечек, а еще «Тигровый бальзам».

Попадая в ранку, этот обезболивающий бальзам вызывает такое жжение, что его не под силу игнорировать даже Зимнему Рыцарю, а при добавлении еще одного ингредиента и небольшого усилия воли превращается в превосходную мазь против маскировочных чар фэйри. Если, конечно, сумеете не зажмуриться. Кроме шуток, даже в своем первозданном виде это поистине магическое снадобье.

К тому времени, как с моим израненным телом провели все надлежащие процедуры, я выглядел и чувствовал себя как мумия, туго забинтованная и пропахшая ароматами целебных трав. Затем я наконец-то завалился на кровать в гостевой комнате Карпентеров – самой первой, поскольку со временем в доме добавилось гостевых комнат, – и, по-моему, проспал целые сутки. Помню, как пару раз жадно съедал все, что мне приносили, а потом подолгу лежал с закрытыми глазами и тихо плакал. Когда я наконец очнулся, в объятиях у меня обнаружилась спящая Мэгги, а в ногах – Мыш, свернувшийся максимально тугим калачиком, но все равно занимавший две трети нашего ложа. Насколько я понял, было утро. Поэтому, чувствуя себя потрепанным, усталым, но в основном по-человечески, я приготовил дочери завтрак, а затем погрузился в размышления.

В те первые дни я перемещался по Чикаго с такой осторожностью, что меня постоянно сопровождали четверо взрослых оборотней. Я вышел из дома, сориентировался на местности и пустился в путь.

Впятером с Уиллом и Альфами мы явились на первое в истории собрание исполнительного комитета Неписаного договора. По единогласному решению его участников, фоморам объявили войну, и предполагалось, что комитет разработает варианты решения этой проблемы, а для начала разберется с последствиями битвы при «Фасолине».

Собрание проходило в одном из закрытых клубов Старого города. Меня никто не пригласил, поэтому я пришел без приглашения. Роскошный каменный особняк скрывался за камуфляжной паутиной вуали, настолько плотной и замысловатой, что я потратил немало сил, просто нащупывая ее органами чувств. Не знай я в точности, куда идти и что искать, запросто прошагал бы мимо.

В фойе меня встретили несколько существ: по воину-сидхе от каждого Двора, мисс Гард, незнакомый мне свартальв и Фрейдис, вся покрытая синяками, шишками и еще не затянувшимися порезами. Впервые за время нашего знакомства она выглядела расслабленной.

– Полегче, ребята, – сказал я. – Я пришел поговорить.

Все смотрели на меня с подозрением, направив в мою сторону стволы пистолетов. За исключением Фрейдис: та с улыбкой продолжала листать какой-то журнал.

Оно и понятно. В черном кожаном плаще, заляпанном следами недавней битвы, я выглядел так, будто мне любое море по колено. Глаза слезились от треклятой антимаскировочной мази на основе «Тигрового бальзама», которую я состряпал на скорую руку, чтобы найти этот особняк. А еще со мной явились четверо оборотней-ветеранов.

Пожалуй, другой реакции ожидать не следовало.

Я вытащил из кармана платок, стер с лица остатки мази и проморгался, ворча и охая от весьма неприятных ощущений. Трудно наводить страх на окружающих, если у тебя нелепый вид, и к тому времени, как ко мне вернулось нормальное зрение, стволы пистолетов начали опускаться.

– Гард, – сказал я, поскольку при общении с организованной группой правильнее всего говорить с кем-то одним, чтобы в какой-то мере нивелировать психологический аспект численного преимущества. – Ты меня знаешь. Мне надо с ними поговорить.

– Собрание комитета проходит в закрытом режиме. – Гард полностью опустила пистолет, но убирать его в кобуру не стала.

Глядя на нее, я тихо, но твердо заявил:

– Я тоже имею право голоса. Заслужил его делом. Иначе никого из нас не было бы в живых.

Долгое мгновение Гард смотрела на меня.

А затем дернула уголком рта.

Встреча проходила в бальном зале размером с баскетбольную площадку. Шторы задернули, чтобы избежать любопытных взглядов с улицы. Пространство наполнял свет столь яркий и вездесущий, что тени негде упасть. Мебели не было: только свет, голый пол и кружок существ, стоявших лицом друг к другу.

Я притворил дверь и прихрамывая направился к ним. Глазам давненько так не доставалось, поэтому приходилось щуриться. Однако надень я солнечные очки – они, наверное, смотрелись бы неуместно, поскольку в числе присутствующих были существа, чья жизнь проходила в сумраке.

Заметив меня, все потрясенно умолкли.

Марконе в неизменном костюме выглядел так, словно недавние события никак его не коснулись. Ваддерунг походил на самого себя, но более пожилого и поджарого, как волкодав по сравнению с мастифом. Мэб – наверное, чтобы соответствовать этим двоим – приняла корпоративный облик, а сестра Этри, Эванна, последовала ее примеру. В шаге от нее стояла Лара Рейт. В белом брючном костюме она смотрелась не хуже, чем без него, а Летняя Леди Сарисса, демонстративно отрицая всеобщий тренд, оделась в обычный офисный наряд.

Чуть поодаль от круга я увидел Архив, исцарапанную кусочками летающего хлама и получившую довольно скверный перелом носа. Под глазами у нее расплылись черные круги.

Я обошел собравшихся и встал по правую руку от Мэб.

Королева Воздуха и Тьмы раздраженно покосилась на меня.

Я ответил тем же, чтобы Мэб сообразила, что к чему.

И ей-богу, она поняла все с первого взгляда. Нацепила серьезнейшую мину, твердо кивнула, шевельнула пальцем – каким-то образом я понял, что надо подождать, – и произнесла:

– Прошу простить за беспокойство. Продолжайте доклад, госпожа Архив.

Ива ответила кивком и взмахнула рукой. По воздуху прошла рябь, и перед нами появился телеэкран с неизбежным новостным репортажем, которого мы еще не видели, поскольку в городе по-прежнему не было электричества.

Это были съемки с вертолета, сделанные вдоль береговой линии Чикаго. Подробная картина разрушений. Широченная полоса стертой в порошок городской застройки. В обшивке «Фасолины» теперь отражался берег озера. Я представил себе обложки журналов. Или, если уж на то пошло, заглавные фотографии новостных сайтов.

Под изображением – бегущая строка: «Последствия грандиозного теракта в Чикаго. Использованы химические вещества широкого спектра действия и, вероятно, оружие массового поражения. Погибло не менее 20 тысяч человек. Указом президента на всей территории США введено чрезвычайное положение».

Адские погремушки…

– В общем и целом, – сказала Архив неожиданно хриплым и низким голосом Сильвестра Сталлоне, которого не ожидаешь услышать от девочки-подростка, – освещение недавних событий четко указывает, что власти предержащие намерены все замять.

– Оптимистично, – пробурчал Ваддерунг.

– Газлайтинг восьми миллионов человек? – спросила Лара. – Сильные мира сего занимаются этим каждое утро, еще до завтрака. – Она скользнула по мне насмешливым взглядом и вздернула подбородок. – Военные досматривают весь въезжающий и выезжающий транспорт, распределяют электроэнергию, связь, гуманитарную помощь. Официальная версия прозвучит куда громче и весомее, чем рассказы очевидцев. Плюс из-за разрушительного действия глаза Балора маловероятно, что у кого-то имеются снятые той ночью фотографии или видеоролики. Добавьте к этому вымышленный токсин, вызывающий галлюцинации – допустим, долгосрочные и повторяющиеся, – и все пройдет как по маслу.

– Но не в пределах города, – заметил Марконе. – Вокруг Чикаго возводят психологическую стену, и все, кто окажется в этой тюрьме, сплотятся самым небывалым образом.

– Конкретизируйте, – велела Мэб.

– Другими словами, в городе наберет силу… человеческий фактор, – объяснил Марконе. – Из-за неопределенности и незащищенности людей потянет под эгиду групповой идентичности. Честно говоря, горожане сильно напуганы, из-за чего будут цепляться за видимость нормальной жизни. Но это днем. – Он покачал головой. – А ночью, поверьте, они станут вооружаться, набираться ума и представлять собой заметную опасность. Следует ожидать, что некоторые попробуют договориться с теми, о ком прежде не знали, а другие собьются в стаи и откроют сезон охоты на все, что воспринимают как сверхъестественное. И это в лучшем случае.

Сердце мое ушло в пятки.

Да, Марконе говорил вполне разумные вещи.

Но в то же время он заблуждался.

Ясное дело, во тьме происходят самые скверные вещи, и от перепуганной толпы не стоит ожидать рассудительных поступков.

Однако иногда на почве недомыслия проклевываются ростки доброты и сострадания, хотя логика подсказывает, что каждый сам за себя. Иногда перед лицом всепоглощающего ужаса люди проявляют иррациональное мужество. Иногда безумие подталкивает к выбору, делающему нас лучше, добрее и великодушнее.

Из-за Марконе и ему подобных я начал было думать, что мы падаем в пропасть.

Но люди вроде Майкла, Мёрфи и храбрецов, отважно сражавшихся и умиравших в самой апокалиптической обстановке, наводили на мысль, что да, мы падаем, но падаем вперед. Как ребенок, который учится ходить. Бывает, мы оступаемся или нас ведет в сторону, но всякий раз мы учимся чему-то новому, заставляем себя подняться на ноги и сделать следующий шаг.

Чтобы однажды научиться ходить с гордо поднятой головой.

Битва за Чикаго началась при нападении Этне, но закончится еще не скоро.

– Барон, можно ли сохранить дееспособность чикагского общества?

– Это никому не под силу, – ответил Марконе. – Хотя, насколько я могу судить, город жизненно заинтересован в сохранении нынешней структуры власти, и это дает мне наиболее практичный рычаг давления на ситуацию.

– Так вы контролируете ход событий? Или нет? – спросила Мэб.

– Контролирует ли стремнину человек, сидящий в каноэ? – ответил Марконе вопросом на вопрос.

– Но считаете ли вы, что эти пороги преодолимы? – уточнила Мэб.

– Да, если прозорливость меня не подводит. Однако это допущение не касается федеральных интересов. В этой сфере мое влияние весьма ограниченно.

Мэб обмозговала его слова, кивнула и воззрилась на Лару:

– Способны ли вы устранить это препятствие?

На какое-то время Лара задумалась, а затем ответила:

– На политическом уровне такое устранение принесет меньше выгоды, чем конфронтация, но на практическом… нельзя забывать о Библиотекарях. Мы не способны исключить их из уравнения.

– Это проблема, – заявил Ваддерунг тоном хитреца, который что-то недоговаривает.

Лара поморщилась.

– Что за Библиотекари? – спросила Эванна.

– Библиотека Конгресса, отдел специальных фондов, – сообщила Лара, – также известный под названием «Либрум Беллум». Люди в черном.

– Агенты правительства, – заключила Эванна. – Какую опасность они представляют?

