Рэндольф Д. Калверхолл

ЗМЕИНАЯ ПРОГУЛКА

«И как же, — презрительно спросил мангуст у змеи, — ты собираешься подняться на гору Кайлас, дом Господа Шивы? У вас, у кого нет ни рук, ни кистей, ни ног, ни пальцев ног, чтобы ухватиться за пропасть?»

«Очень медленно», — ответил змей. «Осторожно. Извиваясь взад и вперед на животе, здесь над камнем, там через расщелину. В конце концов, ты знаешь, я доберусь туда.

Мангуст презрительно фыркнул. Но в глубине души он подозревал, что змей говорит правду.

— Индийская басня

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Воскресенье, 22 декабря 2041 г.

В сыром, захламленном подсобном помещении литографской мастерской находились двое мужчин. Тот, кто стоял перед столом, был одет в выцветшие рабочие штаны и черную кожаную байкерскую куртку. Куртка была старая и потертая, наклейки на ней облупились, а некогда гневный девиз теперь стал неразборчивым.

Другой мужчина сидел в тени. Осанка намекала на молодого человека, утонченного мужчину, которого можно было бы принять в высших слоях общества. Мужчина в черной куртке мог видеть лишь тонкий галстук на белой рубашке и черную ленту, нарисованную посередине ослепительного шоссе, которая светилась бело-голубым светом за единственной люминесцентной рабочей лампой стола. Две руки, обтянутые свинцово-серым твидом, вытянулись из темноты, которой был торс мужчины, и бледные пальцы схватили потрепанные папки, сложенные на столе, бледные пауки суетились среди лунного пейзажа цвета желтой кожи, белых бумаг и шрамов, дерево каштанового оттенка.

«Лучшее, что мы могли сделать в кратчайшие сроки», — сказал байкер. Он был застенчивым, заурядным человеком. Его лицо было испещрено оспинами, а цвет лица напоминал ему стены из красного кирпича, испещренные граффити.

«Что бы ни.» Настороженные, нежные пальцы глубже погрузились в белую бумагу. — Лессер, ты сказал? Лессинг?

«Лессинг. Алан Лессинг». Пожилой мужчина уловил долю тайного веселья в мазке черных литографских чернил, видимом на левом рукаве другого. Ему не помешало бы вычистить это пятно с дорогой спортивной куртки!

«Лессинг. Воевал в Анголе в 2030 году. Затем в Сирии во время Баальбекской войны. Потом он вернулся сюда на некоторое время». Его голос затих, пока он читал. Он посмотрел на человека за столом и закончил: «Достаточно хороший человек. Настоящий наемник».

«Надежный?»

«Откуда мне знать? Никогда с ним не встречался». Кожа скрипнула, когда пожилой мужчина провел толстыми пальцами по седеющим седым волосам. «Все это есть в файле. Американец… средняя школа, год обучения в колледже, семья, которую он не помнит… а они его не помнят».

— Хотя всего лишь. В устах молодого человека этот термин прозвучал застенчиво. — Он… э-э… видел бой? Настоящий бой?

«Это все есть. Прочтите сами». Голос другого стал ворчливым, когда он бросил папку на стол. Он подошел и выглянул в единственное заляпанное грязью окно, когда мужчина за столом взял папку. «Боже, там пошел сильный снег. Мне пора домой.

«Политика? Я не вижу здесь ничего об этом».

«Если это не записано, значит, у него ничего нет».

«Есть ли религиозные или расовые проблемы? Будет ли он сотрудничать с другими членами команды? Негры? Евреи? Арабы?

Мужчина постарше фыркнул и провел коротким пальцем по верхней губе. «Лессинг боролся за… и против… каждой существующей этнической группы».

«Я должен знать».

Пожилой мужчина снова повернулся к окну, теперь представлявшему собой абстрактный кабинет из черной грязи и белого снега. «Он в порядке. Что бы ты ему ни сказал. Ну давай же».

«Еще одна минута. Мы можем все уладить здесь и сейчас».

«Что еще тебе нужно? Возьмите Лессинга; Он хорош. Тогда либо ты выбираешь команду, либо позволяешь это сделать Лессингу. Вы предоставляете все необходимое… машины, оружие, что угодно. Я не хочу знать».

«Вы не будете. Просто наладь контакты и приведи его сюда. Где он?»

Палец подошел к удивительно уродливому, комковатому носу. «Индия, я думаю… работаю… э-э, телохранителем… какого-то американского руководителя. Кто-то, кто не хочет там умереть. В Индии сейчас, как и в большинстве остальных стран третьего мира… открыт сезон для иностранцев. Особенно жители Запада… и субботний утренник, посвященный американцам».

Белые зубы мерцали бледным полумесяцем в темноте. Стул заскрипел, когда молодой человек отодвинул его и встал. «Хороший. Возьмите Лессинга. Кто у вас есть в Индии? Да Силва? Гомес? Один из них может сообщить ему подробности, и он сможет послать за любой помощью, какую захочет. Тогда отвези его в Мехико. Мы заберем его там. Пусть он будет там к середине следующего месяца… пятнадцатого января. Сообщите моему секретарю, когда он приедет. Вы будете получать комиссионные по обычным каналам».

«Без проблем.» Мужчина постарше потянулся к кожаным перчаткам, лежавшим на столе, пошарил, бросил одну в кучу бумаги на полу и наклонился, чтобы поднять ее. Он вздохнул. — И вам счастливого Рождества.

Другой не ответил.

На войне ничего не принимайте как должное. Командир, который доживет до возвращения домой, — это тот, кто предвидит не только необычное, но и совершенно неожиданное.

— Рисалат-аль-Харб, мусульманское военное руководство XIвека.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Четверг, 30 января 2042 г.

— Господи, — проворчал Доу. Он качнул бинокль влево, потом вправо. «Да ладно, что это?» Лессинг вырвал очки у маленького человека. Четверо их товарищей были где-то позади них, притаившись в гололедном снегу глубиной по щиколотку. Кто бы мог подумать, что на юго-западе Америки даже в январе будет так много снега? Люди говорили, что климат изменился после вьетнамско-китайской войны в 2010 году.

Подросток извивался рядом с ними. Дуло его автоматической винтовки «Рига-71» было зачернено от смазки, но все еще блестело. Лесс опустил его вниз, чтобы ни один часовой не увидел, как он сверкнул в водянистом зимнем солнечном свете.

Комплекс внизу был пуст. Полуразрушенный грузовик стоял возле облупившейся белой деревянной стены главного дома. Гараж сзади был некрашеным и ветхим, а квадратная маленькая водохранилище — логичное место для часового — представляла собой самое позорное здание, какое Лессинг когда-либо видел. Даже ангольцы строили лучше!

Доу сделал настойчивый жест. Панч и Чех будут наблюдать за крутым склоном позади них, а Чар продолжит разведку, невидимый где-то среди серо-черных скал впереди. Лессинг погрозил Тину двумя пальцами, показывая, что ему следует следить за остальной частью покрытой белым пеленой местности вокруг комплекса. Только когда он был удовлетворен, он посмотрел через очки.

Нога в ботинке высунулась из-за заляпанного грязью заднего колеса древнего грузовика. Это был полноприводный Hideyoshi, выпущенный примерно в 2025 году.

— Он над ней работает? — прошептал Лессинг. Он положил толстое предплечье на колено и поправил очки.

«Слишком тихо. Не двигаюсь. Доу снова потянулся за биноклем, но Лессинг удержал его. «Ворота открыты, но там никого». В английском Доу были заметны остатки немецкого — или, может быть, бельгийского — акцента. Лессинг уже работал с ним раньше, сражаясь в составе тайного американо-израильского ударного отряда в Сирии во время Баальбекской войны в 2038 году.

Лессинг имел лишь смутное представление о настоящем имени Доу, или, по крайней мере, о том имени, которое он использовал сейчас. На временных миссиях было лучше: сегодняшний товарищ мог стать завтрашним врагом. Такие импровизированные «отряды» часто давали своим членам номера, буквы или искусственные имена, выбранные для облегчения понимания в бою. Когда Гомес, гоанский контакт Лессинга в Бомбее, предоставил ему этот отряд из пяти человек, Лессинг причудливо назвал их цифрами на хинди. Он сам был Эк, «один»; остальными были Доу, Тин, Чар, Панч и Че. Доу и Тин, как и Лессинг, носили автоматические винтовки; У Чара и Панча были легкие израильские ружья и гранаты; Девушка по имени Че, приехавшая из Австралии, или Новой Зеландии, или откуда-то «внизу», носила тяжелую лазерную винтовку.

— Еще один, — пробормотал Тин. Действительно, куча выброшенной одежды возле водонапорной башни превратилась во второе тело.

Мужчина был явно мертв. — Не в форме, — пробормотал Лессинг в ответ. «Но этого следовало ожидать. Это не обычный военный объект. Уже нет.»

Чар подошел, осторожно пробираясь по хрустящему снегу. Как и Лессинг, он был американцем. Оба были крупными мужчинами, дородными и мускулистыми, но Чар был лунолицым, с молочной кожей и шапкой грубых черных волос, тогда как у Лессинга черты лица были тоньше, нос длиннее, а волосы напоминали тонкие серо-светлые пепельные волосы.

«Что удерживает…?» — начал Чар. Тин указал на видимые тела, а Чар затаил дыхание и сел. Лессинг поднял одну руку, предупреждая остальных оставаться на своих позициях.

«Идет в?» — спросил Подросток.

«За что нам платят». Чар потерла одну ноздрю.

«Доу и я», — ответил Лессинг. «Вы двое нас прикрываете. Приведите сюда Че с ее лазерной винтовкой. Она входит, когда я даю знак.

Они расположились среди валунов и оврагов переднего склона. Лессинг и Доу сняли камуфляжные костюмы, обнажив оранжевые охотничьи куртки и холщовые брюки с рюшами. Доу вытащил из рюкзака красную охотничью шляпу и поправил красивое желтое перо на ленте.

— Может, тебе стоит пойодлить, — усмехнулся Тин. «Ты выглядишь швейцарцем».

Доу показал серые неровные зубы, сказал что-то непристойное на непонятном швейцарско-немецком диалекте и добавил описательный жест.

Подросток поморщился. «Ты и твоя обезьянка тоже!»

Тин говорил смутно по-британски, но легко переходил от одного акцента к другому, и кто мог сказать? Только в этой поездке Лессинг слышал, как он использовал кокни, американца чикано и несколько неуверенного техасца. Он говорил по-испански с пилотом, который доставил их всех в Соединенные Штаты, и Доу вспоминал, как он болтал на грязном арабском языке в Сирии. Полезный человек, хотя и с горьким лицом и склонен к сарказму. Многие наемники были похожи на Тина.

Они спустились по склону, двое заблудившихся охотников искали дорогу, чашку кофе или, может быть, телефон. Их собственное оружие осталось вместе с рюкзаками, и теперь у обоих были охотничьи ружья, хорошие, но не модные.

«Что, черт возьми, это за место?» Лессинг громко позвал, очевидно, Доу. «Кто живет здесь далеко? Пожарный?»

«Университетские ученые? Геологи? — задумался Доу.

Лессинг сделал ему знак заткнуться; Немецкий акцент Доу мог бы вызвать подозрения.

Они прошли через открытые ворота, затем через второй, внутренний барьер. Лессинг знал, что десять метров открытой местности между двумя заборами по периметру были усеяны миниатюрными фугасами: достаточно, чтобы сбить человека с ног и, возможно, оторвать ногу. Над внешними воротами была установлена телевизионная камера наблюдения, но, похоже, она была вышел из строя, его запятнанная металлическая линза была направлена вниз, в землю под ним.

Они не пошли в обход. Еще нет. Лессинг забрался на ветхое крыльцо и постучал.

«Привет! Кто угодно!

Ответа не последовало. Доу дошел до конца крыльца и покосился на угол, на дальнюю сторону дома. Он вытянул два пальца параллельно земле: там два тела.

Лессинг выпрямился, отказавшись от позы «потерянного охотника». Он подошел к крыльцу и поднял большой палец правой руки. Фигура отделилась от засыпанных снегом валунов и начала зигзагом спускаться по склону к нему. Остальная часть пейзажа была совершенно зловещей и молчаливой. Ни птиц, ни насекомых — но какие насекомые вообще были в Нью-Мексико в это время года? Он понятия не имел.

Лессинг крикнул: «Привет! Есть кто-нибудь дома?» Затем он выбил входную дверь.

Передняя комната была похожа на тысячу других в глухой Америке: два стула, диван, пара ламп, комод, камин с растопкой, сложенной рядом, и журнальный столик, заваленный апельсиновыми корками, журналами и старыми газетами. На полке для безделушек на задней стене, рядом со стеклянными статуями ретриверов и спаниелей, расплывчато улыбались фотографии друзей и родственников. В переднем углу стоял потрепанный стол, заваленный брошюрами, газетами и журналами для любителей активного отдыха. Металлическая вывеска гласила: АРТУР Л. КОППЕР, Департамент охраны дикой природы штата Нью-Мексико.

Ничего не вышло из строя. Все было так, как должно было быть.

И все это было так же фальшиво, как передние зубы ведущего телеигры.

Они торопливо обыскали дом. В коридоре за гостиной находилась ванная комната с желтыми ситцевыми занавесками, сделанными женщиной. За этим они подошли к ничем не примечательной кухне, где на пропановой плите все еще стояли две почерневшие кастрюли. Кто-то выключил огонь, но еда внутри — тушеная говядина и вареный картофель, как заметил Доу, — была холодной и жирной, возможно, двухдневной давности.

В боковой спальне, выходившей на кухню, на двуспальной кровати лежала мертвая женщина.

Лессинг оглядел комнату, ничего не увидел и пошел посмотреть на тело. Женщине было лет сорока, она была седеющей и носила очки. Огненно-розовое покрывало из синели было скомкано вокруг ее широких бедер, одетых в пижаму, а на тумбочке рядом с ней стояла банка с колой. Яркая синяя обложка романа в мягкой обложке торчала из-под ее покрасневшей левой руки. Она была мертва, возможно, день или два. Об этом ему говорил слабый, тошнотворно-сладкий запах, хотя на ней не было и следа. Ее язык высунулся, а черты лица исказились, но не было ни запаха химикатов, ни крови, ни насилия. Розовое покрывало было отброшено в агонии ее смерти, и теперь оно упало на потертый красный ковер, превратившись в мрачную лужу лавы безвкусия среднего класса.

«Умер ночью», — сказал Лессинг. — Прямо перед сном.

«Или так, или она вздремнула после обеда», — предложил Доу.

За ними скрипнула доска, и они оба вскочили с винтовками наготове. Это была всего лишь Че с лазерной винтовкой в коротких руках.

— Боже, что случилось?

— Черт возьми, ты должен был дождаться моего сигнала! Девушка пожала плечами, и Лессинг сказала: «Понятия не имею, что ее убило. Снаружи?»

«Ни одной чертовой души в живых. Зато четверо мертвецов. Че был невысоким, коренастым и круглолицым, как голландская домохозяйка. «Чар и Тин обыскали. Кто-то проделал огромную дыру в гараже… вывел из строя электростанцию. Не утруждайтесь включением света.

«Там будет аварийный генератор. «Лессинг встал, прошел по коридору за кухней в заднюю спальню и ударил ногой в дверь.

Он почти выпустил полдюжины пуль в фигуру, стоявшую перед ним внутри: огромного, угрожающего, бледного гиганта в оранжевой одежде.

Это был сам Лессинг. Дверь чулана осталась приоткрытой, и он чуть не сдул зеркало в полный рост! Он неуверенно нажал на спусковой крючок, думая, как легко было бы убить себя, разлетевшись осколками стекла! Он даже не осознавал, насколько устрашающе он выглядел и насколько нервным был.

«Здесь», — позвал он. Задняя часть чулана была открыта, за ней виднелась кабина лифта. До сих пор план, который Гомес дал ему в Индии, был полностью точным.

Чего они ему не сказали, так это того, что нынешним жильцам будет холодное мясо, когда они прибудут.

«Так. Вот для чего мы здесь? Доу заговорил позади него.

— Деактивированная база, — прорычал Лессинг. Пришло время сообщить его отряду все, что ему нужно знать. «Секретно, осталось со времен Венского договора. Они не знали, что с этим делать. Теперь это просто склад. Он указал на койки, стоявшие вдоль стен. «Казармы и жилые помещения были снесены… Осталось всего несколько человек охранять этот дом и подземное сооружение под ним. Они одновременно выполняли функции смотрителей дикой природы».

«Что здесь?» — спросил Доу.

«Атомная штука? Радиация? Чех добавил.

«Химическая война?» немец упорствовал.

«Хуже», Лессинг не хотел об этом говорить. — Давай, нам пора спускаться.

«Ждать.» Че покусывала тонкую нижнюю губу. «Мы имеем право знать, приятель. Кто же… что… тогда убил этих людей?

Доу потрогал свою щеку узловатым пальцем. «Биологическая война!» Он попятился в сторону передней комнаты.

Гримаса Лессинга подсказала ему, что он попал в цель. «Черт побери, здесь нет ничего, что могло бы нам навредить! Если бы произошла утечка, мы бы уже все были мертвы.

«Но эти люди…?»

«Кто-то еще был здесь прямо перед нами. Я пока не знаю кто. Или почему.

— Чертовски мило, — Чех всмотрелся в молчащий лифт. «Русские? Израильтяне?

«Евреям не придется никого убивать», — усмехнулся Доу. Его дрожащий голос противоречил его агрессивному тону. — Просто попроси у президента Рубина ключ, пожалуйста, да? Скорее всего, это одна из американских повстанческих группировок. Фермеры-банкроты? Банды черных гетто? Налоговые протестующие? Антивоенный? Провоенный? Иммигранты из Мексики?

«Или матери против жестокого обращения с детьми!» Че задумчиво нахмурила бледные брови. «По крайней мере, у американской армии, вероятно, слишком заняты дела, чтобы сразу же возиться с нами. Сколько у нас есть времени?»

«Кто знает?» Лессинг пожал плечами. — Должна быть сигнализация, даже на этом разваленном курятнике-базе.

«Они пришлют кого-нибудь, а? В конце концов?»

Лессинг указал на лифт. «Это верно. Давай покончим с этим. Быстрый. Что бы здесь ни произошло, произошло примерно полтора дня назад. Либо мы закончим и спрячемся в холмах, пока нас не подберут, либо прервем дело.

— Прервите, я говорю, — выпалил Доу. «Нет для меня микробов-убийц!»

«Нет миссии, нет денег», — прорычал Лессинг в ответ.

«Проклятье. Вы идете. Я стою на страже. «Отлично. Я сделаю это один».

«Нет причин быть эксклюзивным и снобистским, приятель». Че подошел и встал рядом с ним. «Нас все еще двое. Просто скажи, каковы наши шансы.

Спутник был более желанным гостем, чем Лессинг хотел признать. Он сказал: «Мы пока не видели никого живым. Если они тоже мертвы внутри, мы хватаем то, что нам нужно, и возвращаемся через десять минут. Мы можем кричать, если у нас возникнут проблемы. Он хлопнул по гладкому переговорному устройству, висевшему у него на поясе. — Ты, Доу, найди остальных. Выведите их, чтобы обыскать двор, тела, гараж. Нарушайте радиомолчание, только если заметите, что кто-то идет сюда.

— Смотри… — неуклюже начал Доу.

Лессинг позволил себе улыбнуться. «Без проблем. Мы будем кричать, если вечеринка станет захватывающей.

«Верно.» Немец глубоко вздохнул, затем кашлянул в кулак. Он был хорошим человеком в огненном бою, но черная катакомба, возможно, наполненная невидимой, миазматической смертью, могла бы устрашить более сильного человека.

Шаги Доу пронеслись по дому и вниз по ступенькам. Че ерзал, пока Лессинг осматривал лифт. На панели было три кнопки и никаких ловушек, которые он мог бы обнаружить. Он понял, что застопорился; он потеряет самообладание, если будет ждать слишком долго. Он быстро нажал среднюю кнопку. Дверь закрылась, загорелся свет, и машина начала спускаться. Аварийное питание действительно работало.

Дверь отодвинулась в сторону, пробуждая бестеневые флуоресцентные трубки на потолке кремовой прихожей. Лессинг двинулся вперед, присел и снова двинулся вперед, а Че прикрывала его из своей лазерной винтовки. Никого не было; в комнате была только мебель с чехлами. Открытая дверь в задней стене вела в коридор длиной около десяти метров. У него было две двери с каждой стороны и пятая в дальнем конце, на которой была нанесена трафаретная табличка цвета старой, запекшейся крови: ТОЛЬКО ПРОПУСК 1-А.

Три боковых комнаты были офисами, запыленными и неиспользуемыми; четвертая была кладовой. На стенах стояли яркие банки с воском для полов, коробки с рулонами туалетной бумаги и коробки с бумагой для дубликаторов. Лессинг провел лишь беглый поиск. Секретная дверь была возможна, но маловероятна.

В комнате в дальнем конце коридора Артур Л. Коппер лежал лицом вниз в куче картонных коробок и электронных компонентов; значок на его грязной и мятой белой рубашке удостоверял его личность. Лессинг перевернул его. Коппер был толстым, пожилым, невысоким человеком, образцом мелкого бюрократа. На его лысеющей голове только начали проявляться багрово-коричневые пятна разложения.

— Радиорубка, — пробормотал Лессинг. Он перешагнул через труп, чтобы осмотреть средства связи, закрывавшие заднюю стену.

Он увидел это сразу. Один предмет был чужой: серебристая канистра размером с кулак, вмонтированная в консоль.

«Колибри!» Чех вздохнул. «Чешский или корейский?»

Колибри представлял собой небольшой компьютер с автономным питанием. Подключенный к системе безопасности, он отключал сигналы тревоги, подавлял местные сигналы и продолжал отправлять сообщение «ситуация зеленая, все в норме», запрограммированное в системе. Колибри нельзя было отключить, и обычно в ней была бомба, чтобы не допустить, чтобы занятые пальцы возились с ней.

Лессинг тыкал в рассыпавшиеся электронные детали прикладом винтовки. Тишина тревожила больше, чем останки Артура Л. Коппера. — Объезжаешь колибри, чтобы передать сообщение? — спросил он труп в разговоре. Бывший мистер Коппер не ответил.

Чех подошел к панели связи и всмотрелся в безобидный цилиндр. Она не прикасалась к нему. «Нет резервной системы безопасности?»

«Они построили это место сразу на рубеже веков, возможно, во время ракетного кризиса в 2013 году», — сказал Лессинг. — Тогда у власти были Рождённые свыше, и их безопасность была на самом современном уровне для того времени. Колибри появились позже».

Артур Л. Коппер ничего не сказал, его остекленевшие глаза мертвой рыбы были устремлены в потолок.

Лессинг потер переносицу. «Всегда портишь спорт. Кто-то разрабатывает гаджет, кто-то делает его устаревшим». Он вздрогнул. Смерть Коппера была свежей, но здесь, внизу, была и старая смерть.

Он отступил к двери. «Ну давай же. Даже если колибри все еще посылает четкий сигнал, возможно, кто-то позвонил и не получил ответа. Они будут в пути.

Че остановился, чтобы в последний раз взглянуть. «Нет смысла колибри после нападения. Вы включаете его первым, чтобы отключить сигнал тревоги. Внутренняя работа? Ласка?

Они оба непроизвольно подняли оружие. — Черт, — прошептал Лессинг. — Этот ублюдок, возможно, все еще здесь.

Они добрались до лифта в рекордно короткие сроки.

Наверху Лессинг повернулся к девушке. Он не дал себе времени подумать, подумать, не станут ли 75 000 американских долларов, полученные Гомесом, плохой платой за свою жизнь. Он сказал: «Мне придется снова спуститься, на этот раз до самого дна. Вам не нужно приходить. Возвращайтесь к остальным и ищите транспорт.

«Ни Тин, ни я не видели никаких транспортных средств», — упрямо сказала девушка.

«А как насчет персонала здесь? Им нужно было что-то иметь. Тот ржавый грузовик во дворе — мусор… витрина».

— Совершенно верно, но… Я скажу Доу, чтобы он расширил круг поиска.

«Выходи и присоединяйся к нему, черт возьми! С остальным я справлюсь сам».

Он смотрел на нее, пока она не опустила взгляд и не ушла. В грязной маленькой спальне было душно, дешевая мебель хитра и скрытна. Лессингу стало трудно дышать; воздух был пропитан запахом нафталина и старой одежды.

Он все еще изучал панель лифта, когда услышал шаги.

Это был Чех. Он не сказал ей вернуться и поднял голову в знак протеста.

«Передал ваше сообщение». Она откинула со лба прядь коротких, тонких, грязно-светлых волос. — Я тоже пойду. Вам понадобится подкрепление там, внизу.

«Нет!» — отрезал он. «Незачем. Никто…»

«Нажми чертову кнопку». Она не дала ему возможности спорить, а сама нажала на третью, самую нижнюю кнопку на панели.

Вместе они снова спустились в преисподнюю.

Самый нижний уровень был больше: дюжина комнат и кабинок, погребенных в двадцати метрах под пустыней Нью-Мексико. Люминесцентное освещение все еще работало, и тихий холл и вестибюль были яркими и безлично-деловыми, с креслами из некрасной кожи, шкафами для документов желтовато-желтого цвета и столами, облицованными панелями из неискажающегося пластика из настоящего дерева. Над одним столом все еще висела самодельная вывеска с надписью: КУРИЛЬЩИКИ БУДЕТ ЗАМОНЕНЫ ЖИВЫМИ. Лессинг обменялась улыбками с австралийкой. Лишь немногие старожилы все еще курили табак.

Боже, однако здесь было холодно. Отопление должно быть выключено. Лессинг остановился, чтобы принюхаться. Обнадеживающий гул где-то далеко за стенами сообщил ему, что кондиционер работает. Здесь пахло, как в пылесосе, как и в любом другом герметичном здании.

Было совершенно тихо. Если здесь внизу пряталась ласка, то она либо была очень хороша, либо замерзла, как соевое мороженое!

За прихожей, в конце короткого коридора, они подошли к тяжелой бронированной двери. Она стояла открытой и, очевидно, в идеальном рабочем состоянии. Сканер сетчатки глаза был отключен, но сигнальная лампа рядом с дверью светилась приятным зеленым светом, показывая, что колибри работает. Это все больше походило на внутреннюю работу. В конце концов, им может не понадобиться Чар, их специалист по электронике.

Лессинг осмотрелся у двери. Он знал, что некоторые из этих мест защищены вторичными системами: газом, автоматически активируемыми пулеметами, лазерами. Он ничего не нашел, подал знак Чеху и осторожно переступил через подоконник.

Лаборатории, ведущие к проходу за дверью, уже давно были разграблены. Все подвижное исчезло, и только оголенные провода и менее пыльные квадраты на столах с пластиковыми столешницами показывали, где когда-то стояло оборудование. Голые полки и стеллажи, шкафы для документов, несколько единиц тяжелой техники неизвестного назначения — все было завернуто в пластик. Это был морг, могила мумии, гробница убийственных отпрысков параноидального двадцатого века.

Не то чтобы двадцать первый был менее кровожадным.

Тишина могла быть обманчивой. Лессинг заставил себя вспомнить о шансах появления здесь одного или нескольких врагов. Он приседал и скользил от двери к двери, от стены к стене, как будто здесь было полно русских «советников», как и в Анголе. Позади него Че сделал то же самое. Лаборатории были безжизненными, флуоресцентные лампы были яркими и немигающими. Холод усилился. Должен быть выход прямо к зимнему пейзажу наверху. Однако воздух не пах свежестью; здесь пахло древними химикатами.

Его уши уловили пульсирующий звук мотора чуть выше порога слышимости, доносившийся из комнаты впереди. Он поднял винтовку, как делал это уже сто раз в дюжине разных стран, и скользнул вперед.

Впереди он увидел еще одну открытую бронированную дверь, на этот раз ключи которой торчали из двойных замков. Дальше была комната. Лессинг бочком вошел, Чех осторожно прикрыл его.

Это место было обставлено: снова шкафы для документов, стулья, столы, красный кожзам, пластик и потрескавшийся металл. Здесь находилась комната для хранения того, что еще хранилось на базе.

В дальнем конце тяжелая стальная дверь стояла приоткрытой, ее стеклянное окно блестело белым в безличном флуоресцентном свете.

Белый? На краску это не было похоже. Мороз?

И шум мотора, и холод исходили из этой внутренней камеры.

Лессинг понял. — Холодильник, — прошептал он. Затем, на случай, если австралийцы назовут это как-то иначе, он добавил: «Холодное хранилище».

Девушка кивнула, ее водянистые голубые глаза были большими и круглыми. Настала ее очередь двигаться вверх.

Лессинг стоял на страже над безмолвной мебелью, глубокое предчувствие таилось прямо под горизонтом его сознания. Голова у него болела, а глаза в глазницах казались камешками из песчаника. Он изо всех сил пытался сосредоточиться. На столе перед ним лежали запачканная промокашка, степлер и календарь с откидной крышкой, на котором все еще весело отображался апрель 2035 года. Он откладывал деньги на аккуратно сложенные в ящиках канцелярские принадлежности, конверты и коробки со скрепками. Карандаши, шариковые ручки, коробки с лентами для принтеров — все было на месте и под рукой, ожидая, когда какой-нибудь скучающий армейский секретарь суетливо вернется после перерыва на кофе и приступит к работе. Однако большая часть личного и человеческого исчезнет: фотографии друзей и детей, старые рождественские открытки, приглашения на вечеринки, сувенирная салфетка с чьего-то свадебного приема, нож для вскрытия писем, купленный во время забытого отпуска в Мексике. Пустая, вневременная комната носила обвинительный вид, словно старая подруга, которой ты больше не звонишь. Когда-то в этот отдаленный подземный лабиринт была заложена жизнь; теперь оно было отозвано.

Хриплый крик Че вернул его в настоящее. Австралийская девушка стояла у двери холодной комнаты. Она настойчиво поманила меня.

«Вот… мертвец!»

В дальнем углу приемной, за одним из столов, прислонившись к решетке воздуховода кондиционера, лежал мужчина.

Он не умер легко. След крови и внутренностей зигзагом возвращался к тяжелой двери холодной комнаты, а пятна на панелях стола и плинтусах указывали, куда он тащился. Он был молод, с тонким лицом, спортивного телосложения, красив, в духе скромного американского представителя среднего класса. Глаза его были закрыты, ресницы черные полумесяцы в глубоких глазницах. Холод замедлил разложение, и только меловой оттенок на его загорелых щеках намекал, что он не просто спал. Лицо его было расслабленным и умиротворенным, но нижняя часть спины представляла собой разрушенную развалину. Стежковый пистолет вонзил шесть, может быть, семь крошечных взрывных игл сзади в его позвоночник, ягодицы и бедра.

Лессинг быстро осмотрел труп. Был ли этот человек одним из местных жителей или лаской, можно будет обсудить позже. Миссия требовала точности, и он знал, что нужно сделать. Пять шагов привели его к толстой двери холодильной камеры. Потребовалось всего мгновение, чтобы осмотреть отсеки и контейнеры внутри в поисках алюминиевых ящиков, которые хотел Гомес. Эти случаи будут отмечены идентификационными номерами армии США и буквами PCV: «Паков», как маленький гоанец произносил эту аббревиатуру. Предполагалось, что это будут два отдельных контейнера ПКВ: ПКВ-1 и ПКВ-2.

Двери были приоткрыты, коробки и контейнеры валялись в беспорядке на матовом полу из черного пластика, а кто-то даже открыл сервисный люк холодильной установки, обнажив змеевики и покрытые льдом механизмы внутри. Двигатель работал на полную мощность, безуспешно пытаясь охладить не только эту камеру хранения, но и остальную часть комплекса — и весь юго-запад за его пределами!

Он сразу заметил случаи PCV. Они лежали открытыми внутри одного из отсеков для хранения вещей: три коробки из тускло блестящего металла с надписью «PCV-1». Десять яйцеобразных углублений в сером пенопласте внутри каждого ящика были пусты. Лессинг огляделся и увидел еще три коробки, меньшие и более плоские, чем первая, с надписью «PCV-2». Они тоже были открыты, и в их глубоких квадратных глазницах ничего не было.

«Как дела?» Че высунула голову за дверь.

«Дерьмо! Мы были упреждены, — Лессинг испустила сдерживаемый вздох. Сухой, холодный воздух заставил его закашляться, и он сел на стопку контейнеров.

Девушка сразу поняла. — Противники украли наши вещи? Ублюдки!» Лишь немногие наемники помнили, что слово «опфо» когда-то означало «противостоящие силы»; Когда Лессинг впервые услышал этот термин в Анголе, он подумал, что это слово из какого-то африканского языка.

Он застонал и встал. После тридцати лет становилось все труднее и труднее находить энергию — и силу воли — для такого рода напряженной и чертовски дурацкой миссии. Лессингу было теперь тридцать два.

Его внимание привлекло еще кое-что: еще одна открытая коробка, на этот раз из пластика желтовато-желтого цвета. Один угол был оторван. Ребристый пол под ним был темно-красным от запекшейся крови. Мертвый юноша снаружи хотел чего-то из этой коробки, хотел этого очень сильно.

Лессинг взглянул на покрытую морозом легенду, отпечатанную на пластике. Я ступаю по «ГД-74».

Нервно-паралитический газ. Один из поздних и самых смертоносных сортов.

В контейнере были мягкие отсеки для двенадцати круглых предметов, но только одиннадцать блестящих пластиковых сфер сверкали золотом на фоне угольно-угольной упаковки.

«Что теперь?» — достаточно резонно спросил Че.

Он не упомянул нервно-паралитический газ. Вместо этого он быстро вернулся в приемную и склонился над трупом. Все произошло так, как он и подозревал: воздуховод кондиционера был открыт, его решетка покрыта засохшей черноватой кровью. Пальцы левой руки молодого человека представляли собой твердого бордово-белого паука, стиснутого на металлическом каркасе кремового цвета.

— Тебе нужен фонарик?

«А…? О, фонарик. Нет нет. Я думаю, что понял».

«Что?»

«В какую сторону дул ветер, когда мы пришли… вчера… сегодня?»

— Хм… думаю, на северо-восток. Довольно устойчивый ветер. Почему?»

«Вот почему мы живы. И почему те люди наверху и во дворе мертвы. Нервно-паралитический газ: один шарик упал в кондиционер.

Че вытаращил на него глаза. «Что? Нервно-паралитический газ? Их убил… кто…?»

«Один из серии GD. Чертовски продвинутый. Миллиграмм на коже или в легких, и у тебя едва остается время лечь. Тогда ты — история».

Побледневшая девушка уставилась на свои пальцы, как будто они были каким-то образом загрязнены. «Боже! Нет…! Подождите… как… почему? Почему здесь? Нервно-паралитический газ не нуждается в охлаждении, не так ли?

— Думаю, просто хранится здесь. После деактивации базы. Всевозможные вещи сложены в удобной яме, где никто их не найдет и не устроит скандал».

Чех подумал еще об одном. — Но разве эта чертова штука не была двоичной? Два отдельных соединения, которые нужно было объединить, чтобы они были смертельными?»

«Верно, но Бом-Агины забеспокоились во время ракетного кризиса 2013 года. Они поместили газ GD в двухкамерные ампулы, которые можно было сбрасывать с воздуха».

«Но они должны были быть прочными — практически неразрушимыми, если только их не выбросят из самолета или здания». Кровавый ад.»

«Этот мальчик знал, что если падения на шахту кондиционера недостаточно, чтобы расколоть корпус, то это сделают лопасти вентилятора внизу».

«Но почему?»

Это собиралось вместе. «Кто-то… сотрудник, охранник, техник… был лаской. У него был доступ к ключам. Затем он отключил систему безопасности с помощью колибри Коппера, и его сотрудники, вероятно, отнеслись к этому небрежно. Ласка спустилась и взяла то, что хотела. Этот мальчик, — по какой-то причине его подсознание отказывалось воспринимать извращенный труп как взрослый, — поймал его на этом, вероятно, в холодильной камере. Ласка застрелила ребенка и оставила его умирать. Тем временем Коппер вошел в комнату связи наверху, увидел колибри и попытался пройти мимо нее, чтобы передать вызов о помощи. Мальчик, вероятно, вообще никогда об этом не знал. Уходя, ласка взорвала электростанцию, чтобы сбить с толку местных жителей.

— И как только ласка ушла, — вмешался Че, — ребенок вышел из шока настолько, что получил шарик… газа… подполз и столкнул его в шахту. Должно быть, он думал, что спасает чертов мир!»

«Может быть, так оно и было». Лессинг встал. Он обнаружил, что его руки дрожат. — В любом случае, достаточно важно убить не только ласку, но и самого себя… плюс своих людей, а также всех владельцев ранчо, туристов или чертовых овец, оказавшихся в пределах досягаемости с подветренной стороны! Идея была ужасающей; он отступил к столу, положил на него винтовку с грохотом, похожим на звук танка, катящегося со скалы, и прислонился к холодному металлу, чтобы ноги не дрожали.

«Эта… женщина наверху, они на территории?»

— И мы бы тоже, если бы ветер дул на юго-запад.

«Великий чертов Христос! Что… что на северо-востоке?

Лессинг закрыл глаза и потер переносицу. «Я не знаю. Я никогда раньше не был в таком состоянии. Магдалена? Сокорро? Между здесь и там не так много населения. Какие-то ранчо, какие-то индейцы, какие-то курорты… домашний скот. Бог знает, какой диапазон. Я не думаю, что оно дойдет до Альбукерке. Иисус!»

Чех поднял трясущиеся пальцы и погладил ее волосы цвета пыли. «И это было то, чего хотела ласка? Этот нервно-паралитический газ?

Лессинг покачал головой. Гомес рассказал ему мало, но он мог догадаться. — Думаю, хуже. Он пристально посмотрел на девушку. «Ласка получила то, за чем нас послали. И не спрашивайте меня, что это такое и что оно делает, потому что игроки ни черта не говорят своим проклятым пешкам. И не спрашивайте меня, почему ласка решила действовать всего за день или два до нашего прибытия! Я не знаю.»

Гомесу придется кое-что объяснить. Сукин сын! Использовал ли он Лессинга и его команду в качестве подставных лиц? Как они это называли — отвлекающий маневр? Пэтси возьмет на себя ответственность за рейд на сверхсекретный американский объект? В то время как настоящий вор должен был уйти с вкусностями?

Им пришлось выбраться. Лессинг схватил винтовку и приказал удивленной девушке вернуться в шахту лифта.

На обратном пути Че, задыхаясь, спросил: «А сейчас?»

Лессинг подумал и сказал: «Если мы найдем ласку мертвой во дворе, мы завершим нашу миссию. Если нет, мы ищем следы… они появятся на снегу… а если ласка ушла на север или восток, у нас еще есть шанс догнать ее, если мы найдем машину.

«Настигнуть? Сейчас? Через день или больше?

«Если он пойдет по направлению ветра, очень велика вероятность, что он так же мертв, как и эти люди. Мы можем только следовать и видеть. Если бы он пошел другим путем, навстречу ветру, то уже давно бы ушел. Тогда мы сможем отказаться от этого».

Че вздрогнул. «Не уверен, что хочу его поймать, хотя мы получаем только половину зарплаты за то, что возвращаемся домой с пустыми руками!» Она нахмурила редкие брови в внезапной мысли. «Подожди, тогда как долго газ активен? Чем мы рискуем?»

«Немного. Насколько я помню, он передается воздушно-капельным путем и рассеивается через несколько часов». Он старался вспомнить статью, которую прочитал во время одного из полетов в — или откуда? — Ангола. «Он быстро испаряется, соединяется с вещами в атмосфере и становится инертным… безвредным. К настоящему времени его уже не будет.

«Иисус. Я надеюсь, что это так.»

«Если это не так, мы вряд ли об этом узнаем».

— Ты холодный ублюдок, Лессинг. Христос!»

«Меня зовут Эк, помнишь? В этой миссии я Эк.

Че фыркнула, вытерла свой короткий нос такими же короткими пальцами и больше ничего не сказала.

Солнечный свет, слабый и бледный, словно просачивавшийся сквозь мелкое море, приносил беззастенчивое облегчение. Лессинг встретил свой отряд у входной двери дома.

«Ни на одном из трупов ничего не обнаружено», — сообщил человек, которого Лессинг назвал Панч. «Никаких бомб, никакого оружия. Пулевых отверстий тоже нет… Наверное, какой-то газ попал в них. Похоже, они здесь из персонала. Панч был шведом, худощавым и костлявым человеком, который выглядел так, будто ему следовало бы пахать камни на каком-нибудь крохотном поле рядом с арктическим фьордом. Лессинг уже работал с ним раньше, во время Баальбекской войны в Сирии. Вместе им удалось спасти деревню, полную арабских беженцев, от чрезмерно рьяного израильского командира танка, который хотел сравнять это место с землей.

Он не должен сейчас думать о прошлом. «Транспорт?» — грубо спросил он.

«Маленький полноприводный Dceda Outdoorsman», — ответил Чар. «Там, в сарае за гаражом. Никаких мин-ловушек. Я проверил.»

«Я удивлен, что ласка не вывела его из строя, — сказал Лессинг, — поскольку он взял на себя труд взорвать электростанцию».

«Тогда ребенок уронил сливу в чертов пудинг», — добавил Че. Объяснение остальным вероятной последовательности событий заняло несколько минут.

Лессинг закончил и спросил: — Кто-нибудь заметил следы на снегу? Он поймал себя на том, что надеется, что их нет — или что они ведут на юг или запад.

— Авто, — лаконично ответил Тин. Он указал на северо-восток. «Маленький — возможно, армейский. Или один из новых вездеходных «Гадюк». Он сплюнул в забрызганный грязью снег у подножия ступенек крыльца. Лессинг позабавил. Этот человек был хамелеоном: он тонко изменил свою позу, позу и акцент так, что теперь выглядел и говорил очень похоже на американца с сельского юго-запада. Провинциал из коровьей страны! Если бы под рукой оказался стебель травы, этот ублюдок бы его сосал! Какой обман! Любой настоящий туземец сразу бы его заметил.

В автомобиле их было четверо: Лессинг, Тин, Чар и Че. Доу оставался угрюмым. Он ушел и стал одиноким караулом на вершине холма за полуразрушенной базой. Панч остался, чтобы обшарить дом и заснеженные фундаменты разрушенных казарм и других зданий комплекса. Лессинг слишком хорошо знал этот тип наемников; он приказал Панчу не украсть ничего, что можно было бы пропустить, и не рвать это место на части, как юный грабитель из гетто. Пусть власти догадываются, кто и зачем пришел в гости.

Указатель уровня топлива показывал примерно на четверть, чего было достаточно для быстрого поиска. Двенадцать миль туда и двенадцать назад, решил Лессинг на всякий случай. Если они не догонят ласку в этом диапазоне, то Гомес может послать кого-нибудь другого.

Они ехали молча, след «Гадюки» висел перед ними двойной линией по снегу — железная дорога в ад. Лессинг устал. Он снова потер переносицу. Че, сидевший рядом с ним на переднем пассажирском сиденье, с беспокойством взглянул на него. Он надеялся, что она сохранит при себе любые эротические фантазии. Она была отличным товарищем — и со временем могла бы стать хорошим другом — но для Лессинг она имела почти такую же сексуальную привлекательность, как покрытые льдом кактусы, вырисовывавшиеся бледными призраками за окном машины.

Он ненавидел вспоминать, но воспоминания все равно приходили. В последний раз женщина-наемница намочила ему трусики в Иерусалиме во время Баальбекской войны. Она умерла где-то недалеко от Дамаска, в безымянной канаве, полной сырцовых кирпичей, возраст которых был ровесником Вавилона.

Справиться с работой. Делайте необходимое, как сказал Гомес со своим безупречным британско-индийским акцентом. Сделай необходимое и уходи.

Кто бы ни водил «Гадюку», он знал дорогу. Под занесенным снегом было что-то вроде дороги, две колеи, которые когда-то были асфальтом, но теперь превратились в замерзшую грунтовую дорогу. Из серого запустения, мескитовых зарослей, полыни, камней, валунов и искривленных каменных монолитов выросло еще больше безмолвных кактусов. Это было похоже на пустую часть Ада.

«Там!» — резко сказал Тин. Лессинг, сидевший перед ним на водительском сиденье, подпрыгнул и выругался себе под нос.

«Проклятье!»

«Прямо там.» Мужчина наклонился мимо него, чтобы указать. Гусеницы «Гадюки» свернули, сделали почти полукруг и нырнули за поваленный седой кустарник. Одометр показывал, что они проехали одиннадцать миль.

Лессинг развернул их машину и остановился, разбрызгивая слякоть. Они высыпались, укрылись за машиной и осмотрелись. Ничего не двигалось. Он дал им знак выстроиться в тактический отряд. Холст зашуршал; оружие щелкнуло; Астматическое дыхание подростка хрипело в холодном воздухе. Тогда они были готовы. Вокруг кучи кустарника было около пятидесяти метров.

Лессинг прищурился, затем махнул рукой, призывая к быстрому наступлению. Они начали бежать трусцой, затем рысью. Кусты, камни, снег, крошечные следы — у Лессинга было время задуматься, были ли это кролики, белки или что-то еще — затем они достигли переплетения черных ветвей и мусора, вокруг которого кружил Гадюка. Здесь не было дороги. Водитель, видимо, потерял управление. Перед его глазами непроизвольно возникло испорченное мясо Артура Л. Коппера, а затем исчерченное мелом лицо мертвого мальчика в подземном офисе.

Ледяные кинжалы начали пронзать легкие Лессинга. Его дыхание вырывалось белыми знаменами. Кровь прилила к его вискам, и он почувствовал резкий хруст каждого шага по скользким корням и камням, погребенным под снегом. Винтовка ударила его по боку. Слева позади себя он услышал Че, а справа — тяжелое, прерывистое дыхание Тина. Чар был невидим позади них, охраняя их тыл.

В глазах у него был снег, и он моргнул. Снег? Он попытался поднять руку, чтобы коснуться лица, но обнаружил, что она зажата под ним. Он лежал ничком за бревном. Он понял, что упал плашмя, рефлекторное действие было настолько автоматическим, что он сделал это, даже не осознавая этого. Господи, если он выберется отсюда, ему придется отдохнуть. В противном случае он мог бы проснуться с криком на губах и с пистолетом в руке. Он думал о Колфаксе, который однажды ночью трижды ударил свою жену ножом, прежде чем понял, что больше не в Анголе. Полиция Парагвая совершенно не восприняла это оправдание, и бедный Колфакс все еще томился в какой-то тюремной дыре.

Лессинг резко покачал головой, а затем всмотрелся сквозь сухие листья и ветки перед собой.

Ярко-синяя Гадюка лежала вверх тормашками среди призрачно-серых молодых деревьев.

Лессинг жестом велел Тину и Че оставаться на месте и прикрывать огонь; он и Чар поднялись на ноги и вошли. За исключением их дыхания и треска шагов в заснеженных сорняках, не было слышно ни звука. Чар свернул налево, к передней части «Гадюки». Лессинг направился в тыл и добрался туда первым. Он остановился, тяжело дыша, возле заднего колеса. Ему потребовалось немало времени, чтобы вспомнить, что американские автомобили имеют левостороннее управление; черт возьми, его слишком долго не было! В американском автомобиле это была пассажирская сторона — правая, когда она стояла вертикально.

Никакого звука не последовало. Он прищурился на отполированный до зеркального блеска бок «Гадюки» и заметил, что пассажирские двери закрыты, машина наклонена так, что снег закрывает боковые окна. Заднее стекло тоже было темным. Он собрался с силами, накренился и, барахтаясь в неожиданном сугробе по пояс, добрался до водительской стороны. Входная дверь была незаперта, хотя и закрыта. Чтобы выбраться, пришлось ползти вверх под довольно крутым углом. Никаких следов на снегу под дверью он не увидел.

Водитель и все остальные пассажиры все еще находились внутри.

Его внимание привлекло движение под передним бампером: Чар. Он помахал рукой, показывая, что с ним все в порядке и он готов к последнему наступлению. Другой в ответ пошевелил пальцем.

Окно водителя было все еще закрыто, покрыто инеем и пятнами инея. Он потер его перчаткой, но внутри мог различить только тени. Итак, дверь: она легко поддалась и поднялась без малейшего скрипа. Он приготовился к тому, что находилось внутри.

Он выдохнул в резком кашле.

Итак, ласка была женщиной! На самом деле чернокожая женщина, хотя ее волнистые волосы и светлая кожа намекали на примесь испанской или индейской крови. Карибский бассейн?

На ней была облегающая и стильная блузка из какой-то причудливой, помятой темно-бордовой ткани; короткое пальто-поло; элегантные серые брюки, настолько узкие, что их можно было нарисовать на ее округлых бедрах; и мягкие ботинки для пустыни. Солнцезащитные очки бронзового оттенка скрывали ее глаза.

И это было к лучшему. Она умерла по крайней мере день назад, а может и два.

Запах еще не был очень плохим — погода была холодной, — но нос Лессинг подсказал ему, что она испачкалась, умирая.

«Боже… фусс!» Это был Чар, стоявший сразу за ним.

Лессинг не увидел под телом ничего сколько-нибудь крупного. Он открыл заднюю дверь. «Гадюка» лежал большей частью на спине, наклонившись так, что сторона водителя была выше другой; его задняя часть теперь представляла собой узкий туннель, полный обивки и мусора. По крайней мере, ему не пришлось ползти вниз по мертвой женщине.

Его внимание привлек комок белого пластика, что-то вроде кухонного мешка для мусора. Он вздохнул, глотнул холодного свежего воздуха и нырнул вниз, чтобы подобрать его.

Он был тяжелым и комковатым. Взгляд подсказал ему, что они пришли именно за этим, внутри он увидел овальные капсулы из серебристого металла размером с небольшую ручную гранату. Еще были тюбики из какого-то тусклого черного материала: флаконы с пробками, похожие на заросшие флаконы от дезодоранта. На глобусах было клеймо «ПЦВ-1», на черных цилиндрах — «ПЦВ-2». Он знал, не считая, что каждого будет по тридцать.

«Понятно?» — спросил Чар. У него был высокий, ноющий, требовательный голос. Со временем Лессинг мог бы перестать любить этого человека.

«Верно! «Лессинг вылез из «Гадюки», сжимая в левой руке скользкий пластиковый мешок.

«Сигнализация!» Чар прошипел: «Сигнализация подростка. Он заметил, что кто-то приближается.

Какая печальная удача! Любопытный фермер их задержал бы; шериф округа или патрульный штата задержали бы дела гораздо дольше. Объяснения, предложения обратиться за помощью, довольно сомнительные удостоверения личности, которые предоставил Гомес: все было проблематично. Он даже не хотел думать о возможности того, что правительственный патруль, члены парламента или ФБР прибудут, чтобы расследовать неотвеченный телефон или незамеченную тревогу на базе. Просто спрятаться они не могли: их следы на снегу были похожи на стрелы. Они также не смогли вернуться к своей машине и бежать изо всех сил, не успев вовремя.

Он махнул Тину рукой в глубь зарослей, а затем указал Че на кучу сухих листьев и стволов деревьев. У обоих хватило ума засыпать снегом камуфляжные костюмы цвета хаки. Еще одно преступление, лежащее на пороге Гомеса: маленький ублюдок должен был знать, что во время североамериканской зимы белый цвет лучше коричневого!

Он все еще носил свою красно-оранжевую охотничью куртку. Серо-коричневые брюки и коричневый дафлкот Чар могли бы вызвать подозрения, если бы кто-нибудь задумался об этом; и все же должны быть американские охотники, настолько глупые, чтобы носить цвета земли во время охотничьего сезона! Он невесело ухмыльнулся; многие могут погибнуть, как зайцы, попавшие в фары автомобиля, но, черт возьми, каждый год должен появляться новый урожай идиотов!

Он бросил белый пластиковый мешок в сугроб рядом с собой и засыпал его снегом. Свой автомат «Рига-71» он засунул под изгиб перевернутой крыши «Вайпера», где он был невидим, но легко досягаем. Чар спрятал свой меньший и более короткий стежковый пистолет за ногой, у переднего бампера.

Они были готовы как никогда.

Шум, который слышал Тин, стал громче: продолжительный грохот какого-то автомобиля среднего размера, двигатель которого остро нуждался в настройке. Прошла еще минута, прежде чем он появился в поле зрения: архаичный черный немецкий пикап, стандартная рабочая лошадка сельской Америки XXI века.

