Дмитрий Галабир

Хроники несчастных

Светлой памяти Галабир Г. Д.

Ты всегда в моём сердце, Мама.

Все события и герои вымышлены.

Любые совпадения с реальностью случайны.

Справедливость карает зло,

Надежда хочет его исправить,

А любовь не замечает.

Ф. Дюрренмат

– Где болит?

– Там, где никому не видно.

Р. Брэдбери

Ад внутри нас.

М. Лютер

Пролог

Намного безопаснее воровать крупные суммы с помощью шариковой ручки, чем мизерные посредством пистолета. Так сказал однажды Уоррен Баффет – известный миллиардер из Америки, сколотивший состояние на акциях и инвестициях. С этими словами трудно не согласиться – всё по большому счету так и есть, но о безопасности я бы поспорил. Если играешь по-крупному, действовать нужно тонко и умно, иначе провалишься и всё потеряешь. А это дано не каждому – тут без таланта не обойтись.

Мои работодатели воруют как раз с помощью шариковой ручки, только держат они её моими руками – такая вот работа. Да, они и сами немало трудятся и рискуют, но самое главное-то лежит на мне. Именно я слежу за чистотой и порядком всего процесса. Подчищаю пятна. Беру на себя ответственность. Делаю всё самое грязное.

Странностей (предпочитаю не использовать слово «улики») оставлять нельзя – проворачивать всё нужно чисто и изобретательно. Я бы сказал – ювелирно.

Здесь и определенный тип мышления нужен (не знаю какой именно, но точно выдающийся), и математический склад ума, и смелость, и находчивость… Куча всего.

Запутывать надо всё так, чтобы даже самые опытные, прожжённые ищейки не находили концов, чтобы всё «непосильным трудом» нажитое оставалось в целости и сохранности. Лежало там, где ему и положено храниться.

Для всего остального мира я финансовый директор и главный бухгалтер, а для некоторых председателей правления и Генерального еще и своего рода санитар, следящий за чистотой их репутации и надежностью многочисленных распилов – больших и маленьких. Ответственный за их сон по ночам, можно и так сказать. Хранитель тайной ложи.

Не знаю как они, а я вот что-то плохо сплю в последнее время – тревога на душе. И она не связана с Аней – всё началось еще примерно за год до того, как наши с ней отношения пошли под откос.

Я устал. Жить как белка в колесе всю жизнь нельзя – рано или поздно ты выдыхаешься и теряешь хватку. В этом всё дело. Еще и этот страх расплаты, ползущий по пятам… усиливающийся.

Шеф хоть и дает гарантии, убеждает меня в том, что опасаться нечего, но он же не всесильный. На каждую хищную акулу всегда найдется свой толстокожий кит, способный раздавить её и не обратить на это внимания. В столичных министерских кабинетах обитают как раз такие – крупные, важные и с куда большими аппетитами, так что… нужно быть готовым ко всему.

Буду действовать поэтапно – от такого в одночасье не отходят. Поработаю еще немного, помаюсь чуть-чуть и начну всё сначала. Тридцать три вполне подходящий для этого возраст. Есть опыт, знания, мудрость. Инвестирую в акции, займусь бизнесом. Найду, чем заняться. Не пропаду.

Ночью компания проводила большой транш и мне пришлось задержаться в рабочем кабинете до самого утра. Нужно было заштопать дыры после всех транзакций, вернуть в пристойный вид счета, акты, изучить и проанализировать кучу информации.

Работа не самая легкая, но я справляюсь. И вчера справился. Даже успел поспать пару часов перед дорогой, но все равно не выспался. Дико устал.

На спидометре восемьдесят, иногда доходит до ста – ста двадцати. Можно позволить себе разогнаться и до ста шестидесяти (трасса пустая, ровная, прямая в основном), но стоит ли рисковать, учитывая, насколько я выбит из сил?

Ладно, немного осталось. Проедем Темирлик, Кеген, а после останется только Каркара. За ней и лежит граница, а оттуда уже совсем недалеко и до самого Иссык-Куля. Рубит меня страшно, но до гостиницы должен дотянуть. Главное, чтобы надежды на отдых оправдались – не зря же мне столько страдать в дороге? Ехать с ней в одной машине туда-обратно, видеть и слышать всё это время… Пытка, не иначе.

Стоп!

А что если её посадить за руль, а самому поспать? Водит она нормально, заблудиться не должна.

Да или нет?

ДА ИЛИ НЕТ?

Нет. Стоит признать, что просить её о чем-то – идея сомнительная. Она ведь каждое мое слово и действие пропускает через призму наших с ней отношений, надеется на что-то. Предвкушает смену обстановки, думает, что вся эта праздничная свадебная атмосфера пойдёт нам на пользу…

Чушь!

Мне просто нужно отдохнуть, вот и всё, в том числе и от неё, так что я не планирую каких-либо с ней разговоров. И жить с ней вместе я не собираюсь. Надеюсь, она не питает надежд по поводу двухместного номера?

Парадоксальная, конечно, поездочка получается – хочу отдохнуть от опостылевшей мне женушки и при этом везу её с собой. Ну а что делать? Друзья есть друзья, свадьба есть свадьба, к тому же пригласили они нас ещё год назад, а мы, естественно, клятвенно обещали им ни за что не пропустить столь знаменательное в их жизни событие. К тому же там должно быть весело, а развеяться мне сейчас не помешает.

Алым – жених, родом из Каракола – городка вблизи Иссык-Куля, а Дина, хоть и родилась в казахской глубинке, всю жизнь была влюблена в это озеро. Там они с Алымом и познакомились, так что вопрос о месте проведения банкета отпал задолго до того, как они решили связать себя законными узами брака. Не будь мы с Алышкой хорошими друзьями и партнёрами по важным проектам, хрен бы я куда поехал. С Диной нас мало что связывает – она невеста моего друга и подружка Ани. Не больше. Туповатая девка, если честно. Еще и ржёт как лошадь. А Алым нормальный мужик. За пять лет ни разу не кинул, не подвел. Надежный. Пижон тот еще, как про него говорят, но мне это никогда не мешало.

Свадьбу он обещал незабываемую – круиз на трёхъярусной яхте с баром, ди-джеем, танцполом, бассейном и прочими атрибутами настоящего «Проекта Х». Еще и на Иссык-Куле! Сказка просто.

На первый день был запланирован мальчишник, на второй – предсвадебный ужин, на третий – сама свадьба. Оставшиеся два дня я собирался провести на пляже – валяться на шезлонге под широким зонтом, потягивать коктейли и загорать под щедрым иссык-кульским солнцем, не думая ни о чем.

В памяти вырисовываются давние дни, душу на мгновение окутывают прежние чувства из той поры, когда мы с Аней были в самом начале пути. И свадьба наша – пышная, яркая, веселая. Смешно вспоминать. Как я вообще мог совершить такую глупую ошибку? Женился, блин…

Клятвы в вечной любви, романтический медовый месяц, миллион фотографий с счастливыми лицами и влюбленными глазами… Два года душа в душу, гармония, взаимопонимание, бла, бла, бла. Собирались пронести чувства через всю жизнь.

Как же всё изменилось с тех пор!

Как изменилась Аня!

Женщина, покорившая меня когда-то своим горячим взглядом, незабываемой улыбкой, бесконечной энергией, эффектной внешностью и богатейшим внутренним миром, исчезла. Растворилась в омуте горя и печали, оставив вместо себя лишь холодную тень. И кроме воспоминаний о прежних счастливых днях, положивших начало нашей истории, у меня ничего больше не осталось. Однако, лишь картинками в голове сыт не будешь, верно?

Нельзя же так запускать себя? Взяла и превратилась в маленькую, пустую, мрачную комнатку, а когда-то же была домом для меня – просторным, теплым, уютным…

Словом, она бросила меня задолго до того, как я решил бросить её.

Знаю, что это плохо и ужасно. Но правда не всегда приятная, так что нужно уметь принимать стойко и суровые факты, действуя при этом трезво и правильно.

Перед уходом на работу я непременно следовал нашему маленькому интимному ритуалу – нежно целовал её и гладил по голове. Она в это время всегда крепко дрыхла, потому что выходил я рано, но мои поцелуи заставляли её улыбаться и трепетать даже во сне. Они стали олицетворением наших с ней нежности и любви, заботы друг о друге. И нет здесь ничего особенного – так делают многие пары, уверен. Но со мной всё вышло иначе. Я понял, что опрометчиво искал в наших отношениях признаки уникальности, выдумал и вбил себе в голову какую-то волшебную лав-стори, а эти глупые поцелуйчики по утрам… они на самом деле были одним из тех хрустальных стержней, что держали нашу песочную крепость всё это время. Ничего более. И ничего сверхъестественного.

И вот он наступил. День, когда я нарушил систему, пренебрег ритуалом. Что-то остановило меня.

Помню, как стоял перед кроватью и думал – целовать или нет? Такой мелочный вопрос, дело пяти секунд, а я встал и задумался.

Что-то переключилось внутри. У меня так и не возникло ни малейшего желания приблизиться к ней, коснуться её лица, тела, волос. В моей постели лежала чужая женщина.

Мы не ссорились накануне, не таили друг на друга обид, всё было также как и всегда. В этом и скрывалась, наверное, еще одна причина столь грустного финала нашей истории – я устал от однообразия.

Со временем я охладел и к её чувствам, мыслям, к тому, как она проводит дни, пока я на работе, о чем переживает или мечтает, как чувствует себя, какие планы строит. Полное безразличие, если быть откровенным.

На первую годовщину семейной жизни друзья подарили нам нашу свадебную фотографию, сделанную в виде большого паззла. Он насчитывал тридцать тысяч деталей, так что собирали мы его долго, очень долго. Это было нелегко, но мы справились, сделали это вместе – мы же только поженились, нас распирало от счастья и любви.

Закончив, с гордостью водрузили его на стену в гостиной и всё не могли налюбоваться. Красивое получилось фото. И мы на нём были красивые.

Но спустя пару лет я возненавидел его. Из разряда обожаемых предметов интерьера он перешел в ненавистные даже несмотря на то, что когда-то был символом нашей семьи, олицетворением счастья.

Запечатлённые на нем Руслан с Аней давно остались в прошлом, вот он и бесил меня. Муляж, лживая примета не менее лживого счастья.

Однажды утром, пока Аня спала, я не выдержал и, сняв его с петли, бросил на пол. Звонко треснуло стекло, детали паззла разлетелись по всей комнате, а я словил себя на мысли о том, что испытываю облегчение. Больше не придется видеть его в своей квартире – этот дурацкий глупый паззл. Без него будет легче дышать, честное слово.

Выглядело всё так, что он сам сорвался и упал, хотя, что об этом подумает Аня меня не волновало.

Я ждал, что все вернется на круги своя, пламя вспыхнет вновь, но заставить себя любить заново – задача невыполнимая. Все равно, что склеить разбитую на тысячи осколков чашу: если все и срастется, вскоре она снова рассыплется, ведь в ней уже никогда не будет прежней прочности и целостности.

Тем поворотным утром я стоял, замерев, возле нашей кровати и смотрел на Аню, изучал её – внимательно, скрупулезно. Искал в ней что-то новое, хотел вдохновиться тем, что раньше не замечал, но это ничего мне не дало. Напротив – убедило в худшем. Внутри уже ничто не дрожало в ответ на тело, некогда сводившее с ума. Вместо былого трепета в душе лишь звенела холодная тишина.

Прекрасно всё помню.

Тело её скрыто наполовину под хрустящей белой простыней и залито блеклым ранним солнцем. Вторая половина полностью обнажена и я четко могу разглядеть изгибы её шеи, спины, контуры плеч, очертания рук и ног, волосы, волнами разлившиеся и застывшие на подушке, сомкнутые, слегка подергивающиеся во сне глаза и губы. И я – стоящий перед кроватью как истукан. Смотрю и жду непонятно чего.

Так и шло дальше, потому что я оказался в тупике. Вместо возрождения любви или рождения хотя бы какой-то симпатии во мне всё больше росли лишь ледяное отчуждение и безразличие.

Так я и пришел к решению о разводе – иных вариантов решения проблемы не представлялось. Уже решился обо всем ей рассказать, но вдруг случилась трагедия – родители Ани попали в аварию и погибли. Я видел, как ей больно, как она страдает, и все потенциальные разговоры о разводе отошли на второй план. На первые роли в нашей семье вышла новая трагедия и потеря.

Я предпочел держаться в стороне, потому что даже не мог заставить себя просто обнять её или сказать что-то утешающее, ободряющее. Когда она не сдерживала чувств и рыдала, я нелепо похлопывал ее по плечу и равнодушно смотрел куда-то в сторону, думая о чем-то другом.

И вот мы едем в одной машине, а я всё убеждаю себя в том, что нужно просто подождать. Еще немного, совсем чуть-чуть. Три или четыре месяца, не больше. Этого времени хватит, чтобы резонанс трагедии сошел на нет и я смог нормально подать на развод. Чтобы никто не сказал потом – ужас, какой он подлец, мерзавец! Бросить жену в такой момент!

Никто этого не поймёт.

Встряхиваюсь, отгоняя вязкий, неумолимый сон и громко выдыхаю, бегло оглядывая Аню.

Спит всю дорогу и как же я этому рад. Не говорит ни слова, не ёрзает на сиденье, не молчит, грустно и задумчиво глядя куда-то вдаль, не вымаливает немо у меня утешенья и внимания, не включает эти сопливые песенки, под которые хочется взять и повеситься. В общем, нисколько не раздражает. Пусть давит на массу хоть до самой границы, я не против.

А вот мне спать нельзя. Наоборот – нужно взбодриться.

Открываю третий подряд энергетик, залпом осушаю чуть больше половины банки и, протерев сонные глаза, концентрируюсь на дороге.

Интересно, сколько продержатся Алышка с Диной? Три года, пять лет, десять? Нет, я ни в коем случае им этого не желаю, но ведь все расстаются – это часть жизни. И чем раньше ты поймешь, что пора оставить прежнее позади и взять курс к новым берегам, тем меньше времени потратишь впустую. Звучит цинично, но порой именно циничность и является нашим главным двигателем на пути к успеху.

История, конечно, помнит людей, любивших друг друга до самой смерти и умерших в один день чуть ли не держась за руки, но это редкие, РЕДЧАЙШИЕ исключения.

Что тут попишешь? Таков удел Человека Развивающегося, так мы устроены – всегда ищем что-то лучше, сравниваем, стремимся к счастью.

Когда проезжаем Темирлик, Аня просыпается. Глухо стонет, широко открывает глаза и резко подскакивает вперед. Я игнорирую происходящее, стараясь не отвлекаться от дороги.

Сглазил.

Сумерки сгущаются, свет фар, расстилающийся перед нами, становится четким и глубоким.

В зеркале заднего вида едут несколько фур. Вдалеке по встречной полосе мчится легковушка, с переключающимся светом фар с дальнего на ближний. По правой стороне, извиваясь, проносятся силуэты приземистых холмов и одиноких деревьев, прячущихся в пучине надвигающейся ночи; мелькают редкие дорожные знаки на обочине.

Аня все не отдышится. Демонстративно роется в бардачке, высматривает что-то под сиденьем, пытаясь обратить на себя моё внимание.

– Что ты ищешь? – с безразличием спрашиваю я, не отводя глаз от дороги.

– Воду, – выпрямляя спинку кресла, устало отвечает Аня.

Вода лежит в заднем кармашке её кресла и вскоре она, наконец, находит её.

– Страшный сон приснился, – оправдывается Аня, причмокивая газировкой.

Наплевать мне, что ей там приснилось. Надеюсь, она не собирается мне об этом рассказывать?

– Я гуляла по широкой поляне…

О нет, только не это.

– …Хорошая погода стояла, светило солнце, я была спокойна и счастлива. Но знаешь… вдруг становится темно, холодно… И эта девочка появляется… Странная такая…

Аня, заткнись, я прошу тебя!

– Она кого-то ищет, ей плохо. Мне нужно подойти поближе, чтобы помочь, но что-то не пускает меня. Я смотрю вниз и вижу, как стебли травы и растений, корни деревьев, рвутся из-под земли и обвивают меня, сжимают ступни, ползут вверх – к коленям, бедрам. Я прирастаю к земле, представляешь?

Мне это не интересно! Неужели непонятно?

– …Хочу вырваться, но у меня ничего не получается. А потом появляется это существо… Страшное. Переливается разными цветами, меняется – становится то пузырем, то чем-то похожим на куст и всё шипит. Глаз у него нет и в то же время они везде – словно тело его и состоит из одних лишь глаз! Оно хватает девочку и…

– Хватит! – взрываюсь я. – Замолчи!

Аня вздрагивает и затихает.

– Умолкни, прошу тебя. Ты отвлекаешь меня от дороги!

Перегнул палку, но ничего. Должна понимать, что меня давно не интересует ни она, ни её болтовня.

– Чего кричать-то сразу? – обижается Аня. – Просто если рассказать кому-нибудь страшный сон, то он сразу забывается.

– Проехали! – я подвожу черту перед возможным продолжением нашего разговора и смотрю на спидометр.

Едем мы под сто и на такой скорости нельзя отвлекаться, хоть трасса и пустая. В дороге всякое случается.

Плавно сбавляю ход, притормаживаю у обочины – нужно перевести дух, размяться немного.

Выхожу наружу. Вытягиваю руки, выгибаю спину и, вдохнув поглубже свежего степного воздуха, через сухую поросль на обочине пробираюсь в кювет, чтобы отлить.

Закончив, достаю сигарету и закуриваю, глядя в алый горизонт вдали. Солнце уже зашло и от недостатка его света в небе начинают проглядываться первые звёзды. Такое зрелище всегда подталкивает меня к глубоким раздумьям. Вот и сейчас пришлось озадачиться разными вопросами – о тех же звёздах, бесконечности Вселенной, нашей крошечной планете.

Докурив, возвращаюсь на дорогу.

Аня молча стоит у машины, опершись спиной о багажник и задумчиво глядит куда-то вдаль. Как меня достал этот её отстраненный и грустный взгляд. Мы на свадьбу едем или на похороны?

– Ты мало спал сегодня, – глядя через дорогу, произносит она.

– И что?

– Хочешь я поведу?

Не давай ей садиться за руль. Веди сам. Не соглашайся! Ты не должен принимать её помощь. Это будет выглядеть так, будто ты в ней нуждаешься или чего-то не можешь без нее.

Нет уж. Сильно хочется спать. Просто невыносимо. Не могу больше с этим бороться.

Если стоит выбор между согласием принять её помощь, выставив себя зависимым от нее в этой ситуации и аварию, в которую мы можем угодить из-за того, что я уснул за рулем, то выбор очевиден.

Пусть поведет. Она же неплохо это делает. Проложу ей маршрут и всё. Не заблудится. До границы-то здесь и сворачивать некуда – езжай себе прямо и будь здоров.

Надо сопоставить время. Сборы на мальчишник в семь утра. Если будем ехать в том же темпе, к четырем доедем. Посплю пару часов в машине, еще несколько в гостинице и буду завтра как огурчик. Годится!

– О-кей, садись, – с одолжением говорю я. – Права с собой?

Аня кивает, садится за руль, а я занимаю пассажирское сиденье, вновь откидывая спинку.

– Слушай меня внимательно, – предупреждаю я. – Не гони. Держи семьдесят, максимум восемьдесят километров в час.

Аня снова кивает, вроде слушает меня, но потом ни с того ни с сего о чём-то задумывается и уходит в себя. Словно впадает в транс.

– Алло, ты тут? – я нарочито вожу рукой у неё перед носом.

– Семьдесят-восемьдесят километров в час, – повторяет она.

Меняю наши смартфоны на панели и открываю её gps-навигатор, вбивая туда конечный пункт маршрута – Каракол. Вношу в программу необходимые данные и показываю ей кривую ломаную линию, отделяющую на карте Казахстан от соседнего Кыргызстана.

– Это – граница! – говорю я, тыча пальцем в дисплей. – Разбуди меня, когда будем к ней подъезжать.

– Хорошо.

Меняет положение сиденья под себя: поднимает кресло, выпрямляет спинку, опускает подголовник.

– Ты меня поняла? – озлобленно, из-за того, что потом снова придется выравнивать кресло, спрашиваю я.

– Да.

– Едешь прямо и никуда не сворачиваешь. Следуешь маршруту!

Пристегнув ремень, отворачиваюсь к окну и закрываю глаза, моментально проваливаясь в глубокий и сладкий сон.

Аня тем временем заводит машину и мы трогаемся.

Едем прямо навстречу кошмару.

Часть первая

И гаснет свет

Глава 1

Я спал крепко и сладко, видел сумбурные, но захватывающие сны (происходило что-то важное), но вскоре сновидение улетучилось. Аня меня разбудила.

Пришлось разлепить глаза и распрощаться на время со сладким миром снов, как бы я не сопротивлялся.

Где мы?

Не могу сообразить, почему машина стоит, а лицо у Ани какое-то встревоженное, глаза округлённые.

Смутное и нелепое состояние, все смазано. Я ещё не проснулся?

– Руслан, у нас проблемы… Просыпайся! – шепчет обеспокоенно Аня. – Мне страшно…

Вся полыхает от паники и ужаса, будто увидела призрака или чёрта. Глаза блестят. Похоже, собирается плакать. Или уже плакала.

На часах без четверти три. Учитывая время, проведенное в пути, мы уже должны быть около границы.

– Что такое? Где мы? – от предчувствия чего-то страшного и плохого у меня перехватывает в груди.

– Я ехала по маршруту, который ты задал, – сбивчиво объясняет Аня, – но потом у меня села зарядка на телефоне. Оказалось, я положила её в другую сумку, ту, что в багажнике…

Старается говорить разборчивее, но каждое слово дается ей с большим трудом. Голос сбивается, дыхание тяжелеет.

– Ну и? Что случилось?

– Он стоял там, – выжимает из себя Аня и начинает рыдать.

– Кто?

– Я не зн-наю, – всхлипывает она. – Какой-то высокий человек…

Аня беспрестанно озирается и мне кажется, что в любую секунду из окружающей нас темноты может вырваться нечто страшное, смертоносное, готовое схватить нас вместе с машиной и сожрать.

– Это он проб-бил нам к-колеса! – она утирает нос и заглядывает в мои глаза. – Понимаешь, о чем я вообще?

– Пробил колеса? – я не верю услышанному. – Что ты несешь? Какой нахрен высокий человек? Какие к черту колеса? Это шутка?

Аня крепко хватает мои руки.

– Я говорю правду, Руслан! Нужно сваливать, слышишь?

– У нас пробиты колёса? – переспрашиваю я, одергивая руки.

Надеюсь, это дурацкая шуточка.

– Да, пр-роб-биты, – Аня лихорадочно кивает и съеживается, вжимаясь в сиденье. – Мне стра-ашно, Русла-ан…

– Да что ты, черт возьми, городишь? – недоуменно вопрошаю я и хватаю ручку двери – хочу выйти наружу, но Аня не дает.

– Не уходи! – взмаливается она. – Останься, прошу тебя!

– Я нихрена не понимаю! Где мы?

От растерянности не нахожу, за что хвататься и вопреки всем предосторожностям, выхожу из машины.

– Почему ты мне не веришь? – взвизгивает Аня. – Это правда!

– Помолчи!

Осматриваю колеса, обходя по кругу тачку.

И вправду спущены. Все четыре.

Хватаюсь за волосы.

– Идиотка… – стиснув зубы, процеживаю я, а затем, не сдерживаясь, начинаю орать: – Понимаешь, что ты натворила? Дура! Ты пробила колёса, черт бы тебя побрал! Все четыре колеса!

Аня продолжает рыдать. Ещё громче и сильнее.

Оглянувшись по сторонам, прихожу к выводу, что это какая-то другая дорога. Однозначно не наша. Достаю из кармана телефон, открываю в нем навигатор, чтобы понять, где мы находимся. Данные загружаются долго и вот, наконец, появляется надпись:

САРЫЖАЗ

Что за Сарыжаз? Поселок какой-то? Не помню на нашем пути таких ориентиров. Смещаю карту чуть правее, двигаюсь по трассе в сторону границы и упираюсь в Нарынкол.

НАРЫНКОЛ?

Это же совсем в другую сторону! Если мне не изменяет память, Нарынкол находится почти на границе с Китаем.

Что?

Уменьшаю масштаб.

Трасса А-351.

Ничего не пойму. Номер у шоссе тот же, но это не наша дорога!

Приглядываюсь внимательнее. А-351 сразу после Кегена уходит налево – в сторону Нарынкола, а трасса на границу с Кыргызстаном меняет название на А-362. Всё ясно. Эта тупица отклонилась от маршрута и завернула налево, вместо того, чтобы ехать прямо, никуда не сворачивая.

Как можно быть настолько тупой? Так облажаться… Завезти нас в эту чертову задницу да еще и пробить все четыре колеса!

Подхожу к машине, открываю дверь с ее стороны и встаю, опершись локтем о стойку.

– У тебя ловит сеть? – лицо Ани превратилось в желе и дрожит, всё дрожит. – Давай вызовем полицию?

Сеть как раз не ловит, так что я ума не приложу, как сюда можно кого-нибудь вызвать – эвакуатор, полицию, кого-то из друзей… Повезло, что навигатор работает от спутника, а не от сети – увидел хоть, где мы вообще стоим.

– Зачем ты повернула? – чуть ли не стирая зубы в порошок, спрашиваю я. – И как ты могла пробить колеса? Все четыре!? Разом, мать твою!

На последних словах я срываюсь на истошный крик и Аня с испугу закрывает лицо руками, прижимаясь к сиденью.

– Не трогай мою мать! – пищит она. – Не говори о ней ничего!

– Понимаешь, ЧТО ты наделала? Ты просто… ты… такая дура!

Ноздри у меня раздуты, волосы на руках встали дыбом. Оказаться в такой заднице просто немыслимо. Всё словно кошмарный сон.

Знать бы мне тогда, что это еще цветочки…

– Я г-г-говорю, у меня села зарядка, а останав-в-вливаться посреди ночи и лезть в багажник я поб-б-боялась. Темно, вокруг никого… Когда батар-р-рейка окончательно села, я поехала по указ-з-зателям. На одном из них была стрелка налево и надпись: КАРАКОЛ. Вот я и пов-в-вернула. Нам ведь туда нужно… в Каракол. А тебя я не хотела будить, потом-му что…

Но я не даю ей договорить – ярость во мне переполняет границы дозволенного.

– Слепая идиотина! Не Каракол, а НАРЫНКОЛ! Ты свернула в сторону НАРЫНКОЛА, а это вообще тьматаракань! Еще и колеса пробила! И как ты мне прикажешь решать проблему? Ходить тут по степи в темноте и искать СТО?

– Руслан, сядь в маш-шину и я тебе всё объясню, пожалуйста, – тихо просит Аня. – Ты поним-м-маешь, он где-то здесь! И он явно ненормальный…

– Кто ОН? Кто? – деру я горло. – Где он, скажи мне!? Нет тут никого!

– Этот мужик правда стоял там, Руслан, – скулит Аня. – Он был… он… просто до жути ужасный!

– Эй! – кричу я в пустоту. – Выходи давай, покажись! Моя женушка говорит, что засекла тебя! Если ты здесь, выбирайся, поговорим как настоящие мужчины!

Сверчки в траве, легкий ветерок.

Тишина.

Ничего не изменилось.

– Что ты творишь? Не кричи! – просит Аня.

– Тихо! – я вскидываю палец вверх и веду ухом по направлению к оставшейся позади нас дороге. – Я что-то слышал…

Аня округляет глаза и испуганно оборачивается.

– Да, и впрямь что-то слышно, – продолжаю я ехидным и нарочито взбудораженным тоном. – Это мой внутренний голос! Он сообщает мне, что мы по уши в дерьме! По твоей вине!

Тычу в Аню пальцем и она разочарованно тяжело вздыхает, закрывая дверь. Опускает стекло.

– На дороге лежало что-то острое, какие-то железки… Я заметила их слишком поздно. Это он их подбросил, понимаешь? Специально! Чтобы мы встали тут!

Вдыхаю поглубже и, запасаясь терпением, громко фыркаю.

– Руслан, я видела его в з-з-зеркале. Он стоял сзади и смотрел в нашу сторону, – стараясь унять слёзы, говорит Аня. – А что если это маньяк какой-нибудь? Он убьёт нас?

Снова истерика.

– Неужели ты не могла разбудить меня, когда сел твой телефон? Почему ты не додумалась спросить У МЕНЯ, что делать?

Пытаюсь дышать ровно, медленно выдыхаю.

Аня продолжает захлебываться слезами и оправдываться.

– Я зва-ала тебя, но ты спал кре-епко и…

ЗВАЛА! Вместо того, чтобы остановить машину и разбудить, она звала тебя… Кусок тупого создания!

Со злости я пинаю что есть сил ногой переднее колесо и достаю сигарету.

– Пойду и проверю там всё, – злобно шиплю я. – И если на дороге нет ничего, то…

Вариантов концовки фразы в голове крутилось множество, но мне хватило самообладания не озвучивать ни одного.

– Нет, не ходи! – подпрыгивает на сиденье Аня и просит меня вернуться, но уже поздно.

Свет луны не сильно яркий, но его достаточно, чтобы разглядеть очертания горных вершин вдалеке и черные редкие деревья, притаившиеся в темноте. По обеим сторонам дороги за обочинами растёт высокая трава. Кое-где виднеются колючие верхушки густых кустарников. Трасса лежит на небольшой возвышенности высотой примерно с полметра и внизу, действительно, с лихвой хватит места, чтобы устроить засаду.

Но нет, это бред.

Я прошел метров двадцать-тридцать уже, но так ничего и не обнаружил.

Ничего и никого.

Вдоволь выругавшись, собираюсь возвращаться, но именно в этот момент застываю как статуя, потому что выхватываю боковым зрением дерево, стоящее на другой стороне дороги. Примерно в метрах десяти-пятнадцати от меня.

Что-то с ним не так.

Не могу разобрать, это иллюзия или игра света, теней, и вскоре убеждаюсь, что там правда что-то есть.

Или кто-то.

Ноги со страху отнимаются, перед глазами возникает лицо Ани, в ушах звучит её голос, предостерегающий меня от опасности.

Это и правда мужчина – рослый, крупный.

Аня не врала.

Точно, мужик.

Аня не врала тебе, а ты её не послушал!

Лица не разглядеть.

Он пробил нам колеса! УМЫШЛЕННО! Хотел заманить вас в ловушку!

Это грабитель!

Беги же!

Сердце бьется так громко и тяжело, что не слышно собственных мыслей, но… убегают только трусы. А я не трус.

Подхожу на пару шагов поближе и присматриваюсь внимательнее.

В скупых проблесках света меж веток и листьев дерева вижу, во что он одет – высокие резиновые сапоги, длинная мешковатая кофта, плотные штаны. В руке держит какой-то продолговатый предмет.

Меня хватает еще более крепкий столбняк.

С полминуты стою ни о чем не думая и не двигаясь, а потом потихоньку начинаю осознавать, что это не самое лучшее решение – стоять вот так у него на виду и тупить. Пора уже что-то предпринимать, иначе ничем хорошим для нас это не кончится. И строить из себя героя незачем. Не тот случай.

Прихожу к тому, что у меня лишь два варианта. Первый – броситься со всех ног к машине и, закрывшись в ней, попробовать уехать пусть и на спущенных колесах. Преимущество на моей стороне, поскольку я к тачке намного ближе, чем он.

Но спасет ли нас это? Машина долго не сможет сдерживать его натиск, а сколько она проедет на спущенных колесах мне в автосалоне не сообщили. Здесь и без того всё понятно – далеко уехать, разумеется, не получится. Так себе идея. Поэтому я выбираю второй вариант – попробовать с ним заговорить, выяснить, кто он такой и что ему от нас нужно. Ну и показать тем самым, что меня не пугает все происходящее. В любом случае оттуда он ничего нам не сделает, если этот предмет в его руках – не ружье.

Ноги всё глубже проваливаются в плавящийся асфальт под ногами, ладони покрываются горячей испариной. Мне становится тесно на этой дороге – воздух сгущается, легкие словно облитые свинцом не дают нормально дышать.

Страшно уже от одного его вида – высокий, широкоплечий, крепкий. Дури хоть отбавляй.

– Эй! Что тебе нужно? – спрашиваю я твердо, но не слишком агрессивно.

Готовлюсь сменить тактику по первой необходимости и воспользоваться первым вариантом – дернуться к тачке и укрыться в ней хотя бы на время. Дальше видно будет.

Положение фигуры не меняется.

– Ты кто? Это ты пробил нам колёса?

Подумав немного, добавляю, слегка повысив голос:

– Что тебе нужно?

Не собирается отвечать. Просто смотрит.

Предвкушает что-то.

Страшно представить, что именно.

Оглядываюсь, прислушиваюсь.

Тихо вокруг.

Надеюсь, он один, без подельников.

– Что тебе от нас нужно? Отвечай! – мой голос, кажущийся бодрым – единственное, что добавляет всему происходящему реалистичности. В остальном всё кино, ни дать, ни взять.

Вместо того, чтобы ответить, он садится и начинает бить по асфальту чем-то тяжелым. Кажется, это топор с длинной ручкой.

Хорошо хоть, не ружье.

Звук этот пронизывает насквозь, от него леденеет кровь в венах.

ТИНЬК! ТИНЬК! ТИНЬК!

– Готов закрыть на это глаза и забыть, хоть мы и понесли ущерб. Теперь вот нужно менять резину, заморачиваться с СТО, а мы сильно спешим. Опаздываем… Нас ждут важные люди. Если не приедем, они забьют тревогу.

Ноль реакции.

Враньё. Я знаю, что никто не забьет тревогу, не пустится на наши поиски. Если нас и прикончат здесь, свадьба всё равно состоится, никто её не отменит. Всем плевать. Просто в жизни как и в покере – без блефа никак порой.

– Слушай, я готов разойтись миром, – с надеждой сообщаю я, но чую, что этим делом не кончится. – Просто уходи. Договорились?

Ответа нет. Только этот стук по асфальту, заставляющий меня каждый раз содрогаться всё больше, покрываясь холодным потом.

ТИНЬК! ТИНЬК! ТИНЬК!

Реально сумасшедший. Больше в этом сомнений нет.

Понимая, что пора уходить, медленно смещаюсь спиной к машине. Шаг, еще один.

Стук прекращается.

Убирает топор, медленно поднимается.

Сейчас определенно что-то произойдет и нужно действовать безошибочно.

Так и есть.

Фигура рывком бросается в мою сторону, а я со всех ног бросаюсь к машине. Аня, обхватив спинку сиденья, выпучивает глаза. Открывает мне дверь, сама перепрыгивает на пассажирское кресло. Пулей влетев внутрь, я активирую центральный замок и закрываю окна.

Трясущейся рукой прокручиваю ключ в замке зажигания. Двигатель заводится, машина оживает, приборная панель озаряется яркой подсветкой множества датчиков и значков.

– О Боже, Руслан… – сокрушается Аня… – Он убьёт нас, он хочет убить нас…

Обхватив покрепче рычаг коробки передач, перевожу его в положение D и уже готовлюсь дать по газам, но замечаю, что этого амбала нигде нет.

Куда он подевался?

Где этот псих?

Спрятался? Передумал? Ушел?

– Что ему нужно? – спрашивает в ужасе Аня.

– Тихо!

– Что ему нужно? Деньги? Машина?

– Не знаю, Аня. Он не сказал.

Поджилки трясутся, живот перекрутило, во рту проступает сладковатый привкус выпитого пару часов назад энергетика…

Мне страшно, жутко страшно, но дрейфить нельзя – здесь кроме нас никого. И сеть в телефоне не ловит. У Ани другой оператор, так что, возможно, её телефон что-то и способен поймать, но он разряжен, а зарядка лежит в багажнике.

Господи, даже если и сумеем вызвать полицию, нам это ничего не даст.

– Мне страшно, – шепчет Аня, тихо всхлипывая.

Мне тоже, разве не видно?

В боковых зеркалах и лобовом ничего и никого нет. По бокам тоже.

Если он вправду одумался и ушел, прекрасно.

С машиной мы решим дело, придумаем как отсюда смыться и обязательно доберемся до Каракола. Нужно просто дождаться рассвета.

Медленно трогаюсь, но машина не едет и я добавляю газу. Диски, с большим трудом прокручиваясь, впиваются в резину.

Поддавая на педаль, довожу двигатель до двух с половиной тысяч оборотов. Стрелка на спидометре поднимается до десяти, пятнадцати километров в час. Жму сильнее.

Двадцать, двадцать пять…

– Давай, давай, давай… – подбадривает или меня или машину Аня, всё озираясь по сторонам. – Давай! Прошу, пожалуйста…

Стрелка с трудом взбирается до тридцати. Похоже, это максимум.

Машина едет медленно и мне периодически приходится сбавлять обороты, чтобы не перегреть движок и окончательно не встать в этой глухомани. Постоянно оглядываюсь, визуально контролируя пространство вокруг. Нельзя упустить из виду его внезапное появление.

Хотя… На что я способен против такого амбала?

Проехали мы еще метров пять примерно до того, как он снова появился. Вырос из ниоткуда – встал и замер перед машиной.

В свете фонарей рассматриваю его отчетливей.

Голова несоразмерно телу большая и гладкая – как у инопланетянина. Только у них она вытянутая, а у этого приплюснутая. Глаз не разглядеть – утопают в под вздутым выпуклым лбом, так что вместо них мне открываются лишь две зияющие темнотой ямки. Широкий пояс рабочих трико увешан какими-то инструментами – и топор там висит, и молоток, и что-то еще…

Слишком жуткий, нереальный, точно сошел с постера голливудского ужастика.

Меня с новой силой бросает в дрожь и, вцепившись в руль еще крепче, я широко раскрываю глаза.

Аня приглушенно стонет, уткнувшись ртом в своё плечо.

– Господи, какой он страшный! – её всю трясет. – Поехали, прошу!

Даю газу.

Урод, обнажая кривые зубы в хищном оскале, бросается к нам навстречу. Прежде чем он запрыгивает на капот, вонзая в лобовое топор, я успеваю заметить, что со ртом у него тоже что-то не так. Нет верхней губы частично.

Стекло от удара покрывается сеткой трещин. Аня визжит как резаная, а я отчаянно виляю из стороны в сторону в надежде сбросить этого психа на землю, но скорость невысокая и должного результата мои маневры не приносят.

Второй удар.

Стекло держится, но скоро точно рассыплется. И тогда начнется настоящий ужас.

Судорожно прикидываю, что можно использовать для самообороны, но в бардачке кроме пачки салфеток, документов на машину, портмоне и ежедневника с ручкой больше ничего нет.

ДА! РУЧКА!

Нет, это бред. Канцелярскими изделиями тут делу не поможешь.

Есть чемоданчик с инструментами, но он лежит в багажнике, а до него еще надо добраться.

Тогда остается одно.

– Аня, бежим! – чужим голосом распоряжаюсь я. – Слышишь?

Резко бью по тормозам.

Диски со скрежетом вгрызаются теперь уже не резину, а в асфальт и машина сбавляет ход, но не так резко как я предполагал (надеялся, что мы остановимся резче и он упадет на землю).

Урод замахивается для третьего удара, намереваясь окончательно выбить стекло из проёма, но вдруг замирает.

Опускает топор.

Спрыгивает на дорогу. Постепенно отходит назад и исчезает из виду – за поврежденным лобовым стеклом не видно нихрена, а выглядывать наружу совсем не хочется.

Он хочет поиграть с вами. Издевается.

Аня впадает в забвенье. Закрыв уши руками, вопит что есть сил и не слышит ни единого моего слова.

– У нас нет другого выхода! – кричу я и обхватываю её лицо, принуждая посмотреть мне в глаза. – Нужно бежать, Аня, слышишь? Нужно уходить отсюда!

– Нет, нет, я не могу, – растерянно отвечает она. – Он убьет нас…

– Выходи и следуй за мной! Просто выходи и беги!

Открываю дверь, вываливаюсь наружу.

Психопат этот стоит перед машиной в метрах десяти – там же, где и стоял прежде.

Под жирным сплющенным носом вместо желобка и верхней губы у него и правда просто дыра. Видно, как внутри шевелится язык, как он облизывает верхний ряд желтых кривых зубов.

– Аня! Выйди ты уже нахрен из машины и беги отсюда! – процеживаю я. – Быстро!

Она, наконец, осторожно открывает дверь и потихоньку выбирается наружу – так, чтобы он ее не видел.

Осклабившись, урод бросается на меня и я пускаюсь назад по дороге в надежде, что мне не только удастся удрать от него и спрятаться, но и отвести его внимание от Ани.

Так быстро я никогда не бегал. Мной движет одно – желание жить. Оно подталкивает меня, ускоряет, заставляя лететь быстрее ветра. Такому ускорению сам Усейн Болт бы позавидовал. Однако, несмотря на мой скоростной рывок, вскоре этот амбал догоняет меня. Слышу, как его тяжелый топот за спиной становится все ближе и громче. Быстрый бег широким шагом. Тяжелое дыхание этой твари тоже усиливается и вот оно уже звучит у меня где-то под ухом, хоть я и бегу также быстро.

Хочу обернуться, но не успеваю. О правую мою ногу ударяется что-то твердое, тупое, тяжелое. Споткнувшись и не устояв на земле, падаю на лету. Предмет отскакивает на обочину.

Молоток.

Превозмогая боль, хочу подняться, но этот урод настигает меня раньше. Запрыгивая на спину, он прижимает меня всем весом к земле и, приподнявшись, резко разворачивает к себе. Под его тяжестью я чувствую себя беззащитным кроликом, угодившим в смертоносные объятия питона. Шансов у меня мало. Можно сказать, их нет совсем.

Беззвучно открывает рот и высовывает длинный язык через дыру в ложбине под носом. Я же порываюсь освободиться, вцепившись в его руки, крепко сомкнутые на моём горле, но этот гад слишком силен.

Глаза у него как две черные бусинки, блестящие в свете луны – бездонные, холодные, полноценно довершающие его безумный образ. Зрачки и вправду похожи на змеиные.

Не помню, как именно он ударил меня и чем. Всё случилось быстро.

Удар, импульс, боль, темнота.

Глава 2

В висках пульсирует, глаза от любого малейшего движения отдают страшной болью в лоб и затылок. Впрочем, какой от этих глаз толк, если на голове у меня мешок. Не видно нихрена. Если бы не отдаленный свет луны, просачивающийся через ткань, я бы, возможно, решил, что ослеп.

Руки в запястьях, ноги на лодыжках и выше колена туго связаны верёвкой. Она так сильно впивается в кожу, словно это не веревка, а колючая проволока.

Когда первая волна паники проходит, пронизывая леденящей дрожью, я всё еще не могу сообразить, что случилось, где я и где Аня.

Восстанавливаю события – погоню, то, как он меня вырубил.

Невольно съёживаюсь от ужаса.

Не двигаюсь, чтобы не привлекать внимание.

Подо мной твердая поверхность и что-то мягкое, тонкое. Похоже на какую-то тряпку или одеяло.

– Аня, Аня… – шепчу я. – Ты здесь?

Ответа не следует.

Покачивает и трясет, подбрасывает. Скрип колес где-то внизу совсем рядом, фырканье лошади.

Мы в телеге?

Нужно бежать отсюда.

– Аня, ты здесь? – также шепотом, но настойчивее повторяю я.

Получается громче, чем я предполагал, но этот урод, наверное, ничего не услышал, потому что мы не останавливаемся и продолжаем ехать.

Он ведь не мог убить её, нет.

– Аня?

Приглушенное мычание. Знакомый голос. Родной.

Это она. Точно она.

Кажется, у неё во рту кляп, поэтому она и не может нормально говорить.

– Аня, всё в порядке?

– Амуааммуум.

Телега останавливается, я замираю.

Этот псих… Как же он ужасен. Вспоминаю его жуткую морду, тошнотворный запах, эти огромные руки на своей шее… Меня чуть ли не выворачивает от паники.

Хлопает по загривку лошадь, спрыгивает на землю и, шаркая по траве, направляется в нашу сторону.

Тяжело дышит, сопит.

Вижу его размытый силуэт сквозь мешок. Лица не разглядеть (если его можно так назвать), но я чувствую, что смотрит он прямо на меня.

Всё также фыркает лошадь, трещат сверчки, дует легкий ветерок. Безмятежная летняя ночь вдали от суетливого города во всей красе.

– Отпусти нас, слышишь? – внезапно вырывается у меня.

Аня дергается где-то справа и снова издает эти нечленораздельные звуки. Силится, наверное, избавиться от кляпа во рту и веревок на руках-ногах.

Урод не двигается, молчит.

Я верчу головой, изворачиваюсь в надежде высвободиться, но тщетно.

– Нас будут искать! Нас найдут! И тогда ты пожалеешь! – кричу я злобно. – Отпусти нас, пока не поздно!

Шаркает обратно к лошади, садится.

Трогаемся.

Аня не перестает приглушенно о чем-то кричать и биться в углу телеги подобно рыбе, выброшенной на берег, а я, подавшись в сторону лошади, продолжаю монолог.

– Это как-то связано с моей работой? Всё из-за документов? Или это какой-то розыгрыш?

Молчит.

– Да скажи ты хоть слово!

Я могу, действительно, могу его переубедить осуществлять свой план, каким бы страшным или важным он ему не казался. Нужно найти к нему правильный подход – договориться можно с каждым человеком (мне ли этого не знать), а он хоть и уродлив, болен, но всё же человек. Не чудище, не монстр, не животное. Это человек и я должен вразумить его. Нужно донести ему, что он совершает большую ошибку или пообещать то, что заставит этого полудурка изменить планы.

– Что тебе нужно? Деньги? Мы можем с тобой договориться. Я заплачу тебе – нужно только найти банкомат. Отдам всё, что есть. Обещаю. Слышишь меня? Не совершай глупостей, подумай, зачем тебе это всё?

Вновь останавливаемся.

Урод спешивается и снова идет к нам – быстро, торопливо. Подходит совсем близко и мне в нос опять бьет его мерзкий, поросячий запах.

– Стой, не надо ничего… – успевает вырваться у меня до того, как о мою голову ударяется что-то тяжелое. Я так и не понял, что это – его рука или какой-то предмет.

Аня гулко взвыла, а я, растворяясь в бесконечном потоке сильной и тупой боли, вновь отправился в бездонные недра темноты.

* * *

Голос Ани – приглушенный, неспокойный.

– Руслан!

Медленно возвращаюсь обратно.

Мир по кусочкам восстанавливается, воспоминания – старые и недавние наслаиваются друг на друга, заполняя сознание животным ужасом, от которого волосы на голове и руках шевелятся словно живые.

С трудом открываю глаза.

– Ты цел? Как ты? – боязливо и озабоченно спрашивает Аня. – Голова болит?

Глаза от яркого солнечного света пронзает тысячей иголок, сильно хочется пить. Язык распух и присох к нёбу – говорить будет трудно.

Первое, что я увидел, подняв веки – грязный бетонный обшарпанный потолок, изъеденный трещинами, держащийся на деревянных подпорках – двух посередине и еще двух по краям.

Пол тоже деревянный.

У противоположной стены на пол брошен матрас. На нём Аня и сидит.

– Где мы? – с огромным усилием спрашиваю я.

– У него в подвале.

На ноге у меня болтается черное ржавое железное кольцо шириной примерно сантиметров тридцать-сорок, сомкнутое небольшим, но крепким на вид замком. От кольца тянется прочная железная цепь, соединенная с толстой стальной балкой, торчащей из стены.

Озадаченно поднимаясь, беру в руки цепь, осматриваю её, изучаю крепление на ноге. Все выполнено прочно и первое, что приходит в голову – это мысль о том, что освободиться так просто не получится.

Стена крепкая – бетонная. Балка широкая и посажена глубоко. Я её и тянул, и расшатывал, но толку ноль. Замок, держащий цепь на ней, тоже выглядит крепким и надежным. Голыми руками не справиться.

Аня прикована по той же системе, что и я. И матрас под ней такой же грязный и вонючий. Словом, мы оба в заднице, но её хотя бы не били по голове два раза до потери сознания за последние несколько часов. Хотя… возможно, и ей досталось тоже.

Да, точно досталось. Вижу синяк на лице.

В смятении и удивлении оглядываю то Аню, то свою ногу, то весь этот подвал, и не нахожу слов.

Помещение примерно метров десять в ширину, цепи – по метру каждая. Учитывая наш рост, нам с Аней друг до друга не достать. Да и есть ли в этом толк?

– Ты в порядке? Я испугалась, думала, что ты…

– Умер? – продолжая оглядывать подвал, спрашиваю я.

– Руслан, мне страшно… – Аня в отчаянии. – Он убьёт нас! Он будет делать страшные вещи!

Выглядит ужасно – волосы растрепаны, глаза опухшие, еще и этот синяк на щеке – большой, жирный, свежий.

– Он ударил тебя? – спрашиваю я, поднимаясь. – И что с машиной, интересно?

– Сдалась тебе твоя машина! – сморщив лицо, истерично визжит Аня. – Есть кое-что поважнее!

– Если он оставил её там же – на обочине, нас скоро обязательно найдут, – объясняю я ход своих мыслей. – По машине нас будет проще отыскать. Там и следы, и улики, и все остальное.

Аня утирает нос, растерянно глядя в пол.

– И часы он с меня снял, козёл… – сокрушаюсь я. – Эх, ну что за ночка такая… Просто ад.

Хватаю ногу и снова пробую расшатать замок или балку в стене, но у меня ничего не выходит. Колодка, повисшая на щиколотках, ногу обхватывает плотно. С двух концов изогнута в широкие усики с пропущенным через них коротким железным стержнем. С правой стороны у него шляпка, не дающая проскользнуть через усики, а с другой продет замок. Сомкнуты концы плотно, зазор минимальный.

Аня не сводит с меня глаз. Ждет моей реакции, помощи. Надеется, что я придумаю план побега и мы немедленно приведем его в действие, только вот у меня пока нет ни единого соображения по поводу того, что делать.

– Эй, ты, псих! – ору я в потолок. – Лучше бы тебе выпустить нас отсюда! За нами скоро придут и тогда ты сильно обо всем пожалеешь!

– Не надо, Руслан! – Аня смотрит на меня огромными от страха глазами и трясет головой. – Ты можешь его разозлить.

– И что?

– Он болен… Не надо, я прошу тебя…

– Да мне плевать! – яростно воплю я. – Этот урод меня разозлил!

– Я не хочу умирать, Руслан! – взмаливается Аня со слезами в глазах. – Нужно как-то выбираться отсюда…

– Эй, помогите! Нам нужна помощь! Слышите? – кричу я в узенькие оконца под потолком. – Нас похитили!

– Никого тут нет, неужели ты не понимаешь? – Аня ощупывает лицо, чтобы понять, где оно болит сильнее. – Никто нам не поможет.

– Хрен ему! – я в сердцах сплевываю на пол и снова обращаюсь к потолку. – Хрен тебе, слышал? За нами скоро придут!

Окна здесь маленькие, небольшие, но вытянутые. Через них не выбраться наружу, хотя… Аня, возможно, могла бы.

Дверь широкая, массивная, с большой круглой деревянной ручкой. Вроде заперта на замок.

– Сколько времени? Как долго я… спал? – мне нужно хоть в чем-то сориентироваться. Не в местности, так во времени.

Ощущение словно вышел из многолетней комы.

Аня налегает на замок и цепь, тужится, хочет расшатать кольцо, кричит, нервничает, но у нее тоже ничего не получается.

– Аня, ты слышишь меня?

– Что?

– Как долго я был без сознания?

Это она во всём виновата. Из-за неё вы здесь.

– Часа три… – отвечает она, бросая цепь на пол и закрывая лицо руками.

В углу стоит небольшая печь с уходящей наружу трубой. Похоже, рабочая – даёт тепло в холодное время года.

Мы здесь надолго?

Нам предстоит зимовать в этом подвале?

Лампочки в потолке или какого-либо другого источника света нет. Светло только благодаря солнцу, проникающему через форточки. Настолько высоко посаженные, что кроме неба с наших матрасов в них ничего не видать.

Ночью будет тьма кромешная.

– Ты говорил про какие-то документы, – уточняет Аня. – Что ты имел в виду? Это как-то связано с твоей работой?

Где-то вдалеке поют птицы и жужжат мухи.

– Нет, – твердо отвечаю я. – Забудь об этом.

– А что за документы?

– Неважно. Почему ты не убежала?

Такая глупая, беспомощная… Я дал ей фору, чтобы свалить оттуда, а она ей не воспользовалась.

– Он догнал меня. Ударил и потащил к дороге. Я не смогла вырваться, кричала, тогда он снова меня ударил и я потеряла сознание. Очнулась уже в телеге.

– И что? – я сосредоточен и представляю, как всё происходило, как ей было страшно, больно, но это не прошибает во мне сострадания. Сама во всём виновата.

Сказать бы ей об этом, пристыдить, но я сдерживаюсь. Не время и не место выяснять, кто прав, а кто виноват. Нужно исправлять то, что уже случилось.

– Как долго мы ехали?