– Чрезвычайную, – сказала Лара. – Они – глаза и уши, умные и умелые профессионалы, преданные своему делу и имеющие доступ к массиву информации, собранной масонами за несколько сотен лет. Они не упустят случая узнать что-нибудь новое.

– Это если предположить, что их не было в городе с самого начала, – вежливо указал Ваддерунг. – Возможно, они уже установили личность каждого из нас.

– Оптимист, – поморщилась Лара.

Ваддерунг дернул уголком рта.

Летняя Леди покашляла и бросила взгляд на Мэб. Та кивнула. Сарисса обвела глазами присутствующих:

– Независимо от наших действий тайное стало явным, истина – общеизвестной, и любые уловки – как наши, так и смертных властей – лишь задержат ее распространение.

– О наивное дитя Лета… – прошептала с кривой усмешкой Лара.

Мэб тут же вскинула тонкую руку, словно пресекая ссору:

– По возможности следует готовиться к любым вариантам развития событий, а не только к тем, которые нас устраивают. Попытка замедлить удар коллективного кулака смертных, покуда мы не разделаемся с фоморами, вполне оправданна. По меньшей мере, это позволит нам сосредоточиться на одном враге зараз.

При этих словах я на мгновение застыл.

Человечество – враг?

Я огляделся. Ну да. Неудивительно, что сюда не пригласили никого из Белого Совета. Так или иначе, в рамках Неписаного договора Совет представляет все человечество. В мире смертных у многих чародеев имеются семьи и иные тесные связи. К примеру, Марта Либерти, мать-основательница крупного нью-орлеанского клана, до сих пор водила близкую дружбу с его представителями.

И… Что тут скажешь, даже у меня была Мэгги. Друзья. Люди, которые имели большое значение для меня, равно как их общество и среда обитания.

Сарисса отреагировала на эти слова немного встревоженным выражением лица, но в остальном никто из присутствующих не возражал.

Звезды и камни.

Рамирес не ошибся.

Я действительно связался с монстрами.

Но не стал одним из них.

Я слегка подался вперед, словно намереваясь сделать шаг, и Мэб объявила:

– Леди и джентльмены, мой Рыцарь просит аудиенции. В свете его недавних заслуг перед нациями Неписаного договора не вижу причин отказывать в этой просьбе. Кто-нибудь возражает?

Марконе напрягся.

Я взглянул на него с легкой улыбкой. Воздушный поцелуй посылать не стал, но дал понять, что за мной не заржавеет.

– Любопытный поворот, – пробурчал Ваддерунг.

Мэб кивнула мне, склонив голову к центру круга.

Я проковылял вперед, чувствуя на себе взгляды весьма опасных созданий.

И впервые громада Белого Совета не прикрывала мне спину.

Я был один. Страшновато…

Но также это означало, что я сам себе хозяин. Такое ощущение мне понравилось.

«Не стоит переть против всех сразу, Гарри, – предупредил я себя. – Лучше выбрать кого-нибудь одного».

И повернулся к Марконе.

– Зима и Лето заинтересованы в равновесии, – начал я, – но действия наций договора создали в Чикаго чудовищный дисбаланс. Я говорю не только и не столько о политических и военных последствиях, а прежде всего о нарушении сути законов столь древних, что некому было их записать. В Чикаго мы были гостями, но принесли в этот дом свои распри.

Некоторые – Ваддерунг, Мэб, Эванна, Сарисса – слушали меня не без смущения. Кто-то кивнул, кто-то поежился, кто-то переступил с ноги на ногу.

Лара и Марконе внимательно следили за их реакцией.

– Любой выбор влечет за собой последствия, расходящиеся во все стороны, будто круги по воде, – тихо продолжил я. – Мы же выбрали путь, навлекший беду на горожан. За устранением собственных неудобств нельзя забывать, что мы в долгу перед жителями Чикаго. Ведь участниками этого конфликта они стали исключительно по нашей вине. – Я посмотрел в глаза Марконе. – Предполагалось, что по большей части наш мир не будет пересекаться с миром смертных, а в ответ на нас не станут обращать внимания. Теперь же вы говорите, что смертные пришлют сюда свои глаза и уши. Что ж, не исключаю, что им будет на что посмотреть.

– Что вы предлагаете? – спросил Марконе.

– Нации договора должны обеспечить помощь. В том числе гуманитарную, – ответил я.

У всех без исключения эти слова вызвали целую бурю эмоций – от поднятой брови Ваддерунга до скептического хмыканья Эванны.

– Я не говорю об открытом дипломатическом контакте, – пояснил я. – Речь идет о косвенной, секретной, но действенной помощи. Раз уж за вами будут следить, пусть видят, чем вы занимаетесь. Давайте покажем, что мы делаем все возможное, дабы уравновесить чаши весов. После нападения Этне все изменилось. Битва была слишком громкой. Слишком заметной. Нас видели, и лучше сразу продемонстрировать, что мы не планируем убивать горожан. Ведь произведенное нами первое впечатление оказалось довольно скверным. В общем, это разумный ход. И правильный. – Я снова посмотрел в глаза Марконе. – Мужчины и женщины Чикаго ответили на мой зов. Последовали за мной. Сражались. И я чувствовал, как они умирают.

По лицу барона скользнула тень, и он едва заметно наклонил подбородок в знак согласия.

Я понизил голос, давая понять, что дело касается только меня и Марконе:

– Просто умыть руки? Этого мало. И на восстановлении города вы в любом случае наживете целое состояние.

Марконе удовлетворенно сверкнул глазами, признавая мою правоту.

– Организация Неписаного договора, – сказал он, тщательно подбирая слова, – благотворительной не является.

– Но мы не сборище бедняков, неспособных заплатить долги, – заметила Мэб. – Мой Рыцарь совершенно прав: сражение причинило смертным немалый ущерб. Защищаясь, они были вынуждены пролить кровь. Погибли невинные люди. Многие лишились имущества. Нюансы обсуждаются, но общая направленность долга вполне ясна. – Она повернула голову ко мне. – Какую компенсацию вы рекомендуете?

– Что касается денежных вопросов, имущество застраховано. Повсюду существуют экономические сетки безопасности. Нужно позаботиться о людях. Тем, кто пострадал при атаке, оплатим лечение и психологическую помощь. Заплатим за похороны. Выплатим вергельд семьям погибших. Не имеет значения, как это произойдет – то ли человек найдет золотой клад, то ли получит загадочный выигрышный лотерейный билет, то ли еще что, – но наш долг невозможно переоценить. А еще люди должны знать, что после всего пережитого их ждет лучшее будущее. Один из присутствующих при необходимости способен ежегодно спускаться в каждый чертов дымоход, так что не говорите, что вышеозвученное не в наших силах.

– Число пострадавших огромно, – возразила Мэб.

– Наш долг, – сказал я, – еще огромнее. Спросите у детей любого, кто погиб той ночью.

Как видно, эти слова отбили у нее охоту спорить.

– Нации договора, – объявила Королева Воздуха и Тьмы, – выплатят репарации пострадавшим сторонам. Вопрос касается гостевого права, а посему вызывает у меня глубокую обеспокоенность, и решать его надо с должным почтением. Компенсация понесенного смертными ущерба видится мне весьма уместным шагом – наряду с пониманием, что долговое бремя ляжет на плечи истинных виновников бедствия, а именно фоморов, как только наш конфликт с ними будет разрешен.

В итоге все проголосовали за, поскольку любой политик обожает тратить чужие деньги на благое дело.

Да и черт с ними. Я сделал так, чтобы людям помогли. Принес хоть какую-то пользу.

Но я еще не закончил.

– Незакрытым остается вопрос персонального долга, – сказал я, глядя на Мэб. – На глазах у участников договора я одержал победу над Последней из титанов, тем самым защитив владения Джона Марконе, барона Чикаго. – Я повернулся к нему. – Сей факт требует признания.

Все взгляды устремились на Марконе.

– По-моему, глаз Балора является щедрой наградой за этот подвиг, – заметил тот.

– Это по-вашему, – сухо и холодно произнесла Сарисса.

– Глаз Балора… Он у вас? – простодушно спросил я у Марконе.

Тот вдруг крепко насторожился.

– Ведь я не знаю, где он, – продолжил я. И с формальной точки зрения не соврал, поскольку специально для этого разговора запретил Альфреду говорить мне, где спрятана эта штуковина. На данный момент формальная истина была, пожалуй, самой подходящей. – Но если хотите передать его мне…

– Я предполагал, что вы забрали его у Этне, – сказал барон.

– Даже не знаю, что сказать, – вздохнул я.

– Значит, мы должны поверить, что вы просто бросили невероятно мощное оружие на берегу озера? – осведомился Марконе.

– Дружище, апокалипсис был в самом разгаре, – сказал я самым рассудительным тоном. – Дрожь земли. Гигантские волны. Я, знаете ли, чуть не захлебнулся в здоровенной чайной чашке, выплавленной из бетона каким-то идиотом, и с тех пор почти ничего не помню.

Марконе прищурился.

– Суть в том, что мои люди сражались и умирали за ваши владения, – продолжил я куда тверже. – Я тоже дрался и проливал кровь. Не будь это так, у вас не осталось бы территории. Я защитил ваш дом. А в процессе потерял свой.

Я указал на Эванну.

Все воззрились на нее.

– Квартиру… повредили во время нападения, – вежливо солгала сестра Этри. – Других свободных помещений у нас нет. Таким образом, чародей Дрезден не может оставаться нашим гостем.

– Вот видите?! – возопил я. – Барон у меня в долгу! И мы, придворные Зимы, относимся к недоимкам со всей серьезностью!

За спиной я почувствовал взгляд Мэб, словно пронесшийся по залу зябкий ветерок. Вот только этот взгляд был направлен на Марконе.

Тот посмотрел на меня, потом на Мэб, затем на Лару:

– Вы же не верите ему, правда?

– Последнее, что я помню, – в уголках губ вампирши заиграла улыбочка, – это как вы убегаете с глазом Балора, барон.

– Королева Мэб! – протестующе воскликнул Марконе.

– Рыцарь пока что не давал повода усомниться в его словах, – ответила Мэб, прекрасно понимавшая, что такое «формальная истина».

Не переставая щуриться, Марконе повернулся ко мне и заявил:

– Я же знаю, что глаз Балора у вас.

Рассказав всем на свете, как я победил Этне, Марконе сам возвел меня на пьедестал. Одного этого, пожалуй, хватило бы, чтобы перепуганный Белый Совет проголосовал за мое исключение. И теперь барону Чикаго, явно просчитавшему такие последствия своего поступка, не следовало удивляться, что при первой же возможности я лягнул его в лицо.

Я сделал глубокий вдох и помолчал, наслаждаясь моментом, а затем промолвил:

– Чем докажете, сэр барон?

Марконе смерил меня взглядом. Затем покосился на Королеву Воздуха и Тьмы.