Новичок остановился возле их машины, затем прыгнул и остановился возле «Гадюки». На переднем сиденье находились двое мужчин и женщина. Грузовое отделение сзади было пусто.

«Привет!» Лессинг позвонил. «Здесь произошел несчастный случай». Может быть, это и так очевидно.

Водитель остался на месте, но другой мужчина открыл пассажирскую дверь и вышел. Женщина последовала за ним. Оба были одеты в невзрачную зимнюю одежду, ботинки, шапки и шарфы. Мужчина был молод, краснолиц, одутловат и чисто выбрит. Женщина была старше, невзрачнее и бледнее. На ней были очки без оправы и ярко-красная шапка-чулок. Слишком молода, чтобы быть матерью этого человека, и слишком стара, чтобы быть его женой. Никаких фермеров. Был похож на клерка и библиотекаря!

Лессинг нахмурился, добропорядочный гражданин, только что обнаруживший трагедию. «Женщина… там мертва», — начал он. «Съехал с дороги и перевернулся».

Мужчина сказал: «Господи!» Он продвинулся вперед, словно осматривая обломки.

— Ты отсюда? — спросила женщина.

«Калифорния».

«Охота?»

— Да, — вставила Чар. — Отпуск.

— На что ты тогда охотился? Женщина оказалась слишком образованной, чтобы использовать грамматику подобным образом. Кровь снова запульсировала в висках Лессинга.

— Ох… просто большие надежды…

Она вытащила сумочку и полезла в нее. Возможно, она искала носовой платок. «Сейчас здесь не так уж много людей, на которых можно охотиться».

Лессинг был первым. Его «Рига-71» зашипела, и женщина упала в водовороте темной и алой шерсти. Что-то синее и металлическое вылетело из ее руки. Он упал ничком и услышал, как пули вылетели из-под брюха «Гадюки». Затем откуда-то из подлеска зарычала автоматическая винтовка Тина, а лазер Че зашипел и зашипел. Водитель грузовика вскрикнул, а затем вскрикнул всего один раз.

Тишина. Одиночный кадр: подросток, вероятно, успокаивает водителя.

Лессинг поднялся на ноги, бок Змеи был холодным и скользким под его потными ладонями. «Кто-нибудь…?» он начал. Затем он увидел Чар. Мужчина лежал на животе в снегу. Он горбился, кряхтел, корчился и хватался за живот, из которого теперь сочилась красная краска, окрашивая растоптанную белизну.

— О Боже, — выдохнул Чех позади него. «Возьми машину. Мы можем….»

«Нет.» Лессинг кивнула ей в ответ, а затем указала большим пальцем на Тин. «Вы посмотрите на него. Раньше ты работал медиком.

Сейчас было не время для надлежащей медицинской практики. Англичанин оторвал окрашенные в красный цвет руки пострадавшего от живота. — Выстрел в кишках, — коротко сообщил он. «В шоке. Умрет через час, если мы не доставим его в больницу.

«Забудь об этом!» — отрезал Лессинг. Он подошел и встал перед Чаром. — Ты хочешь, чтобы это закончилось? — тихо спросил он. — Или ты хочешь, чтобы мы отнесли тебя обратно? Знаешь, ты умрешь в дороге. Мы не сможем вытащить вас вовремя. И скоро начнет болеть.

Другой уставился на него остекленевшими от шока глазами.

Лессинг поднял голову и посмотрел на Тина, который подошел и встал позади раненого. Винтовка Тина небрежно направила вниз, на шапку черных волос Чара.

Винтовка прозвучала как хлопок рока.

«Ой… Господи…» Че отвернулся.

— Вот так, — пробормотал Тин как ни в чем не бывало. Лессинг повернулся, чтобы осмотреть тела вновь прибывших. Он похлопал их по одежде, вытащил бумажники, открыл портфели для визиток.

«Идентификатор правительства США… армейская разведка. Базируется в Альбукерке. Либо колибри не сработала дополнительная система сигнализации, либо кто-то позвонил старику Копперу, чтобы узнать время суток. Он взглянул на грузовик, а затем тихо воскликнул.

«Господи, Чех, твой лазер только что пропустил несколько коробок с патронами! Еще пара осколочных гранат! Они были действительно готовы к нам».

Чех сел на снег. Лессинг наблюдал с сочувствием; сегодня она вынесла больше, чем могли бы вынести многие мужчины.

«Как… как вы узнали… их… как агентов?» она справилась.

«Одежда, манеры. Они выглядели здесь так же неправильно, как и мы. Тогда женщина спросила не об автокатастрофе, а о том, на что мы охотимся. Черт, даже если бы она была на самом деле, я бы не смог ей ответить. Откуда мне знать, на кого здесь охотятся люди? В глухую зимнюю пору? Наверное, сейчас даже не сезон охоты!»

— Броненосцы, — сказал Тин.

«Что? Вооружен чем?

Человечек ухмыльнулся и изобразил нелепую пародию на мексиканский акцент: «Нет, сеньор, нет! Арма-чертов-дф'Воеж.

«Наедайтесь!» Чех выглядела так, словно собиралась заплакать.

Лессинг поднял пистолет. «Вернёмся к машине. Когда эти трое не явятся, на подходе будут еще агенты. Мы бросаем Чара в «Гадюку», поджигаем его, угоняем грузовик федералов туда, где его не видно, и мчимся на базу. Мы подбираем остальных и направляемся к месту высадки. Мы должны быть там к рассвету. Преследователям понадобится некоторое время, чтобы во всем разобраться.

Лессинг полезла в снег и подняла белый полиэтиленовый пакет. Столько смертей, и все ради этих сфер и флаконов. Убийственные микробы, смертельные газы и какое-то другое тонкое и ужасное оружие — кошмарные вещи. Черт возьми, раньше люди сражались за золото, за женщин, за честь, за ценности, которые человек мог понять. Теперь они убивали за абстракции, слова на бумаге, причины, доктрины — мутные политические игры, в которых не было ни добра, ни зла.

И он, Лессинг, добровольно решил стать одной из пешек.

Че и Тин затащили тело Чара на переднее сиденье «Гадюки». Ящик с патронами и гранатами станет хорошей помпой на похоронах.

Лессинг заглянул в мятый белый пластиковый пакет. Серебристые сферы PCV-1 злобно подмигнули в ответ; черные флаконы с PCV-2 держали свои советы при себе.

Он осторожно сунул руку в сумку, извлек одну сферу и один цилиндр. Они чувствовали себя холодными, враждебными, враждебными. Он подумал, потом решил: бросил их обоих в потайной карман, пришитый к подкладке брезентовой штанины. Если бы Гомес или кто-нибудь еще спросил, он бы сказал, что нашел только двадцать девять. Кто мог знать? Вверх, Гомес! Поднимите их всех! Когда-нибудь такая страховка может пригодиться.

Пришло время идти домой.

Я не придаю большого значения дружбе людей, которым не удается завоевать расположение врагов.

— Майн Кампф, Адольф Гитлер

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Воскресенье, 6 апреля 2042 г.

— Я тоже тебя люблю, — проворчал Ренч. Он взглянул вверх и обнаружил рядом с собой Лессинга, залитого волнистым серо-зеленым светом, исходящим от ряда экранов телевизоров системы безопасности, словно какой-то архаичный идол, погруженный в морские глубины.

— Итак, ты вытащил меня из постели. Кто это, черт возьми? Лессинг потрогал пульт управления телевизионной камерой, но посетитель вышел за пределы зоны действия третьей камеры и еще не был виден второй камере. Он протер глаза от сна. Черт побери, он собирался подключить еще одну камеру, чтобы закрыть слепую зону между двумя и тремя. Камера двадцать шесть, стоявшая в глубине сада у заводского забора, тоже не работала. У Лессинга просто не было сил. Северная Индия в апреле превратилась в котел раскаленной добела жары, а в мае и июне будет еще хуже. Только после того, как в июле начались дожди, выжженные равнины снова остыли. И то совсем немного.

— Похоже на одного из твоих неряшливых друзей. — мягко заметил Ренч. Невысокий, аккуратно одетый мужчина лет под тридцать, его настоящее имя было Чарльз Хэнсон Рен, но на его армейском сундучке была надпись «WREN, CH», а прозвище «Гаечный ключ» закрепилось за ним. Он был охранником дома Германа Малдера. Лессинг отвечал за территорию и здания химического завода Indoco в Индии, к югу от Лакхнау, недалеко от дороги на Канпур.

Лессинг ничего не сказал.

— Слушай, извини, что заставил тебя вставать, — тон Ренча показал, что он считает это забавным. Он ухмыльнулся настенным часам, которые показывали 02:10, и показал зубы такие белые, что все подумали, что это тарелка. На самом деле они были его собственными. Ренч был лишь немного завидным: Малдер всегда выбирал Лессинга в качестве своего помощника всякий раз, когда совершал одну из своих нечастых вылазок в хаос, которым была Индия двадцать первого века.

«Конечно.»

«Спать приятно в такую жару».

Лессинг посмотрел на него. Как и все остальные участники операции Indoco в Лакхнау, Ренч знал, что Лессинг делит свою постель с индийской связной Малдера, Джамилой Хусайни. Никого не волновало, где и с кем спит наемный помощник, и Ренча это не волновало, да и сам он не интересовался Джамилой. По его мнению, она была слишком образованной, окончила Школу Кеннеди для особенных детей в Дели, а затем Колумбийский университет. Однако Ренчу нравилось знать все. Слишком любопытно и слишком комично! Однажды кто-нибудь поднимет маленького умника за голову с блестящими темными волосами, волнистыми, как реклама альфонсов, и сбросит его с минарета!

Изображение переместилось на маленький экран второй камеры. Посетитель остановился перед внешними воротами, оглянулся, посмотрел на линзу, установленную над его головой, и нервно махнул рукой в сторону звонка.

— Э-э… мистер Лессинг здесь? Я… ах… извини, что беспокою тебя… его… в такой час. Это был человек, которого Лессинг назвал Доу: Феликс Бауэр, как он узнал от Гомеса через месяц после своего возвращения в Индию.

Ренч нажал кнопку. Вспыхнула рубиновая сигнальная лампа. «Он несет поппер. Или на нем чугунный бандаж.

Лессинг взял микрофон и сказал: «Привет, Бауэр. Положите боеприпасы в сейф на столбе рядом с вами. Затем следуйте по левой тропинке назад.

В сейфе точно указывался вес большого пистолета, а возможно, и сапожного ножа. Металлодетекторы признали Бауэра чистым. Только тогда Лессинг нажал двойные кнопки, открывшие ворота.

В этот ранний час веранда штаба была пуста. Лессинг встретил Бауэра наверху лестницы и указал ему на плетеный диван как можно дальше от основного круга мебели на крыльце. У освещенного помещения было два недостатка: оно кишело летающими насекомыми, а под потолочным вентилятором скрывался микрофон наблюдения. Зачем Рэнчу облегчать подслушивание?

Бауэр сел, облизнул губы и огляделся. Его взгляд задержался на блестящем белом холодильнике, видимом за сетчатой дверью. Лессинг пожалел его; Дорога Бауэра сюда из Лакхнау в такой ночной час, должно быть, была жаркой, пыльной и мучительной от жажды — и вдобавок он, должно быть, заплатил таксисту целое состояние! Лессинг снова встал и вернулся с двумя бутылками индийского пива.

«Хорошо?» Лессинг решил, что немец выглядит ужасно. Они не встречались после январского дела в Нью-Мексико, но тогда они никогда не были друзьями — или врагами. Всего два человека делают работу.

Другой глотнул холодного пива. Затем он сказал: «Эйнар Хьельминг… швед, которого ты звал Панч… мертв». Лессинг хмыкнул. «Как?»

«Выстрелил. Из засады. Они пытались убить Холлистера… твоего подростка, британца… тоже. Промахнулся на пять сантиметров. Бауэр погладил свои седые волосы тонкими пальцами.

«Кто такие «они»?»

«Люди говорили, что ты знаешь».

«Мне? Я ничего не знаю». У него действительно был вопрос: «А как насчет Че, австралийки? Ее зовут Роуз Терли.

«Я не слышал. Я думаю, она вернулась в Канберру.

«Ну, ладно. Я… мне жаль Хьельминга. Это не так, но, похоже, это что-то значило для другого человека.

— Могу я поговорить откровенно?

Лессинг наблюдал за ним. «Конечно.»

— Я пришел попросить тебя оставить меня в покое. Тебе не нужно ничего говорить, просто позволь мне идти своей дорогой. Не трогай меня.

Лессинг фыркнул носом, полным горького пива. Он кашлянул, вытер рот и прорычал: «Что?»

«Я серьезно. Я не создаю проблем».

Были, конечно, истории о наемниках, которых позже «попали» наниматели или товарищи. Слишком много знаний неразумно. Таких инцидентов стало меньше, поскольку для стран, корпораций, организаций и даже отдельных лиц стало приемлемым нанимать простых людей для проведения своих «спецопераций» — специальных операций. Теперь мир, во всяком случае западный мир, считал наемников гламурными самураями, воинственным классом, связанным честью, героями бесконечных телесериалов.

Бауэр знал репутацию Лессинга: никто никогда раньше не обвинял его в перелистывании. И, предположив, что ему заплатили за то, чтобы он управлял своим отрядом, Бауэр должен понимать, что он выполнит эту работу сам, а не наймет для этого какого-то грязного городского киллера.

Лессинг сохранил невозмутимое выражение лица и сказал только: «Мерсов постоянно убивают. Одна из радостей торговли.

Грубое оцепенение обвинения прошло, и разум Лессинга снова начал работать. Бауэр явно был напуган: это было видно по его твердой линии подбородка. Был ли он в здравом уме? Паранойя была распространенным недугом среди наемников. Вы не научились подозревать каждый куст, каждую дверь, каждый шаг и не допустить, чтобы часть этой осторожности проникла в трещины вашей бессмертной души.

Бауэр сжимал бутылку пива обеими руками. «Людей… нас… действительно убивают. Но не киллеры, не в Копенгагене или Рио! Лессинг, ради бога!..!»

«Ради бога, что? Я не имею к этому никакого отношения… ни к Хьельмингу, ни к Холлистеру. Не с тобой! Кто дал вам эту идею? Кто сказал, что я листаю свою команду?» Даже малейший слух такого рода может положить конец карьере человека. Хуже того, это может привести к тому, что сам этот человек будет наказан.

Бауэр колебался. «Никто не сказал… никто сразу не вышел».

Лессинг пристально посмотрел на него. «Ты глуп, Бауэр, очень глуп. Если я листаю, то это мой шанс тебя прикончить! Внутри нашей ограды никто не ставит под сомнение бизнес Indoco. Ты можешь бесследно исчезнуть!» Он положил руки на стол ладонями вверх. «Но подумайте: если я не буду листать свой состав, то я собираюсь выяснить, откуда пошли слухи и что я могу с этим поделать. Если мне придется убить… или того хуже… чтобы сохранить свою репутацию чистой, я это сделаю. В любом случае вы проиграете». Он начал подниматься на ноги. «Мы легко болтаем? Или тяжело?

«Посмотрите, пожалуйста» — глаза Бауэра отразили мерцающий свет.

«У нас есть комната в гараже», — заметил Лессинг. «Мы храним там наши инструменты для ремонта автомобилей. Он звуконепроницаемый».

— Ботт, я никогда не имел в виду… я только хотел…

«Кто, Бауэр? ВОЗ?»

«Копли… в Париже. Он никогда не говорил, что ты листаешь. Просто… некоторые люди вокруг вас могут умереть! Я… я понял, что он имел в виду… я предполагал, что он имел в виду… — Бауэр перехватил бутылку пива, держа ее горизонтально так, чтобы можно было разбить ее о край стола и ткнуть противнику в глаза. Бауэр изучал драки в баре с экспертами.

Так же поступил и Лессинг. Он указал. «Давай, попробуй. Стол сплетен из ротанга, и есть большая вероятность, что бутылка не разобьется. Ты хочешь воспользоваться этим шансом?» Он улыбнулся.

Бауэр снова сел. — Просто дай мне слово, а? Никакого вреда мне. Я не хочу ничего знать. Я мог бы даже заплатить тебе… немного. Он постучал по карману помятой рубашки.

«Мне не нужны твои чертовы деньги. Нечего знать. Никакого перелистывания. И я не смогу защитить никого из нас, пока не узнаю, что происходит.

«Почему? Почему Хьельминг и Холлистер? Почему Копли? Он много сплетничает с евромерсами. Должно быть, он что-то услышал.

«Он слышал слухи! Просто дерьмо. Бред сивой кобылы. Разговаривать!»

— Хьельминг и Холлистер… это были не просто разговоры, — вызывающе пробормотал Бауэр.

Лессинг издал насмешливый звук. «Личные обиды? Жестокое преступление? Вы знаете, это ходит по кругу.

Бауэр отнесся к этому замечанию серьезно. «Нет. Не так. Вы убиваете руководителей. Вы похищаете руководителей и техников. Вы стреляете в шпионов. Но никто не убивает наемников, находящихся вне службы! Мы всего лишь солдаты, солдаты, мышцы и кости. Он сделал паузу, а затем закончил на оборонительной, но упрямой ноте: «Почему Копли должен лгать? Он сказал, что люди вокруг тебя могут умереть!»

«Кто их убьет, черт возьми? ВОЗ? Индоко? Лессинг немного расслабился, все еще настороженно глядя на бутылку Бауэра.

Бауэр вновь обрел самообладание и некоторую степень неповиновения. «Как я должен знать? Копли только предупреждал о тебе. Может быть, позже кто-нибудь еще поставит тебе лайк.

Бауэр звучал еще безумнее, чем думал Лессинг. Он подавил зевок. Было бы хорошо избавиться от этого нежеланного гостя и вернуться наверх, к Джамиле. Это происходило в три часа ночи!

Немец заглянул в бутылку пива, но она была пуста. «Это была работа… штука в Нью-Мексико… я думаю».

«Что насчет этого?» Настала очередь Лессинга занять оборонительную позицию. «Черт, Indoco задолжала мне отпуск, а мне нужны были деньги. Мой знакомый агент сделал мне предложение: увидеть в бюджетном плане Юго-Запад Америки! Его план и его бюджет! Я сделал то, что мне сказали, и мне заплатили. Я не спрашиваю и не говорю».

«Да, но….» Бауэр поджал губы, изображая чопорного европейского бюрократа. Потом: «Вы ничего не видели, вам ничего не говорили?»

Лессинг прижал руку к верху пижамы. «Ничего. Честь скаута.

Бауэр не заметил сарказма. «Действительно? Ничего?»

«Ничего. Все, что мы здесь видим, — это протестующие студенты: «Янки, иди домой!» Такие вещи. Полиция стоит вокруг до тех пор, пока не подумает, что нас собираются захватить, затем они атакуют и разбивают несколько голов. Это местный ритуал, вроде брачного танца павлина!»

Бауэр моргнул, глядя на него.

Лессинг сказал уже более доброжелательно: — Послушайте, вам уже слишком поздно возвращаться сегодня вечером в Лакхнау. Оставайся здесь и успокойся. Мы можем вас пристроить. Завтра, после завтрака, поговорим. Черт, может быть, Ренч сможет устроить тебя охранником на фабрику.

«Почта? Нет… я…

«Вы боитесь заражения? Загрязнение? Розовая вода с примесью цианида? Радиоактивный порошок кумкума? Именно это, по словам индейцев, мы делаем здесь». Он ухмыльнулся, показывая, что шутит.

Бауэр только смотрел на него широко раскрытыми глазами. «Мне нужно вернуться. Мое… мое такси ждет у заводской сторожки. Водитель пьет чай с вашими сторожами. Он поднялся на ноги: чопорный, величавый, решительный и извиняющийся одновременно. «Спасибо.»

Лессинг отпустил его. Он не мог винить немца за то, что он ему не доверял. Кто будет? Он смотрел, как Бауэр марширует по дорожке и скрывается из виду вокруг гаража на шесть машин. Затем он поплелся обратно наверх, в служебную квартиру с кондиционером, которую он делил с Джамилой.

Если кто-то обиделся на их команду, почему они не пришли за ним? В конце концов, он был руководителем миссии. Однако он ничего не слышал и не видел. Чутье на неприятности еще ни разу его не подводило. Стал ли он самодовольным? Старческий? Ослеп в старости?

Он решил — предварительно — что Бауэр, вероятно, страдает от боевой усталости: «простых придурков», как мило назвали этот синдром таблоиды.

В трехкомнатной квартире квадратного, побеленного старшинского дома было полутемно; только лампа Лессинга, имитирующая Аладдина, — электрическая, с 220-вольтовой лампочкой вместо фитиля и масла — тускло горела в том, что в брошюрах по трудоустройству Indoco восторженно описывалось как «гостиная». В квартире было жарко и душно; даже большой немецкий кондиционер не смог справиться с индийской жарой.

Джамила спала в спальне, вытянув одну тонкую руку на подушку Лессинг, над тонкой простыней виднелась копна воронова крыла волос. Она пошевелилась, и Лессинг остановился, чтобы посмотреть на нее. В отличие от американок с более широкими плечами и мальчишеской талией, Джамила Хусайни имела более мягкую и пышную фигуру. Она напомнила Лессингу фрески Аджанты: овальное лицо с высоким лбом; глаза с длинными ресницами; кожа цвета старого золота («как южногерманец в пасмурный день», — сказал Ренч); высокая, стройная, длинноногая фигура; твердая, поднятая вверх грудь; узкая талия; и бедра, как у какой-нибудь индуистской богини со скульптурного фриза. Однажды он пытался сказать Джамиле, что предпочитает ее красоту американской угловатости, но слова у него были не очень хорошие. Она поняла, что он имел в виду, что ее бедра — прямо скажем — толстые, и не прощала его уже месяц. Она по-прежнему каждое утро яростно играла в теннис с семью европейскими сотрудницами Indoco, и он знал, как она завидовала самой красивой из них. Ей не было в этом необходимости; это они ей завидовали.

Он не стал ее будить, а лег рядом на тонкий жесткий матрас. Джамила придвинулась к нему, и он начал погружаться в сон, ее распущенные локоны щекотали его плечо и наполняли ноздри острым жасминовым ароматом.

Крики и шум разорвали ткань его мечты в клочья.

Он сел, застонал, зачесал назад свои тонкие пепельно-светлые волосы и пробрался на крошечный балкон квартиры. Ему это не приснилось; внизу было еще больше шума. Он смотрел на черный атласный мрак, на непроглядную ночь Индии, на запутанную ромбовидную паутину фабричных фонарей: гирлянды лампочек висели на каждом резервуаре, трубе, подиуме и башне, превращая прозаическую фабрику в сказочные шпили и восточные дворцы, богаче Синдбада, чудеснее Тысячи и одной ночи. Он покосился на двор поближе, прямо под балконом. В ярком свете прожекторов у ворот он увидел танцующую мешанину белых штанов, белых рубашек, белых зубов, черных бород, темных лиц и кожи, словно подброшенных в воздух обрывков черно-белой фотографии. Сначала он ничего не мог разобрать.

Однако одно алое пятно посреди всего этого было ясно: тело на ротных носилках.

Лица он не видел, но чувствовал, что это Бауэр.

Когда появился Лессинг, Ренч уже был у ворот. Оба покорно выдержали уроки хиндустани Индоко, но это была особая обязанность Джамилы Хусайни, и Лессинг пришлось вернуться, разбудить ее, а затем с нетерпением ждать, пока она наденет костюм шалвар-камиз, который ей нравился, по сути, тунику и брюки, сильно отличающиеся от других, из индуистского сари. Она взяла с собой шаль, которой обернула голову и плечи, когда пошла поговорить со сторожами завода, патанами чаукидарами, которых Малдер нанял в дополнение к своим людям из европейской безопасности. Патаны окружили ее, сообщая, воспроизводя и жестикулируя. Достаточно драматического таланта для сериала.

Он посмотрел на носилки. Чья-то рука пошевелилась, и он услышал журчание дыхания под ржавым одеялом компании. Бауэр был жив.

Боже, он устал. У него болела голова, и он не мог сосредоточиться на бедном Бауэре. Пусть этим занимается врач компании, маленький бенгальский джентльмен, который сейчас болтает с Джамилой. Он просто ждал, автомат, чьи моторные функции были отключены, но сенсоры все еще были включены. Его глаза были телекамерой, записывающей, но не воспринимающей. Острый гравий колол его ноги в туфлях, а кожа была одновременно липкой и сухой от беспощадной, неумолимой жары индийской ночи, предвестника знойного завтрашнего дня. В воздухе пахло обожженной медью, древесным углем, чужеродными специями и теплой землей, старой как Бог, и все это смешалось с ароматами навоза животных, цветов и людей. Бесчисленное множество людей, которых в пятом десятилетии XXI века уже более миллиарда.

Джамила сказала что-то успокаивающее старшему чаукидару завода. Она вернулась к Лессинг и Ренч.

«Таксист сбил его, думают они. Он сейчас не со своей машиной. Никто не видел никакого боя. Незнакомец… — она бросила вопросительный взгляд на Лессинга, — …вернулся из лагеря и направился прямо к своему такси. Сторожи не видели его больше, пока он, шатаясь, не вышел из автопарка, весь в крови. Махмуд Хан отвел его внутрь и позвал остальных».

Джамила хороша, подумал Лессинг. Он служил с десятками простых людей, которые не могли составить столь краткий отчет. Он улыбнулся ей, а затем понял, что она подумает, что он покровительствует ей.

«Кто он?» — спросила Джамила. В ее обязанности входило делать какие-либо заявления индийской полиции.

— Он будет жить, — взволнованно прервал его доктор Чакраварти. «Живи, если вовремя доставишь его в больницу Балрампура! Мистер Рен, мистер Лессинг, пожалуйста, дайте разрешение на универсал. Калдип умеет водить машину.

— Есть еще проблемы? Ренч вмешался, обращаясь к Джамиле поверх головы доктора. «Другие взломы? Проблемы со студентами? Жители деревни? Посторонние?

Она потерла лоб, убирая с глаз тяжелые локоны, а затем перевела для старшего чаукидара. Ей ответил гул голосов. Она ответила: «Нет… ничего».

«Кто-нибудь, поднимите мистера Малдера!» Ренч приказал: «Обыскать завод, периметр». Он был заметно взволнован. Но затем Ренч поразил Лессинга именно так: чрезмерная реакция на любой случай.

«Введите его внутрь», — сказал новый, более глубокий голос. «Мы можем присмотреть за ним там. Если он в критическом состоянии, нам придется отвезти его в Лакхнау».

Лессинг повернул голову и увидел Билла Годдарда, старшего исполнительного директора Малдера. Позади него, огромной тенью в темноте, стоял сам Герман Малдер. Суматоха заставила его покинуть особняк.

Доктор Чакраварти продолжал бы настаивать на универсале, если не раньше, то сразу же, но с Годдардом никто не спорил. Этот человек был камнем: огромным, массивным, таким же прочным, как валы самого Красного форта Дели.

Годдард сказал: «Ты, Лессинг. Ты, Рен. Прийти с.» Он проигнорировал Джамилу, как будто ее не существовало. Он не любил индейцев, даже тех, у кого были европейские черты лица и светлая кожа, как у Джамилы, и Лессинг часто задавался вопросом, почему компания отправила его именно в Лакхнау, а не в какое-то другое место.

Лессинг махнул рукой, и двое чаукидаров взяли носилки и понесли их через ворота, мимо помещений для персонала и по внутреннему подъезду к дому директора. Какой парад: приземистый, безволосый, старый Малдер, шатаясь, идет впереди, его лысая голова блестит, как парадный шлем; затем Годдард, погруженный в свое самомнение; затем два индейца с Бауэром, основным поплавком; затем доктор Чакраварти рысью следом; и Ренч и Лессинг замыкали шествие: вышколенные собаки, большая, стройная немецкая овчарка и нервный, тявкающий маленький терьер.

Большой дом был построен из цементных блоков и бетона, розовое чудовище, больше похожее на транзисторный радиоприемник, чем на жилой дом, что-то вроде «современного бунгало», которое можно найти повсюду в «лучших» пригородах по всему субконтиненту. Везде было кондиционировано, настолько холодно, что после душной ночи на улице это было почти оскорблением. Пахло мебельным лаком и дезинфицирующим средством, которым прислуга мыла мозаичный пол из бетонной крошки.

Громадная «гостиная» за крытой верандой была пуста. Миссис Малдер действительно существовала, но появлялась так редко, что Ренч называл ее «Феей-крестной»: «Выходит со своей палочкой три раза в год… Рождество, четвертое июля и День независимости Индии… чтобы посыпать звездами и благослови нас всех. А потом, пуф!.. обратно в подвешенное состояние!»

Сторож поставил носилки Бауэра, и доктор Чакраварти опустился на колени, чтобы лучше видеть под хлопающими и шипящими флуоресцентными лампами.

«Не так плохо, как у меня».

— Отлично, — отрезал Годдард. «Исправь его. Кто он, черт возьми?

Лессинг шагнул вперед прежде, чем Ренч успел высказать какой-нибудь ехидный сарказм. «Мой друг. Пришёл ко мне. Понятия не имею, кто ударил его ножом… и почему. Может быть, какая-то ссора с таксистом.

«Очаровательный. Все, что нам нужно, это разобраться с полицией. Правительство премьер-министра Рамануджана хотело бы получить повод отправить все иностранные компании в тупик. И в придачу конфисковать наши установки». Годдард посмотрел на Малдера в поисках подтверждения, но старик смотрел на доктора опухшими глазами с тяжелыми веками, такими же пустыми, как глаза храмовой статуи.

— Рана в груди, — продолжал доктор клинически и точно, как будто никто не говорил. «Бинт, антибиотики, отдых. С ним все будет в порядке».

Лессинг увидел, что глаза Бауэра открыты. «Кто тебя приклеил? Таксист? Ты можешь говорить?»

Другой что-то проворчал по-немецки, а может быть, по-фламандски или по-голландски. Затем он совершенно ясно сказал: «Не таксист. Другой. Приехать за тобой, может быть, или за чем-то еще важным. Я был просто… кстати.

Малдер открыл рот, чтобы задать вопрос, но его прервали. Двойные двери в дальнем конце комнаты распахнулись, и появилась сама миссис Малдер. Без макияжа, прически и французского шифона ее магии феи-крестной, к сожалению, не хватало: худощавая, уксусная американская домохозяйка в последние годы менопаузы. У нее не было ни палочки, ни сверкающих звезд.

«Дорогой, — пропела она, — ты сказал мне позвонить тебе, если загорится красный свет». Она остановилась, встревоженная размером своей аудитории. — Ой, я понятия не имел…

«Красные огни?» — тупо спросил Малдер.

Годдард сказал: — Световые сигналы безопасности! Кто-то проник внутрь…!»

«Вторжение!» — воскликнул Ренч. Ни он, ни Лессинг не взяли с собой оружия.

«Какой свет?» Малдер потянулся к своей супруге, пухлому и безволосому белому киту. Люди говорили, что ему было за семьдесят, но у него была энергия гораздо более молодого человека.

«Маленький… в конце…» Женщина заколебалась. Лессинг никогда раньше не видел, чтобы кто-то действительно колебался.

«Получи мой…!» — пронзительно пронзительно крикнул Ренч. Доктор и два чаукидара мешали ему, и он исполнял нелепый танец, чтобы их обойти.

Лессинг знал, какой свет горит; он сам помог установить систему. Снаружи, за резиденцией Индоко, лежал пустырь, разрушенная мечеть и заброшенное мусульманское кладбище, которое правительство никому не позволило выкорчевать. Камера двадцать шестая вышла из строя то ли случайно, то ли намеренно. Это означало, что злоумышленник, знавший расположение, имел свободный путь через задний забор завода вплоть до официального розария миссис Малдер за особняком. Если это не была ложная тревога, то красный свет на панели Малдера указывал на нарушение безопасности в самом главном доме! «Оружие?» Лессинг бросила Малдеру.

Другой, уже впереди него в коридоре, ведущем в заднюю часть дома, махнул рукой и крикнул в ответ что-то вроде: «Спальня!»

Лессинг свернул за угол в конце коридора. Он больше не мог видеть Малдера: старик, должно быть, вошел в одну из двух дверей или поднялся наверх. Лессинг выбрал дверь слева и проскользнул в столовую. Закрытая, душная темнота пахла специями и готовкой, но тканые бамбуковые жалюзи и богато украшенная мебель, имитирующая могольскую, остались нетронутыми. Дверь в дальнем конце вела в темный зал, за которым располагались кладовая и кухня. Еду фактически готовили в отдельном здании, метрах в двадцати. Отсюда вереница слуг доставляла блюда в главный дом или в столовую для персонала. Даже в наши дни электроприборов и домашней работы своими руками старые традиции тяжело умерли; Индия кишела слугами задолго до прихода британцев. Теперь их могли себе позволить только иностранцы, богатые люди и такие корпорации, как Indoco.

Лессинг оглянулся и схватил с дренажной доски тяжелый нож для птицы. Любое оружие было лучше, чем ничего. Он быстро проверил и обнаружил, что задняя дверь заперта. Годдард обычно открывал ее на рассвете для «носителей» с «утренним чаем в постели»: еще один индийский обычай, который Лессинг весьма любил.

Он развернулся и бросился обратно в коридор, а затем поднялся по скользкой, полированной бетонной лестнице, по две за раз.

Малдер опустился на колени в коридоре у двери главной спальни, прижав руки к лицу. Между его пальцами сочилась струйка темной жидкости. Лессинг остановился и убедился, что он жив. Он присел на корточки и выглянул из-за дверного косяка.

Ему повезло, что он решил пригнуться. Он обнаружил, что смотрит на блестящую серебряную пряжку ремня, черные брюки под ней, так близко, что он мог видеть переплетение ткани, и темную куртку сверху. Израильский стежковый пистолет зашипел, как атакующая змея, ему в ухо, и он услышал крохотные, смертоносные взрывы, образовавшие трехсантиметровые воронки в цементной стене лестничного пролета позади него.

Он отреагировал так, как его научили тренировки: он вонзил большой нож для птицы между бедрами противника, в его живот. Другой заткнул рот, согнулся пополам, безуспешно попытался ударить Лессинга коротким стволом пистолета, а затем рухнул на него сверху. Кровь и внутренности забрызгали грудь Лессинга. В другом конце комнаты проревел пистолет, на этот раз не газовый пистолет, а порох.

Лессинг ничего не почувствовал: выстрел промахнулся. Значит, противников было двое или больше. Он мрачно взялся за освобождение от бьющегося над ним тела и поиск проклятого стежкового пистолета.

Кто-то позади Лессинга вскрикнул, и там взревел второй пистолет. Голос был похож на голос Ренча. Годдард, должно быть, дал ему оружие. Со всей концентрацией человека, обезвреживающего бомбу замедленного действия, пока секунды приближаются к нулю, Лессинг шарил по полу в поисках стежкового пистолета.

Он нашел его, схватился за скользкий от крови зад и перекатился, чтобы не оказаться неподвижной мишенью.

Ему не стоило беспокоиться. В комнате было тихо, за исключением того, что кто-то хрипел прямо над ним. Он узнал дыхание Ренча.

«Ты в порядке?» человечек ахнул. «Вы мертвы? Эй, Лессинг?

«Черт возьми, со мной все в порядке. Позаботьтесь о противниках. И Малдер.

— Годдард приведет доктора. Оставайся на месте, если ты ранен.

— Я же сказал тебе, я не ранен. Проверьте Малдера. Один из них ударил его прикладом пистолета или чем-то еще, когда он вошел в спальню».

Он услышал голоса, шум, шаги позади себя. На полу, в метре от его лица, все еще слабо дергался его бывший противник. Он поднялся на ноги и ощупью прошел через комнату мимо огромной двуспальной кровати с атласным покрывалом, которое миссис Малдер привезла из Дании. Там он споткнулся о стул с тонкими ножками и оказался на четвереньках рядом со вторым оператором.

Лунный свет сквозь спутанные шторы высветил осколки белых костей и темное жидкое пятно там, где должно было быть лицо мужчины. Ренч был хорошим подспорьем для непростого человека. Или просто повезло.

Лессинг опустился на колени, чтобы застегнуть пистолет мужчины: аккуратный, пахнущий маслом бельгийский 9-мм автомат. Тьма кружилась и кружилась вокруг него. Смутно, черное на черном, он различал фигуры на полу рядом с телом: плоские, квадратные предметы. Ему в голову пришла мысль, и он покосился на стену за кроватью.

Там зияла полость: стенной сейф Малдера был открыт.

Значит, объектом взлома было простое ограбление!

Или это было?

Визит Бауэра так поздно ночью? Его разговоры о «пальце»? Нападение на автостоянке? Теперь это.

Слишком много совпадений.

Лессинг шарил по полированному мозаичному полу. Его пальцы коснулись беспорядочной массы звенящих металлических предметов: вероятно, одного из ожерелий миссис Малдер. Затем пять или шесть плоских прямоугольников. Они напоминали какие-то книги учета, бухгалтерские книги или дневники. Он поднес один к прерывистому лунному свету.

Обложка книги была оттиснена из потускневшего золота с двойной молнией над рядом цифр. Он наклонил его к окну и прочитал «1948–1955».

Этого не может быть: тогда книге почти сто лет, и она станет почти антиквариатом!

И все же это казалось реальным. Он не знал, что и подумать: Малдер никогда не проявлял интереса ни к чему культурному, а тем более к редким книгам. Лессинг взял еще один том, его любопытство обострилось. Он был новее, датирован 1985–1987 годом. На полу под сейфом лежало около дюжины подобных томов.

Неужели это то, чего искали злоумышленники? Были ли они такими редкими и ценными? Это определенно не были книги Indoco: они хранились в главном офисе фабрики, и Лессинг узнал бы их. В любом случае никому не пришлось рисковать взломом, чтобы увидеть их. Компания щепетильно относилась к ведению «открытой отчетности» в интересах индийского правительства.

Он посмотрел еще раз, на этот раз внимательно. Еще два или три таких же предмета торчали из черной матерчатой сумки под плечом мертвеца. Оперативники серьезно хотели прочитать материал!

Мотив двойной молнии не давал ему покоя. Он перевернул книгу так, чтобы она встала вертикально.

Символы превратились в узнаваемый узор, известный каждому ребенку, выросшему в Америке.

Это были не молнии, а рунические символы, обозначающие буквы «СС»: Schutzstaffel, элитная организация немецкого Третьего рейха в первой половине прошлого века.

Лессинг вытаращил глаза на громкость и был настолько удивлен, что забыл даже о трупе на полу рядом с ним. СС уже почти сто лет не существовало; последний ветеран Второй мировой войны находился в могиле примерно с 2025 года, семнадцатью годами ранее. Тем не менее, средства массовой информации сохраняли стороны, проблемы и пропаганду такими же актуальными, как сегодняшние мыльные оперы. Фильмы, книги и телевизионные драмы не позволяли войне идти по пути Крестовых походов, Наполеона, Американской революции или дюжины других конфликтов. По телевидению все еще маршировали СС — те же самые древние кадры — и солдаты в черной форме все еще убивали, пытали и хвастались, чтобы возбудить американскую аудиторию двадцать первого века. СС были деньгами: они продавали книги, фильмы и дезодоранты так же, как и героических ковбоев, извилистых старлеток, едких на язык частных детективов, крутых проституток или обнаженных танцовщиц с помпоном из «Бэнгера», которые были последним увлечением на родине.

Ничто из этого не объясняло, что эти книги делали здесь, в Индии. Они определенно не были садомазохистскими «нацистскими порно!»

Лессинг поднял глаза и увидел стоящих над ним Малдера и Годдарда. Гаечный ключ висит сзади.

Моя честь — моя верность.

— Девиз СС

Нацисты все еще с нами. Гитлер умер в Берлине, но его злобные отпрыски все еще скрываются в уродливых уголках мира. Даже здесь, в Америке, расист, антисемитский. Нацистский зверь ждет своего шанса. Это наше священное обещание нашему еврейскому народу, что эти монстры никогда не вернут себе ни копейки авторитета или власти. Все, что мы должны сделать, чтобы обеспечить это, оправдано. Пусть каждый еврей остерегается того, что лежит прямо под поверхностью нееврейской души, особенно те, кто говорит о «западном, христианском — и, следовательно, «арийском» — наследии. И особенно, пусть каждый еврей сохранит в своем сердце маленький огонек ненависти к немцам, ибо есть враг!

Цви Аялон, командир «линчевателей Сиона», Нью-Йорк, 2035 г

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Понедельник, 7 апреля 2042 г.

— Нет, — настаивал Ренч. «Они действительно из СС. Во всяком случае, во что это превратилось.

Лессинг не хотела думать о тайных связях Малдера с нацистами. Он не был политиком, его это не волновало, и он не был заинтересован ни в осуждении, ни в присоединении. Он сказал: «А Цыпленок моей матери, королева мультфильмов!»

Ренч кудахтал и делал взмахи локтями. «Если ты так говоришь.»

«Слушай, ты не против? Вчера Джамила заняла меня составлением отчетов в УУР, установлением личности противников, Бауэра, показаний… всей этой путаницы.

«Я слышал. Двое иностранцев, машина припаркована на главной дороге, без документов. Всего два потерявшихся койота, ищущих дом. «Койот» на сленге обозначал безработного наемника.

«Южные европейцы какие-то: греки, итальянцы».

— А Бауэр?

«Нет соединения. Ничего общего с грабителями. Или с такси-вала. Какой-то третий человек прижал его. Араб, наверное. Их было столько же, сколько и других стран, с тех пор как Израиль закончил поглощать остатки их земли».

— Как Бауэр?

«Лучше. Больница Балрампур.

«Малдер и Годдард считают, что связь есть. Бауэр был развлечением, чтобы мы все пели и танцевали, пока остальные занимались книгами.

«Без шансов! Малдер и Годдард могут пойти поиграть, бросить мыло в душ. Не было никакой причины рассказывать Ренчу о страхе Бауэра перед самим Лессингом. Это было явно неважно.

«Вы не осознаете важность этих книг! Записи СС с 1945 года по настоящее время!»

«Разложите книги… боком. Малдер и Годдард… пара скрытых нацистов! Пусть они оденутся в черную форму и будут хвалить друг друга, пока коровы не вернутся домой!»

Ренч принял укоризненное выражение лица. «Они настоящие».

«Годдард — это Геринг, а Малдер — это реинкарнация Адольфа Гитлера. Я думал, только калифорнийцы занимаются сумасшедшими культами!»

Ренч обогнул веранду. Это было сразу после рассвета, и небо все еще представляло собой чашу из лазурита, столь же великолепную, как и любая другая, когда-либо вырезанная мастером Великих Моголов. Позже его окутает белая пыльная дымка, и сухая земля распухнет, как кирпичи, обожженные в печи. Он взял с серебряной подставки на столе кусок хрустящего темного тоста, намазал его белесым сливочным маслом и окунул в чашку чая.

Лессинг наблюдал.

«Хорошо?»

«Хорошо что?» Лессинг налил себе листа, добавил сахар и молоко по индийской моде. Чай был достаточно крепким, чтобы идти сам по себе, а не «желтой собачьей мочой» (термин его отца), которую его тетя Эйлин готовила из чайных пакетиков. На мгновение Индия исчезла, и Лессинг увидел более мягкие, зеленые и знакомые очертания своего детства в Айове. Затем реальность вернулась на место, как заряженный магазин, вставленный в приклад пистолета.

«Хочешь услышать об СС или нет?»

Лессинг вздохнул. «Мне все равно. Я не задаю вопросы. Они платят, я плачу. Любопытство убивает кошек и болот».

Ренч фыркнул. — Лессинг, ты ешь, испишь, и твои ноги воняют; иначе я бы подумал, что ты умер! Боже, но ты аполитичное животное!»

Лессинг бесстрастно посмотрел на него.

— Знаешь, у тебя есть два выхода. Во-первых, вы присоединяетесь; во-вторых, вы запустите ракету в отверстие. Ух! Своим тостом он изобразил взрыв неба.

«Четыре варианта», — поправил Лессинг. «Третье, пусть все идет как есть: я делаю свою работу, а мы как прежде. В-четвёртых, ты заплатишь мне, отпустишь меня и никогда больше обо мне не услышишь. Я же говорил тебе, что не разговариваю.

«Малдер и Годдард вам не поверят. Ты в деле или тебя забанили. Я спорил, но они не стали…

«Я же говорил вам: я не политик».

«Ты просишь чертову пулю, чувак! Годдард…

«Пусть попробует».

«Но Малдер думает, что ты можешь быть полезен, и именно он имеет значение. Он говорит мне, я говорю вам».

«Какое-то решение». Лессинг глотнул чая и отмахнулся от банки с мармеладом переливающейся сине-зеленой мухой. «Я присоединяюсь, или меня расстегнут». Он переместил свой вес так, что кобура на поясе выпирала под бежевой рубашкой из сырого шелка. У него было и другое оружие. «Разархивировать» Лессинга будет непростой операцией.

«По крайней мере, выслушайте, что мы хотим сказать!» — потребовал Ренч.

«Так говори.» Лессинг посмотрела через залитый солнцем двор на сад миссис Малдер. Манговые деревья там были манящими, прохладными, темными и зелеными на фоне обнаженного света побеленного комплекса и отвратительного розового уродства особняка. Цвета в Индии никогда не были приглушенными, пастельными, мягкими; они терзали тебя, как пронзительная музыка, как острые специи, как резкие запахи базаров.

Ренч решил, что привлек внимание Лессинга. «В 1945 году, когда Германия проиграла, в Аргентину прибыли две подводные лодки. На борту находились некоторые из оставшихся старших офицеров СС. Они принесли деньги, много денег, значительную часть казны Третьего рейха. Люди думали, что его потеряли или украли в Баварии, но это не так.

«Я видела фильм», — усмехнулся Лессинг. «Мартин Борман в земле обетованной».

«Однако это правда. Если захочешь, можешь прочитать исторические материалы позже.

«Спасибо. Когда у меня закончатся комиксы».

«Это был не только Борман. Были и другие. Увидев взгляд Лессинг, Ренч поспешил дальше. «Они основали колонию, открыли бизнес, установили связи. Позже они инвестировали, объединялись, развивались. Они построили ряд взаимосвязанных корпораций. Послевоенный бум и восстановление Германии помогли этим корпорациям превратиться в конгломераты, а затем в огромные международные холдинговые компании, базирующиеся в самых проклятых местах».

«Нацистская семья Робинзонов».

«Что? Боже, ты смешной засранец! Да, все аккуратно и аккуратно, вне поля зрения, вдали от евреев и охотников за нацистами, их сети финансовых учреждений и групп давления. Третий мир облегчил задачу. Здесь меньше контроля, меньше ограничений, меньше проверок, меньше правил, меньше надзорных органов. Меньше хлопот с уединением: вы можете заметить приближающихся посторонних, например, ту птицу коэл на манговом дереве; он может видеть все вокруг своего гнезда».

Лессинг посмотрел, но ничего не сказал.

«Они… эсэсовцы и их потомки… нашли друзей в местных органах власти. Жителям третьего мира нужны были ноу-хау, деньги, связи и опыт».

«Экспертиза? Типа лагерей смерти? Машины пыток?

— Черт возьми, Лессинг! Это телевизионная пропаганда! Это просто дерьмо!»

«Вы уверены?»

«Я имею это в виду. Конечно, поскольку евреи добавили в американскую конституцию Поправку против диффамации еще в 2005 году, было бы чудом, если бы вы когда-нибудь слышали что-нибудь кроме чуши! «Холокост» теперь является единственной легальной историей. Вы попадете в тюрьму за то, что говорите другое».

«Мне сказали.»

— Ну, тогда оставь это на потом. Позвольте мне привести эту историю в актуальное состояние. СС… то, что от него осталось… имело деловые цели до и во время мировой войны. Когда война была проиграна, они просто продолжили свою деятельность, но из других мест: Боготы, Асунсьона, Буэнос-Айреса, Рио-де-Жанейро, Мехико, Коломбо, Дамаска, Дакки… вы называете это. Они поняли, что мир движется к «корпорократии»; пять или десять международных суперкомпаний, которые к 2100 году будут управлять всем, что стоит. Эти суперкорпорации существуют сейчас, и они уже делят производство и сбыт продуктов питания, транспорта, сталелитейной и тяжелой промышленности, нефти, средств массовой информации, и другие товары. В основном это конгломераты, в которых участвуют более чем один пирог. Некоторые из них сейчас принадлежат владельцам старых денег; Другими управляют японские и различные иностранные картели; у Рождённых свыше есть пара; евреи и их приятели контролируют некоторые крупные компании; и мы, СС, имеем право голоса в четырех или пяти. Мы конкурируем последние шестьдесят лет или около того и постепенно выигрываем».

«Проиграй войну, выиграй мир. Какие из них принадлежат вам, застегнутым нацистам?» Лессинг заинтересовался помимо своей воли.

«Я позволю Малдеру рассказать тебе, если он захочет. Но я приведу вам пример, который я видел сам. Около десяти лет назад мы совершили слияние, поглощение и получили контрольный голосование над суперкорпорацией, которая управляет небольшой, но значительной частью американских СМИ. Не открыто, не с оркестрами и трубами…»

«Или свастики летят…»

«…Но тихо: одна огромная корпорация прижимается к другой и нежно пожирает ее, как огромная, чавкающая амеба. С тех пор мы меняли руководителей, кого-то вытесняли сюда, кого-то приводили туда. Мы также поменяли содержание программы. Не сильно, но немного, чтобы не было видно. Мы сократили количество «отвратительных нацистских» фильмов… хорошие парни в белых шляпах и плохие парни в черных эсэсовских шляпах… милые евреи против злобных немцев… и у нас есть медиа-психологи, рекламные агентства и специалисты по модификации поведения, работающие над изменением имиджа. Черт, если ты можешь обмануть бабушку, заставив ее покупать сахарную какашку вместо отрубей, то почему ты не можешь склонить общественное мнение к такому важному и важному делу, как наше?

«Трудно заставить людей полюбить лагеря смерти».

«Мы не стараемся. Вы не можете в одночасье стереть сто лет лживой пропаганды. Мы преуменьшаем значение этих аспектов и вместо этого подчеркиваем положительные: мистичность, научный подход к расовой генетике, эффективность и организованность, преданность делу и героизм. Люди это купят. Добрые люди, которые уже сто лет не видели настоящей американской победы. Люди, которым надоело смотреть, как евреи и грязные расы поглощают мир. Людей, которые не хотят, чтобы их страной управляли парни с чуждыми идеями. Люди, которые устали от того, что их обгадили и трахали».

«Но газовые камеры! Холокост'…?»

Ренч протянул руки ладонями вверх. «Какие газовые камеры? Покажите мне хотя бы одно реальное доказательство! Конечно, были трудовые лагеря, и тысячи людей умерли от тифа, дизентерии, плохого обращения и недоедания. Чего вы ожидаете во время войны? Ваша страна окружена, отбивается от России, Британии и США, трех самых могущественных стран на земле, у которых есть рабочая сила и припасы, которые можно сжигать, пока вы ищете непереваренное зерно в курином дерьме! Погибло много немцев, много американцев, англичан и других тоже. Люди погибли на войне, люди погибли в лагерях, люди погибли во время бомбардировок союзниками Дрездена, Берлина и Гамбурга. Но все, о чем мы когда-либо слышим, — это бедные, невинные евреи и ужасный «Холокост», хотя на самом деле никогда не было «политики уничтожения», «Окончательного решения» или чего-то подобного!»

«Ой, давай! Для чего были газовые камеры, если не для уничтожения?»

«О, были расстрелы партизан, повешения диверсантов и обычные зверства, которые всегда случаются на каждой войне, но реальное использование так называемых «газовых камер» было для обеззараживания: избавления одежды лагерников от вшей и блохи!»

«Нюрнберг? Люди признались».

— Под давлением, Лессинг. Какое-то очень сильное давление, хотя сейчас никому не нравится об этом думать. Признания? Либо шутка, либо бедняги, надеющиеся на более мягкий приговор от победителей!»

«Как, черт возьми, ты думаешь, что я поверю в это? Всю мою жизнь… все жизни моих родителей… все принимали «Холокост» за непреложную истину».