Утираю грязный пот со лба, встряхиваю головой. Каждый удар сердца отдается тупой болью в висках.

– Не знаю. Часа полтора, два.

Аня крепко сжимает ступни и нервно раскачивается, а я опускаюсь на матрас и всё прислушиваясь к звукам снаружи, вожусь с колодкой – нужно найти способ открыть её. Перед глазами проносятся сцены, в которых он заходит сюда с ножом или бензопилой в руках и рубит нас на части. Или насилует Аню…

Выдыхаю посильнее, чтобы справиться со страхом, но это не помогает. Я парализован и шокирован.

Где же этот урод? Когда придет обратно? И что будет, когда он всё-таки явится?

Эти мысли подстегивали меня, поэтому я не бросал попыток освободиться. Силы во мне иссякли, но старался я как мог – всё пробовал оторвать цепь, сломать замок, бил им о петлю в стене, но это ничего не дало – зря только тратил энергию.

Легко и просто это всё не закончится. И мы можем умереть здесь – вот, что самое паршивое.

Всем своим существом я отказываюсь принимать факт того, что это реально и ничей не розыгрыш, но вязкий и холодный страх, всё больше расползающийся по венам, расстилающийся под кожей, неумолимо убеждает меня в том, что всё по-настоящему и, действительно, происходит именно с нами.

– Если бы ты просто разбудила меня… – говорю я дрожащим, но строгим голосом, – то мы бы…

– Моя вина… – соглашается Аня. – Не сверни я на том повороте…

– Но ты свернула, – ядовитым тоном подхватываю я. – И теперь нам грозит смерть!

Аня ложится и рыдает, а я, опершись о стену, пытаюсь предположить, что же с нами будет дальше.

За дверью раздаются шаги.

Это он.

Спускается, встает перед дверью, вставляет ключ в замочную скважину, со скрипом прокручивает его и… дверь открывается.

Глава 3

К чему это приведет, я не знаю, но вместо того урода на пороге совершенно для нас с Аней неожиданно появляется девушка. Или женщина. Сходу и не разобрать, сколько ей лет. Выглядит она и молодо и зрело одновременно. Внешне ей не больше тридцати, но судя по уставшим глазам и большим мешкам под ними, изможденному лицу и глубоким морщинам на лбу, она намного старше, чем может показаться.

Нос похож на птичий клюв, под густыми черными бровями бегают лисьи глазки, побледневшие губы иссушены. В тугом темно-зеленом платье, выглаженном и вычищенном, заношенных тапках. Грудь как два мандаринчика, меж которых свисает длинная чуть ли не до пола коса с проседью.

Хорошая новость (если в нашей ситуации эти два слова прозвучат уместно) заключается в том, что она… похожа на нормального человека. У неё обычное лицо, две руки и ноги, хоть и болезненно тонкие, худые, обыкновенное выражение лица.

И еще она безоружна. У неё нет бензопилы, удавки, ножа на худой конец или бритв, коими обычно орудуют маньяки в фильмах ужасов. Подмышками у нее зажаты лишь две тонкие подушки, а в правой руке она держит ведра без ручек, сложенные друг в друга.

Не могу понять, что меня больше смущает – её странная улыбка или то, что она стоит неподвижно и не говорит ни слова.

Она пришла, чтобы отпустить нас?

Почему нет?

Возможно, она приходится тому уроду сестрой или теткой (на мать не похожа и по возрасту не подходит) и, поняв, какое безумие и зверство сотворил её умалишенный братец или племянничек, пришла к нам, чтобы извиниться и снять с нас эти хреновы цепи.

Но нет. Зачем тогда эти подушки с ведрами?

Не надейся, ничего сегодня не решится в твою пользу.

Тишина давит, мозг стягивает крепким узлом. Сидим и не можем с Аней вымолвить и слова. Лично мне не приходит ничего, что можно сказать. И стоит ли первому открывать рот? Она в любом случае пришла сюда не просто так – хочет нам что-то сообщить, объясниться… Так пусть и говорит первая.

Но вместо того, чтобы сказать хоть что-нибудь, она всё также улыбается и молчит. Прошла, пожалуй, целая вечность прежде чем она, наконец, волнительно вздохнула и переступила порог.

Смотрит на нас с нелепыми восхищением, умилением и, прикрыв дверь, смещается в глубину помещения.

В её глазах я различаю оттенок холодного безумия и решительного настроя получить своё. Она знает, зачем мы здесь. И не намерена нас отпускать.

У неё есть цель.

– Отпустите нас! – не справляясь с давлением, кричу я.

Повышаю голос, чтобы говорить как можно тверже и решительнее, но страх с волнением оказываются сильнее и требование звучит неубедительно.

– Тише… – она прикладывает палец к губам и, облизнув их, ставит ведра на пол.

Бросает нам подушки. Анина падает ей прямо в руки, моя ударяется о стену и приземляется за спину.

Идёт к порогу, звеня увесистой связкой ключей в руке, закрывает дверь, вешает ключи на гвоздик, торчащий в стене справа от дверного проема. Оборачивается и снова одаривает нас идиотской улыбкой.

Ключей в связке висит штук десять, если не больше. Много разных – маленькие, большие, длинные, короткие. Уверен, есть среди них и те, что отпирают наши с Аней замки. Как бы до них добраться?

– Меня зовут Аасма – в начале две «А»! – радостно произносит нам этот скелет в платье. – А вас как зовут?

– Быстро выпусти нас отсюда!

Бросаюсь к ней навстречу, но цепь меня к ней не подпускает.

– Ты кто, мать твою, такая??? – громогласно выпаливаю я. – Чего ради вы нас сюда притащили?

– Тише, тише! – она выставляет передо мной ладонь, стоя там, где стояла – приближаться не решается. – Я сказала: меня зовут Аасма! А вас как?

Аня смотрит на неё как провинившийся щенок на строгого хозяина.

– Какая тебе нахер разница? – ору я. – Ты что себе вздумала, больная? Отпусти нас немедленно! Нас уже ищут! Скоро здесь будет полиция, куча людей! Лучше отпусти нас по-хорошему!

Самодовольно улыбается и смотрит на меня как заботливая мать глядит на сына, вернувшегося домой после долгой отлучки.

Эта ненормальная ждала вас.

– Никто не придет, – заверяет она. – Вы здесь под надёжным крылом.

– Я убью тебя, сука! Придушу как собаку! Зачем вы нас похитили? Какого хрена мы тут делаем?

Меня всего трясет, голос охрип. Кем она себя возомнила, черт её дери?

– Что вам от нас нужно, сволочи поганые? Быстро освободи нас!

Вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, Аасма встает перед Аней и спрашивает у неё:

– Тебе страшно, моя хорошая?

Аня дрожит, осторожно поднимает глаза.

– Не бойся, милая. Если вы будете себя хорошо вести, то мы не причиним вам вреда. Всё зависит от вас, понимаешь?

Аня судорожно кивает.

– Объясни это своему супругу, дорогая. А то нам придется причинить ему боль.

– Нет! – оживляется Аня. – Не надо, прошу вас…

– Что ты там несешь? – вмешиваюсь я, злобно глядя в глаза этой сумасшедшей. – Говори со мной, слышишь, ты!?

– Тебе следует стать вежливей! Иначе я применю меры!

Она резко оборачивается. Её глаза выпучены и злы, но рот все также расплывается в улыбке.

Я плюю в ее сторону, она возвращает взгляд к Ане.

– Милая, все будет хорошо., – утешает она. – Вы в хорошем месте.

– Что вам от нас нужно? – сдавленно спрашивает Аня.

– Об этом немного позже, – мягко отвечает Аасма. – Кстати, можете и не представляться. Я знаю ваши имена, просто хотела, чтобы всё прошло как полагается. По-людски, знаете… Ты Анечка, а он Руслан, верно?

Ей известны наши имена? Это точно связано с делами фирмы…

– Откуда ты знаешь, как нас зовут? – спрашиваю я и в тот же момент меня осеняет – она видела наши документы. Всё же осталось в машине.

– Вы муж и жена? – спрашивает Аасма и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Хорошо, хорошо… Просто идеально! У вас есть дети?

Лицо у Ани напрягается. Она смотрит на меня в ожидании чуда, ждёт проявления какого-то героизма.

– Вы что оглохли? – надрывается Аасма.

– Нет у нас детей! – выкрикиваю я. – Какое это имеет значение?

– Большое, очень большое. Такая пара красивая, а детей не нарожали… – Аасма не перестает улыбаться, взгляд её вновь светлеет. – Чего ждёте-то?

– Не твое собачье дело! Тебе не с кем поговорить? Так иди и пообщайся со своим уродом, ненормальная! Вы оба отбитые. Уверен, у вас найдутся общие темы. Пластическая хирургия. Или курсы психотерапии.

Аасма медленно вспучивается, краснеет, руки у нее сжимаются в кулаки. Но она заставляет себя сохранить самообладание.

– Не смей называть его так, – шипит она. – Не смей, слышишь?

Лицо её искажено от ярости, глаза горят, но скоро она снова проясняется и как ни в чем не бывало продолжает приветливо улыбаться.

– Вероятно, Август сильно напугал вас, – произносит она благодушно. – Прошу прощения, если что. Он в душе хороший человек, не судите его по внешности. Как давно вы вместе?

– Какая тебе разница? – спокойнее, но не менее злобно спрашиваю я. – Что за идиотские вопросы?

– Уймись, – отвечает Аасма, почесывая руку. Я просто хочу узнать вас поближе.

– Сука! – выпаливаю я, не в силах сдерживать гнев. – Ты думаешь, мы будем…

– Я думаю, что чаша моего терпения переполнена, молодой человек. Придется попросить Августа проучить вас, – строго произносит она.

Аня взвизгивает и прибивается к стене.

– Моя хорошая, не стоит так переживать, – обращается к ней Аасма. – С тобой всё будет хорошо. Ты намного воспитаннее, чем твой муж. Это тебе обязательно зачтется!

Но в Аню это спокойствия не вселяет. Она продолжает реветь. Аасма пожимает плечами и возвращается к ведрам.

– Засунь их себе в задницу, понятно? – кричу я ей во всю глотку и бросаю свою подушку обратно.

Она снова поднимает тщедушные плечи и разочарованно вздыхает.

– С каждым плохим словом твое наказание становится все суровей, мой дорогой. Попридержал бы ты коней.

– Выпусти нас отсюда! – реву я нечеловеческим голосом. – Выпусти по-хорошему! Уродина ненормальная!

Я хочу наброситься на неё, рвусь вперед, но не достаю – цепь не даёт.

– Это ваш туалет, – говорит Аасма Ане, указывая на вёдра. – Ходите сюда по-всякому, не стесняйтесь. Остальное – моя забота.

Аня что-то бубнит себе под нос и закрывает уши волосами.

– Выпусти нас, падла! – горланю я, но Аасма и ухом в мою сторону не ведет.

– Какой он у тебя грубый! – с сочувствием замечает она, глядя на Аню. – Мне жаль, но другого выхода у меня нет.

– Тебе меня не запугать, уродина! – плююсь я. – Давай! Вперед! Тебе меня не запугать, слышишь?

– Не бойся, моя девочка, я прошу тебя, – просит Аасма у Ани. – Мы с тобой подружимся. Всё будет хорошо.

Глядя на Анин синяк, она с сожалением продолжает:

– Ох, и крепко он тебя! А ведь я настоятельно просила его обойтись с вами помягче. Ну вот такой он у меня, что поделаешь…

– Отпустите, я прошу вас! – просит Аня. – Я…

Речь её сбивается.

– Не говори с ней! – требую я. – Разве ты не видишь, что она ненормальная? У нее не все дома и ни о чем мы с ней не договоримся! Давай просто подождем. Скоро за нами придет полиция.

Аасма не обращает на меня внимания и слова про полицию никакого эффекта на неё не производят.

– Не ругайтесь, не ссорьтесь, – наставляет она. – Любите друг друга – это очень важно. И просто.

Идет к двери, снимает с гвоздика ключи, отпирает замок и выходит наружу. Запирает нас и уходит, не сказав больше ни слова. Я провожаю её благим матом и оседаю у стены. Что-то опускается внутри меня, отрывается и проваливается куда-то глубоко.

Да, мне страшно. Вынужден признать это.

Страшно как никогда.

Глава 4

Как бы дико не звучало, но после встречи с этой поехавшей мне немного полегчало – появилось больше надежды, что вскоре нас, действительно, найдут и вытащат отсюда. Возможно, это произошло благодаря тому, что она дала понять одну важную вещь – убивать нас с Аней никто не собирается. По крайней мере пока.

Вместо того психа с топором нам придется иметь дело с этой шпалой, которой от нас явно что-то нужно. И это не наши кожа и кости.

Долго думал над тем, какая у неё цель, но меня так и не осенило. Снова боролся с колодкой, с цепью, но становился всё больше нервным и злым от того, что у меня ничего не получалось.

Аня сидит у стены, обхватив ноги. Глядя на свои колени, она спрашивает:

– Ты слышал? Она сказала, что хочет проучить тебя.

– Слышал.

– Надеюсь, она это несерьезно. Я боюсь.

– А тебе-то что бояться?

– Я смотрела как-то программу про разных психов, которые похищали людей и держали их у себя годами, – задумчиво продолжает она. – Некоторых пропавших не могли найти десятками лет…

Я представляю, как в этом подвале проходит вся наша жизнь.

Исключено.

Насколько сильно нужно сломаться и сколько потерять воли, чтобы за такое долгое время ничего не предпринять? Я не из таких.

– А если они насильники? – Аня прижимается носом к коленкам.

– Давай лучше подумаем, как отсюда выбраться, – предлагаю я.

– Я должна сказать тебе кое-что, Руслан.

– Что?

Помолчав немного, Аня разочарованно вздыхает, собирается с силами и сообщает мне новость, больше похожую на идиотскую шутку, чем на правду.

– Я беременна.

Мне не послышалось? Бред какой-то… Люди не беременеют друг от друга, если не занимаются сексом.

– Вздумала шутить? Это не смешно!

Аня молчит, задумчиво смотрит на меня и принимается с силой тереть лицо.

– Руслан, ты слышал, что я сказала? – тихо, но озабоченно спрашивает она. – Я беременна.

– От меня что ли?

Фокусирует на мне уставшие глаза, глядя на меня не как на мужа – с уважением, а как на плешивую обездоленную шавку – с жалостью. Удрученно усмехается, ложится на матрас и отворачивается к стене.

– Что за шуточки, Аня?

– Какие шуточки? – спрашивает она, резко поднявшись и обернувшись. – Я беременна, Руслан, у меня будет от тебя ребенок, ты это понимаешь?

– Какой ребенок? Мы не спали уже больше года, с тех пор, как… – я осекся, понимая, что не могу сообразить, как обозначить всё то, что между нами произошло.

– Месяц назад, – вспоминает Аня. – Ты пришел поздно, был сильно пьяный.

Лицо у неё каменное, глаза всё больше наливаются ненавистью и обидой.

– Что? Хочешь сказать, я ничего не помню?

С моих губ срывается нервная усмешка.

– Я еще в трезвом уме, Аня, и не забыл бы про такое.

С каждым её словом меня всё больше разбирает уверенность в том, что она врет, издевается. Но зачем ей это?

– Какой же ты козёл… – разочарованно произносит она. – Это просто уму непостижимо!

Запускает руки в волосы, прячет под ними лицо.

Я встаю, потирая о штаны вспотевшие ладони и приближаюсь к ней, насколько пускает цепь.

– Ты хочешь сказать, что ты действительно беременна? От меня?

– Да, я беременна и этот ребенок от тебя! – повторяет Аня, нарочито отчеканивая каждое слово. – Неужели ты думаешь, что я и вправду могла с кем-то переспать на стороне, залететь и выдать чужого ребенка за твоего? – она пронзительно смотрит прямо в мои глаза. – Если ты на такое и способен, то я – нет. Для меня семья что чужая, что своя – святое и неприкосновенное. Плохо, что не все разделяют это мнение. Ты в том числе.

– Что ты городишь? – протестую я. – Это безумие!

Аня смеется.

– Какой же ты мерзавец… Если хочешь, можешь от него отказаться, я тебя ни к чему не обязываю. Справлюсь сама.

На ватных ногах возвращаюсь к матрасу и сажусь. По шее струится пот, но меня почему-то бросает в холод.

В подвал влетает муха и, описав пару кругов под потолком, садится мне на руку. Отрешённо за ней наблюдая, я пытаюсь сопоставить все услышанное.

Не много ли событий для одного дня?

Идея завести ребенка всегда казалась мне чуждой, навязанной со стороны. Женился – должен завести детей. А что если мне этого не надо? В нашей-то с Аней ситуации и подавно. Если это правда, то как она могла допустить это? Знала, как я отношусь к этому, понимала, что я пока не планировал никаких детей и ставил перед собой другие цели на ближайшие годы.

– Ты действительно ничего не помнишь? – Аня озадачена.

Если это реально так, получается она обвела меня вокруг пальца? Специально устроила всё, чтобы «привязать» к себе?

– Что я должен помнить?

– Как пришел с какого-то вашего банкета пьяный вдрызг и навалился на меня, пока я спала. Как драл на мне пижаму, бил по лицу… Ты просто озверел! Взял меня против воли.

Представляю себе это всё. Немыслимо.

– Так унизить собственную жену… Входил в меня раз за разом разъяренно и говорил, что ненавидишь, что терпеть не можешь, душил. Выместил на мне всю свою злость. Что я тебе сделала? За что ты так со мной?

– Это бред! Не помню ничего такого! – возражаю я, но в подкорке уже начинают всплывать размытые фрагменты сцены, похожей на ту, что описывает Аня.

Это что правда?

Меня бросает в холодный пот.

На том банкете я и впрямь напился так сильно, что не мог вспомнить, как добирался домой и что происходило последние пару часов. Всё смазалось, растворилось в вакууме пьяного и воспаленного затяжной депрессией мозга.

Последний раз я так набирался после защиты диплома в университете. Разнесло меня тогда до такой степени, что чуть в полицию не угодил. Ничего из того вечера я не помнил и если бы не посмотрел отрывки видео, снятого друзьями, так и не поверил бы, что способен вести себя настолько по-свински. Сказал себе тогда, что больше не буду напиваться до такой степени и в будущем, когда понимал, что меня несёт и желание выпить чего-то крепкого да побольше становится сильнее воли, просто считал до трех и вставал из-за стола, где бы ни находился. Ехал домой, шел в душ и ложился спать. Метод простой и работал всегда как часы. Но тем вечером на банкете всё вышло из-под контроля. Привычный стоп-сигнал не сработал. Возможно, потому что я сам всей душой хотел напиться и забыть обо всем на свете.

– Тебя словно подменили тогда, – холодно говорит Аня. – Глаза, голос, взгляд… всё было чужое…

– Я спал отдельно той ночью! – отчаянно отбиваюсь я.

Не могу же я с этим согласиться, даже если это правда?

Если все и так, почему она раньше мне не сообщила? Нужно же было делать аборт!

– Ну да, отдельно спал. Трахнул меня как шлюху и ушел. – Махнув рукой, она усмехается, снова глядя на меня как на последнее ничтожество. – Проехали… Я-то все переживу, а вот как он к этому отнесется, когда подрастет… – она кладет ладонь на живот. – Это большой вопрос. Но врать я ему не собираюсь.

Аня, очевидно, давно собиралась поиздеваться надо мной, уколоть побольнее в отместку за все страдания и вот, похоже, дождалась случая.

– Почему ты молчала? Тебе стоило поставить меня в известность сразу же!

– Ты оскорбил меня и унизил, – она отводит глаза в сторону. – Я не понимала, что делать, как жить дальше и говорить с тобой – это последнее, чего мне тогда хотелось. Учитывая, что ты мне еще и…

– Но ведь это касается нас двоих! – я срываюсь на крик и не даю ей договорить. – Это затрагивает и меня тоже! Такие вопросы мы должны решать вместе!

Аня фыркает и выдавливает из себя едкий смешок.

– Вместе! Забудь это слово, пожалуйста. Нет больше никакого «вместе». И вообще… Что ты имеешь в виду под фразой «решать вопросы»? Аборт?

– Какая уже нахрен разница?

– Да, действительно! – вскидывает руки Аня. – Теперь уже нет разницы!

– Ты специально это всё?

– Что специально? Забеременела? – она вздёргивает с издёвкой брови. – Ага, ничего умнее не придумала кроме как залететь от тебя. Пойми, дорогой, земля вертится не только по твою честь.

Чего это она такой дерзкой стала? Я не позволял ей так со мной говорить!

– Послушай, я тоже не планировала этого ребенка, – продолжает Аня и словно услышав мои мысли, унимает тон. – В те дни у меня началась овуляция, а противозачаточных я уже полгода как не пила… Зачем, да? Всё равно мы уже давно не спим друг с другом. Кто бы знал, что ты придешь и изнасилуешь меня?! Я и не предполагала тогда, как все сложится, но одно поняла точно – я не убийца. Брать такой грех на душу… ни за что. Ложиться под нож, добровольно гробить себя я не буду и если Бог решил дать мне этого ребенка, то я обязательно его рожу. А ты не будешь мне указывать, как жить.

Она смотрит на меня и со злостью добавляет:

– Ты откажешься от него.

– Нет… – рефлекторно возражаю я, но понимаю, что не такая уж это и плохая идея.

Я и без того раздавлен, размазан словно кусок дерьма по асфальту, а тут еще и этот ребенок.

– Я беременна, Руслан, и нам обоим нужно принять этот факт, – продолжает Аня еще спокойней. – Факт того, что на нас теперь вдвое больше ответственности.

Ну, да. Вот и старая добрая песенка про детей и ответственность подоспела. Я под это не подписывался.

– Какой срок? – терпеливо спрашиваю я.

– Месяц.

– Ты уверена, что это не ошибка?

– Наш брак – вот ошибка.

– Что?

– Я хотела и об этом сказать, но ты меня перебил.

– О чем?

– Думаешь, мне ничего не известно о твоём романе с этой малолеткой? Я всё знаю, Руслан. И сейчас у меня к тебе только один вопрос – как ты после всего этого смеешь вести себя так словно ничего не происходит? Унижать меня! Показывать так открыто своё отвращение ко мне и этому ребенку! Ты просто козел!

– С какой малолеткой? О ком ты? – недоумённо переспрашиваю я, пропуская всё остальное мимо ушей.

– Не строй из себя дурачка, ладно? – натянуто улыбается Аня. – И не парься – это больше не проблема.

Не могу прояснить, что меня напрягает больше? То, о чем она говорит или с каким спокойствием это делает? Можно представить, речь идет не о нас, а о соседях с площадки или дальних родственниках.

– Господи, – Аня улыбается, но её глаза дрожат. – Ты правда думал, что я ничего не знаю?

Она берет меня на пушку.

Мы с Полиной всегда снимали номера в разных гостиницах, приезжали и уезжали по отдельности, на работе искусно держали дистанцию, хоть и с трудом, но успешно сдерживаясь от каких-либо порывов. В телефоне я подписал её левым мужским именем, да и она никогда мне не названивала, не писала. Мы сами установили эти правила и не могли так глупо спалиться. Особенно в преддверии грядущего с Аней развода.

Хотя… какой теперь развод? Выбраться бы отсюда живыми.

– Я не понимаю, о чем ты, – неуверенно отвечаю я, сознавая, что смысла отнекиваться нет.

Аня точно всё знает. Но откуда?

– Всё ты понимаешь. Она сама мне рассказала. Лично! Но я и до разговора с ней всё знала. Думаешь, я наивная дура, у которой можно крутить роман за спиной без палева?

Я опускаю глаза.

– А Полина эта твоя – глупая девочка, конечно, – продолжает Аня. – Что с неё взять? Позвонила мне и сказала, что нам нужно встретиться и серьезно поговорить. Ну вот мы и встретились.

Нет, нет, Полина не могла так поступить. Если бы она и выкинула что-то подобное, то обязательно бы тебе всё рассказала. Это обман!

– Сказала, вы оба хотите быть вместе, перестать прятаться, но сейчас это невозможно, потому что ты боишься оставить меня одну после смерти родителей. А она устала ждать.

Меня колотит.

– Аня, давай не сейчас…

– Да ради Бога. Я и сама не хочу ничего обсуждать.

– Мы всё решим потом.

– А нечего решать. Я свыклась с тем, что ты предал меня. Это абсолютное унижение, но я это пережевала и выплюнула. И не собираюсь теперь из-за этого горевать и лить слезы. Хватит.

– Аня… я…

– Она попросила отпустить тебя и не мешать вам. Знаешь, что она сказала? Дай вспомнить… А, вот! «Он тебя уже давно не любит!» – Аня усмехается. – Ты дерьмо, ты предал меня! Еще и в такой момент – когда я потеряла своих родителей и осталась совсем одна.

На последней фразе голос её начинает дрожать и на глаза наворачиваются слезы.

– Когда это случилось?

– Неважно, – с безразличием отвечает Аня, утирая лицо.

– Важно… Это случилось до того, как ты забеременела?

– Да.

– Отлично, – усмехаюсь я. – Зная это, ты все равно забеременела. Получается специально, так?

Анин рот от удивления приоткрывается и застывает, кровь приливает к её лицу. Она смеётся.

Смех этот звучит искренне, но вскоре я убеждаюсь, что это самая натуральная истерика.

Зачем Полина ей всё рассказала? Это самый глупый и необдуманный поступок, который можно вообразить. Мы ведь тысячу раз говорили с ней обо всём. Она знала, насколько это для меня важно – обставить всё тихо и по уму.

Девчонка… Чего ты от неё ждал? Ей ведь всего-то двадцать два.

– Ребенок ничего не меняет – твердит Аня, бережно опустив руку на живот. – Если мы выйдем отсюда, ты можешь сразу подавать на развод и бежать к своей любимой Полиночке. Я воспитаю его сама, не парься. От тебя нужно одно – проявить характер и попробовать вытащить нас отсюда. Соверши для нашей пока еще официально существующей семьи последний подвиг.

Каждое слово, произносимое Аней, звучит нагло, цинично и я всё больше перестаю её узнавать. Всегда воспринимал свою жену как хрупкую, чересчур ранимую, остро от меня зависящую и материально, и эмоционально, и физически… И вот внезапно передо мной предстает другая её версия – сильная, собранная, озлобленная. Человек, полный решимости противостоять и идти до самого конца.

Это на неё смена обстановки так повлияла?

Опираясь о стену, медленно встаю. Сжимаю в кулаки грязные взмокшие руки, но сил не хватает и на это. В бессилии что-либо изменить или хотя бы временно спрятаться от всего этого безумия, закрываю глаза. В памяти вырисовывается номер нашего любимого с Полиной отеля на двадцать шестом этаже – в нем мы как раз и провели последнюю совместную ночь. Это случилось перед той хлопотной ночкой на работе, после которой мы и поехали на этот чертов Иссык-Куль, на эту чертову свадьбу по этой чертовой дороге.

Внизу тысячами ярких огней мерцает ночной город, далеко внизу беззвучно пятнами плывут автомобили, утопая в потоке неспешного ночного траффика. Я стою у окна и смотрю на звёзды, предвкушая ближайшие несколько часов в постели с дикой кошкой, которую буду снова укрощать. Терпкое послевкусие чиваса вперемешку с дымом сигарет приятно горчит, грудь наливается теплом, а её парфюм… Не описать словами этот волшебный запах. Он пробуждает в душе былую страсть, мечты и самые потаённые фантазии, кружит голову.

Как он прекрасен… Как прекрасна она была в ту ночь…

Раскинувшись на кровати, скользит по мне нагловатым, полным страсти взглядом. Её губы, окрашенные алым, расплываются в широкой томной улыбке.

Расстёгивает блузку. Высовывает кончик языка и призывно проводит ладонью по оголенным бедрам, сжимает грудь. Не сводя с меня глаз, просовывает руку под юбку и принимается ласкать себя, выгибая шею от удовольствия. Даёт мне понять, что я ей и не нужен вовсе, чтобы испытать наслаждение.

Спешно тушу сигарету, допиваю виски и прыгаю на кровать – поближе к её горячему необузданному телу, но снова попадаю в подвал.

Аня меня сюда возвращает.

Она с чем-то возится, суетится, а потом о дно ведра ударяется струя жидкости.

Анина струя.

Не желаю ничего видеть, но открываю глаза.

Она писает, да. И смотрит прямо на меня.

– Отвернись, – требую я.

Ничего не отвечает, но и взгляда не отводит.

Тогда я сам отворачиваюсь к стене, опираясь о неё руками, закрываю глаза. Хочу вернуться к Полине, но уже поздно – воспоминание ускользнуло.

Интересно, а писала бы она в это ведро? Как бы она вообще повела себя в Аниной ситуации? Смогла бы вынести смерть родителей, предательство, беременность от мужа, гуляющего на стороне? Как вела бы себя здесь – в этом жутком подвале в плену у двух умалишенных? Да и вообще – смогла бы стать хорошей женой?

Она ведь так молода.

Да, с таким потрясением, определённо, не каждый справится, но Аня… посмотрите-ка. Она держится достойно.

– Почему ты раньше не сказала, если знала обо всём? – злобно и вместе с тем стыдливо спрашиваю я. – К чему весь этот цирк? Здесь! И сейчас?

– Цирк, говоришь? Думаю, не стоит уточнять, кто здесь клоун?

– Ответь, почему молчала всё это время? К чему это всё?

– К тому, что я устала ждать, Руслан, – тихо и хладнокровно отвечает Аня. – Странно, но именно здесь я и поняла, что ждать больше нечего. Всё надеялась, что ситуация разрешится в лучшую сторону, что ты образумишься, ведь мы семья всё-таки. Но поняла, наконец, что ничего такого не случится. Ты потерялся. В том числе и для самого себя. Сам не знаешь, что тебе нужно. А я теперь хочу только одного – выбраться отсюда и родить по-человечески. Стать хорошей матерью. И я рада, что мне выпала честь стать ею. Я буду самой лучшей мамой. А ты не переживай за то, что сделал или не сделал. Просто вытащи нас отсюда. Ты должен осознать, что нас здесь не двое, а трое. И если в тебе осталось хоть что-то человеческое, переживать ты будешь не только за себя, хоть мы тебе и не нужны уже.

Закончив свою тираду, она ложится на матрас, поджав ноги, и отворачивается к стене.

А мне внезапно хочется плакать.

Глава 5

За окном стоял вечер, когда эти двое вернулись.

Первой вошла Аасма, потом у порога обрисовалась и фигура того урода с дороги. Снова от одного его вида меня прошибает пот. Ему бы живым экспонатом в кунсткамеру – идеально бы вписался.

Закрыв дверь на замок, Аасма вешает ключи на привычный гвоздик и, оглядывая нас, давит лыбу.

Август на удивление спокоен. Не бросается на меня с кулаками, не стремится убить.

В руках у него поднос с тарелками. Он опускает их на пол и мне в глаза бросается заткнутая у него за пояс плётка с длинным черным хлыстом. Представляю, как он хлещет меня ей, как она впивается в мою кожу и мне становится плохо. Что-то отламывается от сердца, отрывается; по затылку и спине прокатывается покалывающая волна непреодолимого отчаяния и унижения.

– Ты огорчил меня, дорогой, – с сожалением произносит Аасма. – Придется преподать тебе урок.

– Что? – не выдавая страха, спрашиваю я. – Какой урок?

Подвал наполняется ароматом свежего бульона и вареной картошки.

На потяжелевших ногах поднимаюсь, сжимаю вспотевшие ладони в кулаки и встаю.

Тяжело дыша, Август чешет раздутую башку, скалится в кровожадной ухмылке и вынимает из-за пояса кнут. С наслаждением сжимает его рукоять, проводит рукой по хлысту…

– Ты сам во всем виноват, – меланхолично произносит Аасма. – И я надеюсь, ты примешь наказание достойно.

Она складывает руки на груди, постукивая пальцами по своим ребрам, а Август всё смотрит на меня и скалится. Предвкушает приятное занятие.

Передний край его засаленной мешковатой кофты, натянутой поверх комбинезона, колышется от неровного тяжелого дыхания, лоб напряжен и покрыт испариной. Виски пульсируют, на мясистом горбатом носу тоже проступили капли грязного пота.

– Я прошу вас, не надо! – слезно просит Аня. – Он больше так не будет! Слышите меня? Он больше не будет грубить!

Аасма смущенно поджимает губы, давая понять, что она тоже не восторге от всего происходящего, но выбора у неё не остается.

– Что бы вы не задумали, лучше не надо, – глухо говорю я. – Не надо!

Август в ответ еще шире скалится, Аасма вздёргивает бровь.

– Умоляю, не надо… – как загипнотизированная повторяет мои слова Аня.

– Всё будет хорошо, милая, – спокойно отвечает ей Аасма. – Твой муж справится.

Грядет сильная боль – я ощущаю это всей кожей, каждой клеткой тела. Грядет самый настоящий ужас.

– Просто скажите, что вам нужно? – спрашиваю я у Аасмы, ретируясь к стене, но не расслабляя кулаков. – Мы отдадим всё!

– Отдадите, – соглашается Аасма. – Но сначала ты понесешь наказание.

– Да что вы о себе возомнили, уроды? – злость становится нестерпимой. – Вы не имеете на это права!

– Август, любимый мой, ты готов? – спрашивает Аасма.

Тот в ответ кивает, искривляет губы в дикой ухмылке, причмокивает и вскидывает кнут на изготовку.

Я отскакиваю назад чуть ли не ударяясь затылком в стену. Всё также держу стойку, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять – равной битва не получится.

– Не переусердствуй, милый, – просит Аасма Августа и, взмахнув ладонью, разрешает ему приступить.

Тот в ответ надувает грудь, облизывая дыру в губе и наступает.

Вскидывает плеть.

В последние мгновения перед ударом, заорав на сколько хватило сил, я ору и прыгаю на него в надежде ударить.

Промахиваюсь.

Прыжок спасает меня от первого удара. Плеть пролетает в нескольких сантиметрах от лица и ударяется о матрас, с треском распарывая его.

То же самое будет и с моей кожей?

– Прошу вас, не надо! – взмаливается Аня, но никто кроме меня её не слышит.

Август от удивления выпячивает нижнюю губу, наблюдая за моим перекошенным от страха лицом, а потом подлетает и бьет кулачищем в переносицу.

Нос вдавливается куда-то меж глаз, в глазах фейерверком рассыпаются разноцветные точки. Лишаюсь равновесия. На пошатнувшихся ногах прижимаюсь спиной к стене и сползаю вниз.

Больно.

Из носа течет кровь, лицо горит огнем, но что-то мне подсказывает, что это еще цветочки.

Снова взмах и вновь плеть взмывает в воздух.

Падаю на четвереньки и, поджав ноги, прижимаюсь всем телом к матрасу. Зажмурившись, закрываю лицо руками. Плеть вздымается еще раз и, хлёстко ударяясь о мое правое плечо, вгрызается в кожу. Боль от удара настолько сильная, что глотка у меня от крика чуть ли не разрывается на части.

Плечо словно ошпарили кипятком.

Август еще раз заносит плеть, готовясь к очередному удару и встаёт в более удобную позу, широко расставив ноги. Чтобы эти самые удары получались сильнее.

Группируюсь. Нужно вести себя насколько это возможно достойно – не кричать как девчонка и не скулить как псина.

Аня кричит всё громче, умоляя Аасму остановить весь этот ужас, но та не реагирует. Она наблюдает. Смотрит и получает удовольствие от моих криков и стонов, от этих ужасных звуков плети, вонзающихся в мою кожу.

Еще удар. По спине.

Кажется, сердце сейчас остановится. В глазах мутнеет.

Какое там достоинство? Меня скручивает изнутри так, что дышать становится просто невозможно.

Август шипит от переполняющего его удовольствия и снова бьет – теперь по пояснице.

– Хва-а-тит! Я пр… пр-р-рошу вас! – задыхаясь от боли, завываю я. – Умол-ляю! Пож… пож-а-а-луй-ста!

Вместо какого-либо ответа еще удар – прямо вдоль позвоночника. Решил на мне живого места не оставить.

Со спины на живот ручейками стекает теплая кровь и, просачиваясь сквозь рубашку, капает на матрас.

Это не я, это не со мной, этого не может быть.

Не хочу умирать. Я не готов к этому.

Мысли перепутались, мозг отключился.

Я ничего не видел уже – не раскрывал глаз. Слышал только, как визжит у противоположной стены Аня, как она молит их, чтобы они оставили меня, как хрипит от удовольствия Август, как снова и снова описывает в воздухе пируэты плеть, ударяясь о моё измученное тело, истекающее кровью.

Но вскоре боль отступила. Звуки приглушились, сознание растушевало окончательно и я полетел куда-то.

Темно.

Проваливаюсь в пустоту, а подвал этот, уменьшаясь в размерах, остается где-то внизу, превращаясь в крошечную точку.

Боль отступает.

Исчезает всё.

Остаются умиротворение и легкость. Они уносят от меня все страхи и волнения, но эйфория длится недолго – меня затягивает обратно в эту маленькую точку внизу словно джинна в лампу.

Звук собственного дыхания, голос Ани, свист плети, кислая вонь от этого урода – всё возвращается на свои места.

Аня рыдает, задыхается от слёз. Собирается что-то сказать, но у неё зуб на зуб не попадает.

Я сплевываю на матрас сгустки окровавленных соплей, силюсь разжать глаза и хоть одним глазком посмотреть на Аню.

Аасма и Август уходят.

* * *

Чёрный, бесконечный каменный лабиринт, живым из которого не выбирался еще никто.

Под ногами шипят змеи и кишат насекомые: пауки, тараканы, многоножки. Ядовитые и голодные – хотят облепить и сожрать меня. Стрекочут и клацают клешнями, скребут щетинистыми лапками где-то совсем рядом.

И как меня угораздило оказаться в этом страшном, забытом Богом месте? И есть ли отсюда выход?

Если и есть, то вряд ли я его найду раньше, чем меня уничтожат эти мерзкие твари. Или годы… ведь я здесь навечно.

– Руслан, очнись!

Неужели и она здесь? Это ведь голос Ани?

Она здесь!

– Руслан…

Я с трудом приподнимаю тяжелые, налитые свинцом веки. Темно.

В слабом свете луны различаю знакомые очертания нашего логова. Тот же матрас, те же цепи, та же Аня… Её голос снова возвращает меня в реальный мир. Сколько раз это случилось за последние сутки?

Лежа на животе, уткнувшись щекой в матрас, выпрямляю окаменевшую шею. Шевелить руками и ногами тоже больно, всё тело словно утыкано иглами.

Прислушиваюсь к своему дыханию, биению сердца. Лежу и дышу, просто дышу, пытаясь свыкнуться с болью. Тело не хочет слушаться – каждое движение дается дорого, но я нахожу силы подняться и сесть. Морщась от боли, нащупываю спину рукой и через дыры в рубашке касаюсь ран. Нужно понять, насколько все плохо.

От прикосновений по телу волнами прокатывается кусающая, острая боль.

– Прости, – шепчет мне из темноты Аня. – Прости меня, Руслан…

Плачет.

Её раскаяние и слезы тешат меня, но извинения звучат неубедительно. Говорит она это всё для проформы, а не от того, что всерьёз сожалеет о допущенной оплошности.

Ничего не отвечаю – трудно говорить, да и нечего.

– Это правда – я во всем виновата… – жалобно произносит она. – Мы здесь из-за меня…

– Уже всё равно, – хрипло отвечаю я.

Откашливаюсь, но тело от каждого глубокого вдоха разносит всё сильнее. И еще мой голос… он какой-то пустой, охрипший. Говорю не я, а какой-то старик, легкие которого разъедает раковая опухоль или смертельные язвы.

Аня утирает слезы. Я не вижу её глаз, но уверен, что она смотрит прямо на меня. Разглядывает в вечернем полумраке мое тело – полуживое, искалеченное.

Не помню, как это случилось, но меня снова одолел сон. Очнулся, когда на улице уже светало. Засохшая кровь слепила губы, веки стали еще тяжелее. Спина ноет, но боль уже не такая страшная. Возможно, потому что раны немного подсохли.

Прислонившись спиной к стене, Аня внимательно наблюдает за мной и я точно не нахожу в её глазах сопереживания.

– Пить! – с трудом проговариваю я.

– Там, – тихо отвечает Аня и указывает на пластиковую бутылку около моей подушки.

Действительно, наполнена водой. Схватив её, жадно выпиваю всё без остатка. Жидкость не первой свежести, теплая, но мне плевать.

– А это что?

На полу в метре от матраса стоит железная миска. Её содержимое остается для меня загадкой. Чтобы увидеть, нужно встать, а это для меня непозволительная роскошь.

– Суп, – отвечает Аня. – Она сказала, чтобы ты обязательно поел после того, как очнешься. Чтобы мы оба поели.

С трудом сажусь, подмяв под себя ноги и молча гляжу в точку на потолке.

– Я не представляю, как ты выдержал всё это, – со слезами на глазах произносит Аня.

Заставляю себя подняться и, повернувшись к ней спиной, расстегиваю рубашку.

– Что там?

Аня плачет сильнее, громко всхлипывает.

– Что там, Аня?

– Рассечено всё, – не сразу отвечает она. – На порезы похоже.

Я оглядываю самого себя насколько могу. На левой ноге сзади от колена до пятки растянулась ярко-красная полоска как от ожога, края её вздулись и посинели. Уже успела немного подсохнуть и покрыться прозрачной кровяной коростой. Такие же раны я нашел на плече, ягодицах и пояснице. Но сильнее всего болела спина. С неё будто содрали кожу лоскутами.

– На спине также как тут? – спрашиваю я, демонстрируя Ане побитое плечо.

– Да, – отвечает она и снова начинает реветь. – Господи… Мне так жаль…

– Почему нас до сих пор не нашли? – спрашиваю я, застегивая рубашку.

– А ты уверен, что нас ищут?

– Я уже ни в чем не уверен, но я надеюсь, что это так – нас ищут и скоро найдут.

Вспоминаю обрывки фраз из нашего с Аней разговора. Полина, ребенок, измена… Не слишком ли много для одного вечера? Понимаю сполна теперь выражение «беда не приходит одна» – меня просто завалило этими бедами. Так завалило, что света белого не видать.

А где-то кому-то сейчас так хорошо…

Представляю солнечные берега Иссык-Куля и веселые лица друзей, слышу музыку и смех. Душу наполняют свобода и праздник, безнадежно мной упущенные.

Аня права. Возможно, нас еще и не начали искать, так что не стоит сидеть тут и ждать, пока за нами придут – родные, друзья, полиция, спасатели. Всё зашло слишком далеко и если хочется жить, нужно самим что-то организовывать.

Эти психи всё спланировали, подготовились. Наверняка и машину мою отогнали, спрятали. Сомневаюсь, что этот дикарь умеет водить, но кто его знает? От этих психов всё можно ожидать. И удивляться чему либо уже не стоит.

Но ведь у нее спущены колеса…

И что?

Где же наша машина? Где она?

Какая нахер разница – оставили или отогнали? На ваше положение это никак не влияет.

Подхожу к миске.

В остывшем бульоне, покрытом тонким слоем жира, плавают макароны и несколько кусочков картошки.

– Пусть она это сама жрёт!

Отшвыриваю со звоном тарелку к двери и хватаюсь за поясницу – от резких движений спина стреляет и жжёт сильнее.

Возвращаюсь к матрасу, ложусь аккуратно на живот, закрыв лицо руками.

– Не стоило… – Аня мнется, не знает как закончить. – Нам нужно их слушаться, Руслан.

– Слушаться?

– Мы должны бороться, вот что я имею в виду. И быть умнее. Нельзя их злить, нужно подыграть им. И тогда у нас появится шанс на спасение.

– Как это мы выберемся? – нервно и ехидно спрашиваю я. – Если ты не заметила, мы прикованы и заперты!

– Не знаю, – пожимает плечами Аня. – Но им что-то нужно от нас, значит, в ближайшие дни они нас не убьют и нам стоит принять правила их игры, понимаешь? Чтобы выиграть время для полиции или самим предпринять попытку убежать. Главное, не паниковать.

Я ухожу в раздумья над тем, что можно на это ответить и меня уносит в дебри подсознания, таящего в своих в укромных уголках еще много вопросов без ответов.

– Внутри меня зарождается жизнь, Руслан. Настоящий живой ребенок, – напоминает мне Аня о том, что и без того не выходит у меня из головы. – Мы должны спасти его.

Глава 6

Как здорово быть живым и свободным! Летать в самолетах, ездить на машине, встречать людей и говорить с ними, ходить по земле, смотреть на солнце или отражение в зеркале, принимать душ, совершать покупки… Решать самому, куда идти и что делать.

Жизнь и свобода, простые человеческие радости, которые я раньше не ценил и принимал за данность, превратились в роскошь, ведь я воспринимаю ситуацию трезво и объективно: нет гарантий, что мы выберемся отсюда в ближайшее время. Нет гарантий, что мы вообще когда-нибудь это сделаем.

За окном ярко светит солнце, где-то вдалеке поют птицы, пахнет свежей травой, пылью. Свобода так рядом, но в то же время так далеко.

На Иссык-Куле сегодня, наверное, просто сказочно. Солнце там вздернуто в синих чистых небесах над горами и мерцает лучами в тихой глади воды. Прохладной воды, бодрящей, пенящейся у кромки лазурного берега как парное молоко. Поют птицы, дует приятный летний прохладный ветерок.

Как все прекрасно могло сложиться, не ляг я спать тогда в дороге и не посади за руль Аню. Цена ошибки оказалась слишком высока. Но нельзя впадать в отчаяние. Это удел слабых, так?

Стою, опершись о стену, чтобы не свалиться на пол от голодного обморока или слабости. Вздыхаю, утирая рукой потное лицо.

Покурить бы. Никогда еще так не мечтал о сигаретах.

А если я больше вообще никогда не покурю? Не займусь сексом, не искупаюсь в море, не поведу машину, не увижу больше ни одного футбольного матча? Что если это конец?

Аня не произнесла ни слова с нашего последнего разговора. Лежит, отвернувшись к стене и молчит. Я ей настолько противен, что она и смотреть на меня не хочет. Ничего, что меня избили накануне и всё это случилось по её вине? Играть в молчанку и добивать меня этим безразличием – не самая лучшая стратегия, но Аня зачем-то выбрала именно её. Этим поведением она всё усугубляет еще больше. Хватает же наглости так себя вести!

Вскоре пришла Аасма. В отличии от нас она пребывала в хорошем расположении духа. В прежнем платье и шлёпанцах. С тряпичной сумкой через плечо.

Отворив со скрипом дверь и войдя, она оглядывает помещение, смотрит на нас с Аней внимательно, поднимает с пола стоящий за порогом поднос со свежей готовкой и вносит его внутрь. Ставит на пол, снимает и бросает небрежно рядом с ним сумку. Закрывает дверь, вешает ключи.

– Ну? Как вы тут живёте-можете? – обыденно спрашивает она.

Лицо её сияет и можно подумать, меня накануне не избивал этот урод с её позволения.

– Хреново, – честно отвечаю я.

– Сочувствую, – досадливо произносит Аасма. – Но ты сам виноват, милый.

– Ты… – голос мой невольно на полтона становится громче, агрессивнее, но я вовремя осекаюсь и предпочитаю не продолжать.

Аня права. Не дерзи. А то придется снова орать от боли.

– Ты должен меня слушаться, – требует Аасма. – Будь со мной почтительнее.

Я закипаю, но молчу, сдерживаюсь.

– Уяснил?

– Ага.

– Скажи, что уяснил!

– Да, да, уяснил! – нервозно выкрикиваю я, глядя прямо ей в глаза. – Уяснил! Еще раз повторить?

Она продвигается вперед на пару шагов и заглядывает мне в самую душу. Убедившись, что я действительно разбит и беспомощен, удовлетворённо улыбается и оглядывает наши с Аней миски.

Улыбка сходит с её лица.

– Вы ничего не ели, – с раздражением произносит она, поднимая тарелки. – Так дело не пойдет.

– Нет аппетита, – говорю.

– Поэтому надо швырять посуду? – спрашивает недовольно Аасма и обращается к Ане: – У тебя тоже нет аппетита?

– Да, – отвечает боязливо Аня. – Вы нам скажете, для чего мы здесь?

Аасма вскидывает бровь, раздумывая, отвечать на этот вопрос или нет. И нисходит для ответа, наконец.

– Вы здесь для того, чтобы оказать нам с Августом одну услугу.

– Какую? – спрашиваю я, подавляя в спине новый сильный спазм.

– Вы родите нам ребенка, – обыденным тоном заявляет она и берет с подноса тарелки со свежей едой.

В них лежат куски вареного мяса или рыбы с горсткой желтых обветренных кусочков теста.

Аня растерянно хлопает глазами и глядит в стену надо мной. Не верит в то, что слышит.

– Это шутка? – спрашиваю я.

Аасма выпрямляется, сжимает руки в кулаки и складывает их на пояснице. Смотрит на меня так, точно я произнес самую глупую и идиотскую фразу, которую она когда-либо слышала.

– Это не шутка, – серьезно отвечает она, нахмурив брови. – Нам с Августом нужен ребенок и вы здесь для того, чтобы родить нам его.

Достает из сумки на полу аккуратно сложенную туда одежду и, отделив Анины вещи от моих, бросает их нам.

– Родить ребенка? – огорошенно спрашивает Аня.

– Родить ребенка, – повторяет Аасма и выставляет перед нами тарелки на расстоянии растянутой до предела цепи.

– Что? Зачем? Как мы это… – меня разрывает на части от подозрений с догадками и вычленить из них что-то одно совсем не получается.

– Откуда вы знаете, что… – вмешивается Аня. – …что я…

Она хочет сознаться в том, что беременна. Она расскажет.

Уверен, что Аасма ни сном ни духом про Анину беременность. Откуда ей знать, если я сам услышал об этом вчера?

Аня, не глупи.

– Известно что? – спрашивает Аасма, отбросив сумку. – О чем ты говоришь, девочка моя?

Аня смотрит на меня и видит, надеюсь, всё, что написано у меня на лице.

Не знаю, как так быстро могло случиться, но в требовании Аасмы я сразу увидел возможность, шанс выбраться.

И чтобы не потерять его, этот шанс, Аня должна молчать.

– Известно что? – холодно и сурово переспрашивает Аасма, видя Анино замешательство.

Нужно отвечать что-то, быстро реабилитироваться и у Ани это получается превосходно.

– Откуда вы знаете, что я смогу его родить? Что если мы не можем иметь детей?

Аня на пределе, ей страшно до жути. Дрожит как лист на ветру, прячет глаза, но панике не поддаётся. Внутри ураган из чувств и эмоций, а на лице – растерянность и страх.

Помню это выражение лица. Ей тогда позвонила тетя и сообщила, что родители погибли (и кто такое говорит по телефону?) Какая же у неё была истерика… Я думал, это никогда не закончится.

Лишь бы сейчас она сдержалась.

– Вы что тоже бесплодные? – нахмурившись, спрашивает Аасма.

– Возможен и такой вариант, – отвечаю я. – Мы никогда этого не проверяли, не планировали ничего такого.

– А зря, – подмечает Аасма. – Дети – это же цветы жизни!

– Зачем он вам? – спрашиваю.

– За тем, что мы с Августом как раз из тех, кому не суждено стать родителями, – отвечает она мне, но глядит на Аню. – А я всегда мечтала стать мамой и вы исполните для меня эту мечту.

Говорит так флегматично, словно речь идет о покупке вазы или дивана, а не о рождении ребенка.

Я озадачен. Не могу сообразить, как короче, деликатней сформулировать и сказать ей, что это полный абсурд? Мы ведь не должны так просто соглашаться. Я искал план и он у меня появился и для для большей гарантии успеха нужно понабивать себе цену, создать вид, что мы против. Нельзя позволять ей прочитать наши намерения. Ладно, не наши, а мои. Аня о них пока еще не знает.

– Как вы себе всё это представляете? – спрашиваю я. – Беременность – это же так сложно и долго.

– А тебе-то что? – ухмыляется Аасма. – Ты его носить будешь что ли? Успокойся, твое дело – маленькое. А насчет времени… его у нас вагон.

– Нет, нет, это исключено, – растерянно произносит Аня. – Я не отдам вам его.

– Отдашь, – настаивает Аасма и, кивая в мою сторону, добавляет: – Отдашь, если хочешь жить сама и если хочешь, чтобы он тоже жил.

– Хотите сказать, вы отпустите нас? – с недоверием и одновременно надеждой спрашиваю я. – Оставите нас в живых после… после всего этого?

– Да пусть у меня руки отсохнут, если я вас обманываю. Места мне на том свете не найти, если мои обещания лживы! – без колебаний заверяет нас Аасма. – Но это всё при условии, что ты заделаешь ей хорошего и крепкого ребеночка, а она в свою очередь родит и отдаст его нам с Августом. – Потирает руки в предвкушении. – Всё не так сложно, правда?

– Очень «легко» – родить ребенка и тут же отдать, – подает голос Аня. – Собираетесь держать здесь нас все девять месяцев? В этом подвале?

Аасма торжественно склоняет голову в знак согласия.