Мэб вскинула брови столь энергично, что они едва не сомкнулись с линией роста волос, а затем сказала, как будто обращаясь к Марконе:

– Это многое объясняет.

Барон скользнул взглядом по присутствующим, оценил их лица, вздохнул и неохотно, но изящно уступил:

– Будь по-вашему, сэр Дрезден. Чего вы от меня хотите?

Я пригнулся, чтобы заглянуть ему в лицо:

– Хочу, чтобы мне вернули лабораторию. Так что выметайтесь из моего дома.

Отдам ему должное: слово Марконе – закон.

Не прошло и суток, как он выехал из маленького замка, возведенного на месте сгоревшего пансиона. Охрана, прислуга, светильники, мебель – на следующий день там не осталось ничего, кроме каменных стен.

– Ну, что ты об этом думаешь? – Я покрутился вокруг своей оси, осматривая главный зал. В потолке – где, по мнению Этне, не хватало светового люка – до сих пор зияла громадная дыра. Я указал на нее. – Может, поставить окно, как у доктора Стрэнджа?

– На вид… – Молли обвела пространство задумчивым взглядом, – тут холодно, сыровато и мрачно. Как в здоровенном погребе.

– Великолепно, – сказал я. – Позже твой папа поможет мне спланировать и обустроить здесь что-то более приятное человеческому глазу. Сама подумай, зачем мне тронный зал? Здесь просится баскетбольная площадка!

– А зачем тебе баскетбольная площадка?

– Это так, мысли вслух…

Молли скептически качнула головой:

– Ты заметил, сколько тут чар? Некоторые очень древние, но еще в силе.

Вообще-то, по моей просьбе Боб уже провел всесторонний анализ здешних заклинаний. Встроенную в камни защитную систему создавал чародей, имевший склонность к особо изощренному фанатизму. При поверхностном осмотре я пришел к выводу, что потенциал оборонительных заклятий почти не раскрыт. Должно быть, Намшиил Колючий не успел научить Марконе, как пользоваться этими чарами на всю катушку. Складывалось впечатление, что вплетенные в камень заклинания мне как родные, ведь своей структурой они самым удивительным образом напоминали те, с помощью которых был создан Духоприют. Возможно, над магической защитой замка трудился сам древний Мерлин или кто-то из его преемников.

На подтверждение этой догадки уйдет некоторое время, но если так, то скоро у меня появится резиденция, защищенная не хуже острова, но гораздо более комфортная для проживания.

– Угу. Все равно что система «умный дом», – сказал я. – Здесь полно функций, с которыми еще предстоит разобраться.

– Будет чем развлечься, – кисло улыбнулась Молли.

– Поначалу, – подтвердил я. – Надо убедиться, что барон не оставил магических сюрпризов.

– Думаешь, это в его стиле?

– Вообще-то, нет, но, когда речь идет о жилище, педантичность не помешает. – Я огляделся. – Предполагалось, что Марконе принесет ключи. Но почему-то он не торопится. – И добавил, заметив, что Молли слегка изменилась в лице: – Погоди. Ты пришла для отвода глаз?

– Не совсем, – уклончиво ответила она. – Но… Пожалуй, сейчас не время бодаться с Марконе, Гарри.

– Вот именно, – невозмутимо подтвердила Мэб.

В том же деловом костюме, что и на собрании комитета, Королева Воздуха и Тьмы вошла в громадный зал через те же двери, в которые несколько дней назад, пригнувшись, ступила Этне, и окинула взглядом голые стены в пятнах солнечного света, проникавшего сквозь дыру в крыше.

– Этот дом требует ремонта. Не так ли, мой Рыцарь?

– Вы забрали у Марконе ключи от моего имени? – хмуро осведомился я.

– Нет, – ответила Мэб.

– Поскольку решили, что я затею с ним драку?

– Вовсе нет, – сказала Мэб.

– Вы не доверяете мне, – заключил я.

Она бросила на меня ровный взгляд:

– Не глупи. Я доверяю тебе не меньше, чем всем остальным.

В этот момент в сумрачном зале появилась еще одна персона.

– Лара, – флегматично заметил я.

Некоронованную королеву Белой Коллегии окружала аура легкой настороженности. Лара с любопытством оглядела голые стены. Одна, две, три опаснейшие женщины находятся в непосредственной близости от меня, и в воздухе витает отчетливый запашок «сговора для твоего же блага». Пора бы и мне слегка насторожиться, подумал я.

– По предложению Мэб я взяла на себя труд забрать ключи, – сказала Лара, – а заодно объяснила нашему славному барону, что все произошло при свидетелях, в рамках правил и с соблюдением всех формальностей, а посему любое взаимодействие между вами, напитанное… отрицательными эмоциями, было бы неуместным.

– Отрицательными? – хмыкнул я.

– Видишь ли, Марконе – человек из гневливых, и в данный момент его гнев направлен на тебя, – объяснила Лара, – как на персону, за которой осталась победа в этом раунде.

Я вовсе не ощутил легкий прилив мелочного самодовольства. Никак нет. Кхм.

– Но ключи у тебя? – уточнил я.

Лара показала мне ключи. На ней были белые перчатки под стать деловому костюму.

– Вы устроили так, чтобы мальчики не перевозбудились и не стали дубасить друг друга в попытке произвести впечатление на девочек, – предположил я.

– Или целоваться взасос, – отбила подачу Лара. – Мне показалось, что между вами промелькнуло что-то вроде античной воинской искры.

– Фу. – Я протянул руку. – Откуда мне знать, что ты не сделала дубликаты?

– Со мной была Мэб. – Лара подошла и уронила ключи мне в ладонь, не коснувшись ее. – Как будто ты не собирался первым делом поменять замки.

– Нет, я не расквасил бы ему нос. – Я звякнул двумя копиями ключа от всех дверей и сунул их в карман. – Вел бы себя прилично. При условии, что он не начал бы борзеть.

– Ну да, ну да, – твердо кивнула Лара. – Вы оба – сама рассудительность.

Я надменно фыркнул.

Мы дурачились, не спеша переходить к делу. Никому из нас не хотелось вспоминать, что мы не только потеряли Томаса. Мы еще и подвели его.

– Твои люди узнали что-нибудь новое? – спросил я.

Лара посерьезнела:

– Катер нашли под двумя футами воды у побережья Индианы. Ведутся спасательные работы.

Я выдохнул и кивнул в знак благодарности:

– Выходит, Жюстина выбралась на сушу.

– Да, – подтвердила Лара. – Куда направилась, неизвестно. Мои люди ищут ее, но мир у нас немаленький.

– Искать и находить людей – мой хлеб, – напомнил я. – Подержи свой конец веревочки, а я начну с противоположного. Вот так, сообща, мы и поймаем Жюстину.

– Если повезет и мы найдем ее, – проговорила Лара, – ты действительно сможешь изгнать?.. – Она осеклась, так и не промолвив слово «Немезида».

– Не знаю, – признался я. – Но мы обязаны попробовать ее спасти. Таков наш долг перед Томасом. И ребенком.

Мрачно глядя на меня, Лара коротко и твердо кивнула:

– По рукам, чародей?

– Заметано. – Я обменялся с ней рукопожатием.

Между нами промелькнуло что-то вроде искры. Нет, не заклятие Белой Коллегии. Просто… дрожащая энергетическая нотка. Вернее, гармоничное созвучие.

Каждый из нас вложил в обещание частицу воли, и мы оба намеревались сдержать слово.

Ведь к понятию «семья» мы с Ларой относимся примерно одинаково.

– Отлично, – донеслась из-за спины похвала Мэб. – После должного рассмотрения третье желание леди Лары будет исполнено. Передаю моего Рыцаря в ваши любящие руки. Бракосочетание состоится на закате.

– Эм… – сказал я. – Что?

– Что? – изогнула бровь Лара.

– ЧТО?! – ошарашенно пролепетала Молли.

Я растерянно взглянул на нее. Затем на Мэб. Потом на Лару. А затем мы с Ларой более или менее одновременно разомкнули и отдернули руки.

– Третья услуга, которую задолжала Зима, – пояснила Мэб. – Леди Лара пожелала заключить союз с Зимним двором. Это решение видится нам вполне разумным. Значит, так тому и быть.

– Я… не об этом, – запинаясь выговорил я. – Что там насчет бракосочетания?

– Обычно такие вопросы решаются через сплетение генеалогических древ, – промолвила Мэб беспощадно-рассудительным тоном. – А ты, мой Рыцарь, возложил на меня ответственность за подобные решения, когда давал клятву.

– Стоп! – возразил я. – Насчет бракосочетаний никто не заикался!

Где-то с полсекунды Мэб морозила меня взглядом, а затем поставила точку:

– Ты и так все знал.

И не поспоришь. Тем более не увильнешь. Посвящая меня в Рыцари, Мэб заявила о своих притязаниях самым… интимным и исчерпывающим образом. Она потребовала исключительных прав на мою жизнь, и я ответил однозначным согласием.

Я отвел глаза. Да, Мэб действует в рамках нашего с ней договора. Я заключил сделку и принес необходимые клятвы. Королева Воздуха и Тьмы, как моя сеньора, имеет не только право, но и обязанность женить меня, если брак укрепит стабильность и безопасность Зимнего двора.

Но это не имело значения.

Ведь у меня выдалась чертовски длинная неделя.

И Мёрф больше не было.

И Зимняя мантия никак не могла унять эту боль.

– Рассказать, что вы можете сделать с этим бракосочетанием? – мило и вежливо спросил я, прекрасно понимая, что вот-вот начну дерзить, причем на глазах у свидетелей, а на подобное неповиновение Мэб вынуждена будет отреагировать единственным способом. Однако я чувствовал, что словесный поток вот-вот выйдет из-под контроля.

Мэб пронзила меня ледяным взглядом.

Мой внутренний ребенок заявил: «Какого черта?» – и стал подыскивать самое идиотское оскорбление, которое только мог бросить в адрес Королевы Воздуха и Тьмы.

Но прежде, чем я успел придумать по-настоящему дельное проклятие, изрыгнуть его и обречь себя на погибель, в разговор вмешались Молли и Лара.

– В нынешних обстоятельствах давить на него недопустимо, – холодным и рассудительным тоном объявила Молли, глядя на Мэб и положив руку мне на плечо. Ее пальцы сомкнулись, будто ледяные тиски, и у меня тут же занемела рука. Конечно, эффективнее было бы заткнуть мне рот, но хватка Зимней Леди дала примерно такой же результат. – Сразу после битвы и его персональной утраты вы ничего не выиграете, наложив на Рыцаря новое бремя.

– Ваши условия приемлемы, – тут же подхватила Лара, – но обычаи вампиров, как и людей, требуют постепенного сближения, прежде чем будет заключен формальный брак, а также соответствующего траура по безвременно усопшим или павшим смертью храбрых. Проигнорировать одно из этих условий означало бы для нас с вами проявить открытое неуважение друг к другу. Вассалы воспримут это как двусмысленный сигнал, подвергающий сомнению базовые принципы нашего альянса.