«Некоторые камни менее тверды, чем другие. Эту идею смыло бы волной, если бы не определенные «интересы», поддерживающие ее. Посмотрите как-нибудь на наши доказательства. В любом случае, мы постепенно заменяем эти негативные образы другими: рутиной «Хороший Плохой Парень». Ренч вытащил из чашки чайный лист. На открытом воздухе, в Индии, это было разумно: это всегда могла быть муха, заплывшая купаться. «Что ты думаешь о Джесси Джеймсе? Джон Диллинджер? Юлий Цезарь? Чингисхан?

Лессинг поднял бледные брови.

«Может быть, плохие парни, но никто их не ненавидит. То же самое с северокорейцами, красными китайцами, северными вьетнамцами, конфедератами, римлянами, турками, Аттилой, горбатым гунном, ради бога! Реальность, возможно, была суровой, но в большинстве этих парней есть что-то вроде блеска: подлые знатные люди, но респектабельные. Все дело в том, как вы это упаковываете. Мнение — проклятый товар!»

«Невозможно с нацистами…»

«Это работает с кем угодно. Помните Крысолова, парня, который играл на флейте, украл у всех детей, сбежал с ними, и больше его никто не видел? Насильник детей! Но кто ненавидит Хирри! Теперь он охуенная сказка! Изображение, просто изображение».

«Далее вы превратите Йозефа Менгеле в озорного, сексуального доктора Джо, влажную мечту каждой домохозяйки из мыльной оперы!»

— Ты забавный человек, Лессинг. Я серьезно. Менгеле был врачом и учёным. Он хотел помочь военным усилиям своей страны в тот момент, когда это было необходимо. Некоторые из его экспериментов были грубыми… такими же грубыми, как размещение американских солдат рядом с испытанием атомной бомбы или испытание «Агента Оранж» на собственных людях, как это сделало правительство США. Он не делал большинства из того, в чем его обвиняли евреи, но он погружал людей в ледяную воду, пытаясь разработать методы спасения жизней летательных аппаратов, сбитых над Северным морем. Его эксперименты действительно были гораздо более гуманными, чем эксперименты, проводившиеся русскими, японцами или другими учёными в те времена, когда медицина была моложе. Сегодня никто не выступает за подобные эксперименты, но нужно понимать, насколько остро они существовали тогда».

«Конечно.»

«Некоторые парни получают хорошую прессу, другие — плохую. Сравните палестинцев с еврейскими бандами, которые убивали как арабов, так и британцев до основания Израиля. Спросите любого американца: он скажет вам, что арабы — убийственные террористы, а израильтяне — милые борцы за свободу и герои! Если бы Джордж Вашингтон проиграл, сегодняшние дети читали бы о нем как о Джордже К. Террористе, биче порядочных англичан!»

«Вы никогда не сможете убедить достаточное количество людей иметь значение!»

«Это займет время. Помимо средств массовой информации, мы скупаем частные школы… и помогаем некоторым государственным через благотворительные фонды… и работаем с церквями и организацией Born Again».

Потолочный вентилятор старался изо всех сил, но на веранде стало жарко. Лессинг встал, щурясь от яркого солнечного света, проникающего сквозь виноградные лозы на восточной стороне здания высшего штаба. Он остановился перед Ренчом. «Когда… и если… это произойдет, чего хочет ваша маленькая группа суперменов?»

— Мы соревнуемся, Лессинг. Мы побеждаем, выживают наши гены и наше западное наследие… наша арийская культура, если хотите… которая обеспечивает модель того, как люди будут жить на этой планете в следующем тысячелетии. Если мы проиграем, а израильтяне выиграют, тогда они будут управлять магазином бубликов по-своему, именно то, что они пытались сделать на протяжении веков. Если оба из вышеперечисленных проиграют, то китайцы, японцы или какая-нибудь новая «сила буга-буга» в Третьем мире получит право пилотировать корабль, направляющийся в ад. Как Белый человек, я бы не хотел жить в таком ублюдочном мире!»

«Значит, ваша СС снова жаждет мирового господства? Все как обычно!»

— Лессинг, ты, тупая мать, вот в чем суть игры. Вот и все, вся эта куча дерьма, главное и последнее, с тех пор как Хеопс построил свою пирамиду! Сила, чувак, сила! Кто отдает приказы и что делается. Если вы хотите, чтобы ваш вид управлял будущим, тогда делайте то, что должны!»

— И, кстати, пролистать мир?

«Конечно, нет! Почему мы должны хотеть войны? Слишком много атомных бомб, спутников-убийц и разрушений городов, и даже тараканы не могут жить на ядерной планете! Мы не хотим ни войны, ни рабов, ни колоний! Мы хотим будущего для нашего западного наследия, мира и изобилия, эффективного правительства, прекращения социального зла, которое разрывает нас сегодня, а также цели и надежды для наших детей».

«Если бы я знал Deutschland Über Alles, я бы пел!»

«Лучше Хорст Вессель солгал».

— Ты никогда раньше не упоминал об этом.

«Вы бы послушали? Малдер просил меня поговорить с тобой, но ты никогда не проявлял никакой склонности: аполитичен, как коровий пирог. Потом произошел взлом, и вы узнали сами.

«Я никогда не считал Индоко рассадником крайне правого радикализма!»

«Indoco не нуждается в рекламе. Он просто продолжает производить удобрения, пестициды и агрохимикаты. Это дочерняя компания Tee-May Industries из Афин, Греция; Tee-May является частью корпорации Rocco во Флоренции, Италия; а выше этого я не знаю. Мы делаем свою работу, наблюдаем за происходящим в мире и незаметно работаем над изменением общественного мнения».

В солнечном свете столовые приборы, чайник, кувшины с молоком и сахаром ослепительно ослеплялись серебром. Лессинг раздраженно теребил рубашку, уже запачканную потом и прилипшую к спине. «А как насчет неонацистов? Миссурийская семерка? Банда, которая взорвала электростанцию в Мюнхене в 2040 году?»

Ренч махнул ухоженной рукой. «Они являются частью этого. Любому движению нужны уличные войска. Наши враги жестоки; мы жестче. В любом случае, неонацистов не существует; либо ты с нами, либо ты часть проблемы. Многие маленькие организации называются «нацистскими», хотя на самом деле это не так: некоторые из них прямо со стены… материал резиновой комнаты… которые смешивают нашу идеологию с христианством, стремлением к выживанию, массовым американским патриотизмом, внутренней расовой ненавистью… почти с чем угодно. Я не удивлюсь, если найду где-нибудь ячейку консервативных раввинов, выдающих себя за «нацистов».

«Да, конечно. И раз уж мы заговорили об этом, что вы имеете в виду в отношении евреев и черных? Еще газовые камеры?

«Я же вам говорил: таких вещей никогда не было. Никто. Это была пропаганда военного времени, которую евреи продолжали, чтобы завоевать симпатии, поддержку и деньги для Израиля. Мы не ненавидим другие расы или этнические группы; мы просто больше любим своих людей. Наша цивилизация лучше всего приспособлена для управления этим комком грязи, но это не значит, что мы собираемся уничтожить всех наших соотечественников. Если они будут сотрудничать, им будет чертовски лучше, чем сейчас.

Лессинг нахмурился. Он не мог придумать, что сказать.

«Как я уже сказал, мы соревнуемся с этими людьми за мировое господство. Мы победим, потому что мы лучше всех приспособлены для этого. Если другие решат жить в мире в своих регионах, мы не причиним им вреда. Тем, кто находится на нашей территории и не является нашим народом, придется покинуть ее и поселиться в другом месте. Это так просто. Мы готовы позволить другим этническим группам иметь свое место под солнцем, но что касается жизни с нами, управления нами или захвата того, что мы создали для себя… ни в коем случае! Если для достижения… и поддержания… потребуется сила, тогда пусть будет так. Как говорят евреи: «никогда больше!»

«Нет рабства? Никаких трудовых лагерей… даже если это не «лагеря смерти»?»

«Неа. Рабство не работает. В конечном итоге это всегда заканчивается смешением рабов и хозяев, и тогда получается настоящий беспорядок. Посмотрите, что произошло в Соединенных Штатах после Гражданской войны. Мы будем управлять собой и делать свою работу; другие могут управлять своим обществом так, как хотят. Мы будем применять силу только в том случае, если другие попытаются доминировать над нами».

«А как насчет небелых в Америке и других западных странах?»

«Им придется пойти в другое место: основать свои собственные анклавы, создать свои собственные правительства и вести свое собственное шоу так, как они этого хотят. Они не могут постоянно жить на нашей территории. Никакого больше «правила меньшинства»… или телевизионной пропаганды, убеждающей наших детей идти на смешанные свидания и спариваться с дворняжками!»

«Это предрассудки!»

«Так? Это политика государства Израиль с момента его основания сто лет назад: никаких смешанных браков между евреями и неевреями, гражданство второго сорта для неевреев и, что еще хуже, для арабов! Улыбнитесь им криво, и они взорвут ваш дом в «отместку». Если хотите, можете называть это «предубеждением», но не обвиняйте нас в том, что мы обладаем монополией на это».

«А если цветные не захотят жить под вашим нацистским правлением и не захотят уходить?»

«Сложные случаи требуют жестких решений. Мы постараемся разобраться с ними… желательно без насилия». Ренч пошевелил пальцами в воздухе. «Мы собираемся это сделать. Либо так, либо наблюдать, как будущее растворяется в мешанине чуждых идеологий и убеждений. Земля и так перенаселена, и грядущее будет еще хуже: более миллиарда индийцев, еще полтора миллиарда китайцев, Африка трещит по швам. Голод, война, чума, смерть… Четыре всадника Апокалипсиса… едут прямо на нас, если мы не остановим их на перевале. Мы должны взять под контроль, должны стать эффективными, должны искоренить слабости, должны укрепить нашу оборону. В противном случае мы… и все остальные расы… обречены. Человечество пойдет по пути динозавров!»

Лессинг уставился на него. «Ты серьезно? Действительно серьезно? Распутать гонки? В Северной Америке? Только в Нью-Йорке? Отправьте негров в Африку, чикано в Мексику, гаитян на Гаити?..?» Он усмехнулся. «Геи в Сан-Франциско?»

«Лессинг, ты мудак».

«Черт, даже Бог не смог этого сделать! По сравнению с этим переселение мусульман в Пакистан и индуистов в Индию в прошлом веке выглядело бы учениями по пожару в детском саду!»

«Это будет сделано, по возможности, без насилия или войны. Наше движение международное. Наши сестринские организации в других странах будут помогать другим расам и этническим группам развивать свои собственные «движения». У них есть гордость и право на жизнь, так же, как и у нас. Они уговорят своих людей прийти и жить с себе подобными.

«Ты с ума сошла по-матерински!» У Лессинга была еще одна мысль. «А что насчет миксов? Межрасовые браки? Миллионы детей смешанной расы в гетто? А если они откажутся идти?

Ренч встал. Жара была физической стеной на краю веранды. «Вы правы: проблема. Но не такая серьезная, как сейчас, когда гетто в полном разгаре: погреба бедности, преступности, наркотиков, СПИДа и безнадежности. Нынешнее истеблишмент не сможет долго оплачивать расходы на социальное обеспечение и медицинскую помощь. Этим людям будет лучше быть отделенными и жить в собственных анклавах, чем когда-либо среди нас. Однако при наихудшем сценарии, если они не захотят уладить ситуацию и предложат насилие, тогда… и только тогда… возникнут проблемы. Но даже в этом случае это не может быть так плохо, как тот бардак, к которому мы сейчас движемся.

— Как ты их заставишь?

«Сделайте им предложение, от которого они не смогут отказаться: земля в другом месте и другие положительные стимулы, если они пройдут тихо… или что угодно, чтобы избавиться от них, если они поднимут шум».

Лессинг потер высокую переносицу. «Хорошо, а как насчет североамериканских индейцев? Вы собираетесь выселить белых людей из Соединенных Штатов, чтобы вернуть индейцам его страну?»

«Дайте нам передохнуть! Мы не можем исправить все ошибки, вплоть до Каина и Авеля! Мы сделаем все возможное, чтобы создать территориальные родины для людей, которые этого хотят. Это лучшее, что мы можем предложить».

«Ты спятил. Я работаю на мешок сертифицированных орехов пекан!»

«По крайней мере, мы попробуем. Мы не будем просто стоять, засунув пальцы в задницу, и смотреть, как приближается Судный день, как сейчас политики и либералы».

Лессинг фыркнул.

Стул из ротанга на крыльце скрипел и трещал, когда Ренч вытаскивал его обратно из яркого солнечного света. — Как насчет этого, Лессинг? Он протянул руку. «Ты входишь или выходишь? Что мне сказать Малдеру?»

«Я уже сказал. Я не дерну пальцем ни единого пальца по поводу твоего дурацкого дела. Пожалуйста, трудитесь. Я работаю за зарплату. Вы платите, я работаю. Хорошо? Verstehen Sie? Скажи это своему плюшевому мишке фюреру».

Ренч покачал головой. «Деньги'. Отличный повод что-то сделать! Низкий класс, чувак!

«Я знаю. Это еще не все».

«Но так будет до тех пор, пока не появится «все». Хорошо, я скажу Малдеру. Ему это не понравится, и Годдард попросит тебе яйца на блюде. Но Малдер — босс. Он один из директоров. Я не имею в виду директора «Индоко»… они просто подставные лица… но «потомка» в Центральном управлении движения. Ты спас ему жизнь, и ты ему нравишься». Он изобразил сильный британский акцент: «Наемник наемник, понимаешь?»

Лессинг открыл сетчатую дверь. «Ответьте мне на последний вопрос. Ты один из этих… этих…?»

«Потомки?» Нет, просто энергичный американский мальчик, только что вышедший из Рапид-Сити, Южная Дакота».

«Как ты попал в эту банду? Ты всегда казался мне здравомыслящим человеком.

— Я полагаю, просто индивидуалист. Ренч перешел на ковбойскую речь. «С тех пор, как «ха, череп». Никогда не верил коровьей шайбе, которой нас учили на уроках гражданственности. Начал читать. Заинтересовался политическими системами, затем историей, а затем Третьим Рейхом. Встретил парня, который знал парня, который знал мистера Малдера, и вот я здесь».

«Джамила сказала, что у тебя есть ученая степень…?»

«О, да. Но это не лишило меня полностью способности мыслить, как это случается с некоторыми людьми».

«Боже, мешок орехов пекан…» — пробормотал Лессинг про себя. Он нырнул в прохладную тень за сетчатой дверью. Ренч какое-то время стоял и моргал ему вслед, а затем последовал за ним.

Движение, предлагающее изменить мир, должно служить будущему, а не только уходящему часу. По этому вопросу можно утверждать, что величайшие и наиболее устойчивые успехи в истории — это главным образом те, которые вначале были наименее понятны, поскольку они резко контрастировали с общественным мнением, взглядами и желаниями того времени.

— Майн Кампф, Адольф Гитлер

ГЛАВА ПЯТАЯ

Среда, 9 июля 2042 г.

Зал заседаний мог быть где угодно: пластик, красное дерево — шпонированные панели, мягкий свет, кондиционер, металлические стулья с зеленой обивкой, полированный дубовый стол размером с две двуспальные кровати, хрустальные графины, грязные абстрактные картины на стенах и загадочная скульптура из хрустящей корочки., черный металл в одном углу. Все атрибуты корпоративного величия.

Эта конкретная комната была частью пентхауса из бетона и стекла. Снаружи, семью этажами ниже, виднелись улицы Гватемала-Сити, восстановленные после великого землетрясения 2031 года. Красочные утренние толпы суетились по цементным каньонам, не заботясь и не зная о толпе, собравшейся наверху.

Лессинг прислонился к западной стене, самой дальней от окон. Солнце било в тонированное стекло, и он предпочитал более прохладную и темную глубину в противоположном конце комнаты. Вдоль боковых стен были расставлены стулья для «наемных помощников». Ренч сидел в одном из них, а Годдард занимал место большей славы сразу за самим Германом Малдером. Лессинг устал сидеть. Он уже выпил свою порцию ледяной воды, прочитал две страницы новостного журнала Ренча и закусил безвкусными крекерами, которые ему предоставили три темноглазые секретарши из Гватемалы.

Лессинг провел большую часть своей жизни среди темноглазых, темнокожих людей, мужчин и женщин, которые жестикулировали и говорили на чужих языках, которые носили странную одежду, которые ели пищу, пылающую острым перцем и специями, которые боролись, толкались и толпились. … и жаждал… и жаждал… и требовал.

Он обдумал это. На обложке журнала Ренча было изображено множество крошечных обнаженных тел, роящихся друг на друге, как муравьи в сахарнице. Те, что внизу страницы, были изображены раздавленными под тяжестью тех, что выше, и были окрашены в кроваво-алый цвет. Желтый заголовок гласил: «Как ты собираешься их хранить…?»

Мир переполнен беспокойными людьми, ордами азиатов, африканцев и латиноамериканцев. Только разобщенность, инерция и некоторая нехватка технологий и организации удерживали их от выхода за пределы своих границ и затопления остального мира морем плоти. Журнал не славился иррациональными приговорами.

Запад умирал, говорилось в докладе. Северная Америка и Европа задыхались в собственном загрязнении окружающей среды, в своих бюрократических джунглях, в своих жадных лобби, в своих экономических проблемах и неразрешимых социальных недугах. Воля к действию ускользала из западного общества день за днем, час за часом, как веревка из лап утопающего.

Журнал Ренча также содержал еще один урок страха, который повторялся почти ежедневно: призрак тотальной войны, атомного катастрофы, Большого Ка-Бума! В 2010 году вьетнамцы и китайцы раскритиковали друг друга небольшими, но очень грязными ядерными бомбами. Теперь и Шанхай, и Ханой были пригодны только для туристов, которые наслаждались отдыхом в радиационных костюмах. Миллион человек пострадал от ожогов, ран и генетических дефектов.

Это действительно был урок страха, который мог повториться в любой момент, учитывая обычную для человечества глупость, недальновидность и невезение. Оружие было готово; но даже бряцающие оружием не захотели ими воспользоваться. Спутники наводнили небо, тихие светлячки в сумерках, но их лучи частиц, лазеры и ракеты оставались инертными, а их функции ограничивались сбором разведданных и связью. Наземные шахты были забиты ракетами и боеголовками, но ни один из них никогда не поднимался с криком и не рассыпался цветами алой смерти. Подводные лодки, авианосцы и подводные стартовые площадки сохранились, но игрушечные лодки в ванне видели больше боевых действий. Сухопутные армии и базы и все остальное военное снаряжение были прежними: они стояли без дела на полях и в городах мира, и ни один могучий герой не осмеливался послать их в атаку.

Конец войне? Нет Армагеддона? Без шуток?

Аллилуйя!

Это должно быть счастливое время: дети растут в мире, их родители свободны от страха. Утопия! Миллениум! Человечество могло бы опуститься на колени и воздать благодарность за то, что разъяренный Повелитель Пламени Ракет лежал прикованным, налитым кровью от хаоса всех прошлых веков.

Однако за это пришлось заплатить, и она стала очевидна только сейчас. Это действительно была высокая цена.

В мире царил мир, но этот мир можно было сохранить только путем опасного и разочаровывающего балансирования. Потяните общество в одну сторону, и что-то другое должно будет снова потянуть его назад; в противном случае равновесие было бы потеряно, и ракеты поднялись бы, визжащие и голодные, на огненных ногах кузнечика.

Это было балансирование над ямой с тигром. Мир раскачивался и потел над наступающими зверями хаоса. Нельзя было допустить перемен, реформ или капитального ремонта социальной структуры. Изобретения более радикального характера также не применялись; они были слишком непредсказуемы, слишком опасны, слишком неуравновешенны.

Один неверный шаг, и единственный акробат цирка свалился с каната. Не с хныканьем, а с адским стуком. Прекрасный финал для зрителей на Альфе Центавра.

Мир не мог произвести никаких серьезных изменений: ничего, что имело бы значение, а также тех, которые были необходимы для того, чтобы остановить загрязнение окружающей среды, замедлить рождаемость, повысить эффективность, положить конец гноящимся социальным бедам, изменить структуру правительства, законы и обычаи в соответствии с современными потребностями. За полвека мир не изменился ни в ту, ни в другую сторону. Оно не осмелилось.

Улучшения, конечно, были. Большинство из них были незначительными. По сравнению с изменениями, произошедшими между 1850 и 1950 годами, большинство изменений, произошедших с 1950 по 2042 год, были тривиальными. В предыдущем столетии появилось электричество, автомобили и автомагистрали, радио, телевидение, самолеты и ракеты, лекарства, творившие чудеса, туалеты со смывом, телефоны, фильмы и бог знает что еще. Список был бесконечным. В первые десятилетия следующего столетия произошло одно действительно существенное изменение: появление компьютера и других микроэлектронных устройств. Затем темп замедлился. В течение следующих пятидесяти лет или около того появились лучшие виды топлива, несколько модных лекарств, более эффективное оружие и космическая техника, автомобили с большим количеством штуковин, газированные напитки с более пенистой и долговечной жевательной резинкой без сахара, более сложные видеоигры и более громкие слуховые аппараты, бластеры для любителей музыки «Banger». Но мало что было радикальным. Очень мало что было важно.

Сравнение даже близко не было. Почему? Аналитические центры отрицали, что человечество изобрело все, что можно было изобрести: по их словам, можно было бы сделать гораздо больше, если бы существовало «развитие» — и если бы произошли изменения Властей.

Последний был кикером.

Изменения обычно означали потерю контроля, потерю денег, потерю укоренившихся инвестиций. Это были вещи, которые повергали империи в хаос. Изобретите что-нибудь элементарное — например, дешевое синтетическое топливо — и наблюдайте, как экономический и политический порядок рушится, как японское домино! Реформируйте один незначительный налог, завершите программу, закройте одно бюро, и вы увидите, как лоббисты спешат на помощь! Державы не хотели и не могли допустить авантюризма. Важные, далеко идущие технические, политические и культурные изменения не произошли.

Дивный новый мир? Черт возьми, Ренч настаивал — и Лессинг неохотно согласился, — что это даже не очень храбрый старик: слишком цыплячий, чтобы собраться с силами и что-то предпринять! Стороны, лобби, интересы, пропагандисты, голоса, большие и маленькие, умноженные на шум мнений, требований и противоречивых советов, которые превзошли Вавилонскую башню на бесчисленное количество миллионов децибел! Измениться, говорите? Развивать? Реформа? Скорее всего, не! Не тогда, когда все тянут туда-сюда, от нефтяных и сталелитейных компаний до лесбиянок-байкеров за Иисуса!

В политическом отношении карты не сильно изменились с начала двадцать первого века, что делало картографов бедными, но радовало истеблишмент. Россия и Соединенные Штаты после непродолжительного сближения в 1990-х годах теперь снова пристально смотрели друг на друга на различных международных шахматных досках, а все остальные, затаив дыхание, ждали на окраине, как дети, наблюдающие за двумя лидерами банд, собирающимися сразиться в раздевалке. Значит, Запад разместил спутники с более совершенными компьютерами? Советы немедленно последовали этому примеру, создав умные бомбы, которые перемещались под водой, а затем выныривали и летали на короткие расстояния, чтобы разбить наземные объекты. Китайцы, бразильцы, индонезийцы, индийцы, израильтяне и все остальные, обладающие хотя бы копейкой технологий, старались копировать, как могли. Это была бесконечная гонка, «не отставать от Джонсов», в которой невозможно было выиграть, и в которой было совершенно расточительно потрачено истощающиеся ресурсы планеты.

Британия была оболочкой, туристической достопримечательностью, разлагающейся громадой, обездвиженной экономическими проблемами. Франция, Испания, Италия? Бизнес как обычно; Ничего нового. Германия, Австрия, Швейцария, Северные страны? Все хорошо, спасибо, но никаких внезапных всплесков прогресса. В конце концов, прогресс был связан с переменами, которые могли означать волнения, а беспорядки приводили к… ну, к неприятностям. Для Европы беда могла означать войну, а это означало смерть. Кто хочет зажечь спичку на фабрике фейерверков? Европа не хотела ни войн, ни топчущих армий, ни ярких атомных солнц, зажигающих над Римом, Цюрихом, Лондоном или Берлином.

Единственным реальным победителем за последнее столетие был Израиль. Сионисты активно расширили свою «защиту» и «ответили» на положение крупнейшей державы на Ближнем Востоке. Израилю принадлежало все, от Ливии до Ирака и Ирана: более пяти миллионов квадратных километров территории и около ста миллионов угрюмых рабов! Даже дружественное американское правительство президента Рубина время от времени цокало по поводу странной концепции сионистов о «гражданских правах» своих арабских граждан. Никто, как и следовало ожидать, не прислушивался к арабам, за исключением Организации Объединенных Наций, которая стала бессмысленной стеной плача для бессильных. Израильтяне хорошо использовали пропаганду. Они кричали о «провокациях», а потом «отомстили». Когда эти аргументы не сработали, они снова выдвинули свои вековые стенания о «Холокосте», а их западные критики, как всегда, впали в смущенное молчание.

Россияне тоже не сильно изменились за последние сорок лет, все было так же, как и до краха коммунизма в начале 1990-х годов: та же секретная бюрократия, те же ракеты, увешанные боеголовками, как елочные гирлянды, и всю гамму социальной несправедливости, которую Советы считали совершенно необходимыми мерами для сохранения целостности беспокойной и разочарованной империи. Они прекрасно держали свой конец качелей. Никаких войн, никаких набегов на чужие земли, несколько «советников» тут и там, может быть, и много пропаганды. Баланс. Советы также поняли урок Ханоя и Шанхая.

Баланс действительно побудил русских взять Пакистан под стражу, используя «красного муллу» Саджида Али Лахори в качестве своего марионеточного тюремщика. Центральная и Южная Америка еще не были их собственностью, но несколько президентов, генералиссимусов, диктаторов и «героев народной революции» послушно подпрыгивали всякий раз, когда Кремль играл на балалайке. В течение прошлого столетия различные страны Южной Америки прошли путь от демократии к народным республикам, к военной тирании и обратно к демократии. Даже историки не смогли уследить за этим. Сенирал Америка служил зоной свободного огня для испытаний оружия, вызывая местные страдания и вызывая мрачные крики контрабандистов наркотиков всякий раз, когда кто-то уничтожал их посевы коки или каннабиса. Однако ничто не остановило насилие. Куба когда-то снова была твердо проамериканской (или поддерживающей большую преступность, в зависимости от точки зрения). Смерть Кастро в 1997 году и ужасные неудачи его недолговечных преемников незаметно положили конец любым надеждам Советов на точку опоры рядом с Соединенными Штатами. Москва, образно говоря, пожала плечами и поискала другое место.

Китай был третьей крупной стороной в балансировании, его гегемония распространилась через Таиланд, Бирму и северные границы Индии, чтобы противостоять русским в Пакистане. Американцы верили — надеялись и молились более правдиво, — что Пекин в любой перестрелке встанет на их сторону. Япония все еще находилась в основном в американском лагере, хотя Япония теперь владела значительной частью этого лагеря и могла бы многое сказать в международной корпорократии, которая формировалась, чтобы править в ближайшие десятилетия. Корея, объединившаяся после войны 1998 года, была такой же русской, как и Ташкент. Индонезия, Малайзия, Филиппины, Новая Гвинея и Соединенные Республики южной части Тихого океана предположительно находились в пределах американского периметра; они ссорились, дрались и сотрясались от политических конвульсий, столь же разрушительных, как и их извергающие лаву вулканы. Австралия и Новая Зеландия пошли своим путем, все еще глубоко британские, но в стороне от бед Европы и Америки. В 2009 году большая часть Канады предложила присоединиться к Соединенным Штатам, но Конгресс так и не ратифицировал это вступление три десятилетия спустя; было слишком много других вещей, о которых нужно было беспокоиться.

Печальнее всего была Африка. Израильтяне оккупировали северо-восток, Объединенную Исламскую Республику Алжир, Марокко и Тунис — северо-запад, а внутренние районы были в основном готовы к захвату, вплоть до государства-крепости Южной Африки, сильнее, чем когда-либо, за своей линией Зигфрида, бункеры, колючая проволока и наемные батальоны. Африка была излюбленной игровой площадкой Четырех Всадников Апокалипсиса. Африканцы мало что могли сказать по этому поводу; они голодали, страдали и умирали по сигналу, всего лишь второстепенные игроки в трагикомедии истории.

Армагеддона, Войны Конца Времен, не произошло. В общем, человечество действительно должно быть благодарно. Только когда мы взглянем на скученность, голод, безработицу, разочарование и дилеммы, которые вскоре станут неразрешимыми на все времена, мрачный облик будущего станет очевидным. Люди, как утверждала одна школа антропологии, по своей сути были агрессивными, драчливыми и корыстными «обезьянами-убийцами». Если это правда, то закрытие вентиляционных отверстий, через которые проявлялись эти черты, в конечном итоге приведет к срыву чайника. Если человек не может вожделеть, жаждать, сражаться, хватать и размахивать своими коллективными половыми органами своим врагам, то у него должны были быть выпускные клапаны, через которые он мог бы безвредно высвободить эти достойные уважения эмоции. Не было ни новых границ, которые могли бы покорить рядовые-колеблющиеся, ни бесплодных земель, где они могли бы первопроходцами и сражаться, не причиняя вреда домоседям, ни героических завоевателей, ни рыцарей, ни драконов, ни девушек, которых нужно было бы спасти. На Луне и планетах могли жить лишь небольшие группы опытных астронавтов. Земля была слишком перенаселена, а ее равновесие слишком хрупко, чтобы можно было еще больше размахивать гениталиями.

Упражнения, спорт и оргазмический катарсис поп-музыки «Banger» удовлетворяли многих; остальных кормили телевидением. Среднестатистический гражданин XXI века жил опосредованно; он смотрел футбол, хоккей, борьбу, самоубийственные автомобильные гонки, мыльные оперы, ток-шоу, ситкомы, драмы о калеках и трясках, игровые шоу, где все всегда улыбались, даже когда проиграли миллион долларов, и косвенное насилие для всех возрастов и полов. Каждое шоу было пронизано «Посланием»: будь пассивным, будь мирным, будь вежливым.

«Сглаживание мира», как однажды выразился Ренч; на что Джамила ответила: «О, ты имеешь в виду уговоры». Все засмеялись, но об этих двух словах Лессинг подумал позже.

Несмотря на «уговоры» средств массовой информации, клубок социальных и экономических проблем порождал ощущение тщетности, ощущение, что в происходящем нет особого смысла. Нарастали волнения: расовые дисбалансы, профсоюзы, иммигранты, как легальные, так и нелегальные, «Рожденные свыше» против безбожников, еретиков и культов кукушки, борьба за жизнь против сторонников выбора, богатые против бедных. Все пузырилось и пенилось в перенаселенных, загрязненных, разрушающихся городах. Самоубийство превзошло сердечно-сосудистые заболевания в качестве основной причины смерти. Другие урбанизированные страны пострадали аналогичным образом, и регулярные армии тратили большую часть своего времени на подавление внутренних, а не внешних проблем. В конце концов, двадцать первый век не был утопией.

Международные военные действия не были полностью прекращены. Маленькие войны были разрешены до тех пор, пока они не перерастали в эскалацию. «Ты украл мою овцу, а я угоняю твой скот, и увидимся в субботу вечером в городе за пивом!» Некоторые регионы — такие неудачливые, как Африка, Центральная Америка и некоторые районы Ближнего Востока — превратились в отличные поля сражений многократного использования. Допустимый и сдерживаемый конфликт привел к появлению наемников. Агрессивный человек, социопат, одиночка, тот, кого нельзя «умаслить» и кого не устраивают полицейские шоу и футбольные герои, может присоединиться к отряду наемников, сражаться и умирать в свое удовольствие. Удерживайте большую часть общества идеологической обработкой; Помогите случайному неисправимому психу найти подходящую кровавую героическую смерть.

СМИ любили «Войны наемников». Больше опосредованного насилия над людьми дома; продавать больше еды для завтрака, колготок и дезодоранта. Как и римские гладиаторы, наемники были в высшей степени расходным материалом, за ними можно было наблюдать — и за ними можно было платить.

Но это была не игра, как бы телеведущие ни трепались о героях, знаках отличия, оружии и «убийствах». Были реальные причины: посягательства, террористы, партизаны, повстанцы, тираны и эксплуатация. Использование регулярных национальных сил привело бы к эскалации и конфронтации, а это, в свою очередь, привело бы прямо в зияющую пасть Судного дня. И вообще, истэблишменты всегда любили наемников. Римляне нанимали, подкупали и в конечном итоге были затоплены варварскими войсками. Король Англии Иоанн до такой степени использовал европейских капитанов и их отряды, что Великая хартия вольностей прямо предписала отправить их собирать вещи. Прочтите о Столетней войне или о любом из дюжины других европейских конфликтов, и всегда найдется наемник, ухмыляющийся своей холодной ухмылкой, полирующий свое оружие и готовый к «специальной операции».

Разумеется, игра велась смертельно серьезно в более долгосрочном геополитическом смысле. Лучшее вооружение, организация и безжалостность в конечном итоге одержат победу, как хорошо понимали Советы, израильтяне, южноафриканцы и многие другие. Измотайте врага, будьте терпеливы и продолжайте возвращаться. В конце концов «Твоя сила».

Был ли Запад достаточно безжалостен? Сможет ли он победить соперников, играющих на позиции? Лессинг сомневался в этом, и он был не одинок. «Сглаживание» Евро-Америки могло бы помочь подавить внутренние раздоры, но оно сделало воинов чертовски плохими. Вокруг всегда кружили варвары, готовые ворваться и грабить, насиловать и захватывать власть. Варвары в конечном итоге поселились и стали урбанизированными; затем они, в свою очередь, пришли в упадок и были растоптаны в рабство следующей ордой диких кроликов из глубинки.

Мудрый человек смотрел на историю философски: ты выходил из игры, затем ты был внутри, затем ты поднимался, затем ты падал и, наконец, ты снова выходил из игры. Может быть, через сто, тысячу лет у вас появится второй шанс. Снова и снова.

Западное общество стало пассивным, окаменевшим, как кусок угля. Вскоре Запад пойдет по пути позднейшей Римской империи, ссорясь из-за древних традиций, которые больше не имели значения, болтая о великолепии своего прошлого и не имея возможности защититься от неизбежного Аттилы-гунна, варвара, который обязательно должен прийти.

«Вниз по трубам вечности без весла», как говаривал отец Лессинга, цитируя какого-нибудь философа двадцатого века. И: «Вы можете схватить медное кольцо только один раз» — что бы это ни значило изначально. Отец Лессинг был странным и любителем антиквара, мягким и чопорным ветеринаром, который владел зоомагазином в Айове. Лессинг имел.

Он не любил думать о своем прошлом. Однако чем старше он становился, тем чаще он делал именно это. Он потер нос, прочистил горло и сел на стул рядом с Ренчом.

Конференция продолжалась до утра. Семь мужчин и пять женщин, сидевшие за столом, показались Лессингу маловероятными нацистами. Потомки грозных СС? Больше встречи по продажам страховых агентов! Эти люди выглядели как бухгалтеры, руководители, держатели акций, вырезатели купонов! Добрые, серые, солидные граждане все. Вместо идеологии они говорили размеренными тонами о прибылях и убытках, новых и старых продуктах, рекламе, продажах, комиссионных, правительственных постановлениях, судоходстве, самолетах, тарифах, профсоюзах в Швеции, борьбе шахтеров во Франции, налогах в Египте, контролируемом Израилем.

Минутная стрелка настенных часов из черного стекла сделала два оборота. Ренч кивнул, и его пришлось подтолкнуть. Лессинг почувствовал, как у него опустились веки, и смотрел на стройную гватемальскую секретаршу у двери до тех пор, пока ее щеки не покраснели. Она пробормотала оправдание и выскользнула. Никаких игр с этим. Вероятно, она положила глаз на что-то более возвышенное, чем скромный телохранитель.

Он внимательно осмотрел самих участников конференции. Помимо Малдера, который говорил с вежливым американским акцентом Восточного побережья, там было еще два американца, мужчина и женщина. У двоих других были английские фамилии, но они говорили как испаноговорящие; это снова были мужчина и женщина средних лет, чопорные и деловые. Другая пара мужчин носила испанские фамилии и говорила как латиноамериканцы. Один был толстенький, другой смуглый и щеголеватый. С ними была молодая женщина, по-видимому, жена щеголеватого. Рядом с последним сидела самая старшая из участников конференции: бледно-пудровая женщина, похожая на вдовствующую британскую женщину, но чей английский имел явно выраженный французский оттенок. Мужчина напротив Малдера в конце стола оказался арабом; какой-нибудь офицер СС в изгнании, должно быть, поддался одиночеству! Двое последних, тоже мужчины и женщины средних лет, были европейцами, но настолько космополитичными, что не было и следа акцента. Ни одного немца среди них! История Лессинга середины двадцатого века была настолько туманной, насколько это могла представить только американская средняя школа, но он помнил, что около тридцати лет назад один из военных правителей Израиля поклялся возместить грехи отцов сыновьям, как в нем говорилось, где-то в Библии, буквально и с интересом. Многие немцы за рубежом тогда сочли разумным сменить свою идентичность.

Лессинг задремал, но затем снова проснулся. Малдер говорил о взломе на заводе Indoco в Лакнау.

«…Хотя у нас и есть копии, оригиналы ценны для нас как история. Что еще более важно, дневники содержат информацию о нашей корпоративной структуре, принадлежащих нам компаниях, акциях, взаимосвязанных советах директоров и тому подобном. Они будут иметь весьма разрушительные последствия, если их использовать в качестве пропаганды… или для того, чтобы создать для нас правовые затруднения с полдюжиной правительств». Малдер оглянулся на Лессинга и Ренча. «К сожалению, моим сотрудникам службы безопасности пришлось избавиться от двух злоумышленников. Мы понятия не имеем, кем они были».

— С тех пор о них ничего? Это был щеголеватый латиноамериканский мужчина. Малдер покачал лысой головой, и мужчина спросил: «Кто-нибудь еще видел… слышал… заметил… что-нибудь?»

Бумаги зашуршали. Двое американцев переговаривались шепотом. Араб поправил свой консервативный английский галстук, снял манжеты и восторженно улыбнулся потолку. Якобы вдовствующая англичанка, миссис Э. Делакруа, судя по ее указателю, повернулась к женщине позади нее, блондинке-помощнице. Она жестом показала себя вперед и сказала: «Лизе, пожалуйста».

Лессинг впервые заметил ее. Лиза? Это могла быть Лиза. Это прозвище блондинки или ее настоящее имя? Возможно, стоит потрудиться это выяснить. Она была высокой, стройной, около двадцати лет, с бледной кожей, но не бледной или желтоватой, с высоким лбом и угловатыми скулами. Волосы у нее были более темные, светлые, чем у Лессинг: прямые, гладкие, до плеч, подстриженные в моде пажа, которая снова стала популярной. Судя по тому, что он видел в ее жемчужно-серой блузке, в отделе бюста она не особо выделялась. Не так, как Джамила (винная мысль), но Лессинг никогда не ограничивал себя поклонением великой американской богине-корове. У Лизы были длинные стройные ноги с крепкими лодыжками.

«Эдуард Местрич». Лиза кивнула миссис Делакруа и подняла папку. «Сотрудник по торговым связям Lejeune et Fils. Тракторы и сельхозтехника». Компания должна быть частью сети конгломератов, о которой упоминал Ренч. У Лизы был хороший голос, низкий и членораздельный, с мурчащим и хриплым голосом, но ее речь была отрывистой и прерывистой. «Местрич. Наш человек. Поездка в прошлом месяце в Москву, Ленинград, Смоленск. Задерживают очень необычные советские блокпосты, таможня, специальные проверки. Солдаты. Следовал повсюду. Тяжелое время выбраться. Другие сообщают то же самое».

Лессинг пришел к выводу, что было бы неплохо научить Лизу пользоваться глаголами, прилагательными и полными предложениями. Эффективность бизнеса должна осуществляться только до определенного момента!

— Они снова меняют лидеров? — протянул американский джентльмен.

«Нет. Что-то другое. Что-то секретное. Очень секретно.

«Ши-это!» американец застонал. «Что они сейчас планируют!» Он говорил так, как будто Советы намеревались расстроить его лично.

— К нам никакого отношения, да? — спросил араб на почти неразборчивом оксонском английском.

«Нет. Никто из наших агентов так не говорит.

Сеньор Артуро Дельгадо, судя по его визитной карточке, прервал его через полированное пространство стола. «Прошу прощения. Позвольте мне добавить здесь. Мы в Сантьяго ведем дела во Владивостоке, и наши представители сообщают об аналогичном ужесточении безопасности… подозрения, много проверок. Один из моих продавцов сообщил, что русские арестовали нескольких иностранцев: может быть, пакистанцев или афганцев».

— Вы узнали, почему? Миссис Делакруа погладила свою бело-голубую прическу. Покраска была прекрасна. Для женщины лет семидесяти она была произведением искусства.

«Нет, сехора. Мы попытались.»

«Ассамблея Священного Корана? Пахтунский народный фронт?» Ее блондинка, Лиза, постукивала по столу полированным ногтем в честь каждого имени. «Исламский интернационал? Мученики Аллаха? Все преимущественно мусульманские республики Советского Союза по-прежнему недовольны правлением России. Покушение на Красного Муллу произошло месяц назад.

«Четвертый в этом году», — усмехнулся араб. «Би-лайтер еще жив».

«В государстве Израиль тоже что-то странное», — заметил неизвестный европеец. Лессинг прищурился, но не смог прочитать указатель места мужчины с того места, где он находился.

«Безопасность. Как Россия». Лиза постучала. «Высокая напряженность между Израилем и СССР с ноября прошлого года. Советский налет на Багдад. Албанская мерес. Регулярные выступления Красной Армии в Баку. Нервы.

Миссис Делакруа фыркнула. Если хладнокровная и эффективная Лиза хочет сохранить свою работу, ей следует научиться не брать на себя ответственность за разговоры на собраниях.

Мужчина продолжил: «Есть некоторые… э… нелады в Тель-Авиве и Иерусалиме. Прибывают американские сотрудники Восточного Средиземноморья, приходят и уходят высокопоставленные израильтяне. Больше, чем обычные конференции и военные движения».

«Непослушные мусульмане!» — сухо произнес араб. «Хотят вернуть свои страны».

«Это не так, господин Абу Талиб», — ответил европеец. «Арабы молчат…»

«Рабы должны вести себя тихо!»

«Пожалуйста!» Малдер постучал по столу. «Мы уходим в сторону».

«Лучше, чем полугусеничный!» Г-н Абу Талиб изобразил танк, катящийся по его безупречным лацканам на Сэвил-Роу.

«Заказ! Заказ!» — скомандовала вторая американка, женщина. Голос у нее был как у сержанта-инструктора. «Наш самолет вылетает в 19:00». На ее визитной карточке было написано, что ее звали Дженнифер Симс Коу. Фамилия показалась Лессингу вполне звукоподражательной. Она явно не была связана с пожилым американским мужчиной с мягким, слегка южным акцентом; этот достойный отстранился от нее, как будто у нее был неприятный запах изо рта.

«Значит, нам нужно кое-что выяснить», — сказал Малдер, перекрывая последовавший за этим шум. — Во-первых, кем были злоумышленники «Индоко» и чего они хотели от наших записей и дневников. Во-вторых, был ли с ними связан этот человек Бауэр… э-э, товарищ моего господина Лессинга…. В-третьих… и гораздо сложнее… выяснить, что волнует русских. И израильтяне. И кто-нибудь еще по всему миру. Что-то есть в ветре.

В полдень они прервались на обед.

В час дня Лессинг и Ренч вернулись, чтобы осмотреть зал заседаний с отладочными устройствами. Они также просканировали место с помощью металлоискателя и трех видов электронных датчиков. Они ничего не нашли.

Малдер появился в 1:20, весь в поту, испачкав спину своей белой куртки Bylon. Он объявил, что это специальный частный сеанс, и он поручил Ренчу и Лессингу проверить друг друга на наличие жучков и скрытого оружия. Затем прибыл Годдард с Лизой, а за ним и трое латиноамериканских охранников. Лессинг осмотрела каждого с беспристрастным вниманием. Лиза не возражала против нежного обыска Лессинг. Она разговаривала в своей быстрой, отрывистой манере с одной из пчел, делая вид, что не замечает этого.

Остальные члены правления и их свита явились и подверглись такому же обращению. Лессинг и худощавый, нервный юноша, работавший на г-на Абу Талиба, были отправлены стоять прямо у двери, Ренч и еще двое — у северных окон, а еще трое — у южной стены.

Лессинг ожидал какого-то ритуала. Нацистам, по крайней мере, следует кричать «Зиг Хайль» или что-нибудь столь же драматичное. Но Малдер только возился с одним из тонких дневников СС и прочитал: «Протокол последней встречи. 17 декабря 2041 года, Джакарта, Индонезия». Далее следовал список присутствующих, большинство из которых отличались от присутствующих сегодня. Он перевернул страницу и продолжил:

«Сообщаю о следующих действиях. Было решено: Один. Профинансировать фильм о жизни штурммана СС Фрица Кристена, одного из героев дивизии «Тотенкопф» на Восточном фронте. Кристен продержался в одиночку три дня после того, как все его товарищи были убиты, причем лично он продержался тринадцать советских танков и около сотни вражеской пехоты. Фильмы о войне популярны, и мы можем заработать много денег. Режиссером станет Жорж Калетанис. Сметы и прогнозы прилагаются.

«Два. Предложить 800 000 долларов США Колумбийскому университету для создания стипендиального фонда для студентов, занимающихся современной социально-политической историей. Трое наших людей, скорее всего, будут выбраны в отборочную комиссию, и, таким образом, мы будем иметь очень большое право голоса при выборе кандидатов. Любые полезные получатели могут быть завербованы нашими сотрудниками там.

«Три. Отказаться от дальнейшей поддержки со стороны Конгресса американцев за свободу личности. Они привлекают неблагоприятное внимание, ФБР расследует их, а их теории слишком сильно отдают дискредитированной теологией Рождения свыше. Если бы их президента Уильяма Гарднера сменил казначей Грант Симмонс, мы могли бы пересмотреть свое решение.

«Четыре. Приобрести недвижимость Club Lingahnie на микронезийском острове Понапе в южной части Тихого океана. Нам нужен центр отдыха и развлечений в этом регионе, и мы можем обеспечить конфиденциальность. Туда будут отправлять на семинары и каникулы достойных студентов, а также некоторых благожелательных политических лидеров. Стоимость составит около 1,3 миллиона долларов США. Вот проспект, если кому интересно.

«Пять. Предоставить через наше австрийское отделение 500 000 немецких марок на юридическую помощь Францу Ульриху Коху, обвиняемому прошлым летом в разоблачении «Холокоста». Он не чудак, и мы получим благоприятную огласку из его процесса. Он посочувствует: банда еврейских фанатиков,… ах, «Дружинники Сиона», ворвалась в его дом, чтобы преподать ему обычный урок. Его не было дома, а вместо этого они изнасиловали его дочь. Израильтяне и евро-американские еврейские группы отрицают какую-либо связь с преступниками, но у нас есть доказательства их финансовой поддержки Виззи. Выиграем мы или проиграем, суд должен нам помочь.

«Шесть. Продолжать поддерживать наш регулярный список газет, телевизионных станций, журналов и других средств массовой информации на нынешнем уровне. В течение месяца мы купим Cairo Misr al-Yaum и St. Louis Weekly News. Это заполнит важные пробелы в нашем освещении.

«Семь. Предложить частную помощь спикеру Палаты представителей Джонасу Аутраму в Конгрессе США. Он и его союзники уже настроены против черных и антисионистов. Они тоже враждебно относятся к нашему Движению, но тогда им не нужно… или они не хотят… знать, кто стоит за кулисами, а?

«Восемь. Оценить и стандартизировать учебные программы наших сетей частных школ, военных академий и гимназий в Европе, Австралии и США. Предложения стали неравномерными. Студенты в Соединенных Штатах отстают от студентов в Германии, Англии и других странах не только из-за упадка американского образования в целом, но также из-за запутанности местных правил и потребностей, а также из-за отсутствия координации с нашей стороны. Отчет и бюджет прилагаются».

Он остановился и осмотрелся. «Вопросы? Новое дело?» Кто-то спросил: «Прогресс в книге? Пересмотр «Майн кампф»?»

«На самом деле это не «пересмотр», как мы говорили раньше. Никто не мог пересмотреть работу Первого фюрера. «Майн кампф» была написана для немецких читателей более ста лет назад, и некоторые ее части так же не имеют отношения к нашей нынешней ситуации, как Карл Маркс… или Библия, если уж на то пошло. Нет, наша книга — это изложение позиции и философско-историческая основа движения в том виде, в котором оно существует сегодня. У нас есть команда хороших людей… публицистов, психологов, журналистов… которые над этим работают. Трудно продать такое оклеветанное дело, как наше, и мы должны сделать свою работу как можно лучше».

Дженнифер Коу подняла руку. Лессинг заметила, что на самом деле она была поразительно привлекательной женщиной, какими бы дерзкими ни были ее манеры. У нее были каштановые волосы, вероятно, натуральные, и румяный цвет лица, который появляется после солнечных дней. Она сказала: «Я все еще сомневаюсь, что комитет сможет написать книгу, которая чего-то стоит. Для этого нужен один человек, кто-то с огнем, целью, движущей силой».

«Нам нужен фюрер», — прямо вмешался г-н Абу Талиб. — Это твоя точка зрения?

— Да, но кто? Американка выстрелила в ответ. «Назовите кого-нибудь из нас!»

«Черт возьми, мадам, вы же знаете, что у нас нет никого, кто обладал бы талантом, харизмой и чертовыми яйцами, чтобы переписать «Майн кампф» для XXI века!» Он остановился, смущенный. «Знаете, комитет — действительно единственный доступный метод».

Малдер сказал: «Это займет время, и оно у нас есть. Мы находимся на дне барреля популярности. Идти некуда, кроме как вверх».

«Что заставляет некоторых из нас согласиться с нашими уличными братьями», — холодно парировал араб. «Маршировать. Говорить. Драться.»

«Разбивать головы и получать в ответ разбитые головы?» Голос Малдера звучал слегка укоризненно. «Это не Мюнхен 1920-х годов. Пивные и отчаявшиеся ветераны Первой мировой войны… инфляция и коммунисты, Freikorps и анархисты… в умирающей Веймарской республике! Хотя основные принципы, которые он провозгласил, остаются столь же актуальными и сегодня, как и тогда, Первый Фюрер говорил о своем времени. Мы должны сделать то же самое».

«Напишите книгу комитетом, и вы получите то, за что платите: голливудский сценарий!»

Малдер выглядел неловко, но больше ничего не сказал. Дженнифер Коу посмотрела на Лессинга, вероятно, вообще не видя его, а остальные беспокойно зашевелились.

После этого Лессинг потерял интерес. Участники конференции обсудили дальнейшие деловые вопросы, организацию публикаций, организационные детали и мелочи. Ему удалось встретиться взглядом с Лизой, что он посчитал небольшим триумфом. Она тайком наблюдала за ним, и он решил поговорить с ней. Годдард тоже ухмылялся ей; его мачо-программа «Башня власти» хорошо работала с женщинами-руководителями.

Джамила непроизвольно вошла в мысли Лессинга. Черт возьми, он всерьез не планировал провести ночь в мешке с этой блондинкой! Он только фантазировал. Однако он знал, что Джамила сочтет даже это неверностью. Индийцы и пакистанцы все еще были в значительной степени моногамны, наследие королевы Виктории и душного старого британского владычества в сочетании с взглядами, заложенными в их собственном наследии. Ему было трудно убедить Джамилу жить с ним, даже в изолированном комплексе Индоко. Внешне она никогда не проявляла к нему ничего, кроме безличного дружелюбия; по ее словам, это вызовет предубеждения и возражения, которые ни один житель Запада не может себе представить. Что бы ни делали звезды индийской киноиндустрии в Бомбее, Лакнау по-прежнему оставался полностью провинциальным и консервативным.

Американские нравы были радикально иными. Королева Виктория воротила бы аристократический нос от того, что в современных США считается моралью, люди выбрали образ жизни «Banger», начиная от гомосексуализма и заканчивая полигинией, полиандрией, групповыми браками и калифорнийскими вечеринками «Дилдо месяца»! Брак среди образованных людей становился все более редким, хотя мелкие горожане, сельские жители и богатые семьи «старой культуры» все еще сохраняли традиционные ценности. Тени последних дней Римской республики!