– Вы сошли с ума! – вскрикивает Аня. – Я не буду рожать вам никакого ребенка! Это безумие! Вы чокнутая!

– Не нужно так кричать, – просит Аасма. – Я что прошу о невозможном?

Как ни странно, мне становится немного легче. Мы здесь не за тем, чтобы они нас убили, сожрали или искалечили, не для того, чтобы издеваться над нами.

Всё не так плохо.

– Переодевайтесь! – командует Аасма и достает из сумки большие портновские ножницы, бросая их мне. – Без фокусов. Будь умницей – разрежь штанину и передай инструмент жене.

Когда я беру ножницы в руки, у меня возникает дикое желание использовать их в качестве оружия – воткнуть их в неё. Как? Ну прицелиться и бросить, например. Вдруг воткнутся в глаза или шею?

Но нет. Она стоит далеко – не достать. К тому же я никогда не вонзал в людей ножниц слёту, я вообще ни в кого никогда ничего не вонзал, поэтому и предположить не могу, что из этого всего получится.

Приходится повиноваться – резать штаны, снимать их, натягивать на себя вещи, которые она принесла.

– Я не смогу пойти на это, – говорит Аня.

– Чего ты не сможешь? – уточняет Аасма. – Разрезать штаны?

– Нет. Отдать вам нашего ребенка.

– У тебя нет другого выбора, милая моя, – сообщает Аасма. – Вам придется. Уверена, вы не хотите, чтобы Август заставил вас.

Я бросаю Ане ножницы, она равнодушно берет их и разрезает штанину на прикованной ноге.

– Это чистая одежда, – осведомляет нас Аасма. – В ней будет удобнее.

Мне сложно выполнять это и физически и морально. Повинуясь ей, чувствую себя паршивым рабом, грязной собакой, но всё же беру черное застиранное трико, что она мне бросила и натягиваю на ноги. Майку надевать оказывается труднее – спина еще горит от боли, плечи тяжелые, надутые, но я справляюсь и с этим.

Ане достается светло-синий сарафан до колен с ажурными узорами у горловины.

– Идеально сел! – довольно произносит Аасма, не сводя с неё радостного взгляда. – Просто прекрасно!

Вряд ли на мне одежда Августа. Ростом он намного больше меня, шире, а эти трико с майкой мне почти что в пору, так что этот вариант исключается. Тогда чья она – эта одежда?

Предыдущих жертв?

Мы отдаем Аасме прежние вещи. Я – слаксы и рубашку (всё остальное они сами с меня сняли, пока я был в отключке: летние туфли, часы, золотую цепочку с кулоном, носки), Аня – джинсы, черную спортивную майку, кроссовки.

Аасма собирает вещи, запихивает их в сумку, берет тарелки со вчерашней едой и ставит на поднос.

– Я полагаюсь на ваше благоразумие и надеюсь, что вы поедите как следует, – менторским тоном произносит она. – Не лишайте себя удовольствия отведать мою стряпню. Август от неё просто в восторге!

Берет сумку, бросает ремень на плечо.

– Вы хотите жить? – спрашивает Аасма.

Мы молчим и наше молчание, конечно, означает согласие.

– Тогда всё в ваших руках. Решайте, что вам дороже – ребенок или ваши жизни.

Идет к порогу. Сняв связку с ключами, отворяет дверь, поднимает поднос и переносит его за порог.

– Я вернусь, – сообщает она перед тем, как снова запереть нас. – Готовьтесь. И будьте хорошими.

Глава 7

Обозначенные Аасмой условия Аня осмысливала бурно и эмоционально. Сначала тихонько плакала, потом рыдала, хотела освободиться. Кричала, била кулаками в стены, а после, обессилев, легла и уснула.

Спустя час её поза остается прежней – не меняется нисколько. Сгоряча мне даже кажется, что она умерла. Я зову её – не могу больше выносить этой гнетущей тишины и нарастающей паники.

Отзывается Аня не сразу. Нерасторопно открывает глаза и я понимаю, что она даже не спала. От сердца отлегает. Просто лежала, оказывается, сомкнув веки.

Смотрит на меня с претензией, мол, что тебе нужно, почему ты не можешь оставить меня в покое?

– Аня, возьми себя в руки, – требую я. – Забудь обо всём, о Полине, о наших с тобой отношениях и всех обидах. Всё это можно решить позже.

– Больше нечего решать, – с безразличием говорит Аня. – Я уже сказала.

– Хорошо, хорошо, – соглашаюсь я нервозно. – Но в тебе мой ребенок. Не забывай об этом, ладно?

– Твой ребенок? Смешно! Разве он волнует тебя? Не строй из себя заботливого папашу и любящего мужа, ладно? Уже поздно.

– Не неси чепухи, – раздосадовано выпаливаю я. – Я имею на него такое же право как и ты! Мы оба его родители!

– Что случилось, Руслан? – искренне удивляется Аня.

Поднявшись, она садится у стены и пристально смотрит мне в глаза. Стремится говорить злорадно, ехидно, но страх и отчаяние пересиливают.

– В тебе проснулась ответственность?

– Не иронизируй, Анечка. Если ты хочешь выйти отсюда, нам придется объединиться.

Нога, закованная в колодку, уже не так сильно зудит, спину жжёт меньше. Не пойму, правда ли я свыкаюсь с обстановкой, но оптимизма во мне определенно прибавилось.

Мы можем одержать победу в этой схватке.

– Что ты думаешь насчет ее условия? – спрашиваю я.

Аня с презрением поджимает губы и тяжело вздыхает, а я чувствую себя маленьким, обнаженным, униженным дурачком.

– А как ты сам думаешь? – возмущенно спрашивает она. – Это ужас, абсурд… Ни за что на свете!

Выпучивает глаза, облизывает иссохшие губы, беспрестанно сжимая и разжимая руками ступни. Лицо её краснеет, скулы напрягаются.

– Я думаю, у нас есть шанс, – говорю. – Ещё не все потеряно.

Аня разочарованно ухмыляется.

– Господи, ты правда думаешь, что она оставит нас в живых? Ты веришь ей?

– Я считаю, что вера – это последнее, что у нас осталось. И я не сомневаюсь в том, что со мной… с нами все будет хорошо. Мы будем жить.

– Я не отдам ребенка, – Аня прикрывает лицо ладонями. – Костьми лягу, но не отдам.

– Аня, об этом нет и речи. Ты родишь его под присмотром врачей в хорошей частной клинике – всё как полагается. Но для этого нам нужно выбраться отсюда.

Говорю тихо, чтобы эта больная нас не услышала, ведь иначе весь план коту под хвост.

– Мы тут на привязи, а ты в положении, понимаешь? – я хочу отрезвить Аню, вырвать её из тлена отчаяния. – Мы должны действовать умнее, разве не ты мне об этом говорила?

– И?

– Что, если нас не найдут до того, как у тебя начнет появляться живот? У тебя не останется другого варианта, кроме как рожать именно здесь. Тебе придется!

Все Анины слова для меня не более чем глупая демонстрация характера. Неужели нельзя действовать по-взрослому? Выслушать меня, взвесить всё. Разве я многого прошу?

– Я спрашиваю еще раз – что ты предлагаешь? У тебя есть варианты? – Аня говорит надменно, отрешенно, давая понять, что все мои слова – бред.

– Если мы не согласимся, она прикажет этому уроду убить нас и будет искать новых жертв, верно? Но сама она этого не хочет. Наш ребенок нужен ей. И нужен как можно быстрее!

Аня по всей видимости еще не понимает, к чему я клоню.

– Иначе ей придется пойти на крайние меры, чтобы заставить нас выполнить то, что ей нужно. – продолжаю я. – Самые крайние.

– Она убьет нас, – обреченно произносит Аня, поглаживая живот. – Мне еще рано умирать. И ему тоже…

– Мы должны держать себя в руках, Аня! Слышишь?

– Держать себя в руках? – голос её нисходит до писка. – Так почему же ты раньше не взял себя в руки? Почему позволил случиться всем этим событиям?

– Мне напомнить тебе из-за кого мы попали в этот подвал?

Я опешил от такой наглости. И настроение у нее меняется слишком быстро. То она пытается сопереживать мне, жалеет, то уверяет, что мы должны слушаться этих уродов, а теперь наезжает, утверждая, что это я во всем виноват!

Нужно немедленно прояснить ситуацию.

– Неужели ты серьезно думаешь, что я сбежал? И что я виноват во всём? Я отвлекал этого урода! Дал тебе возможность скрыться, спрятаться, а ты… – спину хватает и я на время замолкаю, дожидаясь, пока отпустит.

– Хотела, чтобы ты выспался, отдохнул от долгой дороги… Ты сильно устал тогда, поэтому я и села за руль, ведь мы всё ещё… – она опускает взгляд. – Ладно, проехали.

На последних словах голос её задрожал и она вновь зарыдала.

– Не надо искать виноватых, Аня. Нам нужно думать о спасении. Цепи и замки прочные – их не сломать, не раскрыть – ты сама видишь. Поэтому нам необходимо действовать тоньше, пойми. Да ты сама мне об этом говорила!

– И что? – взмаливается она. – Что мы можем?

– В первую очередь нужно успокоиться. – Я говорю осмысленно, четко, но в этом подвале что ни скажи, всё звучит как во сне. – Если мы согласимся на её безумные условия, у нас будет время, чтобы попробовать обмануть их и уйти отсюда.

– Как?

Глаза её опухли и покраснели, синяк на лице почернел. Мне почему-то искренне становится её жаль.

Она настрадалась. Намучилась. Помоги ей.

– Эта баба не должна узнать, что ты беременна, – предупреждаю я.

– Почему?

– Если ты не беременна, то нам нужно будет как-то зачать этого ребенка, так? Получается, одного из нас она снимет с цепи, а значит, у тебя или у меня появится больше свободы и мы… сможем что-то предпринять, – с каждым словом я всё больше проникаюсь уверенностью в задуманном мной предприятии, способным действительно стать нашим ключом к спасению.

Убедить бы Аню в том, что мы должны как минимум попробовать.

– Кто дает гарантии, что у нас все получится сразу? Это ж такое дело… Мы будем тянуть время, говорить, что прикладываем все возможные усилия, но ничего не выходит. И стараться использовать свою свободу в своих интересах. Как она будет проверять беременность? У нее же нет этих тестеров? Больше, чем уверен, она и не слышала о них никогда, деревенщина. Эта психопатка будет судить о начале твоей беременности по месячным, а потом контролировать всё визуально – по росту живота. А это целый месяц в нашем распоряжении! До тех пор, пока у тебя не закончатся условные месячные. Месяц, Аня, понимаешь? На каком сроке появляется живот?

– На втором или третьем, – чуть успокоившись, отвечает она. – У всех по-разному.

– Вот и отлично! – я чуть ли не прихлопываю в ладоши. – Когда мы «выполним» её требование и она убедится, что месячных нет, а ты якобы забеременела, то… если ситуация не изменится, мы… – Я вдруг теряю нить. – Послушай, у нас будет целых семь месяцев для того, чтобы дождаться помощи или сделать что-то самим. Семь месяцев до того, как ты родишь! Слышишь? Нам просто нужно согласиться с её условиями.

– И это твой план? – с ужасом спрашивает Аня. – Это всё, что ты придумал? Думаешь, она освободит нас и оставит одних, любезно предоставив возможность кувыркаться друг с другом?

– А какие еще варианты у нее есть? Ей ведь самой нужно это всё… – искренне удивляюсь я. – Она хоть и больная, но понимает, как делаются дети. Будет принуждать нас к этому каждый день до тех пор, пока у нас не получится. А каждый новый раз – это шанс, Аня. Цепи у нас короткие и друг до друга нам не дотянуться. Ей придется освобождать кого-то из нас и это однозначно будешь ты.

– Почему я?

– Ты слабее, а значит менее опасна.

– Если она и освободит меня, то вряд ли оставит нас одних. Приведёт этого Августа или сама будет наблюдать.

– Не факт, Аня. В тебе просыпаются материнские инстинкты, я понимаю, но нужно соглашаться. Представь, если мы за этот месяц не выберемся, то ты, будучи в положении сможешь… ну не знаю… как-то давить на неё.

– Что? Давить?

– Да. Предъявлять требования. Ведь у нас есть то, что ей так дорого, верно? Она будет обхаживать тебя, потому что этот ребенок для нее важнее всего остального. Мы схитрим и выпросим для себя что-то такое, что поможет нам. Прогулки на свежем воздухе, к примеру, или еще что. Беременные женщины, они такие странные! И желания у них всегда необычные. Теперь подумай, Аня. Прогулка, скажем, это способ сбежать или позвать на помощь. И это лишь первое, что пришло мне на ум.

Облегченно выдохнув, я смолкаю, ожидая реакции Ани, но она не отвечает.

– Думаю, ради своей мечты она пойдет на сделку, – продолжаю я. – Сделку незначительную для неё, но такую важную и спасительную для нас, понимаешь?

Аня раздумывает о чем-то, глаза её бегают.

– Мы можем мягко дать ей понять, что если она не оставит нас двоих, то у нас ничего не получится, ведь это… ну… интимный процесс. Что если у меня просто не встанет в присутствии другого человека? Тогда весь её план коту под хвост. Мы скажем ей, что нам нужно время, чтобы настроиться, подготовиться… И уединение нам тоже важно. Она согласится, ведь ей некуда деваться!

– Она не такая глупая, как ты думаешь. И не примет это условие. Будет сидеть рядом. – Аня широко раскрывает глаза, успокаивает дрожащие руки. – И что тогда? Нам придется реально переспать?

– Слушай, речь идет о наших с тобой жизнях. Выжить – первостепенная задача, – говорю я и не могу понять, почему она говорит о перспективе заняться со мной сексом как о чем-то отвратительном и ужасном?

Сколько еще она будет строить из себя эту стерву?

– Мне трудно тебе верить, – говорит Аня. – Я не знаю, правда ли ты намерен спасти нас всех, а не одного себя. Я переживаю за ребёнка.

Тяжело вздыхаю, закатывая глаза.

– За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я настолько подлый, что могу бросить тебя здесь одну? Беременную?

Спрятав глаза под ладонью, Аня пожимает плечами.

– Доверься мне и пойми, если нам удастся убедить её в том, что мы должны остаться вдвоем и все такое, и если она освободит тебя, то ты можешь попробовать пролезть через окно, да? Хотя бы попробовать.

Аня поворачивается к форточкам, глядит на них, сопоставляя, очевидно, размеры окон и своего тела.

– Слишком маленькие, – резюмирует она. – Не помещусь.

– Но мы попробуем, – не унимаюсь я. – Если не выйдет, то можно хотя бы пошарить по земле, найти снаружи что-то такое, чем можно отворить эти сраные замки на ногах или использовать как оружие против этих психов. Нас выручит и обычный камень!

– Ты готов на это? – изумляется Аня. – Готов убить их?

– Я на всё готов, – без тени сомнения отвечаю я, но это просто слова. Если и впрямь дойдет до убийства, то мне придется как следует взвесить всё.

Понятно, что метаться тут незачем: хочешь жить – умей вертеться, как говорят, но убить человека – это не раздавить таракана или прихлопнуть муху. На это нужно решиться.

– Не исключено, что нам придется импровизировать.

– Импровизировать, – с сожалением повторяет Аня.

– Да, именно. Ничего ты тут не предугадаешь в такой-то ситуации.

– Я не хочу импровизировать, – заявляет Аня. – Я хочу быть уверена, что мне не придется рожать нашего ребенка здесь. Хочу знать, что всё это не напрасно.

– Тебе нужны гарантии? – нервно усмехаюсь я. – Извини, ничем не могу порадовать.

Раны горят и чешутся так сильно, что хочется разодрать их до крови, лишь бы избавиться от этого нестерпимого зуда в спине. Еще больше хочется закрыть глаза, уснуть и проснуться у себя дома. Не видеть больше ни этих уродов, ни этого подвала, ни своего побитого тела.

Пытаюсь отвлечься, но из головы не выходит поведение Ани. Она меня сегодня удивила – открылась с новой стороны. Такая живая, напористая, уверенная. Интересно, где же она пряталась раньше?

Надеюсь, у меня получилось хоть немного достучаться до неё. Да и разве есть у неё другие варианты? Отпираться до последнего и подохнуть от рук этих уродов ради своих глупых принципов? Это не спасет никого, в том числе и ребенка, за которого она так переживает, так что выбора у нее не остается.

Придется сыграть, Аня.

Глава 8

Каким-то образом мне удалось уснуть и проспать всю ночь. Наверное, разморил ужин, который я запихал в себя через силу.

Отлил. Это меня тоже расслабило.

Удивительно, как я так долго продержался без еды и туалета.

Возможно, дело в том, что тело обезвожено и вся жидкость уходит на другие нужды организма, хотя… Какая нахрен разница? Это не должно меня заботить.

Снова хочется пить. Бутылка, что Аасма оставляла с утра уже полдня как пуста. Надеюсь, принесет с собой еще.

Отливая в ведро, с ужасом представляю, как придется справлять в него уже не малую нужду, а большую. Это, определенно, станет верхом моего унижения перед этими больными идиотами, позором перед Аней.

Но выбора нет – придется делать и это. Мы же хотим выжить? Риторический вопрос.

Аасма пришла, когда за окном только светало. Несмотря на столь ранний час, выглядела она бодро и свежо. Принесла воды.

Войдя внутрь, бросила нам бутылки, закрыла дверь, повесила ключи. Через плечо у нее переброшена знакомая сумка да и вообще с ней всё по-прежнему за исключением одежды – сменила зеленое платье на бордовый сарафан. И только. Будь у меня такие уродливые ноги – постеснялся бы их оголять.

– Доброе утро, мои хорошие! – радостно приветствует нас она. – Как спали?

А что если она все слышала вчера и просекла весь наш план?

Нет, не слышала. Иначе не сияла бы так от счастья.

Молча проследовав в середину помещения, заглядывает в ведра. Проверив миски, радостно прихлопывает в ладоши.

– Молодцы! И поели, и в туалет сходили!

Запускает руку в сумку и бросает нам по яблоку.

Протерев глаза, я прислоняюсь спиной к стене. От яблока отказаться не могу. Уж сильно хочется есть и такой роскошью я пренебречь не могу. Дар природы ведь, а не стряпня этой больной психопатки. Хоть что-то нормальное.

– Ешьте! – властно произносит Аасма. – Витамины никогда не бывают лишними.

Xватаю яблоко – красное, большое. Пахнет так сладко, что у меня уже текут слюни.

Обнюхиваю его, не скрывая наслаждения, и сходу без промедления откусываю чуть ли не половину.

Сок струится по подбородку, стекает на грудь – запах стоит просто волшебный. Однако несмотря на это Аня к своему угощению так и не притрагивается.

– Ешь! – приказывает ей Аасма.

– Нет!

– Твое дело… – Аасма разводит руками. – Отдашь мужу, если не передумаешь. Ему вон, как я погляжу, понравилось.

Доедаю яблоко, оставляя лишь плодоножку, Аня, насупившись, смотрит в окно. Аасма с умилением оглядывает нас и не перестает лыбиться.

– Есть ещё кое-что для вас, – говорит она и достает из сумки куски белой застиранной ткани – полотенца или простыни.

Скомкав их, тоже бросает нам с Аней. Каждому по пять-шесть кусков.

– Это вам подтираться, – комментирует она. – Рано или поздно еда попросится наружу.

– Что? – изумляюсь я. – Неужели у вас нет бумаги?

– Нет, мой дорогой, – отвечает Аасма. – Благодарствуй и за это. Через пару дней принесу еще тряпок и воды. Будете мыться, – сообщает она. – Чистота – залог здоровья.

Убить бы её. Честное слово, убить бы, причем самым жестоким и изощренным способом. Переломать руки-ноги, разбить лицо, сломать нос, вырвать с корнем эту её косу нахрен. Прикончить. Чтобы она больше не произнесла и слова, чтобы никогда больше на её глупой морде не появлялась эта идиотская улыбка, чтобы глаза её больше не видели ничего, кроме мрака и пламени ада, в котором ей самое место. Нет теперь сомнений в том, что я, действительно, готов на это – взять и убить её. Представилась бы возможность, не раздумывал бы ни секунды.

– Мои дорогие, – волнительно вздыхает она. – Надеюсь, вы не будете упрямиться. Пора начинать.

Мы с Аней молчим.

– Мне хочется, чтобы всё прошло обоюдно – без нервов, боли и страданий. Уверена, вы тоже этого хотите.

– Зачем он вам? – спрашивает Аня.

– Я тебе говорила, дорогая. Я всегда мечтала о ребёнке, но небеса так и не дали нам дитя. Когда он появится на свет, я окружу его такой любовью и заботой, что обещаю, он станет самым счастливым ребеночком на свете! – она мечтательно поднимает глаза и руки к потолку. – Я просто хочу стать матерью!

Аню колотит.

– Это будет не ваш ребёнок, не родной. Материнское счастье ваше не станет полным, понимаете? – она все еще надеется воззвать к здравому рассудку этой ненормальной. Напрасно.

– Это не твоя забота, – миролюбиво замечает Аасма. – Я сама с этим разберусь.

– И неужели вы нас после этого отпустите? – недоверчиво спрашиваю я. – Честно говоря, не очень-то в это верится.

– А на кой вы мне сдались-то? – удивляется Аасма. – Отпустим, конечно же! Не кормить же вас всю жизнь? Это выйдет накладно для меня. Ну так что?

Мне бы понять, насколько большую ценность для меня самого представляет этот ребенок. Будет ли он дорог мне как обычно бывают дороги дети своим родителям? Я его не ждал, не планировал и абсолютно не готов к его появлению. Одно не вызывает сомнений – ему нельзя появляться на свет здесь и попадать в руки к этим психам.

Я надеюсь, Аня вняла моим словам и готова поступить по-моему… У нее и вправду нет другого выхода. Она ведь не хочет, чтобы сюда вновь спустился этот урод и отхлестал меня?

– Нечего больше ждать, – нетерпеливо произносит Аасма. – Если вы не хотите по-хорошему, будет по-плохому. Вы этого хотите?

– Как вы себе всё представляете? – насколько это возможно беспристрастно спрашивает Аня. – Неужели нам придется делать это прямо здесь?

Она готова рискнуть! Ты убедил её!

– А где еще, родная моя?

– Это не самое лучшее место для зачатия, вы не считаете? – подхватываю я разговор, в надежде убедить Аасму в том, что для дела нужно обязательно сменить обстановку.

– Решили диктовать мне условия? – рычит она, не дав мне договорить. – Здесь я главная!

– Вы главная, мы не спорим, – соглашается Аня. – Но я бы не называла это условиями. Дружеская просьба! Мы же согласились вам помочь, так давайте делать всё сообща? Ради общей цели мы должны помогать друг другу.

Приложив палец к губам, Аасма погружается в раздумья.

– Если я буду в положении, мне ведь много чего захочется… – продолжает Аня. – Еды какой… или на улицу воздухом подышать… За беременными нужен особый уход, понимаете?

МОЛОДЕЦ, АНЯ! МО-ЛО-ДЕЦ!

– Ты это о чем? – хмурится Аасма. – Думаешь, я выпущу тебя гулять?

Она громко, нарочито и продолжительно хохочет, притоптывая несколько раз костлявой ногой.

– Никаких условий, – бездушно продолжает она, вдоволь насмеявшись. – Всё будет так, как скажу я.

Ей ведь обязательно придется снять кого-то из нас с цепи, так? В противном случае не будет ребенка, не будет ничего. Да, возможно, она решит сидеть рядом и наблюдать. Всякое может случиться, но в любом случае привычный порядок вещей будет нарушен.

Если Аасма решит остаться здесь и смотреть за нами, то мы сначала попробуем убедить её в том, что должны остаться одни (кто кроме извращенцев занимается сексом на глазах посторонних людей?) и если она не поддастся на наши уговоры, тогда придется играть. Как в кино – реалистично изображать, что мы в процессе. Не уверен, что Аня захочет реально заниматься со мной сексом.

Не здесь.

Или вообще больше нигде?

В крайнем случае попросим дать нам одеяло, чтобы прикрыться. И будем создавать вид, что заняты делом.

Снова уверяю себя в том, что у Аасмы нет этих современных тестов для проверки беременности и сверять она всё будет по этим самым дням. Ане, естественно, нужно будет сказать Аасме, что последние месячные у нее прошли перед нашим выездом – пару-тройку дней назад, соответственно следующие должны пойти через двадцать пять-тридцать дней. Это значит, что у нас будет целый месяц для того, чтобы продолжать использовать наши уловки и, импровизируя, искать решение.

Забеременеть с первого раза дано не каждой даже самой здоровой женщине и Аасме об этом должно быть известно как никому другому. Так что времени для маневров у нас будет выше крыши.

Мысленно прогоняю всё заново: допустим, в течение этого месяца у нас ничего так и не получится. Придет срок выдуманных месячных и Аасма решит, что дело сделано. Что тогда?

Тогда у нас останется только время. За нами точно или придут или мы сами подловим момент и сбежим. Нужно только придумать, как добраться до ключей.

И это не так уж плохо. Целых семь месяцев для того, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу или просто дождаться подходящей возможности для побега.

Я продумал всё, сопоставил риски (это у меня профессиональное), учёл вероятность провала, успеха и понял, что шансы реально есть и они вполне конкретные.

– Мы приступим к делу сегодня, – волнительно сообщает Аасма. – Откладывать больше нельзя. Настройтесь на хороший лад, дорогие мои, ведь создание жизни – это чудо вселенной. И подходить к нему нужно со всей душой и гармонией.

Из недр сумки она достает стеклянную баночку, закупоренную резиновой крышкой и улыбается, восторженно её оглядывая.

– Зачем это? – спрашиваю я.

Волосы на руках вздымаются, шею сводит так сильно, что я не могу и глотнуть.

Нахрена нам эта банка? Я что-то упустил?

Аасма, изумляясь глупости моего вопроса, отвечает:

– Как что? Баночка!

– Для чего?

– Для семени твоего, дурень. Тебе нужно собрать его сюда – в эту баночку.

Ха-ха-ха, весь твой план – дерьмо! Ты облажался!

– Нет, нет, я не могу так, я… – от столь резкого поворота ситуации у меня не находится нужных слов. – Я полагал, что мы поступим как… – не пойму как лучше выразиться, – ну как обычно, как это всегда делается!

– Ага, – протягивает Аасма и смеется. – Взбрендило, что я предоставлю вам свободу движений? Не в санаторий приехали.

– А как иначе? – выпаливаю я. – Как по-другому?

– Как всегда, – непреклонно заявляет Аасма. – Подергаешь его, добудешь семя. Остальное – не твоя забота. В первый раз что ли?

– Ты издеваешься? – вмешивается Аня. – Мы тебе что подопытные крысы? Я не согласна на… такой способ. Это омерзительно!

– Вас никто не спрашивает, – строго изрекает Аасма. – Не спорьте!

Она извлекает из сумки пустой шприц и, потряхивая им перед носом, говорит:

– Будем пробовать каждый день, пока не сработает.

– Нет, так не пойдет! – возражаю я. – Не помню, когда последний раз занимался этим и-и-и… такое дело… я не уверен, что он у меня встанет. Обстановка не располагает, понимаете?

– Я уверена, у тебя все получится, – отчеканивает Аасма. – Убирает шприц обратно в сумку, ставит банку в полутора метрах от матраса. – Я подожду за дверью.

Оборачивается и идет к выходу.

– Нет, нет и еще раз нет! – беснуется Аня. – Я буду вынашивать этого ребенка, я буду его рожать, так что только у меня есть право решать, как всё будет происходить!

Вены на её висках вздуваются, глаза выпучены, изо рта брызжет слюна.

– Скажи, мать твою, спасибо, что мы вообще согласились на это идиотское и безумное предложение! Если не мы, то кто? – неистовствует она. – Кто еще вам поможет?

Аасма останавливается на полпути.

– Вы снимете меня или его с цепи, – требует Аня. – И дадите нам возможность подойти к этому это по-человечески, нормально. Слышишь меня?

Какое-то время мне кажется, что Аасма передумала и уже готова согласиться с нашими условиями, но я ошибаюсь.

– Менять решение я не стану. Как закончишь, сообщи, – говорит мне спина Аасмы. – Не торопись. Я дам тебе столько времени, сколько нужно. А ты… – она слегка наклоняет голову левее – в сторону Ани: – Еще одно такое выступление и мне придется снова попросить Августа преподать твоему муженьку урок. Разве тебе хочется, чтобы он снова страдал? Тебя-то трогать он не будет, я не позволю, а вот его накажет легко. Так что советую попридержать язык.

Подходит к порогу и снимает с гвоздика ключи. Открывает дверь и выходит наружу, вновь заперев нас на замок.

– Господи, да что происходит-то… – тяжело выдыхает Аня, когда в глубине дома стихают шаги этой сумасшедшей. – Я так больше не могу.

– Эта баба еще невменяемей, чем я думал. Ей в психушку надо.

– Ну как там твой план? Работает? – саркастически спрашивает Аня.

Снова издевается.

Я предпочитаю ничего не отвечать.

Осторожно встаю, беру банку.

Вернувшись, сажусь у стены и, сжимая её в руках, пристально разглядываю со всех сторон. Представляю, как Аасма входит сюда, а я резко подскакиваю, добираюсь до неё и разбиваю эту банку о её подбородок, подбираю с пола самый большой осколок и вонзаю кусок стекла в её шею или живот. Из неё хлещет фонтаном кровь и вываливаются наружу кишки. Она захлебывается собственными слезами и кровью, молит о пощаде, но жизнь стремительно покидает ее тело и эта тварь, наконец, подыхает.

Неплохая получается зарисовка – четкая, яркая, эмоциональная. Но, к сожалению, нереалистичная. Вряд ли я смогу провернуть всё именно так. Она не подойдёт так близко, не даст напасть на себя. Да и вообще стоит ли так рисковать, ведь цена промаха – наши жизни.

Аня утыкается лицом в подушку, а меня охватывают тупое бессилие и усталость.

Она всегда щепетильно относилась к уходу за кожей лица и прежде никогда бы не коснулась такой грязной и засаленной подушки своими лбом или щеками, но сейчас гигиена волнует её в последнюю очередь.

Аня в отчаянии.

Я всё верчу банку в руках. Для меня она не что иное как бомба замедленного действия, готовая вот-вот взорваться.

– Что я говорила? – спрашивает Аня. – Думал, всё будет так просто?

– Мы настоим на своём, – не сдаюсь я. – Переубедим её.

– Никого ты не переубедишь, Руслан. Если не кончишь сейчас в банку, придет этот амбал и повторит весь тот ужас, через который ты недавно прошел. Вот и всё.

– Я буду стоять на своём.

Аня закатывает глаза.

Неужели она равнодушна к тому, что вскоре мне снова может быть очень больно?

Видеть здесь Августа и вновь получать от него плетью по свежим ранам… От этой мысли у меня отнимаются и ноги, и язык, снова начинает ныть спина.

Готов умереть, только бы оказаться подальше отсюда. Смерть – это же еще один способ освободиться, правда?

Но нет, нельзя уступать. Кто я в конце концов – мужчина или тряпка?

Рука невольно опускается между ног, но я осаживаю сам себя и встряхиваю головой.

Это мерзко и ужасно. Вместо того, чтобы идти у этих сумасшедших на поводу, мы должны показать им, кто здесь бесстрашный и по-настоящему сильный. Рано сдаваться.

Аасма пришла спустя час. Закрыв согласно неизменному ритуалу дверь и повесив ключи на стену, встает посередине подвала.

– Ну что за бардак!? – возмущается она, глядя на пустую банку в моих руках. – Ты ведь даже не попробовал! Так вам хочется жить, значит!

– Я пробовал, – говорю. – Но ничего не получилось. Нужно… настоящее женское тело, понимаете?

– Придется наказать тебя, упрямец. Ты совсем меня не слышишь!

– Это ты нас не слышишь! – взрываюсь я. – Тебе нужен этот ребенок? Так дай нам сделать всё по-человечески и через девять месяцев он у тебя появится!

– Нет, – твердо отвечает Аасма. – Я устала. Придется снова проучить тебя. – Голос её от негодования становится тонким, звонким. – Посмотрим, как ты запоешь!

Вернувшись к порогу, она открывает дверь и зовет во весь голос Августа.

Аня закрывает уши, вдавливаясь в матрас, кричит протяжно, а затем внезапно произносит фразу, о которую разбиваются все мои надежды на спасение. Свет, забрезживший в конце тоннеля, рассеивается окончательно и я снова проваливаюсь во мрак.

– Я беременна, – говорит она.

Аасма не слышит её и всё зовёт своего Августа.

– Я беременна! – громко повторяет Аня.

– Что? – Аасма оборачивается. – Что ты сказала?

– Я беременна.

– Это шутка?

Встрепенувшись, Аасма подбоченилась и уставилась на Аню. Глаза у неё заблестели, забегали.

– Нет, не шутка, – опустошенно произносит Аня. – Я беременна.

– Вранье! Не вешайте мне лапшу на уши! – трясется от злости Аасма. – Что вы мне тут опять удумали? Одурачить меня решили?

– Это правда, – шепчет Аня и по её щекам скатываются слёзы.

Аасму охватывают и паника, и волнение.

– Если это правда, почему ты сразу мне не сказала? – Аасма щурится, поджав губы.

– Оставь меня в покое, – просит Аня. – Что тебе еще от меня надо?

– Где тогда твой живот?

– Срок еще маленький.

– Какой?

У Аасмы начинают трястись руки. Такой взбудораженной я ее еще не видел.

– Чуть больше месяца.

– Ты уверена?

– Да уверена, уверена! – кричит Аня. – Отстань, прошу тебя, отстань от меня!

– Месяц! Целый месяц сроку, а вы молчали! – причитает Аасма. – Планировали обдурить меня, что-то задумали…

В голосе её слышатся торжество, радость, смешанная с восторгом, беспокойство, тревога. Ей определенно невдомек, как реагировать на столь долгожданное и неожиданное известие, поэтому эмоции и оказываются неподвластны контролю.

– Это же чудесно, милая! – после долгих и напряженных раздумий восклицает она. – Чудесно, если правда. Вы ведь не обманываете Аасму? А то мне уже трудно вам верить, дорогие мои. Скажи, ну скажи, что ты не лжешь…

– Не лжет, – отвечаю я вместо Ани.

– Вот так новость… – мечтательно произносит Аасма. – Я рада, милая. Как же я рада…

Она прижимает ладони к щекам и пританцовывая, смещается в сторону окна. Встав у стены, восхищённо смотрит на нас, бегая глазками, а потом начинает напевать странную неизвестную мне мелодию.

– Ля-ля-ля, ля-ля-ля… Если это ложь, я буду очень строгой. Подумайте хорошо. Вы еще можете забрать свои слова обратно.

– Послушай, если Август снова появится здесь и вы станете опять избивать нас, – наседает Аня, – клянусь Богом, никакого ребенка вам не видать. Уж поверь мне, я придумаю как от него избавиться – убью или его или себя. Ты меня плохо знаешь.

– Ты мне скажи, правда ли это всё? Точно правда?

– Правда! – орет Аня. – Ты что оглохла?

– Перестань, милая, – просит Аасма. – Не порть нам праздник, ладно?

Сцепив руки замком, всё не может наглядеться на нас. Новость ей, определенно, пришлась по душе. Еще бы.

– Расскажу Августу, обрадую его! – делится она своими планами. – Однако меня сильно расстраивает, что вы не сказали об этом сразу. Обманывали нас. Хотели сбежать… Эх вы…

– Чего ты ждала? – спрашиваю. – Безоговорочного повиновения?

– Да, – отвечает Аасма. – Разве это так сложно?

Она поднимается и направляется к двери. У порога оборачивается и говорит:

– Если ты правда беременна, Аня, никакого наказания за ваш обман не последует. Все будут рады и довольны. Но не дай Бог вы снова вздумали заморочить мне голову. Гнев наш с Августом будет безжалостней, чем кара Божья в судный день.

С этими словами она уходит, громко хлопнув дверью и закрыв нас, конечно, на замок.

– Зачем ты призналась? – спрашиваю я, всё больше покрываясь потом.

Глупый вопрос. Ответ на него ясен как день.

Аня и не собирается отвечать. Знает, что я знаю.

Она пошла на это ради меня.

– Твой «гениальный» план провалился, – разочарованно констатирует она, пряча лицо за широкой и плотной прядью мокрых скомканных волос. – Придумай новый. Времени у тебя вагон.

Часть вторая

Слепая любовь

Глава 9

В тот день всё шло как обычно: мать возилась в саду с цветами, я гоняла Абура по двору, разбрасывая палки, а отец возился с Акварелью около сарая – готовился к предстоящей охоте.

Умаявшись с Абуром, я села на лавку. Хотела помочь отцу, но он к тому времени уже закончил. Почистил ружье, собрал поклажу. Оставалось оформить седло, загнать телегу, снятую с Акварели, обратно в сарай, и в контрольный раз проверить снаряжение.

Сама охота для него не являлась целью разжиться мясом или шкурой. Это было второстепенно. Отец воспринимал жизнь как приключение, большой и сложный вызов. Возможно, в нем говорила кровь кочевника или характер такой достался, не знаю. Он любил всей душой свободу, ни от чего не зависел, всегда пребывал в движении. Это и тянуло его в горы, дикие и неизведанные места, которые он раз за разом покорял и изучал.

Возвращаясь с охоты или долгого изнуряющего перегона, папа всегда неизменно приносил с собой и хорошую добычу, и захватывающие истории о своих приключениях. Открыв рот, не сводя глаз с его уставшего, загорелого, покрытого морщинами лица и сильных, крепких рук, вытянутых пальцев с толстыми как панцирь черепахи ногтями, я с удовольствием представляла себе всё, о чем он рассказывал. Эти истории захватывали меня и, засыпая иногда под его мягкий говор, я четко и красочно видела все эти места во сне.

Хотела насладиться их красотой воочию, научиться стрелять из ружья или стать его помощницей, но отец говорил, что это слишком опасно и тяжело, поэтому лучше мне туда не соваться.

– Дочка, ну сколько раз повторять? – спрашивал он. – Женщина не должна заниматься тем, с чем мужчина справляется лучше и быстрее. У вас свои дела, у нас – свои. Нельзя соединить огонь и воду.

Отец хотел, чтобы я переехала в город, занялась чем-то стоящим и интересным, перспективным, как он говорил. Не овцами, курами и огородом, а юриспруденцией, к примеру, или переводами. Всё настаивает, что нужно поступать в университет, учиться новому, а я не хочу. Хоть убей не хочу.

Общий язык с людьми Аасма находит тяжело, любит держаться одна – ей так намного комфортнее. И как её примет большой город, да и примет ли – это большая загадка и еще один аргумент за то, чтобы остаться. Принять папино дело, научиться всему, что умеет он, стать его правой рукой, оставшись среди этих прекрасных мест вдали от людей, шума, суеты…

Вот бы всё так и сложилось…

Абур как обычно в хорошем настроении. Нарезает круги по двору, не даёт покоя Акварели, прыгает на отца, пытаясь облизать его лицо – просит взять с собой.

Это вряд ли. Он хоть и чистокровный тобет, пастух от природы и всё такое, охота – это не его. Абур наш вообще исключение из правил – от охотника ему досталось мало, а вот от хулигана и бестолочи много. Вместо того, чтобы помогать выслеживать животных или, к примеру, перегонять скот, он всё только портит – распугивает добычу или убегает вдруг в непонятном направлении, а отцу ходи и ищи его. Никакому обучению не поддаётся, потому что егоза по нраву и не может элементарно набраться терпения. С овцами ведет себя как с самыми лучшими друзьями – может забуриться в гущу стада и прыгать среди них, довольно высунув язык или просто носиться в разные стороны. На команды отца не реагирует, всё делает по-своему. В общем, вместо пользы приносит одни нервные расстройства. Разве охотничьи собаки такими должны быть?

Отец хотел продать его или просто отдать кому, но я настояла на том, что пса нужно оставить – привыкла к этому обалдую и полюбила его. Он стал моим другом, а друзей нельзя предавать.

Мать по обыкновению предостерегает отца от разных бед в дороге, проверяет, сколько еды и что из теплых вещей он с собой взял. Я крепко обнимаю его с тяжелым сердцем, а он говорит нам, чтобы мы не скучали и обещает вернуться уже завтра вечером.

Седлает Акварель и, обогнув двор, уносится вдаль.

Стоим и смотрим им вслед, провожаем глазами до тех пор, пока их фигуры не сливаются с жарким маревом вдали и не исчезают.

Грустно…

Ходит отец всегда одной и той же дорогой. Минует автотрассу поперек пешей тропы за пару километров от двора, идёт по небольшому полю и поднимается на вершину пологого холма, усыпанного по обе стороны камнями и поросшего редкими соснами. Спускается в низину за склоном и через ущелье выходит к ещё одному полю. Его венчает густой сосновый бор, растущий у подножия высоких гор – там отец и охотится. Эти горы видно даже из нашего двора – огромные, величественные. И всегда такие разные. Черные и хмурые или светлые, ясные, иногда холодные и неприступные. Их настроение как и человеческое зависит от погоды.

Весь вечер следующего дня, которым отец обещал вернуться, я просидела на лавке, а когда стемнело, уснула.

Не пришел папка.

Наутро мы запаниковали, конечно. Мать нервозно расхаживала по двору, я настойчиво отгоняла от себя плохие мысли и всё убеждала себя, что он вернется. Придет, рассмеется от того, что мы так извелись с матерью, а потом по обыкновению похвастает привезенной добычей.

Если не озвучивать страшные мысли, ничего скверного и не случится. Я всегда так считала и это работало, но только не в этот раз. Чем дольше я ждала, тем сильнее разбухал ядовитый страх внутри, не давая покоя.

Тревожно поглядываю на горы вдалеке, не сводя глаз со склона. Слоняюсь туда-сюда по двору, не находя себе места. Не зря говорят – ожидание хуже смерти.

Что с ним могло случиться? Напали волки? Сорвался со скалы, утонул, заблудился?

Эти домыслы разрывают меня на части, а внутренний голос, шепчущий из глубин подсознания, что отца я больше не увижу, становится всё громче и убедительнее.

Лупила себя по щекам, билась лбом о стену, но черноту из себя выгнать так и не смогла. Как тут получится сосредоточиться на хорошем, когда везде чудится его взгляд и слышатся шаги, мерещатся страшные образы, жуткие картинки?

Вечером второго дня мать села в первую попутку и поехала в Кеген, чтобы сообщить в полицию о его пропаже. Я осталась дома – кто-то же должен встретить его, если он вернется…

Если.

Готова прибить себя за это слово.

Гляжу со скамейки во дворе на заснеженные вершины гор у горизонта. Настолько высокие, что гребнями и макушками утопают в облаках. Они видели и знают всё: где отец, что с ним случилось, вернется ли он. Но ответов от них не дождешься. Если бы они и умели говорить, секретов своих мне бы никогда не выдали.

Абур лежит под скамейкой, изредка поскуливает, лижет мне ноги – хочет успокоить.

– Он вернется? – с надеждой спрашиваю я у собаки.

Жалобно скулит и ложится под лавку, поджав уши. Он тоже не знает ответа.

Так мы и просидели, пока мать не приехала.

Она вернулась, когда в черном небе уже засияли первые звезды. Сказала, что написала заявление, поговорила с начальником, рассказала ему всю историю от начала до конца. Собственно, там и рассказывать нечего. Пропал человек, вот и всё.

– У них новый сотрудник, – уставшим голосом говорит мать. – Какой-то Джусаев, майор. – Закрывает лицо руками, устало вздыхая. – Попросил успокоиться, сказал, что волноваться не о чем.

С паузами от моих постоянных возмущений и упрямо наворачивающимися слезами мать пересказывает весь их разговор. Говорит, что он сказал подождать, ведь опытный чабан нигде не пропадет, тем паче на лошади и вооруженный. Возможно, он забрел куда-то далеко в поисках хорошей добычи и уже направляется обратно. Попросил не паниковать. Искать чабана в столь дикой и глухой местности, в непроходимых горах – задача для их маленького отделения непосильная, как он выразился. Так что если всё, действительно, серьезно, то нужна будет помощь со стороны – от города или с погранзаставы. Но нужно подождать.

– Чего подождать? – в яростном недоумении спрашиваю я. – Манны небесной?

Мать ревет.

– Нельзя сидеть и ждать. Нужно идти за ним.

– Он спросил, есть ли у него телефон? – всхлипывает мать. – Я сказала, что есть, но на охоту он его с собой не берёт.

Телефоном у нас только отец и пользовался. И то редко – лишь по работе. Промышлял он перегоном скота в основном, а в этом деле без телефонной связи не обойтись.

– Что за время такое? – с недоумением спрашиваю я, поднимая глаза к небу. – Человек пропал, а они просят подождать. Козлы ленивые!

Мать пошла в дом, а я осталась. Укуталась в отцовскую куртку и снова легла на лавке.

Проснулась рано.

Еще и не рассвело.

Снилось, что отец вернулся и мы с ним разделывали настрелянных им фазанов. Мать приготовила из них жаркое с овощами и мы сели за стол. Еда получилась сочная, вкусная, но вскоре вместо неё в моей тарелке возникли черви – копошились в комьях сырой земли, вились друг о друга, расползаясь по столу. Не земляные, а больше на опарышей похожие, только длинные, мерзкие до жути.

Проснувшись, не сразу получилось выкинуть увиденное из головы как я ни старалась. Показалось, прежде чем заметить подвох, я все же успела съесть парочку. Во рту стоял реальный привкус чего-то стухшего, склизкого.

Собравшись с силами, умываюсь, иду в дом и собираю вещи в дорогу.

В подвале нахожу свой старый рюкзак, складываю в него всё необходимое: нож, фонарик, воду, резиновые сапоги, бумагу, спички, дождевик. Из еды – пару бутербродов с маслом, шесть вареных яиц и ломоть хлеба.

Хочу найти Абура, но его нигде нет. Как под землю провалился. Убежал в поле за домом или к речке как обычно. Нет времени его искать, но… с ним будет не так скучно хотя бы. И страшно.

Выхожу в поле, зову его, высматривая в высокой траве, но всё тщетно.

Ладно, пойду одна. Нужно уйти пока мать спит.

Пишу ей записку. Сообщаю, куда и зачем иду, прошу не волноваться.

Хватаю рюкзак, закидываю его за спину и, постояв немного перед порогом, выдвигаюсь. Когда уже собираюсь спуститься к огороду, вдруг слышу голос матери.

Проснулась всё-таки.

Нехотя оборачиваюсь.

Стоит на крыльце. Сонная, уставшая, с опухшими от вчерашних слёз глазами.

– Куда ты, дочка?

– Искать отца. Нельзя терять время, просто сидеть и ждать. Это предательство.

Просовывает ноги в тапки, бежит ко мне. Крепко обхватив мои плечи, умоляет меня остаться и никуда не идти:

– Сегодня мы снова поедем в отделение. Заставим их пошевелиться, предпринять что-нибудь. Если не достучимся до них, то поедем в город, напишем заявление там! Самим идти искать отца опасно.

– Нет! – отрезаю я. – Мы потеряем время! И теряем его сейчас!

Отстранившись от неё, поправляю волосы, ворот рубашки и, крепко ухватившись за лямки рюкзака, спускаюсь по тропинке к поляне.

– Будь дома, – говорю. – Жди.

– Не ходи, дочь. Опасно там! Не ходи, прошу!

– Твоя правда. А моя в том, что я не готова бросить отца в беде. Он нуждается в нашей помощи и я найду его.

Ухожу быстро вперед, но мать спешит за мной. Догоняет, падает на колени и, обхватив мои ноги, начинает рыдать.

– Дочка, не ходи, я тебя прошу! Не оставляй меня одну! – умоляет она. – Давай снова съездим в полицию, вместе!

Я отмеряю её ненавистным взглядом и продолжаю путь.

Разве можно вести себя так глупо? Сидеть и ждать чуда на лавке во дворе я не буду.

Я иду к тебе папочка. Я найду тебя.

Ушла я вперед резво, быстро. Сама не заметила, как дошла до трассы.

Матери позади не видно, значит вернулась домой.

Так-то лучше.

Твёрдо и озлобленно ступая по земле, думаю, как далеко готова зайти в поисках отца и что будет, если я его не найду?

Ответов нет.

Остается надеяться, что всё закончится хорошо и я найду его живым.

Нужно просто идти вперед. Не заблудиться, избавить себя от этого черного, вязкого отчаяния. Нельзя сдаваться.

– Стой, дочка, стой! – орет где-то позади мать.

Успела переодеться.

Бежит со всех ног, одной рукой прижимая шляпу к голове, а второй подол юбки к ногам. На плече болтается хлопковая сумка, ноги обуты в старые сандалии для двора.

Господи, ну кто так ходит в горы? Что за несуразица?

– Мама, я же попросила тебя остаться! – возмущаюсь я, когда она оказывается ближе. – Что за одежда? Ты в горы собралась или на собрание дачников-колхозников?

Ушла я далеко от дома, так что матери пришлось бежать немало – всё не отдышится.

– Я с тобой! Пойдём вместе! – сбивчиво твердит она. – Идем же!

– Тебе лучше остаться дома. Не переживай, я справлюсь сама.

– Нет, мы идем вместе! – настаивает мать и уходит вперёд.

Я твердо уверена, что одной мне будет лучше, поскольку мама от природы не приспособлена к чему-либо сложному. Вся её жизнь всегда вертелась вокруг нашего дома, хозяйства, семьи. Какие уж там походы в горы?

Да она даже не знает куда идти. Строит из себя умную.

У меня, разумеется, опыта во всем этом не так много, как у отца, но сил и уверенности от рождения хватает. Характер отцовский – вот в чем дело. И причины у нас с ней разные. Я иду туда, чтобы найти отца, помочь ему, а мать тащится за мной оттого, что не хочет оставаться одна.

– Кто покормит скотину? – спрашиваю я, поравнявшись с ней.

– Сейчас наши бараны волнуют меня меньше всего. Вернемся и покормим, – отвечает мать озабоченно.

Нет больше сил отпираться, так что я принимаю её выходку как данность и, стиснув зубы, вышагиваю вперед.

Идем мы в основном молча – говорить нам как всегда не о чем.

Миновав холм с извилистой тропой среди небольших сосен и валунов, бредем через широкое небольшое поле, огибаем маленькую опушку и выходим, наконец, к ущелью. Оно приглашает нас войти, раствориться в нем, возможно, потеряться и поэтому как бы намекает, что прежде, чем это сделать, нам нужно хорошенько подумать.

Чего тут думать? Входим.

Скалы нависают над нами как голодный зверь, готовый сожрать, проглотить. Или сдвинуть вековые окаменелости и раздавить нас в лепешку. Мрачное место. Сил у него много, это сразу видно.

Солнце тут же спряталось за черными скалистыми верхушками, земля под ногами взбугрилась, потвердела, а от холодных камней вокруг повеяло одиночеством, холодом и…

Смертью.

Я кричу в пустоту, зову отца, но кроме эха в ответ ничего не слышу.

Заглядываем во все расщелины, ямы, проверяем каждый выступ.

Ничего.

Ущелье всё больше наваливается на нас по мере того, как мы продвигаемся вперед. Вьётся по-змеиному, сужается. Даже дышать уже трудно.

Через час пути мы, наконец, выбираемся наружу и перед нами открывается широкое длинное поле, застланное разнотравьем и яркими цветами. Вдалеке у самого горизонта виднеется бор с острыми верхушками елей, усыпавшими холм на подступах к высокогорью. Чем выше подъем, тем гуще и страшнее становится лес.

Где-то там отец. Точно знаю.

Ждёт нашей помощи, зовёт нас мысленно, высматривая средь черных скалистых стен и могучих деревьев.

Я примерно так и представляла себе эти места, но в реальности все оказалось куда красивее. Жаль, меня сюда привел такой грустный повод.

Чтобы спуститься вниз, нужно преодолеть резкий спуск, усыпанный грудой больших и не очень камней, крутые выступы в скале. Высотой он как два наших дома, если их поставить друг на друга.

Мать с опаской глядит вниз, оценивает примерный маршрут, сопоставляя его со своими физическими возможностями. Понимая, что здесь ей не спуститься, скрещивает на груди руки и отшагивает назад.

– Высоко, – говорит. – Опасно.

– А кто сказал, что будет легко? – спрашиваю я надменно. – Предупреждала ведь!

– Нужно найти другой путь, – предлагает мать.

С этим я согласна. Не хватало ещё нам покалечиться. Тогда отцу уж точно никто не поможет.

Обнаружить обходной путь сразу не получилось. Отец о нём ничего мне не рассказывал, так что пришлось поплутать средь этих холодных скал, поискать его как следует.

Умаялись мы изрядно, но всё-таки нашли безопасный склон.

Спустившись, двинулись прямо к сосновому бору, что окаймлял широкой полоской горный массив, скрытый в горячем летнем мареве.

Идем, идем и идем… Ноги уже не слушаются, голову припекло, а спину начинает пощипывать от безжалостного летнего солнца, но останавливаться ни в коем случае нельзя.