Примерно десятую долю секунды ледяной взгляд Мэб гневно метался между Ларой и Молли, а затем Королева уставилась на меня, заломив бровь: мол, рискни бросить мне вызов.

– Согласен ли с этим мнением мой Рыцарь?

Я очень скучал по Мёрфи и измучился от боли, и мне страшно хотелось крикнуть: «Шла бы ты к такой-то матери, ведьма фригидная! Я тебе не кукла вроде Кена!»

Молли стиснула пальцы чуть сильнее, и в плече у меня что-то хрустнуло.

Может, они с Ларой пришли не только для того, чтобы я не сорвал злобу на Марконе. Может, они хотели защитить меня от более серьезной опасности.

Не в силах удержаться, я продолжал непокорно глазеть на Королеву Мэб.

Но мне хотелось жить, поэтому я просипел:

– Да. Они дело говорят.

Добрых тридцать секунд морозной тишины Мэб буравила меня кинжально-острым взглядом, а затем сказала:

– Ради базовых принципов нашего альянса, леди Лара, и для наиболее эффективного распоряжения нашим Рыцарем, леди Молли, я дарую ему один год траура.

– Рассказать, что вы можете сделать с этим вашим годом тра… – начал я.

Молли обожгла меня взглядом – «Проклятье, Гарри!» – и в спешке перебила:

– Решено.

Мэб прищурилась на Молли. Затем подняла палец и добавила:

– При условии, что Рыцарь и леди Лара будут регулярно появляться на публике. Вместе. Война не станет ждать, пока срастется разбитое сердце, и уже сейчас нам пора продемонстрировать неколебимое единство.

Она взглянула на Молли, на Лару и снова на Молли.

Той, как видно, было что ответить, но она сдержалась. Лишь слегка склонила голову к плечу и ответила единственным кивком.

Лара поморщилась, и в глазах у нее промелькнуло что-то вроде: «Извини, Молли», но она тоже кивнула.

– Замечательно, – сказала ледяным тоном Мэб. – Всеми частностями займется леди Молли. В личном порядке.

Лара опять поморщилась, а Молли сделала такое лицо, будто ей врезали под дых.

Но снова кивнула, а Мэб покачала головой:

– Мир, который мы строим, оказался на грани уничтожения, и я не потерплю смуты. От любого из вас. Не заставляйте меня жалеть о принятых решениях.

На лице Лары отразилось нечто весьма похожее на страх. Она не собиралась бросать вызов самой Мэб. И я знал, что она чувствовала.

– Со своим Рыцарем я переговорю наедине, – продолжила Мэб. – Леди Молли, леди Лара… Спасибо, что уделили время.

По сути, Мэб не сказала им «свободны». По крайней мере, не напрямую. Однако по тону было ясно, что им пора.

Лара повернулась к выходу. Молли замешкалась. Судя по лицу, уходить ей не хотелось.

Но насколько мне известно, у Зимней Леди нет права оспаривать приказы Мэб. За власть всегда приходится платить.

– Все хорошо, – успокоил я ее. – Догоню через пару минут.

Моя бывшая ученица ответила легкой улыбкой. Затем обменялась предостерегающим взглядом с Королевой Воздуха и Тьмы, склонила перед ней голову и вместе с Ларой покинула замок – пусть не первой свежести, но теперь мой собственный. Как видно, отношения между Ларой и Молли были прохладными, поскольку на полу, у ног Зимней Леди, проступал самый настоящий иней.

Я же остался наедине с Мэб.

Я начал было говорить, но она подняла руку и произнесла ровно и устало:

– Да, ты бросил мне вызов. Это очевидно. За тобой такое водится. Чтобы не портить рабочих отношений, давай предположим, что ты хотел сослаться на какую-то загадочную чушь, популярную среди смертных, а я сердито посмотрела на тебя и напомнила, что ты находишься в моей власти, после чего ты в очередной раз понял, что подобные выпады я терплю только в силу сложившихся обстоятельств, и мы сошлись на том, что в будущем – предположительно, до скончания времен – продолжим танцевать этот нелепый танец.

Я опешил. Обычно Мэб не затевала метадискуссий касательно природы наших с ней отношений.

Она отошла в сторону и обвела глазами голые стены главного зала.

– Одним фактом выживания в подобном урагане барон заработал львиную долю уважения старейшин. Не говоря уже о том, что он заранее подготовился к бою, перехватил инициативу и сумел отстоять свою территорию. Ты затребовал у него награду, причем по собственному выбору, и Марконе оказался столь любезен, что пошел тебе навстречу. Хотя многие подозревают, что ты присвоил глаз Балора по праву победителя. И это куда выгоднее, чем если бы все твердо знали, у тебя он или нет. – Мэб поджала губы. – Ты начинаешь понимать, насколько важно посеять сомнение во вражеском стане. И твоя репутация становится все более грозной.

– Настолько, что Белый Совет не желает иметь ко мне никакого отношения, – заметил я.

– Овцы страшатся волков, мой Рыцарь, – отмахнулась она. – И не без причины.

– Первейшая из разбойниц и покровительница Зимних фэйри узнаёт о проблемах у меня на работе и говорит: «Ну что ж, ничего не поделаешь»? – вздохнул я. – Пожалуй, это дурной знак.

Мэб остановилась под пробоиной в крыше и подняла глаза. В сероватой колонне дневного света, сочившегося сквозь густые и сонные тучи, черты ее бледного лица выглядели как само совершенство. Капли дождя, отскакивая от ее кожи, падали на пол с резкими щелчками, будто крошечные льдинки.

– Ты начинаешь понимать общую суть моих проблем, Рыцарь. – Она взглянула на меня. – Ты волк. Хищник. Именно тот, кто им нужен.

– Я герой, которого заслуживает Чикаго, – отозвался я, искусно пародируя голос Бэтмена, – но вовсе не тот, кого этот город выбрал в «Тиндере»[38].

– Ты знаешь, каково это, – утомленно взглянула на меня Мэб, – продать частицу своей души, чтобы тот, кто никогда не узнает твоего имени, получил в дар от жизни еще один шанс.

Я замешкался с ответом.

Наступила тишина.

Подойдя к Мэб, я тоже поднял лицо к дневному свету и каплям дождя.

Падая на меня, они не замерзали. Я лишь становился мокрее прежнего.

– Мне всегда казалось, что душу продают не частями, а целиком, – сказал я.

Мэб едва заметно улыбнулась. Щелк-щелк-щелк.

– Ты даже не сообразил, кому она достанется. Честное слово, мне не дано понять, зачем вы, малые дети, продолжаете заключать сделки со старыми гадюками вроде меня.

Не опуская головы, я нахмурился:

– Когда на пороге объявилось большое, страшное, оголодавшее зло, мне захотелось встать на защиту горожан. Вот я и сразился с этим злом. На пределе возможностей.

– Да, – подтвердила Мэб.

– И Марконе поступил так же, – продолжил я. – Когда стало совсем туго, он приютил пострадавший люд в своих стенах, а сам отправился спасать город.

– Верно, – сказала Мэб.

– Этого я не забуду. – Я внимательно посмотрел на нее. – Кстати, вы сделали то же самое.

Она неотрывно глядела на свет. Щелк-щелк-щелк.

– Спасибо, – сказал я. – Вы сражались за мой город. За моих людей. Спасибо.

Мэб воззрилась на меня во внезапном замешательстве.

– Спасибо, – повторил я в третий раз.

Третье повторение – это грань между случайным и преднамеренным. Повторите что-нибудь трижды, и фраза обретет глубокий смысл.

Выслушав слова благодарности, Мэб вздрогнула.

Она закрыла глаза.

И пару секунд на каменный пол капал обычный дождь.

Потом началось прежнее «щелк-щелк-щелк».

Мэб открыла глаза:

– Пожалуйста, дитя.

– У меня вопрос, – сказал я.

– Я слушаю.

– Глаз Балора… Я почувствовал, что он воплощает чистую ненависть.

– Так и есть.

– Его взгляд уничтожил все, чего коснулся. Кроме вас. Даже Титания предпочла не попадать под его удар. Но вы выстояли. Почему?

Губы Мэб изогнулись в легкой улыбке.

– Принято считать любовь и ненависть противоположными силами. Но это не так. Любовь и ненависть – одна и та же сила, направленная в противоположные стороны. – Она покосилась на меня. – Любовь – это огонь, мой Рыцарь. Ошибись направлением, и любовь станет не менее смертоносной, чем ненависть. А противоположность ненависти – не любовь, а здравомыслие, юный чародей. Этне не могла уничтожить меня единственным взглядом. Я не сомневалась в этом, поскольку рассчитала свои шансы.

Какое-то время я смотрел на нее, а затем кивнул и сказал:

– Рассчитайте их снова. Ведь вы требуете от меня слишком многого. Большего, чем я могу вам дать.

– Почему? – спросила она. – Из-за гибели твоей возлюбленной?

Я бросил на нее гневный взгляд, но Мэб проигнорировала его, а я слишком устал, чтобы продолжать в том же духе.

– Ты залечишь эту рану, Дрезден, – беззлобно сказала она. – За долгие годы я похоронила целое войско возлюбленных. Мы одержали верх в этой битве. Наслаждайся победой. Но война продолжается, и грядут новые сражения.

Нет, я не увидел рядом с ней тень Мёрфи – это было бы уже слишком, – но представил, как она выглядела бы, нетерпеливо поглядывая на меня, в то время как слова Мэб не становились менее правдивыми потому, что не пришлись мне по душе.

– Вы требуете слишком многого, – повторил я.

– Находишь это бракосочетание нежелательным?

– Нахожу его самоубийственным. И не имеет значения, кого мне прочат в жены. Вы принуждаете меня сделать то, что делают только по собственной воле.

– Да, принуждаю. – Ее голос сделался холоднее и тверже всех камней Антарктиды. – Ибо сужу, что так надо. Наш мир стал куда более непредсказуемым и опасным. Чтобы выжить, нам требуется сила и стабильность. Мы должны сохранить лицо и укрепить альянс с надежным партнером. Это важнее любого отдельно взятого существа или его мелочных желаний. Включая твои.

– Разумно, – согласился я. – Но суть не меняется. Это вам надо так поступить.

– Как?

– Вступить в брак. Лара была бы не против.

– Невозможно, – ответила Мэб. – Иначе я взяла бы эту работу на себя.

Как ни странно, я ей поверил.

– Невозможно? Почему?

– Некоторые аспекты моей силы накрепко связаны с тем или иным выбором, сделанным в бытность мою смертной женщиной, – ответила Мэб. – Возникли бы… проблемы совместимости. Подобный брак – одна из тех задач, для которых предназначен Рыцарь.

– Предназначен? Я не… Нет, все устроено иначе. Вместо того чтобы предложить выбор, меня просто ставят перед фактом.