Семья Лессинга в целом принадлежала к среднему классу Среднего Запада: у его отца был один предыдущий брак, никаких проблем, о которых они никогда не говорили. В старшей школе его мать прозвали «Ледяной принцессой» — не потому, что она умела кататься на коньках. Его отец слишком поздно узнал, что означает ее прозвище, но все равно остался с ней на пятьдесят лет, бледный, серый призрак мужчины задолго до своей смерти. Мать Лессинга тогда продолжала жить в порядочном, липком благочестии, что заставило его бежать при первой же возможности. Он никогда не оглядывался назад. Даже тогда он боялся, что сбежал слишком поздно.

Он «любил» Джамилу или она его? Это слово было слишком простым для того, что у них было вместе. В любом случае английский язык нуждался в более тонкой настройке такого термина, как «любовь», точно так же, как в эскимосском языке предполагалось иметь множество слов для обозначения разных видов снега. Должны быть отдельные названия для платонической дружбы, «раз-за-чертовски жаворонков», случайных «кувырков в сене», коммерческих связей с оплатой по факту, вечеринок в мотеле, свиданий на одну ночь и т. д. выходные с пляжными одеялами, недельные эксперименты «давай попробуем», серьезные отношения на месяц, долгосрочные вещи «делишь квартиру, пока одному из нас не надоест» — вплоть до вечный брак, санкционированный на Небесах и запечатленный святым отпечатком пальца Бога.

Отношения Лессинг с Джамилой Хусайни не подпадали ни под одну категорию. Они очень заботились друг о друге, но ни один из них не был уверен, что это значит. Он не хотел жениться на Джамиле, поселиться в Индии или, не дай Бог, вернуться в Айову и состариться и стать мягким, как картошка в мусорном ведре. О браке она тоже не упомянула. Ренч однажды предположил, что возможности и близость являются движущей силой любви. Завод «Индоко» был зоопарком, а Лессинг и Джамила — тигрятами, брошенными в один загон. Что бы они сделали, если бы дверь клетки открылась?

Было бы легко скрыть от Джамилы любые внеклассные игры. Заборы из проволочной сетки «Индоко» запирали все как внутри, так и внутри. Здесь, в Гватемала-Сити, все было еще проще. Он мог потерять Годдарда и Ренча во вращающейся двери. Джамила никогда не узнает.

Однако, если разобраться, Лессинг не был капитаном Марлоу Страйкером, стереотипным персонажем из кино и телевидения со стальными глазами, гранитной стеной. Фантазия была хороша для детей и разочарованных, но это не было реальностью. Вымышленные герои могут относиться к женщинам как к объектам, которые нужно приобрести, положить и выбросить; Лессинг предпочитал женщин, которые были людьми, отзывчивыми и умными, с юмором и причудливым характером. Он не был похож на Годдарда, который любил телевизионных секс-богинь с сосками, похожими на минометы. Такие женщины были такими же реальными, как Зубная Фея. Гаечный ключ — ну. Никогда не было известно, что Ренч вступал в сексуальный контакт с кем-либо или с чем-либо, будь то животное, растение или минерал. Никто не знал, что его возбудило.

Лессинг внутренне застонал. Он отстаивал то, что, за неимением эвфемизма, можно было бы назвать Великой песней. Здесь, в этом чужом городе, он мог иметь девушек из бара, выпивку, азартные игры, мужские разговоры со своими товарищами по пчелам, но это его не привлекало. С тем же успехом он мог бы почитать книгу или посчитать маленьких человечков в сомбреро, изображенных на обоях. Лизе апеллировала, пусть даже и платонически. Он снова посмотрел ей в глаза. На этот раз она улыбнулась ему в ответ.

Между ними проснулся ровный голос Малдера. «…И ввиду прорыва в Индоко я предлагаю передать исторические дневники движения г-же Делакруа. Безопасность в Претории будет лучше, чем у нас в Индии, и, как Потомок, — Лессинг почти слышала заглавную букву, — она имеет право хранить дневники, точно так же, как моя семья хранила их на протяжении последней четверти века. Поэтому я отправлю их вместе с моим начальником службы безопасности, мистером Лессингом… извините, Алан, за неожиданную поездку… и люди миссис Делакруа смогут взять на себя работу, как только доберутся до Южной Африки».

Похоже, в конце концов он и Лиза собирались вместе поужинать с чем-то большим, чем просто ужином.

Какие вопросы? Что стоит установить и поддерживать?

Выживание. Только выживание. Индивидуальное выживание превыше всего; затем наступает выживание семьи, клана, племени. Это сразу понятно. За ними лежит все более обширная и более разрозненная долгосрочная лояльность. В конце концов мы приходим к единственной цели, имеющей значение на протяжении огромного периода эволюционного времени: к виду.

Когда вид процветает, индивидуум может процветать. Удовлетворите основные потребности вида, и тогда у отдельных членов появится свободное время для искусства, литературы, ремесел и всех других улучшений жизни. Таким образом, основной целью является служение виду. Каждый человек обязан внести в это свой вклад.

Однако следует отметить, что человечество само по себе неоднородно. Как существуют разные виды обезьян, каждый со своими физическими особенностями и темпераментом, так и люди существуют разные расы. Мы определяем породы собак, лошадей или крупного рогатого скота, однако некоторые из нас отказываются говорить о различных разновидностях людей. Почему?

Физические различия между расами очевидны; вариации темперамента и умственных способностей столь же реальны, даже если они менее очевидны для некритического глаза. Некоторые группы могут быть более изобретательными, другие — более созерцательными; некоторые более агрессивны, другие более отзывчивы и спокойны; некоторые более мощные и выносливые, другие более слабые. Эти различия плохо изучены из-за убеждения, что исследовать расовые различия как-то опасно или «некрасиво». Но это не более предосудительно, чем утверждение, что у одной породы кошек шерсть длиннее, чем у другой, или что пудели реагируют на дрессировку иначе, чем лабрадоры.

Это факт, а не теория; эмпирическая истина, а не пропаганда. Некоторые человеческие подвиды могут не так сильно отличаться друг от друга, как, скажем. Сенбернары родом из пекинесов. Однако подвидовые различия, существующие внутри человеческого вида, приводят к психологическим и культурным различиям, которые в совокупности становятся чрезвычайно важными. Базовый генетический состав каждого подвида в сочетании с экологическими, историческими и другими факторами создает то, что можно назвать «расовым характером».

Мы можем назвать человеческую группу, имеющую определенный расовый характер, «этносом». По мере спуска по шкале от подвидов к нациям, от общин к семьям и, наконец, к индивидам, проявления этноса проявляются на всех уровнях. По сути, это «гонка»; это «общество»; это «этническая идентичность»; это «региональный характер»; это большая часть «личности».

Слово «этнос» включает, помимо прочего, немецкий термин Volk. Этот термин был достаточно всеобъемлющим для националистических «народов» начала двадцатого века, но в наш век массовых коммуникаций, легкого передвижения, постоянных перемещений населения и перекрытия сфер международной экономической и политической власти требуется новый, более широкий термин. «Этнос удовлетворяет эту потребность.

За исключением самых высоких уровней абстракции, трудно служить человеческому виду как недифференцированному целому. Отношения, идеи и цели расходятся по мере перехода от одного подвида к другому.

Однако можно работать и на общественные цели своего подвида, своего этноса. Это понятно индивидууму; это продолжение племени, группы, сообщества и семьи. Это объект основной лояльности человека. То, что не служит этносу, неуместно, лишнее, а возможно, и опасно как для этноса, так и для отдельных его членов.

У каждого разумного существа есть центр управления — мозг, который взвешивает восприятие, оценивает реакции и командует действиями. В прошлом центр управления каждым этносом был фрагментирован: цари, вожди, князья и понтифики управляли фратриями, кланами, племенами, нациями, фракциями, партиями, сектами и другими подобными группировками. Они были подкреплены такими основами, как миф, ритуал, идеология, мораль, национализм, традиция, закон и тому подобное. Эти санкции часто еще более усиливались, объявляя их «вечным законом Бога» или приписывая их какой-либо другой власти. Преодолеть эти препятствия было сложно. Противодействие им стоило жизни многим мученикам.

Пришло время, когда на земле больше нет места, слишком мало еды, слишком много конкурирующих идей и давления. Надвигается катастрофа, и не для одного вида, такого как птица додо, а для жизни на Земле. Человечество больше не может оставаться бессмысленным, бессмысленным организмом, части которого не могут реагировать, потому что нет ни мозга, ни ганглиев, ни нервной системы, способных отдавать команды.

Человеческое существо в целом должно развить такой мозг: ведущую, направляющую, направляющую силу. Крайне важно, чтобы один этнос, наиболее квалифицированный своим историческим опытом изобретений, организации и развития, создал центр управления и повел человечество в будущее.

Этот этнос связан с западноевропейской цивилизацией. Центром управления является Партия Человечества.

Нет лучшего пути — или, если уж на то пошло, любого другого пути вообще — если человечество хочет выжить. Это и только это имеет значение. Это важно. Это стоит затраченных усилий.

— Солнце человечества (отрывки из второго варианта), Винсент Дорн.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Четверг, 10 июля 2042 г.

«Ты. Ни один из нас? Полное имя Лизы было Аннелиза Мейзингер, и ее краткая стенографическая речь все еще раздражала. Вблизи она оказалась не такой идеальной, как думал Лессинг. Черты ее лица были слегка неправильными, кожа скорее покрывалась веснушками, чем загаром, рот немного большой, глаза были карими с золотистыми крапинками, а не зелеными, какими они казались при флуоресцентном освещении зала заседаний. На вкус Лессинга она казалась слишком элегантной, воспитанной и утонченной.

«Я охранник», — ответил он. «Меня наняла компания Indoco для работы на их заводе в Лакхнау».

«У вас немецкое имя», — сладко заявила миссис Делакруа. Старушка, к большому облегчению последнего, предоставила пилоту кабину своего частного самолета и теперь занимала место рядом с Лизой и напротив Лессинг в длинной носовой каюте.

«Мои предки приехали в Америку во времена Войны за независимость». На самом деле он не был уверен, но именно это утверждал его отец.

«Лессинг», — размышляла миссис Делакруа. «Готхольд Эфраим Лессинг. Он был великим немецким драматургом и критиком середины восемнадцатого века».

«Работал на герцога Брауншвейгского… среди других», — вмешалась Лизе. Как будто ей приходилось платить за слово, чтобы говорить.

— Неважно, — весело сказала пожилая француженка. «Готхольд Лессинг давно умер. Этот… Алан, не так ли?… жив. Мне интересно узнать об Алане Лессинге».

Разговаривать с Эммой Делакруа было все равно, что обращаться с хрупким фарфором. У Лессинг сложилось впечатление, что она разобьется, если кто-нибудь с ней не согласится.

«Нечего рассказывать. В Айове некуда пойти дома… это один из штатов Среднего Запада. Окончил школу, проучился один год в колледже, не нашел работы, пошел в армию. Послужил некоторое время, потом сам занялся армейским бизнесом». Он самоуверенно ухмыльнулся. Речь была длиннее, чем он обычно произносил, но проницательные черные глаза и напудренная кукольная улыбка миссис Делакруа вызывали доверие. И Лиза слушала.

— Не член, — с сомнением вставила Лиза. — И все же господин Мюллер, похоже, вам доверяет.

«ВОЗ?»

«О… мистер Малдер. Теперь это его имя.

— И он потомок?

«Да. Как миссис Делакруа.

Ему надоела эта тема. СС и нацистская партия были холодны как труп, как… как его звали? — Готхольд Лессинг. Он смотрел в окно на ярусы белых замков-облаков. Они покинули Каракас и теперь направлялись через Атлантику в Дакар.

Миссис Делакруа ласкала один из дневников СС с благоговением монахини, прикасающейся к священной Библии. Самые поздние дневники были четко скопированы на современном немецком и английском языках, но самый ранний из двадцати с лишним томов был написан архаичным немецким шрифтом Суеттерлина, который ни она, ни Лизе не могли прочитать. Их нужно будет расшифровать, когда они прибудут в Преторию, чего Малдер не делал, пока их держала его семья.

Темно-синие переплеты и потертые кожаные корешки излучали ауру почти мистической преданности. Те, кто написал эти страницы, любили свое дело с ужасающей яростью. Они не сдались, даже несмотря на преследования нацистов прошлого века. Лессинг ощутил что-то вроде религиозного трепета, как в тот раз, когда они с Джамилой посетили пещерные храмы Эллуры. Вырезанные там боги все еще были горды, все еще могущественны, все еще великолепны в своем загадочном величии. Они все еще говорили с человечеством. Джамила, чья семья принадлежала к шиитской (или шиитской) секте ислама, как она настаивала, смеялась над ним.

Лессинг перестал быть лютеранином, когда ему было шестнадцать, когда горькое благочестие его матери и рождественские слова отца окончательно разъели последние следы его детских убеждений. Позже он не нашел ничего, что могло бы соблазнить его среди догм Рождённых свыше, католиков, ислама Джамилы или любой другой религии мира. Однако иногда на него все еще влияли религиозные и квазирелигиозные переживания. Дневники, сложенные на красном плюшевом сиденье самолета, были именно этим; они были переполнены собственной силой, подобно мане жителей островов южной части Тихого океана. Звонили, кричали, почти кричали: «Верьте в нас! Верьте в нашего Фюрера! Верьте в национал-социалистическое движение, в Германию и в славную судьбу арийской расы!» Он почти мог слышать пение «Зиг Хайльс» сквозь гудящий грохот самолета.

Он так резко дернулся, что Лиза уставилась на него.

«Дакар к вечеру», — сказала она. «Тогда Претория. Немедленно вернуться?

Он изо всех сил пытался расшифровать ее странную словесную стенографию. «Э… да. Вернемся в Индоко.

Она скрестила одну обтянутую шелком ногу с другой, и ее жемчужно-серое платье из китайского шелка соскользнуло с ее бедра. «Убей. День или два. Покажу тебе окрестности.

Выражение ее лица было двусмысленным. Возможно, она заигрывает с ним, а может быть, предлагает лишь ритуальное гостеприимство. Он улыбнулся и ничего не сказал. Он перейдет этот мост после тщательной разведки.

Он снова проснулся от сбивчивого сна о терновых кустах, черных лицах и заикающемся автоматическом оружии: Ангола. На какой-то тревожный момент он подумал, что это было правдой. Прямо над его головой Лизе объявила: «Африка, мистер Лессинг. Приземление в Дакаре. Аэропорт Йофф».

Оно было настоящим, таким же жарким и влажным, каким он его помнил, и пахло Индией, но с небольшими отличиями. Теперь там были настоящие черные лица, костлявые мужчины в потрепанной униформе цвета хаки, немецкие автоматы СМ-97, демонстративно висящие на тощих плечах. Это была Новая Гвинейская империя, основанная сорок лет назад каким-то армейским капитаном. Гвинейцы захватили Сенегал, Гамбию, Сьерра-Леоне, Либерию и некоторые другие остатки европейского колониализма. Их многообещающее предприятие было поддержано французскими и португальскими деньгами, а также европейскими офицерами, командовавшими Черными легионами императора Сайида Абу-Бакра.

Миссис Делакруа сошла с корабля, забрав с собой Лизу. Пилот занимался оформлением документов, а Лессинг оставался в кабине. Он принял все возможные меры предосторожности: запер дневники в сейфе самолета, проверил свое 7,62-мм пистолет и 9-мм пистолет-пулемет и осмотрел в бинокль взлетно-посадочную полосу и отдаленные здания. Если кто-то из заинтересованных сторон знал, что дневники находятся на борту, сейчас самое время нанести удар. Он мог ожидать чего угодно: от угона самолета до ракетной гранаты. Он выключил свет в каюте и стал ждать.

К самолету с грохотом подъехали бензовозы, несколько коммерческих судов приземлились и взлетели, а сотрудники службы контроля аэропорта поднялись на борт и высадились, благоухая лучшим французским перно миссис Делакруа. Пилот, молодой шотландец с рыжими волосами, склонился над картами, чтобы проложить курс на Преторию. Снаружи линии синих посадочных огней образовывали геометрические диаграммы на черноте, а сырые запахи Африки смешивались с запахами бензина, асфальта и горячего металла.

Белый свет промчался по асфальту, превратился в два огня и превратился в открытую машину. Миссис Делакруа и Лиза? Не на такой скорости! И не с тремя сбившимися в кучу фигурами с сверкающими синим автоматическим оружием, застрявшими на переднем сиденье.

Это может быть оно.

Пилот появился по зову Лессинга, осмотрелся, нырнул обратно в кабину и вернулся с японской штурмовой винтовкой ГК-11, гранатометом, штыком, оптическим прицелом и всем остальным. Он ухмыльнулся Лессинг. «Раньше несколько раз поддерживал старушку».

Машина с визгом остановилась возле лестничной площадки, и из нее выскочили трое черных солдат в блестящих стальных касках и аккуратно выглаженной белой форме. За ними шел костлявый европеец в гражданской рубашке и шортах.

«Эй, там!» — крикнул последний. «Ты! Лессинг! Мух-фук-ка!»

Лессинг раскрыла рот. Это был Джонни Ноу. Во время Баальбекской войны они служили в одном отряде.

Пилот слабо улыбнулся и опустил оружие, но Лессинг колебался. Он не был готов к тому, чтобы его преследовал бывший товарищ, теперь работающий на другой стороне.

«Джонни? Положи свой кусок и поднимайся. Оставьте там своих собачек.

Снизу послышалось недоуменное ругательство. Он услышал грохот оружия, брошенного на заднее сиденье машины. Затем по металлической лестнице, по две за раз, взбежал Джонни Кеноу.

Лессинг отступил в тень за дверью, не желая подпускать Кеноу к ближнему бою, пока он не узнает больше. Те солдаты, что там внизу, могут подняться и войти в самолет за считанные секунды.

«Эй, чувак! Хе-эй! Кеноу сразу понял ситуацию. Он остановился и широко раскинул руки. «Чистый! Я чист! Что, черт возьми, случилось?

— Надеюсь, ничего. Просто быть мудрым. Заходи.» Он пригнул бровь, глядя на пилота: ему хотелось немедленно узнать, решили ли приятели Кеноу присоединиться к вечеринке.

Джонни Кеноу был таким, каким его помнил Лессинг: долговязым соломососом из Монтаны с бледной пестрой кожей; маслянистые темные волосы, покрывавшие череп, словно слой краски; и глаза были так близко посажены, что люди говорили, что ему приходилось смотреть в бинокль одним глазом за раз. После Баальбекской войны Кеноу поступил на службу в императорский дворец в Конакри. Теперь он был верховным генералом Вечно-Победоносной Армии Императора, и ходили слухи, что он приобрел отряд евразийских наложниц, сундук, полный медалей, и сундук, полный золота.

Не такая уж плохая обязанность. Но тогда продолжительность жизни имперских генералов здесь была не больше, чем в Древнем Риме.

Лессинг спросил: «Откуда вы узнали, что я был в этом самолете?»

«Держи мою задницу в чистоте и следи за пассажирскими декларациями». Кеноу подмигнул — зрелище непривлекательное. — Здесь, чтобы забрать француженку, подарок Императора его сыну-свиньесу. Королевский прием». Он фыркнул. «Лучше я расскажу ей, что происходит, прежде чем она связалась не с теми людьми».

— Дворцовая интрига?

«Ага. «Не такой уж и грубиян, чтобы оплодотворить всю Африку». Лессинг начал немного расслабляться. Следующие слова Кеноу вернули его в полную боевую готовность.

«Мальчики здесь ищут тебя. Две-три недели назад.

«ВОЗ?»

«Не знаю. Евро-наемники, может быть, или арабы. Он произносил это слово «Ай-рабс» даже после пятнадцати лет на Ближнем Востоке. — Сказал им, что ты сдох.

— Есть идеи, чего они хотели?

«Ни черта. Слышал, о тебе тоже спрашивали другие парни. Он лукаво взглянул на Лессинга узкими, покрасневшими глазами. — Ты спрятал кое-какую добычу, которую должен был отнести домой папе?

На ум сразу пришли «образцы» Пакова, предложенные Лессингом. Но никто не мог об этом знать. Маленький глобус и трубка были спрятаны за металлической смотровой пластиной в самом сердце «Индоко».

Завод в Лакнау. Он точно знал, что с тех пор туда никто не заглядывал.

«Или, может быть, ты ударил кого-то, кому не следует?»

Лессинг почувствовал облегчение; Кеноу просто ловил рыбу. Он улыбнулся. «Черт, я слишком умен, чтобы так облажаться. Просто делай свою работу».

«Ты всегда была осторожной сукой сукой». Другой порылся в кармане рубашки, достал потрепанную пачку американских сигарет и протянул ее. Лессинг покачал головой. — Слышал и еще кое-что. Какая-то большая разборка между израильтянами и русскими. Наемники, регулярные солдаты, много снующих туда-сюда. Американцы, британцы и все остальные в этом чертовом мире снуют вокруг. Больше кикиберд, чем ты можешь потрясти своим членом.

«Кикиберд» на сленге означало шпиона, агента разведки; Лессинг слышал, что это произошло из какого-то архаичного анекдота о большой тупой птице, которая всю зиму сидела в снегу и кричала: «Ки… ки… ки… черт, холодно!»

Снизу послышался крик, и они встали, чтобы посмотреть. Один из солдат в шлеме указал через мокрую взлетно-посадочную полосу на мигающие огни только что приземлившегося самолета. Кеноу выплюнул через дверной проем.

«Теперь это наша французская хор. Должен идти. Может быть, я смогу немного подстрелить новичка, прежде чем мадемуазель Ла-де-де-ебаная-да станет королевой-императрицей.

«Эй, хотя бы скажи мне, что, по твоему мнению, происходит!» Лессинг, тоже стоявший у двери, заметил огни приближающейся к ним второй машины. Прическа миссис Делакруа блестела на заднем сиденье, как серебристая тиара.

— Черт возьми, я понятия не имею. Кеноу пожал руку, похлопал Лессинг по плечу и начал спускаться по лестнице. «Однако он большой. Может быть, Большой Бум, который уничтожит мир. Я заставил Императора вырыть бомбоубежище прямо до середины земли! Если кто-нибудь позвонит, я буду там».

Он помахал рукой и исчез.

Когда-то здесь могло быть место и еда для тех, кто не служит или не может служить социальному благу. Поддержка таких лиц сейчас практически невозможна. Планета не только перенаселена, но ресурсов уже недостаточно, а транспорт часто недоступен для доставки грузов тем, кто в них нуждается. Экономическая система также не приспособлена для обслуживания большого количества дронов, которые не могут или не хотят участвовать в производстве.

Сказать это ни «гуманно», ни «бесчеловечно»; это просто правда. Голодающий ребенок, который сегодня получает едва достаточную пищу, завтра вырастет с серьезными физическими и умственными недостатками. Он или она родит в среднем три или четыре новых рта, которые нужно будет кормить, и так далее, в немыслимое будущее.

Это безумие, невозможная ситуация. Слабых и неполноценных особей невозможно поддерживать вечно, не ослабляя запас и не истощая ресурсы, уже непозволительно уходить от проблемы и говорить. «Бог даст.» Это простое оправдание ничегонеделания. Бог часто не обеспечивает, как доказывают многие великие катастрофы истории. Если Бог преподает урок, так это то, что каждый вид должен обеспечивать себя сам — или погибнуть, как динозавры.

Решение, если оно существует, не придет через мелкие реформы, благочестивые слова или добросердечную благотворительность отдельных людей. Важнейшим и неизбежным требованием для выживания является эффективное мировое государство, а не разношерстная команда неумелых национальных правительств, которые слишком слабы, слишком медлительны и слишком бессильны, чтобы решить предстоящие ужасные дилеммы. Время дезорганизации прошло. Что необходимо, так это тоталитарное мировое правительство.

Те, кто погряз в мешанине так называемого «либерального» мышления, теперь будут вскидывать руки и плакать. «Не тоталитаризм! Это плохо!» Такой ответ демонстрирует лишь невежество, непонимание значения слова «тоталитаризм».

Проще говоря, тоталитарное государство — это государство, в котором достигнуто идеологическое и оперативное единство: больше нет лоскутного сочетания традиций, религии, суеверий, местных обычаев, узкопрофильных предрассудков, устаревших идей прошлых веков, частично реализованных структур, которые пересекаются и конкурируют с другими, другие структуры и туманный «идеализм», скрывающий «практическую» жадность.

Тоталитарное государство должно начать все с чистого листа. Его необходимо реорганизовать, реструктурировать и перераспределить. Оно должно заботиться о своем народе.

Настоящее тоталитарное государство ценит социальную сплоченность, эффективность и рациональность. Оно должно обладать средствами для реализации этих ценностей — в отличие от более ранних государств, которые штамповали «высокие идеалы», как автомобиль, выбрасывающий выхлопные газы, но были слишком несовершенными и зачаточными, чтобы когда-либо реализовать их.

Перефразируя Платона, лучшая форма правления — это хорошая монархия; самое худшее — это плохая монархия. Демократия не может быть очень хорошей или очень плохой, потому что это слишком неэффективно. Однако монархия, правление одного наследственного «короля», сегодня не может работать; мир стал слишком сложным. По той же причине истинная «демократия» (которая никогда по-настоящему не практиковалась) также не может служить. Промежуточные формы, например те, в которых каждый человек голосует за одного или нескольких представителей, слишком громоздки и накладывают слой за слоем «правительство».

Тоталитаризм в лучшем смысле этого слова — это сегодняшняя версия платоновской «хорошей монархии»: эффективное, благотворное и структурированное унитарное правительство, служащее благу своего этноса. Благотворный тоталитаризм необходим, если западная цивилизация — и остальное человечество — хотят выжить. Это цель Партии Человечества. Партия заменит все прежние, устаревшие системы, желательно без насилия и войны, посредством естественного процесса созревания видов. Подобно тому, как человечество отказалось от таких практик, как каннибализм, детоубийство женского пола и человеческие жертвоприношения, так и наша социальная организация теперь должна перейти от раздробленных племенных национальных государств к истинному Мировому Порядку.

Могут спросить, кто вам дает. Партия Человечества, право судить, принимать решения, перестраивать общество? Кто назначил тебя быть Богом?

Ответ в том, что кто-то должен принимать решения. Всегда кто-то принимал решения: отдельный правитель, совет, сенат, собрание. Несмотря на всю так называемую «рациональность человечества», всегда существует запутанное мышление и тенденция ничего не делать, если действие не является неотложным. Требуется лицо, принимающее решения, будь то один человек или единая объединенная организация, если кто-то нарушает правила общества, должен существовать свод законов, правоохранительный орган и сдерживающее наказание. Надо принять и другие решения: свалка здесь, автодорога там, налоги на отдельные продукты, регулирование бизнеса и так далее. Эти решения будут приняты. Вопрос в том, насколько можно терпеть неэффективность при их создании? Сколько задержки? Сколько потерь персонала, ресурсов и времени? В прошлом процесс принятия решений был иррациональным, основанным на традициях, суевериях, табу, религии, идеологии, правовых кодексах, восходящих к античности, а также на личной обиде, алчности и извращенности! Такая нелогичность не может продолжаться.

Мир слишком близок к окончательному Армагеддону. Государство должно иметь полномочия для реализации необходимых решений, даже если некоторые из них могут быть жесткими. Ему должно быть разрешено определять цели, распределять ресурсы и исправлять ошибки прошлого. Тоталитаризм не «жестокий»; «Жестокость» — это растрата энергии, растрата кадров, растрата производства. Жестокость никогда не должна действовать ради самой себя или ради эгоистических целей отдельных лиц, ее следует использовать — умеренно — только на службе высшему благу, благу этноса, и, следовательно, благо вида. В большинстве случаев будет видно, что доброта и позитивные стимулы работают лучше.

Партия Человечества обеспечивает Weltanschauung, не «мировоззрение», как часто переводят это немецкое слово, а «мировоззрение». Это мировоззрение целостно; он отбрасывает прошлое, исследует будущее и планирует создание общества, которое будет жить в мире и гармонии с Природой на протяжении тысячелетий. Он требует лояльности, служения и энергии всех, кто стремится к истинному прогрессу. Без этого мировоззрения человечество постигнет собственное разрушение еще при жизни тех, кто сейчас читает эти слова. Это так же очевидно, как восход солнца, учитывая нынешние тенденции.

Партия Человечества требует возможности сделать этот мир лучше для вида, для западного этноса, и, следовательно, для всего человечества. Подумайте: может ли это быть хуже того, что существует сейчас? Что же в противном случае обязательно произойдет?

— Солнце человечества (отрывки из третьего предварительного издания), Винсент Дорн

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Суббота, 12 июля 2042 г.

«Нравится это?»

Лессинг улыбнулась и вернула рукопись Лизе. «Написание справедливо, но до Судного дня еще далеко. Меня мало интересует политика, и ваше тоталитарное государство… честно говоря… меня не убеждает».

«Должен.» Девушка положила пачку бумаг, приподнялась на локте и натерла лосьоном для загара бледно-золотистое бедро.

«Извини.» Он протянул руку и взял пластиковую бутылку из ее пальцев. «Вы упускаете место. Разрешите.»

— Это не политика, Алан, — сказала миссис Делакруа, сидя в шезлонге в тени. Она жестом указала на огороженный сад, на залитую солнцем плитку, растения в горшках, бассейн, статуи. «Это выживание. Выживание западной цивилизации, того образа жизни, которым вы сейчас наслаждаетесь».

В данный момент все, что ему хотелось, — это наслаждаться этим — и Лизой — и дальше. Он сказал: «Спасибо, что пригласили меня остаться».

Ее нельзя было откладывать. «Да, конечно. Но вам… людям вроде вас… действительно стоит серьезно задуматься. Ведь сильные выживают, а слабые погибают. Это эволюция, непреложный закон Природы. И кто по-прежнему является сильнейшим, даже после десятилетий лени и игнорирования нашей ответственности перед историей? Мы, Алан, западный этнос. Мы — те, кто изобретает, разрабатывает, организует, создает и обеспечивает капитал и рабочие места. Мы сделали больше, чем любая другая группа. Теперь мы ослаблены толпой других голосов. Но мы не можем позволить им отвлекать нас: кто возьмет на себя управление? Можете ли вы представить себе, чтобы этот ужасный «император» Гвинеи кормил даже свой народ, не говоря уже о людях Ганы, Нигерии или где-либо еще? Если бы нас… нашу промышленность и наш опыт… отобрали, наступил бы хаос! Затем разрушение и конец всему, что нам… всему, что всем людям… дорого.

«Гм» Он задумался над другой темой. Если бы она пошла вздремнуть что ли! Вчера вечером Лиза была дружелюбна; он чувствовал, что она готова быть чем-то большим.

Он поймал себя на том, что снова думает о Джамиле. Черт возьми! Ни одной безобидной фантазии в покое! Он не мог преследовать Лизу, не придя к соглашению с Джамилой. Он позволил себе уговорить остановиться в Претории. Он был мил с Лизой — некоторые могли бы назвать это «ухаживанием», — но он не пошел дальше одного-двух замечаний, небольшого телесного контакта и вежливо нанесенных нескольких капель лосьона для загара. До сих пор он преступал только мысленно, что едва ли можно назвать преступлением!

До сих пор.

Он надавил на него или оставил его лежать?

На данный момент он оставил это в покое. Ему нужно было время.

Аромат лосьона для загара, смешанный со слабым цветочным запахом спутанных светлых локонов Лизы, и нагретый солнцем соленый аромат ее кожи возбудили его. Он искал безопасный объект. «Кто вообще этот Винсент Дом? Я никогда о нем не слышал».

Миссис Делакруа взглянула на Лизу очень лукаво и очень по-французски. «Вы смотрите на нее. Не я… Лиза, вот. Она, возможно, «Дом», а другие — «Винсент».

«Что?» Потом он задался вопросом, почему он был удивлен. На собрании комитета писателей города Гватемала состоялся разговор. Все, что он мог придумать, было сказать: «Поздравляю».

«Она пишет теоретическую часть», — продолжила г-жа Делакруа. «Другие занимаются историей и… как бы это сказать?… программой действий».

— Вы имеете в виду платформу?

«Не совсем. Ваше слово «платформа» слишком конкретное, это список очень конкретных предложений. Это приводит к ссорам и фракциям внутри движения. Вместо этого мы подражаем Первому фюреру: его мировоззрение не представляло собой список средств и целей; это был взгляд на будущее, на сильную Германию, на общество, которое могло бы возглавить Запад и мир. Он мало пользовался платформами, такими как та, которую партия выпустила в 1920 году, и он не наполнил свою книгу «Майн кампф» конкретными подробностями, о которых люди могли бы спорить. Его конечной целью было мировоззрение, но он был прагматичен и ожидал, что детали будут меняться в зависимости от обстоятельств. Он был провидцем, пророком… и проводником, арбитром, примирителем между отдельными людьми и фракциями. И он был выше их всех».

— Теперь нет фюрера, — Лизе встряхнула локоны. «Надо привлекать идеями, а не харизмой. Поведенческие психологи проверяют каждое слово нашей книги. Никаких упоминаний о прошлом, о нацизме. Только позитивные вещи. Тепло, любовь, прогресс, стабильность».

Лессинг позабавил. «Вы могли бы нанять актера… «Винсента Дорна» для выступления с речами».

Лиза презрительно фыркнула и спрятала голову в руках, позволяя ему нанести лосьон на ее затылок. Однако г-жа Делакруа отнеслась к нему серьезно: «Мы подумали об этом. Мы еще можем это сделать, если не сможем найти харизматического лидера. Выступления, телевидение, публичные выступления… все это так важно, n'est-ce pas? Мы также подумали о том, чтобы сохранить анонимность месье «Дома»… комментарий?… инкогнито. Но так продолжаться не может после того, как мы станем публичной политической силой».

Все это казалось ему глупостью. Движение без лидера? Толпа психологов, сотрудничающих с рекламщиками и писателями-призраками, сочиняет Священное Писание? Это была мечта телевизионного руководителя! Людей убеждали люди, а не книги: физическое присутствие, слова и дела, а не абстрактные теории. Кем бы он ни был, у Гитлера было правильное представление о реалиях личной власти. Разве Александр, Наполеон, Черчилль, Иисус не добились этого, не слишком полагаясь на трактаты и манифесты? Маркс и Энгельс, конечно, писали книги, но сами они не участвовали в революции, которая выбросила царскую Россию на свалку. К лучшему или к худшему этим руководили такие люди, как Ленин, Троцкий и Сталин. У Пророка Джамили Мухаммада, конечно, была книга — Коран, но он никогда не смог бы добиться успеха без харизмы. Он произносил речи, встречался с людьми, обсуждал проблемы, собирал сторонников, боролся с противниками — и в конце концов победил. Нет, Лессинг по своему военному опыту знал, что люди хотят, чтобы ими руководили настоящие, живые люди. Вот почему абстрактные, безличные видения Бога имели тенденцию вытесняться очень человеческими образами отца, сына, матери и пантеонами святых, полубогов, имамов, гуру, святых мистиков или кого-то еще. Люди могут умереть за абстракцию, но другой человек убедит их, что жертва стоит свеч.

Он издал уклончивое рычание.

Бассейн и окружающий его сад были кристально тихими, как фотография в каком-то глянцевом курортном буклете, оазис безмятежности, отрезанный от вселенной. Ничто не входило без одобрения миссис Делакруа; ничего нельзя было изменить. Казалось, всегда будет светить солнечный свет; синяя, пахнущая хлором вода; плитка была горячей, мокрой и ослепительно белой; влажные полотенца; розовые зонтики с яркой бахромой; и маленькие шаткие столики из стекла и проволоки, переполненные бутылками, журналами и всякими безделушками для досуга.

Лиза поднялась на ноги и потянулась. Она взяла полотенце, пробормотала что-то о душе и скользнула, босиком и почти голая в других местах, к дому. Глаза Лессинга следовали за ней сами по себе. Ноги у нее действительно были очень хорошие.

— Вы будете добры к Лизе? Голос миссис Делакруа прервал его размышления.

«Что?»

«Ты знаешь. Я не наивен и не совсем дряхл, да?

Лукавить было бесполезно. «Никто из нас… Мы еще не предприняли никаких действий».

«Вы оба ясно дали это понять. Я оставлю вас двоих одних, и пора спать, не так ли?

Он рассмеялся ее словам. «Может быть. В любом случае, у меня есть… другие обязательства… еще в Индии. Ничего не произойдет, пока я не приму решение по этому поводу. Не развлекаюсь, тогда бегу».

«Бьен. Это должно быть то, чего вы оба хотите. Она протянула восковую, бледную, как бумага, руку из тени к солнечному свету. Оно выглядело почти бестелесным. — Вы могли бы знать о Лизе?

Он ничего не сказал, и она приняла его молчание за согласие. — Лиза американка, Алан. Как и вы. Она сбежала из дома, когда ей было двенадцать. Она не говорит об этом, но я думаю, что это был ее отец… жестокое обращение с детьми… вы знаете. Американская семья более чем наполовину разрушена, старые ценности утеряны. Она попала в один из ваших городов, была схвачена бандой черных, ее заставили работать проституткой на улице, а затем продали кому-то в Нью-Йорке, который отвез ее в Каир… порнографу, торговцу человеческой плотью. Один из наших людей увидел ее там и купил… в буквальном смысле. Он привез ее во Франкфурт и сделал из нее… как вы это называете?… манекенщицу, образец моды. Она не была обычной проституткой. Любой мог видеть, что у Ней было слишком много… Я не знаю выражения».

— Класс, — пробормотал Лессинг.

«Ах, да, класс. Я вырос в Свободной Республике Конго… сейчас я не свободен и не республика, но это уже другая история. Мой английский лучше немецкого… язык моего дедушки… но мой французский лучше. Ты говоришь по-французски, Алан?

Он покачал головой, и она одарила его печальной полуулыбкой. «Очень грустно, вы, американцы. Никаких языков. Так. Лиза страдала… Мне нет нужды об этом рассказывать. Вы слышите эффект в ее речи: ей нелегко разговаривать. Хотя она пишет. Она хорошо пишет и становится лучше».

Вот почему Лиза говорила так. «Боже мой», — выдохнул он. «Как она, должно быть, ненавидит!»

«А? Нет. Не ненависть. Не так, как некоторые женщины ненавидят мужчин, хотя и с меньшими причинами. Не Лиза. Она тверда и осторожна, как… краб в панцире. Крепкий, готовый к бою… но хрупкий и очень мягкий внутри. Она пытается философствовать. То, что случилось с ней, в наши дни случается со многими. Она не ненавидит, но хочет разрушить систему, которая причинила ей вред. Замените его миром, в котором подобные ужасы не могут существовать».

«Кто мог ее винить? Но она идеалистка. Всегда будут войны, убийства, жестокость, эксплуатация, преступность и проституция. Никакое правительство, никакое «движение», никакая мечтательная политическая философия не остановит это».

«Там говорит наемник: солдат, прагматик. Возможно, ты прав, Алан. Но мы… Лиза и все мы… должны попытаться. Иначе в жизни нет смысла, а?»

Он грубо вытер лицо и плечи пушистым синим полотенцем, которое дала ему Лиза. Внезапно запах хлора в бассейне стал удушающим. «Мне нужно вернуться в Индию. Я не хочу тебя выгонять…»

«Выставить меня? Что это значит? Ох, чтобы меня побеспокоить. Нет, ваш билет и документы есть у моей секретарши, миссис Ван Тассель. Я добавлю подарок, чтобы отплатить тебе за твои услуги». Она поднялась на ноги, поправила сарафан на место и улыбнулась. «Так? Ты и Лиза? Не сейчас?»

Он ухмыльнулся в ответ. «Позже. Может быть.»

Она откровенно рассмеялась. «Лизе нужен хороший человек, Алан. Возможно, ты достаточно хорош? Вызов?»

Он усмехнулся и последовал за ней в дом.

Ужин прошел неловко. Ни среднее американское воспитание среднего класса, ни годы службы в различных армиях не подготовили Лессинга к людям, которые пьют с двенадцатью серебряными приборами. Слава богу, в Южной Африке хотя бы отказались от смокингов и накрахмаленных манишек! Шесть гостей-мужчин госпожи Делакруа были одеты в самую разнообразную спортивную одежду, рубашки и деловые костюмы. Четыре женщины, включая Лизу, были одеты в модные платья в стиле чонсам с разрезом до бедра, сделанные из металлизированной шелковистой синтетической ткани и дополненные лифами такого же цвета с небольшой верхней курткой из полупрозрачного кружевного материала. Секс радостно вернулся после долгих десятилетий душного пуританства, рожденного заново. Единственной, кто был одет в традиционное вечернее платье, была сама хозяйка, царственная и грациозная, как портрет какой-нибудь вдовствующей императрицы.

Лессинг оказался между пожилым африканером и молодым человеком в форме капитана южноафриканской полиции. Первый сразу оценил Лессинга, сделал пару вежливых замечаний, а затем обратился к женщине справа от него, чтобы обсудить скачки в Йоханнесбурге. Полицейский был более откровенен: грубоватый, лысеющий, загорелый и знакомый с военной профессией. Общие друзья-наемники предложили отправную точку, и они продолжили разговор о местных группах сопротивления, расовых волнениях в Америке (о которых полицейский знал больше, чем Лессинг, который не жил там много лет) и нынешней ситуации в его собственной стране. .

— Мы приближаемся к этому, — несчастно сказал капитан. «Рано или поздно у нас произойдет еще одна Великая резня, подобная той, что произошла в 2000 году. Тогда многие другие, как белые, так и черные, будут убиты, и снова ничего не будет решено».

«Что можно сделать», — спросила Лиза через стол, чтобы остановить это? Лессинг уже привыкла к ее бессвязной манере говорить.

Капитан потер тонкие усы. «Как и в прошлый раз: военная сила. В социальном плане мы зашли настолько далеко, насколько могли: образование, здравоохранение, рабочие места, жилье. … простите за выражение… чертов жребий Черные хотят сделать с нами то же, что они сделали с Родезией… Зимбабве. Сначала независимость, затем черное правительство «ведди пропа британцев», затем «президент», который является немногим больше, чем диктатор, затем армейское правление, затем трайбализм, затем преследование белого меньшинства и, наконец, изгнание всего, что осталось у белых. Потом хаос, как сегодня в Зимбабве». На его щеках появились цветные пятна. «Черт побери, я такой же африканец, как и эти люди… предки здесь с 1600-х годов и все такое. Я не оставлю свой дом больше, чем американец английского происхождения, которого краснокожие индейцы вежливо просят покинуть его! Тот же случай; разное соотношение туземцев и белых, вот и все».

Лессинг уже слышал эти аргументы раньше. По его мнению, капитан лишь реалистично описывал ситуацию. С философской точки зрения — морально, этически, в лучшем из всех возможных миров, возможно, не должно быть расового конфликта. Однако человеческое животное, черное или белое, было агрессивным и жадным, и какая бы сторона ни оказалась сверху, почти наверняка злоупотребила бы своим положением. История доказала это, и не было никаких признаков того, что человечество изменило свое мнение. Как говорила старая пила: «В них нет справедливости». Где «законные политические устремления» одного человека стали «угнетением и тиранией» другого? Достаточно было взглянуть на евреев в Палестине, британцев в Ирландии или на любой из дюжины других примеров. Он был рад, когда капитан оставил эту тему.

Глядя на Лизу и остальных, он почувствовал чувство, которому не мог дать названия: смутное беспокойство, обреченная судьба, как у человека из будущего, сидящего на последнем ужине на «Титанике». Яркий, хрупкий разговор проходил вокруг него и вокруг него и уходил в небытие, слова были не более чем осколками стекла, сталкивающимися, звенящими и звенящими, как колокольчики на крыльце его родителей в Айове. В этой компании он был так же не в своей тарелке, как жареный омар, которого Лиза изящно поглощала. Эти элегантные, чрезмерно воспитанные люди были на головидео мыльной оперой; все, что они говорили и делали, не имело никакого отношения к реальному миру.

Тайное наблюдение за стариком справа от него показало ему подходящие нож и вилку для ростбифа и подходящее к нему вино. Он не допустил непростительных оплошностей; по крайней мере, никто не поспешил обвинить его в необразованности и неряхе низшего сословия. На самом деле, это было забавно. Его мало интересовали эти люди, но когда трапеза подошла к концу, он понял, что сможет справиться, если действительно захочет. Этикет и болтовня были подобны маскировочной краске: ее наносишь, когда выходишь в патруль. Оно не было частью тебя, и ты знал, как глупо ты выглядишь с лицом, размазанным зеленым, желтым и черным, но ты носил его, потому что это означало выживание. Здесь было то же самое.

Десерт пришел и ушел, затем кофе. Они встали. Ритуал теперь требовал послеобеденных напитков и разговоров.

«Меня зовут Хойкенс, Питер Хойкенс». Капитан полиции протянул Лессингу бронзовую руку для пожатия. — Твой не поймал.

«Алан Лессинг».

Мужчина моргнул, и мышцы его челюсти напряглись. — Лессинг, да? Ой ой. Я говорю.»

«Что-то не так?» Он почувствовал на себе взгляд миссис Делакруа из дальнего конца стола.

«Ах… ах, нет. Не совсем».

«В чем проблема?» — спросил Лессинг.

— Можем ли мы поговорить наедине? Мужчина срочно подал сигнал миссис Делакруа.

Гостиная, в которую их отвела старуха, использовалась редко: оазис темной кожаной мебели, племенных щитов и копий, приглушенного освещения массивных бронзовых ламп размером с бочку, шкур животных: африканский китч, подумал Лессинг.

Миссис Делакруа повернулась к Хойкенсу и властно подняла бровь. — Что такое, Питер?

Капитан вздохнул. — Две вещи… три, на самом деле. Во-первых, вы тот самый Алан Лессинг, который работает в «Индоко»? Думаю, в Индии?

«Да. Так?»

— На вашем заводе это произошло. Несчастный случай. Часть сгорела».

«Боже мой! Как? Кто что…? Кто-нибудь пострадал? Он подумал о Джамиле.

— Не думаю, но не могу сказать. Зашел по телекоммуникационной линии раньше, когда собирался на эту вечеринку.

— Две другие вещи, — настаивала миссис Делакруа.

«Оба одинаковые… разные источники. Три дня назад Европол издал приказ… то есть «задержать и задержать»… некоего Алана Лессинга. Американцы разыскивают его по подозрению в убийстве, краже и… ради бога… измене. Какого черта ты сделал, чувак?

— Третье? Он сохранял спокойствие в голосе. Он не видел причин просвещать Хойкенса.

«Израильтяне выдвинули такое же требование на следующий день после того, как Европол вышел на связь. Поймайте этого Лессинга и задержите его для допросной группы из Иерусалима.

«Вы бы сделали это для них? Сионисты? — огрызнулась миссис Делакруа.

— Придется, — Хойкенс извиняющимся тоном повозился со своими запонками. «Мы снабжаем Израиль оружием и помощью… а они нас, вы знаете. Они отбивают мух на севере Африки, а мы бьем мух на юге. Не то чтобы мы любим Иззи, но… ну, одна рука моет другую и все такое.

Старуха уперла руки в бедра и пристально посмотрела на покрасневшее лицо Хойкенса. «Этот Алан Лессинг, он… как бы сказать?… протеже Германа Малдера. Он один из нас. Ты знаешь.»

«Блин, мадам, ничего личного».

«Отлично. Послушай меня. Ты пришел сегодня вечером, встретил Алана, но никогда не слышал его имени. Он летит на моем частном самолете… куда-то. Однажды.»

— Назад в Индию, — твердо вставил Лессинг. «Индия.»

«У них… у американцев, по крайней мере… есть договоры об экстрадиции с Индией! Вы будете арестованы».

«Я должен рискнуть. У меня есть причины…

Хойкенс прервал его. «Американцы… Государственный департамент, ЦРУ, я не знаю какие… знали, что вы здесь, как вы сюда попали. Не почему. Израильтяне, казалось, просто нажимали на все возможные кнопки. Они еще не сошлись.

— Вас послали сюда специально, чтобы найти мистера Лессинга? Миссис Делакруа пристально вгляделась в офицера. «Шпион?»

«Боже мой, мадам…! Конечно, нет! Мое начальство знает, что мы с вами друзья, но не знает, что мистер Лессинг будет здесь сегодня вечером. В любом случае, у нас есть мощная поддержка наверху, и ни американцы, ни сионисты не приветствуются, с их взглядами на нашу внутреннюю политику и все такое. Нет, это было просто совпадение».

Лессинг услышал достаточно. «Что-нибудь еще? В противном случае я приму предложение о самолете в Индию. Ни США, ни Израиль там не популярны. Пройдет несколько месяцев, прежде чем приказ об экстрадиции пройдет бюрократическую волокиту Дели».

«Конечно», — сказала миссис Делакруа. «И к тому времени ваш мистер Малдер что-нибудь придумает».

«У меня есть только один небольшой дорожный чемодан. Я возьму его и буду готов через десять минут. А теперь я хотел бы попрощаться с Лизой, пожалуйста.

«Ой ой!» капитан бросился за ним, когда он повернулся, чтобы уйти. «Я говорю, мистер Лессинг! Еще немного информации! Кажется, и американцы, и сионисты охотятся не только за вами, но и за вашим сообщником! Лучше скажи ему, чтобы он тоже залезал под землю!»

«ВОЗ?» Лессинг подумал о Бауэре, затем о Холлистере и, наконец, о Роуз Терли.

«Какой-то парень по имени Паков. Я думаю, это было имя. Русский, да?

Лессинг побежал вверх по лестнице к спальне, которую предоставила ему миссис Делакруа.

Невежды видят в Германии моего деда место крайнего ужаса, сцену, главными достопримечательностями которой являются трудовые лагеря, тайная полиция и тьма отчаяния. Они не замечают, что в отчаянии находились только те, кто не был частью нашего общества: те, кто был чужд по рождению, или те, кто отчуждал себя своим эгоизмом, своим упадком или своей приверженностью чуждым причинам или верованиям.

Они опускают, часто намеренно, счастливые сцены: восстановление экономики, рабочие места, стабильная валюта, новые автомагистрали и повсеместное строительство, прекращение уличного противостояния между левыми и правыми, искусством и музыкой, а также здоровый интерес к питанию, физическим упражнениям и т. д. и спорт. Большинство немцев были настроены оптимистично впервые со времен Первой мировой войны.

Для большинства из нас все закончилось слишком рано. У нас было несколько лет мира, а затем наступила долгая и ужасная ночь войны. Мы, немцы, знали, что наша страна не начинала войну, хотя нам не разрешили сказать это после 1945 года: мы были оплотом западной цивилизации против азиатских орд и безумия коммунизма. Война принесла жертвы, бомбардировки, нормирование, принудительный труд и все ужасы общества, превращенного в руины. Мы выдержали это мужественно и даже с радостью. Мы боролись за позитивные ценности, за выживание и прогресс нашего народа.

Вы спрашиваете о трудовых лагерях и притеснениях? Скажите мне, что бы сделали вы, американцы, в окружении врагов? Как бы ваши добрые либералы отнеслись к своим лагерям, полным нисеев, если бы японские армии продвигались через Калифорнию? Пусть заглянут себе в душу и потом честно скажут, поступили бы они иначе, чем мы!

Раскрасьте будущее в яркие цвета и покажите миру, что тоталитарное государство — это не регламентированный монстр! Никаких войн, никакого насилия, никакой тирании, никаких танков, грохотающих в ночи! Не военный переворот, а свободные выборы, такие как плебисцит, который привел к власти нашего Первого фюрера в 1933 году. Люди должны проголосовать за нас на посту.

Почему? Потому что мы — лучший шанс, который есть на этой планете! Возможно, единственный шанс, последний шанс перед Армагеддоном. Мир должен это осознать.

— Личное письмо г-жи Эммы Делакруа г-же Аннелиз Майзингер от 31 января 2042 г.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Понедельник, 14 июля 2042 г.

«Как звали этого парня?» Ренч крутанул руль маленького Ikeda Outdoorsman, чтобы избежать стайки детей и водяных буйволов на мокрой от дождя дороге впереди. «Тот, который вернулся домой через двадцать лет и только старая собака узнала его?»

«Одиссей», — ответил Лессинг. — Откуда ты, черт возьми, о нем знаешь? Пятьдесят лет назад в средней школе перестали преподавать греческий язык, даже в английском переводе.

Ренч притворно оскорбился. «Эй, чувак, у меня есть культура. Я прочитал это в комиксе World Classics».