Мать тоже держится, но постепенно всё же выдыхается – я вижу. Устала, ослабла, но виду не подаёт. Еще бы! Я её сюда насильно не тащила.

Ещё немного и мы бы дошли, но на подступах к одному из холмов мать проваливается левой ногой в невысокую ямку и с обрывистым звонким криком падает на землю. Хватается обеими руками за правую ступню и пронзительно, жалостно стонет.

– Сука… – вырывается у меня неслышно. – Ведь знала же…

Сцепив от злости зубы, закатываю глаза. Небо обрушивается на меня, прижимая к земле. Надежда подобно лузге просачивается сквозь пальцы и, подхваченная ветром, уносится за горизонт.

Мать корчится от боли, припав к траве и на этом по всей видимости поиски отца нам придется прекратить.

СПАСИБО, МАМОЧКА!

ТЕПЕРЬ МЫ ВРЯД ЛИ НАЙДЕМ ОТЦА И ПОМОЖЕМ ЕМУ!

ВСЁ БЛАГОДАРЯ ТЕБЕ И ТВОЕЙ УПЕРТОСТИ! НИКОМУ НЕ НУЖНОЙ И ГЛУПОЙ!

Нужно подойти, посмотреть, что с ней там случилось.

Скидываю на землю рюкзак, подбираюсь ближе, сажусь рядом.

– Что такое? – спрашиваю.

– Ты что слепая? – вопит в сердцах мать. – Я упала! С ногой беда!

Щиколотка у нее тут же распухла и слегка покраснела. Я инстинктивно тянусь к месту ушиба, но мать едва почувствовав мои пальцы, взвизгивает и одергивает ногу.

– Не трожь! – вопит она. – Больно!

Чуть ли не шипя от гнева, я помогаю ей подняться и добраться до ближайшего деревца. Нужно переждать в тени пока нога мало-мальски успокоится и я надеюсь, идти дальше, но она как назло еще сильнее краснеет и набухает.

Какая же она… тупая!

Пойти в горы в этом сарафане и шляпе, навернуться тут чуть ли не на ровном месте и сидеть, лить слезы в то время, как отец в эту минуту, возможно, погибает от жажды или потери крови.

Встала и пошла, дубина! Нечего ныть!

Мне что, тащить её на себе до самого дома? Или просто оставить здесь?

Естественно, придется возвращаться домой и вести её под руку, ведь это моя мать.

Придется откладывать поиски!

Она просила немного времени, чтобы отдохнуть, но мы не могли себе этого позволить – двинулись в обратную сторону.

Решила, что отведу её домой и вернусь сюда – хоть ночью, хоть под утро… не важно. Дорогу я уже поняла, так что дело пойдет быстрее. Заодно захвачу теплые вещи. В горах должно быть очень холодно.

И пусть мать хоть слово мне скажет, вновь уговаривая остаться. Молчать не буду!

Чтобы она осознала свою вину, во все интонации и жесты, пока мы шли, я вкладывала как можно больше презрения и злости, но она не обращала на это внимания.

Наглая дура!

Ужасно раздражает её запах, этот плач, то, как она периодически взвизгивает от боли, наступая на больную ногу…

Но выбора нет.

Я тащу её ради отца, а не для того, чтобы облегчить ей боль. Надеюсь, она это понимает.

Шли мы долго, устали как собаки.

На подступах к дому потемнело, задул прохладный ветер.

Ноги мои уже едва отрывались от земли, мать тоже обессилела, но останавливаться я ни ей, ни себе не позволяю. Ради отца мы должны идти, должны быстрее вернуться домой, чтобы я как можно раньше возобновила поиски.

Каждая секунда важна.

Потерпи еще немного, папочка…

– Говорила тебе остаться дома, почему ты меня не послушала? – яростно спрашиваю я у матери, когда мы выходим на вершину склона и различаем, наконец, очертания нашего домика вдали. – Столько времени впустую потеряли!

Возможно, это лишнее в нашей-то ситуации, но я устала сдерживаться. Почему из-за её глупости должен страдать отец?

Мать в ответ ничего не говорит, плачет сильнее и тяжело дышит, делая вид, что ей больно.

– Мы нашли бы его, нашли бы! – напираю я. – А теперь шансов на его спасение еще меньше.

– Не кричи на меня, – требует мать. – Мне также плохо как и тебе.

– Не указывай!

– А ты не дерзи матери!

– Заткнись! – срывается у меня. – Отец пропал и…

Договорить я не успеваю, потому что мать отвешивает мне крепкую оплеуху.

– Не смей так со мной говорить! Я – твоя мать!

Меня захлестывает ярость и не долго думая, я влепляю ей ответную пощёчину.

Глаза у матери округляются и в ужасе застывают. Она смотрит на меня и с грустью, и с сожалением, и страхом, а потом, касаясь ладонью лица, ошеломлённо садится на землю и рыдает.

Двигаясь словно робот, я медленно поворачиваюсь в сторону дома и иду дальше.

Где-то вдалеке лает Абур. Сначала не нахожу его, но вскоре замечаю, как в высокой траве вдалеке мелькают его уши. Несется навстречу. Немного погодя, уже болтается у меня в ногах, обнюхивает, облизывает мои уставшие и обессиленные колени.

– Ну и где тебя носило? – с недовольством спрашиваю я. – Пшел вон!

Я обижена и зла на него, на мать, на весь свет.

Надо же! Снова ударила меня!

Абур, поджав хвост, ложится, прижимает морду к земле и тут же резво подпрыгивая, улепетывает во двор.

Шею ломит, спина болит, ноги гудят. Прикидываю, какие из теплых вещей лучше взять с собой, что прихватить из еды, но подняв глаза и посмотрев на наш двор издали, застываю на месте.

Всё вокруг сгорает и рассеивается, разлетаясь по миру хлопьями серого пепла. Весь пройденный путь, все слова – сказанные и услышанные с того самого дня, как отец ушел, наполняются смыслом, а сердце радостью.

Набухшее, отяжелевшее, оно провалилось куда-то и остались лишь вопросы, бьющиеся с грохотом в двери сознания и требующие немедленных ответов.

Что делать? Как реагировать? И почему так тревожно, ведь это папа!

ПАПА!!!

Стоит во дворе, у крыльца, глядит куда-то вдаль как ни в чем не бывало.

– Папа… – повторяю я вслух. – Папа вернулся…

Мать осталась позади, она не слышит.

– Отец вернулся! – кричу я изо всех сил.

– Что?

Мать выпрямляет шею, протирает и прищуривает глаза.

Напрягается всем телом, вглядываясь вдаль, а у меня возникает непреодолимое желание ринуться тотчас со всех ног к дому – прямо в его объятия.

Так я и собираюсь сделать, но мать говорит вдруг:

– Это не он, ты что?

Слова эти вываливаются из её рта как груда камней. Хочется собрать их и затолкать обратно.

Зачем она говорит так? Хочет, чтобы я снова ударила её?

– Что ты такое нес… – я начинаю возмущаться, но мне приходится заткнуться, потому что теперь я и сама убеждаюсь в том, что это и вправду вовсе не отец.

Я ошиблась.

И как я могла?

Это баба Валя – наша соседка.

Четко различаю её низенькую фигурку, сгорбленную спину, темного цвета косынку, короткие ноги, руки, по обыкновению сложенные на пояснице.

Господи, как же можно так обознаться? У них ведь нет ничего общего во внешности, ни малейшего сходства!

Тоже оседаю на землю. Сил больше нет ни на что.

Несмотря на преклонный возраст, зрение у бабы Вали хорошее, поэтому она нас тоже уже заметила. Встрепенулась, пригляделась и торопливо заковыляла навстречу. Машет рукой, что-то говорит, но отсюда совсем ничего не слышно.

Глава 10

Места у нас глухие, только ветер в поле гуляет. Баба Валя – единственная соседка на всю округу. Живет за полем, что раскинулось позади нашего дома. Поле большое, от неё до нас на лошади минут сорок ехать, не меньше. Поэтому она и редко к нам наведывается, но когда это происходит, настроение ни у кого не портится.

Добрая бабка, хорошая. Всегда выслушает, даст дельный совет. И ко мне с любовью относится – как к родной.

Только сейчас ни видеть её, ни говорить с ней у меня желания нет. Пусто внутри – всё провалилось в бездну уныния, растворилось в едкой кислоте печали. Мысли загустели, почернели и мне уже стало казаться, что я неживая вовсе.

Баба Валя видит нас такими впервые, вот и паникует. Слова у неё путаются, руки трясутся, лицо горит от недоумения и тревоги одновременно.

– Да скажите вы хоть слово! – взвывает она. – Язык проглотили что ли? Куда ходили? Что случилось? Айзере, ты чего хромаешь? Ася, а на тебе почему лица нет?

Я рассказываю ей о пропаже отца и с каждым моим словом лицо у бабы Вали всё больше искажается от паники и тревоги.

Поднимаюсь, собравшись с последними силами. Что-то заставляет меня, хоть и дается мне каждое движение с большим трудом. Мной правит надежда, больше ничего у меня нет.

Хочу и мать поднять, отвести её в дом, но она не встает. Сидит как дура, льет слезы и причитает.

Опомнившись, баба Валя спешит ко мне на помощь.

– С ногой-то у матери что?

– Упала, подвернула.

– Бог мой… И что? Как поиски-то?

Глупый вопрос.

– Никак… – отвечаю я через силу.

– Ну и дуры вы, девки! – хлопает себя по ноге баба Валя. – Опасная это затея – ходить одним да в такую даль.

Дотащив мать до дома, падаем втроем обессиленно на лавку. Баба Валя пытается отдышаться – к таким марш-броскам она не привыкла.

Абур носится по двору и, завидев нас, бежит навстречу. Ложится рядом, прижав уши, вскакивает, заныривая под лавку, что-то вынюхивает, суетится, а потом садится рядом с бабой Валей и начинает донимать её, гавкая под ухом.

– Убери его, детка, прошу тебя, – просит она. – Что ему вечно от меня надо?

Я отгоняю Абура прочь, но он меня не слушается, поэтому мне приходится встать и оттащить его к будке насильно.

Тогда же я и подумала вдруг, что он-то у меня пёс пастуший, нюх у него хороший, и что он, возможно, сделает ради отца исключение и задействует хотя бы раз свои природные навыки. Во имя благого и важного дела.

Под удивлённые и непонятливые взгляды матери с бабой Валей, я резко бросаюсь в дом, забыв об усталости, и выбегаю обратно с отцовскими вещами – футболкой, бритвой и расчёской.

Сую их Абуру под нос, тычу ими в морду остервенело, приказывая искать, но он смотрит на меня и всё не может понять, что мне от него надо.

В результате решает, что я хочу играть и начинает довольный прыгать передо мной, виляя хвостом и звонко лая.

– Дохлый номер, – констатирует баба Валя.

Она всегда говорила отцу, что пёс этот глупый и бесполезный и что от него одни хлопоты. Спустя годы мнение её не изменилось.

Когда я разочарованно гоню Абура прочь и возвращаюсь на лавку, баба Валя продолжает допрос.

– Вы мне объясните как следует, – требует она. – С чего вы решили, что отец пропал?

– С того, что сегодня третий день, как он обещал вернуться, – отвечаю я отсутствующим тоном, а баба Валя округляет глаза. – Я отдохну немного и пойду обратно.

– Детка, обожди ты! – она взмахивает рукой. – Расскажи всё по порядку!

– Нечего тут больше рассказывать, – вмешивается мать на последнем издыхании. – Ушел на охоту, обещал придти и всё. Нет его больше…

– Он жив! – гневно выкрикиваю я. – И я верну его домой. Не говори так больше!

Баба Валя берет мои руки.

– Тише, детка, – мягко произносит она. – Не гони волну!

– Воды… – хрипло просит мать.

– Секундочку! – тут же отзывается баба Валя и не зная сразу, за что хвататься, спешит в дом.

Добравшись до крыльца, она вспоминает, что дверь-то заперта и быстро возвращается обратно.

Мать дает ей ключ и баба Валя торопливо ковыляет обратно, исчезая вскоре в полумраке веранды.

Возвращается обратно. В каждой руке по стакану воды.

Мы выпиваем все до дна. Свежая такая, ледяная… От этой воды ломит дёсны, сводит лоб. Жар с лица и груди спадает, дышать становится немного легче.

– Совсем сдурели? – подбоченившись, спрашивает баба Валя. – Пошли искать его в дикие горы…

– Да, пошли, – твёрдо соглашаюсь я. – И мне не страшно туда вернуться. Ради отца я готова на всё. Меня не ничего не пугает кроме того, что я могу его больше не увидеть.

– Нууу дааа, – настороженно протягивает баба Валя. – Пойдешь и тоже не вернешься! Совсем мать без волос оставить хочешь? А обо мне подумала? Я же за тебя тоже переживаю!

– Жить не хочется, баба Валя… – мертвецким голосом бормочет мать, утирая слезы. – Как же я без него?

– Деточка, да что ж ты такое говоришь? – баба Валя садится на скамейку, опуская ладони себе на колени и не сводя с матери глаз. – Вернется наш охотник, нутром чую. Вы, главное, держите себя в руках, ладно?

Она смотрит на меня, ожидая ответа, но я отвожу глаза в сторону. Бабе Вале легко рассуждать. У неё не пропал отец, она не переживает всего, что сейчас на собственной шкуре испытываю я.

Осторожно берет мамину ногу, мягко ощупывает пятку и всю ступню, водит осторожно ею в разные стороны, щупает какие-то точки.

Мать не сопротивляется, хоть ей и больно с виду (уверена, серьёзность травмы преувеличена). Если она станет выть как школьница, баба Валя этого не поймет, разочаруется в мамке. А ей мнение бабы Вали важно, она ее уважает, так что приходится терпеть.

– Куда он пошёл-то? – с серьезным видом спрашивает баба Валя. – По какому маршруту?

– Он всегда ходит одной дорогой – через Черную глотку, – говорю я хрипло. – Ущелье такое. Выбирается к широкому холмистому полю и идет по нему до самого леса у подножия гор. Оставляет в нем Акварель, снаряжается и поднимается наверх. Куда он направляется дальше – неизвестно. Тамошние ориентиры мне не известны.

– Так надо в милицию идти! – изумляется баба Валя. – Указать им место и пусть ищут! А вы что? Куда пошли-то, девки глупые? Сунулись туда в одиночку, вот чума!

Видно, что она за нас с матерью искренне волнуется и мне от этого становится тепло. Её бодрость и оптимизм внушают в меня надежды на светлое будущее.

Баба Валя говорит, что нужно срочно лечить мамкину ногу. Спрашивает, где у нас в доме лежит чеснок, идет и срывает за забором подорожник, насыпает в чашку земли. Уходит в дом и вскоре возвращается с готовой примочкой.

В лечении она разбирается хорошо. Всегда говорит, что в больницах и аптеках работают воры и что народными средствами можно вылечить любую болезнь – «главное, чтобы котелок работал». А уж у неё он работает. Сама не раз в этом убеждалась. Помню, как она вылечила отца от экземы мазью, приготовленной лишь из воды, сырых яиц и уксуса. Эффект оказался чудодейственный. Уже через две недели руки у отца очистились от всех язв и болячек, сияли как младенческие. Что за штука такая? Пара недель, ноль затрат и на тебе – чудесное выздоровление.

А у матери как-то случился варикоз. Черные нитки вен от чего-то разрастались на её ногах не по дням, а по часам, сгустки крови становились всё жирнее, боль усиливалась.

Отец уже решил везти мать в больницу, обращаться к врачам, но баба Валя посоветовала нам не торопиться и воспользоваться её советом.

На следующий день принесла нам кашицу, намешанную из меда, глины и хозяйственного мыла. Сказала матери смазывать этой смесью перед сном болезненные места, оборачивая теплым шарфом, а утром смывать.

Через месяц сгустки рассосались, а на второй месяц исчезли вовсе. Тоже чудо.

С такой соседкой врач не нужен, поэтому когда сегодня мать подвернула ногу, я знала, что баба Валя со всем разберется.

– Вывих у тебя, – без тени сомнения заключает баба Валя. – Ничего, вылечим. Через две недели бегать будешь.

– Нужно найти отца, – окаменевшим голосом твержу я, отстраненно глядя вдаль. – Я должна идти обратно.

Мамина нога – самая ничтожная на свете вещь, о которой сейчас стоит заботиться и переживать. Нужно уметь отделять зерна от плевел.

– Не должна ты ничего, деточка, – твердит баба Валя. – Найдется ваш отец, не волнуйтесь. Всё будет хорошо. Уверена, забрел он куда-то далеко, погнался за кем-то, пав на след большой добычи. Воротится скоро.

Берет мамину ногу и смазывает её приготовленным раствором. Движения бабы Вали бережливы, аккуратны. К процессу она подходит ответственно.

Кто в милицию-то поедет? – спрашивает. – Надо заявление писать о пропаже – лишним не будет!

С трудом волоча языком, мать рассказывает ей о том, что уже ездила в полицию и баба Валя, продолжая накладывать смесь ей на ногу, охает и не находит нужных слов для того, чтобы хоть как-то прокомментировать услышанное.

– Он умер, да? – спрашивает боязливо мать.

Баба Валя садится на скамейку и, обнимая мать за плечи, говорит, что отец обязательно вернется, нужно ждать, верить в лучшее и не опускать руки.

По всему видно, что известие это для неё тоже оказалось тяжелым – отца она любила, восхищалась всегда тем, как он много работает, как заботится о матери.

У них и общие темы для разговоров всегда находились. Чаще всего, конечно, они обсуждали книги, делились впечатлениями от недавно прочитанных историй, менялись книжками. У отца за всю жизнь собралось не так много литературы, но он постоянно успешно находил, чем заинтересовать нашу начитанную соседку.

С мамой они частенько играли в карты, возились с саженцами и цветами в огороде, рассуждая о секретах красоты или о том, что касается здоровья и молодости.

Баба Валя заглядывала к нам не так часто. Дел у неё всегда невпроворот, а живет она одна, так что помогать ей некому – приходится самой управляться со всеми хлопотами.

Держит кур, немного овец, летом занимается огородом, зимой – теплицей. Выращивает не только фрукты с овощами, а еще и травы. Варит из них разные целебные настойки – для крепкого сна или хорошего пищеварения, например. Некоторые даёт матери, объясняя как их надо правильно пить и какого эффекта ждать в будущем. Мы с отцом в этих настойках не нуждаемся, а вот мать, всегда чересчур озабоченная молодостью и здоровьем, с удовольствием принимает от бабы Вали любые средства, способные оказаться ей полезными.

Мне нравится в бабе Вале, что она всегда веселая и радостная. Казалось, если ей отрубить руки-ноги или выколоть глаза, она все равно будет улыбаться и радоваться жизни. Никогда ни на что не жалуется, не причитает, принимает всё как благо, убежденная в том, что разрешить можно любые жизненные невзгоды, главное, найти к решению проблемы правильный подход.

Даже смерть деда от пьянства десять лет назад её не сломила. Баба Валя осталась одна, но нашла силы не опустить в одиночестве руки и не сгинуть в тишине холодной и черной тоски.

Как помру, похороните меня по-человечески и всё, – говорит она регулярно. – Больше мне ничего не надо. Дом себе заберите со всем хозяйством, распоряжайтесь как хотите. Вы люди хорошие и кроме вас у меня никого больше нет.

Мать всегда просит её не настраиваться на плохое и не говорить ничего о смерти, ведь она такая молодая и красивая.

Стоит признать, выглядела баба Валя несмотря на возраст действительно бодро и ничего не предвещало плохого, но годы летят и… кто их остановит? Это неподвластно никому. Никто не вернет ей молодость. Она понимает это и как любому другому человеку в почтенном возрасте бабе Вале, наверное, уже страшно засыпать ночью, зная, что утро может не наступить.

Но это тоже часть жизни.

– Так, девки! Ну-ка не расклеиваться! – закончив с маминой ногой, бойким не по ситуации голосом командует она.

Мать устало вздыхает, а я отстраненно засматриваюсь на фиолетово-алый закат, все сильнее прижимающийся к горным макушкам вдали. Еще один день уходит и его не остановить. Тает подобно льду под жарким летним солнцем.

– Что нам остаётся? – спрашиваю я, вглядываясь в мягкое морщинистое лицо бабы Вали.

– Ждать, – отвечает она не задумываясь. – Ждать и надеяться.

– На кого?

– На милицию, а на кого ж еще? – удивляется баба Валя.

Поправив косынку, она обращается к матери и распоряжается: – Ногу не нагружать, повязку не снимать.

– Полиция нам не поможет, – говорю. – Я должна сама всё решить.

– Что же ты можешь? – спрашивает сурово баба Валя. – Ты хоть и смелая такая, но поверь мне, одной тебе не справиться, так что…

– Я справлюсь.

– Послушай меня, детка. Тебе лучше остаться дома, рядом с мамкой… Ты поглянь на неё. Разве можно её в таком состоянии одну оставлять?

– Мне все равно, – честно признаюсь я. – Вы же здесь, вот и присмотрите за ней.

– Пойми, ей ты нужна, а не я, – заверяет меня баба Валя. – Понимаешь?

Я жду, что мать опровергнет её слова, но она подло молчит.

Сука.

– И что? Ждать, пока папа сам вернется? – раздраженно спрашиваю я.

Абур встрепенулся, повел носом, принюхался. Посмотрев на нас внимательно, вновь прижал морду к земле и закрыл глаза.

– Папа не вернется сам! Ему нужна помощь! – я сжимаю руки в кулаки. – Нельзя просто сидеть и ждать!

Баба Валя укрывает теплыми ладонями наши с мамой колени и говорит, что все будет хорошо.

Теплый летний ветерок ласкает мои щеки, небо предательски темнеет, забирая у меня еще один день, прожитый без отца, глаза непроизвольно смыкаются и не хотят открываться.

– Брести туда в темноте, в одиночку… в такую даль… – многозначительно бормочет баба Валя. – Это же смерти подобно!

– Но впереди целая ночь! Я не могу сидеть и ждать, пока наступит утро! – возмущаюсь я.

– Какая же ты упрямица, – сокрушается баба Валя. – Не теряй ума, детка. Не горячись…

– И что же мне тогда делать?

– Спать, – заботливо протягивает она. – Отдыхать…

Сон, наваливающийся на меня последние полчаса, и вправду становится сильнее. Трудно его игнорировать.

Баба Валя прижимает меня к груди, поглаживает волосы.

В её теплых объятиях меня размачивает ещё больше. Через несколько минут под этот сладкий и добрый голос я засыпаю окончательно.

* * *

Проснулась глубокой ночью – чуть не упала с лавки.

Спать на ней ужасно неудобно – тело разболелось еще сильнее, шею свело.

А еще я порядком замерзла, хоть меня и укрыли пледом, положили под голову подушку.

Никто меня не разбудил – побоялись, что я подскочу и тут же побегу обратно в горы.

Стала перебирать в голове вчерашние события и постепенно начала осознавать, что баба Валя была права.

Всё это время мной двигал нервный импульс, горячее желание помочь родному и любимому человеку – и это абсолютно нормально. Плохо другое – если со мной что случится, отцу я уже ничем помочь не смогу, поэтому и вправду лучше доверить это дело полиции. Нужно, чтобы они снарядили поисковые отряды, привлекли к этому непростому делу специально обученных людей, технику… А уж к ним я точно присоединюсь. Помогу, чем смогу. Сделаю всё, что надо.

Скинув с себя плед, иду в дом.

Мать спит, бабы Вали нет.

Я хоть и нашла во вчерашних её словах разумное, всё же не могу избавиться от настойчивого ощущения, что предала отца, предательски уснув. Как можно спать, когда твой близкий человек в беде?

Пошла к себе в комнату. Взяла нашу с папой фотографию, села на кровать и пристально разглядывала её – внимательно изучала каждый фрагмент, вглядывалась в папины глаза, руки, плечи. Я на этой фотографии совсем маленькая, отец – молодой, веселый, не такой уставший как в последние годы, счастливый.

Вспоминала те дни, то как отец катал меня на санках снежными зимами, строил ледяные горки, снеговиков, как учил плавать, рыбачить, жарить мясо.

Мне в этих воспоминаниях было тепло и уютно, но когда засветало, я, не теряя времени, оделась потеплее и вышла к дороге. Дождалась попутного автобуса и поехала в сторону Кегена.

Ехать туда примерно минут сорок. Всю дорогу я сопротивляюсь желанию уснуть, периодически просыпаясь в опасении, что проехала нужную остановку. Боролась я со сном успешно, но на подъезде к Кегену всё-таки сдалась. Хорошо рядом сидел внимательный дядька. Он слышал, как я сказала водителю, куда еду и разбудил меня.

Джусаева на месте не оказалось, но я поговорила с дежурным. Он сказал, что мать моя приходила и все уже рассказала, майор в курсе. Просил подождать.

Услышав слово «подождать» я взбесилась. Наорала на него, высказав всё накопленное не стесняясь выражениях, и изможденная упала на лавочку.

Дежурный – загорелый мужчина лет тридцати пяти с пыльными всклокоченными волосами посмотрел на меня равнодушно и сказал, что на первый раз прощает, а на второй закроет на пару суток посидеть и подумать над своим поведением.

Думает, напугал меня? Ага, щас!

Не отрывая глаз от кроссворда, он не менее равнодушно сует в рот сигарету и начинает дымить прямо в этой своей конуре. Так он и сидел все полтора часа – уткнувшись в газету и покуривая сигареты, пока не появился Джусаев.

На майора не похож: низенького роста, с круглым как арбуз пузом, короткими ногами и водянистым носом. Даже форму надеть не удосужился.

В моем представлении полицейские, особенно майоры или лейтенанты, непременно статные, высокие и обязательно с густыми черными усами. А у этого и щетины нет.

Проходит мимо даже не посмотрев в мою сторону.

Дежурный сообщает ему, кто я и зачем пришла, и лицо его озаряет недоумение. Вздернув брови, он задумчиво глядит на меня, хлопая длинными ресницами и разочарованно кивая, сует руки в карманы. Напоминает мне провинившегося школьника.

– Дочка чабана… – говорит он, не сводя с меня своих узеньких заспанных глазёнок. – Не вернулся отец, значит…

Нехотя вскидывая руку в сторону коридора, приглашает идти за ним.

Заходим в полупустой кабинет, я сажусь напротив его рабочего стола, а Джусаев распахивает холодильник и достает из него бутылку воды со льдом.

– Жарко… – досадливо произносит он и предлагает воду мне, но я отказываюсь.

Откручивает крышку, с нескрываемым наслаждением отпивает четырьмя большими громкими глотками половину бутылки и убирает её обратно в морозильник. Снимает пиджак, вешает на спинку стула.

Садится за стол и мы оказываемся лицом к лицу.

– Нужно найти отца, – выдыхаю я. – Человек пропал! Тянуть нельзя!

– Отца, говоришь, найти, – оглядывая меня уставшими глазами повторяет Джусаев.

Снимает кепку, кладет на стол и мне открывается его блестящая от пота залысина на затылке. Достает из нагрудного кармана рубашки платочек, промокает лоб.

Не сводя с меня взгляда, закуривает и выпускает жирный клуб дыма в раскрытое настежь окно.

– Давайте отправим собак, – предлагаю я. – У вас ведь есть собаки для поиска людей, эти ищейки?

Джусаев усмехается.

– У нас тут на весь отдел три с половиной человека, – сообщает он с ехидной усмешкой. – Какие собаки? И к тому же, – затягивается, с наслаждением выдыхая дым, – к помощи кинологов прибегают экстренно – непосредственно в день пропажи человека. Ищейка распознает два типа следов – холодный и горячий. Понимаешь, о чем я? Холодный – это когда…

– Ладно, с собаками не получится! – заставляя его заткнуться, нетерпеливо выпаливаю я. – Но что тогда? Какие еще есть варианты?

– Знать бы, – огорченно отвечает Джусаев. – Не видел его никто, не слышал ничего… Ума не приложу, как быть.

– А кто приложит? – я невольно встаю. – Вы себя-то слышите сами? Что за детский лепет – не видели, не слышали… А вы здесь для чего? К кому нам еще обратиться, если полиция помочь не в состоянии?

– Не понял… – глазки у Джусаева округляются, ноздри раздуваются.

Тоже поднимается, наваливаясь руками на стол, от чего тот весь скрипит и трещит.

– Я повторяю, ЧЕЛОВЕК ПРОПАЛ! Прошло уже двое с половиной суток, а вы всё занимаетесь непонятно чем, ходите где-то… Добиваетесь того, чтобы я сама пошла его искать? Я пойду, обязательно пойду, но если…

– Тише, тише… – Джусаев заставляет меня замолчать, выставляя вперёд ладонь. – Сядь!

Замираю на полуслове и выдыхаю. Тело тяжелеет, глаза выворачиваются наизнанку.

– Сядь! – гаркает он.

Тушит сигарету, хоть и выкурил её до половины и тоже садится. Смотрит в окно.

Мимо с гоготом проезжают мальчишки на велосипедах, кто-то смеётся вдалеке. Ещё один жаркий, но прекрасный для кого-то летний день. Только не для меня.

Встает и, сложив руки на спине, начинает расхаживать вперед-назад.

– Вы уверены, что отец ваш, действительно, пропал? – спрашивает он, наконец.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, знаешь ли… Я проработал в органах двадцать пять лет и всякое повидал. Иногда мужчины уходят и не возвращаются. И это не говорит о том, что с ними случилось плохое. Через несколько лет обычно выясняется, что человек-то на самом деле жив-здоров и прекрасно себя чувствует. Просто, так скажем, решил начать новую жизнь. С новой женщиной и в другом месте.

В голосе его слышится жалость. Очевидно, я для него лишь девочка, брошенная отцом на произвол судьбы. И он нисколько не сомневается в собственных догадках.

Эти лентяи и не искали отца, никого не опрашивали. Теперь я точно поняла.

– Бред, сущий бред! – твердо и озлобленно проговариваю я с комом в горле. – Отец не мог нас бросить, он любил нас, вам это и баба Валя подтвердит. Он ушел на охоту и никуда больше. С ним случилась беда, неужели вы не понимаете?

– Что за баба Валя?

– Соседка наша, через поляну живёт.

Джусаев озабоченно хватается за голову.

– Что ты мне предлагаешь? Самому туда идти? Ресурсов у меня таких нет!

– А вы для чего тут сидите? Зачем здесь тогда вообще это отделение? Для вида что ли?

– Больно уж ты разговорчивая, как я погляжу. Забыла, что говоришь с представителем власти? – лицо у Джусаева напрягается.

На несколько секунд в кабинете воцаряется тишина.

– Простите, – раскаиваюсь я. – Поймите, мы с матерью переживаем, нам страшно. А я всего лишь хочу как можно скорее помочь отцу, вернуть его домой… Мы себе места не находим. Мать моя так вообще с катушек слетела вчера – ударила меня.

– Куда?

– По лицу.

– Непорядок. Мне поговорить с ней?

Смотрит на меня уже не так сурово.

– Нет же! Лучше сделайте хоть что-то, чтобы помочь нам обеим. Найдите отца, пожалуйста! Соберите людей, организуйте поиски, позвоните в город!

– Не учи ученого, ладно? Разберемся, – отвечает он и, отвернувшись, опирается взглядом в переулок за окном.

В кабинет через открытую форточку врывается теплый ветер.

Проезжает старая машина, тарахтя. Небесную синь длинной белой полосой прорезает маленькая фигурка самолета.

Жизнь продолжается. Люди ходят по улице, по небу летают самолеты, моря и океаны омывают землю, светит солнце. Только всё это теперь видится мне в серых, мрачных красках, а не разноцветных и ярких как прежде.

Как же не хватает отца сейчас…

Джусаев садится. Обреченно вздыхая, достает из полки стола заявление матери, пробегает по нему глазами и озадаченно откладывает в сторону.

– Мы подумаем над вариантами, – деловито говорит он, скрещивая на столе руки.

– Попросите вертолет! – осеняет меня.

– Вертолет? – Джусаев смеется. – Думаешь, всё так просто? Я подумаю, что можно сделать в ближайшее время, а ты ступай домой. Мать сказала, где вы живете, дала отцовский номер. Как будет что, обязательно сообщим.

– Что вы планируете? Как будем искать отца? Когда начнём?

Меня разбирают тысячи вопросов и я не вижу смысла сдерживаться.

– Не беги вперёд паровоза, – строго отвечает он. – Езжай домой и жди.

– Но…

– У меня нет больше времени – других дел куча, – озабоченно говорит Джусаев. – Ступай.

Нет у тебя никаких дел, ленивая задница!

– Никуда я не пойду. Мы должны приступить немедленно. Нельзя терять время! – заявляю я.

– Иди, а то придется попросить дежурного выпроводить тебя. Я думаю, мы можем обойтись и без этого, правда?

С виду Джусаев вроде безобидный, но нервировать его почему-то не хочется. Только от него и зависит наше будущее, только он и способен найти отца и вернуть его нам. В его руках власть и все нужные рычаги. Следует более уважительно к этому относиться.

– Я постараюсь найти его, – уверяет меня Джусаев напоследок. – Даю слово.

* * *

Остаток дня я провела на нервах. Металась по дому, выходила наружу – смотрела, не идет ли отец, не едет ли майор. Ходила по дому из комнаты в комнату, ворочалась на кровати, ёрзала за столом на кухне. Всё, чем бы я не занималась, обращалось в нервозные и монотонные действия.

К вечеру приехала баба Валя.

Услышав посторонние звуки снаружи, я встрепенулась, думала, что это Джусаев приехал или отец вернулся, но когда увидела её лошадь в поле, тут же поникла.

Баба Валя проверила мамину ногу, поменяла повязку, а я рассказала ей про встречу с майором. Выслушав меня, она заключила, что я всё сделала правильно и отец непременно будет найден и спасён.

Отцовский телефон зазвонил часов в восемь.

Номер высветился незнакомый, но сомнений в том, что это Джусаев, у меня не возникло.

– Алло? Да? Я слушаю! – в надежде на мгновенное чудо ору я в трубку.

Откашлявшись, он представляется и спрашивает, кто у аппарата.

– Это я – Аасма! – выпаливаю. – Ну что там?

Что-то набухает у меня в груди и животе, ноги становятся ватными. Выскакиваю во двор, сама себя не контролируя.

Баба Валя с мамой, увидев, что я говорю по телефону, настороженно прислушиваются к разговору.

– Мать где? – спрашивает Джусаев.

– Не знаю, – обманываю я. – Есть новости? Вы уже нашли моего отца?

– Нет, – вздыхает он.

– Но…

– Значит, так. – отрезает Джусаев. – Мы тут прикинули всё, посовещались с городом. Дело, выходит, и вправду серьезное.

– И что?

– Связался с Каркарой, – он выдерживает паузу. – Их ребята помогут.

– Каркара? Что это?

– Ближайшая погранзастава, – поясняет Джусаев. – Их начальник обещал выделить нам солдатиков для поисков. Немного, но всё таки. Начнем завтра на рассвете.

– Поздно. Почему не приступить сегодня?

Баба Валя поднялась, пошла ко мне. Мать тоже хочет подойти поближе, но с одной здоровой ногой ей это трудно дается.

– Слушай, – голос у Джусаева становится строже. – Я все понимаю, но…

Ничего ты не понимаешь, валенок.

– …это не так-то просто – организовать поиски в горах да еще и с участием военных. Придется подождать.

– Вам ведь все-равно, живым вы его найдете или мертвым, верно? – озлобленно спрашиваю я.

Джусаев собирался что-то сказать сходу, но промедлил, не нашел слов.

Мать напрягает лицо, замирает на месте. Баба Валя стоит рядом и с нетерпением ждёт, когда мы договорим.

– Надежда умирает последней, – говорит, наконец, майор. – Если он, действительно, опытный охотник и крепкий мужик, то еще жив. Возможно, заблудился или повредил ногу… Случаи бывают разные. Если так, то уже завтра он будет дома.

* * *

Когда баба Валя уехала, мать внезапно решила, что солдат, которых к нам пришлют, нужно накормить, а также дать им еды в дорогу, поэтому встал вопрос о том, кто зарежет барана.

Ну как кто? Я, конечно! Мать с этим точно не справится.

Раньше, конечно, это всегда делал папа. Вспоминаю, как он зачем-то засовывал трепыхающемуся под ним барашку в рот пальцы, крепко прижимая того ногой к земле, как резал ему глотку, потрошил, смолил горелкой голову. Зачем он это делал? И как ему не больно совать пальцы барану в рот? У него же там зубы и он их сильно сжимает?

Так, ладно. Нужно сосредоточиться. Собраться с духом и силами.

Аасма сможет. У неё все получится. Главное, сделать всё также, как оно и хранится в моей памяти. А зачем это всё делается и для чего, мне знать необязательно. Но пальцы ему в рот я уж точно засовывать не буду. Обойдемся без этого.

Для отлова я взяла в сарае специальную палку с крючковатым наконечником. Нужно поддеть ей заднюю ногу скотины и потянуть на себя, а потом повалить на землю и связать.

На словах ничего сложного, но на деле всё оказалось не так просто.

Металась по загону как сумасшедшая, бросаясь на баранов с этой палкой, пылищи подняла… Хитрые они и не такие уж глупые – проворно разбегались в разные стороны, скакали как ошпаренные, даже под ноги ныряли… Если кого и получалось ухватить слегка, то он тут же выскакивал и сбегал.

Немало мне задачу усложнил и Абур – то мешался под ногами, то сновал среди овец, еще больше их распугивая. Мне показалось, что он уже отошел от пропажи отца или это просто не волновало его так сильно и я его наругала. Не сдержалась. С бараном ничего не получается, так тут он еще мешается! Никакой от него пользы – это баба Валя точно говорит и не зря его отец хотел отдать.

Поджав хвост и опустив морду, затрусил к заборчику, виновато на меня поглядывая. Испугался.

Правильно, пусть идёт и не мешается. Может, я и была к нему излишне строга, но ничего – никуда не денется.

Без Абура дело пошло быстрее и вскоре мне удалось зацепить одного. Потащила на себя изо всех сил, не давая ему возможности выдернуть ногу. В последний момент, когда он был уже совсем близко, дернула сильнее, и баран повалился набок.

Бросилась на него как орёл на суслика. Поджала коленом, чтобы не поднялся, не убежал и, взяв веревку, попыталась связать его задние ноги.

Это тоже оказалось нелегкой задачей. Если бы я заранее приготовила петлю, справилась бы быстрее – он всё дергался, орал как ненормальный и пытался вырваться.

С ногами – и задними и передними я всё-таки управилась с горем пополам. Осталось сделать самое главное.

Приготовила всё необходимое – нож, тазик, тряпки и встала перед ним, понимая, что меня охватывает волнение.

Правда ли у меня получится?

Не узнаю, пока не попробую.

Одной рукой хватаю нож, второй – барашка за морду. Оттягиваю её назад, напрягая и открывая ему горло, вдыхаю поглубже и, еще крепче сжимая тушку под собой коленом, вонзаю в него нож.

На траву мимо тазика широкой полоской брызгает кровь.

Баран задергался пуще прежнего, чуть ли не встал на дыбы. Дышит шумно и часто – ноздри раздулись, глаза вылупились.

Я на несколько секунд впадаю в замешательство – не знаю, поправить тазик или резать дальше.

Останавливаюсь на втором.

Просунув нож глубже, веду им в сторону, но резать не так легко как я думала. Лезвию на пути то и дело попадается что-то твердое, упругое… Нож идет с трудом.

Кровь хлещет еще больше.

Подставляю поближе тазик и он тут же наполняется пенящейся бараньей кровью. Теплая, густая. Струится меж пальцев, стекает по его груди. Даже на лицо мне брызнула. Запах у неё, конечно, не самый приятный.

Я часто слышала выражение «орать как резаный» и тем вечером поняла, почему так говорят. Орал баран так, что у меня чуть уши не заложило.

Но вот я всаживаю нож еще глубже и вместо привычного блеяния из его глотки вырывается уже хрип – надрывный и булькающий.

Захлебывается своей кровью, в глазах у него мутнеет, но всё также норовит вырваться. И откуда в нём столько прыти?

Вынимаю нож и меня окатывает кровью еще сильнее.

Утирая плечом лицо, засовываю его обратно и нервозно кручу им внутри, кромсая всё, чего касается лезвие. Барашек все еще дергается, сопротивляется, но с каждым движением слабеет. Неужели.

В какой-то момент его блеяние становится похожим на детский плач и вскоре утихает.

Для уверенности прохожусь ножом по его вспоротому горлу еще раз – обессиленно.

Унимается окончательно. Глаза, лишившись жизни, застывают.

Оттопырив задние копытца, дергается и дрожит, но вскоре прекращает делать и это – движения становятся редкими и слабыми.

Всё еще обиженный на меня Абур, всё это время лежавший у будки, встаёт, поскуливая, и подходит к барашку, обнюхивая его морду. Водит носом над лужей крови, принюхивается к крови в тазике, садится рядом. Смотрит на меня осуждающим взглядом и говорит: Как ты могла? Ты убила его. Как ты могла?

Фыркнув, я отталкиваю его, оставляя на буром боку ярко-красный кровавый отпечаток и приказываю идти в будку.

* * *

Отца нашли на дне одной из расщелин в горах – у подножия тех самых вершин, до которых мы с матерью так и не добрались.

Он вернулся домой мертвым и безмолвным в окружении множества незнакомых людей и не собирался рассказывать мне новые истории о своих приключениях или с гордостью показывать добычу, не мог обнять и приласкать. Мне даже не дали на него посмотреть, как бы я не рвалась. Несколько солдат держали меня, не подпуская к его телу, а Джусаев стоял рядом и, потряхивая своим жирным лицом, всё твердил, что мне это не нужно, что я должна запомнить отца живым, иначе вспоминая его всякий раз, мне будет представляться не его смеющееся и счастливое лицо, к примеру, а изуродованное, чуть ли не разорванное на части тело.

Я подсознательно понимала, что он прав, но все равно не могла успокоиться – билась в истерике, трепыхаясь в руках солдат как муха в паутине и кричала на всю округу так истошно, что сорвала голос.

А вот мать тело видела. Ей было положено, наверное. Она же супруга.

Лицо у неё после всего этого посерело, лишилось жизни, оставив лишь холод и пустоту; широко раскрытые глаза застыли в ужасе и печали. Словно её шандарахнуло током или кто-то сильно ударил кулаком по голове и боль от этого удара поселилась в ней навечно.

Хорошо, что я не видела тело – Джусаев определенно оказался прав. Снова другие люди решили что-то за меня, но в этом случае они не ошиблись. Лучше мне и вправду запомнить отца прежним – сильным, здоровым и красивым. Знаю, что буду вспоминать о нем не раз, так что и вправду пусть он живёт в моей памяти счастливым и невредимым.

Нам сказали, что на него напали волки. Они изгрызли его до неузнаваемости, буквально разорвали на куски. Выглядело тело настолько отвратно, что кого-то даже стошнило. Я слышала, как один из солдат рассказывал об этом своему сослуживцу, очевидно, так и не увидевшего их страшную находку. Поняв, что я слышу всё, он осёкся и виновато потупил взгляд.

Снаряжение и оружие остались при отце, так что нападение с целью грабежа исключили, равно как и то, что он сорвался со скалы и разбился. Волки оказались единственным разумным объяснением.

Джусаев предложил договориться с городом о вскрытии, но мы отказались. Незачем калечить бедного папу ещё больше.

Акварели ни живой ни мертвой нигде так и не нашли и он предположил, что она просто убежала, испугавшись хищников. Запаниковала, сбросила отца на землю и ускакала прочь.

Обрекла отца на гибель.

Впрочем, командир взвода – мужчина лет сорока, седовласый, с загорелым угловатым лицом выдвинул другую версию. Мне она показалась реальней и…

Более подходящей.

Он сказал, что папа мог умереть по какой-либо другой причине. К примеру, от инфаркта или инсульта. Возможно, упал нечаянно и ушиб голову (на затылке обнаружили рану от удара о что-то твердое). Так что, когда волки грызли его, он, возможно, уже лежал без сознания.

Вооруженный охотник с хорошим стажем, – сказал он, – не дал бы волкам напасть на себя и одолеть, не прибив хотя бы одного из них или ранив на худой конец.

Я миллион раз прокручивала сцены, в которых видела мучительную смерть отца, то, как он отбивался от этих зубастых голодных убийц, воющих и клацающих голодными пастями, кричал, звал на помощь и сама чуть ли не выла. Если он и вправду не чувствовал, как они грызут его, впиваются в руки, шею и спину своими острыми как бритва зубами, а умер от чего-то другого, менее болезненного, то тем и лучше.

Но главным оставалось другое. Не то как он умер, а то, что он умер вообще. Его больше нет.

Нет и не будет.

Нам с матерью предстоит учиться жить с этой бесконечной болью и пустотой внутри. Жить, свыкаясь с новой реальностью.

Получится ли у нас?

Глава 11

Справа от нашего дома перед склоном есть лес. Не такой густой и большой, но гулять в нём можно долго – спокойно там, красиво. Он словно живой этот лес, и если бы оказался человеком, то был бы непременно человеком хорошим, добрым и много чего знающим.

Метров за двадцать от опушки в нем есть небольшая полянка. В летние дни она всегда залита солнцем и пестрит красивыми цветами, зимой – завалена снегом и походит на волшебное местечко с картинки.

На этой поляне мы и похоронили отца.

Стояло утро, припекало солнце, по небу тянулись белоснежные облака. На первый взгляд мир остался таким же, каким я его привыкла видеть, но в реальности всё изменилось. Привычный уклад и порядок вещей нарушился и вернуть всё на свои места теперь невозможно, потому что отца уже никак не вернуть.

Военные помогли – привезли гроб и плиту, вырыли могилу, закопали гроб, утрамбовали землю…

Когда командир взвода прочитал молитву, тихий плач матери, звучавший всё время фоном, перешел в рыдания. Джусаев принялся её утешать, солдаты с поникшими головами побрели к машине.

Немного успокоившись, мать пригласила всех в дом, чтобы накормить, и они двинулись на грузовике ко двору (барана никто так и не ел, потому что к поискам солдаты приступили, минуя наш дом – отправились сразу в горы).

Я осталась.

Наступил вечер, прошел еще один дождь (утром, которым мы хоронили отца, тоже моросило), а я всё сидела у могилы и смотрела на плиту.

ШОКАНОВ Ш.Р.

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ЛЮБЯЩЕГО ОТЦА И МУЖА

1959–2017

ТЫ ВСЕГДА В НАШИХ СЕРДЦАХ

Как-то просто, плоско. Матери следовало подумать над словами получше. Она определенно поторопилась или не придала этому должного значения. И если уж знала, что не справляется, могла бы обратиться за помощью.

Сидела у могилы дотемна – говорила с отцом, сама с собой, плакала, пока никто не видит, а потом пришла баба Валя.

Садится молча рядом. Обнимает.

– Быстро вы его схоронили… – говорит она тихо и надломленно. – Жаль, меня не было… Откуда ж я могла знать, что вы уже и нашли его и… – не знает как продолжить, мнётся. – До последнего надеялась, что жив ваш папка…

Я прижимаюсь к ней и утопая в аромате её кожи, пропахшей разнотравьем, закрываю глаза.

На секунду становится легче.

– Что ж ты так, охотник-то наш… Как умудрился-то? На кого оставил нас одних-то? – сокрушается баба Валя, глядя с тоской на надгробье. – Как же мы теперь без тебя?

Из её глаз скатываются две слезинки. Утерев их, она вздыхает, продолжая смотреть на могилку и не говорит больше ни слова.

Не знаю, сколько мы сидели вот так, но баба Валя сказала вдруг:

– Пойдем домой, детка, хватит уже. Там матери плохо… Мы должны быть рядом.

– Всё-равно… – отвечаю. – У меня отец умер.

– Но мать-то жива…

Баба Валя снимает косынку, обнажая свою седую голову и вздыхает, глядя потухшими глазами в звездное небо.

– Что ж такое… – сокрушается она. – Одно на другое, одно на другое, ей Богу…

– Что с матерью? – безучастно спрашиваю я.

– Колотит её, то в жар, то в холод бросает. На простуду похоже… Протянуло её под дождем сегодня.

* * *

Баба Валя той ночью осталась с нами – не могла бросить нас одних в таком состоянии. Сказала, что будет лечить мать.

Сбивала ей температуру разными способами, поила водой, чаем и с медом, и с вареньем, но все её усилия, как ни странно, не давали результатов.

Даже на следующий день аппетит у мамки так и не появился, температура не упала и к вечеру она залепетала о том, что у нее темнеет в глазах и что она не чувствует ноги. Проваливалась иногда в полудрему, распахивала глаза и с трудом дыша, крепко сжимала руку бабы Вали, глядя по сторонам как безумица в бреду. Ничего не ела, не пила. На третий день уже и не говорила толком, а всё лежала, глухо постанывая и глядела то в потолок, то за окно. Иногда из её глаз текли слёзы.

Ну что за спектакль? Я видела, что у неё температура и всё такое, но она явно преувеличивала. Не может под летним дождиком протянуть до такой степени, ну не может.

Меня злило это всё. Я хотела побыть одна, понять, как пережить горе, подумать о дальнейшем, но была вынуждена теперь думать еще и о мамке.

Хорошо баба Валя есть. Одной мне на это всё ни воли, ни сил не хватило бы.

Она уезжала несколько раз к себе – покормить скотину, убедиться, что с домом все в порядке, а все остальное время проводила рядом с матерью. Обнадеживала тем, что уже скоро мамка поправится, нужно только немного подождать. Но маме становилось хуже, хоть меня это, честно признаться, не так уж сильно заботило. По сравнению со смертью отца её простуда выглядела смешной.

Нужно ехать в больницу или везти врачей сюда. Сколько уже можно смотреть, как она лежит и изображает жертву…

Но как это сделать?

Пока я прикидывала варианты, заставляя себя буквально из-под палки думать о чем-то еще, кроме смерти отца, необходимость в больнице и врачах отпала.

Помню тот день. Просыпаюсь, иду к ней в комнату, зову, но она не откликается.

Подхожу ближе.

Лицо у неё белое, твердое, губы побледнели.

– Мама! Вставай! – яростно потряхивая её за плечи, кричу я. – Слышишь меня? Вставай, ма!

Но она не реагирует – у неё не дрожат веки, губы, не шевелятся пальцы во сне, а тело словно деревянное.

«Не бывает такого, чтобы родители помирали один за другим. Она просто спит» – пронеслось тогда в моей голове.

Я будила её даже после того, как убедилась, что она не дышит и сердце в её груди уже не бьётся.

– Мама, просыпайся! – кричала я во всё горло. – Ты не умерла! Ты не можешь умереть! Просыпайся, слышишь меня?

Я всё трясла её и орала, а ужас во мне крепчал и поглощал всё сильнее, накрывая черной высокой волной, грозящей уничтожить во мне последние остатки прежнего и рационального.

От моих воплей тряслись стены, звенело в ушах.

Шлепала её ладонями по щекам, гладила волосы, тормошила, прижимала к себе, но мать, казалось, застыла навечно. Она и не думала просыпаться.

Что-то колючее выплыло из глубин подсознания и набилось под кожу, пронизало нервы. В голове как бешеная птица в клетке билась лишь одна мысль: я тоже хочу умереть.

Из комнаты точно выкачали весь воздух и в какой-то момент я начала задыхаться. Вместе с тем на меня то накатывал истерический смех, то сражали приступы бешенства. Не могла себя контролировать – мной правило нечто сильное, большое или я просто отказывалась сопротивляться этим эмоциям, потому что устала.

Дальше всё провалами.

Помню, как билась в истерике и не могла нормально ни дышать, ни говорить, как баба Валя, вошедшая в дом, округлила от ужаса глаза и бросилась сначала ко мне, потом к матери, как успокаивала меня и пыталась привести в чувство. Не отходила ни на шаг. Поила чем-то, кормила, стерегла мой сон и днём и ночью.

Я просыпалась иногда, вспоминала, что произошло и снова проваливалась в сон, чтобы укрыться в нём от боли. Не помню, что снилось – мозг отказывался запоминать увиденное, но на сердце в первые секунды после пробуждения ложилась приятная лёгкость – наверное, снилось что-то хорошее. Хотелось растянуть это удовольствие, спрятавшись от реальности, поэтому спала я много.

Спала бы вообще всю жизнь – лишь бы не видеть ничего и не думать о прошлом, не погружаться в боль, высасывающей из меня последние силы. Жаль, что так нельзя.

Проснувшись однажды за полночь ни с того, ни с сего, я встала и подошла к окну. Что-то заставило меня.

Глубокая, черная, мрачная ночь.

В залитой луной поляне колосится трава, в черном небе яркими блестками мерцают звезды – немые и безучастные.

Не слышно ни единого звука и мне становится не по себе от этой тишины – слишком уж она гнетущая и зловещая.

Вроде бы я в своей комнате, дома, но это место все равно мне кажется чуждым и опасным.

Потому что здесь есть еще кто-то. Я знаю.