Щелк-щелк-щелк.

– Чтобы изменить ситуацию, – сказала Мэб с очень легкой, почти незаметной угрозой в голосе, – у тебя есть целый год.

– Нет, так дело не пойдет, – возразил я. – Люди – не детали механизмов. Нас нельзя просто вставить в подходящее место. И мы не игровые фишки, так что вы не можете перемещать нас по доске куда вздумается.

– Но машина должна функционировать, а игра – продолжаться. – Она говорила безжалостно, но без намека на гнев. Лишь перечисляла факты. – Не искушай меня. Тебе негде развернуться. Так что уступи, чародей, или будешь сломлен.

Я сделал глубокий вдох, затем выдох:

– Это мы еще посмотрим.

Мэб сверкнула глазами, но у нее был вид человека, ожидавшего услышать именно такой ответ. Она кивнула мне, словно приветствуя противника:

– Да, посмотрим.

Машиной Молли рулил какой-то сидхе. С ходу я не понял, мужчина это или женщина, но предположил, что, пока буду выяснять пол водителя, он успеет меня прикончить, причем раз десять.

– Ты ничего не слышишь, – сказала Молли сидхе.

Тот поежился и кивнул.

Моя бывшая ученица пояснила мне:

– Я имела в виду, в буквальном смысле. Это глас Зимнего Приказа. Шофер будет глух, пока я не прикажу обратного.

Она опустила шторку, отделявшую передние сиденья от задних.

– Твой водитель умеет читать по губам? – предположил я.

– Правильнее считать, что умеет, – ответила Молли. – Таков уж Зимний двор. – Она сложила руки на коленях и скрестила ноги, а поскольку на ней был консервативный деловой костюм с иголочки, этот жест выглядел невероятно мило. – Поверить не могу, что она продает тебя Ларе, будто жеребца.

– Тут я должен сказать спасибо за комплимент? – спросил я.

Она примирительно взмахнула рукой:

– Ты понял, о чем я. Это был бессовестный поступок.

– И общепринятый. Примерно с самого начала времен. Бракосочетание пары, символизирующее объединение двух государств, скрепляется ритуальным актом верховной магии и практикуется с завидной регулярностью, поскольку приносит свои плоды.

– Интересно, кого ты вздумал учить, Сократ? – скептически взглянула на меня Молли.

– Прости. – Я поднял руку, признав, что заговариваюсь. – Я… устал.

Зимняя Леди скроила рожицу и отвернулась к окну:

– Ничего страшного. Зря я придираюсь. – Она покачала головой. – Все равно не верится, что Мэб так поступила с тобой. Не когда-то, а именно сейчас, когда на могиле Мёрфи еще не улеглась пыль.

Нет.

Не улеглась.

Какое-то время я смотрел в окно и позволял миру творить со мной всякие вещи. По-моему, Молли что-то говорила.

– Ты не слышал ни слова, верно? – спросила она чуть позже.

Я проморгался и порылся в памяти, но, как оказалось, не особо следил за нитью разговора.

– Прости, – сказал я. – В смысле, я не извиняюсь. Мне плохо, и это надо учитывать. Но прости, что я действую тебе на нервы.

– Нет-нет, я все понимаю, – грустно улыбнулась Молли. – Когда теряешь настолько близкого человека… Когда его больше нет… На какое-то время становишься сам не свой.

Я взглянул на нее, опомнился и хотел было извиниться, но Молли предугадала это и решительно помотала головой, хотя глаза ее заблестели от слез:

– С этим мы уже разобрались. Было по-настоящему больно, деваться было некуда, но я переболела, и все осталось в прошлом.

Я коснулся ее щеки. Молли закрыла глаза и прижалась к моей ладони:

– Соболезную, Гарри. Она была хорошим человеком.

Я покивал, но не смог ничего ответить, да и в глазах все расплылось.

– Но послушай, – продолжала она, – я вовсе не жду, что ты сможешь держать себя в руках. Период сейчас непростой, и временами ты, скорее всего, будешь вести себя как осел, имея на то полное право, хотя все мы будем признательны, если этого не произойдет. Рядом с тобой хватает людей, понимающих, чего тебе стоила та ночь. Зализывая раны, ты будешь ворчать и огрызаться. Это неприятно, но вполне предсказуемо. – Она заглянула мне в глаза. – Так что да, какое-то время тебе будет плохо, и это нормально. Так залечиваются подобные раны. А когда все утрясется, я останусь твоим другом.

– Ох, ну слава богу. – Я усмехнулся, хотя на деле в моих словах крылась лишь малая доля шутки. – Эта ситуация с Ларой, в которую втянула меня Мэб… Я не могу с этим смириться.

– По-моему, Лара тоже не ожидала, что события начнут развиваться с такой скоростью, – сухо заметила Молли. – Этот год мы выторговали не только для тебя, но и для нее.

– Вот и славно. Целый год впереди. Необязательно решать все вопросы прямо сейчас. – Я откинулся на спинку сиденья и провел по глазам ладонью. – Не в том я состоянии.

– Дай договорить, – сказала Молли с некоторой горечью в голосе. Она взяла мою руку и крепко сжала в обеих ладонях. – Гарри, ты и мой Рыцарь тоже. Я многим тебе обязана, и я на твоей стороне. Можешь на меня рассчитывать. И сейчас, и в будущем.

– Спасибо, Молл.

Она ответила мимолетной улыбкой, а затем закусила губу:

– Как я выгляжу?

Ее волосы, снова золотисто-каштановые, какими были от природы, непринужденно струились по плечам. Минимум макияжа, матовая губная помада. Похоже, Молли набрала вес, и… что это? «Куриные лапки» в уголках глаз?

– Примерно так я выглядела бы, если… – Она всплеснула руками. – Как, черт возьми, можно прийти к родителям и сказать: «Привет, мама, папа, теперь я сексапильная злодейка и принцесса Феерии»?

В глазах у нее промелькнуло легкое отчаяние.

– Гарри, это была плохая идея. Придумаешь мне какое-нибудь оправдание, ладно? Мы же католики. При необходимости можем веками любезно умалчивать о самых очевидных проблемах.

– Нет, не можете. – Я ласково сжал ее руки. – Вы достойны большего.

– Они не поймут, – помотала головой Молли.

– Конечно. Если ты ничего не объяснишь, – сказал я.

– Дело во взгляде, – продолжила она. – В разочарованном взгляде отца. В бою с Корбом и его дружками мне не было страшно, а теперь страшно.

– Любовь нуждается в реальном фундаменте, – заметил я. – Надо рассказать им правду. Этот способ заслужить любовь и доверие трудно назвать хорошим, но он единственный.

– Да знаю, знаю, знаю! – Молли замахала обеими руками так, словно отгоняла рой насекомых, а затем шмыгнула носом и заморгала. – Просто надо было разгрузить голову. Представить, как я в панике бегу куда глаза глядят.

Автомобиль остановился у дома Карпентеров.

– Ну что, представила? – мягко спросил я. – А теперь пойдем.

И протянул руку.

Молли взяла ее и с легким недоумением улыбнулась:

– Ты никогда не давишь на меня, Гарри. Но и не сдаешь позиций. Интересно почему?

– Потому, что я на твоей стороне, малышка, не исключая всего этого ангажемента Зимней Леди. Но склонен считать, что твой успех на этом поприще связан не с дарами Мэб, а с родительским воспитанием. – Я кивнул в сторону дома. – Знаю, теперь ты вся в работе, но постарайся не забывать о своих корнях. И хотя бы время от времени выходи на проторенную дорожку. А не то и заплутать недолго.

– Эта дорожка… Думаешь, она начинается здесь?

Вместо ответа я открыл дверцу, вышел и потянул Молли за собой. Она, шепнув что-то водителю, выбралась под субботнее послеполуденное солнце, скрытое за тучами, что грозили новым дождем.

Мы ступили на крыльцо, и я постучал в дверь.

Где-то в доме басовито залаял Мыш, и лестница заскрипела под тяжелыми лапами.

– Даже не знаю, существуют ли более надежные места, – признался я.

Дверь отворилась, и нам улыбнулся Майкл. Сперва приветливо, а потом, когда увидел Молли, вообще просиял:

– О боже мой! Ты выглядишь так… – Он коротко хохотнул и закивал. – Безупречно!

– Пап… – Молли запнулась, коротко взглянула на меня и рванула с места в карьер: – Я должна тебе кое-что рассказать.

– Молли… – начал Майкл.

– Пап, это важно, – не унималась она. – Я не распространялась насчет новой работы, потому что тебе мой рассказ не понравится.

– Молли, мы знаем, что…

– Нет, погоди, – настаивала она. – Мне надо, чтобы все стало ясно и понятно.

– …Знаем, что теперь ты Зимняя Леди, – договорил Майкл. – Это же очевидно. Или думаешь, что мы с матерью не только состарились, но и ослепли? – Он поцеловал дочь в макушку и повернулся ко мне. – Привет, Гарри.

Молли моргнула.

– В общем, мы проверили бокалы, нет ли трещин, и достали бабушкино серебро, – продолжил Майкл. – Я понятия не имел, насколько традиция встречать гостей столовым серебром сочетается с ужином для фэйри, случись им заглянуть на огонек, но технических проблем возникнуть не должно. Ты ведь не возражаешь против серебра?

Молли моргнула еще несколько раз и ответила с осторожной улыбкой:

– Нисколько, пап.

– Вот и хорошо. Мать сказала, что принцесса ты или не принцесса, а на кухне помочь придется. Длинные перчатки у нас имеются, так что будешь мыть посуду.

Молли опять заморгала, а я просто стоял, слушал и упивался моментом.

Тут до Майкла дошло, что Молли вконец растерялась. Он положил руку дочери на плечо, а затем медленно заключил ее в нежные объятия.

– И даже не думай, юная леди, что сумеешь увильнуть от выговора, – гулко и ласково продолжил он. – Мы с матерью волнуемся, и тебе придется нас выслушать. Ведь мы любим тебя и знаем, что случилось с твоей предшественницей. Но это будет позже, а сейчас я просто рад, что ты выбралась проведать стариков. Ты же не перестала есть мясо? Мать купила специальную ароматизированную соль, и жаркое получилось отменным.

– От мяса Зима никогда не откажется, – пролепетала Молли, глядя на Майкла с легким смущением и огромной любовью. – Как же я люблю тебя, папа…

Майкл улыбнулся и снова поцеловал ее в макушку.

В доме пронзительно взвизгнули, и у меня в объятиях оказалась вылетевшая из дверей Мэгги. Поймать ее было нетрудно. Она же такая маленькая.

Она стиснула меня с невероятной силой. Сжульничала, конечно, поскольку в обнимании участвовали все четыре ее конечности. Я стиснул ее в ответ, но очень нежно, ведь я уже привык к подобным приветствиям и знал, что сейчас Мэгги прижмется головой к моему плечу и ненадолго закроет глаза.

И я сделаю то же самое.