«В любом случае, ко мне это не относится. Меня не было меньше недели».

«Я все еще чувствую себя собакой. Малдер говорит: «Иди, приведи Лессинг». Я поеду за Лессингом и отправлюсь в Лакхнау. Ренч прищурился и опрокинул машину, чтобы повернуть. «Гав гав! Здесь я большую часть времени чувствую себя собакой.

С рассвета муссоны опустились над сухой северо-индийской равниной; теперь они превратились в водопад, грохотавший вниз с мстительностью разгневанного бога. Самолет миссис Делакруа высадил Лессинга в аэропорту Палам в Дели, а местный рейс в Лакхнау, как обычно, опаздывал. Лессинг чувствовала себя как выброшенная кожура манго: вялая, прохладно влажная, липкая, вонючая и вся шероховатая. Он мрачно сопротивлялся всему, что мог сделать Ренч.

Ренч рассказал ему об Индоко: не очередном взломе, как опасался Лессинг, а массовой демонстрации снаружи. Там было около сотни «студентов» и еще дюжина неизвестных головорезов, «хулиганов» — термин на хинди, обозначающий кого угодно, от Блудного сына до Аль Капоне, которые, несомненно, были наемными агитаторами, хотя никто не знал, чьими. Растительные чаукидары взглянули на него и убежали, оставив мафии возможность свободно бегать по растению. Indoco теперь придется восстанавливать три склада и заменять часть оборудования, но никто серьезно не пострадал. Малдер был в ярости. Он говорил о том, чтобы пополнить свои силы безопасности десятком иностранных простых людей, но получить для них разрешение из Дели не будет ни быстро, ни легко.

Самым важным для Алана Лессинга было то, что Джамила была в безопасности и ждала его. Он почувствовал большее облегчение, чем хотел признать даже самому себе.

На фумоффе, ведущем от главного шоссе к заводу, было что-то новое: хижина с соломенной крышей и обтянутый тканью шест через дорогу. — Они выставили полицейский пост, — проворчал Ренч. «Для нашей «защиты» от новых инцидентов». Он достал бумаги, сунул их темному, мокрому лицу, которое высунулось в окно водителя, протянул банкноту в десять рупий, посмотрел, как она исчезает в ночи, и поехал дальше.

Джамила, Малдер, Годдард и трое индейцев ждали их на веранде главного дома. Слуги с неуклюжими черными зонтиками бросились к Дчеде, а Лессинг начал попирать тысячелетнюю индийскую традицию, подойдя к Джамиле и обняв ее на публике. Ее теплое, сухое, ароматное пряностями тело было чудесным.

— Ты пахнешь бисаиндом, — сладко прошептала она ему на ухо. Слово на урду означало «вонючий», как сырое мясо.

Малдер прочистил горло. «Познакомьтесь с полковником Шриваставой, индийской армии, которому поручено защищать Индоко, пока не будет проведено расследование. Это младший инспектор Мукерджи из полиции штата Уттар-Прадеш и г-н Субраманиам из уголовного розыска. Господа, мистер Алан Лессинг, начальник службы безопасности завода. Он уехал в командировку».

Лессинг устал. Он едва мог видеть фигуры вокруг себя или чувствовать руки, которые протянулись, чтобы пожать его. Он услышал трепетное сопрано феи-крестной миссис Малдер, щебечущее Джамиле: «Отведи его наверх, в гостевую спальню. Уже слишком поздно возвращаться в свою квартиру. А потом каким-то образом он оказался здесь, в квадратной, побеленной комнатке с вычурными занавесками. Джамила выгнала слуг и сама боролась с капризной сантехникой, чтобы набрать горячую воду для душа. Потом он оказался в постели.

Он проснулся с мыслью, как он ненавидел спать на склоне холма, с головой выше ног. Где, черт возьми, он был? Сирия? Да, к северу от Дамаска, со своими простыми товарищами в овраге под ним и с лучшей израильской бригадой майора Бергера на хребте, где они вели огонь из тех больших новых минометов, которые русские дали иранцам. Там было тяжелое дерьмо. В любую минуту может быть нанесен авиаудар Бергера и…

Почему ему было так холодно и сыро? В Сирии? Он потер глаза костяшками пальцев и был удивлен, когда сцена растворилась и снова слилась в незнакомую спальню. В ней было одно кресло с мягкой подушкой; огромный шкаф для одежды, который Джамила называла «алмари», а британцы, никогда не умевшие произносить ничего иностранного, «альмира»; медленно вращающийся потолочный вентилятор; и электрические провода, прикрепленные к стене. Крошечная безобидная ящерица, которую Джамила называла чипкили, ходила вниз головой по потолку над его головой. Рев иранских минометных залпов превратился в бульканье древнего кондиционера, который Малдер всегда собирался заменить. Из-за этого в комнате было одновременно влажно и чертовски холодно. Он взглянул вниз и понял, почему ему приснилось спать на склоне холма: Годдард сидел в изножье кровати, его тяжеловесный вес мог бы затопить океанский лайнер…

Годдард был не только большим, но и щетинистым, как кабан: его широкий череп, тыльная сторона рук, плечи — все было покрыто пружинистой, жесткой черной шерстью. Свет из окна создавал ореол вокруг его головы, чего он мог бы добиться только в том случае, если бы на Небесах правил сатана! И вообще, сколько ему было лет? Сорок? Годдард был американцем из Чикаго, крутым, приезжим, потенциальным руководителем, умным и стремившимся подняться на вершину навозной кучи Indoco.

Лессинг воспользовался возможностью нанести удар обеими ногами, как будто только что проснулся.

Годдард удовлетворенно вскрикнул и спрыгнул с кровати. «Христос! Пнешь вот так свою индейскую цыпочку и сломаешь ей все кости!»

Лессинг зевнул ему в лицо. Годдарда не стоило ненавидеть. «Малдер приедет. Он хочет тебя увидеть. «Я здесь.» Он встал, обнаружил, что его снаряжение хранилось в альмире, и выкопал принадлежности для бритья. «Поцеловаться с этой блондинкой?»

Он позволил сантехнике ответить за него. Кран рыгнул, икнул и хлынул поток коричневой жидкости, которая медленно превратилась в горячую воду. Он закрыл дверь перед мясистым лицом Годдарда, чтобы тот мог воспользоваться удобствами.

Когда он вышел, Герман Малдер сидел на единственном стуле. Ренч занял изножье кровати, а Годдард теперь прислонился к стене у окна.

Малдер ждал в тишине Будды, пока Лессинг снова не устроилась в изголовье кровати. Когда он заговорил, это было всего лишь одно слово:

«Паков».

«Сэр… я…»

«Пожалуйста, не лги».

Лессинг не собирался лгать; он собирался предположить, что работа наемника так же привилегирована, как исповедь священника или кушетка психиатра. Более. Простому могут наказать за нарушение безопасности. Оппоненты и работодатели одинаково хмурились, когда губы болтались. Он закрыл рот с громким щелчком.

Малдер, казалось, не заметил этого. «Ты жив благодаря нам, Алан. Очень немногие знают, кого или что мы представляем, но все знают, что мы защищаем наших людей, особенно в странах третьего мира».

«Сэр».

«Выслушайте меня. Только очень решительный враг нападет на вас, пока вы с нами. И все же кто-то готов рисковать жизнями, чтобы добраться до вас. Этот враг может поверить, что мы послали вас за… и что у нас есть… Паков. Что ставит нас под угрозу. Ты видишь?»

«Похоже, что рейд с целью заполучить книги вообще не был связан с вами», — добавил Годдард. «Может быть, какая-нибудь другая суперкорпорация обнюхивает окрестности в поисках того, что можно найти… и почти сорвала куш. Возможно, это были израильтяне или «линчеватели Сиона». Иззи и Виззи уже сблизились».

«Никогда так близко!» — запротестовал Ренч. — Откуда они узнали, что дневники здесь?

«Теперь все под контролем». Малдер вытер свой обнаженный розовый лоб старомодным носовым платком. «Последний рейд… местных «ученых» и их друзей… был направлен не на нас. Они снова искали тебя, Алан. Нам повезло, что мисс Хусайни была в главном офисе. Двое их агитаторов неиндийского происхождения проникли в ваши апартаменты и произвели тщательный обыск. Нападение на Индоко было отвлекающим маневром: ничего серьезного не пострадало, просто кричали, горели и прыгали вокруг, и многие делали вид, что нашли «опасные загрязнители» и «химические вещества-убийцы». Они даже не попытались сломать компьютер, который управляет нашими агрохимическими смесями».

Лессинг сказал: «Г-н. Малдер, я не могу… не буду… говорить тебе больше, чем ты знаешь. Имя, которое вы упомянули, является моей деловой, конфиденциальной информацией. Это не имеет никакого отношения ни к вам, ни к Indoco. Я клянусь в этом.

Ренч принял героическую позу. «Кодекс Запада! Наемник в маске снова едет!»

У Лессинг возникло безумно забавное желание сравниться с монахиней и крикнуть: «Давай свое гестапо!» Я никогда не буду говорить!» Однако у Малдера было мало чувства юмора, а у Годдарда и того меньше.

— Тогда мне сказать тебе, Алан? Малдер поднял толстую руку, бледную и безволосую, как у ребенка. — Вы отправились на задание некоего сеньора Гомеса, гоанского «простого брокера». Вы отправились в Соединенные Штаты, на инсталляцию под кодовым названием «Чудесный разрыв», расположенную в Нью-Мексико. Он был построен сразу на рубеже веков, в худший период паранойи «Рожденный заново». Потом его официально «утеряли»: закрыли, никаких упоминаний, никаких записей. Это место стало бы позором для мирной инициативы президента Рубина, если бы русские узнали, что оно все еще существует. В Женеве придется заплатить ад, а Организация Объединенных Наций сделает из этого телевизионный комедийный сериал. Нынешнее правительство США считает, что лучше позволить Marvelous Gap оставаться чудесным образом.

^Лессинг не видел причин сообщать Малдеру информацию Хойкенса и причину его поспешного бегства из Южной Африки. Малдер и его СС могут решить, что от него больше проблем, чем пользы. Он сказал: «Я солдат. Политика — это не моя работа. Я выполняю приказы». Я, Малдер, вздохнул. «Они не приняли это оправдание в Нюрнберге. Он видел, что Лессинг не понял. «Это было до вашего времени. Неважно. Пока вы были в Претории, я отправил закодированную телеграмму в Вашингтон. Наши люди там уже некоторое время расследуют проект «Паков» и другие проекты «Рожденные заново». Они нажали несколько кнопок, и теперь я знаю все, что нужно знать… за исключением некоторых сверхсекретных данных Агентства национальной безопасности. У движения есть друзья в Вашингтоне, друзья, имеющие доступ к крупнейшим правительственным банкам данных. Все формулы Пакова были уничтожены, как и административная документация, вплоть до списков продуктов в столовой. Но они пропустили один документ здесь, другой там. В этом достоинство компьютеров: как только вы найдете зацепку, компьютер сам начнет искать новые. Он все сопоставляет, соединяет и передает вам в распечатке».

Лессинг покачал головой. «Все еще ничего общего со мной. Я всего лишь мальчик на побегушках. Меня не волнует, что в посылке».

«Да. Хорошо. «Паков» означает «пандемический инфекционный вирус», один из самых уродливых результатов военных экспериментов с рекомбинантной ДНК. Знаешь, что это такое?»

«Я прочел. Журналы…».

«Хотите прочитать, какие технические подробности у нас есть? Кабель у меня на столе.

«Я не учёный». На самом деле, он, вероятно, поймет большую часть этого. Лессинг следил за военными разработками в рамках своей профессии.

«Очень хорошо, позвольте мне сказать вам простым языком». Малдер протянул руку, чтобы успокоить Ренча, который начал говорить. «Паков состоит из двух отдельных переработок цепочек ДНК существующих вирусов. Это комбинированное оружие, двухэтапная операция. Вы отправляете на первом этапе. Векторы… агенты передачи… Pacov-1 обширны: он распространяется по воздуху, воде или непосредственно от человека к человеку и очень заразен. При оптимальных условиях он распространяется на сотни миль. Pacov-1 вызывает лишь легкую гриппоподобную инфекцию, которая исчезает в течение дня или двух. Органы общественного здравоохранения проигнорируют это, никогда не сочтут серьезной эпидемией, и даже если бы они это сделали, им пришлось бы тщательно изолировать ее. Как только жертва переболела «гриппом», Pacov-1 переходит в спячку и становится почти необнаружимым. Через месяц или два вы отправляете вторую стадию: Pacov-2 — тоже вирус, такой же заразный, как и первый, и такой же безвредный сам по себе. Однако он вступает в реакцию с Pacov-1, образуя мощный коагулянт. Коагулянт, Алан, вещество, которое превращает твою кровь в густое желе! Твое сердце не способно перекачивать клубничное варенье, и ты умрешь через три минуты. Ни предупреждения, ни вакцины, ни лечения. Те, кто не подвергся воздействию обеих стадий, остаются невредимыми. Там могло быть несколько иммунных, но они не проводили много тестов, как вы можете себе представить. Pacov-2 становится инертным, как и Pacov-1, через неделю или две. Тогда вы получите страну своей жертвы, все ее имущество… в неповрежденном состоянии… и множество трупов, которые нужно закопать».

Малдер сделал паузу. «Это тебя убеждает, Алан?»

Так оно и было.

«Паков напугал Рождённых Снова. Они открыли врата и столкнулись лицом к лицу с худшими кошмарами ада. Они вырвали установку из Marvelous Gap и разбросали ее персонал по другим проектам. Возможно, они даже убили тех, кто был наиболее причастен к этому; они были не более «благородными», чем любое правительство до или после. Меня бы это не удивило.

«Что бы произошло, если бы кто-нибудь… использовал… Пакова сегодня?»

Малдер осмотрел полумесяцы своих крошечных оранжево-розовых ногтей. «Без понятия. Нет данных. Возможно, материал слишком стар и инертен. Возможно, это никогда бы не сработало. Все, что мы знаем, это то, что это было задумано как последнее средство, мат, оружие Судного дня. Нет, хуже. Больше похоже на последнюю истерику очень плохого неудачника: вскочите, застрелите противника и разбейте шахматную доску вдребезги! Паков должен был уничтожить нации, Алан… миллионы… возможно, сотни миллионов людей.

— Господи… — пробормотал Годдард.

Малдер сделал круговое движение вниз. «Последний Трамп. Не с треском, а с бульканьем. В туалет. Все млекопитающие в пределах целевой территории».

«Бог!» Ренч воскликнул: «Что хорошего в армии? С этой штукой…!»

Малдер поднял голову и посмотрел на маленького человечка. — Совершенно верно, Чарльз. В старые времена армия состояла из людей с мечами и копьями, ружьями и пушками… всем, что было самым современным на данный момент. Вы могли видеть врага, наблюдать за его приближением, препоясать чресла и сражаться. Потом война вышла в космос: ракеты, бомбы, спутники, платформы. Вы… спецслужбы… все еще можете видеть это оружие, но оно настолько мощное, что ни одна из сторон не осмелится начать войну. Единственные атомные устройства, использованные в этом столетии, были сброшены во время китайско-вьетнамской войны».

«И мы извлекли из этого урок». - сказал Лессинг.

«Совершенно так. Надеюсь, по крайней мере. Но вы понимаете, к чему я клоню: обычная армия стоит денег, но каждое государство может себе что-то позволить, и это видно его противникам. Космическое оружие стоит непомерно дорого… миллиарды, триллионы… больше, чем могут терпеть даже Соединенные Штаты или Советы, десятилетие за десятилетием, поколение за поколением. Они слишком мощны, чтобы их можно было использовать без риска возмездия, которое превратит вашу страну в радиоактивную пустошь, и их все еще относительно легко отслеживать; и вы, и ваши оппоненты знают, что там». Для большей убедительности он постучал по ручке стула. — Однако подумайте: все, что вам нужно для Пакова… или для аналога токсина, который русские называют «Стараком»… — это горстка ученых, мокрая лаборатория и система доставки. Дешево, экономично и легко скрывается. Любая мелкая террористическая организация может себе это позволить, любая банановая республика, любая фанатичная религиозная секта». Он встал и подошел к Лессинг. «Насколько большими были эти канистры Пакова?»

Сейчас это не имело значения. С таким же успехом он мог бы это сказать. «Маленький глобус, как украшение на елку. И цилиндр примерно такого размера. Он указал на четыре дюйма между большим и указательным пальцами.

На ум пришел его собственный запас Пакова. Возможно, движение Малдера, потомков нацистских СС, действительно было реформировано, просто еще одна группа хороших парней, зарабатывающих на жизнь тяжелым трудом и честным капитализмом. Он им не доверял. Ни они, ни кто-нибудь. Он был готов рассказать Малдеру кое-что из того, что знал, но будь он проклят, если передаст свои образцы этим людям или кому-либо еще, кроме, может быть, Самого Бога. И только тогда, если Большой Парень вежливо попросит.

Малдер вытер капли пота со лба. «Семья приезжает в страну в качестве туристов. Паков-1 ходит в коробке с детскими игрушками…

Ренч нервно хихикнул. «С лицом клоуна, нарисованным на нем!»

Малдер раздраженно нахмурился. 'Тес. Через месяц или два приходит мужчина с Паков-2, замаскированный под дезодорант или тюбик средства от насекомых. Он идет в свой номер в отеле, разбивает контейнер в раковине и снова уходит. Он в безопасности, потому что не подвергся воздействию Паков-1, который сейчас находится в состоянии покоя».

«И все в целевой зоне умирают», — выдохнул Годдард.

«Правда», сказал Малдер, «но грязно! У биологического оружия нет четких ограничений, и неизвестно, как долго оно прослужит! Вирусы непредсказуемы и могут мутировать. Знаете ли вы, что недалеко от Шотландии есть остров, который до сих пор необитаем из-за британских экспериментов после Второй мировой войны? Почти столетие спустя! Биологическое оружие дешево и эффективно, но это палка о двух концах».

«В качестве шантажа…!» Годдард поднял сложенную ладонью руку и сделал удушающий жест.

«Что, если ваша цель раскроет ваш блеф? Не будь глупым. Счет! Они могут решить стерилизовать вашу часть планеты атомными бомбами! Или используйте Старака или другого агента BW! А если Паков выйдет из-под контроля, вместо мира у вас может закончиться кладбище!»

Некоторое время никто не разговаривал. Солнце уже прижилось, и волны жары бились о рифленое, пузырьковое стекло оконного стекла. Старый кондиционер пыхтел и шипел, едва успевая сдерживать ад снаружи. Малдер вытер лицо. Ренч заерзал, а Годдард сидел, как резное чудовище. Лесс развернул подушку, чтобы успокоиться и посмотреть на остальных троих. Безмолвное наблюдение часто давало лучшие результаты, чем речь.

«Они обвиняют нас… моих предков… в геноциде», — размышлял Малдер. «Паков — это наша работа? Эти ракеты в небе? Да, мы вели войну, и да, мы бомбили, стреляли и убивали. То же самое сделали и союзники. Сопоставьте Освенцим с бомбардировками Дрездена или ужасом Хиросимы. Все ужасно, все глупо. Мы многому научились, Алан, многому научились за сто лет.

Лессинг выпалил: «А «Холокост»?»

— Разве Ренч не говорил тебе, что на самом деле его никогда не было… по крайней мере, не так, как говорят евреи. Принудительный труд, лагеря, болезни и жестокое обращение — да; это было время войны, и мои предки делали то, что, по их мнению, они должны были делать. И были расстрелы на восточных территориях, массовые казни евреев и коммунистических партизан. Но никаких газовых камер или каких-либо других причудливых изобретений, о которых заявляют евреи. Но истории всегда пишут победители».

— И проведите судебные процессы по делам о военных преступлениях, — прошептал Ренч.

«В любом случае, был ли «Холокост» или нет, для нашего времени не имеет значения. Никто не хочет войны, которая положит конец жизни на земле. И один народ не может управлять миром рабов. Израильтяне превратились в рабовладельческую империю, и они только начинают пожинать плоды бури. Нет, мы победим по-своему, Алан. Мы — люди, которые изобрели технологию и организацию, которые делают этот современный мир возможным. Мы готовы побеждать. Мы хотим здоровых людей, здоровой окружающей среды, здорового мира. Радиоактивная пустыня или гнилой апельсин, кишащий микробами… ни то, ни другое бесполезно ни нам… ни евреям, ни кому-либо еще».

Лессинг медленно произнес: — Не знаю, верю я вам или нет. Не знаю, волнует ли меня, верю ли я тебе. Все произошло сто лет назад. Твой Гитлер так же мертв, как карри на прошлой неделе». Годдард напрягся, но остальные проигнорировали его. «Что вы собираетесь делать, мистер Малдер? Что ты хочешь чтобы я сделал?»

Малдер поднялся на ноги, Годдард заботливо наклонился вперед, чтобы протянуть руку: «Мы хотим, чтобы ты нашел Пакова. Кто заплатил вам? У кого оно сейчас?

«Спроси Гомеса».

Годдард фыркнул. — Гомес мертв, Лессинг. Его сердце остановилось. В нем была пуля.

Лессинг уставился на него. «ВОЗ? Когда?»

«Ты ударил его пальцем. Это слух. Мы знаем, что ты этого не сделал, потому что ты был в Претории. Но меры этого не знают. В некоторых кругах ты мертвое мясо».

— Но ты знаешь и других простолюдинов, — подсказал Ренч. «Люди выше Уровень Гомеса?».

«Вы можете пойти и узнать», — плавно прервал Малдер. Или вы можете пойти своей дорогой и встретиться с теми, кто ждет вас за заборами Индоко. Иззи ищут тебя, и ты нужен американцам. Кто-то знает о Пакове и Марвелусе Гэпе, кто-то хочет либо допросить вас, либо увидеть, как вы расстегиваете молнию. Мы можем защитить вас. Ты можешь остаться здесь на какое-то время, а если что-то пойдет не так, хорошо. В противном случае мы можем нанять вас начальником службы безопасности в Клубе Лингани, нашем новом спа-центре на острове Понапе. Южная часть Тихого океана одинока, но безопасна».

«Ему придется оставить свой индийский мак здесь», — усмехнулся Годдард.

Удивительно, но Малдер напал на этого человека. «Хватит, Билл! Знаете ли вы, откуда произошло слово «ариец»? Санскрит, Билл, предок хинди и других североиндийских языков. Первоначально оно означало «благородный». Около 1500 г. до н. э. Индия была захвачена арийцами, родственниками наших предков».

Крылья мясистого носа Годдарда раздулись. «Мистер. Малдер, ты хочешь сказать, что эти… эти… пакистанцы белые!»

Ренч захихикал, но Малдер не вздрогнул. «Многие представители высших каст таковы. По крайней мере, так сказал Альфред Розенберг, один из ведущих теоретиков Третьего рейха, хотя и добавил, что они стали «смешанными». В любом случае Первый Фюрер относился к ним как к арийцам. Существовала дивизия Ваффен-СС «Фрай Хинд», состоявшая из антибританских индейцев. Я думаю, он провел войну недалеко от Бискайского залива. Он не видел боевых действий, но был расово приемлем для рейхсфюрера Гиммлера».

На щеках Годдарда вспыхнули красные пятна. «Полагаю, негры тоже арийцы!»

«Конечно, не чернокожие африканцы, но в Ваффен-СС были мусульмане».

Ренчу, похоже, понравился поворот разговора, и он вмешался: «Дивизия Хандшар. Верно, мистер Малдер? Разве Первый Фюрер однажды не выстроил их в ряд и не раздал им маленькие Кораны, чтобы они носили их на шее? Кораны со свастиками?»

«Я так думаю.» Малдер снова вытер лоб. «В СС были люди многих национальностей… украинцы, латыши, эстонцы, голландцы, фламандцы, французы, румыны, венгры, даже некоторые британцы… в СС. Больше, чем просто блондины, германские «супермены»: множество различных белых подгрупп. Не все были столь чистосердечны, как обергруппенфюрер Теодор Эйке, который жаловался, что даже многие Volksdeutschen, немцы, жившие за пределами Германии, были слишком слабы и недисциплинированны, чтобы служить в качестве замены в его дивизии «Тотенкопф».

«Но…»

«А что, если бы Рейх победил? Все эти разные народы, все эти языки, культуры и традиции? Я знаю, чего хочет ваша фракция. Билл, но это не сработает. Даже если бы вы очистили землю от всех чернокожих, всех евреев и всех ненемцев… включая себя, будучи французом и англичанином, насколько я помню… вам все равно придется строить мир. Ненависть — полезный мотив в бою, но она приводит к очень плохой экономической и административной политике. Билл, тебе придется заглянуть за пределы своего ближайшего горизонта. Он делал успокаивающие движения носовым платком. Видно, что он не хотел ссоры.

Годдард поборолся с собой, сумел ухмыльнуться и прохрипел: «Простите, сэр». Он ушел.

«Хороший человек», — Малдер с сожалением посмотрел ему вслед. «Просвещенный расизм, служение нашему западному этносу, является теоретической основой нашего движения. Но Билл заходит слишком далеко… и не заходит дальше этого».

Лессинг принял решение. «Я хочу повидаться с одним мужчиной в Париже», — сказал он. «Я постараюсь узнать о Пакове: кому это досталось, кому это нужно… кому я нужен. Я не обещаю отдать его тебе…»

«И мы этого не хотим. Его следует уничтожить безопасно!»

«Но я должен знать… для моего же блага».

«Справедливо. Мисс Хилари на заводе доставит вам билеты и забронирует столик. Уходи в любой момент».

— После того, как я увидел Джамилу.

В то время я еще был солдатом. Физически и морально я отполировался за шесть лет службы… Я, как и мои армейские товарищи, забыл такие фразы, как: «Так не пойдет, или: «Это невозможно». или: «Мы не должны идти на такой риск; это слишком опасно».

— Майн Кампф, Адольф Гитлер

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Четверг, 17 июля 2042 г.

Номер в отеле на площади Гавра, напротив старинного вокзала Сен-Лазар, был маленьким и затхлым: четыре шага от поцарапанной двери до грязного окна и три шага от дальней стены до кровати. Это соответствовало потребностям Лессинга: секретарь Терри Копли сказал, что «босс» вернется в 14:00.

Он провел пальцем по невзрачному креслу с обивкой, затем сел на волнистую перину, которую французы до сих пор предпочитали всему, изобретенному с 1600 года, и почти исчез в ней.

Он проверил пружинный плеватель, который Ренч настоял на том, чтобы дать ему: короткую черную пластиковую трубку, стреляющую дротиками, смоченную разновидностью сакситоксина, яда, который, по словам экспертов, убивает за двадцать секунд. Лессинг не хотел иметь это оружие, но оно служило альтернативой 9-мм автоматическому пистолету, который он носил в наплечной кобуре. Ни служба безопасности индийского, ни французского аэропорта не возражала против его вооружения, как только он показал удостоверение курьера Indoco, которое ему предоставил Малдер.

Пронзительный шум транспорта проникал сквозь древние и неоднократно отремонтированные каменные стены. Он встал, чтобы выглянуть наружу. Париж решил проблему давних пробок: теперь единственными транспортными средствами, разрешенными в городе, были электромобили с батарейным питанием, бортовые грузовики для доставки и двух- или четырехместные автомобили «доджем» с кузовами из пластика и двигателями, которые разгонял бы их не быстрее 30 километров в час. Парижане продемонстрировали свою традиционную храбрость, авантюризм и презрение к жизни своих собратьев, назвав меньшую модель этих машин le duelliste, а большую le char — «танк». Оба были оснащены, по требованию, самыми резкими рогами, какие только могла придумать наука. Дорожная ситуация несколько улучшилась, но не так сильно, как надеялись: многие люди купили как «городской автомобиль», так и более крупный традиционный автомобиль с бензиновым двигателем для длительных путешествий. Богатые приобрели все три, что обогатило владельцев арендуемых парковочных мест в пригороде сверх их самых смелых мечтаний.

По другую сторону площади обветшалый, обветшалый фасад вокзала Сен-Лазар свидетельствовал о более ранней и более неторопливой эпохе. Июльское небо цвета яичной скорлупы казалось вечным. Толпы, конечно, были более плотными, чем когда-либо в этом двадцать первом веке: туристы в ярких шортах и рубашках Bylon, которые можно было сжать в кулаке, а затем вытряхнуть, как носовой платок фокусника, немятый и хрустящий; французские бизнесмены в модных сюртуках и жилетах, их штанины настолько узки, что напоминают чулки; продавщицы в разнообразных юбках, свитерах и блузках; и множество молодых людей, одетых в потрепанные рубашки и брюки, которые были такими же вечными парижанами, как Эйфелева башня. Невзрачная коричневая спортивная куртка и коричневые брюки без манжет Лессинга устарели здесь лет на десять; это было и к лучшему: он никогда не мог сойти ни за парижанина, ни даже за европейца, но образ развязного, не слишком богатого американского странника был полезным в данных обстоятельствах образом.

На улице были и другие. Он развлекался, наблюдая за несколькими проститутками в нынешней униформе Banger: полупрозрачной мини-юбке из пергамина, блестящих пирожках или чашечках из металлической ткани и длинных косах, окрашенных в тот оттенок, который, по мнению их обладательницы, соответствовал сегодняшней «ауре». Некоторые женщины несли с собой барабаны для пальцев или бубны, которые дали название музыке гнева — а у остального мира болела голова — в то время как другие не удосужились притворяться. Если отбросить лицемерие, добропорядочные парижские горожане считали девушек из Бангер таким же активом, приносящим туристам деньги, как Лувр или метро.

Лессинг уже бывал в Париже раньше: один раз в отпуске из Анголы, а затем снова, когда он вылетел, чтобы принять участие в Баальбекской войне в Сирии. Тогда это было сложно и захватывающе; теперь оно казалось ему чуждым, столь же отличным от Индии, как Марс. Он почувствовал нечто похожее на то, что почувствовала бы Джамила: тревожную дозу культурного шока.

Это вернуло его обратно к его собственным проблемам. Его последняя встреча с Джамилой была бурной. Она хотела, чтобы он был с ней, в Индоко, и она хотела положить конец опасности и нестабильности. Она была в ярости, когда он сказал ей, что уезжает в Париж.

«Никогда не разговаривай со мной! — воскликнула она. «Никогда не объясняйте! Никогда не говори, что делаешь!» В пылу гнева в ее речь снова вкрались твердые, ретрофлексные согласные ее родного урду, и часть ее американского университетского лака пузырилась, как краска, подвергшаяся воздействию пламени.

«Я не могу. Ты знаешь что.»

«Возьми меня с собой!»

«Этого тоже нельзя. Я вернусь через пару дней».

Она пристально посмотрела на него, сузив глаза с длинными ресницами и двумя маленькими вертикальными белыми линиями возле губ. Ему вспомнилась одна из их дискуссий об исламской концепции Бога. Аллах, сказала она, проявляет два аспекта: Джамали и Джалали, первый из которых красивый и нежный, а второй могущественный, суровый и жестокий. Как и каждое из созданий Аллаха, Джамила Хусайни также проявляла оба этих аспекта, и ее проявление Джалали было поистине ужасающим зрелищем!

Она рявкнула: «Наемническая работа!»

Это был не вопрос, но он проворчал: «Да».

«Ты просто идешь… убиваешь людей, стреляешь в людей… сражаешься. Никаких причин, кроме денег. Никакого принципа. Нет нет».

«Этика? У нас, простых… солдат… есть этика. Иногда они отличаются от тех, что живут дома».

«Нет чувств! А… робот с пистолетом!» На глаза навернулись слезы, и она яростно их вытерла. — Оставайся здесь, Алан. Мой отец — высокопоставленный офицер нашего уголовного розыска. Он защитит тебя. Он тот, кто защищает Индоко».

Это подтвердило одно из наиболее коварных подозрений Ренча. Джамилу Хусайни отправили в Индоко в качестве шпиона, чтобы она следила за иностранцами. Однако ее отец, вероятно, не приказывал ей заводить роман с Лессинг. Советы и некоторые западные спецслужбы могли бы сделать подобные вещи, но для индийского отца было бы нарушением слишком многих табу, если бы он просил об этом дочь, даже в интересах национальной безопасности.

«Мне не нужна защита. Я собираюсь в путешествие, чтобы увидеться со старым другом».

Как можно быть коварным и при этом говорить правду! Он не рассказал Джамиле о нацистских махинациях Малдера или о Пакове. И то, и другое может ее оттолкнуть. Насколько он знал, она также не имела никакой связи с Бауэром; по крайней мере, по словам водителя Калдипа, она не поехала в больницу Балрампур в Лакхнау, чтобы навестить его.

«Останься со мной. Я хочу тебя.» Это было самое близкое к тому, что она когда-либо говорила вслух: «Я люблю тебя».

Он пошел к ней.

Воспоминания. Губы, грудь, соски, нежная кожа, гладкие бедра, пальцы, скользящие, схватывающие и ласкающие, тяжелые локоны на груди, ароматные змеи, извивающиеся в темноте.

Оргазм, оглушительный, ритмичный и дикий, настолько близкий к необузданному животному, насколько это возможно для человека.

Но была ли это «любовь»?

Он покачал головой, провел кончиками пальцев по волосам. Джамила знала его лучше, чем он сам. Это было так тяжело чувствовать, так невозможно говорить. Другие могли сказать «люблю» так же бойко, как и «привет». Не Алан Лессинг. Другие инстинктивно чувствовали «правильно» и «неправильно», хотя, возможно, это был культурный, а не какой-то внутренний, универсальный голос совести, Бога, который по совпадению обладал всеми ценностями XXI века, среднего класса, Американский WASP из Айовы. Другим было чем жить, даже если это было явно глупо. Даже Малдер, Лиза и миссис Делакруа придерживались своих принципов, хотя остальной мир мог их за это презирать.

Он заглянул внутрь себя, как он часто делал, когда был ребенком, затем, будучи подростком, и еще позже, когда он столкнулся со смертью в полудюжине незабываемых стран. Он заглянул внутрь… и обнаружил ту же старую мешанину полуоформившихся идей, чувств, ощущений, фактов, фантазий, воспоминаний — чердак, полный хлама, который он не мог ни использовать, ни выбросить.

У всех было такое? Джамила, Лиза и остальные казались такими уверенными в себе. Неужели они были так же растеряны внутри? Были ли они тоже, неспособные говорить, душами, заключёнными в статуях с каменными черепами?

Проклятье.

Или Бог уже проклял его?

Телефон замурлыкал. Мсье Копли сейчас его увидит. Приземистое маленькое такси «доджем» высадило его на улице Мадлен Мишелис в Нейи. Он тщательно проверил, нет ли преследователей, но не увидел, что у Копли была квартира в одном из лучших зданий, построенных французским правительством после трудовых беспорядков 2035 года. Лессинг нашел «511-КОПЛИ» рядом с кнопкой на доске объявлений в глянцевом пластике. — обшитый панелями вестибюль. Он нажал, получил ответный гудок и вошел в лифт. Он, несомненно, был оснащен шпионским глазом, и в белом, антисептическом коридоре, ведущем к номеру 511, их было бы больше. Копли был осторожным человеком.

Пустая внешняя дверь открылась перед письменными столами, секретарями, компьютерами, шкафами для документов, формованными стульями «Парадокс» и журнальным столиком, заваленным журналами. Это место напоминало приемную дантиста. Трое смуглых мужчин, арабов или иранцев, заняли места вдоль левой стены, а одинокий молодой европеец с всклокоченной светлой бородой сидел одинокий справа. Лессинг бросил куртку на стул, сел рядом с блондином и стал ждать. Прошло целых полчаса, прежде чем пухлая французская секретарша назвала имя Лессинг.

Полковник армии США Теренс Б. Копли в отставке поднялся из-за заваленного бумагами стола и протянул руку. Он был родом из Алабамы, рыжий, костлявый, веснушчатый, бочкообразный мужчина лет сорока, с глазами острыми — и, как ни странно, свинцовыми — как два осколка шрапнели. Рубашка с короткими рукавами и парижский галстук придавали ему беспутный и слегка глуповатый вид. Он был бы более дома: в спортивном костюме и кроссовках, школьный учитель физкультуры, сбившийся с пути и оказавшийся в далеком Париже.

Лессинг оглянулся. Комната была выкрашена в неяркий кремово-белый цвет, ковер от стены до стены — нейтрального бежевого цвета. Стол, стоявший прямо в центре пола, представлял собой плохую копию уродливого оригинала, а стулья были из тех, которые фирмы арендуют помесячно. Толстые, бархатистые, темно-зеленые портьеры большей частью закрывали длинное окно с западной стороны. Единственным украшением была витрина со старинным оружием на стене за лысеющим черепом Копли: смертоносный на вид старый пистолет-пулемет «Хеклер и Кох», стоивший двухмесячной зарплаты Лессинга, «Узи» и одна из моделей «Ингрэма» — все три угрожающе сверкали золотом и черным в солнечном свете, проникавшем сквозь щель в шторах. Это оружие будет деактивировано, а готовое оружие будет храниться в другом месте. Настоящая защита Копли будет состоять из спрятанных в стене пистолетов (вероятно, из пистолета под кучей бумаг на столе) и вооруженных помощников, находящихся наготове. Полковник был достаточно параноиком, чтобы иметь пуленепробиваемое стекло, отравляющий газ и люк над темницей, наполненный шипами, но были пределы.

«Спускайся и поцелуй мою волосатую задницу, рекрут!» Копли усмехнулся.

— И свой зонтик, сэр! Лессинг служил под началом этого человека в Анголе. Тогда они были друзьями.

«Подожди, ты его внесешь, прежде чем открывать!» Копли весело проревел в ответ. Он махнул рукой в сторону единственного стула перед столом. «Что можно сделать?»

Лессинг принял указанный помет, ощущая на своей спине бусинки спрятанных стежковых пистолетов. Он прочистил горло. «Мне не хватает времени».

«Не пить?»

«Нет, спасибо. Сдался. Индия так делает». И Джамила помогла. В эти дни ему хотелось время от времени выпить холодного пива. — Так что мне делать? «Ответить на вопросы. Срочные.

«Испытай меня.» Копли налил себе в стакан что-то коричневое и острое из бутылки, стоящей за корзиной для входящих. «Люди говорят, что я листаю пальцы. Это так?

Тупое, румяное лицо другого закрылось, как будто закрылась книга.

«Господи, ты любишь короткие и сладкие слова!» Стакан скользнул по столу, и Копли безуспешно его потер. Он вопросительно всмотрелся в лицо Лессинг. «Все в порядке. Итак, я слышал. Слухи… чушь.

«Неправда.»

«Никто мне не показывал трупов. Я никогда не верил в это. Чувак, ты меня знаешь.

«Что ты слышал?»

«Только то, что ваш отряд вымирал слишком быстро, чтобы винить в этом старость. Хьельминг мертв, Холлистер заглянул в Копенгаген… не хотелось бы, чтобы ты пропустил этого ублюдка, Алан, если листаешь. Ты всегда был хорошим стрелком. Феликс Бауэр исчез. Роуз Терли — единственная, кто еще ходит здесь, и люди говорят, что это потому, что у вас с ней что-то было. Он изобразил похотливую улыбку. «Не слишком красивый, но настоящий эксперт, что могут подтвердить многие полки довольных мальчишек-солдат».

«Забудь об этом.» Он знал, где находится Бауэр, но не сказал Копли. Он также был рад, что Роуз в безопасности, хотя у него никогда не было желания опробовать ее мирные навыки. Он наклонился вперед и сказал: «Ничто из этого не мое. Если кто-то лайкает моих людей, я хочу знать, почему. Я хочу знать плохое!»

Копли взял со стола бутылочно-зеленую папку. «Хочешь работу? Настоящая работа… а не та ерунда, которой ты сейчас занимаешься. Батальон занимается повстанцами в Уганде. Второй в команде? Может быть, капитан, если спонсоры согласятся?»

Лессинг отмахнулся от папки. «Нет, и я не хочу вступать в эскимосский полк в Арктике или командовать легионом танцоров хула на Гавайях!»

«Или быть вышибалой в гей-баре S-n-M в Лос-Анджелесе?» Копли фыркнул от смеха, как слон всасывает воду через хобот. «Боже, чувак, я ни черта не знаю! Люди говорят. Да ладно, у вас наверняка найдется время хотя бы на одну рюмку.

«Нет, правда. Позвольте мне спросить вас: что вы знаете о моей последней работе? Кто купил эту спецоперацию?

Копли почесал ухо, такое веснушчатое, что оно напоминало сушеный абрикос. «Слышал, что Гомес тоже сдох в Индии. Слышал, что ты мог быть горбылем, а он — горбылем.

«Ни за что. Я был… где-то еще. Я могу это доказать».

«Черт, кто спрашивает? Но это означает, что все, что он знал, — это черви. Пару недель назад я разговаривал с Артуро да Силвой в Ливане. Ты его знаешь? Друг Гомеса?

«Ага. Ваша точка зрения?

«Он сказал, что Гомес хвастался чем-то, что он организовал. Много денег, вертолеты, пушки, мелочи. Это был ты?» «Может быть. Кто заплатил?»

Копли выразительно по-галльски пожал плечами. Он стал настолько французом, что мог зарабатывать на жизнь, позволяя туристам фотографировать его на Монмартре.

«Я должен знать».

«Не могу вам помочь. Честное слово».

«Бред сивой кобылы. Ты никогда не был честен перед Богом». Лессинг сменил тему. «Что вы слышали о моем боссе, Германе Малдере? Насчет Индоко?

Снова этот плоский, закрытый взгляд. Какой препарат принимал Копли, из-за которого его глаза стали похожи на свинцовые шарики?

«Приятный старик. Работает усердно. Остается в Индии, хотя мог бы сидеть на заднице в гидромассажной ванне в Палм-Спрингс, окруженный цыплятами-бангерами, и нюхать белые молнии. Он один из директоров Indoco и, кроме того, входит в совет директоров полудюжины других корпораций. Богат и важен, но слишком любит Индию, чтобы возвращаться домой».

Копли мог прочитать все это на первой странице газеты компании Indoco. Лессинг прорычал: «Еще!»

Копли провел большим пальцем по краю зеленой папки. «Вот и все. Слушай, Алан, позволь мне отправить тебя на работу в Уганду. Серьезно.»

«Почему?»

«Потому что это выгодная сделка. Не такая большая опасность и много преимуществ». «Дерьмо.»

«Тогда ладно. Ты мне нравишься. Я предпочитаю Шанхай, чем видеть, как тебя ругают. Холлистер думает, что вы пытались его расстегнуть, и теперь он и его приятели прикончат вас первыми.

«Я не буду поворачиваться спиной в душе, ладно? А теперь последний вопрос: кто заплатил за нашу спецоперацию? Кто листает мою команду?»

Копли неловко извернулся, нащупал свой напиток и повертел стакан веснушчатыми пальцами. «Эта конкретная работа похожа на артиллерийский полигон: повсюду большие таблички с надписью «Отойди, или тебе проломят голову». На этот раз никакого дерьмового маленького императора или запрыгнувшего военного диктатора, размахивающего своим двухдюймовым членом.

«Если оно большое, есть только четыре варианта». Он протянул пальцы по одному. «Американский, русский, израильский или китайский. Плюс друзья, родственники и союзники любого из вышеперечисленных лиц».

Копли выглядел еще более несчастным. «Или фракция внутри одного или нескольких из них». Он помахал обеими руками ладонями вниз перед собой. «Все готово, Алан; 'Нет, сказал. Я бы только предполагал. Попробуйте да Силву».

«Зачем? Он даст мне еще меньше. Лессинг поднял четыре пальца. «Мои четыре варианта. Если знаешь, Терри, ради бога, просто скажи, что именно.

Копли посмотрел на тыльную сторону своих рук цвета сырого мяса. Затем он вытянул указательный палец левой руки. Всего один палец.

Американский, значит. Или какая-то группа внутри Соединенных Штатов, возможно, правительство, а возможно, и нет. Это соответствовало тому, что сказал Хойкенс, и выглядело плохо. Но это все еще мало что ему говорило: у нескольких американских агентств и фракций было достаточно людей, оружия и денег, чтобы основать свои собственные страны. Зачем им понадобился отряд, состоящий в основном из иностранцев, чтобы осуществить Marvelous Gap? Слишком много внутренних наблюдателей? Пресс? Политические махинации? Какой-то сумасшедший заговор Пентагона или ЦРУ с целью захватить правительство? Ответ Копли привел только к новым вопросам! В нем также не объясняется, чего израильтяне хотели от Лессинга и кто ограбил Индоко.

Лессинг как можно беспечнее поднялся на ноги, попрощался и ушел.

На улице пахло бензином. В этот час движение транспорта было запутанным, а толпа пешеходов была почти клаустрофобной. Пыль поднималась от буров бригады по ремонту тротуаров в пятидесяти метрах от нас. Он внимательно принял к сведению: это было бы хорошим прикрытием для стежков, глушителей или даже для выстрела из дробовика! Он отправился в противоположном направлении, к бульвару Виктора Гюго, искать такси.

Он совершенно не представлял, что делать дальше.

Кто-то преследовал его: краем глаза мелькнуло движение, вспышка цвета. Он вошел в табачный магазин, купил пачку сигарет, которые никогда бы не стал курить, и успел осмотреться.

Никто.

Он вышел и поймал такси. Он был занят, и он прошел мимо, двое изящных молодых людей улыбались ему из заднего окна. Ничего не остается, как идти дальше.

Он снова почувствовал погоню. Это было всего лишь дыхание на его позвоночнике, но это шестое чувство он хорошо освоил. Если бы он этого не сделал, его кости давно бы белели среди камней в Анголе или Сирии.

Большая кирпичная арка вела в глухую стену старого здания. Он нырнул внутрь и оглянулся. По бордюру позади него, покачиваясь, ковыляла девушка, Бэнгер, на высоких каблуках, похожих на ходули. На вид ей было шестнадцать; ее острые, мудрые, маленькие черты лица были покрыты макияжем; длинная, окрашенная в пурпурный цвет коса касалась костлявых лопаток; и ее крошечные груди были заклеены двумя квадратами блестящей ленты размером с пластырь. Тяжелые драгоценности звенели и звенели на ее шее, в волосах и по всей правой руке.

Она не была похожа ни на одну птицу-кики, которую он когда-либо знал.

Он присмотрелся. У нее не было ни ударных инструментов, ни карманного радио, настроенного на завывающие ритмы радиостанций «Бэнгер». Однако ее полупрозрачно-серебристая пластиковая мини-юбка была заметно пыльной: она уже некоторое время стояла возле дома Копли и ремонтной бригады. Она могла бы дождаться выхода Лессинг.

Он был бы уверен, что она была хвостом.

Он прошел дальше в арку и остановился, высвобождая пистолет из наплечной кобуры. Жаль, что у него не было глушителя. Девушка должна будет прийти к нему сюда, а любые друзья должны войти в проход за ней. Он будет в тени; они будут временно ослеплены, а их силуэты будут вырисовываться на фоне уличного света.

Девушка впервые притворилась, что заметила его. Она грубо и многозначительно покачала бедрами и сказала что-то по-французски. Очевидно, она была обычной проституткой, чем бы она сейчас ни занималась.

Лессинг не увидел никого настолько близко, чтобы ворваться или выстрелить с улицы. Позади него арка открывалась в аркаду, закрытый центральный двор высотой в несколько этажей, крытый многопанельным световым люком. На первом этаже располагалось множество бутиков и маленьких туристических магазинчиков. В случае необходимости они обеспечат отличное прикрытие и пути отхода.

Девушка из Бангера указала на руку, которую он теперь держал возле лацкана пиджака. Она улыбнулась и покачала головой так, что ее коса вылетела наружу, звеня серебряными цепочками и подвесками. Она снова заговорила по-французски.

«Никакого французского», — сказал он. «Английский.» Он вспомнил высказывание г-жи Делакруа об американцах и их печальном незнании иностранных языков. Сейчас нет времени сожалеть о своем образовании!

Она отдернула руки от тощих бедер, повесила на ремешке громоздкую сумочку и сделала преувеличенно невинное лицо. «Нет французского? Норил… Нет… грабеж, месье. Она произнесла это слово «му-гынг». При других обстоятельствах Лессинг рассмеялся бы. «Никакой опасности. Веселье!» Одна рука двинулась назад, чтобы отодвинуть ее маленькую мини-юбку и откровенные трусики в сторону, обнажая темный треугольник лобковых волос под ними. — Сто новых франков, месье?

Какого черта? Он был совершенно уверен, что она имела в виду нечто большее, чем просто быстрый трюк. Он настороженно смотрел на нее. «Нет, спасибо. Занятый.»

Она одарила его кривой игривой ухмылкой и наклонилась вперед, лаская одной рукой бледную кожу живота. Он энергично покачал головой и устоял на месте. Он по-прежнему никого не видел на улице и никого позади себя во дворе.

— Никакого французского, месье? Может быть, ты говоришь… как?… Тьфу-кофф? Тьфу-куве?

Он этого ожидал. Он легко отступил, на подушечках ног, готовый драться, увернуться или убежать. Магазины в пассаже были переполнены и манили. «Паков? Что ты знаешь о Пакове?

«Приходить. Приходи ко мне. Я покажу тебе. Увидишь человека, говори». Она посмотрела в сторону, вправо.

«Тогда меня убьют. Правильный?»

Плохо выщипанные брови нахмурились. «Килевый? Я не очень хорошо говорю по-английски. Вы пришли. Паков. Никакого му-гына. Потом мы поедем к тебе. Она была ребенком, неграмотным, голодным ребенком, но он не мог позволить себе жалеть ее — не сейчас.

На западной, солнечной стороне внутреннего двора среди вывесок и кустарников в горшках виднелись красно-белые клетчатые скатерти кафе. Он указал пальцем и медленно произнес: «Не придешь. Мы пойдем туда. Ресторан… кафе. Ты телефонный человек. Он приходит сюда, говорит». Он изображал использование телефона в пантомиме.

«Э? Нет. Нет телефона. Нет… номер. Я не знаю.»

«Все равно поедем. Сидим, пьем. Он будет смотреть. Он придет к нам». Лессинг понятия не имела, насколько много она понимает, но она бросила на него лишь один подозрительный, уличный взгляд и пошла впереди него в кафе.

Он должен был предвидеть такую реакцию. Метрдотель поджал тонкие губы, а некоторые из наиболее богатых посетителей зашептались в возмущенном изумлении. Лессинг этого не осознавал: высокий, суровый мужчина лет тридцати, американец в тандеме с дешевой проституткой из Бангера, ребенком, едва достигшим подросткового возраста! Он только что сделал больше, чтобы разрушить имидж Америки за рубежом, чем самолет с визгливыми старыми школьными учителями!

Девушка дерзко подмигнула метрдотелю и села, убедившись, что ее обнаженное бедро видно до самой тазовой кости.

Подошел официант, пухлый и бледный. Девушка сказала что-то высокомерным тоном, и он бросил два меню и побежал прочь. Она указала на раздел меню, посвященный винам и алкогольным напиткам, но Лессинг покачал головой. Когда официант вернулся, Лессинг, проигнорировав своего молодого спутника, сказал «кофе» и поднял два пальца. Мужчина снова ушел.

Появились две фарфоровые чашки кофе, мутные, черные и наполненные цикорием, совсем как в Индии. Лессинг заплатил, и они молча выпили. Он повернул стул так, чтобы видеть и двойную дверь на кухню, и переполненный торговый двор перед рестораном. Он также нащупал из кармана куртки пистолет Ренча, взял его в ладонь и накрыл ладонь жесткой тисненой красной пластиковой крышкой меню. Настенные часы показывали 4:13. Как долго ему придется ждать?

Скоро, сказал он себе, скоро. Потерпи. Противникам надоест ждать здесь маленькую мисс Бангер-Бэби, и тогда они придут искать.

Часы показывали 5:32, когда мужчина вошел в суд. Лессинг сразу заметил его: высокий джентльмен лет пятидесяти, седеющий и сутулый, представительного вида в мешковатом угольно-сером костюме и одном из тех до боли консервативных британских галстуков, настолько темных, что напоминают ленты черного крепа. Что-то в длинном лошадином лице и агрессивной осанке показалось Лессингу небританским, однако этот человек, вероятно, был американцем, канадцем или даже австралийцем.