Собираюсь выйти из комнаты, чтобы осмотреться, но вижу вдруг за окном обезглавленного петуха. Из обрубка его шеи фонтаном брызжет кровь, но несмотря на это он несется со всех ног вперед, пересекая поле, и исчезает в траве.

За спиной раздается голос матери и я с испугу подпрыгиваю.

– Будь внимательна, дочка, – предупреждает мать.

Они с отцом стоят у двери, держась за руки.

Как? Секунду назад здесь вообще никого не было!

– Ты должна проснуться! – с тревогой говорит папа. – Очнись, дочка…

Не понимаю, о чём это они.

– Вы здесь… Я так рада, что вы…

Не могу подобрать слов – боюсь, что если скажу «живы», они сочтут меня за сумасшедшую. С чего же им быть в каком-то другом состоянии? Вот они стоят передо мной – живёхонькие, здоровые. Не испачканы могильной землей, не облеплены трупными червями. Почему я решила, что с ними случилась беда и их здесь быть не должно? Может я свихнулась и мне это всё почудилось? Или я спала всё это время и приняла страшный сон за реальность? Если так, то хорошо – не столь страшно сойти с ума, как лишиться обоих родителей чуть ли не в один день.

– Не сдавайся, – произносит мать. – Сражайся, дочь.

– Ты сильная, – добавляет отец. – У тебя получится.

Я в недоумении, панике, радости. Сложно описать всю палитру чувств, нахлынувших на меня после того, как я увидела их живыми, здоровыми. После того, как почуяла, что у моей прежней жизни появился хоть и крохотный, но реальный шанс на спасение.

Отец смотрит на меня с тоской и волнением, мать пускает слезу.

Не сдерживая чувств, я бросаюсь к ним навстречу, но когда касаюсь их кончиками пальцев, у окна за моей спиной начинают раздаваться странные звуки – будто раненая птица бьется о стекло.

Я тотчас оборачиваюсь и вижу там безобразную бледную женщину. Жирная, с обвисшим подбородком и щеками, складками на лбу. Глазенки круглые и черные как брюшка каракурта, волосы – редкие, жирные, скомканные.

Широко лыбится, показывая мне свои острые клыки, усыпавшие весь её рот, язык и даже нёбо. Внимательно оглядывает меня, а потом, громко хохоча, начинает биться лбом о стекло.

Морда её сплошь покрыта черной жесткой щетиной – от самого лба до подбородка. Даже глаза.

От этих ударов по стеклу в комнате раздается звонкий гул и меня с каждым разом всё сильнее бросает в дрожь и пробирает вязкий страх.

Закрыв лицо руками, я ору во все горло и бросаюсь к отцу с матерью, но попадаю в совершенно другое место.

Просторная, светлая комната с высоким потолком, массивные деревянные стены вокруг.

Луч солнца, прибившийся в вязаный узорчатый коврик на полу.

Знакомый, но в то же время непривычный запах.

Странные ощущения – будто попала из одного сна в другой.

Или это не сон?

Лежу на кровати, рядом на табуретке сидит баба Валя и пронзительно глядит на меня, не отрывая глаз.

Взгляд у нее тревожный, но заботливый, наполненный любовью.

От того, что я действительно не понимаю, где сон, а где явь, становится страшно. Поднявшись и упершись затылком в спинку кровати, озираюсь, всё силясь понять, где нахожусь.

– Тише, тише, моя хорошая, – пропевает баба Валя. – Не бойся. Всё хорошо.

Где это мы?

Баба Валя словно читает мои мысли. Она говорит:

– Ты в хорошем месте, детка. Это мой дом. Тебе нечего бояться, дорогая.

Берет с подноса на полу стакан с жидкостью желтоватого цвета и протягивает мне.

– На вот, выпей. Это успокоит тебя и даст как следует выспаться. Тебе нужен отдых, рано ты проснулась. Выпей и поспи ещё.

Зачем мне являлись родители?

Ощущение, что они живы и все как прежде согревает меня (долго не могла отойти от сна), но вскоре выветривается. Снова сдавливают печаль и горечь, не оставляя на сердце ничего светлого.

Беру стакан, выпиваю всё до дна.

Горьковато.

– Отдыхай, моя хорошая… – мягко и добродушно распоряжается баба Валя. – Отдыхай, сколько потребуется.

* * *

Очнулась я в одиночестве. Стоял ясный день, лучи солнца, прорезающие комнату через узкие и вытянутые окна, слепили глаза.

Засмотрелась на пылинки, парящие на свету и ощутила себя одной из них – ничтожной и никому не нужной.

Сколько времени прошло? Как я тут оказалась и зачем?

Лежу не двигаясь, пялюсь в потолок.

Чем дольше лежу, тем больше теряю последние остатки желания двигаться и потому заставляю себя подняться.

Осматриваюсь.

Не спальня, а прямо целые дворцовые покои – просторно, красиво, спокойно. Ничего не раздражает глаз, всё на своих местах.

Кровать стоит меж двух окон. Необычная – с высокой узорчатой спинкой и широкой мягкой периной. На стене напротив висит большая картина. На ней за столом с нарезанным арбузом сидит женщина в непонятном головном уборе и пьёт чай из самовара. К ней ластится кот, но она не обращает на него внимания и задумчиво глядит куда-то в сторону.

Красиво нарисовано.

В конце комнаты стоит широкий платяной шкаф. Ручки и все углы его дверей отделаны резными затейливыми узорами, в основании – четыре изогнутые ножки.

В левом углу широкое плетеное кресло; на нем аккуратно сложена моя одежда. Около кресла на стене зеркало во весь рост в широкой резной деревянной раме с полочкой.

Вот он какой, дом бабы Вали.

Подхожу к окну, шире разводя выцветшие и выжженные солнцем светло-зеленые шторы.

Я на втором этаже.

Значит, дом большой, не то что у нас.

Справа виднеется основание черной скалы, внизу на земле лежит груда старого хлама – небольшой разбитый шкаф, доски, коробки, много разных железок и трубок.

Это не двор, а его окраина. Выходит, нахожусь я в боковой части дома, поэтому двора и не видать отсюда. Передо мной лишь бескрайнее поле, уходящее в горизонт и утопающее в бесконечных лучах слепящего солнца.

Я представляла себе примерно, в каких местах стоит дом бабы Вали, но всё равно оказалась дезориентирована – местность была и знакомая и чуждая одновременно.

Перед глазами возникает мать, затем отец и все последние дни, что мне пришлось пережить.

Не верю, что их нет в живых, но вот какая штука – мне кажется, что с тех дней прошло очень много времени, многие годы. И не так теперь больно как раньше – словно я успела свыкнуться с утратой пока спала. Прежняя жизнь казалась чужой, прожитой другой Аасмой.

Что же мне теперь делать?

Есть отныне только баба Валя, но вряд ли мы станем жить вместе. Я ей никто, у неё свой уклад. Вряд ли она захочет разделять его со мной. Да, она хорошо ко мне относится, переживает, но вряд ли возьмет меня к себе.

Не знаю, способна ли она на подобный шаг, но даже если и так… Я ведь не маленькая глупая девчонка – должна сама о себе позаботиться. Теперь я одна и нужно быть еще сильнее.

Хотя, Баба Валя привезла меня к себе, приютила… Не для того ведь, чтобы выгнать, верно?

Она понимает, что одной в том доме мне будет тяжело. Там пахнет отцом и матерью, каждая вещь будет напоминать мне о них и нагонять сильную тоску. Смогу ли я вынести внезапно обрушившиеся на меня одиночество и грусть? Не задохнусь ли от печали и тоски?

Утираю ладонью пот со лба и шеи, отрываюсь от окна. Хочется сильно пить от самого пробуждения и сейчас это желание становится нестерпимым.

У изголовья кровати на полу нахожу кувшин с водой и чашку. Хватаю его, игнорируя пиалу, припадаю к нему пересохшими губами и залпом выпиваю чуть ли не половину.

Вода брызгает мне на лицо, попадает на ладони и мизинец на руке, которой я только что терла шею, почему-то начинает жечь.

На нем нет царапин или укуса какого, но рассмотрев его повнимательней, я различаю маленькую почти невидимую полоску от пореза. Чистая, без следов крови.

Наверное, задела о что-то, пока спала. Не так важно.

Одеваюсь в прежние вещи, подхожу к зеркалу.

Лучше бы не смотрела.

Передо мной другая Аасма – потерянная, жалкая, побитая. Она мне не нравится.

Невероятно, как может измениться человек за одни лишь сутки.

Или я спала намного дольше?

Эмоции и чувства порой оставляют на нас настолько сильные отпечатки, что мы перестаём себя узнавать. Когда ты счастлив – сияешь, разбитый – теряешь лицо, превращаясь в серое безликое пятно.

Вот и я поменялась – щеки осунулись, веки опухли, на иссушенных губах расползлись трещины.

Но самое главное взгляд – стеклянный, пустой. Чем-то похож на тот, что был у матери в первую ночь после того, как привезли тело отца.

Распускаю волосы, беру расческу с полки. Нужно привести их в порядок. Выглядят они просто ужасно – спутались, огрубели, пожирнели. Приходится приложить немало усилий, чтобы расчесаться. Нужно попросить бабу Валю заплести косу, а пока можно походить и с гребешком. Для этого она и оставила его на полке – позаботилась даже о моих патлах.

Выхожу из комнаты в длинный и узкий коридор на втором этаже.

В каком именно доме и как живет баба Валя мне всегда оставалось догадываться, потому что доподлинно я ничего не знала. В гости она нас не приглашала, да и мы к ней не рвались, даже мыслей до этого не доходило. Она всегда приезжала сама.

Казалось, баба Валя живет скромно, непритязательно, а здесь у нее целые хоромы. И всё такое деревянное, резное, благородное – глаз не нарадуется.

Помимо моей комнаты на втором этаже нахожу еще три.

Первая – полупустая, в ней кроме огромного слоя пыли на полу и стеллажей с книгами ничего нет.

Именно такой я почему-то и представляла себе книжную бабы Вали – просторная комната, укрытая полумраком, полки с множеством книг, покрытые многовековой пылью, таинственная тишина… Волшебный мир, полный разных историй и людей, скрытый в обычной с виду комнате.

Проходить и рассматривать книги я не решилась. Подумала, баба Валя непременно поймет, что я приходила сюда без её ведома (возможно, по следам, оставленным в пыли) и огорчится. Нельзя же мне здесь хозяйничать?

Закрываю дверь и иду дальше.

Две остальные комнаты закрыты.

В одной из них точно живет баба Валя.

Стучу в двери, зову её, но никто не откликается.

Возвращаюсь обратно, минуя коридор, спускаюсь по лестнице и оказываюсь в просторном зале на первом этаже. Отсюда можно пройти в столовую, спуститься в подвал или выйти на улицу через огромную дверь, венчающую небольшой предбанник.

Слева в дальней стене тоже дверь. Еще одна комната или что-то вроде кладовки.

Хороший дом, уютный. Каждый шорох здесь и скрип отдает чем-то теплым и приятным, звучит как добрая мелодия, западая в душу. В этом доме не может быть плохо или грустно и если проникнуться его убаюкивающей тишиной, отнестись к нему с уважением, то он непременно ответит взаимностью.

Лестница на второй этаж с витыми отполированными перилами, высокие потолки, стулья с длинными резными спинками, благородно скрипящие половицы, картины на стенах, подсвечники – всё здесь дышит покоем и безмятежностью, выглядит приятно и гармонично.

Не шастала нигде. Прошла в столовую, ощущая себя пустой, искореженной и оголенной, переживая внутри вместе с тем какой-то подъём, чувствуя надежду. Этот разрыв эмоций не пугал меня. Бурлящие во мне чувства я принимала лишь за реакцию сознания на перенесенное потрясение и старалась не придавать этому значения.

Родителей уже ничто не вернет и никто их не заменит – мне предстоит привыкать к новым условиям жизни. Наверное, в ответ на эти мысли во мне и зарождалось или уже родилось что-то новое. Чувствую, что смогу жить дальше и мне не стыдно за это. Найду силы стремиться к чему-то новому, начать всё сначала. Возможно, это всё обманчиво и через пару дней пройдет, но как бы то ни было мне этот неожиданный порыв ложится на душу и даже немного вдохновляет.

В центре столовой стоит длинный дубовый стол. У дальней стены такой же, но немного поменьше – со склянками, банками, тарелками. В углу большой шкаф со всей остальной кухонной утварью. У стены слева за пару метров от печи под плотно зашторенными окнами выставлен ряд стульев.

Сажусь на один из них и отодвигаю штору.

Вижу небольшой, но просторный дворик с покосившимся заборчиком. А дальше только холмы, тянущиеся до самого горизонта. Сначала небольшие, приземистые, но чем дальше они уходят, тем бугристее и выше становятся.

В тени густой кроны высокого ярко-зеленого дуба на лавке сидит баба Валя, внимательно за кем-то наблюдая.

Мужчина.

Чем-то занят.

Припал к земле, что-то режет или перебирает. Кто это – непонятно. Со спины не разглядеть.

Недалеко горит костер. Легкими порывами ветер разносит сизый дым по округе. Немного достается и бабе Вале. Закашлявшись и отмахнувшись, она что-то говорит тому мужчине, а потом резко поворачивается к дому и смотрит прямо на меня.

Широко улыбается, глаза её горят от счастья.

Я одергиваюсь и закрываю штору.

Как она меня заметила?

Вновь выглядываю. Баба Валя все также глядит на меня и теперь уже машет рукой, приглашая наружу.

Надеваю тапочки, найденные у порога, и выхожу на большое крыльцо с покатым навесом.

Прохожу мимо горшков с увядшими цветами, разбросанной обуви, пустых ведер.

Справа за пару метров от крыльца стоит небольшой сарай с прилегающим к нему загоном. Внутри видно овец, слышно как кудахчут куры.

По правой стороне в глубине дворика разбит огород, отделенный от двора стенкой из проволоки на деревянных подпорках, поросшей виноградом. За огородом различаю теплицу, перетянутую клеенкой. У холмов гуляет Мазурка – лошадь бабы Вали.

– Ступай к нам, детка, – улыбчиво произносит баба Валя, вскидывая руки для объятий. – Как хорошо, что ты пришла – мы как раз собирались есть!

Подхожу, сажусь. Баба Валя обнимает меня, а потом долго и радостно смотрит в мои глаза.

Она счастлива даже несмотря на то, что несколько дней назад умерли мои родители и я осталась совсем одна.

Или я не одна?

Жизнь продолжается.

Земля вертится, а я все еще дышу, могу видеть, слышать, ходить и говорить. Одному этому, пожалуй, стоит радоваться.

Дом снаружи выглядит не менее статно. Кое-где строение покосилось, дерево местами выцвело и полопалось, но сомневаться в его надежности не стоит – крепость эта прочная и простоит еще не одно столетие.

Здесь я буду в безопасности.

Расположен он у подножия узкой и высокой черной скалы, рвущейся прямо к облакам. Не сильно высокая, выше дома раза в три-четыре, но этого достаточно, чтобы возвышаться над нами и кричать о своём могуществе.

Она говорит мне:

Рядом со мной тебе ничего не грозит.

Детка.

Всё будет хорошо.

Под самой вершиной на уступе из неё торчат два жидких кустика и три длинные ветки, похожие на мосластые иссохшие ручищи сказочного чудовища. Парой метров ниже еще один уступ с проплешиной из мха и глубокой трещиной.

– Понравился дом? – спрашивает баба Валя.

– Да, – я задумчиво киваю. – Очень понравился. Какой-то он… волшебный. И скала красивая.

– Уж поверь мне, детка, она стояла здесь за много веков до того, как мы с тобой появились на свет. Камень, что ж ему будет-то?

– Кто это? – спрашиваю я у бабы Вали, переводя взгляд и тему разговора к незнакомцу у костра.

Когда я смотрела сюда из столовой, не разглядела его толком, а теперь вижу, что выглядит он… не как человек. Голова значительно больше, чем нужно, а лицо какой-то неправильной формы – слишком грубое, точно высечено из той холодной скалы, а не соткано из плоти.

– Это Август, – радостно отвечает баба Валя и зовет его к нам.

Он, оказывается, жарил и разделывал мясо всё это время.

Бросает нож, поднимается и, нелепо вышагивая, приближается.

Большой, высокий.

Смущенно встает поодаль, весь измялся.

– Подойди к нам, дорогой! – просит баба Валя.

Слишком большой размер головы – не единственное, что привлекает в нем мое внимание. У него еще и верхней губы нет. На её месте узкая щёлка прямо под носом. В ней отчетливо видны несколько зубов и часть десны. Внешность суровая, угловатая, повадки резкие, мужицкие, но в то же время от него веет какой-то незрелостью и наивностью.

Неуклюже перетаптывается перед нами, молчит, ищет, куда деть руки, избегая встречи глазами. И звуки издает странные – хрипит или сопит.

– Август, милый, это Аасма, – добродушно, с широкой улыбкой на лице произносит баба Валя.

Какая же большая у него голова…

Никогда такого не видела.

– Рада познакомиться, – помахивая рукой, говорю я. – Жаришь мясо?

Решила хоть как-то завязать разговор. Не знала, что еще сказать.

Он отворачивается и часто смущённо кивает.

Длинные и мощные ноги облачены в камуфляжные штаны и высокие черные ботинки – прохудившиеся, истрёпанные. Сверху – просторная темно-желтая засаленная рубашка с длинным рукавом, застегнутая на все пуговицы и под натиском его мощной груди, широких плеч чуть ли не трещащая по швам.

– Любишь готовить? – спрашиваю.

Снова кивает.

– Он у меня не говорит, к сожалению, – с досадой сообщает баба Валя. – Как нашла его на дороге двадцать семь лет назад, так и не услышала от него ни слова.

– На дороге? – изумленно переспрашиваю я. – Нашли на дороге?

– Ну да, – пожимает плечами баба Валя. – Нашла.

Август отходит на пару шагов назад, глядя куда-то в сторону так, словно у него свело шею или им управляет кто-то. Трясет головой, бросает на нас перекошенный взгляд и бежит со всех ног обратно к костру.

Баба Валя заливисто смеется.

– Не сомневаюсь, что вы с ним поладите, – нахохотавшись, говорит она. – Вы же с ним поладите?

Я пожимаю плечами.

– Хотелось бы. А что с ним?

– Ты о чём?

Судя по реакции бабы Вали на происходящее, всё нормально и это его поведение в порядке вещей. Просто он не такой как все остальные и этого не стоит бояться.

– Он немного странный, – честно признаюсь я.

– Не странный, а особенный, – взметнув над головой палец поправляет меня баба Валя. – Лежал в коробке на обочине. Такой маленький, слабый… Почти без сознания…

Она горестно вздыхает, но улыбка сходит с её лица не сразу.

– Кто-то посчитал, что жить ему такому незачем и бросил как ненужную вещь, представляешь? Его просто выбросили!

– Главное, вы нашли его и он выжил, – отзываюсь я, глядя на то, как он ломает ветки. – Это вы его так назвали?

– Ага.

– Почему Август?

– Я нашла его в августе, отсюда и имечко, – отвечает баба Валя. – А что, тебе не нравится?

– Нравится, – честно отвечаю я. – Красивое имя.

Баба Валя довольно улыбается, горделиво вздергивая подбородок.

– А почему ты ничего о нем не рассказывала?

– Боялась, что кто-то узнает о нем и станет глазеть на моего мальчика или расспрашивать меня. Он парень особенный, чудаковатый, но хороший. Честно признаться, больше всего я боялась, что объявятся его настоящие родители. Это вряд ли, ведь они сами его выбросили на улицу, но как мы знаем, пути Господни неисповедимы.

Август тем временем приносит нам жареное мясо – жесткое, непривычное на зуб, но сочное, вкусное.

Два своих куска я проглатываю моментально. Давно я нормально не ела.

– Как хорошо, что аппетит проснулся, – говорит баба Валя, наблюдающая внимательно за тем, как я уплетаю августовское угощение. – Добавка на подходе, обожди немного.

– Где Абур? – спрашиваю я, внезапно о нём вспомнив.

Воспоминания, связанные с ним, смутные, далекие. Словно всё случилось в другой жизни – не с той Аасмой, с которой я жила всю прежнюю жизнь.

Нынешняя Аасма другая. Она знает и чувствует это с каждой минутой всё сильнее.

– Пес твой? – баба Валя отгрызает кусок, пережевывает его, сладко причмокивая.

Удивительно, какие у неё крепкие и здоровые зубы.

– Дело в том, что он… – продолжает баба Валя и лицо ее становится грустным, голос – сдавленным.

Она не находит слов – ждёт чего-то, собирается с мыслями.

– В общем, деточка, убежал твой Абур… – произносит с трудом, наконец, она.

– Как убежал? Куда? – изумляюсь я испуганно.

– Знать бы… – печально вздыхает баба Валя.

Я хватаюсь за голову, а она начинает хохотать. Да так сильно, что аж похрюкивает.

Не пойму в чем дело.

Август, услышав её смех, поворачивается и, размахивая руками, начинает радостно прыгать.

В недоумении я гляжу то на него, то на бабу Валю и не могу сообразить, что смешного в том, что Абур убежал и теперь мы с ним никогда не увидимся.

– Это шутка? – спрашиваю.

– А то! За домом он, хулиганьё! Пришлось забрать, – сменив радость на грусть сообщает баба Валя. – Друг ведь твой! Август привязал его, больно он шебутной, сама знаешь.

Кивает на тропинку у кучи хлама под окном.

– Овцы ваши тоже здесь. Август и их привел. Не пропадать ведь добру.

Овцы меня мало волнуют, Абур – другое дело.

С этими мыслями я и пускаюсь за дом.

Увидев меня, он заходится в радостном лае, то и дело подпрыгивая, а когда подхожу ближе, бросается под ноги, беспокойно виляя хвостом.

Я тоже рада его видеть – он же для меня как сладкий кусочек родного и тёплого прошлого, ниточка, связывающая с забытыми временами.

Всё случилось много, очень много лет назад.

– Ну как ты тут? – спрашиваю я, нежно поглаживая его уши – ему так нравится больше всего.

Он в ответ чихает и сев на задние лапы, одаривает меня вдруг ни с того ни с сего предосудительным взглядом. Или не узнает…

– Будь здоров! – говорю.

Не отвечает. Смотрит всё также, отбивая пыльным хвостом по земле.

– Посидишь здесь пока, ладно? – мягко спрашиваю я. – Дом-то не наш, а бабы Вали. Не я тут хозяйка.

Абур отводит взгляд, скулит приглушенно.

– Мы останемся здесь, если нам позволят, конечно, так что если будешь вести себя хорошо, обещаю, что вскоре спущу с поводка, – воодушевленно лепечу я. – Будь хорошим мальчиком, ладно? Я верю в тебя.

Бурчит, ложится на землю и отводит глаза в сторону.

– Ты уж извини, дружок, – виновато говорю я. – Подожди немного. Совсем чуточку.

Протянула руку, чтобы похлопать его, но он не дал. Дернулся в сторону, отошел к стене и лёг. Устроившись поудобнее, поводил носом по ветру и отвернулся.

– Ты смотри, обидчивый какой! – усмехаюсь я. – Ну и ладно!

Абур обязан по-дружески понять меня, ведь мне тоже нелегко. И если он отказывается войти в положение, подождать чуть-чуть, то это не моя забота. Пусть обижается.

Возвращаюсь к бабе Вале.

– Ну, как там твой бандит? – спрашивает она, облизывая губы.

Глаза у неё слишком уставшие – кажется, она очень долго не спала. И кожа на лице не такая румяная как прежде.

– Обижается. Хочет на свободу. Не привык он на привязи сидеть…

Ветер приносит дым от костра, где-то вдалеке раздается птичья трель. Август всё также возится у огня, баба Валя, ухмыльнувшись, закрывает глаза и точно впадает в забытье.

Солнце потихоньку садится, краски вокруг становятся насыщеннее. И дом, и поле позади, и скала окрашиваются насыщенным красным, с каждой минутой всё больше утопая в огненных переливах летнего вечера.

Наваливающаяся ночь забирает с собой всю дневную суету.

Почему же мне так уютно сейчас? Чувство как в детстве, когда мне не нужно было о чём-то думать и переживать. Я играла, ела, спала и больше ничего не делала. Каждый вечер перед отходом ко сну меня волновал лишь один вопрос – какое бы приключение выдумать себе на завтра?

Нечто похожее я испытываю и сейчас.

Неожиданно.

– Что с мамой? – спрашиваю я, созерцая сочный теплый закат. – Где она?

Баба Валя туго вздыхает, собирается с силами, и не сразу открывая глаза, с сожалением говорит:

– Сердечный приступ, детка. Не вынесла мать твоя смерти мужниной – померла лебединою смертию.

– У нее просто поднялась температура, – в прострации говорю я. – Просто температура… Это правда?

– Правда, детка, правда. Только температура эта дала еще большую нагрузку на и без того худое мамкино сердце. Не выдержало оно, остановилось.

Что-то кольнуло в голове да так сильно, что пришлось зажмуриться и встряхнуться.

Перед глазами мелькает мать – лежащая на кровати, мертвая, бледная. Я бросаюсь к ней и…

Что было дальше? Всё смазано и с каждой секундой ускользает всё сильнее. Не могу отвлечься от мыслей об Августе. Не могу оторвать от него взгляда. Наивность в его глазах и детская растерянность сильно контрастируют с его силой, неуклюжестью и холодной резкой внешностью.

– Где она? – спрашиваю я у бабы Вали, заставляя себя переключить внимание на всполохи пламени.

– Рядом с папкой, – отвечает она. – Там для них обоих место нашлось. Всё у них хорошо, детка, не волнуйся.

– Разве они не думают обо мне, не переживают за то, что теперь со мной будет, как я справлюсь?

– А чего им за тебя переживать? Они же видят, что ты в надёжных руках, одна не осталась. Ты теперь с нами. Тебе ведь хорошо здесь, детка?

– Да, – без раздумий отвечаю я.

Придвинувшись ближе, обнимаю бабу Валю, с наслаждением вдыхая аромат её волос, пробивающихся из-под платка, запах кожи – теплый, родной. Внутри веет теплом, радостью. Печаль меняется на свет, бьющий из глубин подсознания хрупким неразличимым лучиком, но я уверена, что скоро он окрепнет и станет ярче.

Так оно и будет.

– Что теперь? – спрашиваю я с грустью и из приличия добавляю: – Нужно вернуться домой, наверное…

С замиранием сердца жду вердикта бабы Вали.

– Деточка, исключено! – отмахивается она. – Останешься у нас. Вместе всё легче. К тому же мне нужна твоя помощь кое в чем. Дело важное, знаешь ли.

– Какое дело?

Баба Валя ерзает на лавке, глядит умиротворённо на свой дом и с уставшей улыбкой, полной надежд, обращается в мою сторону.

– Не сейчас, детка. Всему своё время, – изрекает загадочно она и обнимает меня в ответ.

– Мне правда можно остаться? – спрашиваю я, испытывая разом и искреннюю радость, и безграничную неловкость.

Честно говоря, этот вопрос меня волнует куда больше, чем то, о чем ведет речь баба Валя. С этим можно и вправду разобраться позже, а вот с моим будущим нужно определяться немедленно. Я должна знать, к чему готовиться.

– А чего нет? Ты мне уже давно как родная и Августу ты вон понравилась, так что… Добро пожаловать в семью, детка!

* * *

В доме нет ни освещения, ни воды. Но это не проблема.

Свет нам дают керосиновые лампы, холодильником служит погреб, а воду для еды мы берем на реке и кипятим в костре. Купаемся в душевой на улице – наливаем в бак воды и нагреваем под солнцем, хотя… лично я предпочитаю купаться под холодной – это же так бодрит! И жизнь, я слышала, продлевает. Зимой топим печи (их здесь целых три), в них же греем воду и моемся. Ничего сложного.

Без всех этих привычных удобств я почувствовала себя еще ближе к своему началу, природе и вскоре это дало свои плоды. Во мне зародилась гармония, всё медленно, но верно встало на свои места.

И как я раньше жила столь пустой? Меня ведь ничто не наполняло, я вела скучный образ жизни, жила одним лишь отцом да Абуром, занималась хозяйством, помогая матери и больше ничего не видела. А мир такой большой… В нем столько всего неизведанного, волнующего… Я точно спала все это время, а здесь проснулась. Или превратилась, наконец, из гусеницы в бабочку. Обрела крылья и теперь могу летать.

Спасибо Бабе Вале. Это она открыла мне глаза.

И место здесь особенное, чудесное. Оно наполняет меня вдохновением, радостью, вселяет веру в светлое будущее.

Баба Валя жила за углом в конце коридора в одной из тех комнат, закрытых в тот день, когда я впервые осматривала дом. Вторую, ту, что рядом с библиотекой, она так никогда и не открывала. Хранила там заготовки для отваров, сушила травы, зерна и строго наказывала никогда и ни за что эту комнату не открывать – нельзя впускать в неё свет и воздух. Даже если бы мне взбрело в голову пойти ей наперекор и открыть ту дверь, у меня бы ничего не вышло – ключи от всех дверей баба Валя всегда держала при себе.

Август обитал на первом этаже в небольшой комнатке – той самой, что располагалась в самой дальней части дома. Он в ней почти не появлялся, поэтому помимо кровати там больше ничего не стояло. Остальные пожитки он хранил в мастерской, хотя всё нужное и без того всегда держал под рукой. Молоток, отвертка, нож с десятками разных лезвий, мотки проволоки, рыболовные крючки… Инструменты он водружал на свой широкий ремень с множеством специальных держателей, а мелочевку распихивал по многочисленным карманам штанов.

Баба Валя с гордостью рассказывала мне, какой он хозяйственный и рукастый. Многое из того, что располагалось во дворе (сарай, загон, теплица, душевая) Август, оказывается, построил сам. Душевая тут стояла и до него, конечно, но время её сильно попортило – бак прохудился, кабина осела… Но Август быстро привел её в порядок и всё получилась даже лучше, чем прежде.

С нескрываемым восхищением баба Валя перечисляла мне все его достоинства – «работящий», «смелый», «сильный», расписывала, как он умело управляется с абсолютно любым делом и без страха берется за каждое новое испытание.

Она подкрепляла слова примерами и реальными историями, но в этом не было необходимости, потому что я нисколько не сомневалась ни в одном её слове. Зачем же ей мне лгать?

В сарае Август оборудовал себе что-то вроде мастерской с рабочим столиком, тисками и кучей самых разных инструментов, доставшихся ему от деда. Приноровился работать с ними, найдя в этом занятии смысл и интерес.

Первое время он не проявлял ко мне никакого внимания, а может просто стеснялся, держал эмоции в себе, а я всё больше проникалась к нему чувствами и ничего не могла с этим поделать. Уже спустя неделю после знакомства, я поняла, что слишком много о нем думаю и даже если хочу, не могу перестать это делать.

Первое время Август сторонился меня, опасаясь и выжидая чего-то, может присматривался, изучал или просто смущался. Не подпускал близко, держался на расстоянии даже когда дело касалось повседневных хлопот, а я делала все, чтобы не отпугнуть его: была с ним мягкой, доброй, ласковой, пыталась не надоедать и вести себя учтиво, уважая его любовь к уединению, но в то же время всячески давала понять, что меня к нему бесконечно тянет: глядела с теплом и интересом, всячески показывала, что не могу обойтись без его помощи, рассказывала все, что происходило у меня внутри. Вскоре он убедился в том, что мне можно доверять и оттаял.

Он видел, что я настоящая, искренняя, знал, как хорошо ко мне относится баба Валя и чувствовал, как трепещу я от любви к ней. Для него это стало еще одной причиной доверять мне и поводом подпустить ближе.

Мы с ним сдружились, стали много времени проводить вместе – ходили на реку ловить рыбу, собирали ягоды в лесу, работали в огороде, следили за скотиной. В большом доме хлопот не оберешься…

Мне нравилась его компания. Он был молчалив, но взглядом мог выражать многое и со временем я научилась понимать его даже без жестов – улавливала все по мимике или простому движению глаз.

С ним я могла быть собой и ничего не боялась, не смущалась.

А он смотрел на меня как на женщину – зрелую, особенную. За его крепким мужским плечом и широкой спиной я чувствовала себя самой защищённой на свете и живой чем когда-либо прежде. Мне нравилась эта незыблемая, неосязаемая нить, связывавшая нас и с каждым днем лишь крепчавшая. Она стала нашей силой.

Помню, как мы впервые взялись за руки, оказавшись физически так близко, как никогда прежде.

Это произошло случайно на подъеме в гору за домом – баба Валя попросила нас собрать растущие там крупку и многолетник.

Скала за домом только спереди выглядела скалой. Сверху она была ровным широким полем, покрытым разнотравьем и усеянным множеством цветов – здесь росли лен, подорожник, чистотел, в том числе и крупка с многолетником. Из них баба Валя варила какой-то особенный отвар.

Август в тот день поднялся первым и подал мне руку, желая облегчить мои последние трудные шаги на пути к вершине, (мы пошли крутой дорогой, чтобы срезать путь) а я, не контролируя себя, так и не смогла от него оторваться. Поднялась, уткнулась в него, не выпуская его широкой ладони из своей руки, закрыла глаза… Стояла и прижималась к нему как дура.

Он опешил сначала, а потом попытался ответить взаимностью – водрузил руку на моё плечо и быстро, грубо прошелся рукой по волосам. Я слышала, как часто билось его сердце, как слегка дрожали пальцы.

Хотела зайти дальше, но не осмелилась – не могла и представить, что подумает баба Валя, если узнает.

Глава 12

Из жизнелюбивого и озорного старого доброго обалдуя Абур превратился в тоскливого и насупленного пса, обиженного на весь белый свет. Изменения эти случились быстро и незаметно.

Возможно, он был таким уже в день моего пробуждения, когда я впервые его здесь увидела, а мне просто не хотелось замечать его грусти… Не знаю. Так или иначе, смотреть на него без печали в первые дни я не могла. Понимала, он сильно хотел на другую сторону поля, стремился попасть домой, вернуться к прежним местам… Еще и на привязи сидел. Паршиво, конечно.

Но домой возвращаться нам нельзя, это исключено – я ему сразу так и сказала, однако он всё равно отказывался принимать и меня, и новый уклад нашей жизни. Не хотел говорить со мной, постоянно отводил взгляд, бубнил что-то себе под нос. Всё не находил места, слонялся на цепи взад-вперед, то завывал по ночам от одиночества, то громко лаял непонятно на кого. Он точно делал всё это назло – привлекал к себе внимание, показывал, как ему несладко. Хорошо, у бабы Вали окна выходят на другую сторону и она ничего не слышала. А Август особо не свирепствовал – терпел Абура ради меня, стараясь не выдавать раздражения.

Аасма не бросает друзей в беде, потому я пообещала ему поговорить с бабой Валей и предпринять попытку освободить его. Надеялась, что обретя свободу, он станет прежним – веселым, озорным, беззаботным. И будет вести себя хорошо, соблюдая здешний порядок.

Баба Валя чересчур дорожит своим огородом, травами, растущими в нем, уже готовыми отварами. Переживает, что Абур может потоптать ростки или порвать обшивку теплицы, к примеру. Или заберется в дом и напроказничает там (побьет банки с отварами чего доброго).

Я уверяла её, что он пёс умный, хоть и взбалмошный и пакостить не станет, если я как следует поговорю с ним и попрошу вести себя прилично. Я знала, что мы с ним обязательно договоримся – настоящим друзьям ничего не стоит услышать друг друга и понять.

Улучив момент, пока Август починял что-то в мастерской, я поспешила к бабе Вале и обо всём рассказала. Она отдыхала у себя в комнате и пребывала в хорошем расположении духа, однако к моей просьбе оказалась холодна.

Не верила, что Абур будет паинькой.

– Зная его дурной характер, – сказала баба Валя, – очень сильно сомневаюсь в том, что из этой затеи выйдет что-то хорошее, детка.

Она чуяла в нем опасность, беду и её можно понять. Никому не захочется нарушать свой уклад и рисковать нажитым добром из-за какого-то пса.

Да и я понимала – со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Если баба Валя считает нужным держать его на привязи, значит, так тому и быть.

Однако прошло пару дней и она неожиданно переменила решение. Сказала, что позволяет спустить его с цепи, но с одним важным условием – если он чего набедокурит, то нам придется от него немедленно избавиться.

Я согласилась. Тогда мне казалось, что он не подведёт. Пообещала внимательно за ним следить и не давать пакостить.

– Этой твой питомец и ты несешь за него ответственность, детка, – говорила баба Валя. – Уж если он и устроит проказу какую, простить я его не смогу. Есть поступки, которые ни псу, ни человеку спускать с рук нельзя.

Я обещала ей, что всё будет хорошо.

На радостях поспешила к Абуру обрадовать его хорошей новостью. Представляла, как он будет счастлив, узнав, что я пришла вернуть ему свободу.

И с Августом они подружатся. И с бабой Валей со временем тоже. Всё будет хорошо.

Но добежав до тропинки, ведшей к заднему дворику, я задумалась над словами бабы Вали и сбавила темп.

А что если он не послушает меня и вправду натворит плохого? Я ведь не смогу ходить за ним постоянно и контролировать каждое его движение? Если не услежу, а он возьмет и отчебучит чего, достанется нам обоим. Да и баба Валя непременно решит от него избавиться.

Абур лежит у будки, вынюхивает что-то в лапах, сложенных под мордой. Поймал жучка, наверное.

– Томишься от скуки, дружок? – с сочувствием спрашиваю я и сажусь рядом. – Жарко сегодня, да?

Глажу его спину, смотрю в глаза, но он не обращает на меня внимания.

– Баба Валя позволила отпустить тебя, – я уже больше волнуюсь, чем радуюсь, поэтому говорю без прежнего воодушевления. – Ты рад?

Никакой реакции.

Обхватываю его морду руками и заставляю посмотреть на меня, но он отводит взгляд, сопит.

Растерянный, обиженный. Неужели совсем не скучал?

– Да что с тобой? – я выпускаю его морду из рук, но тут же снова хватаю.

– Тебе не нужна свобода? Не хочешь гулять и играть? Нравится сидеть тут и смотреть, как жизнь проходит мимо?

Услышав слова «гулять» и «играть», он оживляется. Вскидывает морду, встает и начинает обнюхивать мое лицо.

– То-то же, – говорю. – Баба Валя позволила спустить тебя, но ты должен пообещать мне вести себя хорошо.

Тихо скулит, взгляд стал бодрее.

– Ты слышишь меня? Обещай вести себя прилично, иначе попадет и тебе и мне! И нам придется попрощаться, понимаешь?

– Гав! – отвечает он. – Гав-гав!

Это значит «хорошо, Аасма, обещаю быть самым послушным мальчиком на свете!»

– Не трогай огород, не заходи в дом, не подходи к теплице… Много всяких «но» для тебя, мой мальчик, согласна, но это можно пережить, да?

Он согласен.

– Я сейчас тебе все покажу, а ты слушай и запоминай. Проведу тебе экскурсию по двору, расскажу, что разрешается, а что под запретом. Готов?

– Гав! Да!

Встряхивает морду, облизывается.

– Не подведи, дружок. Я в тебя верю.

Отстегиваю ошейник, бросаю цепь на землю.

– Ну вот и всё! Теперь ты свободен!

Меня одолевают волнение и страх, но радости больше. Всегда приятно совершать добрые поступки ради любимых.

Абур отряхивается от пыли, звонко лает в знак благодарности и, не долго думая, пускается со всех ног в передний двор.

Я за ним не успеваю и теряю из виду. Бегу следом и, встав у теплицы, пытаюсь отыскать глазами.

Во дворе его нет. За забором тоже. Он ведь не мог так быстро убежать в поле? Или побежал к курицам в загон?

– Абууууууур! Ко мне, мой мальчик! – кричу я в пустоту.

Бесполезно.

– Абууууууур!

Собираюсь проверить курятник, но замечаю ненароком, что дверь в доме открыта. Видимо, это я её не заперла, когда бежала к нему на радостях.

Неужели он зашёл в дом?

Нет, нет, только не это.

В гостиной раздаётся крик бабы Вали, подтверждая мои опасения.

Ничего внятного, просто вопли.

Она кричит на Абура. Он в доме.

Всё пропало.

Рисуя на ходу мысленно, как он грызет кресло или переворачивает полку с настойками, а баба Валя в панике мечется вокруг и не знает, как его остановить, я забегаю внутрь и вижу, что воистину всё сложилось куда страшней.

Баба Валя стоит посередине лестницы, вцепившись со страху обеими руками в перила и выпучив от ужаса глаза, а Абур, прижавшись передними лапами к нижней ступеньке, озлобленно глядит на неё и рычит.

Лицо у бабы Вали искажено от отвращения и злости, ноздри раздуты, в глазах застыли паника и ужас.

– Абур! Нельзя! – строго выкрикиваю я, но голос от волнения со страхом звучит слишком звонко, отрывисто и не производит на него нужного эффекта.

На что ты надеялась? Эта глупая псина не станет тебя слушать.

– Абууууууууур! – реву я во весь голос.

Боюсь шевельнуться. Кажется, если я дернусь, он тут же бросится на бабу Валю и…

Меня бросает в жар.

– Убери отсюда нахрен эту шавку! – пронзительно вопит она. – Убери сейчас же!

Сама на себя не похожа, но самое плохое – в ее глазах читаются горечь разочарования и сожаление. Я подвела её.

– Слышишь меня? – хрипит она и из её рта летят слюни в разные стороны. – Я кому говорю?

Безмолвно киваю ей в ответ и бросаюсь к лестнице, а Абур поднимается на пару ступеней выше, клацая пастью и рыча еще громче.

В него словно черт вселился.

Когда я нахожусь уже почти в шаге от лестницы, быстрым коротким рывком Абур бросается на бабу Валю и изо всех сил впивается в её правую руку. Рычит, мотая пастью из стороны в сторону и пытается стащить вниз, повалив на ступени.

Баба Валя орет так, что у меня начинает звенеть в ушах. Схватившись за перила, она пытается удержаться на ногах, но в итоге падает.

Спотыкаясь, я мчусь вверх по лестнице, а Абур сдавливает пасть на запястье бабы Вали еще сильнее, отчего она с криков переходит на завывания.

– Уйди, уйди, уйди! – нечеловечески ревет она.

Пытается отбиться, но Абуру хоть бы что.

Запрыгивая ему на спину, я луплю его по башке изо всех сил, но это его не останавливает.

Под одним из клыков с руки бабы Вали свисает кусочек кожи, окровавленный и сморщившийся.

На пол капает кровь, стекая по запястью, струится по её ладони.

Меня мутит.

Позади откуда ни возьмись возникает Август.

Резко бросаясь вперед, он отталкивает меня и хватает Абура за шею, а второй рукой бьёт ему в живот.

Только после третьего подряд удара до меня доходит, что в руке он держит нож.

Абур взвизгивает и, наконец, разжимает челюсть. Правая его передняя лапа подкашивается и он падает, но тут же поднимается на трясущихся ногах, пытаясь рычать.

Август выпрямляется, набирает полную грудь воздуха и бьёт его со всего маху ногой по морде, после чего Абур кувырком летит вниз по лестнице, разбрызгивая по ней кровь со своего вспоротого живота.

Шансов устоять у него не было.

– Чертов больной пёс, – сжимая руку, шипит баба Валя. – Кровь за кровь, понял?

Я замешкалась, выбирая в чью сторону метнуться.

– Убери его с глаз долой! – трясясь от злости ревёт баба Валя. – Чтобы и духом его здесь не пахло! Вон!

– Да, баба Валя! – с мокрыми от слёз глазами бормочу я. – Прости меня, прошу!

– Избавься от дурной псины!

Убедившись, что Абур больше не представляет опасности, Август возвращается к ней и помогает подняться.

Я иду к Абуру и беру его на руки.

Весит он килограммов пятнадцать – вымахал прилично, но кровь во мне такая горячая, сил столько, что тяжести я не ощущаю.

– Что делать? – растерянно спрашиваю я у бабы Вали.

– Ты знаешь! Выполняй! – рявкает она.

Август уводит бабу Валю под руку в коридор, а я всё стою перед лестницей, сжимая в руках раненого Абура и не решаюсь сделать хотя бы шаг.

Всё случилось так быстро…

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю.

Его кровь согревает мои ладони, стекает на пол.

Когда дверь в комнате бабы Вали хлопает, ничего кроме нашего с ним дыхания и этих капель крови, ударяющихся о пол, я не слышу.

Время остановилось.

– Зачем? – повторяю я, глядя в его спокойные глаза.

Молчит.

Другого выхода нет.

Бредем на свежий воздух, выбираемся во двор.

Огибаю дом, на ватных ногах иду вдоль скалы до пологого подъёма.

Можно, конечно, срезать на крутом подъёме, но с Абуром на руках это невозможно, поэтому подниматься приходится долго.

Путь неблизкий, но я должна это сделать.

Поднимаюсь без остановок, торопливо – нельзя заставлять его страдать. Нужно решить всё как можно скорее.

Кровь так и льется, оставляя после нас тоненькую красную полоску.

Может быть, он сейчас отключится и ничего не почувствует?

С виду спокоен – не вертится, не рвется слезть или убежать. Знает, что толку от этого не будет, да и сил у него уже нет. Скулит приглушенно, откинув морду назад и подергивает лапами. Знает, что ничего уже не изменить и остается лишь стойко принять итог.

– Потерпи, малыш. Осталось совсем немного, – говорю я. – Мне так жаль.

– Ты убьешь меня? – спрашивает он.

– Ты в любом случае умрешь, малыш – рана шибко глубокая. – отвечаю. – Зачем ты это сделал? Мы же обо всём договорились!

– Она плохая и погубит тебя. Не оставайся с ней.

– Что?

От негодования у меня невольно повышается тон.

– Не говори так, слышишь? Ты ничего не знаешь и не понимаешь!

Молчит.

– Она добрая! Помогла Августу, приютила нас с тобой. Заботливая, любящая… За что ты с ней так?

– Она погубит тебя, – повторяет он. – А я люблю тебя.

Я щёлкаю его по носу, заставляя замолчать и он повинуется. Смотрит с тоской вперед, свесив голову. У него уже нет сил даже на то, чтобы держать её прямо.

Добираемся, наконец, до обрыва.

Опустившись на землю, я прижимаю Абура к груди и говорю:

– Я тоже люблю тебя, мой мальчик. Хоть ты и подвел меня, я все равно тебя люблю. Но по-другому никак нельзя. Ты сам сделал свой выбор.

Вдыхаю полную грудь, глядя на горизонт вдалеке, очерченный широкой ярко-оранжевой полоской.

Он чуть не убил бабу Валю.

Сделай это для неё.

Сейчас же!

С сожалением вздохнув, провожу ладонью по его голове. Теплая, дрожащая словно от холода.

Снова прижимаю его к себе и чмокаю во влажный и холодный нос.

Поднявшись, заношу руки над обрывом и отпускаю его.

Не смотрю ему вслед, но слышу, как он падает на землю. Ни звука не издал – просто шлепнулся и всё.

Посмотрев вниз, обнаруживаю его распластанным на твердой, поросшей редкой травой земле в луже крови.

Задняя лапа дергается.

Он не умер?

Хлопаю себя по лбу. Собиралась избавить любимца от боли, а в результате заставила еще больше страдать.

Спускаюсь вниз, спешу к нему, но когда нахожу его, убеждаюсь в том, что паника была напрасна.

Помер мой Абур.

Высота тут приличная – не выжить никому от падения с такого обрыва. Даже человеку.

С облегчением выдыхаю, расслабленно опуская руки.

Нужно найти яму и бросить в неё тело, завалив камнями. Не оставлять же моего Абура на съедение птицам?

* * *

Не спалось ночью.

Лежала в своей комнате и всё прокручивала перед глазами недавнее происшествие.

Не могла забыть искривленное от боли лицо бабы Вали, кровь, стекающую по её руке, этот надрывный и злобный голос…

Я глупая девчонка и за мою оплошность пришлось заплатить другому ни в чем не повинному человеку. Я подвела бабу Валю. Пообещала ей, что всё будет хорошо, а в итоге случилось то, чего я и представить не могла. Баба Валя не простит мне этого. А если и простит, то её любовь ко мне не будет прежней. Я всё безнадежно испортила и теперь мне придется уйти.

Сидел бы на цепи и всё… Миллионы собак так живут и ничего.

В залитую холодным лунным светом комнату через открытое окно вдруг врывается ночной ветер. Тюль взлетает вверх и я вдруг слышу, как скрипит пол за порогом.

Приподнимаю слегка голову и прислушиваюсь.

Тишина.

Откидываюсь на подушку с мыслью о том, что я сегодня сильно перенервничала и мне нужно, просто жизненно необходимо поспать хоть немного.

Закрыв глаза, слышу, как открывается дверь. Медленно и с протяжным скрипом.

Снова вскидываю голову.

Это баба Валя.

– Спишь? – спрашивает она, осторожно переступая порог.

Я вся горю от стыда. Накрывает так неожиданно, что я не знаю, куда деть руки.

– Нет, баба Валя, не сплю.

Мне становится и хорошо, и тревожно.

Хорошо от того, что она сама пришла ко мне и в голосе её не слышно злости или обиды. Тревожно, потому что не могу понять, что привело её ко мне в столь поздний час?

Надеюсь, баба Валя пришла, чтобы сказать что-то хорошее.

Она решила прогнать тебя.

– Никак не усну после сегодняшнего, – отвечаю я виновато.

Отбрасываю одеяло и встаю, замерев у кровати.

Баба Валя закрывает дверь, неспешно ковыляет навстречу, выбираясь из темноты поближе к лунному свету.

Ступает так мягко, что и шагов не слышно.

Израненная рука перевязана от самого запястья до локтя. Лицо уставшее, но умиротворенное.

– Ты присядь, детка, – просит она. – Потолковать нам нужно.

Садимся обе на кровать. Я невольно обнимаю её перевязанную руку.

Свет луны так падает или мне от нервов мерещится, но кажется, лицо у бабы Вали постарело, осунулось. Морщины углубились, глаза впали и уже не блестят как раньше.

Это я только сейчас заметила или баба Валя умудрилась так быстро постареть?

Всё на нервной почве. Из-за тебя.

– Как твоя рука, баба Валя? Мне так жаль… Абур повел себя крайне ужасно. Даже не знаю, как объяснить это.

Перед глазами возникает тело Абура, лежащего в луже собственной крови и эта жижа светло-розового цвета, брызнувшая из его ушей.

Это были его мозги?

– Не кори себя, детка, – благодушно произносит баба Валя, поправляя косынку над ушами. – Ты ни в чем не виновата. С чего тебе было знать, что этот дурной пёс решит напасть на меня?

– Да, баба Валя, – отвечаю я, опустив глаза. – Но я всё равно хочу попросить прощения. Я обещала следить за ним и не допускать ничего плохого, но не сдержала слова.

Луна – огромная, живая, нависает над домом, внимательно наблюдая за нами, слушая каждое наше слово. По земле гуляет ночной ветер, волнуя траву в поле. На небе почему-то не видно ни одной звезды.

Становится жарко. Или только меня накрывает потом?

Баба Валя кладет руку мне на колено, пронзительно глядя уставшими, но все такими же необыкновенно красивыми глазами.

Кажется, у меня еще есть шанс сохранить перед ней лицо.

– Прости, что не выполнила обещание, баба Валя, – ставлю подбородок на её плечо. – Сильно он тебя? Больно, должно быть…

– Ерунда. До свадьбы заживёт, – отмахивается она. – Сама виновата – какого черта привезла его сюда? Нужно было его там же и оставить.

– Он бы все равно пришел, баба Валя. Нашел бы меня по запаху.

– Тогда нужно было его сразу… – она поднимает бровь и задумывается. – Ай, ладно, давай просто забудем об этом. Что было, то прошло.

Касается ладонью моих волос, согревает их и начинает нежно поглаживать.

– Заплести тебе косу, детка?

– Да! – с радостью соглашаюсь я, мигом забыв об Абуре, и лечу ветром к трюмо, чтобы взять расческу, резинку и невидимки.

Вернувшись и устроившись поудобнее на полу перед кроватью, сажусь к ней спиной и закрываю глаза.

Баба Валя приступает.

– Сегодня особенная ночь, – говорит она загадочно. – Поэтому я и пришла.

Растягивает по длине мои волосы, приглаживает их бережно, отделяет пряди.

По спине у меня пробегает приятная дрожь. Люблю, когда возятся с моими волосами. Если еще и нежно, с любовью, так совсем сказка.

Баба Валя молчит, будто усиленно думает о чем-то.

Я уже хотела сказать что-нибудь, нарушив неловкую тишину, но она меня опередила:

– Все, что случилось в твоей жизни, детка, произошло неслучайно.

Вздыхает, вновь что-то обдумывает.

– Я давно тебя здесь жду. И очень рада, что все приготовления в конце концов закончены, а мои усилия принесли результат. – Слышу, как она улыбается. – Мы вместе и это для меня большая радость.

– Да, Баба Валя. Я тоже рада, что ты рядом, что есть Август. Мне с вами так хорошо…

– И мне с вами хорошо, дорогие мои, – признаётся она. – Я счастлива с вами, вы мне как родные.