Потому что вот оно, мое надежное место.

Я пережил страшную утрату.

Но не впервые. И на этом жизнь не заканчивалась.

К тому же теперь это касалось не только меня.

Я почувствовал легкий толчок и опустил глаза на сонно прильнувшего к ноге Мыша, легонько вилявшего здоровенным хвостом. Вот она, моя маленькая семья.

Майкл и Молли рука об руку вошли в дом, где их восторженно приветствовали Саня и Черити.

Я еще немного пообнимал Мэгги.

Майкл высунул голову за дверь, увидел меня, улыбнулся и скрылся в доме.

Он знает, насколько это важно – прочувствовать момент.

Жизнь в сверхъестественном мире вот-вот усложнится, причем для всех без исключения. Теперь, когда меня выставили из Белого Совета, каждый злодей, которого я когда-то разозлил, начнет прикидывать, не пора ли мне на тот свет. Мэб собиралась женить меня на царственной красавице-вампирше из соседнего двора. И еще мне предстояло меблировать целый замок при весьма ограниченном бюджете.

Ведь этот замок нам ой как пригодится. В Чикаго хватает разнообразных угроз, и в следующий раз я буду готов встретить кого угодно.

Где-то за горизонтом прогремел гром.

– Снова будет гроза, – сказала Мэгги.

– Когда ливанет, выбежим из дома и станем танцевать под дождем.

– Зачем? – спросила Мэгги.

– Если не сделать этого, – пояснил я, – в мире будет столько же дождя, но гораздо меньше танцев.

– Глупый ты, папа.

– Не глупый, а голодный, – пожаловался я.

– Я стащила нам булочки! – объявила Мэгги. – Пошли, а не то остынут!

– Стащила?

– Ну, – замялась она, – я вроде как помогала с готовкой, и это мои комиссионные.

– Хм… Тогда ладно. Надо бы еще варенья к ним попросить.

– Надо, так попросим.

В тот момент Марконе, наверное, прикидывал, где устроить склад оружия на случай нового ЧП. Мои враги из Белого Совета строили очередные козни. Идущий оставался на свободе и, намереваясь устроить самый настоящий конец света, управлял телом девушки, носившей ребенка моего брата. Мэб и Лара плели паутину интриг. И на всех нас готовилась обрушиться целая гора последствий – вне зависимости от того, под каким соусом смертному люду преподнесут новости об угрозе, исходящей от сверхъестественного мира.

Беда не за горами.

Мёрфи больше нет.

В груди у меня осталась пустота, и заполнится она еще не скоро.

Очень долго я буду ощущать сильную боль.

Но потом станет легче.

А прямо сейчас я собирался вкусно поужинать в компании людей, которые очень тепло относились ко мне и друг к другу.

Есть масса способов подготовиться к неприятностям.

К примеру, тренироваться, чтобы не сплоховать в бою.

Но куда важнее создать себе то, за что ты готов сражаться.

Сочельник

Тем читателям, кому сегодня не до сна – по той или иной причине.

С Рождеством вас, мои прекрасные сумасброды!

Дело было в ночь перед Рождеством, и обитатели дома дрыхли без задних ног – все, кроме меня и Мыша.

Я сидел в центре неровной окружности из запчастей, разложенных передо мною по стовосьмидесятиградусной дуге, и свирепо пялился в инструкцию. Наконец осведомился, едва не повысив голос до крика:

– Ну зачем, зачем брать на себя такой труд?! Зачем переводить руководство по сборке на двадцать языков, если все сводится к рисунку с цифрами, буквами и стрелочками?!

– Гав, – посочувствовал мне Мыш – две сотни фунтов серой шерсти и безграничного терпения. Вернее, две сотни с хвостиком. И с людьми он уживается куда лучше меня.

Я возобновил попытки собрать этот дурацкий велосипед. Ведь Мэгги пора научиться гонять на велике. Почти любая девочка предпочла бы велосипед в розово-фиолетовых тонах, но любимый цвет Мэгги – красный, и она не уставала твердить, что красные велосипеды ездят быстрее[39].

– Здесь не обойтись без университетского диплома и наскаровской[40] пит-команды, – мрачно пробурчал я.

Мыш вздохнул. И стал тыкаться носом мне в ладонь, пока я не выронил железку, которую собирался прикрутить. Затем он аккуратно взял огромными челюстями другую деталь и принес ее мне.

– Ну и на кой она тут? – вопросил я. – Разве что стереть твои слюни, лось ты американский.

Мыш восторженно ткнулся носом в другую мою ладонь.

– Понимаю, ты хочешь помочь, – сказал я, – но эти две штуковины не…

И тут эти две штуковины со щелчком встали на место – как влитые.

«Бум-бум», – застучал по полу хвост Мыша.

– Чертов умник, – еще мрачнее молвил я. – Терпеть не могу таких. И я, и все остальные.

«Бум-бум» превратилось в «бум-бум-бум-бум-бум», и Мыш ухмыльнулся мне собачьей ухмылкой.

– Ты что, смеешься надо мной? – возмутился я.

Мыш чихнул.

– Ладно. – Я со вздохом потрепал его по ушам. – Не можешь победить – присоединись. – И поднял инструкцию так, чтобы Мышу тоже было видно. – Какую берем следующей?

Мыш выбрал деталь, и я стал неуклюже возиться с ней, пока не приладил на место. Затем мы повторили процесс. Огонь в камине – единственный наш источник освещения – тем временем трещал и потрескивал как ни в чем не бывало.

За дверью раздались негромкие шаги, и на пороге появился Майкл Карпентер, мощный здоровяк, разменявший шестой десяток. Поверх пижамы он набросил удобный халат с поясом, а в руке у него дымилась кофейная кружка. Он молча остановился на пороге своей гостиной и стал с улыбкой наблюдать за моими мучениями. Наконец изрек:

– Мэгги и Хэнк завалились спать примерно час назад. Так что у тебя в запасе целая ночь.

– Просто скажи, что хотел, – проворчал я.

– И не подумаю, – отозвался он и отхлебнул из чашки. Его жена, Черити, приготовила невероятно могучий эгг-ног[41]. – Это было бы нечестно.

– Ты же наверняка собрал миллион подобных вещей, – заметил я.

– А то и два, – кивнул он.

Я гневно развел руками поверх всех этих деталей:

– Ну?!

– Ах, Гарри… – Тон у Майкла серьезнее некуда, но глаза весело сверкают. – Я не рискнул бы лишить тебя такого удовольствия. В этом же весь смысл отцовства.

– Не спать до утра и ранить пальцы в попытках собрать этот дурацкий велосипед? – осведомился я.

– Не забудь о пробуждении ни свет ни заря – от шума и гама взволнованных детишек, – добавил он. Тут я застонал, а Майкл тонко улыбнулся. – Это не повод для нытья, Гарри. Я, знаешь ли, вполне привык, что в пять утра Молли приносила мне чашку самолично сваренного – вернее, сожженного – кофе. – При этих словах в морщинках вокруг его глаз поселилось нечто грустное и увядшее. – А однажды этих досадных происшествий не станет, и ты будешь по ним скучать.

Я со вздохом поднял глаза:

– Почти все мои воспоминания об отце связаны с рождественским утром. – Тут в горле встал комок, но я сглотнул его и снова уставился на потенциальный велосипед, прикидывая, сколько ума надо приложить, чтобы подготовить его к выезду в наш мир. – Честно говоря, я просто не хочу свалять дурака.

– Гарри… – На его лице мелькнуло сострадание. – Что тебе запомнилось ярче всего?

– Кофе, – тут же ответил я. – Рождественским утром папа разрешал мне пить кофе. – Я улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям. – Конечно, это больше походило на чашку молока с сахаром, в которую добавлено совсем чуть-чуть кофе, но я чувствовал себя таким взрослым! Мы вместе готовили завтрак, а потом открывали подарки и играли с ними весь день напролет.

Майкл сделал очередной глоток эгг-нога и задумчиво покивал, а затем улыбнулся:

– Думаю, у тебя все получится.

Он слегка наклонил голову к плечу, словно прислушиваясь к комментарию из наушника, негромко хмыкнул и покачал головой.

– Что? – не без осторожности спросил я и обследовал комнату взглядом – нет ли где невидимых ангелов. Затем повторил: – Что?

– Спойлеры, – промурлыкал экс-Рыцарь. – С Рождеством тебя, Гарри.

И он тихо ухромал из гостиной.

Я покосился ему вслед, явственно ощущая, что надо мной насмехаются. После чего пробормотал что-то угрюмое насчет двуличности паладинов – как действующих, так и отставных – и снова стал разбираться с велосипедом, вкладывая в это дело не меньше умственных сил, чем если бы трудился над заклинанием. Стоп. Это всего лишь детский велик. Не может такого быть, чтобы он оказался не по зубам чародею Чикаго с его выдающимся интеллектом.

И с помощником по кличке Мыш.

Так я провел довольно-таки длительное время, а затем на улице задул ветер, такой сильный, что холодный воздух прихлынул в каминную трубу и огонь дрогнул, завибрировал и едва не угас, прежде чем разгореться снова. Я вскинул глаза, поскольку чародейские чувства подсказывали: в доме творится нечто сверхъестественное. Огонь снова померк, и комната погрузилась в почти полную тьму, а затем в камине весело заплясали сине-фиолетово-зеленые языки пламени.

И я увидел, что надо мной стоит Королева Воздуха и Тьмы.

Сегодня ночью королева Мэб была с меня ростом – тот менялся в зависимости от ее намерений и настроения; кожа белее инея, губы темнее замороженных тутовых ягод, а волосы как первые снежинки, танцующие в девственно-чистом воздухе. Мэб сногсшибательно красива, бессмертна, обладает силой полубогини и бесспорной властью королевы Зимних фэйри, а еще она – моя начальница.

– Мой Рыцарь, – проворковала она, сопроводив эти слова легким кивком.

Я понятия не имел, что предписано протоколом для конкретно такого случая, а посему едва заметно наклонил голову:

– Добрый вечер.

– Страж. – Мэб кивнула Мышу – куда почтительнее, чем мне.

Никакого тебе уважения, Гарри Дрезден. Вообще ни капли.

Мыш окинул ее важным, если не сказать торжественным, взглядом и перестал вилять хвостом, но дважды стукнул лапой в пол, словно отвечая на королевское приветствие.

Склонив голову к плечу, Мэб оглядела круг из запчастей:

– Кого-то призываешь?

– Угу. Вроде того. – Я почесал в затылке. – Надеюсь, вы здесь не затем, чтобы вызвать меня на работу.

– Не глупи, – ответила Мэб. – Сегодня сочельник.

– Дух Рождества? Вы? – Я приподнял брови.

Мэб слегка вздернула подбородок:

– Рождество относится к пределам Зимы, разве нет?

– Ну да, – сдавленно усмехнулся я. – Пожалуй. Но я думал, что для этого у вас имеются специальные работники.