Новоприбывший не торопился, бродя от прилавка к прилавку, рассматривая коробки с конфетами, срезанные цветы, игрушки, сувениры и солнцезащитные очки. Прежде чем принять решение, он дважды взглянул на свои наручные часы. Затем он направился прямо через открытый двор к кафе, сел в кресло напротив Лессинг и девушки из Бангера, заказал кофе с молоком и подождал, пока уйдет официант.

Он начал без предисловий. — Давно тебя искал. Акцент был резко гнусавым, характерным для Среднего Запада Америки, очень похожим на оригинальный диалект Лессинга.

«Кто охотится?»

«Не ваше дело.» Он заговорил с девушкой из Бангера на беглом французском языке, а затем поморщился перед Лессинг. «В наши дни трудно получить достойную помощь».

«Кто ты и чего ты хочешь?»

«Я могу ответить на некоторые ваши вопросы, мистер Лессинг. И ты можешь ответить на мой. Он указал на меню. «Если у вас там есть пистолет, забудьте о нем. Видишь эти высокие галереи напротив нас? Над торговыми этажами?

Боже, какая глупая ошибка! С хорошей винтовкой и оптическим прицелом даже приличный стрелок на одном из этих балконов мог бы попасть пулей в любую из ноздрей Лессинга, которую выберет эта кикиптица! Он проклял себя, но теперь уже было слишком поздно что-то исправлять.

Лессинг сказал: «Хорошо. Тогда тупиковая ситуация. Твой мужчина толкает меня, мой палец сжимается, и мой пистолет стреляет. Затем вы узнаете, смогут ли ваши ребра отклонить 9-миллиметровую пулю».

Агент развел ухоженные руки с синими венами. — Никакого вреда я не имел в виду, мистер Лессинг. Никакого насилия. Нам нужен Паков, и ты знаешь, где он.

«Я знаю».

«Послушайте, ваш собственный работодатель хочет вас потрогать. Другие люди хотят, чтобы вас привели и допросили. Они и тебе поставят палец, когда закончат. Мы можем защитить вас, позаботиться о том, чтобы ваша роль в этом была похоронена в том или ином деле, вернуть вас в Индию, где вы сможете продолжать свою жизнь».

Лессинг чувствовал, что этот человек лжет, по крайней мере, в том, что касается его собственного работодателя. Если бы Малдер хотел его смерти, он был бы мертв. С другой стороны, в число «работодателей» входили и те, кто нанял его в первую очередь для того, чтобы заполучить Пакова. Вполне возможно, что они собираются его расстегнуть. Он осторожно сказал: — Я не могу тебе помочь. Нет, если бы от этого зависела моя жизнь».

— О, так и есть, мистер Лессинг, так и есть. Поверьте мне. Когда я говорю, что мы хотим Пакова, я имею в виду это очень сильно. У нас будет Паков. Кто финансировал вашу операцию? Где Паков?

Значит, этот человек ничего не знал: меньше, чем он сам. Он решил, что честность — лучшая политика, пока события не указали на перемены. «Я приехал в Париж в поисках ответов. Я не нашел ни одного. Человек, который забрал у меня Пакова, мертв: Гомес, в Индии.

— Тогда Гомес не сможет нам помочь, не так ли, мистер Лессинг? Но мы не думаем, что вы говорите всю правду. Недавно вы летали в Гватемалу, затем в Южную Африку. Мы хотим знать, кого вы видели в этих странах и почему. Мои… руководители… убеждены, что на одной из этих двух остановок вы передали Пакова тем, кто нанял вас для его получения, мистер Лессинг. Ты использовал Гомеса как уловку. Он умер ни за что».

— Полагаю, вы… ваши люди… отмахнулись от него?

«Нет, это не наша заслуга. Опять твои работодатели, те, кто отправил тебя в Марвелус Гэп. Они хотят, чтобы тебя убрали, а также всё, что с тобой связано… исчезло, исчезло, никогда не существовало».

«Поездки были для моего индийского работодателя… Indoco. Они не имели никакого отношения к Пакову».

— Ну, в Индоко тоже есть что-то странное, мистер Лессинг. Странный. Но не наше дело сейчас. Возможно, позже. Он выпрямился. — Значит, все еще колеблешься? Все еще не желаете нам помочь? Что, если я скажу вам, что представляю ваше правительство, Соединенные Штаты Америки? Законные владельцы Пакова… и единственное, что стоит между этой прекрасной сценой, — он махнул рукой суетящимся покупателям, — и убийством большей части этой планеты.

— Вам придется показать мне доказательства. Вы вполне можете работать в любой из дюжины других команд».

«Лин, сделай это». Голос мужчины звучал все более нервно, его слова были краткими и поспешными. Он огляделся вокруг, на галереи, на входную арку.

«Не беспокойтесь. Как я вам уже говорил… честно… я не знаю, кто был моим работодателем. Пакова у меня сейчас нет, и я понятия не имею, где он. Он позволил себе лишь немного исказить правду: его образцы все еще были надежно спрятаны на заводе Indoco в Лакхнау. Он проверил.

Другой полез в карман куртки. Лессинг подумал, что собирается предъявить удостоверение личности, но вместо этого швырнул пачку снимков на клетчатую скатерть. «Вот вы, мистер Лессинг, «чувственные лица», настоящие французские открытки».

Лессинг посмотрел.

Он ничего не мог с этим поделать.

На верхнем изображена женщина, полностью обнаженная, ее конечности раскинуты и привязаны к усеянной заклепками поверхности. Внизу справа на переднем плане стояла коробка с чем-то вроде рукоятки, от которой тонкие провода вели к ее влагалищу, анусу и острозубым зажимам из кожи аллигатора, впивавшимся в мягкую плоть ее внутренней поверхности бедер, груди и ее живот.

Рот женщины был открыт; ее глаза вылезли из орбит; лоб ее был покрыт потом невыносимых мучений.

Лицо принадлежало Джамекле.

Лессинг моргнул и вздрогнул, холодный страх нахлынул на него, как ведро ледяной воды. Он чуть не вскрикнул, чуть не застрелил мужчину перед собой из плевкового пистолета, спрятанного под меню. К черту стрелка на балконе! Потом он понял, что фотография была подделана, лицо наложено на нее. Белая полоска в спутанных локонах женщины — это повязка, которую Джамила носила во время тренировок. Фоном под ее головой был не металлический стол для пыток, а живая изгородь возле теннисного корта Индоко, закрашенная аэрографом, но не полностью соответствующая. Выражение ее лица выражало не агонию, а волнение и напряженное напряжение.

Эту фотографию Лессинг сделал сам во время одного из утренних теннисных матчей Джамилы! Эти ублюдки, должно быть, украли его, когда обыскивали квартиру Лессинга во время последнего бунта в Индоко!

«Ты сукин сын…!»

Агент выглядел извиняющимся. «Это нереально. Не в этот раз. Мы не хотим, чтобы это стало реальностью, мистер Лессинг. Но вы должны понимать, что мы настроены предельно серьезно. Посмотрите на другие кадры. Если мы не сможем прийти к соглашению, мы предоставим вам выбрать, в какую из наших игр мисс Хусайни будет играть первой».

Лессинг позволил обложке меню сдвинуться примерно на дюйм вдоль его вытянутой руки. Он был очень искушен, чего бы это ни стоило.

Кикиберд увидел это движение и приложил три пальца к щеке. «Я опускаю руку, и мой бандит убивает вас, мистер Лессинг. Почему ты не можешь быть разумным?»

Лессинг покачал подбородком, глядя на фотографии. «Это разумно?»

— Она была агентом других, мистер Лессинг. Она знала, чем рискует».

«Вы не американец. Не использовать эти методы…».

Мужчина улыбнулся. «Времена меняются, мистер Лессинг. То, что было немыслимо вчера, сегодня становится вполне мыслимым. Ну, может, мы и не обычное американское агентство, но с некоторыми из них мы дружим, мистер Лессинг: очень близкие друзья.

Лессинг и раньше видел пытки в Анголе и Сирии. Каждая нация в той или иной степени использовала его. Это не столько ужаснуло его, сколько привело в ярость. Он не знал, вызван ли его гнев самими фотографиями, бессердечным вмешательством Джамилы или тем, как эта вежливая птица-кики сыграла на его эмоциях с помощью подделанных фотографий. Он сказал: «Теперь ты ничего не получишь. Ничего вообще. Ни за что.»

«Без драматизма, пожалуйста. Мы можем превратить фотографии в реальность. Действительно, мы планировали для вас живую демонстрацию с участием маленькой Амалики… — он взглянул на проститутку Бэнгера, которая в ужасе зачарованно смотрела на фотографии, — … но она не привела вас на вечеринку. Свободной рукой он достал деньги из кармана пальто и сунул их девушке. «Иди домой. Allez vous!»

Она не тронула купюры, а вскочила и убежала.

«Теперь что касается Пакова. У кого это есть? Нам нужна вся история».

Лессинг почувствовал то же холодное спокойствие, которое он испытывал в бою. «У тебя есть все, что ты собираешься получить от меня. Если ты такой умный, ты знаешь, как это работает. Мы проходим через брокеров, выполняем работу и идем домой. Никаких личностей, никаких связей, никакой политики, никакого участия».

— Как наша маленькая французская шлюха, да?

— Вот и все: оставь деньги на кровати.

— Вы пошли к полковнику Копли.

«Я скажу это еще раз. Я ничего не получил.»

Впервые на лице агента отразился гнев. «Будь ты проклят, Лессинг! Вы не просто передали Пакова какому-то анонимному покупателю, как мешок с кокаином на углу улицы! Мы можем принять тебя… вывезти из Парижа…

«Для счастливых занятий в твоем подвале?»

«Ты бы пел намного слаще с колючим катетером в члене и электрическими иглами в яичках!»

Лессинг начал медленно и осторожно вставать. «Пришло время моего ужина, а ты уже его испортил».

«Садись, черт возьми!» Кики-птица почти забыла прижать пальцы к щеке. Лессинг напрягся, чтобы броситься в сторону, но не думал, что это его спасет, по крайней мере, если стрелок вообще хорош.

Он позволил меню выпасть из руки и слегка разжал пальцы, чтобы сквозь него выглянула черная пластиковая трубка плевкового пистолета Ренча. Он держал большой палец прижатым к открытому концу.

«Это, — сказал он в разговоре, — Паков-2. Ты просил об этом; Ты понял.» Агент, вероятно, знал, что Паков-2 поставляется в черных пластиковых тубах. Лессинг делал ставку на то, что этот человек на самом деле ничего не видел: диаметр плевкового пистолета составлял лишь половину диаметра цилиндра Паков-2.

Мужчина вытаращил на это глаза. «Ты врешь…!»

«Нет. Я сохранил себе дозу или две для страховки. Я уверен, ты понимаешь. Вчера вечером, как только я приехал, я выкинул в унитаз глобус Паков-1. Теперь мы видим, должен ли быть инкубационный период между Pacov-1 и Pacov-2. Вы долгое время работали здесь, в Париже? Ваша жена и дети с вами? Есть ли у палачей жены и дети?»

На мгновение другой сидел как ошеломленный. Затем он встал. — Вы бы сделали это, мистер Лессинг? Паков… в Париж?

«Масштаб крупнее, чем у бедной девушки на ваших фотографиях, но по сути то же самое. Да, твое убийство может стоить Пэрис. Это чертовски дорого стоит моей жизни… во всяком случае, для меня.

«Ты умрешь вместе со всеми!»

«Ни за что. Видите ли, я вколол себе противоядие перед тем, как покинуть Индию. Это был отвлекающий маневр размером с кита; насколько знали люди Малдера, противоядия от Пакова не было.

Агент продолжал разинуть рот, и его пальцы снова начали опускаться вниз. Лессинг процедил: — Держите их там. Как я уже сказал, ты можешь меня сейчас потыкать, но у меня еще будет время расколоть над тобой Паков-2. Ничто не доставит мне большего удовольствия».

«Ваше собственное правительство, Лессинг! Вот кого ты предаешь!»

«Бред сивой кобылы. Если мое собственное правительство использует вас, то это до самого дна бочки, и оно заслуживает того, что получает! Я все равно тебе не верю». У него была идея. «Достаньте бумажник из кармана и бросьте его на стол».

Другой мрачно подчинился.

Из кошелька высыпались французские, британские и американские деньги; в карманах лежали международные кредитные карты и водительские права, написанные на несколько имен, все безвкусные, бесцветные и фальшивые: Марк Либенс, Питер Э. Хартманн, Гарри Рош. Были и визитные карточки, и визитки, все разные и совершенно безличные; никаких фотографий, никаких личных заметок или адресов.

Он почувствовал присутствие рядом с собой и отпрянул, готовый продолжить свой блеф с Паковом или выстрелить, в зависимости от того, что будет необходимо.

Это был мужчина, молодой европеец из приемной Копли.

«Давайте позаботимся о нем вместо вас, мистер Лессинг». Голос был высокий и мальчишеский, акцент немецкий. «Этот человек работает в частном агентстве, находящемся в тесном контакте с государственной безопасностью Израиля. Мы с ним разберемся». Пожилому мужчине он сказал: «Вы можете убрать пальцы со щеки, mein Herr. Твоя маленькая птичка на балконе больше не будет петь».

— И кто ты, черт возьми, такой? Лессинг зарычал. Должен ли он почувствовать облегчение или это была просто еще одна сковородка? Новый и более жаркий огонь?

«Имя не имеет значения. Вы хотите побольше увидеть Париж, мистер Лессинг, или вы закончили здесь? Нас ждет такси, красно-бело-черный седан снаружи: Служба такси Малдера.

Конечно. Я помню. Каждое слово, каждый слог, который я услышал в тот день, навсегда запечатлен в моей душе.

— Мемуары Аннелизы Майзингер

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Пятница, 28 ноября 2042 г.

Усыпанная блестками оберточная бумага затрещала, когда пальцы Джамилы нашли внутри маленькую, покрытую плюшем коробочку. Она вынула кольцо с бриллиантом и поднесла его к свету лампы Аладдина Лессинга, стоявшей на центральном столе.

— Твой день рождения, дорогая, — сказал Лессинг. «Должен ли я сказать: «Тебе не следовало этого делать?» Или мне просто взять и бежать?»

«Возьми и оставайся». Камень был небольшой, но хорошего качества; Ренч поехал с Малдером в командировку в Амстердам и привез кольцо для Лессинг.

Джамила склонила голову, позволив своим соболиным локонам свернуться и закрыть лицо. Все, что он мог видеть, это ее подбородок и губы; ему показалось, что они немного дрожали.

Она сказала: «Я… не могу».

— Из-за твоего отца?

«Моя семья. Большинство из них. Они не хотят, чтобы я вышла замуж за иностранца, немусульманина… даже за мусульманина-нешиита». Уголок ее рта приподнялся в улыбке. «Особенно нешиитский мусульманин!»

«В наши дни многие индийцы женятся на иностранцах», — возразил Лессинг. «Шакила и Джордж Таунсенд в Канпуре, Уилла Буллер и Мунир Хан… тот профессор из Техаса и его бенгальская жена…».

«Это зависит от семьи… уровня общества».

«Ты не босая деревенская девица в парде с головы до ног!»

«Пурда — это традиция. Палатка с головы до ног, которую носят наши консервативные женщины, называется паранджой».

«Некоторые из ваших людей называют это воланчиком; вот как это выглядит! Черт возьми, ты понимаешь, о чем я. Ваша семья не из тех, кто незаметно выдает свою дочь замуж за дальнего родственника! Он имитировал сильный индийский акцент: «Тебе следует надеть свое лучшее сари, дочь моя!» Сегодня твой день свадьбы! Сюрприз!»

Джамила рассмеялась. Свет лампы превратил кольцо в алую и оранжево-золотую радугу на ее ладони, и он понял, что она близка к тому, чтобы принять его. Он заставил себя молчать, скрестив ноги на ковре перед ней, позволяя ей принять собственное решение. Лампа залила теплым оранжевым светом ее высокие скулы, и он обнаружил, что любит ее больше, чем думал, что сможет любить кого-либо. Конечно, он был банален, но его это не волновало. Если бы каждый человек на земле мог испытать такое же волнение, это предвкушение, тогда было бы хорошо! Он, Алан Лессинг, собирался насладиться своей долей в полной мере!

Это было прекрасное настроение. Здесь им было уютно и безопасно, комната уютная, электрический обогреватель храбро помогал системе центрального отопления помещений для персонала «Индоко» предотвратить холод ноябрьской ночи Северной Индии; Зимой в Индии становилось намного холоднее, чем предполагало большинство иностранцев. Это зрелище было столь же древним, как неолитические пещеры; все было именно так, как планировал Лессинг — и, сказал он себе, как того хотела сама Джамила.

«Привет, там!» Легкий тенор Ренча пронзил закрытую дверь. «Вы двое порядочные? Мне надо с тобой поговорить, Лессинг. Только тогда он постучал.

— Дай мне еще немного подумать, — прошептала Джамила Лессинг. Она опустилась на колени и на мгновение скользнула языком по губам Лессинг, затем поднялась, шурша шелком, и исчезла в спальне.

Были времена, когда, сам того не зная, Чарльз Хэнсон Рен был очень близок к тому, чтобы расстегнуть молнию.

«Что это такое?» Лессинг угрюмо надел белый халат, вышел и потащил Ренча по коридору к квартире Годдарда. Последний уехал в коммерческую поездку в Гонконг или еще куда-нибудь.

«Подойди к главному дому. Малдер хочет тебя.

Лессинг почти отказался, но потом передумал. После возвращения Лессинга из Парижа старик казался нервным, даже встревоженным, и если он вызвал в такой час свою охрану, то на то была причина. Джамила бесстрастно наблюдала, как он сменил халат на брюки цвета хаки и рубашку. Она ничего не сказала, отчего ему еще больше захотелось остаться с ней. Она была разочарована. Настроение было испорчено, и исправить его сегодня вечером было невозможно. На самом деле, это может быть хорошей возможностью дать ей подумать.

Чертов Ренч — и Малдер — в любом случае!

Ренч провел его в личный кабинет Малдера на верхнем этаже перед главным домом. Его большие окна выходили на лужайки и подъездную дорожку, а ночью усыпанные лампами шпили фабрики «Индоко» соперничали с Дивали, индуистским фестивалем огней. Как и остальная часть особняка, кабинет был обставлен в индийском китче, любезно предоставленном миссис Феей-Крёстной Малдер: тяжелая, резная, лакированная мебель в псевдомогольском стиле; инкрустированные костями столы; ковры персидского дизайна; медные подносы и бронзовые изображения индуистских богов; а также гобелены и миниатюры, окрашенные в яркие раджпутские красно-оранжевые и синие цвета — стиль, который Джамила в частном порядке называла «Поздний турист».

Малдер жестом пригласил их обоих занять места. — Несколько хороших новостей, Алан.

«Сэр?»

«Вы, видимо, сошли с крючка. Наши люди сообщили мне, что американцы отозвали свой запрос на AD. Израильтяне тоже замолчали».

Ренч одарил его своей идеальной улыбкой, как в рекламе зубной пасты. Ты старые новости, приятель, бумага на полу птичьей клетки. Быть благодарным! Единственный, кто с любовью тебя помнит, это Холлистер. Он все еще думает, что ты пытался его задеть. Но Холлистер думает то же самое о своей матери, так что вы в хорошей компании.

«Мой… работодатель… на работе в Marvelous Gap?» Малдер пожал плечами. «Кто знает, если ты этого не сделаешь? Уже пару месяцев никто ничего не слышал. Мы ничего не обнаружили.

Ренч сказал: «Они, должно быть, наконец поняли, что вы не можете отличить Пакова от образца мочи. Однако ваша спецоперация «Marvelous Gap» общеизвестна. Они… кто бы они ни были… не могут держать это в секрете, так что нет смысла вас ругать. У них есть Паков, а у вас есть зарплата. Вы не можете их пощупать, и поэтому они перестали о вас заботиться. Играйте, ставьте и матч им!»

«Дело пошло в другом месте». Малдер взял пачку бумажек из своего настольного промокашки. «Мы получили известие от Иоахима Куна, молодого немца, которого мы послали помочь вам в Париже. Он там все говорит тоже мирный».

— Ого, — прервал его Лессинг. «А как насчет той птицы-кики, которая была у меня на хвосте?»

«О, да. Тот самый, с отвратительными фотографиями. В Париже он использовал имя «Гарри Рош». На самом деле это Мордехай Ричмонд, американский еврей из Канзас-Сити. Кун продал его обратно «линчевателям» на Сион в обмен на одного из наших австрийцев и французского подростка-неонациста в придачу».

Лессинг поймал себя на том, что выпалил: «Тебе надо было тронуть этого ублюдка!» Бесцеремонная злоба Ричмонда повлияла на него больше, чем он мог бы признать.

«Нет смысла!» — сказал Ренч. «Европа такая. Полно наших и их ребят, двойных и тройных агентов, всяких. Мы лопаем одну из них, они лопают одну из наших. Лучше торговать… как бейсбольными карточками».

«Может быть, вы так играете, но я играю по-другому!» Лессинг посмотрел вниз и увидел, что его кулаки сжаты. «Как Ричмонд выследил меня? Никто не знал, что я собираюсь в Париж, кроме вас двоих и Годдарда. И все же Ричмонд был тут же, Джонни был на месте».

«Вы когда-нибудь слышали о Восемьдесят Пятом?» — спросил Малдер. Лицо Лессинга говорило ему, что это не так. «Это означает AITI-5: Установка терминала искусственного интеллекта, модель пять. Это компьютер, самое близкое к полноценной мыслящей машине, когда-либо созданное, лучше человеческого мозга. Помимо почти безграничной памяти, у Восемьдесят Пятого есть индивидуальность. Он использует дедуктивную и индуктивную логику, планирует, запоминает, теоретизирует… он думает, Алан. Единственное, чего он не делает, — это эмоций».

«Оно ходит, разговаривает, поет, почти танцует!» На заднем плане раздался сардонический смех Вренча.

«Как это меня касается?»

«Одна из американских спецслужб пропустила ваше досье через «Восемьдесят пять». Терминалы есть в Вашингтоне и на других крупных оборонных комплексах. Почти все, кто живет в Соединенных Штатах, занесены в досье: налоговые отчеты, регистрации избирателей, водительские права, военная служба, социальное обеспечение, пенсионные планы, заявления на страхование, гражданские агентства, благотворительные учреждения… многое другое. Джону К. Публике, конечно, об этом не сообщают из-за страха, что могут раздаться крики «Большого Брата». Он ткнул пальцем в Лессинга. «Наемники особенно интересны для Восемьдесят Пятых, как и отколовшиеся политические партии, религиозные культы, протестующие, организации меньшинств, крупная преступность… все неудачники. Он следит за такими, как ты… и за нами, Алан.

«Этот компьютер… этот Восемьдесят Пятый… выследил меня до Парижа?»

«Мы полагаем, что кто-то позвонил вам и попросил логические контакты и действия, соответствующие вашему профилю. «Восемьдесят пять» сравнили ваши данные с данными Копли, добавили слухи о том, что вы подсматриваете за людьми… они были общеизвестны в европейских кругах, как вы помните… и пришли к Парижу. Команда Ричмонда очень хочет Пакова, но стоит ли использовать его или остановить, мы не знаем».

«Ричмонд сказал, что он не работает на американцев».

«Он не был. Не напрямую. Однако его сионисты во многом схожи с администрацией президента Рубина. Некоторые говорят, что это одно и то же, марионетки более крупной сети еврейского истеблишмента. В любом случае, у его людей есть друзья, имеющие доступ к Восемьдесят Пять. И мы тоже. То же самое делали и ваши прежние работодатели, и они были умнее: Кун думает, что они наблюдали за тем, как вы с Ричмондом разговаривали тет-а-тет. Они надеялись, что он отметит тебя и избавит их от неприятностей, но ты первым проделал свой фальшивый трюк с Паковом. Тогда наш господин Кун пришел вам на помощь.

«Христос! Внезапно Лессингу захотелось выпить, тяга, которой он не чувствовал уже несколько месяцев. «Подожди… если этот Восемьдесят Пятый может меня поймать, почему твои люди не могут использовать его, чтобы поймать моих работодателей в «Чудесном разрыве»?»

«Кто бы они ни были, они хорошие. Они запрограммировали тупики и заблокировали пути доступа в Восемьдесят Пять, специальные коды, сигнализацию, которая сработает, если вы введете неправильный пароль. Мы знаем, потому что потеряли одного-двух оперативников, узнавших об этом.

Последствия были тревожными. «Если они такие умные, почему бы им не использовать это на тебе, на Куне… на Индоко… на твоем движении?»

Малдер растопырил короткие лопатообразные пальцы. «О, они стараются. Но у нас есть и люди с допуском. Мы запрограммировали Eighty-Five помещать наши конфиденциальные данные в мертвые файлы. Оно скрывает то, что мы не хотим видеть».

«А как насчет стандартных методов разведки?» — спросил Лессинг. «Ричмонд говорил, что Indoco «странная»… о том, что позже рассмотрит вашу деятельность. Он знает Куна. Он знает меня. Наверняка его люди смогут это собрать».

«Они по периметру», признал Малдер. «Они немного знают о нас и о некоторых наших подставных группах. Они много знают об организациях, которые мы хотим, чтобы их видели: неонацисты, пренацисты, постнацисты, палеонацисты, потенциальные нацисты, правые, расисты, выжившие, фашисты, рожденные заново, муравейник маргинальных групп. Но спецслужбы… и секты, и фракции, и партии, и тайные общества… подобны танцорам в темной комнате. Вы натыкаетесь на кого-то, ощущаете одежду, чувствуете запах одеколона, возможно, прикасаетесь к кусочку кожи. Они делают то же самое. Ни один из танцоров никогда не получает полного представления о других. Сионисты, американцы, различные европейские агентства — все знают, что мы здесь, но не знают, где, кто и насколько. Насколько могут судить наши люди, ядро нашей структуры по-прежнему остается нашей тайной».

«Израильтянам теперь тоже можно не беспокоиться о нас», — добавил Ренч. «У них есть проблемы, которые не исчезнут: религиозная и этническая фракционность, безудержная инфляция, дефицит, международные кредиты, которые они не могут погасить, обозначенные ресурсы, слишком много йериды и недостаточно алии, огромный военный истеблишмент, который нужно поддерживать, войны больше нет». репарации» из Германии. У русских тридцать четыре дивизии на северо-восточных границах Большого Израиля в Ираке, и если этого недостаточно…

«Их самое большое беспокойство — это сотни миллионов арабов, которых они не могут прокормить или контролировать», — вмешался Малдер. «Покоренные люди, по сути, рабы. Но рабы, которые все громче кричат о гражданских правах и избирательных правах».

«Конец «еврейского государства» прямо здесь». Ренч хлопнул рукой по изящно инкрустированному столику рядом со стулом. «Как кролик сказал своей подруге: «Побежим или останемся и превзойдем их численностью?» Когда-то, еще в девятнадцатом веке, Израиль мог бы продолжать притворяться милой, домашней мечтой: «в следующем году в Иерусалиме» и все такое. Теперь маска снята, и все видят, что это просто военная империя с амбициями мирового господства: снова Древний Рим… все, кроме гладиаторов и львов. Черт, они уже едят христиан или, во всяком случае, их кошельки! Израиль пережил свой солнечный день, и он начинает падать, как и любое имперское государство до него».

Лессинг не удержался и сказал: «Я думаю, ты спишь».

«Может быть и так», — признал Малдер. «В любом случае Израиль сейчас варится в собственном кошерном соку и не может нас обслуживать».

«Для них мы не что иное, как кучка психов, которые все еще прокачивают дело, умершее в Берлине столетие назад: противные маленькие фанатики в кожаных пальто». Ренч презрительно щелкнул пальцами. «Мы хотим, чтобы они продолжали верить в это вплоть до тех пор, пока не произойдут наши последние крупные корпоративные поглощения и наше движение не будет готово к публичному обнародованию».

Малдер нахмурился, глядя на Ренча. «Виззи приближаются к некоторым нашим действиям в Соединенных Штатах. Мы должны поговорить об этом, Чарльз, когда Годдард вернется.

«Это мне напоминает», — сказал Лессинг. «Предположим, что мои бывшие «работодатели»… плюс американцы, израильтяне и все остальные на земле… все забыли обо мне. Кто были эти два грабителя? Взломщики сейфов, которые ворвались в этот дом? Откуда они узнали о твоих дневниках и что им от них нужно?

Малдер поджал губы. «Честно говоря, мы понятия не имеем. Наши люди до сих пор этим занимаются. Как только у нас появится возможность, мы подключим к этому и «Восемьдесят пять». Утечка определенно есть». Он немного приподнял свое тело, чтобы можно было смотреть Лессингу прямо в глаза. «Почему бы не присоединиться к нам, Алан? Действительно присоединяйтесь к нам? Мы можем использовать тебя».

«Я говорил тебе. Я всего лишь простой человек, мистер Малдер. Я позабочусь о вашей безопасности, буду приходить за вами и защищать вас, насколько смогу. Но меня не интересуют движения».

— Кроме испражнений, — хихикнул Ренч. «Вы должны услышать его утром. Стены тонкие, как бумага».

«Чарльз, пожалуйста! Будь серьезен! Малдер порылся в бумагах на своем столе. «У меня есть телеграмма от вашего друга Феликса Бауэра. Ему нравится должность, которую мы ему дали в качестве начальника службы безопасности в клубе «Лингани». Южная часть Тихого океана ему очень подходит. Помнишь, Алан, я и тебе предлагал там работу.

«Я был… я благодарен. Я был близок к тому, чтобы согласиться. «Он обсудил это с Джамилой, и она тоже почти согласилась. Это был один из способов вытащить ее из Индии, подальше от ее семьи и индийского общества. Понапе также служило прекрасным убежищем для тех, кто убегает от врага на очень большом расстоянии.

«Ты все еще хочешь пойти? Нам нужен военный опыт».

«Военный…? На Понапе? Местное правительство…!»

«О, нет! Не то, что вы думаете. Понапе является частью Соединённых республик южной части Тихого океана, свободной федерации. Ее президент — наш друг. Нет, мы хотим от тебя чего-то другого. Мы посылаем молодежные кадры в Клуб Лингани на каникулы, семинары и учебные поездки, и все это финансируется респектабельными фондами в Америке и Европе. Эти молодые люди происходят из наших частных школ, университетских стипендий, летних лагерей, благоприятных для нас профсоюзов… из очень многих источников».

«Я не понимаю. Как мне вписаться?»

«Не для идеологической обработки, конечно!» Малдер печально улыбнулся. «Этим занимаются другие: дискуссионные группы по всемирной истории, экономике, антропологии, социологии и другим предметам. Здесь нет ни слова о нашем… ах… происхождении. Мы продвигаем Партию Человечества».

«Да, но….»

«Терпение. Некоторым нашим студентам требуется военная подготовка, дисциплина владения оружием, полевая тактика: вещи, в которых у вас есть опыт и вы преуспеваете. Конечно, это будет не для каждого студента… только для тех, кто готовится… ах… к более активной роли в движении. Мы годами обучали этим навыкам в Соединённых Штатах, но слежка и ограничения там всё усложняют». Малдер заметил сопротивление Лессинг и добавил: «В год будет всего около четырех или пятисот стажеров. Вы, естественно, будете работать не один, а руководить командой инструкторов. Кроме того, мы хотели бы, чтобы вы взяли на себя должность менеджера в клубе «Лингани»… босса Бауэра. У вас будет персонал, оборудование…

«Подождите минуту. Вы хотите, чтобы я был своего рода прославленным сержантом-инструктором? Учитель физкультуры? Скаутмастер? И еще менеджер отеля?

Малдер выглядел огорченным. — Ты действительно выкладываешь ситуацию в худшем свете, Алан. Работа, которую я тебе предлагаю, — это большой шаг вперед по сравнению с тем, как дразнить такого старого чудака, как я, здесь, в Индии. Платят тоже хорошо: восемьдесят тысяч долларов США в год. Даже с учетом инфляции это не уровень бедности. И ваши расходы на проживание будут покрыты».

«Тепло, свет, меблированная хижина с соломенной крышей, — вмешался Ренч, — с бегущими танцующими девушками, горячими и холодными».

«И пост для мисс Хусайни, — закончил Малдер с видом человека, который кладет четыре туза поверх четырех королей противника, — если она хочет согласиться».

Предложение действительно было заманчивым. Работать с Бауэром было сложно, но не невозможно, а удаленность Каролинских островов придавала всему этому романтическую тропическую ауру, словно декорации из какого-нибудь старого фильма.

«О, и… ух», Малдер постучал по промокательной бумаге на столе, чтобы вернуть себе внимание. «Последняя приятная новость. Миссис Делакруа, дама, которую вы сопровождали в Южную Африку… вы ее помните?

«Конечно.»

— Завтра она приезжает в Лакхнау, чтобы уладить кое-какие дела. С ней будет пара ее людей, и мне бы хотелось, чтобы вы с Ренчом показали им окрестности, пожалуйста.

С унылым чувством Лессинг понял, кем наверняка был один из этих людей. Аннелиза Майзингер была тем человеком, которого он не хотел видеть, не сейчас, когда они с Джамилой были так близки к тому, чтобы связать свою жизнь!

Он бы извинился, но Малдер уже поднялся на ноги. «Подумайте над нашим предложением, Алан. Клуб Лингани. Понапе.

Следующее утро выдалось ясным и прохладным. Яркие краски Индии были столь же резкими, как картины Великих Моголов, а на двухполосной дороге из Канпура в Лакхнау с металлическим покрытием было не многолюдно. Ренч водил большой лимузин Малдера, японскую Tora Ultra, проезд в страну которой стоил целое состояние на взятках. Похоже, ему нравилось уворачиваться от быков, водяных буйволов, огромных скрипучих телег, полных непонятно чего, автомобилей и грузовиков, деревенских жителей в дхоти и бесчисленных мужчин серьезного вида на велосипедах и мотоциклах. Поездка в аэропорт Лакхнау прошла без происшествий. Ренч остался снаружи с машиной, чтобы отбиваться от гостиничных зазывал, гидов, продавцов сувениров, таксистов и искателей «персонализированной иностранной помощи», в то время как Лессинг пробирался в душно жаркое здание аэропорта и выходил на взлетную полосу в поисках своего обвинения.

Сначала он увидел высадившуюся серебристую прическу миссис Делакруа, затем яркое золото длинных распущенных волос Лизы. Казалось, она плывет по трапу самолета, очень замкнутый человек, отчужденный и замкнутый. Она всегда выглядела так, устраивала ли она светский бал в Нью-Йорке или стояла обнаженной и пристыженной в каирском борделе. У Лизы был класс — в прямом смысле этого слова.

Прошло полчаса, прежде чем пассажиры смогли получить свой багаж, а сотрудник службы регистрации туристов осмотрел паспорта и документы. Это была новая тенденция в стране, где бюрократия была формой искусства с шеститысячелетней историей. Ультраконсервативное индуистское правительство премьер-министра Рамануджана стремилось избавить Индию от всех неиндуистов, а мусульмане, христиане, парсы, сикхи, джайны и даже крошечное буддийское меньшинство были нон грата. Частью программы было создание незначительных проблем для иностранных жителей и туристов.

Внезапно Лиза оказалась в двадцати футах перед ним, одна рука отчаянно махала рукой, другая была полна багажа. Позади нее виднелись госпожа Делакруа и еще два европейских лица. Индийский аэропорт может оказаться пугающим испытанием, и Лессинг бросился на помощь, а за ним следовали два носильщика. После дальнейшей добродушной борьбы Лизе оказалась рядом с ним, сжимая его руку и не зная, как поприветствовать другого.

«Алан!» Миссис Делакруа плакала. «Алан Лессинг! Хороший…»

— …Чтобы увидеть тебя, — закончил он. Они оба засмеялись. «Ла! Какой фол! Она осмотрелась. «Знакомьтесь с двумя друзьями: Дженнифер Коу и Гансом Борхардтом».

Лессинг сразу вспомнил эту женщину. Дженнифер Симс Коу была американкой с громким, задиристым голосом на конференции в Гватемале. Вблизи она обладала некоторой преувеличенной красотой: ей было около тридцати лет, ширококостная, с большой грудью, красивыми ногами, темно-коричневыми волосами и ярким рыжеватым цветом лица. Он не знал ее спутника: бледного, очень светлого, чувствительного на вид мужчину лет под тридцать, чьи старомодные очки в роговой оправе придавали ему книжный вид. Лессинг готов был поспорить, что у мистера Борхардта в оттопыренном кармане куртки лежит экземпляр туристического путеводителя по Лакхнау.

Лессинг хотел остаться с Лизой наедине и подготовить ее к неизбежной встрече с Джамилой, но миссис Делакруа не выказывала никаких признаков усталости. Она все еще хотела увидеть Лакхнау, даже после того, как накануне «объездила» Дели. Как и предупреждал Малдер, она была на пенсии, но все еще работала, являясь ключевой фигурой в дюжине евро-африканских корпораций и организаций. Должно быть, в юности она была священным ужасом!

Ренч изобразил мягкую мученическую полуулыбку и завел шикарную машину Малдера.

«Что бы вы хотели?» — спросил Лессинг. «Рынки в Аминабаде? Ювелиры, парфюмеры и магазины сари в Хечауке? Дворцы и мечети навабов Авада? Резиденция, где британцы устояли во время мятежа 1857 года?

Борхардт взглянул на Лизе, сидевшую рядом с ним на заднем сиденье. — Памятники, пожалуйста. Разве нет красивой мечети, построенной в конце восемнадцатого века Навабом Асафу-д-Даулой?» Оценка Лессинга Борхардта как педанта подтвердилась. Голос мужчины звучал как британец, но с намеком на выходца из Центральной Европы. Зная друзей Малдера, он, вероятно, был немцем или африканером.

Двое могли играть на стипендию. Лессинг сказал: «Да, а рядом с ним находится Бара Имамбара, где шииты проводят свои маджалисы, огромные собрания в память о смерти имама Хусейна, внука Пророка Мухаммеда. На верхних этажах Имамбары есть лабиринт Бхул-бхулиан. Это лабиринт туннелей, балконов, лестниц и переходов. Некоторые расскажут вам, что старый наваб играл там в прятки со своими девушками из гарема, но другие говорят, что сотовое соединение верхних этажей снимает нагрузку с поддерживающих арок нижнего этажа. Гиды поспорят с вами, что вы не сможете найти выход самостоятельно.

— Похоже, вы кое-что об этом знаете, — неохотно признал Борхардт. Пусть он думает, что Лессинг тоже учёный; вообще-то, Джамила рассказала ему все туристические разговоры во время их совместных воскресных прогулок.

— Под Бхул-бхулианом тоже должен быть такой же лабиринт, но он замурован. Лессингу начало нравиться играть местного драгомана. «Рассказывают, что рота британских солдат загнала туда нескольких мятежников, и никто из них так и не вышел».

Борхардт подозрительно склонил голову, и Ренч ухмыльнулся с блаженной невинностью.

Лессинг сказал: «Рядом находится колодец Баоли. Последний наваб бросил туда свои драгоценности и сокровища, а затем опустил сверху большую железную плиту, чтобы англичане не смогли их заполучить. Лакхнау — очаровательное место. Во время Мухаррама верующие-шииты ходят по раскаленным углям во дворе Бара Имамбара».

«Настоящее испытание веры!» — сказал Ренч, присоединяясь к происходящему. «Тогда вам тоже следует увидеть шиитские процессии Тазия; некоторые из мужчин бьют себя кнутами и цепями до потери сознания!»

«Фу! Почему?» — резко спросила Дженнифер Коу с заднего откидного сиденья. «Что такое Мухаррам?»

«Мухаррам — первый месяц исламского лунного года», — ответил Лессинг. Однажды Джамила провела долгий и ленивый вечер, объясняя религию своего народа. «Именно в этом месяце Хусейн, младший из двух внуков Пророка Мухаммеда, и его семья были убиты в месте под названием Кербела в Ираке. После смерти Пророка в новом исламском государстве развернулась борьба за власть. Его зять Али основал партию шиитов, которая верила в божественный наследственный халифат… с Али или каким-либо другим кровным родственником Пророка в качестве имама или лидера. Остальная часть общины, сунниты, утверждала, что Пророк сказал, что его преемник должен быть избран. Обе группы думали, что Бог на их стороне. Они сражались, и имам Хусейн был убит».

«Они занимаются этим с тех пор», — бросил Ренч. «Каждый год происходят суннитско-шиитские беспорядки… горят магазины и дома, иногда люди получают ранения. Не так плохо, как протестанты и католики в Европе, но все равно довольно грубо».

«Мученичество и траур, — многозначительно заявил Борхардт, — две наиболее характерные черты шиитского ислама».

«Не совсем», — возразил Лессинг. «Все сложно. Но споры между суннитами и шиитами действительно помогли удержать ислам от затопления Европы в средние века». Он усмехнулся. «Иначе мы с вами носили бы тюрбаны, господин Борхардт».

«Мусульманам пришлось бы столкнуться с германскими народами», — парировал другой.

«Арабы надрали штаны германским вестготам в Испании… и византийцам и их германским подданным-вандалам в Северной Африке», — отметил Ренч. Он подмигнул Лессинг, сидевшему на переднем сиденье рядом с ним, и прошипел: «Выпуск номер семь по всемирной истории классических комиксов!»

Борхардт в раздраженном молчании уселся на заднее сиденье. Дженнифер Коу тоже сидела тихо, с остекленевшим выражением лица; Индия иногда поступала так с новичками. Лизе и миссис Делакруа, казалось, было весело; они поговорили, съели обед, который прислал Малдер, и обильно выпили из термоса ледяную воду. В то утро Лессинг сам позаботился о том, чтобы она закипела, как и вода для льда. Он пережил слишком много встреч с диареей, которую иностранцы называли «Живот Дели», «Месть Раджи» или «Двушаговый Лакхнау», чтобы рисковать с важными гостями!

Бхул-бхулиан был интересным; огромная мечеть, изящная и загадочная, что-то из «Тысячи и одной ночи»; Резиденция задумчивая и одинокая под покровом зелени. Были и другие достопримечательности, но Лессинг настоял на том, чтобы остановиться. Ноябрьское солнце было милосердным, но оно было обманчивым, а миссис Делакруа была хрупкой.

«Мы вернемся через Аминабад… базар среднего класса… в Хазрат Гандж, где есть лучшие магазины. Если вы сможете выдержать толпу, виды и запахи базара, вы получите медаль «Хороший турист».

Ренч вел большой лимузин по узким улочкам в хаотичное движение центральной части города. «Ненавижу ездить по базару», — проворчал он. — Ты мне должен, детка!

«Забери у Малдера». Лессинг выпрямился. «Что это?»

Парк Аминабад представлял собой пыльную, лишенную травы открытую площадь, окруженную магазинами и многоквартирными домами среднего класса Лакхнау. Сегодня его с одной стороны до другого заливало море шафрана. Перед машиной толпились люди в одежде оранжево-желтого цвета, над их головами развевались транспаранты и вывески на хинди. С противоположного конца площади они услышали эхо громкоговорителя, включенного почти до неразборчивости.

«Проклятый парад… политический митинг!» Вренч выругался. «Похоже на BSS!» Он дал машине задний ход.

«Что? Кто они?» — спросил Борхардт.

«Я не знаю, что означают инициалы. Но они — индуистские правые», — сказал ему Лессинг. «Крайне правые, те, кто хочет, чтобы все иностранцы покинули Индию. Бхарат… это Индия… для Бхарати. Мы для них неверующие. Они называют нас нечистыми, пожирателями коров, изгоями».

«Эй, Лессинг!» Ключ сломался. «Посмотри, сможешь ли ты убедить хороших людей, стоящих за нами, позволить мне вернуться к черту».

Лессинг высунул голову и произнес на своем лучшем языке хинди: «Раста диджийе, Джанаб! Мехрбаникар-кехаджайе!»

Юноша лет семнадцати подошел, чтобы заглянуть в машину. Его желтое дхоти было чистым, а очки в проволочной оправе вселяли надежду на образованного человека, которого можно урезонить. Затем Лессинг увидел три беловатые горизонтальные полосы, нанесенные на его лоб, — знак преданного Господа Шивы. Его голова была выбрита, за исключением небольшой косички, оставленной сзади. Вот был фанатик.

«Откуда вы идете?» — потребовал молодой человек.

«Мы туристы», — сказал Лессинг небезосновательно. «Эта дама француженка. Пыли для нее слишком много. Не могли бы вы помочь нам уйти с дороги, пожалуйста?»

Другие подходили, чтобы посмотреть и посовещаться, и еще больше прибыло к тому моменту, когда улица за лимузином заполнилась людьми. Чтобы вернуть машину назад, потребовалось бы настоящее чудо. В Индии иностранец мог чихнуть и оглянуться вокруг, чтобы обнаружить толпу, собравшуюся смотреть, как он вытирает нос. Ренч пробормотал сквозь зубы: «Любопытно, тебя зовут безработный индиец!»

«Тебе здесь не место! — обвинил очкарик. «Вы отправляетесь в свою страну, подальше от Индии! Это не ваше место!»

— Да, да, — согласился Лессинг. Он улыбнулся так обаятельно, как только мог. Ему нужно было сохранять дружеские отношения. «Мы гости. Мы хотим уйти с вашего пути. Пожалуйста помогите нам.»

Мальчик почесал щетинистый череп. Затем он сделал жест, чтобы очистить улицу.

— Черт возьми, — восхищенно прошептал Ренч. «У тебя природное обаяние, парень!»

Он заговорил слишком рано. Один из молодых людей с криками выбежал из задней части лимузина. Лессинг сразу догадался, в чем дело: это был автомобиль компании Indoco, а правительственные постановления требовали, чтобы коммерческие автомобили, принадлежащие иностранцам, указывали название своей фирмы на номерном знаке над цифрами. Американские компании — все, что связано с американцами — в настоящее время были анафемой для крайне правых индуистов, как и для крайне левых. Более того, Indoco производила удобрения и пестициды: ужасные яды, портящие почву священного Бхарата!

Второй юноша начал речь; — ответил поклоняющийся Шиве, и другие присоединились к нему. Некоторые подняли палки и рейки: тяжелые посохи с металлическими наконечниками. Камень отлетел от крыши лимузина. Вот и пошла покраска Малдера.

Лессинг повернулся к Ренчу. «Приготовьтесь бежать за этим!» Он указал. «Двигайтесь вперед, набирайте обороты и игнорируйте все, кроме прочной стены. Трубите в свой рог, как сумасшедший! Остальным он сказал: «Заприте двери и окна. Эта машина пуленепробиваемая и тяжелая. Им будет сложно прорваться или перевернуть нас. Если станет хуже, прямо за вами есть купе, мисс Коу; в нем вы найдете автомат «Рига-71», стежковый пистолет, гранаты со слезоточивым газом и пару пистолетов».

«Мы умеем пользоваться оружием», — мрачно заявил Борхардт. «У нас аналогичные проблемы в Южной Африке».

Лессинг услышал щелчок открывающегося оружейного отсека. Он подумал: «Боже, не дай Борхардту быть вспыльчивым и вспыльчивым!»

Ему следовало бы больше беспокоиться о Дженнифер Коу.

«Держите оружие вне поля зрения!» он приказал. «Чего мы не хотим, так это кровавой бойни! Если мы причиним кому-то вред, либо эти люди убьют нас, либо нам предстанут обвинения в индийском суде! В любом случае мы проиграем!»

Искаженные лица прижались к окнам. Дубинка разбилась о лобовое стекло; они увидели удивление владельца, когда его оружие безвредно отскочило. Кулаки стучали по крыше, камни брусчатки били по стеклам, а рейки тыкали в фары, капот и дверные панели. Ренч включил передачу и начал ползти вперед. Передний бампер врезался в податливую, извивающуюся человеческую плоть. Один мужчина начал ускользать под колеса. Он исчез. Все, что мог сделать Ренч, — это беспомощно затормозить. Другой участник марша спасся, забравшись на капот.

Автомобиль сильно накренился. Лессинг крикнул: «Лиза, держите миссис Делакруа! Нас пытаются опрокинуть!»

Волны шафрановых одежд на окнах превратили интерьер в мрачную, душную печь. Транспортное средство накренилось в противоположную сторону, а затем снова упало. Как только нападавшие скоординируются, они пойдут вперед.

«Пардес'К. Пардешти», толпа скандировала: «Иностранец! Иностранец!»

Хор перерос в хриплый рев и превратился в ритмичное звериное хрюканье. На улице были сотни людей. На одном лице, прижатом к ближайшему к Лессингу стеклу, из носа текла кровь, глаза были открыты, но закатились, так что виднелись только белки. Мужчина, вероятно, был мертв или умирал, задохнувшись в давке. Кто-то передал юноше мотыгу на капоте, и он ударил ею по лобовому стеклу. Даже пуленепробиваемое стекло в конечном итоге сломалось. Шум был невыносимым: крики, стук и стук составляли единый, продолжительный, воющий шум. В машине воняло пылью, потом, кровью и ароматным маслом для волос.

«Мы здесь мертвы! Дженнифер Коу вскрикнула. Лессинг закричала и пригнулась, когда она ткнула дуло «Риги-71» мимо его уха. Лимузин теперь сильно раскачивался; через несколько секунд все пройдет. Он не смог расслышать всего, что она сказала: «Один взрыв… открытое окно… отпугнуть их…». Последнее слово ее он понял ясно: «Бензин!»

Она была права. Поднялось море махающих рук, чтобы передать пятигаллонные канистры с бензином через толпу тем, кто был ближе всего к машине. Огонь был хорошим способом борьбы с пуленепробиваемой машиной. Проколите топливный бак или поднесите свои легковоспламеняющиеся предметы; дождаться, пока пылающие и кричащие пассажиры вылезут наружу; затем уничтожьте их на досуге. Лессинг внезапно снова увидел Сирию: сухая желтая трава, груда запыленных бочек и ящиков с боеприпасами, бетонные блоки, каменистая почва, все цветущее желтое, оранжевое и черное, когда израильтяне использовали огнемет, чтобы залить смерть арабу, дом. О судьбе тех, кто был внутри, не стоило вспоминать.

Дженнифер Коу опустила заднее стекло на дюйм или два. Лиза выкрикнула последний протест. Затем стук автомата заглушил все остальное. Вселенная превратилась в хаос и воняла порохом. Отстреленные гильзы загремели по крыше над головой Лессинга, и он вскинул руки, чтобы защититься.

Автомобиль снова качнулся на все четыре колеса. Пение смешалось с криками, а затем прекратилось. Некоторые из нападавших в ужасе бросились прочь: мешанина коричневых, блестящих от пота конечностей и лиц, когтистых пальцев, выпученных глаз, открытых ртов и оранжево-желтых одежд. Некоторые падали, другие цеплялись за них и пытались удержаться на вершине. Человек на капюшоне отбросил мотыгу и спрыгнул на спины тех, кто находился внизу. Он подпрыгивал, падал, поднимался, балансировал, как акробат, и шатался, пока тоже не соскользнул и не исчез под многоножными ногами толпы.

— Ты кого-нибудь ударил? — крикнул Ренч.

«Я не понимаю, как это сделать», — закричала в ответ Дженнифер Коу. «Какой-то ублюдок схватил бочку и подбросил ее вверх!» Лессинг мельком увидел ее в зеркале заднего вида. Она была валькирией: растрепанные рыжеватые волосы, яркие пятна на щеках, глаза, сверкающие жаждой битвы. Бой сделал это с некоторыми людьми, как с мужчинами, так и с женщинами. Он вспомнил многих, кто умер от этого.

«Теперь, черт возьми!» — прорычал он Ренчу. Маленький человек не нуждался в уговорах; он уже перевез большую Тору Ультра. Пресса и пыль не позволяли им многое увидеть, а машина ужасно натыкалась на невидимые предметы на улице. Непрестанный стук камней и реек по крыше не отставал от них, пока они приближались к концу площади. Широкая улица вела к Хазрату Ганджу и сравнительной безопасности районов, где жили представители высшего сословия.

Борхардт потряс Лессинга за плечо и крикнул ему на ухо. «Они редеют… сдаются… уходят». Он повторил свои слова на языке африкаанс — возможно, на немецком — для миссис Делакруа. Старушка осталась жива, растрепанная, но спокойная, с пистолетом 38-го калибра на коленях. Не совсем мать Уистлера, но Лессинг ожидала от Эммы Делакруа не меньшего.