– Но тебя что-то тревожит, верно? – спрашиваю я как можно мягче и заботливее.

– И тут ты права, – отвечает баба Валя.

– И что же это?

– Незаконченное дело. – сообщает она. – И только ты мне в этом можешь помочь, родная.

– Как же? – я оборачиваюсь. – Ради тебя я сделаю всё, что угодно, баба Валя!

– Тише, детка, уймись ты, – шутливо произносит она в ответ и возвращает мою голову в прежнее положение. – Не вертись так, а то вся работа на смарку. Суетой тут делу не поможешь.

– Прости. Так что мы должны сделать?

Меня одолевает нетерпение. Так хочется скорее узнать, что она имеет в виду и не менее быстрей хочется сделать для неё что-то хорошее, важное. То, что обрадует её, заставит улыбаться.

– Спасти меня от смерти, детка, – отвечает баба Валя. – Ибо дни мои почти сочтены.

Я открываю глаза.

– Чтобы заполучить тебя, я отдала много сил и энергии. Это стоило мне очень дорого. Но я отвоевала тебя у судьбы и теперь осталось совсем немного – лишь пара шагов до заветной цели.

Напрягаюсь всем телом и внемлю сосредоточенно каждому её слову.

– Какой цели?

– Обмануть смерть, подарить мне жизнь.

Баба Валя доплетает косу в тишине и стягивает ее резинкой. Собрав незаплетенные короткие пряди – непослушные и торчащие, прижимает их заколками-невидимками.

Мягко похлопывает меня по плечу.

Я сажусь рядом, обхватив её талию и заглядываю с любовью в её глубокие глаза.

– Обмануть смерть?

Баба Валя медленно и сознательно кивает, одаривая меня нежным взглядом.

– И мне одной не справиться, – говорит она. – Нужна ваша с Августом помощь. Мой мальчик, конечно, и так уже поработал на славу, но это еще не всё.

– Баба Валя, ты будешь жить долго и счастливо! – восклицаю я. – И мы с Августом всегда будем рядом. Не говори про свою смерть, прошу тебя! Лучше скажи, как именно мы можем помочь тебе?

Она протяжно и громко вздыхает.

Задумчиво вытянув губы и болтая ногой под кроватью, говорит:

– Мне нужен ребенок. Младенец.

Тон её меняется – из обыкновенного и ровного превращается в механический.

– Ребенок? – переспрашиваю я. – Какой ребенок?

– Обычный живой ребенок, – бесстрастно поясняет баба Валя и повторяет: – Младенец. Ты должна родить его для меня. И ты родишь, правда ведь? Над этим я тоже потрудилась. У тебя всё точно получится, деточка.

Она стискивает зубы и уголки её рта едва заметно приподнимаются.

– У меня и нет сомнений, – завороженная её пронзительным взглядом, отвечаю я. – Всей душой хочу помочь тебе!

Я озадачена, но это связано лишь с сомнениями в собственных силах. Баба Валя возлагает на меня важное дело. Справлюсь ли я с ним?

– Мы принесем им дар и тогда они услышат нас, возблагодарив меня за подношение и все мои усилия. И стану я вновь молодой и красивой. – Она поворачивает голову ко мне и спрашивает: – Это ли не чудо?

– Чудо, – задумчиво повторяю я.

– А если у тебя есть шанс сотворить чудо, нужно непременно его использовать, верно?

Я завороженно киваю.

Если этот ребенок и вправду поможет бабе Вале «ожить», поправит здоровье, вернет силы, то это наименьшее, чем я могу отплатить ей за всю ее заботу. К тому же это будет младенец и его не так жалко как взрослого ребенка. Сколько женщин делают аборты? Это же нормально.

И мы сделаем почти то же самое.

– Вы принесете с Августом в этот мир жизнь, чтобы мы оборвали её во имя величайшей цели, – торжественно изрекает баба Валя. – Нисколько не сомневаюсь, что у нас всё получится. Я долго готовилась к этому и ошибок больше не допущу.

– А если у меня не получится забеременеть? – спрашиваю я, озабоченно глядя на свой живот.

– Получится, – уверяет меня баба Валя. – Я поработаю и над этим. Мне снова нужны будут твои кровь и волосы, а также немного мочи – ты дашь их мне.

Последняя фраза звучит не как вопрос, а утверждение.

Конечно же, я дам их ей.

Мудрей и проницательней бабы Вали я еще никого не встречала. Каждое её слово для меня – истинная кладезь мудрости и смысла.

– В противном случае я буду… – баба Валя смущенно опускает глаза. – Я умру, деточка, если у нас ничего не выйдет. Не сразу, да. Буду оттягивать свой последний час крепким и долгим сном, чтобы сохранить как можно дольше жизнь и энергию, но в конце концов смерть постучится в мои двери и прогнать я её уже не смогу.

Снова речь идет о жизни близкого мне человека и смерти, грозящей её прервать. На этот раз я точно не допущу ничего подобного. Никто больше не умрёт.

– Нужно сделать всё как можно скорее. Именно за этим я и обращаюсь к тебе, детка, – заканчивает баба Валя и поджимает губы.

– Ты не умрешь, баба Валя. Я сделаю всё, чтобы этого не случилось.

– Спасибо, детка. Я не сомневалась в том, что ты не останешься в стороне.

Она подается вперед слегка и заговорщицким тоном продолжает:

– Послушай меня внимательно – я скажу нечто важное. Есть вещи, которые тебе необходимо понять и усвоить.

– Я готова, баба Валя, – отвечаю я дрожащим от волнения голосом и тоже подаюсь вперед.

– В близости с Августом ты будешь читать молитвы, которым я тебя научу. Также для пущей уверенности совершать соитие следует в конкретные фазы луны. Подходящие сутки уже совсем скоро. Тебе нужно подготовиться. Я сварю кой-какой отвар по этому случаю и ты выпьешь его. Договорились?

– Да, баба Валя.

Представляю себя с Августом в одной постели и мне становится так волнительно, что в груди всё сжимается и вспыхивает от нетерпения, меж ног пульсирует и начинает щекотать.

– Я так рада, что мы останемся вместе, – честно признаюсь я. – Я уж думала, ты прогонишь меня после случая с Абуром.

– Чего? – пропевает баба Валя. – Э, нет. У меня на тебя другие планы. Хочу многому тебя научить, детка. Показать, сколько всего удивительного скрыто от глаза человеческого и насколько могущественны силы неведомые, какие безграничные возможности они дают. Ты продолжишь моё дело. Я выбрала тебя, детка. Именно тебя.

Она кладет руку на моё колено и я завороженно гляжу на её ладони, не в силах оторвать от них взгляда.

– Можно я буду называть тебя бабулей? – неожиданно спрашиваю я, надеясь таким образом закрепить наше примирение.

– А чего нет? Мне очень даже нравится! – баба Валя расплывается в улыбке, а меня радует, что она не думала над ответом долго.

Чувства рвутся наружу и я крепко обнимаю её плечи, утыкаясь носом в щёку.

Внутри меня что-то копошится, пробивается наружу, предательски заставляя сомневаться в том, что все хорошо, требует сосредоточиться на чем-то болезненном, мучительном, но я сильнее. Этот подлый голос не заставит меня разрушить благополучие и процветание, доставшиеся после таких страданий.

Я сильнее.

– Очень довольна нашим разговором, – делится чувствами баба Валя. – А теперь отдыхай. Тебе нужно набираться сил.

С этими словами она целует мой лоб и поднимается, охая и кряхтя. Её движения и вправду стали нездоровыми.

Оставшись в одиночестве, я встаю и подхожу к зеркалу – хотела и пыталась уснуть, но какой после всего этого сон?

Пристально разглядываю своё лицо и тело, трогаю грудь, изучаю морщинки под глазами.

Неужели это и вправду происходит именно со мной?

И неужто грядет, наконец, то, чего я так горячо желала и одновременно боялась?

Близость с мужчиной…

И это будет Август!

Тот, о ком я и сама думала не раз ночами и представляла его рядом с собой в кровати, услаждая себя в одиночестве.

Это будет Август, мой дорогой.

Как же забыть прошлое? Тот случай…

Почему он упрямо всплывает на поверхность океана моей памяти и не даёт покоя в такой важный и грандиозный момент?

Возвращаюсь в тот вечер против своей воли.

Слышу, как шумит речка вдалеке, как поют птицы, чувствую аромат полыни, теплую, нагретую за день жарким солнцем землю под ногами.

Маленькая совсем.

Играю на поляне за домом и замечаю, что-то блестящее в глубине луга. Яркий свет, переливающийся на солнце цветными красками, сверкающий, слепящий.

Мне становится жутко интересно, что это такое и я иду на это загадочное мерцание. Иду и иду…

Когда подбираюсь совсем близко, свет внезапно исчезает и начинается кошмар.

Так быстро… Не успела опомниться, как оказалась на земле.

Появился откуда ни возьмись, заломил мне руки, бросил и прижал к траве, навалившись всем телом.

Тяжелый, сволочь!

Отец с матерью дома, однако до них далеко и вряд ли они меня услышат, но я всё же кричу – больше ничего не остается.

Зажимает мне рот грязной потной ладонью, пропахшей сырой рыбой и табаком. Да так плотно и крепко, что у меня и пискнуть не получается.

Задирает подол платья, рвет на мне трусы, расстегивает ремень на своих штанах, звонко бренча металлическим язычком и бьет вдруг кулаком по затылку.

Последние силы сопротивляться покидают меня. Я угасаю, смыкаю глаза, позволяя распоряжаться ему со мной, как угодно.

Входя в меня раз за разом, он ухает как сыч и все сильнее сжимает мои плечи.

Тело парализовано, разум растворяется в новой сильной волне боли. Что-то рвется во мне, сочится, струится по ногам. Я не видела, но знала, что это кровь.

Когда он закончил и встал, я не нашла в себе сил, чтобы даже просто пошевелиться – так и лежала, уткнувшись лицом в землю.

Не раздумывая долго, он изо всех сил пнул меня ногой в живот, помочился зачем-то мне на спину и исчез. Сказал напоследок, что если расскажу кому-нибудь, убьет меня и был таков.

Помню, как мелкие камешки на земле больно впивались мне в лицо и колени, как сильно болел живот и ребра, как отец тащил меня в дом, как рыдала мать.

За много лет я так и не смогла избавиться от этих ужасных воспоминаний и до сих пор помнила всё ясно и четко.

Я все еще горячо желала возмездия, но пришло время расстаться с этой болью.

Пришло время взрослеть.

Его так и не нашли, но я уверена, что за всё содеянное он заплатил сполна. Законы Божьи исключений не ведают и каждый, абсолютно каждый в этом мире получает по делам своим.

* * *

Хорошо и приятно мне с Августом стало не сразу, а где-то на пятый или шестой раз. Со временем я научилась сполна отдаваться ему и также без остатка наслаждаться, получая удовольствие, которого так давно желала.

Тело переставало слушаться – руки и ноги дрожали, лицо изнывало от жара, всё выветривалось из головы и развеивалось как пепел на сильном ветру.

Август тоже наслаждался. Я была так рада, что благодаря мне он испытывает эти волшебные ощущения, которых ему так не доставало, становится новым.

У него даже взгляд изменился. Стал более твёрдым, уверенным. И ко мне он относился иначе – заботливее, старался быть нежнее, хоть это и давалось ему с великим трудом. Такому большому и угловатому человеку даже при большом желании сложно выдавить из себя хоть немного ласки и милости.

Когда наступали подходящие дни и ночи, он приходил ко мне и впивался в меня так жадно, что чуть ли не поедал заживо.

Я ощущала себя мушкой, угодившей в огромную липкую сеть большого паука, сопротивляться которому бессмысленно и глупо. Я и не бунтовала нисколько, хоть мне иногда и доставалось как следует. Когда Август входил во вкус, он порой становился грубым, неуправляемым и после такого у меня непременно болел живот, да и вообще всё тело… Но я думала лишь о бабе Вале в те минуты, о том, что если я и несу какую жертву, то это всё лишь ради неё – любимой и единственной. Да и Август, я уверена, со временем обуздает свои чувства и уймет энергию. Ему нужно время.

Он проникал резко, сильно, то рыча, то протяжно завывая. В самом конце его глаза обычно выпучивались до такой степени, что мне казалось, они вот-вот выпадут. Ему было так хорошо и сладостно, что он не обращал уже внимания ни на меня, ни на Бабулю, стоящую за дверью. Исполнял долг – усердно и ответственно.

Я знала, что все идет правильно и в этой задаче – родить ребенка в том числе состоит мое если не предназначение, то одна из самых важных жизненных миссий. Впервые в жизни я обретаю независимость, значимость, самостоятельность. И могу сделать что-то большое, стоящее и важное. Могу спасти жизнь близкого, любимого человека.

Когда Август уходит, Бабуля всякий раз непременно спешит ко мне и взволнованно спрашивает, как все прошло, не забыла ли я про молитву и все остальные её заветы.

Как всегда я хватаю её руки, дрожа не то от волнения, не то от боли или страха, что у нас опять ничего не получится и говорю ей, что всё делала в точности с её наставлениями.

Так и летели дни, месяцы, целый год прошёл. Весна сменила холодную зиму, промозглая осень убила лето, а долгожданной жизни во мне так и не зародилось.

Бабуле становилось всё хуже.

Жизнь покидала её тело и вскоре у нас с Августом не осталось никаких надежд на её выздоровление. Она высыхала на наших глазах, а мы ничем не могли ей помочь.

Нужно было что-то придумывать, как – то решать ситуацию, ведь времени с каждым днем оставалось всё меньше.

И мы придумали.

Часть третья

По ту сторону надежды

Глава 13

Это случилось в пятницу вечером.

Я летел по голым и мокрым осенним улицам невзирая на погоду и скоростные лимиты. Несся как угорелый (опаздывал на важную встречу), поэтому и заметил её слишком поздно.

Опаздывать на деловые встречи да и вообще куда либо в мои правила никогда не входило, поэтому пришлось изрядно поднажать, чтобы успеть. Плотная стена из дождя, бьющегося о кузов машины, меня не нисколько не смущала.

Ливень стоит такой мощный, что дворники и на максимальной частоте не успевают смахивать воду с лобового. Льет страшно.

Именно дождь и мешает мне вовремя обратить на неё внимание – он украл у меня нормальный обзор. Даже желтый зонтик в ее руках не помог – его я тоже не заметил.

Перед тем, как облить её, я максимально сосредоточился на дороге и ближайшем светофоре, пока еще горевшего зеленым, но уже отсчитывавшего последние секунды до перехода на желтый. Не успевал, поэтому поддал еще газу, чтобы проскочить перекресток.

Перестраиваюсь вправо – собираюсь повернуть и подняться выше (в нижней части города жуткие пробки как всегда), ну и налетаю на эту огромную лужу у бордюра. Арыки переполнены, дороги и тротуары спрятались под гладью грязного напористого дождевого потока.

Волна от машины поднимается впечатляющая – как в рекламе новой тачки или тест-драйве какого-нибудь кроссовера.

Боковые зеркала тоже сплошь покрыты водой, но в последнюю секунду я всё же успеваю выхватить желтое размытое пятно зонта над дорогой и женский силуэт под ним.

Среагировать она не успела – всё случилось быстро. Да и прятаться ей было негде – вокруг сплошные лужи да грязь.

Вот же дурак…

Притормаживаю на автомате, сжав руль изо всех сил. Гляжу в боковое зеркало, вижу, что она буквально остолбенела. Стоит, склонив голову и оглядывает свои мокрые ноги, пальто, стряхивает руки. Пытается осознать, что с ней сейчас произошло.

Я растягиваю рот от нелепости, понимая, что кому-то испортил, возможно, и без того безнадежный вечер (счастливые люди в одиночестве под дождём не ходят), и сдаю потихоньку назад.

Нужно выйти, как-то уладить это всё. Не могу я вот так проехать мимо.

Зонтик ей уже не нужен, необходимости в нем больше нет. Ткнув его кончик в асфальт, утопленный в луже, она выгибается, надуваясь от злости как кобра и грозя мне кулаком, соскакивает с бордюра.

Идет к машине.

Я выбираюсь наружу, поднимая ворот пальто. Съежившись под дождем, направляюсь к ней навстречу. Поступил я и вправду по-идиотски, но ведь не специально, Бог видит.

– Прошу прощения! – перекрикиваю я дождь и шум проезжающих мимо машин. – Мне ужасно неловко. Я не хотел вас…

– Ты что, слепой? – возмущенно голосит она, вышагивая ко мне навстречу – мокрая, грязная, злая. – Разуй глаза, придурок! Смотри, куда едешь!

– Простите меня! – с идиотской улыбкой отвечаю я, морща нос под ливнем. – Ничего не видно, видимость нулевая…

– Да насрать мне на твою видимость, понятно? С какой стати это должно меня волновать?

Утирает глаза от воды и демонстрирует мне насквозь промокшее, черное от грязи пальто.

– Слепой козёл!

– Но, но, тише! – протестую я мягко. – Я же извинился!

– Мне от твоих извинений ни холодно, ни жарко! Засунь эти извинения себе знаешь куда?

Лицо ее горит от негодования, брови нахмурены, кожа на лбу сморщилась.

Она разгневана, но мне её этот гнев кажется неправдоподобным, наигранным. Возможно, из-за того, что столь красивому лицу вовсе не идет злоба.

– Что ты лыбишься? Я что-то смешное сказала? – с надрывом спрашивает она, притоптывая ногой.

Джинсы тоже промокли и скукожились, кроссовки раскисли и хлюпают.

Впрочем, я и сам уже изрядно вымок. Хлещет как из ведра, а на мне из верхней одежды лишь тонкое демисезонное пальтишко. По волосам и спине стекает в три ручья, ноги в туфлях чавкают, рубашка прилипла к груди.

– Как так можно вляпаться? – сокрушается она. – Просто не верится!

Похожа на неопытную театральную актрису, задача которой – максимально ярко показать режиссеру раздражение и ненависть, но от того, что актриса она неопытная (допустим, это её первые пробы) или слишком добрая, получается игра смешной и нелепой.

Но как же она красива и сексуальна! Даже во гневе…

Вместо того, чтобы сказать хоть слово, просто смотрю на нее и не могу отвести глаз. Уже и дождь не так раздражает, и вода в обуви… Ради такой красоты можно и под ливнем постоять, и заболеть, и туфли дорогие испортить.

Большие черные глаза, обрамленные короткими завитыми ресничками. Мокрые, розовые в меру пухлые губы. Волосы, сексуально облепившие щеки, порозовевшие то ли от осенней прохлады, то ли от злости.

И еще эти веснушки под глазами… Ничего красивей не видел.

В ней всё так гармонично, целостно: черты лица, одежда, движения рук, мимика, голос. А фигура какая… В общем, всё как я люблю.

Как бы мне не упустить эту птицу? Упорхнет ведь и не посмотрит, что у меня тачка бизнес-класса и пальто за две тысячи долларов. Эта девочка не из тех, кто ведется на роскошь и крутые машинки. Таких надо цеплять чем-то более серьезным и глубоким.

Ну ничего… Это мы умеем.

Настолько сильно возбуждаюсь, что приходится нарочно сдерживаться от того, чтобы не подойти к ней ближе и не обнять или взять за руку, прикоснуться хоть кончиком пальца к её лицу, скользнуть ладонью по груди, прихватить за талию и прижать к себе.

– Я запомнила твои номера! – сообщает она. – И я это так не оставлю!

– И чего мне ждать? – слизывая соленую воду с губ, спрашиваю я.

Мне и правда интересно.

– Какая тебе к черту разница? – уже немного спокойнее, но всё также сердито восклицает она.

Я пожимаю плечами.

– Да так, интересно просто.

Колеблется, раздумывая над вариантами возмездия в мой адрес и её, наконец, осеняет. С нескрываемым наслаждением она говорит, что найдет мою машину и проколет колеса. Но вскоре придумывает более изощренный вариант – облить мою тачку валерьянкой, чтобы кошки расцарапали мне весь кузов.

– Это несоизмеримо с тем, что я учинил с вами, понимаете? – не всерьёз возражаю я. – Вы собираетесь испортить моё имущество, а ведь я просто облил вас водой из лужи!

– Просто облил водой из лужи? – негодует она и её голос снова становится на два-три тона выше – Сам-то понимаешь, что несешь? Ты испачкал меня в грязи! Окатил из лужи! Посмотри на меня – я же вся мокрая как курица!

– Почему же сразу как курица?

– И как мне дальше идти в таком виде? Что прикажешь делать?

– Надеюсь, вы не на свидание собирались? – спрашиваю я с улыбкой, по шкале несуразности приближающейся к наивысшей отметке. Сто баллов из десяти возможных.

Конечно, стоило узнать, свободна она или нет. Но не так топорно, конечно.

– Да пошел ты! – выдает она мне напоследок и вскидывает над собой зонт.

Кольца на пальце я не заметил – это меня воодушевило.

Оборачивается и гордо уходит вперед вдоль обочины, нервно шлепая по воде. Стряхивая с волос воду, вытягивает руку над дорогой в надежде словить такси и продолжает что-то обозлённо бубнить себе под нос.

– Не возьмут вас в такую погоду! – кричу я ей вслед. – А если решите вызвать машину через службу такси, никто не приедет. В такую погоду у них не бывает свободных водителей. Или цены космические.

– Езжай куда ехал, эксперт, – бросает она мне через плечо. – Не маленькая – разберусь!

Подхожу к ней сзади, осторожно кладу руку на ее плечо, чтобы обратить на себя внимание.

– Не трогай меня! – шипит она, одергиваясь, и отходит дальше на пару шагов.

– Хорошо, хорошо! – соглашаюсь я. – Но позвольте мне хоть как-то вам помочь? Мне правда очень неловко…

– И что? – спрашивает она не оборачиваясь.

– Могу оплатить химчистку вашей одежды и обуви, отвезти домой. Или… – я выдерживаю паузу, обдумывая, насколько уместно прозвучат мои слова и, набравшись смелости, продолжаю: – …угостить горячим шоколадом, к примеру. Вам бы согреться, а то так ведь и заболеть недолго.

Она смотрит с презрением на пролетающие мимо машины (со стороны мы выглядели как парочка, решившая прямо на дороге выяснить отношения, поэтому никто и не притормозил), глядит на часы, оборачивается.

– А почему бы и нет? – проясняется внезапно она, но брови её остаются хмурыми. – Я про химчистку, а не про этот твой шоколад, так что не обольщайся! Флиртовать еще вздумал… ты посмотри!

Я развожу в ответ руками, давая ей понять, что согласен, и мы идем к машине.

Она складывает зонтик и с одолжением садится на заднее сиденье.

Достаю из бардачка пачку салфеток и протягиваю их ей, чтобы она промочила ими хотя бы лицо и руки. Отказывается. Говорит, что эти салфетки делу не помогут и просит лишь отвезти её домой, не задавая по дороге лишних вопросов.

– Я на пределе, – поясняет она, нервозно размахивая руками. – Просто доставь меня к дому. Разойдемся на этом и… надеюсь, больше никогда не встретимся.

Она нисколько не скрывает своего отвращения и меня это заводит еще больше. Надеется, не встретимся больше? Ну да, ну да… Я так не думаю. Вернее, хочется верить в обратное – в то, что мы обязательно увидимся вновь и как можно скорее. А потом увидимся еще и еще… Эта девочка точно не на одну ночь.

Целей я своих всегда достигаю. И чем сложнее к ним путь, тем интереснее – такова моя философия лидера. Перед трудностями не пасовать, в своих силах не сомневаться, иначе… ну не мужик ты тогда. Поэтому я и выработал коварный план пока мы ехали: собирался проследить за ней до подъезда, вычислить квартиру по зажженному свету, наведаться к ней через пару дней с цветами и еще раз попросить прощения. Остальное дело техники.

Она сообщает адрес и мы едем.

Едем в тишине, хоть меня так и подмывает познакомиться с ней поближе, узнать, чем она живет, какую музыку слушает, какие фильмы смотрит, верит ли в гороскопы, работает, учится, куда шла в такую погоду и почему одна?

Вопросов миллион, но я молчу, чтобы не накалять обстановку. И без того вывел её из себя.

Нарушает тишину только радиоприёмник. Из динамиков то и дело доносится бодрый не по погоде голос радиоведущего, беспрестанно обещающего нам больше хитов и больше музыки; предлагающего всем улыбаться несмотря на всю эту серость за окном.

И я улыбаюсь.

Когда мы въезжаем во двор, у меня звонит мобильный. Вспоминаю о встрече.

Как я мог забыть? Никогда такого со мной еще не случалось.

Переводя телефон на беззвучный режим, но не отклоняя вызов, вытягиваю из бумажника двадцатитысячную купюру и протягиваю её своей пассажирке.

– Это вам, – говорю. – За химчистку.

– Много, – сходу отвечает она.

– Меньше у меня нет, – обманываю я. – Берите.

– Хорошо. Отсутствие купюр меньшего номинала в вашем кошельке не моя проблема, правда?

– Да.

Уже на «вы» со мной. Значит, проснулось ко мне хоть немного уважения. Видит, что я на самом деле не такой уж козел, каким мог показаться изначально.

Пожимает плечами и берет купюру.

– Потрачу остаток на благотворительность. Мне чужого добра не надо.

– Для благотворительности этого будет мало, не кажется?

– На корм бездомным кошкам хватит, – доносится мне в ответ. – Чао!

Я просил её назвать мне хотя бы имя, прежде чем она хлопнула дверью и побежала к подъезду, но так и остался ни с чем.

Знакомиться со мной в её планы не входило, а я по глупости надеялся, что всей этой обходительностью заслужил если не номер телефона, то хотя бы право узнать её имя.

Я или слишком наивен или чересчур в себе уверен.

Дворники с приятным хрустом скользят по лобовому, дождь всё молотит по кузову, стеклам и лужам, волнуется последняя листва на полуголых мокрых деревьях, а я всё сижу и думаю, как же поступить дальше. И вправду ли я хочу с ней просто переспать? Это точно?

Меня порядком напрягает это тепло в груди и волнение, набухающее в животе и поднимающееся к самому горлу.

Я что типа влюбился? – промелькнуло у меня тогда в голове.

Мысль эта прозвучала настолько нелепо, что я рассмеялся.

Чтобы я и влюбился? Это исключено. Такого в природе просто быть не может.

Просидел я в машине еще полчаса. Ждал, что, возможно, она выйдет, переодевшись в чистое и направится дальше по своим делам, но судя по всему я застал её у той лужи как раз на пути домой.

Она не выйдет сегодня, а я сижу здесь как дурак и надеюсь на что-то. Это на меня совсем не похоже. Ну когда такое было, чтобы я маялся у подъезда какой-то незнакомой девки и ждал по полчаса её выхода из подъезда? Тем более, когда меня ждут такие важные люди на встрече?

Заставил себя завести двигатель и уехать с мыслью о том, что девкой у меня её называть больше язык не повернется. Не из таких она – это сразу видно.

Помчался на встречу, придумывая по дороге убедительный предлог для отмазки перед партнёрами. Долго подбирал варианты и остановился на самом неординарном. Решил сказать, что сбил собаку по дороге и повез её в клинику. Телефон не мог поднять, потому что от резких тормозов перед ударом он свалился под сиденье и я долго не мог его найти, а потом достать. Оправдаюсь, да еще и покажу себя с выгодной стороны – мол, чувственный, заботливый, небезразличный к судьбе невинного случайного животного. Уверен, коллеги потянут время – отправил сообщение помощнику с соответствующим указанием. Он сказал, что сделает всё возможное. Куда денется.

Ехал я счастливый и воодушевленный, а на встрече (отговорка сработала великолепно) витал в облаках – перед носом всё кружил сладковатый и нежный аромат её духов и волос, а перед глазами стояло это неописуемой красоты лицо.

Я попал в другое измерение. Был рад и напуган одновременно. Всё больше меня одолевали сомнения в том, что я вижу в ней лишь женщину, с которой хочу провести ночь, пусть даже не одну. Неужели меня к ней влечет нечто большее, чем просто страсть?

Об этом и думать было страшно.

Назавтра день наступили выходные. В начале недели я запланировал на них кое-какие дела, но всё отложил – хотел скорее вновь с ней увидеться и прояснить уже для себя, что это со мной такое происходит.

Поехал к её подъезду с утра и начал нести дежурство. Никогда еще так не делал, но чего уж там. Мне не западло, как говорится. Ради своего я на всё готов, отступать не привык.

Пришла она после обеда.

Одета строго, но со вкусом. Ничего лишнего – темный плащ ниже колена с проглядывающейся белоснежной блузкой, черные брюки и туфли на низких широких каблуках.

Глядя на изгибы её тела, прекрасные черты лица – ангельские, светлые и добрые, чувствую, как дрожит и теплеет у меня в груди.

«Ты точно вляпался, Руслан. Уходи пока не поздно. Выкинь её из головы и живи спокойно дальше» – твердила моя интуиция.

И хоть она меня редко подводила, в тот раз я позволил себе ослушаться её и пропустить все предостережения мимо ушей.

Идет навстречу.

Походка просто сказочная – никогда не видел, чтобы девушка шагала так… элегантно, легко. Она плыла по волнам, а не передвигалась по земле.

«Нельзя влюбляться» – не унимался внутренний голос, а мне от одного только этого слова вновь стало смешно. Руслан и любовь – понятия несовместимые, так что беспокоиться не о чем. Всё под контролем. Я держу себя в руках. Все эти эмоции, что были прежде – обман, ошибка. Я решаю, как и что будет.

А если это как раз оно? То самое чувство?

Черт возьми, говорили мне и коллеги, и друзья-женатики: «придет и твое время, Руслан. Встретишь ты свою женщину, влюбишься в неё по уши, вот тогда и поговорим». Это был их основной аргумент против моих доводов о том, что семейная жизнь и любые отношения в принципе – это скука смертная и заведомо самый глупый поступок, какой только могут совершить мужчина и женщина по отношению друг к другу.

Таков я, что тут попишешь. Не люблю стоять подолгу на одной станции, предпочитаю динамику, движение, новые ощущения и постоянное разнообразие. Нельзя превращать свою жизнь в череду серых и одинаковых моментов – это же смерти подобно. Да и не в этом ли наша суть – всегда пребывать в движении? Мы созданы для этого движения, поэтому я никогда не собирался… Тьфу ты! ЖЕНИТЬСЯ, становиться семьянином и всё такое, но…

Жизнь полна сюрпризов.

Из холодного и расчётливого одиночки я мгновенно превратился в сентиментального мальчишку, павшего жертвой её волшебного очарования. Разве могло случиться нечто подобное с таким как я?

Она уже подошла, стоит, смотрит на меня с легкой смущенной улыбкой, а я, краснея как школьник перед первым поцелуем, протягиваю ей букет цветов. Красные пышные розы. Тридцать три штуки.

Не знает как реагировать, стесняется принимать цветы, нервно накручивает волосы на палец.

Растеряна, но не зла. Это уже многое обещает.

Так и стоим в тишине и тут до меня доходит – она и сама ждала нашей встречи. Я чем-то зацепил её, вызвал какой-то интерес, что вполне закономерно. Во мне бурлит энергия лидера, а женщины ее сразу чувствуют.

Это придает мне уверенности, еще больше энтузиазма в стремлении достичь цели. Для начала нужно хотя бы просто познакомиться с ней поближе.

Глядя в её глаза, я готов был растоптать свои прежние принципы, отказаться от всех холостяцких убеждений, которые пропагандировал и которыми жил сам почти всю свою жизнь.

Влечение к этой девушке затмило мой разум и где-то в глубине моей души начинали зарождаться мысли о том, что любовь – это на самом деле не так уж и плохо, если разобраться. Она сильнее моего упрямства, сильнее мнения окружающих, сильнее времени…

Отказывается от букета, а я убеждаю её в том, что он олицетворяет лишь мое раскаяние и ничего больше. Говорю ей, что если она не возьмет эти цветы, то мне придется их выкинуть. А ведь они такие красивые…

– Долго выбирал, – честно признаюсь я. – Возьмите же.

– Такие красивые… – произносит она задумчиво. – И стоят кучу денег, наверное.

– Красивые, вот именно. И в мусорном баке будут смотреться грустными, согласны?

Она напрягает брови, озадаченно вытягивает губы. Вероятно, от мыслей о том, что этот прекрасный букет и вправду может оказаться на свалке, ей становится не по себе.

Соглашается и берет, наконец, букет в руки.

– Ух ты, тяжелый какой!

Улыбается.

– Так значит, я прощён?

Пожимает плечами и игриво усмехнувшись, направляется к подъезду.

– Я подумаю над этим, – говорит она через плечо и, взмахнув на прощание рукой, просачивается во мрак лестничной площадки.

– Скажите хотя бы имя! – кричу я, вбегая в подъезд следом за ней.

– Не преследуйте меня, – просит она, поднявшись на второй этаж. – Этого точно не стоит делать.

– Но как же…

Я растерян.

– Чао! – восклицает она, поднимаясь на третий. – Спасибо за цветы!

С ощущением того, что остался ни с чем, я выполз обратно и поплелся к машине. Уже по дороге домой понял, что ничего страшного на самом деле не случилось. Напротив – всё складывалось как нельзя лучше: она взяла букет, улыбалась мне… Это можно считать маленькой победой, не так ли?

Окрыленный этим чувством, я провел остаток дня в нетерпении перед нашей следующей встречей. Не знал, чем заняться, пробовал и работать, и играть в футбол на приставке, прогулялся вдоль речки у дома, но избавиться от мыслей о ней у меня так и не получилось. В конечном счете лег на кровать и заставил себя уснуть. Волнение не давало расслабиться, но ближе к двум ночи я всё же забылся крепким сном.

Утром снова стоял у её подъезда. Пробыл там весь день, но это не принесло результата. Она или сидела безвылазно дома или уехала куда-то еще вчера вечером и пока что, очевидно, возвращаться не собиралась.

Поспрашивал о ней мальчишек во дворе, бабулек у соседнего подъезда, но никто так и не сказал ничего дельного. Трудно объяснить, кого ты конкретно имеешь в виду, когда в качестве описания используешь лишь такие фразы как «красивая девушка», «темные волосы до плеч», «длинные ноги» или «милые веснушки». Это мало о чем говорит, согласен, хотя веснушки по мне – яркая примета. Да и увидев такую девушку хоть раз, трудно спутать её с кем либо, так что я просто не понимал, почему никто не может мне помочь.

Приезжал к ней каждый вечер после работы, всё ждал и ждал, но за всю следующую неделю нам так и не удалось пересечься, однако с наступлением выходных удача вновь переметнулась на мою сторону.

Хорошо, что цветы купил. Я хоть за эту неделю и перевел на них кучу денег, жалеть ни о чем не собирался.

– Снова вы? – озадаченно смотрит то на меня, то на цветы. – Меня это пугает.

Как же она светилась в тот день. То загадочно улыбалась, то подшучивала надо мной, то говорила строго и холодно, но ни одна из этих эмоций не могла скрыть её внутреннего сияния. Я чувствовал, что первые шаги к покорению вершины сделаны.

– Просто захотелось увидеть вас вновь, – с легким смущением, предательски отразившимся на моем на лице, отвечаю я. – Разве это преступление?

– Вы меня преследуете, трётесь тут уже неделю… Понятное дело, преступление! Мне стоит обратиться в полицию?

– Подождите, так вы меня видели?

– Какая разница, видела или нет? Не это важно, понимаете?

Она старается больше говорить твердо, но блестящие глаза выдают её радость. И уголки рта играют.

– Вы жестоки, – говорю. – Знали, что я чуть ли не ночую у вашего подъезда и…

– Это кто еще жестокий? – удивленно спрашивает она. – Забыли, как облили меня из лужи?

– Может и забыл, – пожимаю плечами, выпячивая нижнюю губу. – Я плохого стараюсь не запоминать.

– А вот я этот случай никогда не забуду, – парирует она. – Как вспомню…

– А вы не вспоминайте, – подхватываю я. – Лучше возьмите эти пионы.

– Господи… Откуда у вас пионы осенью?

Я торжествую. Чувство примерно как тогда в детстве, когда купил себе, наконец, долгожданный велосипед на первые личные деньги, заработанные честным и упорным трудом. Обрел то, о чем давно мечтал.

– Знаю места… – говорю я деловито. – А за деньги не волнуйтесь. Просто берите.

– Так у меня и те розы еще не завяли. Куда мне их…

– Меня зовут Руслан, – я решительно перехожу в наступление ибо недельное ожидание успело меня порядком утомить. – А вас?

Молчит.

– Разве я не заслужил права узнать ваше имя? Целую неделю здесь «трусь», как вы сказали…

Снова улыбается. Почти смеется. Опускает глаза, принюхивается к пионам.

– Меня Аня зовут, – отвечает она, не в силах более противостоять моему романтическому напору. – Спасибо за цветы, Руслан. Они такие чудесные!

Каждое слово звучит эхом в голове. Каждое движение навсегда отпечатано в памяти. Каждая эмоция врезана в душу.

В этом жутком месте наша история становится более выразительной, яркой. Я даже могу видеть всё под другим углом, проматывая самые теплые моменты в памяти по несколько раз.

Этот подвал и эти двое психов привели меня в чувство, стоит признать.

Когда Аня последний раз смеялась также, как тогда – на нашем первом свидании? Когда она была счастлива настолько, что могла беззаботно хохотать, ни о чем не переживая? Быть лёгкой, беззаботной, радостной и открытой?

Не помню, но точно до смерти родителей. После их смерти я больше не видел улыбки на её лице.

– Помнишь наше первое свидание? – спрашиваю я надломленно.

Надеюсь, что приятные воспоминания о совместном прошлом смогут впустить хоть немного света в это мрачное логово, развеяв здешний тлен.

Аня отрывается от окна и смотрит на меня, всё также о чём-то напряженно раздумывая и нисколько не меняясь в лице.

Ничего не отвечает, просто смотрит на меня и всё.

– Помнишь тот китайский ресторанчик? – продолжаю я. – Как мы со слезами на глазах ели эту…

Не могу вспомнить название блюда.

– Курица Гунбао, – тихо отвечает Аня и задумчиво закусывает нижнюю губу.

– Именно! – восклицаю я. – Курица Гунбао! Острая оказалась, гадина.

– Я бы не отказалась сейчас от этой гадины, – вздыхает она. – Навернула бы за милую душу. Пиво бы тоже не помешало.

– А мне бы не помешали сигареты и бритва. Хочется привести себя в нормальный человеческий вид. Чувствую себя как тот мужик из фильма. Том Хэнкс вроде… Он еще с мячом разговаривал.

Трогаю кустистую бороду, провожу ладонью по заросшей щетиной щеке, оглядываю исхудавшие, перепачканные руки и ноги.

Страшно представить, во что превратилось моё лицо спустя три месяца в этой чертовой дыре.

– Зачем ты вспоминаешь всё это? – разочарованно спрашивает Аня, возвращаясь взглядом к окну. – Ностальгия что ли?

Пожимаю плечами.

– Просто вспомнилось. Всё же было так хорошо. – Я выдерживаю долгую паузу и перехожу к важному: – Мне снился сон недавно. Хороший… Нас нашли, освободили и знаешь что? Всё плохое осталось позади. Мы договорились, что начнем наши отношения заново. Пошли на свидание… – вынуждаю себя улыбнуться, – …а потом занимались сексом. И еще паззл собирали. Тот наш портрет, помнишь?

– Который ты сорвал со стены и растоптал? – надменно спрашивает Аня.

Я удивленно хлопаю глазами, не зная, что сказать. Прячу глаза, опустив ненадолго голову.

– Так ты и об этом знаешь…

Аня смеется, но её глаза полны печали.

– Знаю, знаю.

Меня разбирает любопытство, как именно она узнала об этом, но уточнять не решаюсь.

– Это… это просто еще один мой идиотский поступок, Аня, – с сожалением говорю я. – Прости меня, ладно? Мы вернемся и соберем его заново! Договорились?

– Нет, – устало, но твердо отвечает она. – Хватит, Руслан. Просто хватит.

У меня на лице вырисовывается дебильная ухмылка. Вместо того, чтобы замолчать, продолжаю нести бред.

– Я не до конца рассказал сон, – утираю пот с шеи, хлопаю глазами как идиот. – Ты стояла на кухне и готовила ужин, тихо подпевая какой-то песне и слегка пританцовывала, а я подошел к тебе сзади, обнял твой живот… Мы все также ждали ребенка и…

– Замолчи! – восклицает Аня. – Что за хрень ты несешь?

Снова на мне эта идиотская ухмылка. Ненавижу себя.

– Очнись, Руслан! Посмотри вокруг! – кричит Аня. – Видишь, где мы? Видишь? Правильно, мы все еще в этом гребаном подвале, а я всё еще беременна. К чему мне слушать про то, что тебе там приснилось?

– Хорошо, – сдавленно соглашаюсь я и вспоминаю, как в говорил ей недавно в машине ровно то же самое. Каких-то пару месяцев назад.

К горлу подкатывает ком, веки тяжелеют и начинают дергаться. От принятия собственной ничтожности и слабости мне становится холодно внутри и одиноко как никогда. Ужасное ощущение. Провалиться бы под землю, испариться, стать насекомым или микробом, лишь бы не испытывать больше этого гнусного чувства.

Я соврал Ане. Не снилось мне ничего такого, просто я искал возможность нащупать в ней хоть немного нежности, увидеть в её глазах веру и надежду, ждал какого-то отклика, но усложнил всё еще больше.

Дурак ты, Руслан! Такую женщину упустил!

Никого я не упустил. Еще не все потеряно…

Поздно! Твой поезд уехал!

Мы можем умереть, так больше никогда и не прикоснувшись друг к другу, не сказав того, что, возможно, давно планировали, так что…

Не знаю. Молчать не хочется.

– Я ведь тебе поддался тогда, – говорю.

– О Боже… – вздыхает Аня. – Что? Поддался?

– Да.

– О чем ты?

– Ну, с той острой курицей, – поясняю я. – Помнишь, мы поспорили? Кто первый съест свою порцию, тот загадывает желание, а проигравший…

– Да, помню, – отрезает Аня. – И что?

– Я мог бы съесть её первым, но решил отдать победу тебе.

– Мило.

– Знаешь, что я хотел загадать?

Аня разводит руками.

– Сходить вместе в кино, – уточняю я. – АИ ты загадала то же самое. Забавно, правда?

Повисает тишина.

Не выдерживая её гнета, я внезапно говорю:

– Она меня больше не волнует. И никогда по-настоящему не волновала.

– Кто?

– Ты знаешь, о ком я.

– Искренне желаю вам счастья, – меланхолично отвечает Аня.

Зря она так со мной. Я ведь осознал все свои ошибки. И вижу всё теперь по-другому.

Той ночью, когда на нас напал этот урод, Аней двигали благородные намерения – она боялась потревожить меня, хотела, чтобы я отдохнул. Знала, какой я негодяй, но все равно заботилась обо мне и оберегала…

И в горе и в радости…

Она надеялась, что я одумаюсь, сам дойду до того, к чему пришел здесь, доверилась мне, а я предал её и опять смешал с грязью. Первый раз тогда на дороге, облив из лужи, второй – когда решил, что готов променять её на Полину. Оставил один на один с болью и трагедией. Бросил в одиночестве. Она нуждалась в поддержке и переживала одно из самых больших потрясений, а я в это время трахал свою любовницу в номерах. Как ни в чем не бывало шел домой и не находил в себе ни малейшего желания хоть чем-то помочь ей, утешить.

Вместо того, чтобы до конца разобраться со всем этим как и полагается настоящему мужчине, я просто выбрал другую женщину. Ушел от проблемы.

Но Полина появилась так вовремя!

Сразу мне пригляделась. Высокая, стройная, сексуальная. Этот её голос с хрипотцой и томный смех…

Она взбудоражила застоявшиеся воды в океане моей души и жизнь вспыхнула новыми красками. Я с нетерпением ждал каждого нового дня, чтобы поехать на работу и вновь увидеть её улыбку, насладиться голосом, прикоснуться к телу. Мы не могли насытиться друг другом, сгорали от страсти и нетерпения в ожидании очередной ночи, утопали в безграничном желании слиться в единое целое, вновь стать пошлыми, дикими, раскрепощенными.

И я совершил фатальную ошибку – принял это за ответ на все свои вопросы, подумал, что это спасет меня.

Крепкий союз мужчины и женщины держится не на страсти. Она угасает со временем, но её всегда можно вернуть, если обоим захотеть и потрудиться. Настоящая любовь – это что-то большее, чем секс или штамп в паспорте. Это взаимопонимание, крепкая команда, сплоченность идей, единение душ, путь, который нужно пройти от начала до конца несмотря ни на что. В хорошие времена наслаждаться вместе жизнью, в трудные – ещё крепче браться за руки вместо того, чтобы расходиться разными дорогами.

Я этого не понимал. Отдалился в поисках нового, оставил Аню одну. Всегда брал, но не делился. И решил, что так должно быть всегда.

И вот мы оказываемся здесь и вера её лопается окончательно подобно натянутой струне. Разочарование во мне и наших отношениях, все неоправданные надежды, ожидания, таившиеся в глубине её души, выплескиваются наружу.

Я не смог защитить нас и нашего ребенка, не предпринял ровным счетом ничего той ночью, чтобы предотвратить весь этот ужас. Повел себя как девчонка. Оставил её одну в машине, пытался удрать…

Когда я так очерствел, как мог так бездумно собственными руками разрушить свою жизнь?

Мне стоило бы принять на себя весь этот удар, попробовать залатать дыру в нашем тонущем корабле, но я предпочел поиски нового судна. Выбрал легкий путь.

Он прошел не так много за три года, наш корабль, но все же успел повидать немало прекрасных мест на своём пути. Прекрасный круиз – легкий, безмятежный, комфортный. Путешествие мечты. Всё идет хорошо, но вот гремит гром, разыгрывается буря – небывалая, просто чудовищная. Небо затягивает черным, холодает. Нас бросает в разные стороны, обливает ледяной водой… Мы потеряны, напуганы, далеки друг от друга. А внизу черная морская бездна, готовая поглотить меня, навсегда сокрыв в пучине холодной нестерпимой темноты.

Я бегу прочь, а Аня остается на палубе и всеми силами пытается держать судно на плаву. Ей тяжело, но она не сдается. Напротив, становится сильнее, выносливее. Теперь она сама плывёт, сама решает, в каком направлении двигаться и с кем.

Я на этом корабле отныне лишний пассажир.

Когда-нибудь моё место обязательно займёт другой мужчина. Он будет целовать мою Аню, трогать её везде, где захочет, заниматься с ней сексом (не исключено, что в постели он будет лучше меня), смешить её, заботиться, дарить цветы, подарки, засыпать с ней в обнимку… Она выйдет за него замуж и станет счастливой, забудет меня как страшный сон, оставив за спиной всю прежнюю жизнь. Я не буду знать, чем она живет, что ей снится, какие события происходят в её жизни. А ведь это всё на самом деле так важно для меня…

Она точно посвятит ему всю себя без остатка, как делала это когда-то со мной. Будет готовить ему вкусные блюда, делать массаж, целовать, ждать с работы, делиться переживаниями и радостью, смотреть на него нежно и заботливо, обнимать, ездить с ним в другие страны и говорить всем вокруг, что он самый лучший и настоящий мужчина. Я не сомневаюсь, что именно так всё в её жизни и сложится. А он на Аню не нарадуется, не наглядится, будет радовать её своей щедростью, добротой, любовью. И он её не потеряет. Потому что будет умнее меня.

Такая женщина как Аня – чудо, счастливый билет, выпадающий раз в жизни. Судьба больше не предоставит мне шанс встретить женщину, хотя бы отдаленно напоминающую её. Таких больше нет нигде.

Всю жизнь я проведу в душевных муках, терзаниях, кусая себе локти за то, что упустил такую восхитительную женщину и теперь рядом с ней другой мужчина. Буду смотреть на их совместные фотографии в интернете и вспоминать, как хорошо нам жилось вместе и как счастливы мы были… И мозг неизбежно будет сверлить мысль – «на его месте мог быть ты, но теперь уже поздно…»

Нет уж.

Аня – моя. И ребенок внутри неё тоже мой. Он не будет расти с чужим мужчиной, делиться с ним секретами, задавать ему важные вопросы, брать с него пример.

Я его отец. Я позабочусь о нем, научу всему, что нужно, отдам всю свою любовь. И Аня останется со мной. Еще не все потеряно. Я наделал много ошибок, всё вышло из-под контроля в моей четко отлаженной системе, но у меня ведь есть право на еще один шанс?

Я должен вернуть её.

Именно с ней я хочу прожить до глубокой старости, видеть, как растут наши дети и внуки, умереть в почтенном возрасте, ни о чем не жалея и глядя в её прекрасные глаза.

Я смогу.

– Как ты? – спрашиваю я. – Что чувствуешь?

Она не понимает, о чем речь.

– Твой живот, – поясняю я. – Он всё больше. Плод растет… Как ощущения?

Она задумчиво выпячивает нижнюю губу и кивает. Ума не приложу, что это может означать.

– Как он понял, что в той машине сидим мы? – спрашивает Аня после долгого молчания. – В смысле мужчина и женщина? Что если бы в ней ехали двое мужчин, к примеру? Или старики? Он что планировал похитить именно нас? Он следил за нами?

Столь резкий переход с одной темы на другую в её рассуждениях меня нисколько не удивляет. У самого также – мысли переплелись как змеи, спутались. Так и норовят прогрызть в черепной коробке дыру или укусить посильнее.

– Не знаю. И откровенно говоря, не задумывался, – отвечаю я честно. – Он оставил ловушку и мы в неё угодили – вот, что важно. Предыстория меня не волнует.

С радостью поддержал бы с ней разговор, но ничего дельного на ум не приходит.

– Будь там двое мужчин, одного он, наверное, убил бы, а второго оставил. Или привез бы сразу двоих на выбор, – отвечает сама на свой вопрос Аня.

Я невольно представляю зачем-то на нашем месте Алышку и Дину.

Как бы ОНИ повели себя в этой ситуации?

– Думаю, прежде чем напасть на нас, он убедился, что мы именно те, кто ему нужен, – продолжает Аня. – Интересно, мы первые, кто ему попался или есть еще жертвы? И если да, то где они? Мертвы? Они убили их?

Какое это имеет значение? Нужно заботиться о себе, а не о посторонних людях. Если и был кто-то здесь до нас и теперь мертв, наше положение это не меняет.

Приглядываюсь к Ане и ярость по отношению к этим двум ненормальным пробирает меня с новой силой. Моя беременная жена уже три месяца лежит в этом вонючем подвале, питаясь отбросами и живя в страшном ожидании кульминации всего происходящего. Она прикована цепью к стене, голодна, напугана, а внутри нее тем временем обретает человеческие черты наш ребенок. Скоро он явится этому миру и то, как это произойдет и что будет дальше зависит только от меня.

Возможно, у него будет мой нос, разрез глаз, характер или голос. Вероятно, он станет профессиональным спортсменом, известным политиком, кинорежиссёром или врачом. Сотворит много хорошего в жизни, оставит след в истории.

Прямо сейчас клетки внутри него, сплетаясь друг с другом в неподвластном мне процессе образовывают уникальное создание, сотворенное мной и Аней.

Неужели он родится здесь и проведет всю жизнь рядом с этими больными ублюдками? Неужели мы с Аней умрем и ничего уже не будет как прежде?

Разве я настолько жалок, убог и ничтожен, что позволю всему этому случиться, так и не предприняв ничего?

Ощущение ускользающего от нас времени давит на меня как многотонный пресс. Слишком большой груз свалился на мои плечи.

Я – микроб, а Анин живот – таймер, отсчитывающий дни и часы до развязки всей этой жуткой истории. Гляжу на него и внизу моего живота сжимается что-то, шевелятся волосы на затылке. Всё больше приходит понимание того, насколько глубока задница, в которую мы угодили.

Тик-так, время идет. Осталось пять-шесть месяцев, а это ничто! Дни летят быстро, незаметно… Ну так как? Будешь и дальше просиживать на этом тухлом матрасе эти не менее тухлые штаны в надежде на чудо? Или рискнешь? Предпримешь хоть что-то для спасения СВОЕЙ СЕМЬИ?

– Дай мне шанс, Аня, – говорю я внезапно, воодушевлённо, но неуверенно. – Я всё исправлю.

В груди у меня щемит от того, насколько жалобно звучит мой голос и каким жалким оказываюсь я сам в принципе – великий прежде Руслан, успешный специалист, настоящий мужчина, правильный, решительный, теперь больше походит на неудачника, сломленного и слабого.

Просто фантик, пустышка.

– Мы выберемся! – продолжаю я говорить со спиной Ани, встав на четвереньки. – Слышишь?

Не отвечает. Неужели успела уснуть?

Нет, не спит.

– Ты веришь мне? – спрашиваю. – Скажи, для меня это важно!

Тишина.

– Я вытащу нас отсюда, Аня. Верить мне или нет – твое дело, но я… я мужчина… и…

– Ты не меня в этом убеждаешь, Руслан, – прерывает мой сдувшийся монолог Аня. – Ты хочешь убедить себя.