– Имеются, – подтвердила Мэб, – но… – Она нахмурилась, словно припоминая нужную фразу и желая произнести ее без ошибок. – Не следует шефу все время сидеть в кабинете. – Секунду она помолчала, а затем продолжила: – Я принесла тебе подарок.

Моя челюсть отскочила от коленки, прежде чем приземлиться среди запчастей.

– Что?!

– В этом году ты принимаешь участие в празднике, – сказала Мэб, – а у меня имеются обязательства перед подданными.

– Что?! – повторил я и тут понял, что все это время Мэб держала руку за спиной.

Теперь же она продемонстрировала мне подарочную коробочку ледяного цвета, украшенную веселенькими серебряными снежинками.

– Она взорвется? – спросил я, не отводя глаз от картонки. – Или попробует меня сожрать?

– Не будь занудой, – вздохнула Мэб.

– Фэйри не дарят подарков, – заметил я. – Что это за фокус?

– Весь фокус в том, что никакого фокуса нет, – ответила она. – Я не дарю тебе подарок. Я выполняю обязательство.

– Да ну? Обязательство? – Я почувствовал, как уголки моих губ тронула улыбка. – А что, если я не приму его?

– Это будет твой выбор. – На десятую долю секунды ее глаз коснулась обида. – И последствия не заставят себя ждать.

– Что ж… Впервые в жизни меня угрозами заставляют принять рождественский подарок, – заметил я и взял коробочку в руки.

В ней обнаружилась ювелирная шкатулка, а в шкатулке – простенькое кольцо из какого-то серебристого металла с молочным отливом, такое маленькое, что вряд ли налезло бы мне на мизинец. Я тронул его кончиком пальца, и колечко загудело от сокрытой в нем энергии.

– Мощная штука. Что оно умеет?

– Это кольцо предназначается твоей дочери, – ответила Мэб, – и наделит ее могуществом.

– Прошу прощения? – Я захлопнул шкатулку и уставился на Мэб.

Та раздраженно фыркнула:

– Не в демоническом смысле, чародей. Получив это кольцо, твоя дочь до следующего полудня обретет… некоторую власть над силами Зимы. А еще оно играет музыку, – с новым вздохом добавила Мэб.

– Что за музыку? – прищурился я.

Мэб наклонилась, открыла шкатулку и любезно коснулась кольца. Вещица тут же зажужжала, и гостиную наполнил музыкальный вихрь, когда женский голос пропел: «Метель укроет склоны горных вершин…»[42]

Тут я снова захлопнул шкатулку и уставился на нее. Сказать, что эта песня набила мне оскомину, – значит ничего не сказать.

– Теперь понятно, – сухо произнес я.

– Всегда пожалуйста, – отозвалась Мэб.

– Просто из любопытства… С этим кольцом Мэгги сумеет заморозить чье-нибудь сердце и превратить человека в ледяную статую?

– В мультфильме показана именно эта способность, – с недоумением воззрилась на меня Мэб. – Или я должна была обмануть твою дочь?

– Понял. – Я потер междубровие. – Сходим с ней в какое-нибудь милое тихое место. Там и поиграем с вашим кольцом.

– Только пусть она узнает, чей это подарок, – предупредила Мэб.

Огонь снова померк. А когда вернулся к жизни – уже приятно-золотистым, каким и должен быть огонь, – Мэб и след простыл.

– Пусти меня! – негромко возопил я в адрес пустого места, где только что находилась Королева Воздуха и Тьмы. – Отведи домой! За что ты преследуешь меня?[43]

Мыш отвесил челюсть в широкой ухмылке.

– Серьезно? – спросил я. – Ты читал «Рождественскую песнь»?

Хвост Мыша выразительно отозвался: «Бум-бум-бум-бум-бум».

– А, ну да, конечно, – сказал я. – Давай-ка за работу.

Мы вернулись к делу и какое-то время возились с запчастями, но тут по оконным стеклам внезапно хлестнула ледяная крупа, и безмолвный снегопад сменился негромким хором щелчков и позвякиваний. Новый порыв ветра, а за ним – поворот ключа в замочной скважине.

Тихо и медленно отворилась входная дверь дома Карпентеров, и в прихожую вошла высокая молодая женщина с белоснежными волосами и цветущим румянцем на щеках, облаченная в длинное и стильное зимнее пальто.

– Молли, – улыбнулся я.

Моя бывшая ученица, а ныне – с формальной точки зрения – еще одна моя начальница просияла в ответ, вбежала в гостиную и заключила меня в крепчайшие объятия, на которые я ответил с таким же радушием.

– С Рождеством, Гарри, – сказала она.

– С Рождеством, Молл, – откликнулся я. – Умоляю, скажи, что не ты уговорила Мэб подарить Мэгги это кольцо.

– Не я. Ее уговорила Сарисса, – ответила Молли. – Она показала Мэб «Холодное сердце».

Я попробовал представить, как Мэб смотрит диснеевский мультик. Она не любила «Дисней» – ни компанию, ни самого старика. По ее мнению, Дисней исковеркал старые сказки, выбросив из них все малоприятные подробности, чем ослабил человечество перед лицом сверхъестественных сил, когда люди обнаружили, что на самом деле фэйри разительно отличаются от милых созданий, наводнивших киноэкраны.

Когда я вообразил, как Мэб вслушивается в песенки из «Холодного сердца», у меня заболела голова. Поэтому я потряс ею и спросил:

– Ты пришла, чтобы вручить мне подарок?

– Это неотъемлемая часть ангажемента Зимней Леди, – с улыбкой ответила она и, порывшись в кармане пальто, выудила серебристый конверт, украшенный белыми снежинками, а затем с легким поклоном грациозно протянула его мне. – Презент, можно сказать, символический, но, думаю, тебе понравится.

Я открыл конверт. В нем лежал единственный листок бумаги, на котором значилось очень большое число.

– Что это? – спросил я.

– Совокупная стоимость медобслуживания, полученного теми, кто пострадал прошлым летом. – Ее голос теперь звучал тише и серьезнее. – Теми, кто получил ранения. За все уплачено.

Про мирные переговоры и ведьмин час мне вспоминать не хотелось.

Боль. Столько боли…

– Что насчет похорон? – с горечью спросил я.

– Этот вопрос тоже уладили, – ответила Молли после долгой-долгой паузы.

Я склонил голову.

Сосчитал вдохи и выдохи.

Наконец сказал:

– Ты стараешься проявить доброту, а я… Прости.

– Не извиняйся, – ответила она. – Гарри, такие вещи должны причинять боль. Я рада, что тебе больно. Это значит, что ты – по-прежнему ты.

Я взглянул на дверь комнаты для отдыха, где Мэгги и младшие дети Карпентеров уснули за просмотром очередного мультфильма.

– Иногда даже не верится, что я такой заносчивый невежа. Если бы не девочка…

Молли сделала шаг вперед и постучала меня костяшкой пальца по макушке. Я уставился на нее, сдвинув брови:

– Э!

– Хватит, – велела она. – Не по твоей вине все случилось так, как случилось. Ты сделал все, что мог, чтобы никто не пострадал. И подверг себя страшному риску, когда после битвы наседал на всех и каждого. И таким образом помог множеству людей.

– Людей, которые не пострадали бы, не будь я…

Молли снова постучала меня по макушке:

– Ты как заезженная пластинка с песней «Чувство вины». – Она вздохнула. – Гарри, можно дать тебе совет?

– Какой? – покосился на нее я.

– Когда я была маленькой, мама постоянно учила меня, как себя вести.

– И научила, – заметил я.

Молли улыбнулась, но эта теплая вспышка тут же растворилась в печальной пелене.

– Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что по большей части копировала отца. – Она положила руку мне на плечо и запечатлела у меня на щеке прохладный сестринский поцелуй. – Не пора ли задуматься, чему ты хочешь научить Мэгги?

Я хмуро уставился в пол.

– Можешь простить себя, Гарри, – мягко продолжила Молли. – Твоей дочери это лишь на пользу, к тому же конец света так и не наступил.

– Дешевая отмазка, – сказал я.

– Но истинная правда, – возразила Молли.

Я взглянул на полусобранный велосипед:

– Такому… я никогда не учился.

– Значит, придется попотеть.

Проклятье.

Терпеть не могу, когда Кузнечик припирает меня к стенке.

– Попробую, – пообещал я.

– Меня это вполне устраивает, – сказала Зимняя Леди, провела по моей щеке прохладной ладонью и повернулась к выходу.

– Что, не останешься?

– До сих пор я не привела в порядок свои войска, – покачала головой она. – Сегодня надо забрать пополнение из Японии, Норвегии и Сибири. Вернусь утром, как раз к распаковке подарков.

– Отлично, – сказал я. Хотелось увидеть ее лицо, когда она возьмет в руки мой подарок – подвижную фигурку принцессы Леи. – Прошлым летом у тебя появилось немало врагов. Давай-ка поосторожнее, Молл.

Она ответила сверкающей улыбкой. Я бы сказал, что эта улыбка лучилась теплом, но врать не стану – слишком уж она вышла зубастая.

– Мне незачем опасаться, Гарри. Я делаю так, чтобы осторожничали другие.

– И все-таки…

– Я буду осторожна, – закатила глаза она.

– Ты будешь мертв![44] – хором выкрикнули мы оба и заухмылялись, как два придурка.

Мы снова обнялись по-быстрому, и Молли ушла.

После этого я стер улыбку с лица. Мыш, тихонько поскуливая, прильнул к моей ноге.

Шесть месяцев – маловато для стольких прощаний.

Какое-то время мой пес сидел рядом, а я смотрел на огонь и плакал. Но я устал от слез. Черт возьми, как же я от них устал.

Я поднял листок бумаги. Если убрать знаки после запятой, получалось простое число, означавшее стоимость медицинской помощи, оказанной десяткам тысяч людей. Плюс несколько тысяч похорон. Умом я понимал, что Молли права. Все могло быть хуже. Гораздо хуже.

Но душой я не видел ничего, кроме крови на асфальте, и чувствовал внутреннюю пустоту, которую в прошлом заполняли отношения с живыми тогда людьми.

Я встал и потихоньку пробрался в комнату для отдыха, где спали дети, в их числе – моя розовощекая дочь Мэгги. Совсем маленькая, в пределах нижних показателей по росту и весу в классе, но первое полугодие она окончила со средним баллом выше четверки. Я же не учился нигде, кроме школы, и даже не знаю, как он рассчитывается, этот средний балл, хотя примерно понимаю, что такое «балл» и что такое «средний».

Какое-то время я смотрел, как вздымается и опадает грудь моей дочери. Когда боль отступила, я глубоко вздохнул.

В прошлом, бывало, я разваливался на части. Мною овладевало безумие.

Но теперь я отец и впредь не могу позволить себе подобной роскоши. Слава богу.

Никакие поступки не способны изменить прошлое. Нельзя жить, постоянно оглядываясь назад, иначе будешь ходить по кругу до самой смерти.