Борхардт говорил правду. Нападавшие отступали. Многие, казалось, направлялись к магазинам с открытыми фасадами, расположенным вдоль площади. Лишь несколько добрых самаритян преклонили колени возле полудюжины тел, распростертых там, где на их машину напали. Лессинг посмотрел поверх голов толпы, думая увидеть наступающую стену индийских полицейских или, возможно, фалангу военизированных формирований БСС с шафрановыми повязками на рукавах и старой армейской формой. Он не увидел ни того, ни другого.

«Какого черта?» Ренч выразил недоумение Лессинг словами. «Там, возле трибуны, несколько разошедшихся полицейских. И они тоже отправляются в путь. Все уходят… или в чертовы магазины.

«Или стоять небольшими группами…», — добавила Лизе.

Митинг действительно разошёлся, по-видимому, по другим причинам, а не только что произошедший хаос. Громкоговорители все еще ревели, и Лессинг мог видеть мужчин, стоящих и жестикулирующих на трибуне, но никто не обращал на это внимания. Толпа рассеялась…

Лессинг рискнул и опустил окно. «Привет!» — позвал он пожилого человека, который выглядел более состоятельным, чем остальные. «Джанаб-и-али! Кьяхай? Кьяхо, ахахап».

Мужчина повернулся, указал пальцем и выкрикнул невнятные слова в ответ.

— Что-то насчет радио, — сказал Лессинг остальным. «Останови машину. Там, перед магазином электротоваров.

«Ты псих! Они нас убьют!» — воскликнула Дженнифер Коу, и Борхардт вторил ей.

Лессинг положил руку на руль. — Вряд ли, теперь, когда веселье закончилось.

«Пожалуйста, Алан…!» Это была Лиза.

Дверь у него была открыта. «Момент. Большинство людей в этом магазине — мусульмане. Я могу сказать это по их одежде и другим вещам. BSS от них не больше пользы, чем от нас!

В магазине продавались электрообогреватели, холодильники, плиты и мелкая бытовая техника. Около пятидесяти человек, молодых и старых, представителей разных вероисповеданий и классов, сгрудились вокруг пирамидальной экспозиции сверкающих транзисторных радиоприемников. Большинство из них были включены и настроены на одну и ту же станцию — Службу вещания на урду правительства Индии.

Лессинг немного знал лавочника. Они с Джамилой купили здесь тостер три недели назад. Он боролся со своим урду, сдался и спросил по-английски: «Что происходит? Что по радио?

Купец смотрел на него огромными, нежными, слегка косыми глазами и перекладывал жвачку бетеля с одной стороны челюсти на другую. Он ничего не ответил, но кивнул головой в сторону радиоприемников. Толпа наблюдала.

Лессинг почувствовал чье-то присутствие рядом с собой. Это была Лиза. «Возвращайтесь», — настаивал он. «Вернитесь в машину!»

Она покачала головой. Некоторые из зрителей зашептались.

«Сахиб, возьми это!» Пожилой мужчина-мусульманин с величественным видом взял один из транзисторов на дисплее, повернул ручку и сунул ее Лессингу. — Английский, сахиб, английский.

Радио зашипело. Лессинг подкорректировал его, и они услышали голос диктора, говорящий, что элегантный британский английский, кажется, способен достичь только образованные индийцы:

«…Связь с некоторыми районами нарушена, и из городов во внутренних районах работают только коротковолновые аварийные диапазоны. Советский Союз мобилизовал свои вооруженные силы, полицию и все доступные медицинские службы для борьбы с эпидемией. Соседние страны, особенно Польша и Чехословакия, затронуты в меньшей степени. Австрийцы, немцы и китайцы закрыли свои границы. Соединенные Штаты, Великобритания и другие страны пообещали эпидемиологам и другую необходимую помощь, как только ситуация прояснится».

Последовала пауза, за которой последовала статика; затем: «Американские спутники наблюдения в небе сообщают, что видели тела… безжизненные тела… лежащие повсюду на улицах… колонны медицинских грузовиков и машин скорой помощи… землеройные машины роют братские могилы под Ленинградом». Диктор начал заикаться; (здесь не может быть сценария для этого.) «Мертвые, умирающие… трагедия неведомых масштабов… никто не может сказать, кто и сколько. Нет… без предупреждения. Голос запнулся.

Радио шипело в пустой, жуткой тишине. Кто-то счел целесообразным отключить станцию от эфира. Из других сцен на заднем плане они слышали, как диктор на урду все еще говорил взволнованно. Потом он тоже прервался. Прозвучали первые звуки индийского государственного гимна.

— Что случилось, сахиб? Лавочник тронул Лессинг за рукав. «Что происходит?»

Паков.

Только Паков мог это сделать.

Он, Алан Лессинг, вручил Смерти косу, с помощью которой можно будет собрать урожай человечества.

«Домой», — прохрипел он. «Нам пора домой. О Боже на Небесах!» В эту минуту ему искренне и искренне хотелось, чтобы он верил в Бога… и Бога в него.

Пацифизм останется идеалом, мировая раса решит больше не вести его, темные останутся и победят, и станут хозяевами мира.

— Освальд Шпенглер

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Воскресенье, 30 ноября 2042 г.

Это была ночь теней, плачущих женщин, шепота, голосов, губ, произносящих бессмысленные слова. Позже Лессинг вспоминал свет ламп, автомобильные фары, голые, шипящие сине-белые лампочки на фабрике, тревожные вопросы Джимили, продолжающиеся споры Ренча и остальных, а также хрупкое, почти истерическое хихиканье миссис Малдер. Позже он вспоминал темнокожих мужчин в свободной развевающейся одежде цвета кости, спешащих взад и вперед с поручениями, о которых никто не мог сказать. Это действительно была ночь теней и страха. Позже он помнил главным образом страх.

Воскресенье выдалось, как и любой другой день, прохладным, ярким и ароматным дымом, как и ожидалось в Индии в это время года. Американские и европейские сотрудники Indoco беспокойно балансировали на обеденных стульях миссис Малдер с тонкими ножками на просторной крытой веранде особняка. Перед ними инспектор Г.Н. Субраманиам из индийского уголовного розыска расхаживал взад и вперед с видом человека, который только что увидел, как противник упал плашмя на лицо, но не смеет смеяться. Еще нет. Снаружи, сидя на корточках на ступеньках под зимним солнцем, два отряда сипахов индийской армии ждали приказа завладеть имуществом иностранцев.

«По-прежнему у нас нет точных отчетов», — отвечал Субрамам миссис Сатерли, пухлой женщине, которая руководила отделом кредиторской задолженности Indoco. Он говорил по-английски, имея лишь следы ретрофлексированных согласных его родного тамильского языка, который так же отличался от хинди-урду северной Индии, как зулу от венгерского. Инспектор был невысоким, щеголеватым и очень темноволосым, как и большинство жителей Южной Индии. Он сказал. Все в руинах. Мы слышим, что большая часть России опустошена этой чумой. Затем член советского Политбюро вышел в эфир из штаба обороны на Урале и обвинил вас, американцев, в тайном нападении. Ваши люди, конечно, это отрицали. Вчера вечером какой-то русский сумасшедший сбил семь ракет со своих спутников. Они были немедленно уничтожены пучками частиц с ваших космических платформ противоспутниковой защиты. Подготовка к войне идет вдоль границ Востока и Запада в Европе. Сегодня у нас обрыв новостей! Хаос, мадам, хаос!»

«Война в Европе? Боже мой!» Бедная миссис Сатерли ошеломленно пробормотала: «А как насчет Соединенных Штатов?»

«Все еще в порядке. Никакого нападения на вашу страну пока не было, так что Нью-Дели соблаговолил сообщить нам. Но мир ошеломлен, парализован. Русские, поляки, чехи… большинство жителей Восточного блока… покидают свои дома и бегут на запад, подальше от чумы. Ситуация запутанная. Кто может сказать, что происходит?» Субраманиам еще раз обогнул полированный пол из бетонной крошки. Миссис Малдер порхнула в дверях гостиной; Позади нее Лессинг заметила бирюзовый камиз Джамилы. Офицер уголовного розыска тоже заметил ее и окинул ее взглядом с ног до головы одним мрачным взглядом. Он вернулся и встал перед Германом Малдером.

«Это подводит меня к вам, люди», — сказал он. «Наше правительство ввело закон о чрезвычайных полномочиях с 06:00 сегодня утром. Чтобы не участвовать в том, что мы воспринимаем как конфронтацию великих держав… и по гуманитарным причинам… мы репатриируем всех иностранных граждан. Это для вашей же безопасности. Вас доставят самолетом в Дели, а оттуда в любой пункт назначения, который ваше посольство сочтет целесообразным. Срок составляет сорок восемь часов. Его голос звучал так, словно он цитировал катехизис наизусть.

«Русские в Индии?» — ласково спросил Ренч. «Ты собираешься просто высадить их в московском аэропорту?»

Субраманиам ощетинился. «Граждане других стран — не ваше дело! Ваша эвакуация — это акт милосердия; мы помогаем вам воссоединиться со своими семьями и соотечественниками в это трудное время. Правительство Индии предоставляет самолет и отказывается от таких формальностей, как разрешения на выезд и оформление подоходного налога!»

«И раздавать чай и залежавшееся печенье в зале вылета аэропорта Дели!» — проворчал Ренч.

Если инспектор и услышал, он проигнорировал его. Он столкнулся с Малдером. «Были приняты меры по хранению иностранной собственности». Он указал на ожидающих снаружи солдат. «Indoco останется в надежных руках, пока ситуация не прояснится».

Что, как подозревал Лессинг, вероятно, означало «никогда». Это был шанс премьер-министра Рамануджана избавить Индию от иностранной коррупции — и получить кучу иностранной добычи, отменить выплаты иностранных займов и покончить с нежелательными внешнеторговыми договорами, и все это по вполне понятным причинам. Пусть пардези спорят, жалуются, подают иски, проводят слушания и жалуются в Организацию Объединенных Наций или Всемирный суд, если эти величественные органы еще существуют! Ажурные и запутанные извилины индийской бюрократии будут держать ситуацию в напряжении на долгие годы, и даже тогда иностранные инвесторы, скорее всего, получат лишь частичную компенсацию. Внуки людей, находящихся в этой комнате, возможно, не доживут до возвращения Индоко своим первоначальным владельцам. Вот вам и вера Малдера в то, что страны третьего мира более безопасны для его корпораций СС, чем Запад.

— А что насчет нас? — спросила миссис Делакруа из дальнего конца веранды. «У меня и двоих моих товарищей есть южноафриканские паспорта».

Субраманиам пожал плечами. «У Индии нет никаких отношений с Южной Африкой. Вам придется вернуться на коммерческом самолете — когда и если он будет доступен».

«Наш собственный самолет и пилот ждут нас в Дели».

«Тогда мы отвезем вас туда. Дальше это будет решение правительства». Инспектор жестом показал, что собрание распущено.

«Ему следует носить спортивные штаны и носить с собой хлыст», — прошептал Ренч Лессинг. «Бюрократы: истинные враги рода человеческого!»

Стулья скрипели на цементном полу. Люди столкнулись, переговаривались и бросились собирать вещи. Малдер мрачно вошел в дом, миссис Малдер порхала позади, рассказывая ему о своей драгоценной мебели и безделушках. Фея-крёстная уже давно обнаружила, что фарфоровые и латунные статуэтки вполне могут заменить несуществующих детей.

У Лессинга не было ничего, что стоило бы взять с собой: единственный чемодан и футляр для оружия. Еще одна вещь, которую он не осмелился оставить, была спрятана на фабрике: его тайник с Паковом. Но как он мог добраться туда, когда ворота охраняли назойливые собаки Субраманиама? Он не мог просто бросить это дело. Какой-нибудь неумелый ремонтник найдет его, и тогда действительно начнутся смерти: смерти, подобные тем, что произошли в России, смерти, которые посрамят землетрясения, вулканы, Черную чуму и даже Хиросиму! Он должен был предположить, что именно Паков теперь бродит по миру. И он сам помог поднять его из могилы и дать ему жизнь!

Алан Лессинг: Доктор Франкенштейн!

Нет, черт возьми! Он отказался признать вину! Почему он должен? Он не нес ответственности! Не Алан Лессинг приказал разбросать эти канистры по России; он не выпустил в мир невидимое убийство! Он был всего лишь рассыльным, всего лишь транспортировщиком оружия, как и экипаж «Энолы Гей», самолета, сбросившего первую атомную бомбу. Черт, он был меньше этого! Он был почтальоном, который по незнанию доставил посылку с бомбой внутри. Так он сказал себе.

Подождите-ка: что он вообще думал, что делал в Marvelous Gap? Его работодатели послали туда его команду не для того, чтобы украсть новую технологическую безделушку или какую-нибудь жалкую коммерческую тайну! Такая спецоперация, как Marvelous Gap, была организована не за гроши! Он, конечно, должен был догадаться, но не позволил себе об этом думать. Таким образом, сравнение с «Энолой Гей» было точным, но оправдание «невиновный почтальон» звенело, как свинцовая пятидолларовая монета.

Но был ли он ответственен? Он понятия не имел, что его цель столь чудовищно смертоносна — и никогда бы не поверил, что кто-то окажется настолько безумным, чтобы воспользоваться ею!

Как сказал Ренч, в Нюрнберге его тоже не купили.

Не было времени осознать чудовищность того, что произошло; теперь это начало поражать цель. Он чувствовал себя потрясенным, больным и пустым в животе, как ребенок, который ради шутки поджег школьную корзину для мусора, а затем наблюдает, как здание сгорает дотла вместе с его друзьями внутри.

Кто бы ни освободил Пакова, мир теперь изменился навсегда. Ничто уже никогда не будет прежним.

Когда он вошел, квартира была пуста и безлична, как гостиничный номер между гостями. Несколько часов назад это был своего рода дом; теперь это была остановка, вестибюль автовокзала. Он мог бы поклясться, что здесь даже пахнет по-другому. Он забрал свой комплект в ванной комнате, отделанной белой плиткой, затем вышел и бесцельно встал посреди гостиной. Камин был сырым и обугленным; это напомнило ему Сирию, разрушенный артиллерийским обстрелом дом, сломанную куклу и разбитый стул. От нечего делать он взял лампу Аладдина. В чемодане было место, и он засунул его внутрь.

Одежда Джамилы исчезла, дверь шкафа была приоткрыта. Его охватило отчаяние: как будто она исчезла тихо, без сцен, без долгого прощания.

Он потрогал шероховатую коричневую ткань дивана. Буквально вчера вечером она была там. Он знал это еще до того, как ее аромат жасмина достиг его ноздрей. Он повернулся и увидел ее в дверях.

«Так?» Она умела описать всю жизнь одним словом.

— Итак, я иду. Он втянул запах пустого дома. «Вы идете?»

«Как я могу? Американцы меня не возьмут».

— Они бы сделали это, если бы ты была моей женой. Мы могли бы сказать, что вы… что у нас не было времени забрать документы. Малдер и Ренч нас поддержат.

Она молчала. Потом она сказала: «Нет. Я не могу оставить свою семью».

«Будь проклята твоя семья!» он взорвался. «Говорите о нас!»

Она снова заколебалась. «Нет, Алан. Вы не понимаете. Мы не такие… такие индивидуальные, как ты. Для нас брак — это больше, чем жених и невеста, муж и жена. Семьи должны быть вовлечены, социальные обязательства выполнены, люди удовлетворены».

Он прорычал непристойность.

«Пожалуйста. Попробуй увидеть». Она приложила пальцы к его щеке. «Может быть, позже, когда все снова успокоится».

Его кулаки были сжаты так сильно, что причиняли боль. «Разве ты не видишь? Никогда больше не будет спокойно! После того, как я уйду, мы, возможно, даже никогда больше не встретимся! Малдер говорит о возвращении в Южную Африку с миссис Делакруа и Лизой…»

«Да, Лиза. Американка с южноафриканским паспортом».

Сейчас не время для ревности. «Да, она. Вернемся в Южную Африку или, может быть, на тот курорт… как он называется?… на Понапе в южной части Тихого океана.

«Не в Соединенные Штаты?»

«Нет. Малдер говорит, что это бессмысленно. У него ничего нет в Штатах. Он говорит, что мы не можем сделать там ничего хорошего, ни сейчас, ни в таких… обстоятельствах. Он все еще хочет, чтобы я был его телохранителем.

«Большая часть картеля Индоко находится здесь, в странах, которые вы называете третьим миром. Мой отец говорит, что Герман Малдер — влиятельный человек во многих странах».

— Твой отец прав. Это был первый раз, когда она упомянула своего отца в этом контексте. «Какое отношение к нам имеет Малдер?»

«Он твой босс». Джамила стояла с ним нос к носу, ее глаза с длинными ресницами пристально смотрели на него. «Он владелец дневников СС, не так ли?»

— Ты знаешь об этом!

«Мы знаем.» Она слегка подчеркнула местоимение. «Мой отец знает. Еще несколько высокопоставленных лиц в нашем уголовном розыске, а не Субраманиам. Он маленькая рыбка».

Опять дневники! Сейчас было слишком поздно беспокоиться о таких неважных вещах. Весь мир перевернулся, и секреты Малдера были менее важны, чем завтрашний завтрак, чем бензин для самолета миссис Делакруа, чем оружие, которое Лессинг только что упаковала.

Он не мог удержаться от вопроса. «Двое мужчин, которые ворвались в сейф Малдера?»

«Наши. Думаю, арабы. Не очень хорошие воры. Они не должны были причинить никому вреда. И ты не должен был причинять им вреда. Им было приказано принести дневники для фотографирования, чтобы дать правительству Индии рычаг воздействия на Индоко. Потом их должны были вернуть обратно. Это дело с твоим другом… Мауэром? Бауэр?… слишком насторожил тебя.

— Ваши люди зарезали его?

«Нет. Мы до сих пор не знаем, что это было». Она бросила на него задумчивый взгляд. — Но это было связано с тобой, не так ли, Алан?

Он нахмурился. — Да… возможно… черт, я не знаю! Но не с дневниками Малдера.

Настала ее очередь хмуриться. — Я… я не хотел связываться с тобой, Алан. Это не входило в план. Я очень хочу пойти с тобой… ты не знаешь, насколько сильно.

«Потом. Твоя работа окончена. Малдер уходит, и сообщать больше не о чем. Мы поженились; позже мы заставим твоего отца, твою мать и остальных членов твоей семьи… всю Индию, черт возьми… понять!»

Черты ее лица смягчились. «Вся Индия? Будет трудно убедить всю Индию, что мы… мой отец, моя семья, мои единоверцы-шииты, мусульмане-сунниты… должны вообще продолжать жить. Мой народ пришел из Ирана и Ближнего Востока как завоеватели, но мы остались работать, служить… принимать участие. Мы стали индейцами. Мы индийцы. Мы были чужаками, как до нас греки и арийцы, но теперь мы индейцы». Она видела его замешательство. «Почему я говорю об этом сейчас? Из-за Субраманиама и ему подобных… фанатиков вроде тех, что напали на тебя вчера на базаре. Для них мы, мусульмане, такие же чужие, как и вы. Мы загрязнены и нечисты. Рано или поздно нам придется начать гражданскую войну».

«Армия…?»

«Раньше нейтрально. Старшие генералы были достаточно умны, чтобы понимать, что разрыв Индии на части и убийство или изгнание ста пятидесяти миллионов человек уничтожит нас всех. Но теперь премьер-министр Рамануджан объединил высшее командование со своими людьми. Армия подчиняется приказам БСС».

Лессинг спросил: «Что вы… ваши люди… будете делать?»

«Нам некуда идти. Иран был шиитским; теперь западная половина принадлежит израильтянам, а восточная половина — русским… если русские еще живы, чтобы удержать ее. Афганистан принадлежал им уже почти полвека, с момента повторного вторжения. Ближний Восток? Израиль никогда бы нас не впустил. Пакистан? Суннитское большинство и ярый прокоммунистический мулла во главе! Саджид Али Лахори предпочел бы, чтобы мы умерли от голода в лагерях беженцев в пустынях Катча и восточного Пенджаба».

«Как я уже сказал: что ты будешь делать?»

Она изящно пожала плечами, и его сердце сочувствовало ей. «Делать? Мы будем жить здесь. Если Рамануджан попытается изгнать нас, мы будем сражаться. Мы, конечно, проиграем, но будем бороться. То же самое сделают сикхи и некоторые христиане. Мы умрем, как и должны мусульмане».

«Мученики!» Характеристика Борхардтом шиитского ислама привела его в ярость. «Что это, черт возьми, хорошего? Черт возьми, ты пойдешь со мной! Бери свою одежду! Получите то, что хотите!»

Она растаяла против него, и он подумал, что победил. Затем она отстранилась. — Ты до сих пор… никогда… не поймешь! Я не могу! Я не должен!» Она отступила к двери. «У меня есть свои принципы, Алан, так же, как и у тебя есть свои. Ваша партия… ваши СС-клятвы».

«Подождите минуту! Я всего лишь пчелка… наемный помощник! Я не один из тайных нацистов Малдера!» Для нее было логично так думать; Сотрудники уголовного розыска ее отца, несомненно, классифицировали их всех как нацистов, от Малдера до детей, которые вытирали посуду.

«Это не имеет значения. Дело не в этом, не сейчас». Она прижала пальцы к щекам, чтобы скрыть слезы, позволила своим черным, как ночь, локонам спуститься вниз, закрывая лицо, и попятилась в коридор. «Кем бы ты ни был, ты не мой… не для меня… не часть Индии!»

Он последовал за ней, потянулся к ней. Затем он увидел, что в коридоре позади нее кто-то был: одна из безликих, закутанных в тряпки подметальщиц, которые махали соломенными метлами с короткими ручками вокруг зданий Индоко. Он открыл рот, чтобы сказать женщине, чтобы она пошла в другое место, но Джамила заговорила первой:

«Сахиб ко де до! Voh chiz jo Turn ne pa'i Thi, de Do'». Она приказывала старухе дать ему что-то, насколько он понял.

Женщина подошла к нему робко, по-крабьи, склонив голову, скрыв лицо выцветшей зеленой шалью. Она протянула обе костлявые руки. Задумавшись, он подложил свою руку под ее.

Два предмета упали ему в ладони.

Он сразу понял, что это такое: одно — гладкое яйцо, другое — короткий толстый цилиндр.

«Боже мой!» Он чуть не уронил их.

«Мой подарок», — сказала Джамила. «Тебе, Алан. В память о… о нас. Они ваши, не так ли? Наркотики? Оружие?… Нет, не говорите мне. Я не хочу знать».

Он не мог говорить. Он был только рад, что она, похоже, понятия не имела, что хранится в этих контейнерах.

«Хамида видел, как ты их спрятал. В Индии невозможно остаться незамеченным. Нас так много: крестьяне, рабочие, дети, люди, у которых нет работы и которым мало чем заняться. Все смотрят. На рупию можно купить дневную еду. Нанимать наблюдателей дешево. Или что-нибудь еще, что вы хотите.

«Спасибо ей от меня». Он спрятал контейнеры с Паковом в свой набор для бритья. — Почему ты не сказал отцу? Субраманиам?

«Я бы писал о Малдере, о Ренче… конечно, о Годдарде… но никогда о тебе, Алан. Что касается Субраманиама, то он вас приветствует… всех иностранцев. Но он ненавидит и нас, мусульман,… и христиан, и сикхов, и всех остальных, кто не принадлежит к касте индусов. Я сказал ему только то, что считал своим долгом. Что касается Хамиды, то она христианка, низшая из низших, изгоев, которые присоединились к христианству во времена Британии, чтобы избежать преследований. Она скорее умрет, чем скажет хоть что-нибудь могущественному инспектору Сахибу!

Он подошел к ней, и на этот раз она не отстранилась. Хамида бесстрастно наблюдал, как они целовались.

— Когда это закончится… — пробормотала Джамила.

Это никогда не закончится. Мир перевернулся; Наступил новый день, Судный день гнева, хаоса и ужаса. Это никогда не закончится, но он все равно улыбнулся и прижал ее к себе, позволяя ее теплому, сухому, пахнущему пряностями телу прижаться к его собственному. Он взъерошил ее волосы в кулаке, прижался к ней и позволил ей почувствовать свою тоску. Скоро, — прошептал он. «Я вернусь за тобой».

Он надеялся, что он не такой уж плохой пророк.

На каждый сложный вопрос есть простой ответ. И это неправильно.

— Х. Л. Менкен

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Четверг, 11 декабря 2042 г.

Дженнифер Коу постучала солнцезащитными очками по металлической оправе пляжного столика со стеклянной столешницей. «Это были евреи, говорю я. Израильтяне, поддерживаемые своими марионетками в Соединенных Штатах».

«Сомнительно», — возразил Ганс Борхардт. «Они убьют своих родственников, которые все еще живут в России. Безумие! Даже самые воинственные евреи не сделали бы этого!»

«Они могут подумать, что несколько сотен тысяч жизней — это справедливый обмен на уничтожение самого опасного врага. Или у них может быть противоядие… вакцина, что угодно… для Пакова. Сначала переправьте это в Россию, и евреи там образуют готовую оккупационную силу».

«Горстка, в основном неподготовленных женщин и детей, многие старые или немощные. Будь серьезна, Дженнифер!»

«Тогда у израильтян могла быть информация, которой нет у нас. Возможно, они видели в первом ударе единственный выход из неприятной ситуации. Помните передвижение войск к северу от Ирана несколько месяцев назад? Примерно в то же время на территории, контролируемой Россией, были захвачены арабы, пакистанцы или афганцы, не так ли? Израильтяне могли бы нанять множество убийц без гражданства».

«Крупные державы никогда не допустят нарушения баланса! Ни израильского нападения на Россию, ни российского удара, чтобы остановить продвижение израильтян через Иран… до тех пор, пока они остановятся на афганской границе. Американцы и русские все это продумали».

«Именно поэтому израильтяне могли использовать Пакова: средство выйти из тупика и продолжить свою экспансию. «Первый хирургический удар». Никому не говори и делай свою работу.

«Слишком рискованно! Они мало что получают…»

«Дерьмо!» Дженнифер прижала язык к зубам — одна из ее наименее женственных привычек. «Посмотрите сейчас на Восточную Европу: пустую, богатую и битком награбленную на всем пути от немецкой границы до Сибири! Практически никакой защиты: Чехословакия, Венгрия и Польша представляют собой мешанину отчаявшихся беженцев и практически не осталось местных властей; Германия изо всех сил пытается удержать беженцев от пересечения ее собственных границ; Турция, Греция и Балканы безвредны; Иран, Афганистан и Пакистан в смятении; Китай уже сожрал Монголию и восток! Вы хотите сказать, что Израиль от этого не выиграет? Она может захватить гигантские куски территории России и Украины прежде, чем кто-либо другой доберется до них! Лебенсраум, Ганс, Эрец Исраэль! Кошерные деликатесы в Харькове и Донецке!»

Борхардт возился со своей белой футболкой Club Lingahnie. Его первым приобретением на Понапе стал потрясающий тропический солнечный ожог. Он поджал губы и сказал: «Американцы не позволят Израилю сделать это. Они уже помогают выжившим. Некоторые из их команд добрались до Москвы: отряды деконсерваторов, врачи, эпидемиологи… не оккупационные войска».

«Они найдут оправдания, чтобы остаться. То же самое сделают британцы в Ленинграде, немцы в Киеве и китайцы во Владивостоке. Сначала они становятся постоянными представительствами, затем колонистами. Через некоторое время они владеют этим местом, как восемьдесят лет назад израильтяне на Западном Берегу». Солнцезащитные очки отсчитывали отвлекающий ритм на поверхности стола. Дженнифер Коу играла на победу даже в дружеских дебатах. «Нет, израильтяне пришли, увидели, победили… и остались. Вчера Малдер прослушал радиовыпуск, в котором говорилось, что три израильские бронетанковые колонны уже движутся на север из Тебриза через Тбилиси. Они едут прямо в Москву? Или послать передовой отряд на северо-запад, в Харьков и Киев? Или просто хватают все, до чего могут дотянуться?»

— Без сомнения, это евреи, — заявил Ренч из-под шляпы от солнца. Лессинг подумал, что он спит. «Кому выгодно истребление России? Запад, да? А кто управляет Западом?»

Лессинг оставался неподвижным. Остальные в основном оставляли его в покое, но Ренч время от времени радовался небольшой миссионерской работе.

Дженнифер осторожно спросила: «Ты воевал на стороне израильтян в Сирии, не так ли, Алан? Вы, должно быть, хорошо их знаете.

«Я был всего лишь наемным работником. Просто. Никаких политических решений». Он почувствовал, как ее глаза пристально смотрят на его череп. Он отказался участвовать в этих обсуждениях. Дайте ему что-нибудь сделать, и он это сделает. Дебаты не были его сильной стороной.

Через мгновение Дженнифер продолжила: «Несправедливо винить только евреев, даже если они действительно несут ответственность за Пакова. Другие участники Системы тоже получают прибыль: великие корпорации, банки, крупные международные объединения… все те, кто выигрывает от американо-еврейской гегемонии над полупустым миром».

«Наполовину пустой?» Ренч усмехнулся. «Как в старом анекдоте: пессимист видит стакан наполовину пустым, оптимист — наполовину полным. Евреи выпьют содержимое и сохранят стакан тоже! И убедитесь, что мир любит их за это. «Избранный народ» дорожит своим привлекательным имиджем. О да, они будут добры ко всем выжившим иммунным, к женщинам и детям. Вот увидите: они превратят его в величайший драматический мини-сериал, который когда-либо видели по телевизору! Тот, который заставляет вас чувствовать себя теплым и хлынущим внутри.

«Мы можем ошибаться». Борхардт задумался. «Палестинцы могли сделать это… или латиноамериканцы, эфиопы, афганцы или сальвадорцы. Видит Бог, там достаточно обездоленных и озлобленных людей. Даже британцы, или французы, или какая-нибудь другая нация поменьше…!»

— Или психи прямо из смешных газет. Ключ сколтеа. Борхардт осторожно потрогал затылок. Оно было ярко-красным. «Вы слышали, что некоторые обвиняют неонацистов? Если бы они знали об этом, мы бы возглавили список!»

«Нам придется сойти с ума!» Дженнифер взорвалась. Все деньги, которые мы потратили на легитимизацию нашего политического движения! Годы планирования потрачены впустую! Чего мы хотим от мира, охваченного чумой… или атомного пепла?».

«Из нацистов получаются лучшие злодеи», — усмехнулся Ренч. «Если сомневаешься, выруби наименее популярного парня в квартале! Я уверен, что они смогут включить в свой мини-сериал злого нацистского суперученого, банду эсэсовцев в черной форме и пару лагерей смерти».

Лессу наскучило слушать. Эти люди бесконечно размышляли и спорили, как обезьяны собирают блох. Они занимались этим с тех пор, как неделю назад покинули Индию, бесцельное, бессмысленное сафари, которое привело их сначала в Южную Африку, где друзья миссис Делакруа предостерегали ее от пребывания: не только из-за страха перед Паковом, но и потому, что назревали проблемы с снова черные. Малдер убеждал их присоединиться к нему на Понапе, самом отдаленном и безопасном месте, какое только можно найти во все более нестабильном мире.

Они все согласились. Миссис Делакруа выглядела бледной и дезориентированной, а Лиза оставалась рядом с ней. Дженнифер Коу привыкла путешествовать по миру, не имея более подробного плана, чем билет на самолет на завтра. Она была богата, как узнал Лессинг, и была отпрыском двух богатых южноамериканских семей «потомков». Ее отец создал компьютерную империю в Соединенных Штатах.

Борхардт последовал за ним, скорее из-за увлечения Дженнифер Коу, чем из-за страха перед Паковом. Его бизнес заключался в связях между корпорациями Европы и третьего мира, и он потратил много времени на примитивное подключение спутниковой связи Понапе. Борхардт также был «Потомком». Однако его предки не бежали из Германии после Второй мировой войны. Они надеялись жить спокойно, пока воспоминания не исчезнут, но они не рассчитывали на упорство охотников за нацистами и средств массовой информации. Ганс никогда не обсуждал, что с ними случилось. Коммунисты, либералы, центристы — почти все — имели политическую свободу в Германии, но не крайне правые, потомки тех, кто когда-то гордо носил знамена Германии. Они все еще были прокляты.

Лессинг сел и прикрыл глаза рукой, щурясь от мерцающего песка, чтобы увидеть миссис Делакруа и Лизу. Они прогулялись по пляжу, выходящему на территорию клуба «Лингани» в заливе Мадоленихмв. Корпоративный осьминог Малдера потратил кучу денег на то, чтобы отшлифовать и благоустроить этот пляж. Понапе был микронезийским «высоким» вулканическим островом, а не идиллическим полинезийским коралловым атоллом романов южной части Тихого океана. Здесь почти каждый день шел дождь, а низкая береговая линия была покрыта редким мангровым лесом и запутанным подлеском.

Лично Лессинг считал, что Малдера и его товарищей из СС обманули, когда они купили ClubLingahnie. Тонга, Таити или Самоа такого не было!

Он услышал слабое пение: не коварные туземцы, а подростки из Клуба. На данный момент гостей было около девятисот, в основном молодых людей, из многих стран и организаций. Феликс Бауэр, одетый в шорты и альпийскую шапку с красным пером, был виден вдалеке на прибрежной дороге, расхаживая по колонне одетых в хаки молодых людей, проводивших военные учения.

Вдали от пляжа, среди вездесущих хлебных деревьев, стояли новые общежития и квартиры, административные здания, зал отдыха, классы, радиовышка, частная взлетно-посадочная полоса, бассейны, спортивная арена и полноценная больница. Некоторые менее публичные объекты также были скрыты за растительностью: полоса препятствий, целевые полигоны, арсенал с удивительным разнообразием современного оружия и бункеры, которые служили одновременно защитой и учебными военными объектами. Правительство острова в городе Колония на севере благосклонно улыбнулось и пожинало плоды туризма.

Лессинг снова сел. Сегодня днем ему нечего было делать. Его ученики, изучавшие партизанскую тактику и оружие, отправились на археологическую экскурсию, наращивая мышцы, помогая местному историческому обществу раскапывать руины Нан-Мадола.

Это было очаровательное место! За двухкилометровым волноломом стоял пустынный город из каменных платформ с каналами и каналами между ними, достаточно большими для каноэ во время прилива: маленькая Венеция. Стены этих платформ были построены из огромных блоков и колонн призматического базальта с сердцевиной из камней и щебня. На некоторых платформах находились гробницы, останки династии Сау-Делер, вымершей незадолго до прибытия первых европейцев. Другие служили фундаментами храмов, церемониальных мест и жилищ жрецов. Однажды Лессинг устроила пикник с Лизой в мрачной загадочной гробнице Нан Дуваса, самого могущественного из всех сооружений Нан Мадола. Они почувствовали что-то отдаленное величие древнего прошлого и ушли рано, задолго до заката, по молчаливому взаимному согласию.

В эти дни у Лессинг и без того были проблемы со сном. Иногда ему снилось странное собрание корпорации, на котором он сам был удостоен звания «Продавец месяца». Об этом прямо не говорилось, но он знал, каким был единственный продукт компании: смерть, упакованная в красивые маленькие флакончики для духов. В других снах он ходил среди гробниц Нан-Мадола, и духи исчезнувших вождей пели и качали ему головами с плюмажами и перьями. Были ли привидения? Разве призраки русских мертвецов общались с ними, духами старого Понапе?

У него было мало религиозного образования и еще меньше веры. Единственное, что он знал, это то, что он сходит с ума.

Нынешний «президент» Понапе — верховный вождь, нанмварки, если дать ему его архаичный титул, возрожденный после обретения независимости и переосмысленный в соответствии с нынешней политической моделью «американской демократии», — был очарован славой предков, реальной или воображаемой. Отсюда и археология в Нан-Мадоле. Агония умирающей Европы была далеко, не имея никакого отношения к Понапе и пустынному Тихому океану.

Со временем Понапе может стать национальным государством, молодой империей, которая будет воевать с далекими островами Трук или Кусраэ. Барабаны гремели, как и в минувшие столетия, и военные каноэ отправлялись в путь, чтобы еще раз повторить печальную историю мира здесь, в микронезийском микрокосме.

Лиза появилась далеко на берегу. Она подошла к ним, запыхавшаяся, с темно-светлыми волосами, кожей цвета золотистой бронзы и гладкой, как выдра. Лессинг восхищался ею. Не было необходимости объяснять, что касается Джамилы; Лиза поняла. С момента прибытия на Понапе они с Лессинг стали друзьями. Только это и не более. Костер потушили, угли закопали. Они оба поняли, что достаточно немногого, чтобы он снова вспыхнул.

«Миссис. Делакруа», — сказала она. «Обратно в дом». С остальными Лиза все еще разговаривала прерывистыми фразами; она чувствовала себя более расслабленной, когда они с Лессинг оставались наедине.

«Любые новости?» Дженнифер тайком оценила ее: взгляд не очень красивого второго банана, присматривающегося к красавице пляжа. Лессинг позабавил. Люди везде были одинаковые.

«Радио сообщает, что ситуация скоро будет под контролем в большинстве районов. Беженцев из России задерживают. Репатриирован, как только чума уйдет.

«Ну, аллилуйя за это!» сказала Дженнифер. «Мне бы не хотелось, чтобы Прага, Будапешт или Вена пошли по пути Москвы».

«Однако некоторые беженцы прорвались в Германию. Беспорядки и убийства продолжаются».

«Иисус!» Ренч вздохнул. Лессинг повторил его, а Борхардт прошипел что-то по-немецки.

«Беспорядок», — без надобности добавила Лиза. «Повсюду.»

«По крайней мере, никто не использует ядерное оружие!» — прорычал Ренч.

«Нет. Крупные державы пытаются охладить ситуацию. Достаточно мертвых.

Преуменьшение всех времен! Лессинг снова увидел призраков. Пляж кишел русскими, немцами, поляками, чехами, венграми, американскими солдатами в рваной и окровавленной зеленой форме. Ему хотелось закричать, но он не мог.

Призрачные фигуры закружились, обвиняли и исчезли, все, кроме одной, которая продолжала приближаться к нему: бледный, розовый старик, обнаженный, если не считать белых шорт и сандалий, лысая, уродливая кукла без шеи. Это был Герман Малдер, осторожно ступивший на горячий песок с тропинки, ведущей к штаб-квартире Клуба.

Ренч поднялся на ноги, чтобы передать работодателю пляжное полотенце. «Сэр?»

Малдер отмахнулся, хотя его лоб был покрыт яркими каплями. «Новости… ужасные! Годдард сейчас на радио. Русские… кто-то… ударил по Соединенным Штатам. Биологическое оружие!»

Они все заговорили одновременно.

«Нанес удар по Вашингтону, Нью-Йорку, Чикаго. В качестве вектора использовали запасы воды. Токсин, вырабатываемый бактериями, что-то вроде ботулина… во всяком случае, такой же смертоносный, как и ботулин… но микроорганизм, который его выделяет, является аэробным и процветает в таких местах, включая человеческое тело, где Clostridium botulinum не может. И это очень заразно. Боже, сколько мертвецов…»

«Моя мать!» Дженнифер закричала. «В Лос-Анджелесе… телефон…!»

«Тебе никогда не пройти», — перекричал ее Малдер. «Я пытался. Мы не уверены, что произошло. В Лос-Анджелесе может быть все в порядке. Потерпите, ради Бога! Успокоиться! В любом случае, сейчас ничего, кроме военных чрезвычайных сообщений.

Дженнифер продолжала плакать.

«Помоги ей, пожалуйста, Лиза! Годдард разговаривает с каким-то коротковолновиком в Оттаве. По его словам, Торонто тоже пострадал».

«Мне нужно позвонить маме! Дженнифер впилась алыми ногтями в пепельные щеки и помчалась по тропинке к радиовышке. Борхардт последовал за ней.

Лессинг обнаружил Лизу в своих объятиях. Он не помнил, чтобы положил ее туда. Она прижалась к нему и прошептала: «Ты? Кто-нибудь в Штатах?

«Никто, кого я действительно знал больше. Ты?»

Она тряхнула своей золотой гривой. «Такой же. Сейчас?»

«Бог знает. Оставайся здесь? Подождите? Стать гражданами суверенного государства Понапе?»

«Ушел.» Она начала дрожать, а затем заплакать. «Ушел. Все закончено.»

Он не был уверен, что она имела в виду. Их предприятие здесь? Партия Человечества? Западная цивилизация? Вся человеческая раса? Имели ли значение мелкие детали?

Малдер говорил: «При правильной доставке восемь унций ботулинического токсина могут уничтожить самую развитую жизнь на земле. Задача заключалась в создании новой бактерии для выполнения этой задачи. Должно быть, это русский «Старак», их ответ Пакову. Их месть!»

«Месть?» Вренч застонал. «Наверняка не просто месть! Они, должно быть, сошли с ума!»

«Старая система порождала безумие. Разве не в этом суть нашего движения? Объединиться, установить порядок, построить единый мир, в котором этого никогда не произойдет?»

Лессинг сказал: «Может быть, месть; скорее просто решимость. Вы проигрываете битву, но не отказываетесь от войны. Враг наносит тебе удар, ты наносишь ему ответный удар сильнее».

— Какого черта? — воскликнул Ренч. «Владеть мертвой и разрушенной планетой? Дерьмо!»

«Что разрушено? Это все еще здесь. Многие ушли, ну и что? Кучи грабежа! Экономические вкусности! Lebensraum, приятель, как вы всегда говорите. Мы победим, мы получим все. Вы выиграли, вы это сделаете. Черт возьми, разве это не имеет смысла?»

«Солдаты!» — грустно прошептала Лиза. В ее голосе звучало скорее скорбь, чем обвинение. Она высвободилась из рук Лессинга и посмотрела ему в лицо.

«Алан прав», сказал ей Малдер. «Это то, что сделал бы любой преданный патриот: сражаться до последнего. Победите своего врага любой ценой; тогда надеюсь, что у тебя осталось достаточно, чтобы восстановиться».

— Куда еще попало? — спросил Ренч.

«Происходит много всего. Годдард слышал, что британцы взорвали рыбацкое судно в Ла-Манше, когда оно выпускало какой-то туман из аэрозольных баллонов. Они получили лодку, но ветер все еще носил ее над английским побережьем. Сообщений о смертях пока нет. Китайцы тоже кого-то поймали: латиноамериканца какого-то. У него была пустая бутылка.

«Что там было?» — спросил Лессинг.

— Вино, — не удержался от хихиканья Ренч.

Малдер посмотрел на него с болью. «Они понятия не имеют. Толпа схватила его первой и разорвала на куски. Годдард узнал об этом как раз перед тем, как появились новости о Вашингтоне.

«Истина в вине; теперь это ботулин в вине!» Маленькие красивые черты лица Ренча больше напоминали шедевр бальзамировщика, чем что-либо живое. Он присел на пляжное полотенце и посмотрел на море.

Малдер отвел Лессинг в сторону. «Мы возвращаемся», — объявил он.

«Что? Где?»

«В Соединенные Штаты. Гуам, Гавайи, затем база ВВС Маккорд в штате Вашингтон. Оттуда до горного комплекса Шайенн в Колорадо.

«Это безумие!» Лессинг плакала. — А что насчет токсина?

«Мне сказали, что пока человек избегает контакта с зараженными трупами и не пьет нестерилизованную воду, это должно быть достаточно безопасно. В любом случае, мы возьмем скафандры и специальный самолет сопровождения на Гавайях.

«Могу я спросить, почему?» Он ступил на сомнительную почву; сотрудник — особенно наемник — не стал задавать вопросы начальнику.

Малдер спросил: «Вы когда-нибудь слышали о Джонасе Аутраме, спикере Палаты представителей?» «Да, конечно.»

«Ну, теперь он временный президент. Старый Рубин и его кабинет пили воду за завтраком в Вашингтоне, округ Колумбия. Вице-президент принял душ и полоскал горло утром в Нью-Йорке. Теперь они все мертвы. По американскому законодательству пост президента переходит к спикеру палаты представителей».

«Боже мой…!»

Ренч поднял глаза и сказал: «Одна вещь, о которой истеблишмент никогда не догадывался! Они бросили Аутраму этот пост, как бросают кость лающей собаке. Маленький подарок оппозиции, чтобы все выглядело демократично. Теперь я готов поспорить, что они сожалеют! Он начал нервно смеяться. «За исключением того, что они перебраны».

«Большая часть правительства в Вашингтоне ушла», — сказал Малдер. «Кто знает, сколько тысяч… может быть, миллионов? Но Шайенн-Маунтин имеет собственный внутренний водопровод, и оборонное командование страны находится в безопасности. Армия объявила военное положение и призвала все подразделения Национальной гвардии, до которых они еще могут добраться. Они пытаются собрать это воедино».

— И вы собираетесь увидеться с Аутрэмом, сэр?

«Он хочет меня видеть. Скорее движение. Все так называемые правые партии. Приготовься. Мы уезжаем сегодня вечером».

Малдер повернулся и пошел через пляж к красным крышам административных зданий. Из-за ширмы блестящих зеленых хлебных деревьев Лессинг все еще мог слышать резкий марширующий ритм Бауэра и мелодии «Лили Марлен», фальшиво спетые группой ребят, владеющих элементарным немецким языком.

Музыка все еще имела роковой оттенок.

Современные революции проходят четко определенные стадии: (а) враждебность правящему режиму; (б) растущее недовольство и сопротивление; (c) усиление организованности, включая союзы взаимопомощи между оппозиционными фракциями и лидерами; и (d) военная деятельность, завершающаяся либо победой, либо поражением. Если революция увенчается успехом, последуют три дальнейших этапа: (д) головокружительное празднование, хаос и месть, когда символы старого «истеблишмента» будут свергнуты, будут опробованы экспериментальные и часто необдуманные реформы, а предыдущие лидеры и другие «преступники» «привлекаются к ответственности»; (е) период консолидации, идеологической жесткости, чисток и насилия, когда «старое» продолжает искореняться и заменяться «новым»; и (g) фаза восстановления, смягчения, смягчения строгих законов и «чрезвычайных постановлений», возможные контрчистки некоторых менее приемлемых лидеров революции и восстановление старых, доминирующих тенденций дореволюционного общества. Фаза (f) обычно длится самое большее десятилетие или два, тогда как фаза (g) продолжается до тех пор, пока государство снова не окаменеет, не вырастет ракушками бюрократии и «традиций» и само не созреет для следующей банды недовольных, идеалистических бунтовщиков, готовых к захвату власти. Национал-социалистическая революция — какой она была — в Германии после Первой мировой войны прошла именно эти стадии. Военная фаза была пропущена, поскольку национал-социалисты успешно использовали ранее существовавший избирательный аппарат для получения власти. Вторая мировая война, то ли из-за непримиримости Германии, как утверждали союзники, то ли из-за невыносимого давления на Германию, как утверждал Гитлер, усекла революционный процесс, остановив его на этапе (f): период наибольшего идеологического рвения и строгости. Таким образом, сохранившийся исторический образ Адольфа Гитлера и нацистов представляет собой образ фанатизма и аскетизма. Эта репутация не совсем заслужена, поскольку фаза (g) — фаза консолидации, улучшения и примирения — так и не состоялась. Действительно, в конце 1930-х годов были намеки на наступление фазы (g): экономический прогресс и стабилизация, попытки реструктуризации партии и упорядочения делегирования полномочий, а также первые плоды ряда социальных реформ, проведенных нацистами. Действительно, эти особенности пошли на пользу немцам, а не евреям или другим меньшинствам, но тогда не следует ожидать «широкого кругозора» на этапе (f) любой революции — свидетельством советских чисток 1930-х годов и гильотинирования роялистов в послереволюционные годы. Франция. Некоторые события в Германии заслуживают восхищения: восстановление валюты, промышленный рост, общее экономическое процветание (о чем свидетельствует увеличение как налоговых поступлений, так и прибылей), строительство системы автобанов, окончание социальных волнений предыдущего десятилетия, и т. д. Действительно, во время последующей войны нацистские институты копировались другими странами, даже противниками Германии. Чем бы стал Третий Рейх, если бы он выжил? Большинство традиционных историков рисуют возможное будущее, полное черноты, тирании и зла; тем не менее, большее социальное благо очень часто возникает в результате перемен, даже насильственных и несчастливых, точно так же, как лучший сад вырастает из почвы, которую перевернули, проветрили и полили. Большинство революций следуют этому процессу; почему с гитлеровской Германией должно было быть иначе?

— Рассмотрение исторической универсальности, Удо Уолтер Петри, Париж и Нью-Йорк, 2021 г.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Понедельник, 15 декабря 2042 г.

Лессинг закрыл блокнот, чтобы его не мог видеть скрытый телеглаз. Ренч нацарапал: «Игольчатый клоп на подставке возле кофейных чашек. Вероятно, микрофон тоже в розетке. Кто-то действительно хочет знать. Оставлять?»

Лессинг использовал условленную реплику: «Мистер. Малдер, воздух здесь вреден для твоей астмы. Возможно, президент Аутрам не прочь поговорить во время поездки… или где-нибудь на свежем воздухе?

Малдер взглянул через полированный стол на Сэма Моргана, стильно одетого молодого адъютанта американского отделения Партии Человечества, который сопровождал их от базы ВВС Маккорд до Колорадо. Он спросил: «Машину, Сэм?»

«Легкий.» Морган поднял тонкую бровь, глядя на двух солдат с застывшими лицами, которые вели их в этот подземный лабиринт. Они, в свою очередь, переглянулись и пожали плечами; тот, с бледным лицом, взял трубку телефона и что-то прошептал в его трубку.

Транспорт не заставил себя ждать. Телефон завизжал, и их повели через офисы и галереи, демонстрировавшие ту же решительную жизнерадостность, которую Лессинг помнила из «Чудесного разрыва». Эффект был одинаковый: деловитость, безвкусие, напряжение и клаустрофобия. Это была штаб-квартира НОРАД в горном комплексе Шайенн: мили комнат и туннелей, оборудование для наблюдения и разведки, казармы, кухни и складские помещения, полный комплект войск, транспортных средств, вооружения и новейших аэрокосмических технологий. Президенты «Рожденных свыше» добавили пульты управления СОИ и огромные деревянные распятия.

А потом кто-то поразил мир Паковом и сделал установку бесполезной, как петарду под водой.

Главный туннель выходил в длинное темное помещение, где пахло бензином и сырым бетоном.

«Автостоянка», — без надобности заявил Морган. «Это, должно быть, лимузин».

Лессинг случайно сказал: «Вместо этого возьмите другого… черного Титана у стены».

«Это машина генерала Андерсона», — возразил один из сопровождающих. — У нас нет ключей.

Ренч двинулся вперед, чтобы заглянуть в одну машину за другой. «Вот тот, у которого ключ все еще в замке зажигания». «Мы не можем…»

— Вы только что это сделали, — сказал Лессинг. «Скажите владельцу, что мы будем к нему любезны. Мы вернем его в течение двух часов и даже заплатим за бензин». «Президент Аутрэм»

«…Хотелось бы поговорить с нашим работодателем в условиях максимального комфорта и безопасности».

Оба колебались.

«Давай, ты можешь получить разрешение. Затем пусть ваши люди привезут Отрама на той машине, которую он захочет, — настаивал Ренч. «Окружите его секретной службой. Нам все равно, он может ездить с кавалерией генерала Кастера.

«Генерал Кастер? Кто…? Ой…»

Ренч ухмыльнулся.

Лессинг развернул дорожную карту, всмотрелся в нее и ткнул указательным пальцем в перекресток, который он уже отметил знаком «Х», готовясь именно к этому непредвиденному обстоятельству.

«Выглядит хорошо. Здесь мы встретим Аутрэма. Это недалеко.»

Второй солдат достал карманный передатчик и что-то пробормотал в него. Первый стоял, сердито, и подозрение затуманило его лицо.

«Зеленый свет», — признал мужчина с коммуникатором. «Президент встретится с мистером Малдером там, где вы говорите. Прогулка по нашей зимней стране чудес».

За мощными входными клапанами горного комплекса Шайенн вернулся реальный мир: больше никаких бестеневых флуоресцентных ламп и шепота, скрытного кондиционирования воздуха; никаких запахов резины, масла, озона и каких бы то ни было парфюмерных веществ, которые должны были придавать воздуху запах «на открытом воздухе». Ренч вел машину, Лессинг устроился на переднем сиденье рядом с ним, а Морган нервно сидел сзади вместе с Малдером.