– По крайней мере мне хватает смелости признать, что я вел себя как трус и допустил в прежней жизни много ошибок, – отвечаю я ровно и спокойно. – Всё будет иначе.

Мне показалось, Аня хохотнула.

Или не показалось?

Что бы я ни делал, ни говорил, неизменно оставался в дураках. Меня это уже порядком измотало. Когда она поймет, что мне для успеха нужны её поддержка и вера, а не обиды и претензии?

Аня задумчиво смотрела в окно, я прилег и хотел поспать, чтобы хоть немного забыться.

Маленький, боязливый и запуганный Русланчик внутри меня успел оживиться и подскрёбывая коготками, пополз из живота в область груди. Хочет занять место Руслана нынешнего – воспрявшего духом, переродившегося как феникс из пепла, но только хрена с два ему.

* * *

Я не понимал, зачем нужен Аасме, ведь Аня уже беременна, дело сделано, но вскоре до меня дошло – она переживает, что беременность у неё прервется или случится еще что-то непредвиденное и тогда им придется всё возобновлять. К тому же это могло напрямую отразиться на беременности Ани – моя смерть или исчезновение шокировали бы её, а это чревато выкидышем.

Я в безопасности, потому что заменить меня здесь некому. Этот лысый урод, понятное дело, сражен какой-то болезнью и вряд ли способен породить жизнь, а других мужчин здесь нет.

Но это мне ничего не даёт, в том числе и гарантии на то, что они отпустят нас, забрав ребёнка, а мы потом сможем его вернуть в целости и сохранности.

Маловероятное развитие событий, так что пора реально что-то менять. Впервые за всё это время, проведенное здесь, я готов идти ва-банк. И уверен в успехе. Профессиональное чутье, наверное, работает.

Надо подумать…

Чтобы одолеть или обмануть этих психов, я сам должен стать психом – тогда и ответ на вопрос, как их обставить, сам по себе всплывет на поверхность.

Распорядок этой психопатки я волей-неволей выучил. Он прост – спускается она к нам три раза в день, чтобы проверить, всё ли здесь в порядке, дать еды, заменить ведра. Утром подает воды и хлеба, Ане приносит еще и овощи – помидоры, иногда редиску, огурцы. На обед мы едим кашу или суп, Ане дополнительно полагается стакан чая. На ужин то же самое, но Ане позволяется есть ещё и мясо, хлеб, что-то из фруктов.

Один раз в неделю на смену бесконечным кашам и супам нам перепадает что-то особенное – жареная рыба, баранина с отварным рисом, тушеная капуста с курицей.

Каждый вечер Аасма меняет ведра, служащие нам туалетами, раз в неделю дает тряпку и воды, чтобы помыться.

Приходится подчиняться и выполнять все, о чем она говорит. Нельзя провоцировать их на жестокость – это мне стоило понять намного раньше.

Аню, кстати, Аасма держала на особых условиях. Сменила ей матрас на другой – толстый, мягкий и не такой грязный, дала плед, чаще приносила сменную одежду. И еще она позволяла ей гулять, хотя «гулять» – слишком громко сказано. Случалось это два раза за семь дней – под четким надзором Аасмы Август спускал Аню с цепи, чтобы она могла размяться и походить по подвалу.

С каждым днём становилось все больше понятно, что наш с Аней ребёнок Аасме нужен как воздух. Возможно, у неё когда-то поехала крыша на этой почве и она возомнила долгом всей жизни воспитать и вырастить ребенка… Или получила травму в детстве, связанную с материнством или детьми. Понятно одно – кукуха у неё съехала давно и для достижения своей цели она готова на всё. На самые страшные вещи.

Любой риск для нас – это билет на тот свет, но ни о чем другом кроме Аниного побега, когда они снимали с неё цепь, я не думал. Казалось, она просто обязана спастись, но вместо этого Аня покорно выполняла их команды, после чего они снова смыкали на ее ноге колодку и всё повторялось вновь – день за днём, ночь за ночью.

Этот урод еще и вожделел Аню, впивался всякий раз в неё голодными глазами, чуть ли не пуская слюни, облизывался, часто дыша, и его толстокожие руки невольно сжимались в кулаки.

Он хотел её, тварь поганая.

Как он вообще смеет при мне вытворять такое? Лишь у меня есть право касаться её тела, даже просто смотреть на него. Этот урод не должен себе позволять покушаться на то, что по праву принадлежит мне!

А что если он…

Нет, не хочу представлять ничего такого. Если что-то подобное и случится, я ведь не смогу вмешаться. Придется биться в истерике, с ужасом наблюдая за всем происходящим.

Уверен, эта пронырливая уродина тоже всё видит, так почему не возмущается?

Не знаю, но выглядели отношения этих двух убогих вообще дико. Любви я не заметил, но что-то крепко связывало их, они зависели друг от друга. Будто находились под гипнозом, не контролировали свой разум.

А в последнее время Аасму еще и что-то тревожило. От её пусть и безумной, больной, но искренней улыбки не осталось и следа. В ней поселился страх, не связанный с нами или тем, что её ненаглядный Август, оказывается, способен засматриваться на других женщин.

Что-то держало её как в тисках и не давало покоя, что-то случилось.

Возможно, она поняла, как далеко зашла и что скоро к ней заявится полиция, занервничала, опасаясь того, что всем её планам конец. Или обнаружила у себя неизлечимую болезнь, грозящую высосать из её тела жизнь раньше, чем на свет появится ребенок, которого она так сильно ждёт. Что-то заботило её, она о чем-то сильно переживала и мне это, определенно, нравилось. Одно удовольствие знать, что настроение её чем-то омрачено и не видеть эту её идиотскую ухмылку.

Хорошо, но если она больна и скоро подохнет, что тогда будет с нами? Вряд ли этот ублюдок мечтает о ребенке также как его ненаглядная. С нами он церемониться не станет. Изнасилует Аню тут же, к гадалке не ходи. И точно не станет убивать её сразу – оставит, чтобы позабавиться с ней еще. А вот меня прибьет без промедлений, наверное.

Приходится прервать размышления – лестница за дверью скрипит.

Аасма спускается.

Отворяет дверь, щелкая ключом. Входит.

– Салют! – бодро выкрикивает она, но на лице её радости не заметно. – Как дела?

Берет за порогом поднос, вносит и ставит его на пол, закрывает дверь, вешает ключи на гвоздь. Складывает руки на груди, выгибая спину и внимательно оглядывает подвал, изучая его самым внимательным образом. Что она ищет? Какие-либо признаки того, что мы планировали сбежать или что?

Аасма и не ждет ответа – это риторический вопрос. Видит, что здесь всё по-прежнему – мы на месте, цепи тоже. Ничего к её радости не изменилось.

Берет наши ведра, наполненные мочой и дерьмом, ставит у двери, расставляет вместо них новые. Собирает пустую посуду с пола, заранее выставленную нами поближе к ней и складывает у подноса.

– Анечка, как ты себя чувствуешь? – задает дежурный вопрос Аасма, расставляя перед нами тарелки с отварным картофелем и кусочками жареной рыбы. – Как настроение?

Аня, не поднимая глаз, молча поднимает большой палец, давая ей понять, что все в порядке. Она сидит у стены как и я – прислонившись к ней спиной, сложив руки на матрас. Таково одно из правил – пока Аасма здесь, мы не должны двигаться и как либо перемещаться.

Эта психопатка опасается нас, боится, что загнанные в угол звери готовы повести себя как угодно, вот и перестраховывается.

Ощущал ли я себя подобным образом – как зверь, загнанный в угол, это другой вопрос, но я решительно настроился во что бы то ни стало осуществить свой план. Он пришел мне в голову буквально только что и этот план, надо сказать, отчаянный, глупый, но должен сработать.

А может изловчиться и достать её, когда она подходит максимально близко?

Даже если она в это время будет стоять ко мне спиной, чего никогда не случалось, если звон цепи не заставит её резко одернуться и отскочить в сторону, если я схвачу её, а она не успеет закричать, позвав на помощь Августа, это ничего не изменит.

Всё это уже само по себе фантастика.

Нам нужны ключи. Их она всегда вешает на гвоздь у двери, а нам с Аней отсюда до них как до луны. Зачем нападать на неё, если это не подарит нам шанса на свободу, а то и вовсе всё испортит?

Анин я уже отметил – желтоватый такой, с круглой головкой. С тем, что открывает подвал, тоже всё понятно – среднего размера, темного цвета с длинным язычком. Какой ключ отпирает мою колодку, я не знаю, но он находится в этой связке, я уверен.

Не сказав больше ни слова, Аасма уходит и мы вновь остаемся с Аней вдвоем.

На груди у неё широкой полоской теплого света отражается закат, в вечернем густом зареве, застилающем день, блестят глаза. Зрачки обездвижены, тело и не дернется, не шелохнется.

Когда за окном темнеет и подвал наполняется вязким рыхлым мраком, Аня ложится лицом к стене и засыпает.

А я всё лежу и обдумываю детали своего отчаянного и сумасшедшего плана. Даже не знаю, можно ли вообще его назвать планом?

Но на безрыбье, как известно, и рак – рыба. Так что прочь сомнения. Пора взять своё.

Глава 14

Избавиться от колодки или сорвать цепь у меня за все это время так и не получилось. Имей я хоть что-то еще помимо голых рук и горячего желания вырваться отсюда, шансов было бы больше.

Цепь закреплена о дугообразную железную балку, глубоко посаженную в стену (видно, что она появилась здесь задолго до того, как эти уроды решили использовать её в качестве крепления). Все то время, что я пытался ее расшатать и выдернуть, я потратил впустую. То же самое и с колодкой, и с замком. Все эти движения, суета, стук вызывали лишний шум в этом тихом и безмолвном доме – лишний повод для Аасмы спуститься сюда и проверить, что происходит. Я даже пробовал стереть о стену шляпку в стержне, продетом через усики колодки, но она была крепче стены и стирала её, оставляя на ней следы, вместо того, чтобы стираться или хоть как-то уменьшаться в размерах самой.

Так что, иных вариантов не осталось.

Эту свободу нужно заслужить, выстрадать и мой план уважит этот критерий сполна.

Первое – я ощутимо скину вес, чтобы уменьшить размер ноги. Так легче будет просунуть её через колодку. Второе и самое основное – мне придется сломать себе ногу. На вторую часть плана я и полагаюсь больше всего, но чтобы все сработало наверняка, нужно серьёзно подойти и к первой.

Согласен, звучит безумно и отчаянно, но это вариант, действительно, вариант. Избавлюсь от цепи, подстерегу Аасму перед очередным её визитом и бесшумно вырублю. Может быть, всё далеко зайдет и я убью её… Кто знает? Придушу, выдавлю глаза, переломаю руки. Мне уже настолько всё равно, что я на все готов.

Заберу ключи, освобожу Аню и мы выберемся отсюда.

А ногу вылечат, главное, как можно скорее добраться до больницы и не попасться на глаза Августу.

Итак, я должен похудеть.

Нужно куда-то незаметно девать пищу и единственным решением этого вопроса я видел щель в полу у стены, тянувшуюся от середины матраса к стене справа. Не слишком большая – метра два в длину и примерно сантиметра полтора в ширину. Не измерить, насколько глубокая, но надеюсь, для жидкости сойдет. Всё остальное можно класть под матрас.

Поставил себе двухнедельный срок. Этого времени хватит, чтобы сбросить вес и перейти к самому главному. Если протянуть больше, еда под матрасом начнет вонять сильнее – это привлечет внимание Аасмы.

Реалити-шоу «Похудеть, чтобы выжить» начинается! Знакомьтесь с нашим главным героем – Руслан, тридцать три года, женат, детей нет, но скоро будут. Готов лишить себя еды во имя жизни. Давайте посмотрим, что из этого выйдет?!

И вот, что из этого вышло.

В первые дни я сгоряча поступился обедами и ужинами, но потерял слишком много энергии. Решил есть по половине от обеда и ужина, а от завтраков напротив отказаться вовсе. Этот вариант оказался оптимальным – ел я вдвое меньше, но сохранял баланс между минимальной потребностью организма в пище и его работоспособностью.

Сначала Аня не заметила изменений в моём питании, затем просто не придала им значения, полагая, что у меня нет аппетита или я таким образом выражаю протест.

– Будет плохо, если она узнает, – говорит она, наблюдая за тем, как я сливаю под пол обеденную похлебку.

– Как она узнает? – спрашиваю я, стряхивая с миски последние капли.

– У тебя под матрасом куча еды, – поясняет Аня то, что мне и так известно. – Скоро она начнет вонять.

– Кто – Аасма или еда?

Звучит смешно, но никто из нас не улыбается.

– Я серьезно, – не унимается Аня. – Не стоит так рисковать. Нужно получить ключи.

– Это не новость.

– Однажды она ошибется, – уверенно произносит Аня. – Мы подловим её.

– Ты уж извини, но что-то я в этом сомневаюсь.

Ставлю пустую миску на пол и, сложив перед собой ноги, напряженно приглядываюсь к щиколоткам. Насколько они должны стать тоньше, чтобы приступать к перелому?

– Я тут придумал кое-что.

Аня не сразу отрывает взор от окна. На мгновение её лицо озаряется удивлением и она принимается что-то сосредоточенно обдумывать.

– О чем ты говоришь? – спрашивает она.

Рассказываю ей, для чего складываю остатки еды под матрас. Аня смотрит на меня не то с удивлением, не то с усмешкой.

– Это не поможет.

– Это – нет. А вот кое-что другое – да, – расчетливо и холодно произношу я, предвкушая её восхищение моим смелым решением. – Похудение… это так… для подстраховки.

– О чем ты?

– Я сломаю себе ногу и вытащу её из крепления.

– Что? – изумляется Аня, округляя глаза. – Сломаешь ногу?

– Пятку, то есть пяточную кость, – я приподнимаю ступню, обрисовывая указательным пальцем контур кости внутри пятки. – Если всё пройдет так, как я планирую, косточка от перелома или сместится вниз или уйдет внутрь, что, естественно, уменьшит саму пятку. Если я скину хотя бы килограммов пять-семь, щиколотка станет тоньше и это даст мне еще больше свободного пространства от ноги до колодки. Нужно просто сломать пятку и тогда колодка обязательно пройдет. Да, придется рискнуть, сломать себе кость, будет трудно и больно, но это всё стоит того. Мы выберемся и вернемся домой.

– Ты серьёзно?

– Да, вполне, – в подтверждение своим словам я бряцаю цепью на ноге.

– Это не сработает. И если ты не шутишь, то это просто идиотский план.

Она не оценила мою жертву.

– Допустим, ты сломал кость в пятке, хоть это и нереально, а потом вытащил ногу. Что дальше? – спрашивает она желчно.

Я рассказываю, Аня барабанит пальцами по коленке.

– Ты понимаешь, о чем говоришь? – иронично спрашивает она, когда я заканчиваю.

– Понимаю.

– Перелом! Ты хочешь СЛОМАТЬ себе ногу! Это не клок волос вырвать или нос сломать. Перелом – это очень больно. Ты представляешь себе насколько это больно?

– Примерно.

– Я думаю, нет. Ты никогда ничего не ломал, ты не знаешь. А я ломала себе ногу и поверь мне, даже если ты удачно проломишь кость, в чем я сильно сомневаюсь, ты не сможешь двигаться, потому что тебе будет чертовски больно. И что тогда?

– Да, самому мне будет сложно, – соглашаюсь я. – Тебе придется мне помочь.

– Руслан, забудь про это, я тебя прошу, – настаивает Аня. – Давай не будем тратить время впустую?

– У тебя есть другой план?

Она озабоченно поджимает губы, трет распухшие глаза, долго кашляет.

– Не веришь, что у меня получится? – второй мой вопрос, остающийся без ответа.

Неужели моя решительность ее не убеждает? Неужто мои искренность и сожаление ничего ей не сказали?

– Это безумие, Руслан, неужели ты не понимаешь? – устало спрашивает Аня, запуская руки в волосы.

– Безумие – это те двое ненормальных, – спокойно объясняю я. – Безумие – это что нас до сих пор не нашли, что тебе, если мы ничего не предпримем, придется рожать нашего ребенка здесь. Безумие – отдавать им его и подыхать в этой дыре. Вот, что такое безумие. А я лишь предлагаю план, который может сработать.

– Мы не можем так глупо рисковать его жизнью, – Аня прижимает руку к животу. – Просто не имеем права.

– Нельзя больше ждать, у нас нет времени, – героически заявляю я. – Нужно действовать на опережение.

Глава 15

Со старта моей диеты прошло уже две недели. Я исхудал, это заметно, но пока не так сильно как хотелось бы. Убеждаю себя в том, что просвет от колодки до ноги увеличивается, хотя в глубине души уже начал понимать, что кардинально это ничего не изменит. Я не похудею настолько сильно, чтобы это гарантировало мне успех. И всё же уверяю себя, что иду по верному пути. Что мне ещё остаётся?

Важно пропустить кольцо через стопу и кость большого пальца, когда я миную пятку. Это тоже будет задача не из легких, ведь сама стопа явно шире, чем колодка. К тому же кость эта у меня выпирает – тоже проблема. Хотя… не такая уж и серьёзная. Если колодка пройдет через пятку, проденется и через стопу, с выпирающей костью тоже справлюсь – протащу вперед сначала одну половину кольца, затем вторую.

Неизвестно, что сложнее – правильно и безошибочно сломать кость или не заорать при этом от боли. Я не хирург и в анатомии не силен, но уверен, что пяточная кость должна повторять форму самой пятки и быть меньше её раза в три. Она-то и сдерживает колодку. Сломаю кость – уменьшу пятку. Как по другому-то?

Если приложиться как следует, то она треснет, после чего сместится вперед или вниз, пятка снаружи обмякнет и аллилуйя – я снимаю цепь. Будет ужасно больно – я отдаю себе в этом отчет. Сожму зубами тряпку, чтобы заглушить крик. Я его и без того постараюсь сдержать, но предугадать мою конечную реакцию на это всё, разумеется, будет трудно. Никогда раньше ничего себе не ломал, тут Аня права.

Одно ясно – ломать надо наверняка, произвести один, два удара максимум. Больше я не выдержу.

Ломать придется о стену, больше вариантов нет. Она крепкая, твердая – то, что нужно.

Ложусь под неё, как можно удобнее упираясь в стену лопатками, и вытягиваю ногу. Нужно прикинуть траекторию удара, вычислить необходимую силу, скорость, выбрать удобную позу.

Поднимается нога с трудом – сил во мне мало, да еще и цепь тяжелая – мешает, крадёт скорость хода.

Имитирую удар, задержав ногу у самой стены. Выдыхаю.

Цепь тяжело и гулко бряцает, меня прошибает пот.

Да, несладко будет – это понятно точно. Но мне придется воплотить задуманное. Назад пути нет.

Аня, как всегда лежавшая спиной ко мне, вроде бы дремала, но услышав шум, оживилась.

Оборачивается, смотрит на меня, не понимая, чем я тут занят. Додумавшись, что происходит, разворачивается полностью и не говоря ни слова, продолжает наблюдать.

Я нарочно не обращаю на неё внимания. Снова примеряю силу удара и траекторию, обхватываю двумя руками пятку, крепко сжимая её пальцами, нащупываю кость внутри, прикидываю, как лучше бить, чтобы сломать её наверняка.

– Прекращай уже! – бросает Аня пренебрежительно. – Чего ты добиваешься?

– Да ничего, – пожимаю я плечами, не отвлекаясь от дела. – Готовлюсь, репетирую.

– Как это смешно… – разочарованно произносит Аня.

– Ага, – подхватываю я.

– Забудь об этом, пожалуйста. Ты как маленький ребенок, Боже…

Ложится на спину.

Хорошо, хоть говорит со мной, проявляет какие-то эмоции, пусть они и расстраивают меня, не внушая так необходимого в этой ситуации оптимизма.

Всё же сомневается во мне и моих твердых намерениях.

– Твоя еда воняет, – предупреждает она. – Я говорила.

Куски оставленной под матрасом пищи – картошки, мяса, хлеба, овощей и вправду источают не самый приятный запах, но я его не считаю критическим. Есть еще время в запасе.

– Сегодня или завтра, – говорю я, тоже ложась на спину и глядя в обшарпанный потолок. – Недолго осталось.

Аня фыркает. Интуиция подсказывает мне, что в глубине души она хочет, чтобы я пошел на это, просто зачем-то противится.

Под жужжание мух, заполонивших подвал, бьющихся под потолком в хаотичном рое, я проваливаюсь в сон.

* * *

Проснулся уже вечером – за окном серело, солнце готовилось спрятаться за горизонтом, луна медленно взбиралась на свой рабочий пост.

Аня тихо посапывает.

За окном трещат сверчки, ленивый вечерний свет, разлившись по полу, все ярче окрашивает стены в теплые оранжевые тона.

Лежал, смотрел за окно, ворочался, но уснуть снова не смог. Не знал, как отвязаться от всех этих страшных мыслей, глядел на Аню, вспоминал нас прежних, а потом решил, что время пришло.

Чего еще ждать?

Внутренний голос подсказывает, что пора, а я привык ему доверять. Пора уже положить всему этому конец.

Аасма уже приходила сегодня два раза. Примерно через час она явится вновь – принесет ужин, проверит, как мы тут.

Нужно успеть до её прихода.

На сегодня это будет последний её визит если учитывать сложившиеся правила, но я всей душой надеюсь, что это будет последний раз в принципе, когда она спускается сюда. Больше нам не видать её наглой и тупой рожи.

Вытащу ногу, займу позицию у двери. Как только она войдет, накинусь на неё и двину по морде так сильно, что она не успеет издать и звука. Возьму ключи. Освобожу Аню и мы тихо, незаметно уйдем отсюда.

Все будет хорошо.

Я справлюсь, но нужно действовать безотлагательно, рассчитать всё, чтобы за время, оставшееся до визита этой шизофренички, боль не успела высосать из меня всю энергию и я не потерял возможность закончить начатое.

Не вставая, пристроившись к стене, медленно поднимаю ногу, чтобы не звенеть громко цепью. Упираюсь пяткой в холодный и шершавый бетон.

Аня всё спит, но ничего… скоро проснется.

Не представляю, насколько сильно будет больно, но уверен, что смогу стерпеть.

Запрокидываю ногу над стеной, прижавшись к ней задницей и лопатками, вдыхаю поглубже, но так и не произвожу удара. Колодка и цепь тяжелые – тянут вниз, больно давят.

Нельзя долго раздумывать. Нужно начинать и ломать кость сразу. Не уверен, что смогу биться травмированной ногой о стену снова и снова. Каждый последующий удар будет в тысячу раз сильнее предыдущего.

На лбу проступает испарина, спина взмокла. Дышать становится всё тяжелее. Чем дольше затягиваю, тем сильнее разрастается страх внутри. Даже пальцы дрожат.

Сняв с себя майку, туго скручиваю её в колбасу и засовываю в рот, крепко сжав зубами. Лежу, жду какого-то четкого импульса, чтобы начать уже, но его так и не возникает. Тогда я просто считаю до трёх и, подняв как можно выше ногу, не медля и ни о чем не думая, со всей дури бью ей о стену.

Цепь звенит, ударяясь о пол.

Я сморщиваюсь от боли.

Удар получается не самым сильным, но скручивает меня порядком. В пятке что-то хрустит, надламывается, а ногу прожигает от боли так сильно, что из носа у меня хлещут сопли.

Не откладывая дело в долгий ящик, я повторяю маневр, утирая нос и пытаясь абстрагироваться от боли. Но только как это сделать?

Второй удар получается сильнее и куда больнее. В глазах темнеет.

Зубы настолько сильно впились в майку, что я её чуть ли не прокусил.

Аня дернулась, зашевелилась, проснулась.

Приподнявшись над матрасом, оперлась на локоть и с трудом раскрывая сонные глаза, смотрит то на меня, то на мою ногу. Спросонья ничего не может понять.

– Что происходит? – спрашивает она, протирая лицо.

Происходит ужасное.

И дело не в физической боли, (мышцы и сухожилия в ноге скрутило в колбасу наподобие той, что я свернул из майки), а в том, что я понял – это не работает и не сработает. На это есть множество причин – неудобное положение тела, распределение и величина силы, сама вероятность того, что пятка сломается именно так, как нужно. Или что она вообще сломается.

– Перестань! – требует Аня, порываясь мне навстречу. – Не сходи с ума, я прошу тебя!

С каждым словом в ней рождается всё больше раздражения, злости, непонимания. Неужели ей меня совсем не жаль? Почему тогда она так боится за мою ногу? Это неуверенность во мне или реальный страх за любимого человека?

Зажмурившись, со злости бьюсь затылком о матрас, вынимаю мокрую майку изо рта и, тяжело дыша, выпрямляю спину.

– Ты слышишь меня? – спрашивает гневно Аня. – Не валяй дурака!

– Тише, – обессиленно прошу я, утирая пот со лба. – Мне и без того хреново.

Согнув с трудом ногу, пододвинув к себе пятку, я осторожно касаюсь её кончиками пальцев и голень до колена пронзает точно длинной раскаленной иглой. Холодная и режущая волна боли расплывается по всему телу, ударяя в шею, стягивая затылок. Пятка пульсирует и горит, весь мир переворачивается с ног на голову.

– Конечно тебе будет хреново – ломаешь себе ногу! – выпаливает Аня, закрывая лицо руками. – Господи, неужели это действительно с нами происходит? Почему я? Разве я мало страдала?

Она глядит в небо через окно, ожидая ответа, но Богу сегодня не до нас.

Не пойму, сломалось ли там что-то внутри моей ноги или нет, но отступать не вариант. Я должен сломать её чего бы мне это не стоило.

А может уже сейчас попробовать вытащить ногу? Шанс-то есть.

Превозмогая ломоту в колене и стопе, хватаю колодку и проталкиваю её вниз.

Не идет.

Пятку под давлением колодки стягивает от боли, а меня всего вместе с этим скручивает и парализует еще сильнее. В глазах темно, грудь наливается тяжестью, дыхание спирает. Выпучив глаза, глотая жадно воздух, я отпускаю ногу, осторожно вытягиваю её и отползаю к стене, упершись в неё затылком.

Аня, прикрыв рот ладонью, внимательно наблюдает за моими действиями и не находит, что сказать.

Мне хочется кричать, плакать, умереть. Но я держусь.

– Почему ты такой… упрямый? – спрашивает Аня. – Говорила тебе, что ничего не получится! – она вздыхает как вздыхают родители, когда видят, что их детишки снова что-то натворили. – Насколько всё плохо?

– Сложно сказать, – кряхтя от боли, отвечаю я.

Сунув майку обратно в рот, я принимаю прежнюю позу и заношу ногу для очередного удара. Цепь стала тяжелей, а колодка режет кожу с такой силой, будто сделана не из холодного железа, а сплетена из колючей проволоки.

– Успокойся! – громко вопит Аня. – Хватит, Руслан!

– Тифэ! – плююсь я с набитой в рту майкой. – Не фуми, пвофу тебя!

– Я серьезно, Руслан, – уверяет меня Аня.

Говорит она не слишком громко, но этого вполне хватит, чтобы нас услышали в такой-то тиши.

– Если ты не хочешь, чтобы эти двое проснулись и приперлись сюда, тогда успокойся и перестань себя мучать. Это ни к чему не приведет.

Осторожно опускаю ногу, вынимаю майку изо рта.

– Хочешь усложнить мне задачу?

– Стремлюсь обезопасить тебя от глупостей, – отвечает Аня. – Усложняешь всё ты.

– Это моя нога и мне решать, что с ней будет. Какое тебе до нее дело?

– Ты все слышал. Уймись ради Бога, я прошу тебя!

Я бы с радостью согласился с ней и оставил эту затею с ногой, но уже поздно – точка невозврата пройдена: пятка безнадёжно опухла, сухожилие над ней покраснело и вздулось.

Я должен был ударить еще раз, я правда собирался это сделать, но тут вдруг раздается чей-то голос снаружи.

– Эй, есть тут кто?

Уж думал, послышалось, но слова прозвучали четко и внятно, хоть и откуда-то издалека. И да, этот голос точно не принадлежит Аасме или Августу. Это кто-то другой.

Аня собирается сказать что-то еще, но так и застывает с открытым ртом – не понимает, как реагировать на то, что тоже только что услышала.

ЗА НАМИ ПРИШЛИ!

Неужели это правда?

– Есть кто живой? – вновь раздается оттуда же.

Голос мужской, взрослый.

Снова тот же вопрос и сразу стук. Где-то сверху, по другую сторону дома.

– Господи… – шепчет Аня. – Это… кто это?

– Эээээй! – что есть сил кричу я, не веря своим ушам. – Помогите! Вы слышите? Мы здесь!

В потрясении Аня поднимается во весь рост и, надувшись как пузырь, тоже начинает горланить. Размахивает руками, прыгает, надеясь помочь этим делу еще больше.

– Эй! Мы внизу! Нас похитили! – вопит она. – Мы здесь! Внизу! В подвале! Эээээээй!

Падает на четвереньки.

– Это полиция… Это полиция… полиция! – повторяет она себе под нос. – Они пришли за нами… Пришли!

Жестом я прошу её замолчать – прикладываю палец к губам.

Ногу дерет всё также сильно, но возбуждение перед скорым возможным спасением перекрывает боль.

Аня затихает.

– Вы нас слышите? – громко спрашиваю я. – Мы в подвале!

– Да! Да! – звучит, наконец, с улицы, уже ближе. – Я иду!

Не могу поверить! За нами пришли! Скоро мы будем спасены!

Теперь мы с Аней орем наперебой в окно, нисколько себя не сдерживая, зовем на помощь, предупреждаем об опасности, ведь эти двое крайне безумны и коварны.

Они спасут вас. Они пришли сюда, чтобы вытащить тебя и Аню из этой задницы. Скоро всему конец!

И вот его лицо, наконец, появляется в окне. Господи, как же я ждал этого момента!

Слегка полноватый, загорелый. С жиденькими усиками под носом и взмокшим лбом.

Один.

Обычное лицо обычного мужика, но для меня сейчас это лик ангела, честное слово. Ангела, спустившегося с небес во имя великого возмездия.

– Мать вашу! Ни-хре-на се-бе! – выдает он по слогам и глаза его выпучиваются. – Вы и есть те самые двое, которых ищет весь…

– Вы пришли… – выдыхает Аня, не давая ему закончить. – Я не верю, что вы пришли…

– Спасите нас, прошу! – взмаливаюсь я, машинально пытаясь встать на колени, но боль в ноге не дает мне этого сделать. – Вы один?

– Да-да, один. Сейчас, пара минут! – тараторит он. – Вы только не кричите и…

– Подождите! – восклицает Аня, снова не давая ему договорить. – У вас есть оружие?

Суетливо оглядевшись по сторонам, он кивает и достаёт из кобуры пистолет.

– Будьте начеку, – взволнованно просит Аня. – Они сумасшедшие, понимаете? От них можно ждать чего угодно!

Яростно кивая в подтверждение Аниных слов, я чувствую, как где-то в глубине сознания пульсирует предположение о том, что она снова оказалась права – ногу я себе повредил зря. Можно было обойтись и без этого, ведь помощь пришла и скоро нас освободят.

– Быстрее! Нужно поторопиться! – подгоняет полицейского Аня, но того уже и след простыл.

Я начал невольно представлять, как мы входим в нашу квартиру, как я намыливаю тело под горячим душем, смываю с себя всю эту грязь… В груди щемит от предвкушения долгожданной свободы. Не верится, просто не верится! Столько всего нужно сделать… Планы на будущее просто грандиозные! А еще мне очень хочется обнять Аню, просто коснуться её лица, плеч, прижаться к ней изо всех сил…

Надеюсь, она не будет против.

Всё бы так и шло, если бы сей волнительный и долгожданный момент не нарушил голос Аасмы. И откуда она только черт возьми вылезла? Её ведь не было тут всё это время!

– Чем я могу вам помочь? Что-то ищете?

Да, точно она…

Явилась, не запылилась, тварь! Надеюсь, наш ангел сделает то, чего я не успел – прикончит её без раздумий и вытащит нас отсюда?

– Чего это вы тут бродите? – спокойно, без намека на малейшее беспокойство продолжает она. – Пойдемте лучше в дом, угощу вас вкусным чаем! И варенье у меня есть. Облепиховое!

Со стороны может показаться, что к ней не полицейский в поисках двух пропавших людей заявился, а сосед за солью пришел.

Вытаращившись на меня, Аня прижимается к полу. Я перестаю понимать, что происходит. Слишком уж быстро разворачиваются события – как дерьмо в миксере (одна из любимых фраз моего шефа).

– Майор Джусаев! ОВД Райымбекского района! Стоять, не двигаться! – резко и отрывисто выкрикивает наш спаситель. – Подними руки, чтобы я мог их видеть и…

Глухой удар.

Повисает тишина, но через пару секунд я слышу, как кто-то начинает хрипеть, шипеть и тужиться. Завязывается борьба. Вернее возня, заканчивающаяся вскоре тем, что на землю валится что-то тяжелое и большое. Видимо, это сам Джусаев и падает.

Других сюрпризов от своей ублюдочной доли я не ожидал.

Внутри еще теплится надежда, что он жив, что ничего страшного с ним не случилось, но Аасма развеивает мои чаяния.

– Молодец, дорогой мой! – удовлетворенно произносит она спустя минуту гробовой тишины.

До меня докатывается тяжелое дыхание Августа.

– Нет, нет, нет… – с трудом открывая рот, проговариваю я. – Не может быть…

– Спрячь его пока что, – продолжает Аасма. – И займись машиной.

Они убили его.

Виски сдавливает словно тисками, подвал становится темнее и холоднее. Вся жизнь летит под откос.

Пока эта дистрофичка отвлекала внимание Джусаева, Август, очевидно, подобрался сзади и напал на него.

Убил. Убил. УБИЛ!

Нет, это неправда. Невозможно такое. Он ведь полицейский – опытный, готовый к любым неожиданностям, ВООРУЖЕННЫЙ! Они не могли разделаться с ним так просто. Но почему тогда Аасма так спокойна? И что значат эти ее слова: спрячь его и всё такое?

– Нет, нет, нет… – вторит мне Аня. Она ждет, что я тотчас развею все её опасения, страхи, скажу, что всё не так плохо, как кажется, что он пришел не один или остался жив и обязательно разберется с ними, высвободит нас из этих чертовых оков и скоро мы уедем отсюда.

Я и сам на это надеюсь, но судя по спокойному голосу Аасмы, им с Августом уже определённо никто и ничто не угрожает.

Сложно поверить, удача подобралась близко как никогда, но безжалостно ускользнула, вновь оставив нас ни с чем. Даже не успел до конца осознать весь ужас нашего положения – так быстро и неожиданно всё произошло.

Вскоре она придет сюда, недовольная нашим поведением и скажет, что решила наказать нас.

Меня, вернее. Аня же беременна, так что отдуваться за все придется именно мне.

Если Аасма еще и увидит, что я сделал с ногой…

Что бы предпринять? Нужно решать быстрее.

Аня видит сожаление и растерянность в моих глазах, понимает, что надежда на чудесное спасение и правда рухнула.

– Неееет! – надрывно визжит она. – Неееет! Неееет! Неееет! – стучит кулаками по полу, исступленно тряся головой. – Тварь! Уродина! Сука! Отпусти нас!

В окне возникают ноги Аасмы.

– Вы снова меня огорчили, – холодно произносит она. – Задумали воткнуть мне нож в спину?

Ответа она не получает и, постояв молча, уходит.

Судорожно расправляя дрожащими руками майку, я надеваю её и представляю варианты дальнейшего развития событий. Хотя… какие уж тут варианты. Вероятен лишь один исход – они убьют меня. Если убили полицейского, меня подавно порешат.

Нога болит еще сильнее, в пятке пульсирует. Опухла она и посинела еще больше.

И вот за дверью слышатся шаги – частые, неровные, суетливые. Ключ в замке щелкает привычные два раза, дверь распахивается и они являются нам – обезумевший Август с топором и Аасма с керосиновой лампой. На лице и груди Августа разбрызгана кровь. Она стекает и с лезвия топора, капает на пол, жутко переливаясь в свете зажженной лампы. Аасма без лица. Никогда еще не видел её такой холодной и суровой.

Август сильно сжимает рукоять топора. Исказив и без того ужасную морду безумным оскалом, он бросается в мою сторону. Аня звонко вскрикивает, а я, закрыв глаза, обхватываю лицо руками и съеживаюсь, но… ничего не происходит.

Слышу его тяжелое дыхание над собой и этот хорошо знакомый потный гнилой душок. Приоткрыв немного веки, различаю перед носом его пыльные ботинки.

Стоит и смеётся, сука!

– Вы поступили подло, вы предали нас! – заявляет Аасма.

Август резко оборачивается и бросается к Ане, занося над собой топор.

– Нет! Нет! Уйди от неё, урод! – реву я. – Стой!

Останавливается, оборачивается и по-змеиному шипя, возвращается ко мне.

– Будет тебе! – останавливает его Аасма. – Держи себя в руках, дорогой! Ты ведь знаешь, мы не можем себе этого позволить.

Притормозив на полпути, он протяжно взвывает и вонзает со злости топор прямо в пол. Мы с Аней вздрагиваем.

– Я сама с ним поговорю, – продолжает Аасма. – Можешь оставить нас, милый. Спасибо, ты мне здорово помог. Подумай пока, как лучше избавиться от тела многоуважаемого полицейского, ладно?

Рявкнув еще раз, Август выдергивает топор и, морща от негодования окровавленное лицо, покидает подвал. Аасма закрывает дверь и вешает ключи на гвоздь.

– Вы поступили опрометчиво, – говорит она. – Мы же с вами договорились! Зачем вы так с нами? Разве мы сделали вам что-то плохое?

– Где он? Где тот полицейский? Что с ним? – надрывается Аня.

– Это неважно, – натягивая на себя улыбку, отвечает Аасма. – Он больше не представляет проблемы.

– Вы убили его! – яростно рыдая, кричит Аня. – Он пришел за нами, а вы убили его!

– Он намеревался нарушить наши планы, за что и поплатился. Никто не смеет мешать нам, – хладнокровно отвечает Аасма. – Нужно довести всё до конца – это самое главное.

– Уродина… – выдавливаю я из последних сил. – Падла…

– Что ты сказал, мой дорогой? – спрашивает Аасма и подходит поближе.

На полу скопились мухи – нашли под матрасом небольшую щелку, а в ней кусочки пищи. Остальные всё жужжат под потолком.

– Вы сумасшедшие, – говорю я, стараясь не выдавать боли в ноге. – Вы убили человека, понимаете? Вас ведь найдут рано или поздно, посадят!

Отгоняю мух незаметно и отвожу ушибленную ногу за спину, осознавая в глубине души, что если сейчас Аасма не заметит, что я сотворил с ногой, то всё еще может сложиться хорошо. Джусаева будут искать тщательнее, чем какую-то семейную парочку, верно? Полиция прибудет обязательно – это вопрос времени, они же своих не бросают. Придут за ним, а спасут нас. А всех ментов эти уроды перебить не смогут. Главное, не спалиться с ногой…

– Жизнь чуждого тебе человека не стоит ничего, если стоит вопрос о жизни кого-то родного, – бесстрастно продолжает оправдывать свой животный поступок Аасма. – И что будет дальше, меня не волнует. Я готова ко всему, лишь бы получить вашего ребеночка. Это для меня вопрос жизни и смерти.

Рой мух, описав несколько хаотичных кругов под потолком, приземляется на прежнее место, хоть я и успел прикрыть щель.

– Пришел один, придут и другие! – неистовствует Аня. – Нас найдут!

Аасма ставит лампу под ноги и припадает к полу, вперившись глазами в стайку мух у кромки матраса.

– Откуда их тут столько? – с досадливым любопытством спрашивает она. – Чего они там нашли? Пол прогнил что ли?

– Что? – с дурацкой улыбкой переспрашиваю я, делая вид, что не понял, о чем она говорит.

Аасма резво поднимается и властным жестом велит мне сделать то же самое.

– Встань и подними матрас! – требует она и вены на её тонкой шее вздуваются. – Встань и покажи мне, что там. Быстро!

– Уродина! – надрывается Аня. – Убийца! Не видать тебе никакого ребенка, ясно? Отвали от нас, уйди отсюда! Сука душевнобольная!

Аасма пропускает Анин рёв мимо ушей.

– Вставай! – напирает она.

– Зачем? Что это даст? – спрашиваю я с недоумением, но понимаю, что навожу на себя тем самым еще больше подозрений.

– Аааааааавгууууууст! – не сводя с меня хитрых глаз протягивает Аасма. – Мне нужна твоя помощь, дорогой!

Не сильно громко крикнула, он её точно не услышал. Просто даёт понять, что ждать она больше не станет. Вариантов нет – придется подняться. Но как же быть с ногой? Что делать с остатками еды под матрасом? Даже если я смогу перетерпеть боль и она не обратит внимания на ногу, кусочки пищи точно заметит.

Мне конец.

– Ты и твой дебил-муженек или кто он тебе там? Вы оба конченые уроды, ясно? – Аня всё не успокоится, злость разрывает её на куски. – Говорю ещё раз: не видать вам никакого ребенка! Рожай сама, тварь! Хотя… как же… ты же бесплодная! Больная!

Кажется, это и не злость уже. Аня в глубоком отчаянии. Такова её реакция на очередной наш провал.

– Долго мне ждать? – Аасма складывает руки на груди. – Авгууууууст!

– Да встаю я, встаю! – потея и дрожа отвечаю я, а затем начинаю подниматься.

– Тупая уродина! Доска хренова! – беснуется Аня. – Да кто от тебя вообще захочет детей? Разве что этот безобразный гоблин! Вот и весь твой удел, слышишь? Семейка уродов! Хера вам лысого, а не ребенка! Убивайте, режьте, делайте, что хотите! Мне насрать на вас, ясно?

Аасма огорченно, долго вздыхает и, поджав губы, оборачивается к Ане.

– Я поговорю с тобой после того, как разберусь с этим, – указывает своим кривым пальцем в мою сторону. – Тебе придется ответить за каждое слово.

– Да пошла ты в жопу, дура высушенная! – рявкает Аня. – Ты меня слышала? Мне насрать на тебя и твоего лысого урода! Я не отдам ребенка! Лучше сдохну, чем рожу и оставлю его вам, шизофреники!

Анин запал ярости настолько заразителен, что я тоже загораюсь. Фитиль, присоединенный к чаще моего терпения заискрился, таймер бомбы, заложенной в ней, дал обратный отсчет. Мириться со всем этим безумием больше нет сил. Чертовы мухи выдали меня и теперь мне уже точно не отвертеться. Расплата будет неминуемой.

Осознавая это, я чувствую, что со мной происходит нечто важное и глобальное. Перед лицом грядущего ужаса из меня начинает лезть наружу вся чернь, какую только можно представить. В каждом из нас живет и психопат, и мазохист, и маньяк, и множество других подозрительных и опасных личностей, просто большинство людей умело маскирует их под маской приличия и добропорядочности на протяжении всей своей нормальной как у всех жизни, однако иногда наступают моменты, когда они прорываются наружу и их уже не остановить.

Видимо, сейчас тот самый случай.

Я уже встал в полный рост, стараясь вести себя как можно естественнее – не сгибать сильно травмированную ногу, не поддаваться боли, отражая ее на лице. Аасма, зыкнув на Аню, оборачивается в мою сторону. Делает шаг, второй. Между нами метра два, не больше.

Руки у меня инстинктивно сжимаются в кулаки.

Аня в исступлении дёргает цепь и всё орёт.

– Поднимай матрас! – командует Аасма, выпучив зенки.

Уровень моей ненависти к этой жабе достигает апогея – готов уничтожить её одним лишь взглядом, сжечь к чертям. Как же мне всё это надоело – ждать, бояться, надеяться, пресмыкаться. Сколько можно?

– Это еще что такое? – спрашивает она, указывая на мою изувеченную стопу. – Что с твоей ногой? Что ты сотворил с ней?

– Оставь нас в покое, тварь! – кричит ей в спину Аня. – Просто уйди отсюда!

– С твоей ногой беда! – умозаключает очевидное Аасма. – Что ты с ней сделал?

Я всё гляжу на неё с нарастающей ненавистью, а она, не отдавая себе в этом отчета, подходит ближе – хочет разглядеть как следует мою ногу. Посмотреть там и вправду есть на что – припухшая синева поднялась выше щиколотки и поползла к колену, сама стопа налилась кровью изнутри, покрылась местами тонкой сеткой вен.

Про матрас и мух Аасма уже забыла. Теперь её волнует только моя нога.

Мерзкая паскуда! Возомнила себя исключительной, уверовала в свою безнаказанность!

– Подними ногу! Покажи мне её! – вопит она. – Быстро!

…командует мной, угрожает, запугивает своим уродом постоянно…

Опершись рукой о стену, я выставляю покалеченную ногу, хладнокровно демонстрируя ей своё увечье.

Охнув, Аасма подходит еще на шаг ближе и склоняется, опершись о колени, а я бессознательно оцениваю расстояние, лежащее между нами.

Чтобы достать до неё и убить.

– Это кто сделал? Ты что ли? Чего добивался? – спрашивает она, нахмурив брови.

Хотела еще что-то сказать, но успела лишь открыть рот и искривить лицо от испуга, потому что я уже сорвался с места и полетел к ней навстречу, наплевав и на боль, и на всё остальное.

Пропади оно всё пропадом.

Конечности двигаются сами – я просто наблюдаю за всем, хоть и не понимаю вовсе, что происходит. Словно меня поместили в тело другого человека, движения и решения которого я не в состоянии контролировать.

Разбежался на сколько позволяла цепь и просто прыгнул, вытянув руки. Не знал точно, достану до неё или нет – это уже не имело значения. Я в любом случае подставился и с мухами и с ногой, так что терять нечего.

Забыл обо всём – о боли, Августе, об Ане, ребенке, о себе. Видел перед собой только её – эту мерзкую тварь, лишившую меня свободы и испоганившую всю мою жизнь.

Аасма отскакивает назад, лихорадочно выбрасывая вперед тощие долговязые ноги, но моей прыти оказывается достаточно, чтобы настичь её в последнюю секунду и крепко ухватить за щиколотку. Тут же хватаю её вторую ногу и тяну со всех сил на себя. В каждое движение чуждый и пугающий меня Руслан вкладывает максимум усилий.

Аасма падает, ударяясь затылком о пол и истошно взвывает. Зовет на помощь Августа разумеется.

Но его нет поблизости – ушел куда-то.

Ты сама ему приказала пойти заняться трупом полицейского, не так ли? Твой лысый урод не слышит тебя! Ха-ха!

Сжимая до звона в ушах челюсть, я подтягиваю Аасму к себе еще ближе. Извиваясь как змея, она стремится выдернуть ноги, но хват у меня крепкий – просто так ей не вырваться.

Пытаясь встать, я упираюсь коленями в пол и ушибленная нога тут же взрывается от боли. Руки мои невольно ослабевают и Аасма, воспользовавшись шансом, выдергивает ноги. Мне уже кажется, что я допустил фатальную ошибку, но какая-то сила вдруг резко оттягивает её назад, не давая подняться.

Это Аня.

Вцепившись в Аасмин хвост, упавший на пол, она сначала дернула его на себя изо всех сил, а после тремя мощными рывками подтащила её к себе. Аасма орала, но недолго. Не давая ей возможности извернуться или продолжить кричать, Аня идет на удушающий прием и крики этой уродины резко сменяются на сдавленный хрип. Зажала под локоть – крепко, сильно.

Вот он – наш шанс.

Горло её Аня сжимает зверски, беспощадно, так, что лицо у Аасмы тут же наливается красным и надувается. Она машет руками, дергается, бьет ногами… Только это ничем ей не помогает.

– Аня, да… – непроизвольно вырывается у меня. – Так её! Души! Не отпускай!

– Сука! – процеживает Аня и еще сильнее налегает на Аасму, усиливая захват второй свободной рукой.

Та лихорадочно дергается, пытается ослабить хватку Аниных рук, впиваясь в неё ногтями, царапая, но эти старания ничего ей не приносят кроме расхода сил.

Действует Аня яростно и по всему видно, что она этого не планировала. Просто вот так получилось. Закусив нижнюю губу, взмокнув и посинев, она всё давит, не обращая на потуги Аасмы никакого внимания. Кажется, её темное нутро тоже решило дать о себе знать. Мы оба с ней, вероятно, дошли до точки, когда сдерживать в себе свою животную ярость стало невозможно.

Минута, две и Аасма обмякает. Дернувшись и коротко хрипнув последний раз, она тает в смертоносных объятиях своей бывшей жертвы и, отклеивая свои руки от Ани, роняет их на пол.

Но Аня не останавливается. Давит и давит, не разжимая зубов, шипя как змея. Волосы её разметались и прилипли к мокрому от пота лицу, руки от нечеловеческих усилий побелели.

– Сука! Тварь! Ты за всё заплатишь! Хотела забрать моего ребенка? Получи, уродина! – вопит она.

– Это всё… – выдыхаю я, не сводя глаз с ватного тела Аасмы. – Она умерла…

Аня вспоминает, что я еще здесь.

Бросив на меня растерянный, но не лишенный прежнего гнева взгляд, она отпускает, наконец, Аасму. Тело её обрушивается на пол, а Аня, тяжело дыша и с отвращением отряхивая руки, отползает спиной к стене.

– Я убила её, – шепчет она растерянно. – Господи…

– Аня, ты поступила правильно… – отзываюсь я. – Ты всё сделала как надо!

Рыдает, уткнувшись лицом в подушку, а я смотрю на тело Аасмы и прикидываю, какова вероятность, что она очнется и встанет? Правда ли она мертва? Вроде не дышит, не дергается… Глаза широко раскрыты, зрачки обездвижены. Из приоткрытого рта вывалился кончик языка.

Эта тварь мертва, она не причинит тебе вреда. Мертвые ничего не могут кроме того, что лежать и всё. Хватит терять время, пора уходить отсюда!

Но как?

Мои руки всё еще сжаты в кулаки, я зол, нервы оголены, но внутри зарождается ещё одна пусть и отдаленная надежда на облегчение и спасение.

– Я убила человека, – оглядывая свои руки, повторяет Аня. – Я убийца. Меня посадят…

– Ты не убийца, Аня. Ты ни в чем не виновата. Слышишь?

– Я не знаю, как это случилось… Всё произошло так быстро…

– Да, понимаю, – говорю я и вспоминаю, как сам набросился на Аасму, лишившись всякого самоконтроля. – Это состояние аффекта, понимаешь? И вообще… это была самооборона. За такое не сажают.

– Да… но я… мне… – бормочет Аня, путаясь в словах. – Я совершила убийство! Если мы выберемся, то я…

– Что значит «если»? Никаких «если», Аня! Сейчас мы как никогда близки к победе и выберемся обязательно. У нас нет других вариантов. Мы уйдем отсюда.

– Но ключи… – Аня небрежно отодвигает ногами труп Аасмы подальше от себя и бросает взгляд на гвоздь в стене, с висящей на нем заветной связкой ключей.

Я подползаю поближе (не хочу наступать на ногу), не без труда дотягиваюсь до лампы, оставленной Аасмой, и ставлю её рядом со своим матрасом.

– У нас мало времени. – говорю. – Скоро этот ублюдок хватится её и заявится к нам.

– Как думаешь, у него есть ключи?

– Неважно. Если захочет, он просто выломает нахрен эту дверь и всё. Тогда нам с тобой точно крышка. Не отвертимся. Ляжем рядом с тем полицейским, земля ему пухом.

– Это понятно, – заставляя себя унять разгорающуюся истерику, отвечает Аня. – Но как? Как нам их достать? – нервно трет лицо, всячески избегая визуального контакта с трупом Аасмы. – Кажется, мы совершили ошибку.

– Есть один вариант.

– Какой?

Я прикидываю, не глупо ли это будет звучать, но что мне терять после провала с пяткой?

– Связать что-то типа каната из наших вещей и попробовать им достать до ключей.

– Каната?

– Да. Можно связать наши вещи в длинную веревку, сделать на конце большой узел и бросать его к стене. Если ударить по ключам снизу, они упадут. Шляпки у гвоздика почти нет, так что…

– А потом?

– Подтащим их к себе этим же канатом.

– Ты уверен?

– Нет, Аня, не уверен. Но что еще мы можем? Не избавились от этих цепей за всё это время и сейчас не избавимся… Если у тебя есть другой план, расскажи.

Аня меня поняла. Не задавая больше вопросов, она снимает с себя платье и бросает мне.

– А ты чего ждешь? – спрашивает она. – Давай!

Ничего я не жду. Просто обомлел, увидев её нагой и понял, что сильно скучал по её телу. Вот бы прижаться к ней, поцеловать…

– Руслан, что с тобой? Не спи!

– Да, да…

Я с трудом отрываю глаза от её груди и тоже раздеваюсь. Спешно снимаю с себя майку, штаны, хватаю Анино платье, связываю всё. Дрожащими от волнения руками выбрасываю получившуюся веревку к стене у двери, но её длины не хватает.

Черт тебя дери!