Эта малышка – мое будущее.

Я кивнул. А затем вернулся к велосипеду.

Мыш очень мохнатый и очень верный, но в остальном чрезвычайно похож на ребенка. Еще примерно полчаса он оказывал мне героическую помощь, а затем просто завалился на бок и захрапел. Я улыбнулся. Он и так неплохо мне помог. С остальным как-нибудь разберусь.

Я выкинул из головы все, кроме насущной проблемы и предвкушения радости Мэгги. Потрескивал огонь. Я подбросил дровишек в камин. Где-то между грудью и желудком поселилось глубокое мирное тепло.

И тут я понял, почему Майкл не стал мне помогать.

Когда я наклеивал на велик дополнительные стикеры с изображением пулевых пробоин, огонь ярко вспыхнул и затрещал громче прежнего.

– Боже милосердный, а это еще что? – задумался я вслух.

Ответом мне был звук, который можно описать разве что как «бдыщ!», и камин выплюнул облако сажи, а потом…

А потом оказалось, что у него круглая физиономия. И круглое пузцо. Которое тряслось, когда он смеялся. Под всей этой кольчугой.

Крингл – рослый и дородный мужчина с длинными серебристыми волосами и великолепной снежно-белой бородой. В ту ночь на нем был кожаный охотничий костюм, кольчужная рубаха и роскошный малиновый тулуп с капюшоном, отороченный белым мехом. На плече он держал огромный мешок. И никакого меча на поясе не было.

Он взглянул на меня и издал низкий, рокочущий смешок.

– Привет, – тихо сказал я.

Крингл опустил глаза на собранный велосипед, присел, рассматривая его во всех подробностях, и со спокойным одобрением резюмировал:

– Собрано на совесть.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Но я не твой подданный. Да, иногда мы действовали заодно, но я тебе даже не друг. Поэтому, если ты пришел, чтобы вручить мне подарок, я не понимаю, зачем тебе это надо.

– Затем, – сказал Крингл, – что сегодня ночью я именно этим и занимаюсь. Вручаю подарки. – Он улыбнулся, и вокруг его голубых глаз появились морщинки. – И еще затем, что ты значишься в моем списке, дружок.

– Я попросил бы! – фыркнул я.

Пару секунд Крингл смотрел на меня, а затем подмигнул и сказал:

– Ну давай, еще разок назови Криса Крингла лжецом. Тем более в сочельник.

– Я… – начал я, но что-то подсказало мне, что молчание – золото, а велосипед еще не полностью готов.

Поэтому я продолжил прикреплять наклейки.

– Вот и умница, – похвалил Крингл. – Ах да. Я принес тебе подарок.

– Только не говори, что у Мэгги теперь есть пони, – попросил я. – Их же годами надо к туалету приучать.

Запрокинув голову, Крингл расхохотался. А когда он смеется, попробуй удержись от улыбки. Зато по окончании смеха можно скроить угрюмую физиономию. Что я и сделал.

– Нет. Это подарок не для Мэгги. – Крингл стал рыться в мешке, жизнерадостно бормоча что-то себе под нос.

Не успел я глазом моргнуть, как он достал маленький сверток кубической формы, упакованный в оберточную бумагу, на которой – будь я проклят – красовалась улыбчивая физиономия Микки-Мауса, вплетенная в красно-зеленый орнамент. И еще наклейка. На ней значилось: «КОМУ: ГАРРИ. ОТ КОГО: САНТА-КЛАУС».

Сверток был теплый.

Я рассмотрел его, затем взглянул на Крингла. Тот снова хохотнул и указал на сверток:

– Открывай, дружок.

Я послушался.

А внутри…

Оказалась…

Белая кофейная кружка из тех, что продаются в магазинах товаров для хобби.

На ней – алые буквы, детсадовские пиктограммы малыша, толком не понимающего, что означают все эти черточки, и они складывались в слова: «ЛУТШИЙ ПАПА ВМИРЕ».

Почерк был мой.

А в чашке – светло-кофейная жидкость.

Тут с моими глазами что-то стряслось, и я перестал видеть что-либо, кроме бесформенного пламени в камине, и чашку видеть тоже перестал, но все же поднес ее к губам и отпил сладкого молока с капелькой кофе.

На секунду я почувствовал запах старого отцовского лосьона после бритья. На секунду я услышал его смех – такой оглушительный, что из папиных глаз, должно быть, катились слезы. На секунду я почувствовал у себя на плече его руку.

Я пил и пил из чашки, которую подарил отцу на наше последнее совместное Рождество. И воспоминания о каждом рождественском утре – смех, игры, объятия – проносились у меня в голове с такой яркостью, что я даже запыхался, когда вспоминал, как гонялся за папой по двору, размахивая новеньким световым мечом из пластмассы.

Не открывая глаз, я допил кофе до дна и сказал:

– Люблю тебя, пап.

А когда взглянул на Крингла, тот улыбался мне сверху вниз. Наконец подмигнул, закинул мешок за спину и повернулся к камину, но пробурчал, едва сдерживая клокочущий в горле смех:

– Ах да. Еще один момент.

Я услышал позади себя глухой стук.

И обернулся.

В дверях комнаты для отдыха стояла Мэгги. У ее ног лежала подушка, которую, по всей очевидности, моя дочь до недавнего времени держала в руках. Разинув рот, Мэгги смотрела на Крингла.

– Хо-хо-хо, – негромко хохотнул он, вежливо кивнул моей дочери, постучал пальцем по крылу носа и… просто исчез в дымоходе.

– Ого, – выдохнула Мэгги, а когда встретилась со мною взглядом, ее черные глаза были раскрыты шире, чем когда бы то ни было. – Вот это да!

Звук ее голоса был для Мыша чем-то вроде стартового пистолета. Пес мигом проснулся, вскочил и стал взволнованно озираться.

– Чего ты ждешь? – спросил я у дочери и бросился к входной двери. – Пойдем!

Ее большеглазое личико засветилось от восторга. Она припустила за мной, а Мыш мчался следом, едва не наступая ей на пятки.

Я распахнул дверь, и все мы выбежали во двор, где, вдыхая ночной воздух, увидели, как с крыши каскадом низвергается снег, а в небо взмывают сани, северные олени и все такое прочее.

– Ух ты! – воскликнула Мэгги. – Санта, он настоящий! И он принес мне велосипед!

Я посмотрел на нее, на удалявшиеся сани и улыбнулся так широко, что лицо едва не треснуло пополам:

– Ага. Велосипед. Да еще какой!

А прежде, чем сани растворились в небесах, до нас донесся возглас Крингла:

– Счастливого всем Рождества и доброй ночи!

Сноски

1

Адам Уэст – американский актер, исполнитель роли Бэтмена в одноименном телесериале 60-х гг.

2

Лоа – в культе вуду невидимые духи-посредники между богом и человеком.

3

Хентай – общепринятое за пределами Японии название аниме и манги с порнографическим содержанием.

4

«Возведение амбара» – распространенная в XVIII–XIX вв. практика в сельских областях Северной Америки, когда массивное сооружение строили всем сообществом.

5

Иссин, мастер меча, – один из боссов видеоигры «Sekiro».

6

Хугин и Мунин – вороны Одина.

7

Уильям Шекспир. Генрих IV. Часть вторая. Перевод Е. Бируковой.

8

Сквидвард Квентин Тентаклс – человекоподобный осьминог, персонаж мультсериала «Губка Боб Квадратные Штаны».

9

Лейк-Шор-драйв – автострада вдоль озера Мичиган.

10

«Дыхание дракона» – зажигательные патроны с пиротехническим зарядом.

11

Чего? (исп.)

12

Танка (или тонка) – «здоровяк» на языке индейцев сиу.

13

Панчо Вилья – генерал Мексиканской революции 1910–1917 гг.

14

По всей видимости, Билл говорит о видеоигре «Left 4 Dead».

15

По случайности – или не случайности – такое же название носит карта из игры «MTG».

16

«Танцующие штаны» – любимая видеоигра одного из персонажей мультсериала «LEGO Ninjago».

17

Здесь: тру́сы (исп.).

18

См. роман «Кровавые ритуалы».

19

Множественное число слова «йотун».

20

Муспельхейм – в германо-скандинавской мифологии страна огненных великанов.

21

Человек-факел – супергерой комиксов издательства «Marvel Comics».

22

Бустер Голд, или Золотой Ускоритель – персонаж комиксов издательства «DC Comics», не имеющий сверхспособностей, но получающий их от артефактов.

23

Джек Скеллингтон – персонаж поэмы Тима Бертона «Кошмар перед Рождеством» и одноименного мультфильма по ее мотивам.

24

Саня цитирует один из вариантов истории о Ходже Насреддине, пообещавшем эмиру научить ишака богословию – за кошелек золота и двадцать лет времени. Шире прочих этот анекдот известен в изложении Л. Соловьева: «Ведь за двадцать лет, – говорит Насреддин, – кто-нибудь из нас троих обязательно умрет – или эмир, или ишак, или я. А тогда поди разбирайся, кто лучше знал богословие!»

25

Уильям Шекспир. Генрих V. Перевод Е. Бируковой.

26

Ханс Руди Гигер – дизайнер фильма «Чужой».

27

В кинофильме Ридли Скотта «Легенда» (1985).

28

Ситхи – персонажи вселенной «Звездных Войн», адепты Темной стороны Силы.

29

Курган – главный антагонист фильма «Горец».

30

Благодаря способностям Рыцаря Баттерс видит врагов как метки на мини-карте в видеоигре.

31

«Принц-лягушонок, или Генрих Железное Сердце» – сказка братьев Гримм (перевод Б. Заходера).

32

Гарри цитирует Джона Марконе (см. «Барабаны зомби»).

33

Искаженная цитата из кинофильма «Конан-варвар» (1982).

34

Реджайна Джордж – нигерийско-американская легкоатлетка, закончившая карьеру ко времени написания этого романа.

35

Гофер – упоминаемое в Библии дерево, из которого был сделан Ноев ковчег.

36

Клинап хиттер – последний из четверых бэттеров в бейсболе.

37

Речь идет о случае 7 сентября 1876 г., когда жители Нортфилда дали вооруженный отпор банде грабителей.

38

«Тиндер» – сайт и приложение для знакомств.

39

Такого же мнения придерживаются орки из франшизы «Warhammer 40 000».

40

NASCAR – американская компания, занимающаяся организацией автомобильных гонок.

41

Эгг-ног – традиционный рождественский напиток на основе куриных яиц и молока.

42

Песня из мультфильма «Холодное сердце», официальный прокатный перевод.

43

Ч. Диккенс. Рождественская песнь в прозе. Строфа вторая (перевод Т. Озерской).

44

Цитата из фильма «Звездные Войны».

Content

Джим Батчер
Архивы Дрездена: Поле боя. Сочельник

Поле боя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Сочельник

Сноски