Пока я раздумываю, как решить проблему, Аня уже находит выход. Морщась не то от страха, не от отвращения, она снимает с Аасмы халат и, скомкав его поплотней, запускает в мою сторону.

С халатом и поясом этой уродины канат получается что надо. Другое дело.

Осторожно поднимаюсь, игнорируя спазмы в ноге, и встаю, опираясь на здоровую ступню. Так можно стоять, только вот не знаю, сколько продержусь. Прислушавшись, не идет ли Август, я выбрасываю канат вперед. Узел ударяется о стену и падает на пол.

Еще бросок.

Мимо.

Я кидал его и кидал. Сделал это раз сорок, наверное, но с каждым разом все больше убеждался в том, что затея эта так себе.

Скоро Август начнет искать Аасму и обязательно придет сюда.

И мы умрем.

Меня вновь пронзает страх за то, что Аасма может подняться в любую секунду и помчаться за Августом.

Она мёртвая! Слышишь? Мёртвая! Она не встанет!

Её голое тело напоминает мне древнюю реликвию, извлеченную из-под земли спустя миллионы лет. Мумия, не иначе.

Удивительно, но мне даже становится немного жаль её – у этой девки явно потекла крыша, но вряд ли она сама в этом виновата. Никто не сходит с ума по собственному желанию, хоть мы в основном сами и загоняем себя в тупики по жизни.

Аня нервно ходит в разные стороны, насколько позволяет цепь. То глядит с тревогой в окно, то замерев, пристально наблюдает за моими действиями, а меня ничего так и не получается.

Хорошо, что Аасма оставила лампу. Благодаря ей я хоть могу видеть цель, а не метить вслепую. Темнота не оставила бы мне вообще никаких шансов, а так хоть есть какая-то надежда.

Снаружи собирается густая ночь, подвал наливается прохладой.

Силы все больше покидают меня, но жажда жизни подстегивает не сдаваться. Она разжигает во мне желание бороться, оголяет подобно проводу, искрящемуся от перенапряжения; всё отходит на второй план. От меня требуется одно.

– Пожалуйста, прошу тебя… – шепчу я, снова и снова подбрасывая канат. – Умоляю… ну… давай… давай же!

Не знаю, к кому обращаюсь – к канату, связке с ключами, к себе самому или господу Богу. Слова летят сами.

Аня падает на матрас, беснуется у стены, не зная, чем себя занять и начинает молиться. Встает на колени и, закрыв глаза, обливаясь слезами, молится, беззвучно шевеля губами. А я всё бросаю этот бесполезный канат. У меня уже затекла шея, заныли руки, левая нога начинает отниматься от перенагрузки, но я не останавливаюсь. Отрешенный, обессиленный, продолжаю выполнять этот бесконечный алгоритм – подкидываю узел, промахиваюсь, попадая им в стену, тащу к себе, снова подбрасываю.

До ключей как до луны. Веревка вышла легкая, мягкая и оттого непослушная – достичь цели очень сложно.

– Давай же, Руслан, давай, – приговаривает Аня, сцепив руки в замок и потряхивая ими перед лицом. – У тебя должно получиться!

Я бросаю взгляд за окно, смотрю на Аасму.

Аня затихает. Припадает к Аасме и копошится зачем-то у неё в волосах.

Что она, мать её, делает? Боже… у меня ничего не получится…

Утерев пот со лба и максимально сосредоточившись, я вновь забрасываю канат. Уже не так сильно и резво как прежде – силы на исходе, руки – деревянные. Всё против нас, но я не сдамся. Не имею на это права. Так что снова и снова приходится делать то, что ровным счетом никакого результата пока не приносит.

– Господи… – с придыханием произносит Аня спустя пару минут. – Получилось… неужели получилось…

Мне послышалось или это правда был щелчок замка?

Медленно поворачиваюсь к ней и вижу то, от чего чуть ли не падаю в обморок. Может быть, я уже умер и мне всё это кажется? Или это глюки? Как это возможно? Аня открыла замок на ноге!

Опешив от увиденного, я разжимаю окоченевшие от перенапряжения руки и бросаю канат на пол.

Губы и руки у Ани дрожат. От волнения не может произнести ни слова.

Вынимает из усиков стержень, раздвигает колодку и медленно, осторожно вытаскивает ногу из оковы. Обхватывает ступню, потирает ногу, хватается то за живот, то за голову, то снова прижимает ладонь к животу.

– Не могу поверить… – ошеломленно выдыхает она. – Сработало…

– Ты открыла его… – растерянно вторю я, завороженный происходящим. – Как ты… как у тебя…

– Невидимка! – трясущимися руками Аня демонстрирует мне тоненькую железную заколку, кивая на труп Аасмы. – Случайно заметила в её волосах.

Заколка тонкая, черная. Размером с палец, не больше. Крепкая, даже не согнулась от того, что Аня просунула её внутрь замка и сумела провернуть язычок. Как же мы сразу не заметили эту хреновину в её волосах? Это сэкономило бы нам массу сил и времени.

Поднявшись, Аня оглядывается и осторожно ступает к двери, а я, взволнованно застыв, таращусь на нее как идиот.

Её нагота всё ещё лишает меня дара речи – больше, чем факт того, что мы сейчас близки к свободе как никогда раньше и что Аня в очередной раз сделала для нашего спасения нечто значимое и важное, а я опять оказался не у дел. Размахивал веревкой как идиот. Её и канатом-то сложно назвать…

– Умница, Анечка… – говорю. – Вперед! Не будем терять время!

Ничего не отвечая, она подходит к двери, стараясь ступать тихо и аккуратно, чтобы полы не скрипели. Прислоняется к замочной скважине, прислушивается.

– Тихо… – сообщает она, не отрывая уха от двери. – Мы должны уходить сейчас…

– Конечно!

Снимает с гвоздика связку с ключами. Сжимая их в руках, глядит на них так, будто это не ключи, а редчайшие бриллианты, на поиски которых она потратила всю свою жизнь.

– Аня… скорее… – я не даю ей впасть в забвение.

Она спешит ко мне и, усевшись рядом, начинает перебирать ключи. Мы не знаем, какой именно отпирает мой замок, поэтому придется пробовать все за исключением тех, что нам уже знакомы. А пока Аня занималась поиском ключа, я все не мог отвести глаз от её тела. Уже поднял руку, чтобы коснуться её плеча, но тут же одернулся и застыл, потому что ступени за дверью вдруг заскрипели и послышались чьи-то шаги.

Это Август.

Лестница под тяжестью этого урода продавливается всё сильнее и с каждым его шагом стонет всё громче. Вскоре я различаю и это знакомое тяжелое дыхание прямо за порогом. Он близко, смертельно близко. От неминуемой смерти нас теперь отделяет лишь дверь. Долго она не продержится, если он захочет войти.

– Руслан… – шепчет Аня. – Что нам…

– Тсссс… – я прикладываю палец к её губам и она замолкает.

Господи, какие же они мягкие и теплые… И как же я по ним скучал.

Август хватает ручку и наваливается на дверь, но она не поддается. Тогда он без долгих раздумий начинает громко по ней тарабанить. Пара его ударов ногой – и она разлетится на части. От осознания, что это может случиться в любой момент, меня бросает в дрожь.

БУМ! БУМ! БУМ!

Зачем он здесь? Пришел что-то спросить у Аасмы насчет трупа полицейского или его машины? Хватился своей ненаглядной? Или просто заподозрил неладное?

В любом случае теперь он просто так не отвалит, ублюдок хренов. Ну почему он не пришел на полчаса позже?

Аня всё перебирает ключи, никак не найдёт подходящий.

– Тише, прошу тебя… – я снова останавливаю её, только на этот раз касаюсь её рук.

Судорожно кивнув, она продолжает поиски тише и медленнее.

– Кто там? Что случилось? – кричу я за дверь. – Зачем вы стучите?

Стараюсь не выдавать голосом своей усталости или страха. Хочу дать ему понять, что кроме нас здесь с Аней никого нет и мы вообще не понимаем, что происходит.

Август в ответ глухо стонет, часто дышит, топчется, скребёт зачем-то ногтями по двери. Меня бросает в дрожь от всех этих звуков.

Аня вставляет очередной ключ в замок, но он не подходит.

– Август, если это ты, то я не понимаю, что тебе нужно! Аасмы здесь нет! – я решаю перейти к главному, чтобы не переигрывать и не вызывать еще больших подозрений. – Что тебе нужно?

Сбавив тон, обращаюсь к Ане:

– Ну? Что там? Почему так долго?

– Не подгоняй меня… – шепчет Аня. – Я пытаюсь найти его, пытаюсь…

За дверью воцаряется тишина.

Он прислушивается к нам?

Аня вставляет новый ключ в замок и с надеждой глядя мне в глаза, проворачивает его. Язычок щелкает и крепление замка открывается. На лице у неё появляется вымученная и безумная улыбка. Я сглатываю слюну, не решаясь и пошевелиться. Грудь окаменела и не дает нормально дышать. Глаза горят огнём и слезятся почему-то.

Август, наконец, выдает себя. Резко сорвавшись с места, он пускается с топотом вверх по лестнице и снова оставляет нас наедине с трупом Аасмы.

Надолго ли?

Не помня себя от волнения, я разжимаю крепления колодки, вытаскиваю из них штырёк и моя нога тоже оказывается на свободе – опухшая, посиневшая, побитая. Но теперь вольная, не обремененная этим долбаным железным кольцом. Как же я ждал этого момента!

Поднимаю её слегка. Игнорируя боль, двигаю пальцами. Шевелятся, уже хорошо. Трясущимися руками Аня развязывает канат и лихорадочно натягивает на себя платье. Я отделяю от остальных вещей штаны и тоже пытаюсь надеть их на себя – как можно быстрее и менее болезненно.

Аня уже спешит к двери. Я хватаю ключи и, прихрамывая, волочусь за ней, на ходу отделяя от общей связки тот, что отпирает дверь подвала – его я запомнил. Когда уже собираюсь вставить его в замочную скважину, Аня оборачивается назад и вскрикивает.

Из форточки на нас глядит свирепая морда Августа. Настолько огромная, что даже в проём полностью не помещается. Оглядев подвал, застав нас у двери и увидев бездыханное тело Аасмы, он скалится как голодная гиена и резко отпрыгнув от окна, пускается прочь.

– Бежим! – вскрикивает Аня. – Уходим!

Взмокшей потяжелевшей рукой я вставляю ключ в замок и открываю дверь. Перед нами возникает лестница – рыжая, трухлявая. Подпрыгивая на одной ноге, я миную порог. Аня, сжимая мое плечо, идет следом.

Наш путь к свободе начинается отсюда.

Стоило бы взять с собой лампу – не видно нихрена, но яркий свет выдаст нас Августу, а этого допускать нельзя. За окном ночь и она на нашей стороне.

Поднявшись выше, вижу большое помещение с высокими потолками. В скромном свете луны ничего особенно не разобрать кроме лестницы слева, ведущей на второй этаж и входной двери справа. До неё метров пятнадцать примерно. Там же видно еще одну дверь – межкомнатную, ведущую в какое-то помещение, расположенное в правом переднем углу дома.

Оглядываюсь назад, убеждаясь в том, что Аасма всё ещё мертвая и не собирается за нами гнаться. Правда, её уже и не видно толком – только ноги торчат.

– Где он? – тихо спрашивает Аня, оглядывая помещение. – Куда идти? Он поймает нас… Он же всё видел…

Ноги у меня подкашиваются, в глазах плывет и темнеет, но я сохраняю самообладание. Сейчас оно мне нужно как никогда.

Аня зачем-то тащит меня к выходу.

– Нет, нельзя – попадем в ловушку! – я сжимаю её плечо. – Он не даст нам так просто уйти.

– И что? – тихо спрашивает Аня. – Где он?

Дверь с грохотом распахивается и на пороге возникает Август.

– Вот он, – вырывается у меня полушепотом.

Куда он ходил понятно – искал свой топор.

Аня вздрагивает и прижимается ко мне, а я, кажется, сейчас упаду в обморок. Стопа разбухла так сильно, что напоминает лепешку. По ощущениям она больше чем есть раза в три.

Августовский темный силуэт очерчен лунным светом, веревки вен на его громадном блестящем от пота темени вспучиваются и пульсируют. Голова похожа на какой-то инопланетный организм, живущий своей жизнью.

Давай наверх, Аня! – я нервозно киваю на лестницу справа, ведущую на второй этаж. – Валим! Скорее!

Мы срываемся к лестнице и он тут же бросается за нами. Его топот вселяет в меня жуткий страх и я с сожалением осознаю, что от прежней ярости в нас с Аней не осталось и следа. А еще я понимаю, что повторяется та ужасная ситуация на дороге, положившая начало всему этому ужасу – снова я пытаюсь от него убежать и снова он гонится за мной, намереваясь совершить нечто страшное и жуткое.

Когда мы со всех ног взбираемся наверх, спотыкаясь и изнывая от страха, я оглядываюсь, ожидая увидеть, как в мою спину летит топор или морду этого психа совсем рядом, но ничего такого не происходит. Хромая все сильнее (боль стала острее, спазмы – горячее), я сбавляю темп, следуя за Аней и всё пытаюсь понять, куда он делся. Обнаруживаю его в густой темноте у лестницы, ведущей в подвал. Не побежал за нами, дал возможность оторваться.

Хочет поиграть? Неужели?

Или просто он не может поверить, что его пигалица мертва. Смотрит на неё и жалобно стонет, а затем поворачивается к нам и глядя прямо мне в глаза, медленно спускается в подвал. Телепатически он говорит нам:

Подождите немного. Сейчас я проверю, как она, а потом примусь и за вас. Бежать вам некуда, а даже если и найдете выход, я все равно вас настигну и порублю на мелкие кусочки.

– Я его не вижу… – шепчет Аня. – Где он?

– Спустился в подвал, – также тихо отвечаю я. – Идем…

На втором этаже перед нами возникает длинная черная глотка коридора, уходящего в глубину дома. Прямо перед лестницей расположена чья-то спальня, чуть дальше виднеются еще двери. Но разглядеть сколько их там невозможно – слишком темно.

– Нужно бежать обратно! Давай! Мы успеем! – подталкивает меня Аня, заставляя спускаться вниз по лестнице. – Ты сможешь? Ты сможешь!

Пока я не могу решить, что безопасней – действительно рвануть вниз и попробовать выбежать из дома или пройти вперед по коридору и пошарить в комнатах в поисках места для укрытия или чего-то для самообороны, Аня уже начинает спускаться.

Вряд ли мы успеем. Только подставимся. Передвигаюсь я из-за травмы не так быстро как нужно, а если нам и удастся проскользнуть мимо подвала и этого психа, он все равно нас нагонит. С такой ногой мне далеко не убежать, а вот Аня… она может уйти.

– Беги, – на выдохе процеживаю я. – Беги, Аня! Я отвлеку его. Там темно… он тебя не заметит. Давай!

– Что? – изумляется она. – С ума сошел?

– Внутри тебя наш ребенок, Аня. Я не могу допустить, чтобы… Короче, вы должны жить! Тебе нужно уходить отсюда как можно скорее, а для этого нам нужно разделиться!

– Нет! – решительно возражает Аня. – Мы пойдем вдвоём!

– Черт подери, Аня! – сокрушаюсь я. – Вдвоем нам не уйти! Я займу его, а ты беги отсюда со всех ног и приведи помощь как сможешь. Я буду ждать тебя.

– Сдурел? Ты не продержишься тут! Он ведь убьет тебя! – Аня раздосадовано хлопает меня по плечу. – Мы теряем время, Руслан! Брось нахрен этот героизм! Хватит!

Она не сдастся.

Обхватив посильнее перила, я спускаюсь на ступеньку ниже, стараясь обходиться здоровой ногой, а больную не напрягать вообще. Аня пристраивается слева, закидывая мою руку к себе на плечо, помогая мне тем самым передвигаться менее болезненно, но до первого этажа мы так и не добираемся.

Он возвращается – выбирается наружу из подвала как паук выползает из норки в поисках очередной жертвы. Его движения размеренны, неторопливы. Склонив шею вниз и волоча топор по полу, он бредет в нашу сторону, окруженный ореолом теплого мягкого света – взял с собой лампу.

На этой лестнице в темноте нас не должно быть четко видно, но у этого урода или кошачье зрение или он просто что-то услышал… Стоило мне об этом задуматься, как он повернулся в нашу сторону и истошно захрипел. Аня, вскрикнув и намертво вцепившись в мое плечо, останавливается и возвращается обратно – к верхней ступеньке. Я иду за ней, стараясь не шуметь и пытаясь привыкнуть к боли в ноге.

Это урод точно нас заметил. Напрягшись всем телом, он поднимает повыше топор и заревев еще громче, пускается в нашу сторону. Не так быстро как тогда на дороге. Наверное, все не может отойти от шока и принять то, что его баба мертва.

Нам ничего не остается как рвануть что есть мочи вперед по коридору.

Лунного света, падающего через единственное окно напротив не хватает для четкого обзора, так что бежать нам приходится почти вслепую.

По пути я надеюсь обнаружить что-нибудь тяжелое или острое, чтобы отбиться или еще лучше убить этого хренова психа, но ничего так и не нахожу. Только голые стены с картинами и подсвечники. И те слишком высоко – не дотянуться.

Убедившись, что я более или менее устойчиво стою на своих двоих (вернее, на одной), Аня вырывается вперед. Мечется в разные стороны как дикая кошка в клетке, пробует открыть двери, но все они заперты. В конце коридора проглядывается закуток и я тут же сигнализирую ей об этом. Август, уже поднявшийся наверх, взвывает в исступлении и вонзает топор не то в пол, не то в одну из дверей на своем пути.

Юркнув за угол и прибившись к стене как две мыши, мы падаем с Аней на пол и прижимаемся друг к другу.

Справа дверь. Еще одна комната.

– Всё будет хорошо… – тихо твердит Аня.

Она отстраняется от меня и хватает ручку двери. Тянет на себя, толкает, но та неприступна.

– Черт, черт, черт! – бормочет Аня, истерически толкая дверь. – Мы не умрем, нет, нет…

Август уже где-то совсем близко – каждый его шаг приближает час нашей расплаты и сдавливает мне горло. Пройдет еще немного времени и он окажется совсем рядом. Недолго думая, бросится на нас и порубит на куски.

Мучительная смерть.

Неужели так все и будет?

И тут меня осеняет внезапно.

Я вспоминаю, что взял связку с ключами с собой – сунул их по инерции в карман, когда открывал дверь в подвале.

– Ключи… – тихо говорю я, запуская руку в карман.

– Они у тебя? – оживляется Аня. – Давай же…

Отдаю ей ключи и прислушиваюсь. Август подходит еще ближе. Снова скинул обух к полу, тащит его за собой. Страшный до жути звук – предвестник надвигающегося кошмара, похоронный звон по нашу честь.

Затихает. Тоже прислушивается – хочет понять, где именно мы находимся. Тупой как пробка, но это нам на руку. Пусть стоит себе и прислушивается, принюхивается или что он там делает сколько хочет.

Методом исключения знакомых нам ключей, Аня находит нужный гораздо быстрее, чем я ожидал. Просовывает его в замок, проворачивает и дверь со слабым скрипом подается. Когда она открывает её, комната выдыхает теплым застоявшимся воздухом, пропахшим чем-то травянистым и старым.

Забираемся внутрь. Август ускоряется на шум и перед тем, как Аня захлопывает дверь, в проеме в ярком свете луны успевает мелькнуть его жуткая морда.

К счастью, мы успеваем запереть дверь до того, как этот урод вписывается в неё всем телом со всей дури. Кажется, весь дом содрогнулся. Вместе с ним затряслись и мои поджилки, зашевелились волосы на голове. Во рту пересохло настолько сильно, что я даже глотнуть не мог.

Еще удар.

Обернувшись назад, чтобы оглядеть комнату в поисках ответа на вопрос, как быть дальше, я застываю камнем, а Аня сдавленно вскрикивает.

Есть на то причина.

Прямо у окна стоит широкая кровать с высоким железным изголовьем. На ней лежит укрытая тонким ажурным одеялом костлявая старуха. Её тонкие и крючковатые похожие на корягу руки сложены на груди, впавшие глаза плотно сомкнуты. Они посажены так глубоко, что до них даже не достает лунный свет.

Две глубокие черные воронки, а не глаза.

Самое ужасное в том, что лицо её не похоже на лицо живого человека. Оно слишком худое, серое, иссохшее. Сколько она уже здесь лежит?

Лет сто, наверное, не меньше.

Август вновь прикладывается по двери. На этот раз намного сильнее прежнего – треск раздается просто оглушительный.

– Что это такое… – шепчет Аня, глядя округлившимися глазами на старуху. – Что ЭТО нахрен такое?

Я отворачиваюсь и вижу в правом дальнем углу комнаты высокий платяной шкаф и это единственное место, где мы можем укрыться.

А может выломать окно и выпрыгнуть?

Нет. Высоко. Аня точно не сможет. Да и времени на это уже нет.

Аня тоже приметила шкаф.

– Туда! – ревет она.

Я с трудом встаю, заставляя себя не глядеть на старуху и, прихрамывая, бегу за ней.

Август вонзает в дверь топор и с первого же удара проламывает её насквозь. Треск раздается настолько страшный и оглушительный, что у меня подкашиваются ноги.

Бросив на неё взгляд, я снова ненароком встречаюсь глазами со старухой и мне становится не по себе еще больше. Насколько же она тощая, бледная. Еще и язвами покрыта…

Кто это? Что с ней? Она мертва? Если нет, почему никак не реагирует на весь этот шум? Если да, почему лежит здесь, а не на кладбище?

Топор снова впивается в дверь и Аня уже распахивает дверцы шкафа. Тут же мы забираемся внутрь, причем делаем это так молниеносно и слаженно будто репетировали это сотню раз.

Внутри не слишком просторно – висит одежда и стоит пара небольших коробок, но мы умудряемся поместиться – приходится принять странные позы, прижавшись друг к другу поплотнее.

В следующую секунду после того, как мы закрываем дверцы, Август, наконец, окончательно разносит дверь и вламывается в комнату.

Аня тяжело дышит и зажимает себе рот, чтобы не закричать. Я, прильнув к щелке меж дверьми, дергающимися от нервного тика глазами наблюдаю за тем, что происходит.

Неторопливо войдя внутрь, Август ставит лампу на пол и, оглядывая спальню, направляется к кровати. Я знаю, он прекрасно понимает, где мы сейчас. Где же нам еще быть? Его кара – дело времени.

Подойдя максимально близко, он внимательно оглядывает старуху, коснувшись своей лапой её прохудившегося лба, а затем резко оборачивается в нашу сторону.

Я отлыниваю от щели.

– Нам конец, Руслан… – едва слышно сокрушается Аня и всхлипывает. – Он убьет нас…

Я гляжу на нее и качаю головой словно в трансе. Нашаривая рукой справа от себя, заныриваю ей в случайно попавшуюся коробку. Лихорадочно нащупываю там мотки ниток, клубки шерсти, спички и…

Нет, не может быть.

Ножницы!

Большие портновские ножницы. Железные, увесистые.

Возможно, те самые, которыми мы резали свои вещи, когда Аасма заставляла нас переодеваться. Помню, бабушка моя для шитья использовала такие же – ужасно неудобные, тяжелые…

…но для убийства сгодятся.

Хватаю их и говорю себе мысленно, что терять нечего, так что придется рискнуть.

– Господи, он идет сюда… – шепчет Аня, одной рукой закрыв лицо, а второй схватившись за живот.

– У меня ножницы! – тихо говорю я. – Аня, я отвлеку его, а ты беги.

Август уже рядом – в паре шагов.

Беру Анину руку – холодную, дрожащую, сжимаю её напоследок и ударяю в дверь левой ногой.

Она с грохотом отворяется и я как атлет, прыгающий с шестом в высоту, вылетаю из шкафа прямо на Августа.

Он успел подойти к нему слишком близко и внезапно распахнувшаяся дверца чуть ли не вписывается ему в рожу. Еще немного и заехала бы прямо по носу. От растерянности Август замирает на месте, не успев даже замахнуться, а я, вкладывая в свои движения последние остатки сил и всю накопленную злость, вонзаю ножницы в его живот.

Инструмент входит не так глубоко, как я рассчитывал – перед тем, как лезвие коснулось его плоти, рукоять соскользнула в моих взмокших руках, но удар цели всё же достиг.

Август застывает на месте и клянусь, ни один мускул на его лице не дрожит.

Он человек или кто вообще?

В недоумении оглядывает свой раненый живот, но недолго.

Резко схватив до хруста моё запястье, он впивается в меня разъяренными глазами и обнажает больные зубы в кривой усмешке.

Рука у меня разжимается, ножницы падают на пол.

– Оставь его, урод! – вопит за спиной Аня. – Оставь его! Слышишь, козёл ты ненормальный!

– Беги! – кричу я в ответ. – Аня, слышишь меня? Беги!

Дрожащий свет от лампы на полу заливает стены рыжим и теперь они играют бликами наших фигур, превращая комнату в жуткий театр теней. В следующей сцене этой безумной мрачной постановки из темноты навстречу холодному лунному свету молниеносно вырывается Аня.

Надеюсь, она бежит к двери.

Я пытаюсь отвлечь Августа, нанести ему еще хоть какой-нибудь урон, но вариантов у меня не так много. Ножницы свалились на пол, одна рука обездвижена, так что мне ничего не остается, как молотить его по башке.

Но этому верзиле хоть бы что.

Сжав еще сильнее руку на моем запястье, он бьет меня лбом в переносицу и отбрасывает на пол.

В глазах потемнело, голова закружилась. Не помню как падал. Раскрывая через силу глаза шире и фокусируя взгляд, различаю мутные фигуры Августа и Ани в конце комнаты. У двери он догоняет её и хватает за горло. Аня сдавленно хрипит, размахивая конечностями словно надувная кукла у супермаркета.

Протащив за волосы по комнате, этот урод швыряет её рядом со мной и встает у нас в ногах. Бросок получается такой сильный, что падая, Аня ударяется животом о своё же колено и звонко вскрикивает, заходясь в истерике.

Кровь из раны на животе Августа сочится не переставая, хоть удар у меня и получился не таким сильным как я рассчитывал. Но этого всё же мало, чтобы заставить его хоть немного сбить темп или ослабнуть. Одним ударом, да еще и таким слабым, смазанным его точно не возьмешь.

Зрение у меня проясняется и, напрягая воспалённый мозг в поисках ответа на вопрос о том, как защититься, я пытаюсь собраться в кучу и показать Ане, что настроен биться до конца. Я не дам убить нас просто так – без боя, легко, быстро. Даже если нам и суждено сгинуть в этой чертовой дыре, нужно сделать это как можно более мужественно и красиво.

Сжав одной рукой живот, а второй горло, Аня сквозь слезы обескураженно глядит то на меня, то на Августа, то на эту жуткую старуху у окна, а я ищу глазами ножницы. Наверное, я делаю это слишком явно, потому что Август мою затею моментально просекает. Прикладывает ладонь к своему животу, подносит её к носу и, стряхнув от крови, искажает рот в злой усмешке. Подходит к ножницам и бьёт по ним ногой, отбрасывая в конец комнаты.

– Хренов ты урод! Ублюдок поганый! – я сплевываю на пол и порываюсь подняться. – Я просто так не сдамся, я буду драться!

Яростно беззвучно смеется, только вместо гогота из его рта почему-то вырывается лишь тяжелый хрип. Этот чертов больной придурок ничего не замечает – ни боли, ни кровотечения. Теперь я реально сомневаюсь в том, что он человек.

Подходит ближе. Оглядев пристально мое лицо напоследок, заносит над головой топор и тут же обрушивает его на меня. Я инстинктивно сжимаюсь и уворачиваюсь. Лезвие топора вонзается в пол в паре сантиметров от моего колена.

Удар выходит настолько сильный, что половицы подо мной начинают вибрировать, гудеть и чуть ли не рушится весь дом – такое ощущение у меня возникло в тот момент. Тут же от осознания того, что я сейчас мог лишиться ноги, пробирает дрожь. Какие-то несколько сантиметров спасли меня если не от смерти, то точно от того, чтобы стать навсегда одноногим калекой.

Аня рычит как затравленный пес и я замечаю боковым зрением, как она подскакивает на четвереньки и, поднимаясь, чуть ли не вприпрыжку летит на Августа.

– Аня…

Из реального всё вокруг превращается в нечто призрачное, иллюзорное. Словно просматриваю запись на старой кинопленке.

Август определенно переборщил с силой удара – топор вошел в половицы слишком глубоко. Вцепившись в рукоять, он пытается вытащить его как можно скорее, а второй свободной рукой собирается врезать Ане по лицу, но промахивается, потому что она успевает нырнуть и, крепко обхватив его руку на топорище, впивается в неё зубами.

Август взвизгивает как поросенок и всё-таки выдергивает топор, а я, не теряя времени, бросаюсь за ножницами.

Отыскав их и подняв, (на все ушло не больше десяти-пятнадцати секунд) несусь обратно, а Аня уже летит в другой конец комнаты от крепкого Августовского удара, вписываясь спиной в стоящую на полу зажженную керосиновую лампу – она опрокидывается и лопается, а горючее из нее выплескивается на пол и тут же вспыхивает.

В комнате становится темнее, но ненадолго. Если не потушить огонь, то скоро эта комната будет полыхать так, что мало не покажется никому – ни нам с Аней, ни Августу, ни этой старухе, будь она хоть десять раз мертвая.

Взвыв как сирена, Август со злости бьет ногой по полу и несется на меня.

Надеюсь, он ударил Аню кулаком, а не этим гребаным топором? Если так, то она переживет это. Встанет сейчас и убежит отсюда, спасется, родит нашего ребенка, устроит свою новую жизнь, а когда наш малыш подрастет, расскажет ему, как героически погиб его отец, спасая их с матерью от рук безумного психопата.

Плотоядно скалясь, Август тем временем летит в мою сторону. Ору Ане о том, что она должна скорее подняться и бежать, а сам встаю и раскрываю на ходу ножницы, хватая их покрепче.

Лечу к нему навстречу.

На этот раз нельзя ошибаться.

Из-за больной ноги приходится немного жертвовать скоростью, но спринт у меня выдается что надо – сам того не ожидал. Развожу обеими руками лезвия и прижимаю кисти к груди. Оттолкнувшись от пола здоровой ногой, выбрасываюсь вперед и замечаю, что он собирается сделать то же самое.

Ударившись о его огромное туловище, падаю на пол.

Свалился, но сделать, что хотел успел – вогнал ножницы ему в глотку по самую рукоять.

Из дыры под его носом выплескивается кровь, глаза широко раскрываются и застывают в немом ужасе и разочаровании. Они как бы говорят: неужели я проиграл? Я не мог…

Несмотря на дикую боль, находит в себе силы поднять топор и взмахивает им передо мной, но движения его слабы и уже не представляют опасности. Это агония, не ярость.

Глаза у него вздуваются пуще прежнего, лицо краснеет. Вынув ножницы из глотки и бросая их себе под ноги, он оборачивается вокруг своей оси и забрызгивая все вокруг теплой, черной кровью, падает на пол вместе со своим любимым топором, будь он трижды проклят.

В беспамятстве я кричу и зову Аню, призывая её встать, бежать, ведь пламя уже совсем близко. Я чувствую тепло от него, вижу, как оно расползается по комнате – охватило пол под кроватью с этой мерзкой старухой, поползло на стену у окна…

Но Аня не слышит меня. Как упала от августовского удара, так и лежит, не двигаясь.

Август между тем зажимает горло руками, пытаясь остановить кровотечение, но у него ничего не получается – кровь так и нахлёстывает. Я понимаю, что должен сделать это, иначе ничего не получится, иначе не видать мне ни Ани, ни нашего ребенка, ни всей прежней жизни.

Подползаю к Августу на карачках, пока он брыкается на полу и хрипит, захлебываясь собственной кровью, смахивая с носа и пот, и кровь. Поднимаю ножницы и без малейшего промедления вгоняю их ему в горло. Он поднимает руки и хватает меня за голову, но когда я смыкаю лезвия и перерезаю ему гортань, хватка этого урода слабеет. Что-то хрустит в его шее, булькает и на лицо мне пышным фонтаном бьет еще больше крови.

Утирая лицо и оцепенев от ужаса, я ретируюсь, но потом понимаю, что должен помочь Ане.

– Вставай! Слышишь? – восклицаю я, подползая к её телу. – Вставай, Аня! Очнись, я прошу тебя!

Еще немного и она будет в огне. Нужно срочно её вытаскивать, справиться бы только с этим уродом. Когда он нахрен сдохнет? Что за тварь такая живучая?

С этими мыслями я обернулся назад на полпути, чтобы проверить, как он там и понял, что этот урод уже мертв. По крайней мере выглядело все именно так – больше не дергался, не хрипел и не пытался встать. Лишь из горла его хлестала кровь, заливая пол под ним огромной лужей. Я заметил, как в ней отражается луна, висящая в небе за окном как символ этой жуткой, самой страшной и немыслимой в моей жизни ночи.

Всё также обливаясь потом и кровью, меняю траекторию движения, так и не добравшись до Ани – возвращаюсь к Августу.

Поднимаю топор.

Сил занести его слишком высоко не хватает, но чтобы вонзить его в этот огромный до жути череп оказывается вполне достаточно.

Хрустнул он как старая толстая ветка – громко, смачно, а потом из него брызнула какая-то бледная жижа вперемешку со сгустками крови.

Брезгливо одернув руку от топора, оставленного в поделенной надвое голове Августа, я плюю в его окровавленное лицо и спешу к Ане.

Я тоже убийца, Аня. Мы разделили на двоих этот грех.

Или подвиг.

Огонь уже перекинулся на потолок, сожрал половину комнаты, но до Ани, к счастью, пока еще не успел добраться. От его света в комнате так ярко, что наши лица тоже светятся – словно горят и полыхают в ярком пламени.

Старуха на кровати так и не шевельнулась. Наверное, тоже сгорит вместе с этим уродом и топором в его пустой голове, но мне то что? Пусть здесь вообще нахрен всё горит синим пламенем – я только за. Но лишь после того, как мы выберемся отсюда. Больше преград на пути к вожделенной свободе быть не должно.

В ярком зловещем свете огня эта карга становится еще более жуткой. Вижу её редкие седые волосы, ниспадающие на скрюченные уши и сморщенный лоб. Кожа на костлявом черепе и лице желто-серая, скукоженная, усыпана глубокими морщинами. Я не различал век в глубине её впавших глазниц, зато видел, как простираются от лба до плеч маленькие черные язвы, похожие на пиявок.

Пусть тоже умрет, если еще не сдохла. Нет никаких сомнений в том, что она такая же тварь как и эти двое.

Добравшись до Ани, вижу в каком она состоянии и застываю на месте как парализованный. Растерянно хлопая глазами, я хочу заорать во всю глотку от отчаяния и боли, но не могу – сил нет. Крови с неё набежало не меньше, чем с Августа. На животе – глубокий порез, оставленный топором. По краям раны нависают кусочки кожи и волокна мяса…

Аниного мяса.

Как это случилось? Когда он успел так покалечить мою Аню?

От шока у меня отнимаются руки и немеет язык. Вены под кожей наливаются раскаленным свинцом и лопаются, заставляя лишь стонать, сцепив зубы и зажмурив глаза. Собравшись с последними силами, обнимаю Аню, крепко прижав её к груди и прошу не уходить. Голова у неё еще теплая, пульс есть, но если я ничего не предприму, то произойдет самое страшное – она умрет. И я останусь один.

Аккуратно опускаю её голову на пол.

– Аня… – тоненьким голоском протягиваю я. – Не умирай, Аня, я прошу тебя…

Неужели Август успел зацепить её во время той короткой схватки? Мразь!

Зажимая окровавленными руками её живот, подтаскиваю тело поближе, поднимаю его на руки и встаю.

– Не умирай, Аня, не умираааай… – протягиваю я жалобно.

Голос мой срывается на визг, тело от сильного озноба бросает то в жар, то в холод. Приближаясь к порогу, я отказываюсь принимать любой плохой вариант развития событий. Всё обязательно наладится – нужно лишь идти вперёд.

С диким усилием поднявшись, вопя от жгучей боли в ноге и холодного отчаяния, под треск горящего потолка я продвигаюсь к выходу. Мы покидаем поле боя. Враги повержены. Всё позади. Осталось только выбраться наружу.

– Держись… держись… – облизывая свои побитые иссохшие соленые губы повторяю я. – Все будет хорошо!

Не знаю зачем, но у порога я обернулся и посмотрел на ту старуху. Наверное, это должно было произойти, чтобы позже я смог хоть что-то понять – дойти до более или менее ясного понимания того, что потом случилось на самом деле.

До сих пор вижу это в своих кошмарах.

Старуха эта поднимает веки, вздергивает голову и поворачивается ко мне, вытягивая перед собой костлявую руку. В ввалившихся глазницах в свете огня белеют покрытые бельмом глаза и смотрят прямо на меня. Высохшие губы едва заметно шевелятся – она что-то шепчет.

Взвизгнув от ужаса, я отвернулся, стиснул зубы, сжал покрепче Аню в своих руках и поплелся к лестнице. Сказал себе, что это галлюцинация или видение – результат психологического перенапряжения, усталости, голода. Такое ведь только в кино бывает, в жизни – никогда.

Когда я тащился по коридору, глядя на Анино безжизненное лицо, та старуха всё еще стояла перед моими глазами и я понял, уже тогда понял, что от её жуткого образа мне ни за что не отделаться. Никогда в жизни.

Дом ожил – затрещал и заскрипел. Это всё от пожара, но мне вполне серьезно представляется, что он так выражает негодование по поводу всего того, что здесь произошло. Или смеется надо мной в предсмертной агонии – тоже знает, что ничего хорошего меня впереди не ждет, хоть мы и покончили с его обитателями.

Лишь бы эта старуха не встала с кровати и не поволоклась за нами.

– Аня, родная, не умирай, пожалуйста, не оставляй меня одного, прошу тебя… – бормочу я, передвигаясь словно зомби. – Мы выберемся, Анечка, осталось всего ничего…

Она не реагирует. Дыхание ровное, слабое, шея, руки и ноги ослабли. Я чувствую кожей, каждой клеткой тела, как жизнь покидает её. Это подстегивает меня двигаться еще быстрее. Не допущу её смерти. Мы выберемся отсюда и все будет хорошо. Нужно только выйти наружу, добраться до ближайшей дороги и найти больницу…

Дойдя до лестницы, я окончательно перестал контролировать кончики пальцев на больной ноге, помогавшие мне опираться о пол при ходьбе, и мы с Аней упали.

Хотел встать, но не смог. В ноге то стреляло и жгло, то кололо и крутило с такой силой, что я понял – идти дальше не смогу.

Но это не проблема. Буду ползти, но Аню здесь не оставлю. Мы выйдем отсюда.

К тому времени, как мы стащились с ней по лестнице, сидя на ступеньках – одна за одной, пожар на втором этаже уже вовсю разбушевался и из коридора повалил плотный едкий дым. Огонь нещадно пожирал все, что попадалось ему на пути и шансов уцелеть у этого дома уже точно не осталось.

Волочась по полу с Аней на руках мимо подвала к крыльцу, я заглядываю под лестницу, чтобы еще раз убедиться в том, что Аасма мертва и лежит также, как лежала. Скоро и она сгорит к чертовой матери, оставив после себя на полу лишь угольки и свои кривые зубы с ногтями.

Странно. Дверь в подвале распахнута (так хорошо знакомый нам пол светится двумя полосками лунного света из окон), Анин матрас лежит, цепь, но Аасма…

Её там нет!

Я помню, где мы ее оставили и в какой позе она лежала – ноги отсюда определенно должны проглядываться.

Но их нет.

Она встала и ушла? Аасма выжила? Нет! Она не могла…

Испуганно озираюсь по сторонам, вглядываясь в темные углы, двери, все соседние помещения, но вокруг пусто. И звуков никаких, кроме треска огня на втором этаже.

Или она все также и лежит там – молчаливая, мертвая, не представляющая опасности, а я что-то напутал с расчетами и её просто не видно отсюда?

Аня задушила Аасму. Эта тварь мертва. А у тебя паранойя. Возьми себя в руки! И двигайся дальше!

Всё правильно! Черт с ней!

Обливаясь потом в три ручья и изнемогая от боли, я всё-таки доползаю до порога, ведущего к крыльцу.

Знаю, что Аня слышит меня, поэтому постоянно говорю с ней, не давая улететь слишком далеко. Я верю, что мой голос помогает ей держаться, оставаться рядом – в реальном мире, нашем. Верю, что когда мы выберемся на свежий воздух, ей станет лучше и она придет в себя. Иначе не должно быть.

На выходе к крыльцу нас встречает тяжелая дубовая дверь. Открываю её, приложив к этому немало усилий, и тут же впускаю в дом летний прохладный ветер, какой бывает обычно перед дождем. Перебравшись через порог, тащу Аню по поверхности длинного деревянного крыльца с навесом, не забывая продолжать говорить с ней и оглядываться по сторонам.

От крыльца к кривому низкому забору тянется длинная тропинка, поросшая по краям высохшей травой. За забором раскинулось небольшое поле, переходящее в длинный ряд холмов, прячущийся в глубине этой неспокойной ночи. Лунного диска совсем не видать – спрятался за плотными тучами, однако от разгорающегося пожара перед домом стало светло как днем. Только все залито красным, а не белым.

Ветер раздувает с полыхающей крыши искры и разносит их по земле, взвивает Анины волосы, хлещет ими по моим рукам и лицу.

– Аня, ты только дыши, – заклинаю я. – Держись, любимая…

Слышит она меня или нет, не знаю, но дышит.

Молю Бога, чтобы она не прекращала это делать. Пусть только дышит и всё. Большего мне не надо.

Дотащив наши тела за пределы двора – подальше от объятого пламенем дома, я изнуренно падаю на спину, распластавшись на холодной неровной земле.

Кровь из Ани уже не льется в три ручья как прежде, так что можно уже, наверное, убрать руку с её живота. Всё равно это не помогало.

Вдыхаю поглубже и, крепко схватив Аню под руки, заставляю себя двигаться дальше. Вставал, забыв о боли, тащил её на себе, падал без сил на колени. Снова волок по земле и снова поднимался.

Но я не отпускал её.

Даже когда окончательно убедился в том, что она не дышит, всё полз вперед, напрочь отказываясь мириться с тем, что видел.

Ничего еще не потеряно, нужно ползти, нельзя останавливаться.

К дороге.

Нам нужна попутка.

Когда полностью охваченный пламенем дом остался от нас так далеко, что уменьшился раза в три, я сник окончательно. Потерял способность и передвигаться, и размышлять. Лёг рядом с Аней, взяв её за руку и просто смотрел в черное молчаливое небо, грозно над нами нависающее, наводящее страх, пугающее бездонной пустотой.

– Как же наш ребенок, Аня? – спрашиваю я, задыхаясь от горечи. – Ты ведь еще должна родить нам малыша! Давай вместе придумаем ему имя? Оформим детскую, купим игрушек. Нужно как следует подготовиться, Аня, слышишь? Я знаю, ты слышишь. Держись, любимая, прошу тебя. Впереди много счастливых событий, ты не должна умирать…

Аня молчит, разумеется.

– Не покидай меня, ладно? – слёзно прошу я. – Мы доберемся до больницы, обещаю. Осталось так мало – всё уже почти сделано.

Прижавшись к ней, надеюсь услышать, как бьется её сердце, но там тихо.

Не дышит.

Пульса нет.

Ничего нет.

Ничего больше нет.

Кричу во весь голос, бью в кровь кулаками о землю, деру горло до тех пор, пока силы окончательно не иссякают.

Не знаю, что делать, куда деть себя.

Целую её размякшее лицо, принюхиваюсь к губам, глажу волосы. Я не верю, что её прекрасные глаза сомкнуты навсегда и больше она никогда в жизни не поцелует меня, не посмотрит ласково, не коснется рукой, не обнимет и не скажет чего-нибудь нежного.

Это чудовищная ошибка. На её месте должен быть я.

Она не заслужила такого.

Кладу голову ей на плечо и обнимаю, представляя, что она просто спит.

Дом вдалеке трещит, разваливаясь на куски.

Скала позади и черное небо то и дело озаряются яркими вспышками. Искры от дома вздымаются так высоко, что этому мерцающему вихрю не видно конца и края.

Больше ничего ужасного в этом злополучном доме не случится.

Зато случается со мной.

До сих пор не знаю, как объяснить произошедшее. Это волнует меня больше, куда больше, чем та ожившая старуха с белыми глазами. Это изменило всю мою жизнь.

Какое-то время я испытываю наслаждение сквозь боль и отчаяние, глядя на то, как этот дом горит и рушится, как наступает конец всему этому ужасу. Но когда с него с грохотом сползает крыша, из россыпи искр и языков пламени над ним вдруг возникает жуткая морда и меня самого словно охватывает пламя.

Морда жуткая, омерзительная – словно яростная стихия огня ожила и явила мне свою личину. Меняет форму и очертания – то ярко полыхает, озаряя меня слепящим светом, то расслаивается и вновь сплетается в единое целое, сковывая от страха моё и без того побитое окоченевшее тело.

Это пламя точно живое – насмехается надо мной, злорадствует, пробирает до костей. Я полностью в его власти и ничтожен перед его силой и величием.

Специально для тебя, Руслан. Это всё только по твою честь, слышишь?

Забыв обо всем на свете, прижавшись к земле, я глядел на ту морду как заколдованный и когда глаза на ней стали вытягиваться, а рот превращаться в огромную пропасть, я зажмурился и попытался закричать, но закашлялся.

Это просто кошмарный сон. Сюрреализм, рожденный безумной фантазией Вселенной или просто сбой в моем сознании. Иначе что это еще такое может быть?

Ветер приносит мне тепло от горящего дома и я открываю глаза. Смотрю боязливо на дом, но никакой морды над ним уже нет. Сам он все также пылает синим пламенем, с треском и искрами разваливаясь на части и ничего больше.

Землю накрывает мощный порыв ледяного ветра, а в следующую секунду Аня открывает рот и хрипло выдыхает. Я завороженно гляжу на неё и не могу поверить в то, что она очнулась.

Стонет, кашляет, с трудом продирая глаза, руки и ноги её подрагивают так, словно их свело судорогой. Веки и пальцы тоже дрожат, а рот открывается все больше с каждой секундой, будто она хочет закричать, но не может.

– Анечка, милая… Ты вернулась… – шепчу я, забыв обо всём, что случилось вплоть до этой минуты.

Она, наконец, открывает глаза. Взор ее затуманен, глаза застыли на месте.

– Аня, Аня, ты не оставила меня, ты вернулась… – приговариваю я, нависая над её лицом. – Ты слышишь меня, Анечка? Всё кончено, мы выбрались!

И снова плачу. Теперь уже от счастья.

Аня проясняется. Смотрит пристально мне в глаза, поднимает руку и касается ладонью моих всклокоченных от ветра волос, проводит ей по заросшей щетиной щеке.

– Что случилось? – спрашивает она растерянно.

– Мы выбрались, Аня, всё хорошо! Ты потеряла сознание, он напал на тебя, я убил его, дом загорелся, а потом я тащил тебя наружу и мы…

– Я не умерла? – не в силах сдерживать своё любопытство спрашивает Аня. – Я ведь не умерла?

– Нет, Аня, ты жива, ты не умерла! – выпаливаю я возбужденно. – Но твой живот, любимая… Ты потеряла так много крови… Разве ты не чувствуешь боли?

Слегка улыбнувшись, она выпрямляет спину и отстраняется. Предпочитает не отвечать, но этого и не нужно. Сам вижу, что ни ребенок, ни эта рана на животе её нисколько не волнуют, а я в пылу возбуждения и радости не придаю этому значения. Принимаю всё за чудо, настоящее волшебное чудо.

Возможно, она еще просто не до конца пришла в себя и испытывает что-то вроде шока, вот и не обращает внимания ни на живот, ни на кровопотерю. Но как она очнулась? Это было что-то вроде клинической смерти? Я видел такое по телевизору или в интернете – люди уже почти умирают, видят свет в конце тоннеля, а потом внезапно возвращаются обратно. Говорят, сам Бог об этом распоряжается и дает им второй шанс.

В небе раздается раскат грома, дует ветер. Кажется, намечается сильный ливень.

– Аня, твой живот, ты…

Понимаю, что задаю глупый вопрос, но не спросить об этом не могу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – механическим голосом отвечает она. – Всё в порядке.

Она похожа не на живого человека, а больше на восковую фигуру, в которую вдруг кто-то могущественный вдохнул жизнь.

– Аня, я так рад, что ты жива! – сквозь слезы признаюсь я. – Это чудо, просто чудо! Мы доберемся до больницы и зашьем тебе рану, проверим состояние ребенка. Врачи окажут тебе всю необходимую помощь, ты только не отключайся снова, ладно?

Она порывается встать и ее лицо искажается от боли – всё же чувствует рану.

Впрочем, эта боль не так уж сильно расстраивает её.

– Дырка в животе – не проблема, – говорит она. – Главное, я вернулась. Главное, я жива!

Я киваю и прошу её не двигаться, не перетруждать себя лишними движениями. Она не понимает еще, что случилось прежде и что происходит сейчас. Я должен помочь ей.

– Тише, Аня! – говорю. – Ты ранена и…

– Жива… – повторяет она хрипло и, схватившись за мое плечо, всё-таки поднимается.

Покачиваясь на слабых ногах, с тоской глядит на горящий вдалеке дом, отражающийся в её пустых глазах двумя яркими огоньками. По щеке у неё скатывается слеза и, смешиваясь с кровью на губах, становится бледно-розового цвета. Когда я встаю рядом, она, всё также глядя на огонь вдалеке, еще сильнее сжимает мое плечо.

Медленно вздыхает и обращает свой грустный взгляд в мою сторону.

Огоньки в её глазах продолжают мерцать, заменяя ей зрачки.

– Пора домой, детка, – говорит она, улыбаясь.

Я испуганно киваю, не зная, как иначе реагировать на всё происходящее.

С неба накрапывает – слабо и неуверенно. Капли дождя свежие, прохладные – после заточения в том подвале они для меня сейчас не что иное как чудо, Божья благодать. Только рано чему-либо радоваться – я начинаю потихоньку осознавать это. Всё плохо и будет еще хуже.

С трудом проталкивая слюну через пересохшее горло, я гляжу на Аню, а она все улыбается. От этой её ухмылки у меня по спине пробегает холодок. Страх, крутивший моё существо все это время, усиливается, не выпускает меня из своих свирепых объятий. Хочет задушить, уничтожить.

Аня неожиданно хватает меня за голову и присасывается к моим губам. Запустив язык ко мне в рот, она не отпускает меня, хоть я и пытаюсь отвести лицо в сторону.

Во рту проступает горький привкус крови и соленого пота.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я недоуменно и испуганно, когда она заканчивает.

– Целую, – радостно хлопая глазами, отвечает Аня. – Тебе не понравилось?

Не дожидаясь ответа, переключает внимание на себя. Ощупывает лицо, разглядывает руки, трогает живот.

– Аня, ты в порядке? – спрашиваю я, морщась от боли в ноге.

– Тебе больно? – спрашивает Аня.

– Нога…

– А что с ней? – пристально глядя на мою распухшую и посиневшую стопу, изумляется она.

– Ты не помнишь? – я задаю ей встречный вопрос, а сам не могу понять, от чего так стынет кровь в моих жилах. – Я хотел выбраться и…

Не желая слушать дальше, Аня садится и внимательно осматривает мою ногу. Ощупывает её аккуратно, что-то бубнит себе под нос. Я порываюсь одернуть стопу, но Аня хватает меня еще сильнее и притягивает к себе.

– Не переживай, детка, с ней всё будет в порядке, – успокаивает она.

Детка? Почему она так меня называет?

Поднимается, кладет мою руку себе на шею.

– Идем, нам пора уходить.

Говорит Аня отрешенно и немного растерянно, с паузами, с трудом ворочая языком. Будто учится говорить заново.

– Держись за меня и иди, – добавляет она. – Я помогу.

Смена эмоций, взгляд, то, как она двигается и говорит – всё это не похоже на прежнюю Аню. Меня это пугает, хоть я и должен радоваться её пробуждению.

Так хотел, чтобы она выкарабкалась, не умирала, не оставляла меня одного, но почему она очнулась именно в тот момент, когда мне почудилась та жуткая физиономия в огне? Это как-то связано?

БРЕД!

Я делаю шаг вперёд, опираясь об Анино плечо. Второй, третий… Так идти менее больно и я иду, хоть и плывет всё перед глазами.

Земля под ногами прохладная, трава мокрая… Непривычные ощущения. Словно ступаю по какой-то другой, новой планете.

Небо озаряется беззвучной вспышкой молнии.

Дождь становится сильнее.

Казахстан, Алматы

2019

Content

Дмитрий Галабир
Хроники несчастных

Пролог

Часть первая И гаснет свет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая Слепая любовь

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть третья По ту сторону надежды

Глава 13

Глава 14

Глава 15