В Колорадо были горы; Айова была плоской. Тем не менее это место напоминало Лессингу о его детстве: хрустящий снег, потрескивающий холод, темные вечнозеленые растения, свинцовый лед, мерцающий в прудах и ручьях, мимо которых они проходили, небо такое голубое, что им можно было рисовать, как говорила его учительница в шестом классе: назад в какой-то забытый, допотопный мир, мир, столь же потерянный, как затонувшая Атлантида.

Он мысленно встряхнулся и щелкнул портфелем. Внутри сверху лежал толстый сложенный прямоугольник мутно-прозрачного пластика. Он и Ренч подготовили все заранее, включая напечатанную записку, которую он сейчас вручил Малдеру. Там было написано: «Читайте внимательно. Область (комната, транспортное средство, территория), в которой мы сейчас находимся, может быть прослушиваема. Этот пластиковый брезент блокирует передатчики, микрофоны дальнего действия и даже устройства чтения по губам с биноклями. Раскладывается до размеров небольшой палатки.

Накиньте его на голову себе и своим слушателям во время разговора. Если возможно, мы постараемся сначала отладить другие».

Малдер кивнул. Морган с любопытством разглядывал множество трубок, флаконов и миниатюрного оружия, видимых под пластиковой защитой от насекомых в серых пенопластовых емкостях портфеля. Было очевидно, что ему не терпится поговорить, но Ренч жестом приказал ему замолчать. Даже эта машина с аккуратно лежащим внутри ключом могла оказаться заводом.

Лессинг выбрал предполагаемое место встречи случайно, незаметно, по карте. Это оказалась разбитая, заснеженная проселочная дорога на полпути к горе. Летом вид был бы великолепен: скалистый, зеленый и чистый.

Вероятно, то же самое будет происходить и после того, как последние люди задохнутся в собственном пенящемся бактериологическом бульоне.

Новости, которые они получили в Сиэтле, были плохими: многие из великих восточных городов были мертвы или умирали; Хьюстон и Даллас были заражены страшным бактериальным отравлением, подобным ботулоподобному. Подобные вспышки теперь сообщалось в Кливленде, Цинциннати, Питтсбурге, Бостоне, Портленде, Солт-Лейк-Сити, Майами и десятке других мест. Нацию удерживали вместе только самые отчаянные меры, введенные обезумевшей полицией, подразделениями Национальной гвардии и вооруженными силами. В Детройте ФБР задержало мужчину, который сливал в резервуар пузырек с бактериальным бульоном; мужчина проглотил что-то, а затем все равно прыгнул в воду. Детройт теперь был закрыт для всех, кто не носил костюмы NBC — ядерного, биологического и химического оружия. По оценкам армии, в Детройте уже погибло около миллиона человек. Токсин попал через водопровод, но он убил не только тех, кто его пил, но и тех, кто вступал в слишком тесный контакт с пьющими, когда их рвало и кашляло; Где бы он ни собирался, в резервуарах и канализационных коллекторах, он дымил, пузырился и испускал насыщенный бактериями туман. Когда в магазине уцененных товаров в Кливленде произошел пожар, сработала спринклерная система, погибла тысяча человек. Повсюду было то же самое; Российская наука была почти столь же тщательной, как и американская, в области мегасмерти.

Нью-Йорк, Чикаго и Вашингтон были кладбищами. Лос-Анджелесу, Сан-Франциско, Сиэтлу, Денверу и некоторым другим западным городам пока удалось спастись. Возможно, система распределения противника на Западном побережье дала сбой. Возможно, он был просто медленнее, и Смерть все еще была в пути.

Паков нанес России и Азии решающий удар. Однако в следующем иннинге россияне вернулись со Стараком, и это выглядело как сплочение их команды. Сериал все еще был в продаже.

Кто распространял токсины? Перевозчики проникали в Соединенные Штаты по маршрутам наркотиков: Майами и побережье Мексиканского залива, канадская граница и пустыни юго-запада. Морган, который был американским представителем одного из конгломератов движения, слышал, что большинство этих людей представляли собой разношерстный состав: наркоманы с такими тяжелыми привычками, что готовы были рискнуть чем угодно ради пылинки для улыбки; обычные обездоленные палестинцы и иранцы; преступники, психопаты и сумасшедшие, чья ненависть и жадность перевешивают инстинкт самосохранения; и просто люди, желающие эскалировать войну за пределы обычных «цивилизованных» пределов. Настоящих русских пока поймать не удалось.

— Вот, — хмыкнул Морган. — Аутрам идет. Он указал на вереницу черных и армейско-зеленых машин, направлявшуюся к ним по занесенному снегом склону.

После Индии и Понапе холод был невероятно мучителен. Они высадились на прохладный воздух, Малдер нес немой брезент под мышкой. Он напоминал Лессинг какую-нибудь старую кинозвезду — Лорел или Харди?… какая бы круглая ни была — со свернутым зонтиком.

Из головной машины вылез мужчина размером с медведя в мешковатой коричневой куртке с нашивками на рукавах. Аутрам явно не планировал экскурсию на свежем воздухе; либо так, либо он ожидал очень короткого разговора. Было холоднее, чем в лапах пресловутого белого медведя. Те, кто стоял за Аутрамом, носили униформу, темные пальто или модную лыжную экипировку: солдаты, сотрудники Белого дома, советники и сотрудники секретной службы. Двое из последних подошли, осмотрели Малдера и его пластиковый сверток, а затем жестом пригласили его идти. Прессу, видимо, не пригласили.

Ренч откуда-то достал бинокль и начал обыскивать склоны над и под дорогой. — Не думаю, что они позволят нам осмотреть Аутрэма, — проворчал он. «А что, если у него клоп-ит?»

«Забудь это. Некоторые вещи, с которыми ты не можешь помочь. Вспышка одной из машин сопровождения президента привлекла внимание Лессинга. Он указал на Ренча, и тот развернул свои очки. Маленький человек покачал головой. Наверное, кто-то закрыл дверь машины.

Пара кики-птиц Секретной службы Аутрама пробиралась к ним сквозь снег. Тот, кто шел впереди, был рыжеволосым, с румяным лицом, с алыми пятнами на щеках под капюшоном стеганой синей лыжной куртки. Другой, пожилой мужчина, занял позицию сзади в качестве подкрепления.

«Ты!» позвонила блондинка. «Вы парни! Вы пчёлки мистера Малдера?

Лессинг сказал: «Это мы».

Мужчина изготовил электронное устройство, похожее на детектор ошибок Лессинга. «Оставьте оружие в машине». Он ткнул указательным пальцем в сторону портфеля Лессинг. «Поставь это там, в снегу, возле столба забора».

Они подчинились. Агент сначала осмотрел их двоих, затем портфель и, наконец, сам автомобиль.

— Что-то… — пробормотал он. «Машина…»

Все одновременно услышали звук вертолета. Острый звук его лезвий ударил по холодному воздуху, словно удары молота. Лессинг обернулся, а Ренч возился с биноклем. Кикиберд тоже поднял голову, прищурив глаза от белого ослепления.

Это был крошечный военный Stinger 297-G, прозванный «Хоппи-хоппи» из-за его маневренности. Он перевозил двух человек и использовался в основном для разведки, хотя мог быть вооружен небольшими ракетами и легким автоматическим оружием. Примерно в ста метрах Малдер и Аутрам стянули немой брезент и посмотрели вверх. Вокруг парка служебных автомобилей возникла внезапная активность. Солдат с криком побежал к Аутраму.

Оказалось, что вертолет на вечеринку не пригласили. Газетчики? ТВ?

Нет, машина была вооружена! Лессинг увидел тупые серебристые носы ракет, выглядывающие из пусковых стоек под фюзеляжем.

Лессинг не стал рисковать. Он крикнул Малдеру, чтобы тот ушел, присел, спрятался. Ренч присоединился, и сотрудник Секретной службы начал кричать в свой коммуникатор.

Вертолет был настроен враждебно. Пилот сделал круг, нацелив свои ракеты на Малдера и Аутрэма внизу.

Второй агент подошел к их лимузину, уперся в его крышу, вытащил из пальто большой автоматический магнум и прицелился. Морган бросился вперед, возможно, чтобы помочь Малдеру преодолеть сугробы, в то время как солдат сделал то же самое для Аутрэма.

Люди президента стреляли. Клубы бледного дыма поднялись над линией автомобилей, а выстрелы из стрелкового оружия ударили по высотам и эхом отразились на них. Лессингу потребовалось бы слишком много времени, чтобы вытащить снайперскую винтовку из отделения в портфеле. Он мог только барахтаться за Морганом и Ренчом, чтобы отвести огонь от Малдера — если действительно этот Хоппи-Чоппи преследовал его, а не Аутрэма.

Что-то громко кашляло, перекрывая размеренную болтовню вертолета, и из-под днища машины вырвалась полоса пламени. Твердое копье жемчужного дыма врезалось в небо.

«Ракета!» — вскрикнул Ренч. Он швырнул Малдера навзничь, и он снова и снова перекатывался по рыхлому снегу.

Ракета полетела в сторону Малдера. Затем, как ни странно, он отклонился вправо, грациозный, как наклонившийся сокол, и упал прямо на лимузин, которым пользовалась компания Малдера.

Воспоминания о горячем, сухом сирийском песке, камнях и обожженной земле взяли верх, когда Лессинг бросился вниз. Он увидел глубокие следы Ренча на белизне перед собой; затем он врезался им лицом. Волна тепла, света и невыносимого шума ударила ему в спину.

Он с трудом поднялся, ошеломленный, но довольный тем, что остался жив.

Ничего не сломано, ни крови, ни боли. Любая летящая шрапнель не попала в цель, а снег спас его от неприятного падения. В ушах у него звенело; его зрение было затуманено. Каким-то образом ему удалось развернуться и теперь он смотрел на их машину. Вместо него в небо поднялся столб пламени и темного маслянистого дыма. Не было никаких признаков агента с оружием, и блондин лежал лицом вниз в мешанине красного, синего и обугленного черного цвета. Он не пошевелился.

Ренч подполз к Лессинг. «Господи, чувак! Вы мертвы?»

«Еще нет.» Голос его звучал глухо и далеко. Он надеялся, что любое повреждение слуха будет временным. «Малдер? Морган? Аутрам?

«Хорошо, я думаю. Черт возьми! Вот и снова этот ублюдок!

«Хмпи-хоппи» с грохотом пролетел над лазурной чашей над ними, из-под нее злобно выглянула вторая ракета. В сопровождении президента вновь раздались хлопки. Затем из машин вырвался луч огня, и они услышали хриплый свист ручной гранатомета GTA. Стрела пламенного дыма потянулась вверх и ласкала жуко-зеленый панцирь вертолета.

Яркий огненный цветок расцвел в воздухе.

Вертолет закрутился, накренился и запнулся. Затем он взорвался. На снег посыпались металлические и стеклянные обломки. Корпус машины упал на дорогу в двухстах метрах к западу от машин сопровождения.

Наступила тишина.

Люди смотрели с открытыми ртами, ошеломленные шумом, светом и мрачной внезапностью смерти других.

Малдер и Морган, шатаясь, подошли к обломкам машины, за ними следовали Аутрам и трое его помощников. Один из последних кричал что-то о том, что он врач; он преклонил колени, чтобы помочь блондинке-агенту, но тот был мертв, осколок стекла из окна машины застрял ему в горле.

Глупая мысль пришла в голову Лессингу: как они смогут объяснить это бедному ублюдку, у которого они одолжили машину?

Не говоря ни слова, они пошли обратно по дороге, чтобы осмотреть вертолет. Вторая ракета взорвалась в установке, и машина превратилась в ад. Чтобы идентифицировать его обитателей, потребуется серьезная судебно-медицинская экспертиза. Один из людей Аутрама воспользовался коммуникатором и узнал то, что и ожидал Лессинг: никаких записей о каких-либо разрешениях и никакого плана полета. Уже нет. Кто-то поступил умно. В конечном итоге факты могут быть обнаружены, но на это потребуется время.

Утрам жестом пригласил своих сопровождающих вернуться к машинам. Он возвышался над своими людьми, неповоротливый морж лет шестидесяти с копной взъерошенных, стально-седых волос, свисающими усами и пятнистой кожей, как у лимона, слишком долго оставленного на солнце. Лессинг не мог вспомнить, родом ли он из Айдахо или Вайоминга — одного из двух.

Президент поманил одного из своих помощников. — Привлеки к этому Пирса, Макни и Коринека, Чарли. Выясните, кто, черт возьми, за этим стоит». Он взглянул на армейского полковника в форме. — И, Джордж, я возвращаюсь с тобой. Никаких вертолетов… никакой большой кряквы, летающей над всеми охотниками в мире!»

Все бросились подчиняться. Аутрам обернулся, увидел Малдера и прогрохотал: «Ты тоже едешь со мной, Герман. Ты и твои мальчики. И не обращай на меня внимания насчет безопасности, Джордж. Не после сегодняшнего утра!

Джордж сжал губы, отпустил своего рядового шофера и поехал.

Когда они выехали на последний участок дороги, ведущей к комплексу, Аутрам наклонился вперед. «Послушай, — сказал он Джорджу, — я не пойду обратно в эту дыру. Найдите нам мотель… с хорошим кофе… и мы поговорим, пока поедим.

Лессинг, стоявший рядом с водителем, открыл было рот, чтобы протестовать, но президент весело хлопнул его по плечу. «Конечно, у нас больше нет твоей пластиковой занавески для душа, но какого черта? В любом случае весь мир узнает.

Не было никаких споров. Сидя на заднем сиденье, Лессинг увидел, как Ренч сделал круговой предупреждающий жест Малдеру: в этом автомобиле тоже возможны жучки, записывающие устройства и шпионские устройства.

Малдер проигнорировал его и сказал: «Ракета… ракета… была нацелена на нас, Джонас. Однако вместо этого он вылетел по дуге и врезался в нашу машину».

«Наверное, искатель тепла. Двигатель вашей машины был выключен, но это все равно было самое горячее, что эта чертова ракета могла увидеть в пределах своего радиуса действия.

У Лессинга была еще одна мысль. «Человек секретной службы… тот, которого убили шрапнелью…»

«Каргилл? Что насчет него?» Аутрам повернулся и всмотрелся в свое лицо, силуэт которого выделялся на фоне затемненных окон на переднем сиденье.

«Незадолго до падения ракеты он сказал, что с нашей машиной что-то странное. Возможно, ошибка. Возможно, это было устройство самонаведения ракеты».

— Но ты перебрал машину?..

«У нас было не так уж много времени. В любом случае, если эта штука не потребляла энергию и не излучала сигнал, ее нельзя было обнаружить, пока она не была активирована, вероятно, по радио. Спрячьте его в зажигании, коробке передач, компьютере проверки систем, и никто не сможет его найти, не разобрав всю машину».

«Вы можете рисовать схемы прямо на теле», — добавил Ренч. «Затем распылите на них эмаль. Один транзистор здесь, другой там. Вся машина сама становится жуком».

«У меня много противников», — весело заявил Отрам. «Люди, которые предпочли бы иметь какашку в супе, чем меня на посту президента. Хотя мои люди хорошие. Они найдут ублюдков виновными. Пока он говорил, его ковбойская речь, казалось, то усиливалась, то затихала, словно далекая музыка. Хамелеоны и политики сменили цвет с хорошим эффектом.

Ответ Аутрама не обнадежил. Что, если бы ракета была запланирована только для машины Малдера? Что, если прыгуны, прибывшие к месту встречи поздно, уже после высадки, не успели перепрограммировать ракету на ручное наведение? Убийцы, возможно, решили попытаться убить Малдера — или Аутрэма, или обоих — в любом случае.

«Это… это дело сейчас… меняет то, что мы обсуждали?» — спросил Малдер нейтральным тоном.

— Черт, нет, Герман. У вас, ребята, есть организация, «особенно в сельских штатах… на Юге, Среднем Западе, Северо-Западе». Мы можем использовать тебя».

«Как я уже сказал, мы не так сильны и так хорошо структурированы, как вы думаете…»

«Черт возьми! Я видел распечатки Восемьдесят Пятого… во всяком случае, некоторые из них. У тебя есть щупальца, Герман. Для чего они тебе нужны, я не знаю, но щупалец у тебя больше, чем у осьминога-быка! У вас есть церковные группы, но вы не проповедник; школы, но ты не педагог, университеты и колледжи, но ты не чертов яйцеголовый с откидной крышкой; трудовые комитеты, но ты не член профсоюза; много капитала, который уходит далеко за границу и уходит в трещины во многих местах…».

«Действительно».

«Дерьмо!» — невозмутимо упрекнул Аутрэм. «Единственное, чем вы не являетесь, это то, чем мы… мои люди… также не являемся: управляем меньшинством, можно сказать. Во многих случаях гражданские права являются «гражданскими правонарушениями».

«В некоторых вещах мы согласны», — ответил Малдер. «Но мы… мои друзья… разделяем более широкие и международные интересы».

«Просто хорошо. В июле очень солнечно, Герман. Там, где мы вместе, мы вместе. Там, где нас нет, мы сможем подраться позже. Аутрам глубоко вздохнул. «Вы видели, что произошло сегодня утром? Мы собираемся получить гораздо больше этого: людей, которые хотят того, чего мы… ты и я… не хотим. Может быть, левые, может быть, либералы, может быть, меньшинства, может быть, финансисты и промышленники, может быть, солдаты… как здесь Джордж. — Он поморщился в затылке водителя и хрустнул толстыми, покрытыми пятнами костяшками пальцев. «Одно можно сказать наверняка: я не верну Соединенные Штаты тем, кто их разрушил раньше. Нет больше лобби в больших городах, нет больше грабежа хороших, трудолюбивых людей, чтобы удовлетворить каждый «интерес» своими собственными скандалами. Больше не нужно посылать миллиарды за границу, чтобы поддержать сладких маленьких ублюдков, которые плюют вам на руку, даже когда забирают ваши деньги! Малдер издал уклончивое рычание.

«Сможешь ли ты доставить, Герман? Могут ли ваши люди помочь нам организовать? Поможете нам сражаться? Помочь воссоединить страну?» Голос Аутрама приобрел звучный, замогильный, органный тон. «Вы бы видели это: трупы, сваленные в кучи глубиной двадцать футов, пожары, обломки, мародеры, местные боссы, думающие, что теперь они всемогущие военачальники, и строящие свои собственные частные армии. Ты поможешь, Герман! Когда ты увидишь то, что видел я, ты поможешь. Во что бы вы и ваши люди ни верили, вы все равно американцы. Вы, наверное, лучшие американцы, чем те бездельники, которые втянули нас в эту передрягу!»

«Где были регулярные войска?» — задумался Ренч. «Полиция? Национальная гвардия?

«Это произошло так быстро. Наши ребята были либо заняты, либо мертвы. Большую часть наших сил за рубежом мы не можем вернуть домой… черт, о некоторых из нас даже известий нет! У нас все еще есть подразделения, занимающиеся тем, что осталось от русских, китайцев и Ближнего Востока. Центральная Америка тоже. Япония замерла на корточках, ожидая либо Пакова, либо Старака… а может быть, и того, и другого. То же самое можно сказать и о Корее, Австралии и других местах».

«Индия?» Лессинг должен был знать.

«Что насчет этого? Рама-как-его-имя превратил Индию в индуистскую диктатуру. Ни Пакова, ни Старака там пока нет… насколько нам известно.

«Ракеты?» — спросил Малдер. «Космические платформы?»

«У нас с русскими в небе больше дерьма, чем у Бога. На прошлой неделе у нас тоже почти все это было в руках. Еще один испуганный русский с зудящим пальцем, и над полюсом был бы фейерверк. Слава Богу, что Паков уничтожил почти всех их ракетчиков и их командование».

«И сейчас…?»

«Нам обоим конец. Огромное количество наших людей жило в городах, Герман. Мы не потеряли их всех, но мы потеряли миллионы. А остальных вытряхнули с деревьев, они настолько дезорганизованы, что мы даже не можем доставить им еду и припасы. В России менее урбанизировано, но Паков ударил сильнее, чем они ударили по нам Стараком или чем-то еще. Их потери составляют где-то восемьдесят процентов их населения… практически вся европейская часть России, множество центральных районов, Каспий… Господи!»

«Европа? Израиль?»

«Британия бурлит со Стараком. Европа полна беженцев, и с Израилем все в порядке: они заняты обвинениями арабов и топтаниями палестинцев. Черт возьми, евреи даже угрожают взорвать Мекку и Медину, если мусульмане не смогут быстро прийти к миру».

«Хм! «Они действительно, должно быть, чувствуют себя хорошо», — воскликнул Лессинг. Он знал, что израильтяне оставили эти два места как независимые «международные священные города», чтобы держать остальной исламский мир подальше от них. Он сражался там и чувствовал это.

Утрам бросил на него оценивающий взгляд. — Вы что-нибудь знаете об этих частях, молодой человек? Когда Лессинг кивнул, президент сказал: «Тогда вы нам пригодитесь позже, если мы сумеем пережить следующие пару недель!»

«Снова. Как мы можем… мои коллеги и сослуживцы… помочь…?» — спросил Малдер.

«Мы должны сразиться с тем, кто это сделал, Герман. Бог знает, что эти ублюдки сделают дальше. Тогда, если мы выиграем, нам придется восстанавливаться. Мы должны делать свою работу правильно, иначе в следующий раз какой-нибудь придурок действительно нажмет на них кнопки… в этой стране и в России! Затем планета поднимется вверх, и нам, беднягам, здесь, внизу, не останется и коровьего пирога.

Восторженные взгляды на лицах Ренча и Моргана сказали Лессингу, что Аутрам обладает харизмой. Вот почему его избирали каждый срок, сколько себя помнил Лессинг, и почему все либеральные попытки сместить его провалились. С большинством американцев он разговаривал так, как они понимали: просто и прямо, хотя и несколько грубовато, с мужчинами, и вежливо — как «ковбой старых времен» — с женщинами.

Лессинг закрыл глаза и ущипнул переносицу. Раньше он слишком много раз слышал слишком много речей. Пока они ехали, было еще больше, гораздо больше, и все это звучало в том же западном ритме широких открытых пространств. Лессинг взглянул на водителя с пустым лицом и задался вопросом, что же думает Джордж.

Более того, что он сам думал? Послание Аутрама звучало близко к посланию Малдера: благо своего этноса, своей нации, своей общины. Делайте то, что должны были сделать, чтобы сохранить жизнь своим людям. Если это означало доминирование над другими группами, тогда вы снимали шляпу и доминировали максимально мирно, мягко и вежливо. Это было не «плохо». Это было этически и реально правильно». Если доминирование должно было осуществляться за счет более мелких, менее агрессивных или менее успешных групп, то пусть будет так. Во-первых, все рухнуло. Назовите это «реализмом» или «творческой эволюцией в действии». До свидания, динозавры! До свидания, стрелок-улитка и птица додо! Здравствуй, просвещенный корысть!

И было ли это так уж плохо? Разумеется, это противоречило великим религиям и не согласовывалось с либеральным гуманизмом; однако Лессинг знал, что эти проверенные временем учреждения больше проповедовали, чем практиковали. Так было с его матерью, и так было в Анголе, Сирии и Индии. То же самое было и в Соединенных Штатах, но лицемерие становилось все более изощренным по мере того, как средства массовой информации научились преподносить «реальность» по-своему.

Просвещенный эгоизм не подразумевал жестокости или безразличия; на самом деле, мир выиграл бы от этого, теперь, когда нынешняя система находится в хаосе и конец света находится всего в нескольких шагах. Партия Человечества пообещала прекратить это дерьмо и решить внутренние проблемы, связанные с едой, войной, рабочими местами, перенаселением (возможно, уже нет!), загрязнением окружающей среды и многим другим. Происхождение партии не имело значения; кого волнует, исходило ли оно от СС, христианской церкви, Бангеров или Отвратительного Снеговика? Важно было то, что оно предлагало выход из нынешней пропасти. Паков и Старак лишь еще больше подчеркнули это послание: человечество больше не может хромать от катастрофы к катастрофе. Действительно, нынешний кризис, возможно, уже стал последним.

На этот раз это будет провал. Все. Терминус. Конец. Добро пожаловать обратно в палеозой!

Сам Лессинг этим не особо интересовался. Он никогда не присоединялся ни к какой политической организации, религии или движению. Зачем беспокоиться? Пусть другие размахивают флагами; он просто делал свою работу, тихо и без помпы, пока кто-то не заплатил ему, чтобы он пошел делать что-нибудь еще.

Мотель, который они нашли, был минимально открыт. Ходили слухи, что Колорадо с его ракетными объектами и военными базами является вероятной целью для Старака и атомных боеголовок, а также для неистовых банд Бангеров из гетто Лос-Анджелеса. Беженцы с обоих побережий и из Техаса предпочитали перебираться в Монтану, Дакоту или в Канаду.

Крошечная пожилая женщина с жесткими чертами лица, управлявшая этим местом, уставилась на вторгающуюся орду лимузинов, униформ, темных деловых костюмов и ярких лыжных курток. Затем она сунула жвачку под стойку и методично стала разжигать большой кофе рядом с грилем.

Аутрэм жестом пригласил всех «вставать». Обращаясь к Джорджу, он добавил: «Устроим нам комнаты сегодня вечером».

Офицер нахмурился: «Это место, сэр?»

«Мою молодую жизнь провел в номерах мотеля… и не всегда спал. Вы получаете всю необходимую безопасность. Вызовите патрульные вертолеты… просто чтобы убедиться, что на этот раз они наши! Зарегистрируйте Мака и Германа в комнатах в конце двора, но мы вообще-то останемся здесь, рядом с кафе. Этот сукин сын, который знает, где мы находимся, и хочет вызвать авиаудар.

Джордж поспешил прочь. Аутрам подозвал Малдера к кабинке в углу и позволил Лессинг и одному из сотрудников Секретной службы проверить наличие подслушивающих устройств. Они ничего не нашли, и президент жестом убрал всех, кроме Малдера, подальше от слышимости.

Насыщенный аромат американского кофе, которого нет в Индии, наполнил перегретую комнату. За ним последовали запахи мокрой от снега одежды, а через некоторое время и гамбургеров, картофеля фри, яиц и бекона. Звон столового серебра перекрикивал гул голосов. Прошел час, и убывающее солнце превратило иней на окнах в желтый сапфир и оранжевый топаз. Вырезанные из бумаги, наклеенные Дедом Морозом на стекла, превратились в окровавленных людоедов, а увядшая рождественская елочка у кассы запылала румяным светом, как горящий куст Моисея.

В этом году Санта был забрызган кровью, а горящий куст был не знаком заботливого Бога, а скорее предвестником Его Последнего Ужасного Козыря.

Приходите на суд, ребята! Сегодня День Армагеддона!

В комнату ввалился коренастый сотрудник Секретной службы, весь в снегу и с дымящимся дыханием, чтобы сообщить Аутраму, что его выследили гончие СМИ. Снаружи ждали три машины с телевизионщиками и журналистами.

Аутрэм нахмурился. «Пусть ублюдки замерзнут! Скажите им, что сегодня вечером никаких комментариев». Затем он уступил. — Ох, черт, вытащи меня, Герман, через черный ход в наши каюты. После того, как мы уйдем, ты можешь позволить этим ублюдкам погреться. В такую погоду шарики снеговика заледенеют!»

Прошел час, прежде чем обе каюты были готовы и проверены. Лессинг, Морган и Ренч разместились в хижине, примыкающей к хижине Малдера, где они выставили свои собственные караулы. Малдер, казалось, доверял Аутраму, но Лессинг отказалась рисковать.

В холодном, жутком лунном свете, когда снег покрывал мир пастельных голубых, серых и беспощадных черных тонов, Лессинг прислонилась к косяку, прямо за единственной дверью их каюты. Снаружи ничего не двигалось; только застывшая, страдающая фигура сотрудника секретной службы виднелась на снегу у окна Аутрэма. Боже, этому человеку, должно быть, холодно! Цена служения сильным.

Сопение в темноте подсказало ему, что Ренч поднялся. Он слышал скользкие звуки надевания одежды и обуви; затем маленький человек оказался рядом с ним.

«Иметь значение?» Лессинг хмыкнул. «Надо пописать?»

«Не могу спать. Что-либо?»

«Нет.»

Ренч заметил сотрудника Секретной службы и издал кудахтанье. «Господи, им придется оттаивать этого парня паяльной лампой!»

«Радуйся, что Малдер не заставил нас стоять там на страже».

«Да пошло оно! Преданность имеет свои пределы». Лессинг фыркнул. — Как Морган?

«Спят сном невинных. Он многообещающий светловолосый мальчик, который никогда не рассчитывал стать денщиком генерала Вашингтона в Вэлли-Фордж!»

«Двойной как что!»

«Бэтмен… адъютант, камердинер. Ты знаешь. Срок британской армии, дорогой мальчик.

Лессинг переступил с одной онемевшей ноги на другую. Весь день его беспокоил вопрос, и он задал его: «Чего хочет Аутрам? Зачем звонить Малдеру из Понапе? Ренч знал бы, если бы кто-нибудь знал; Лессинг видел, как он разговаривал с администрацией президента.

«Outram не сможет удержать это вместе. Ему нужен Малдер… Вечеринка.

«Ради бога, почему? Он президент. У него есть армия, морская пехота… полиция».

«Вашингтона больше нет, Нью-Йорка больше нет, Чикаго превратился в морг. Все быстро разваливается. Военные хотят толкнуть вагон. То же самое делают некоторые губернаторы, мэры и многие другие. Аутрам знает, что он не сможет справиться с ними в одиночку. Он также не может использовать традиционные элементы управления; у них все вернется в норму, прежде чем вы успеете сказать «лох и бублики». Он считает, что у партии есть потенциал».

«Ваша партия слишком мала. Что оно может делать?»

«Много. Аутрам запрашивает благосклонность всех так называемых «правых» фракций в стране. Ему нужно собраться с силами, прежде чем либералы истэблишмента из большого города… то, что от них осталось… снова начнут действовать. Ему нужна поддержка, а политические правые раскололись на личности, партии и секты… все пиздецки, как обычно, со спущенными штанами!»

«И?»

«И вот здесь на помощь приходит Партия Человечества. Аутрам знает Малдера, и он знает, что наша Партия лучше всего организована, лучше всего финансируется и лучше всего обучена из всех «правых» дерьмовиков. Мы также являемся международными, мы знаем бизнес и пользуемся доверием в странах третьего мира. В Соединенных Штатах мы сильнее всего в сельской местности, в поселках и небольших городах… в тех самых местах, где живет больше всего людей, настоящее американское большинство. Это те, кто пережил Старака практически невредимым. Многие из этих людей верят в то же, что и мы, но они не могли этого сказать… по крайней мере, с лобби, группами давления и средствами массовой информации, готовыми обвинить их в том, что они «расисты», если они откроют рот. Поддержка сельских жителей исторически правильна и для партии. У Национал-социалистической партии в Германии была сильная «фермерская» черта: аграрные радикалы, достоинство труда, фермерские мальчики с косами, крепкие арийские юноши с вилами, стоящие рядом с пухлыми, блондинки-фройляйны с косами и большими сиськами, да?

Лессинг усмехнулся. «Я видел плакаты. Не мой тип.»

«В любом случае, подавляющее американское большинство очень разозлено. Готов наконец встать и надрать кому-нибудь задницу. Так было всегда, на протяжении всей истории. Никто, но никто не может нанести удар по нашему этносу и не получить взамен еще большего удара! Аутрам может использовать нас, хорошо! Он, наверное, догадывается, что у нас есть планы на будущее, но сейчас он не может быть привередливым.

«Что дальше?»

«Боже, спроси Малдера! Все, что я получил, это то, что утром нашим американским кадрам будет дан приказ начать бить в барабан. Развешивайте вывески, пойте, танцуйте и торгуйте змеиным маслом, как сумасшедшие!»

«Уйти на голосование, пока оппозиция еще расстегнута?»

«Ага. Как это.»

Лессинг спросила: «А Малдер? Что же он хочет? Да какого черта он вообще такое делает?

«Он хочет лучше управляемого мира, в котором его этнос… его люди, его народ, его нация… смогут снова сиять и быть свободными».

«Это нормально для пресс-релиза. А теперь расскажи мне остальное.

Глаза Ренча сверкали голубоватым светом в лунном свете. «Прямой?»

«Ага.»

Человечек надул щеки. «Что движет им, глубоко в глубине души? Я не знаю. Возможно, он хочет вернуть свою честь, честь своего деда и других, погибших за Третий Рейх».

«Через почти сто лет? Ну давай же!»

«Нет, серьезно. Они… СС… многие другие немцы… делали то, что было правильно для их страны. За свободную от коммунизма Европу. Для арийской расы. Ради будущего мира».

«Это было столетие назад. Кого это волнует сейчас? Никто! Малдер такой же неуклюжий, как тот, кого я когда-то знал, который хотел восстановить Римскую империю!»

«Вы хотите знать, кого это волнует? Кого это действительно волнует? Ребята, которые продолжают использовать свой так называемый «Холокост», чтобы вытрясти деньги из нас, «виновных» лохов! Тех, кто пропагандирует сильно фальсифицированную версию истории прошлого века или около того и пытается посадить в тюрьму любого, кто с ними не согласен. Они очень заботятся».

«Говорят, это вы искажаете историю».

«Так почему бы им не встретиться с нами лицом к лицу… не изучить наши доказательства, не поспорить, не поговорить… не действовать как настоящие историки, а не как полиция мыслей? Зачем лишать нас доступа к средствам массовой информации, принимать законы, запрещающие наши высказывания, преследовать нас, подавать на нас в суд и поносить нас? Вот что зажигает огонь Малдера: вопрос справедливости и честной встряски. Вы больше не можете даже обсуждать другую точку зрения, не говоря уже о том, чтобы представить ее как «вариант» в школе или университете. История — это то, что они говорят. Предки Малдера занимают первое место в рейтинге оригинальных Элов, злодеев мирового уровня, порождений сатаны и убийц. Изверги, монстры и садисты. Скажи иначе, и ты станешь «антисемитом», «нацистом», психопатом. Ты злой. Вы потеряете всякое доверие, возможно, свою работу, а может быть, и свою жизнь».

«Теперь это все древняя история, вода над плотиной. Почему бы просто не сдаться и не двигаться дальше? Пусть у евреев будет свой «Холокост», настоящий или нет?»

«Потому что они влияют на нас, чувак! Их социальное, экономическое и психологическое влияние формирует наш мир и нашу жизнь». Ренч пошевелил пальцами. «Мы имеем право проверять то, что они нам говорят. У нас есть право на свободу выражения мнений, на правду. Мы имеем право защищать свой этнос».

«Некоторые считают последнее «расистским». Многие люди думают, что «расизм» — это не по-американски».

«Пусть. Показывает, что они знают о реальной воле большинства. Просвещенный «расизм» — кратчайший путь выхода из нынешнего беспорядка. Мы никого не ненавидим; мы не собираемся убивать евреев или другие меньшинства. Мы не деревенские деревенские жители, которые ненавидят всех, кто выглядит иначе. Мы за Америку: за свободу от лобби и «интересов», за свободу самовыражения, за свободу наших людей управлять своей жизнью так, как они считают нужным. Это очень по-американски — желать, чтобы наша нация, наш этнос преуспели и процветали, чтобы защитить его от тех, кто разрушит его и превратит нас в то, кем мы не хотим быть».

Лессинг потер переносицу. «Боже, Ренч, но ты мудак, когда говоришь об этом! Как говорил мой отец: «Боже, спаси нас от священников, патриотов и карманников!» Он отошел прочь, затем снова вернулся.

Он никогда не находил в себе ничего, что можно было бы назвать патриотизмом, идеализмом или религией. Еще в старшей школе одна из его подруг, Эмили Петрик, нашла в каком-то стихотворении или романе термин, который, по ее словам, идеально его описывал: «пустой человек». Он показал ей, что он не пуст — во всяком случае, не в постели — но эта мысль все еще терзала его. Каким-то странным образом он обнаружил, что завидует Малдеру.

Ренч послушно сменил тему: «Ты слышал, что Джордж сказал этому большому ублюдку, парню с красным носом, похожему на банкира?»

«Нет. А как выглядит банкир?»

«Как он. Честный. В любом случае, Аутрам хочет, чтобы некоторые из его ребят отправились в Новый Орлеан, чтобы все организовать.

«Так?»

— Он посылает еще нескольких человек в Вашингтон, чтобы обеспечить безопасность центрального терминала «Восемьдесят Пять», большого мейнфрейма. Ходят слухи, что некоторые недружественные люди намерены захватить его.

«Как это повлияет на нас? Мы возвращаемся в Понапе.

Ренч ухмыльнулся, сверкая бело-голубым полумесяцем. «Морган отправился устроить парад на Среднем Западе. Малдер едет с Аутрэмом в Новый Орлеан. Но мы… вы и я, бедняги… — он сделал эффектную паузу, — … мы едем с ребятами Аутрэма в Вашингтон, что бы, черт возьми, от этого Паков ни осталось.

Лессинг уставился на него. «Что/или?»

«Некоторые корпорации движения имели офисы в Вашингтоне. Там же располагались штаб-квартиры некоторых наших политических групп и лобби. Мы собираемся навестить их и проверить, не сдохли ли они.

«Почему мы? Любой партийный работник может это сделать!»

«Да, но это хороший повод дать Аутрама. Настоящая причина, по которой мы здесь, — посмотреть, жив ли еще кто-нибудь из наших инсайдеров в главном терминале Восемьдесят Пятого. Если с ними все в порядке и они дали зеленый свет, тогда мы остаемся на низком уровне. Но если противники копаются в «забытых» файлах Восемьдесят Пятого, мы принимаем меры. С крайним предубеждением».

«Повторяю, черт возьми: почему мы? Я не могу отличить мэйнфрейм от электробритвы!»

«Я могу. Разве ты не знал? Никогда не просматривал мое личное дело в «Индоко»? Я точно посмотрел на тебя!» Ренч подавил смех, Морган пошевелился на дальней кровати. «Черт возьми, Лессинг, у меня докторская степень, по информатике в Массачусетском технологическом институте!»

«Иисус! И вы работали в охране «Индоко» в Индии?

«Причины». Ренч редко говорил о своем прошлом и еще реже о своих личных целях. Возможно, он просто говорит правду.

«Хорошо, это тебя объясняет. Но почему я?

— Ты пойдешь с нами, чтобы защитить меня. Ты солдат Малдера, генерал его войск, герр генерал-полковник его Вермахла. Именно таким он тебя видит.

Лессинг взорвался: «Черт побери, я говорил вам и говорил ему: я не член вашей партии! Я работаю только здесь».

«Именно это я имел в виду, когда называл вас генерал-полковником Вермахта… а не обергруппенфюрером Вакффен-СС. Вы аполитичный военный, а не идеологический партийный солдат».

Лессинг потерял это различие. Он устал от политических игр, и ему надоели застенчивые попытки Ренча завербовать его для своего «дела». Он прорычал: «Я сказал: я работаю только здесь. Остальное оставь в покое».

Ренч принял одухотворенную позу. «Малдер тоже видит в тебе что-то другое». — спросил Лессинг прежде, чем он подумал; возможно, он не хотел слышать ответ. «Что?»

«Сын, которого у него и Феи-Крёстной никогда не могло быть».

По какой-то причине это задело очень больной нерв. «Бред сивой кобылы!» — отрезал он. Разве у него не было достаточно проблем с собственными родителями? Воспоминания пытались пробиться в сознание, но он отмахивался от них, как от летних комаров.

Ренч посмотрел на него с некоторой опаской. «Верно. Ладно ладно! Вернемся к работе. Г-н Лессинг едет в Вашингтон. Спасает мистера Чарльза Хэнсона Рена и великолепную Мисс Восемьдесят пять! Все для демократии, для Америки, для мира!» Он добавил слабое кудахтанье.

Морган встал, его волосы были растрепаны, он потер глаза и сильно зевнул. «Ребята, вы слишком много говорите. Мои часы?»

Лессинг отвернулся и посмотрел на бледное, посеребренное снегом запустение, обрамленное единственным оконным стеклом двери. Он поймал себя на том, что смотрит на свое отражение. Боже, он выглядел не лучше Моргана. Фактически, на ум пришла старая фраза «как смерть, согретая» — или, в его случае, «как смерть, замороженная».

Он испустил долгий, осторожный, слегка дрожащий вздох и пошел спать.

В отличие от коммунизма, который предлагает положить конец как частной собственности, так и рыночному капитализму, национал-социалистическое государство ущемляет традиционные права, привилегии и модели поведения только в той степени, в которой это необходимо для обуздания антигосударственных тенденций и возврата в слабые, запутанные и часто противоречивые структуры «либеральной демократии», которая никогда не была ни по-настоящему «либеральной», ни по-настоящему «демократической»! Коммунизм требует фундаментальных изменений как в человеческой природе, так и в человеческом обществе; Национал-социализм укрепляет и упрощает привычные социальные структуры, а также усиливает те ценности, с которыми члены данного этноса чувствуют себя наиболее комфортно. Современному национал-социалистическому государству необходимы: (а) полная, целостная идеология; (б) единая организация, служащая этой идеологии, возглавляемая либо одним харизматическим лидером, либо небольшой группой лидеров; (c) полная власть над вооруженными силами, полицией и судебной властью; (d) централизованно планируемая экономика вместе с необходимыми структурами обеспечения ее эффективного осуществления; и (д) полный контроль над массовыми коммуникациями. К вышесказанному можно добавить новую особенность, которая стала возможной только в последние три четверти века: централизованную систему поиска информации. Почти невообразимые сложности современного общества требуют эффективного ведения учета, хранения данных и корреляции таких взаимосвязанных вопросов, как промышленное производство, транспорт, образование, снабжение продовольствием, рабочие места и труд, социальные услуги и многое, многое другое. Раньше это было либо невозможно, либо требовалась армия чиновников! Теперь это возможно благодаря компьютерным технологиям. Конечно, такой компьютерной системе нельзя позволить принимать решения — эта прерогатива по сути и вечно принадлежит человечеству, — но ее можно использовать для хранения огромных объемов данных, а также для интеграции, корреляции, экстраполяции и разыгрывания «что, если?» сценариев, предоставляя новые идеи и экономя человеческую энергию.

— Солнце человечества (выдержки из третьего предпубликационного проекта), Винсент Дорн

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Пятница, 19 декабря 2042 г.

«Вам повезло, что вам не пришлось этого видеть», — сказал капитан морской пехоты.

«Машины, полные людей, скопились в самой страшной пробке в истории, тела застряли между машинами, как тряпичные куклы в чулане моего ребенка, бульдозеры сбрасывают трупы с Арлингтонского моста, чтобы расчистить дорогу из города, бульвары вдоль Торговый центр завален трупами».

— Старак всегда смертелен? — спросил Лессинг. Его костюм NBC был горячим, тесным и вызывающим клаустрофобию. Хуже всего было смотреть на картину — красивый серый зимний полдень в Вашингтоне, округ Колумбия, и осознавать, что этот пейзаж столь же смертоносен, как обнаженная поверхность Луны.

«Насколько мы знаем. Отравление ботулином часто можно вылечить, если вовремя заметить его. И все же, у кого есть медики или материалы для лечения пары миллионов человек в Большом Вашингтоне? И мы все равно не уверены, что токсин, вырабатываемый Стараком, настоящий ботулин. Русские разработали эту версию как оружие. Небольшое сращивание генов имеет большое значение».

«Так много людей…»

Масштабность трагедии не поддавалась пониманию. За пределами их запечатанного медицинского фургона улицы были по большей части пусты и чисты под свинцовым небом с морозной каймой. Кое-где через бордюр вылетела машина, а некоторые здания превратились в почерневшие от огня снаряды, но это выглядело не так плохо, как Ливан, и уж тем более не похоже на то, что израильтяне оставили от Дамаска во время Баальбекской войны.

Капитан похлопал Лессинга по руке. «Держите пальцы подальше от клапана скафандра, сэр. Вы, вероятно, захотите открыться и подышать свежим воздухом, но риск заражения все еще остается, а вонь ужасная. Видите все эти здания, мимо которых мы проезжаем? У нас не было времени очистить их от трупов. Было достаточно сложно открыть основные артерии».

Он походил на туристического гида, предупреждающего пассажиров не вставать в автобусе. Ужасы стали обычным явлением, немыслимое — образом жизни. Лессинг видел много людей, подобных капитану, в Сирии.

Капитан ткнул пальцем в перчатке в лобовое стекло их машины. «Еще две улицы, и мы у Научно-исследовательского центра национальной обороны».

Они находились в Суитленде, к юго-востоку от столицы, в направлении базы ВВС Эндрюс. Рожденные свыше расширились в этом направлении; позже администрация Рубина построила грандиозные офисные комплексы на северо-западе, где до фермерских бунтов 2023 года стояла больница Колумбия и старое бюро погоды. Здание налоговой службы, но даже политикам это показалось слишком очевидным.

Хорошо, что «Восемьдесят пять» не было в центре Вашингтона. В эти дни по Авеню Конституции не ездили туристы. Вооруженные силы и остатки полиции все еще собирали там тела и расстреливали мародеров — и выживших зараженных — на месте. Было трудно найти гида и транспорт для их миссии на объект Восемьдесят Пять, но Утрам развернул свой немаловажный вес, и этот капитан морской пехоты, водитель, два фельдшера и один из драгоценных медиков в конечном итоге им были переданы фургоны. Лессинг и Ренч должны были сопровождать их в качестве «наблюдателей», а капитан, имя которого им не было названо, должен был «инспектировать и обеспечивать охрану объекта». Капитан принадлежал ко второму авиационному крылу морской пехоты из Черри-Пойнт, Северная Каролина, и находился с курьерской миссией в Пентагоне, когда первые жертвы Старака начали шататься и их рвало кишками. Мужчина был поклонником фруктового сока в бутылках и поэтому не пил смертоносной воды Вашингтона. Это, а также удача, когда ему пришлось ждать встречи в почти герметичном подвальном офисе, спасли его.

«Сколько сбежало?» — спросил Ренч. Его костюм NBC был для него слишком велик, и ему приходилось постоянно натягивать шлем, чтобы осмотреться. Все, что было видно, это его волнистые темно-каштановые волосы и пара глаз. Он напоминал Лессингу мультипликационного героя.

«Немного. Старак действует либо путем приема внутрь, либо через открытое повреждение, и не все пили воду, обращались с мертвыми или умирающими жертвами или нюхали насыщенные бактериями пары, исходящие из канализации. Кажется, что вещи в канализации уже довольно хорошо вымыты, но… — Его голос затих.

— Господи… — пробормотал Ренч.

Капитан снова заговорил: «Мы думаем, что есть настоящие иммунитеты, хотя мы не можем быть в этом уверены. Буквально вчера отряд привел десятилетнего ребенка, который питался корневым пивом и несвежим попкорном с тех пор, как… это… произошло. Когда тела его родителей начали сильно вонять, он раскатал их на коврики, вытащил на задний двор и поджег бензином. Вот как мы его нашли: дым».

Оно до сих пор не осозналось. Возможно, оно никогда не осознается. Величайшая трагедия со времен ледникового периода, и все это казалось таким обычным, таким неловким, таким простым — таким глупым, причудливо-анекдотическим. За два дня Лессинг думал, что услышал все существующие чудесные истории, но у каждого спасателя была своя история. Младенец был обнаружен живым, пролежав неделю на гниющих руках матери; старик, который обнаружил, что питьевой фонтанчик в аэропорту вышел из строя, и полетел в Аданту, счастливо не подозревая о трагедии, пока кто-то не сказал ему, что он только что пропустил смертельный глоток Старака, после чего у него случился сердечный приступ; помешанный на здоровье из Филадельфии, который пил только минеральную воду и чистил зубы антисептической жидкостью для полоскания рта; слабый, маленький менеджер магазина, который пронес свою двухсотфунтовую жену пять миль по улицам, забитым толпой кричащих, умирающих людей, вовремя доставил ее к медикам, а затем вернулся за своим маленьким сыном — теперь все трое в безопасности в приюте за пределами Вашингтона. Если чудеса доказывали существование Бога, то истина каждой религии, от христианства до сатанизма, была только что доказана раз и навсегда. Чудеса в наши дни были так же обычным явлением, как свечи в церквях.

Ну, может быть, не так часто, как страшилки. Их, как и легендарных демонов Ада, было множество.

Лессинг изо всех сил старался последовать примеру капитана и сделать смерть обычным явлением, сделать ее исторической, чем-то, что случалось где-то в другом месте с людьми, которые были не людьми, а фигурками, статистикой, именами в книгах, «субъектами» в полицейском бюллетене, фигуры в толпе. Таким образом, невыразимое стало высказанным, а сцены вокруг него стали не более чем эпическими фильмами. Невиданное ранее зрелище! Коллектив миллионов! Прямо на ваших глазах! Посмотрите расступление Красного моря, разграбление Рима, падение Константинополя, последние дни Помпеи.

Последние дни всего жалкого, гниющего, зараженного мира.

Мертвые отказались сотрудничать. Они продолжали превращаться в настоящие лица: серые и впалые щеки, потухшие глаза, разинутые почерневшие рты, вонючие комки пурпурной плоти и разложившейся одежды. Настоящие мужчины, настоящие женщины, настоящие дети.

Бог.

Был ли Бог реален?

Если Бог существовал, то почему Он не услышал? Почему Он не ответил?

Одна теория была не хуже другой. Телефон Бога был отключен. Он вышел на обед. Он был в отпуске. После шестого дня творения Он снял седьмой день, решил, что Ему не нравится эта работа, и пошел на пособие.

Отличные богословские ответы! Две десятицентовики и пятак дадут вам четвертак.

Зло: там был пень. С тех пор, как кроманьонец впервые искал облегчения, лаская свои пухлые маленькие статуэтки женского плодородия, человечество задавалось вопросом: почему? Если Бог добр, то почему существует зло? Почему плохие парни живут вечно, а хорошие умирают молодыми? Почему страдания, почему боль, почему грех?

У священников был стандартный ответ: «Бог благ! Бог любит тебя!» Это, конечно, ничего не говорило: отговорка! Если вы продолжали спрашивать, вам сказали, что все это тайна, часть Великого непостижимого плана. Если вы приставали к ним, они говорили, что зло — это всего лишь испытание — или что зло существует для того, чтобы Бог мог проявить Свое чудесное сострадание, чтобы Он мог простить вас после того, как вы провели всю жизнь, страдая из-за чего-то, в чем нет вашей вины, первое место. Таким образом, младенцев можно было бы подвергать напалму в Дамаске, в то время как убийцы, насильники, торговцы наркотиками, владельцы трущоб, казнокрады, нечестные адвокаты, неряшливые евангелисты и политики могли бы вести роскошную жизнь, уехать на пенсию в Калифорнию и покупать своим любовницам розовые спортивные автомобили на Родео-Драйв.

Давным-давно Лессинг решил, что если зло является частью Плана, то Бог был паршивым планировщиком! Предопределение подразумевает, что Бог хочет этого; свободная воля говорит: все, что хочет Бог. Он дает нам, маленьким несовершенным созданиям, шанс все испортить. В любом случае это воняло: либо Бог был самым неумелым проектировщиком со времен динка, построившего стены Иерихона, либо у Него было очень несмешное чувство юмора! Шесть дней на создание мира — примитивный миф о творении, который был даже не так хорош, как у некоторых американских индейцев! Эволюция: какой трудоемкий и неэффективный способ для всемогущего Божества создать виды, которые Он, по-видимому, хотел. Первородный грех? Что за чушь! Послать Своего единственного сына, чтобы тот взял на себя грехи человечества? Ну давай же! Для Высшего Существа все это были глупые идеи. По убеждению Лессинга, отряд пьяных орангутанов мог бы придумать сказку получше.

Теперь мир умирал. Невидимая, миазматическая смерть преследовала тех, кто жил, и бедный старый Бог пользовался большим спросом. Церкви были переполнены, синагоги переполнены, мечети и храмы раскалены докрасна и пульсировали. Дело Бога процветало благодаря смерти.

Величайшая катастрофа со времен динозавров, и Бог ничего с этим не сделал. Никаких чудес, никакого «единственного Сына», никаких слезливых и счастливых концовок на Рождество.

Был ли Сам Бог «злым» — по человеческому определению?

Всякий раз, когда Лессинг задавал такие вопросы, его родители, его учителя, служители его матери, более святые, чем Иисус, — вся эта компания, избивающая Библию, — хором говорили, что он слишком незрелый, слишком второкурсник, слишком упрощенный, слишком необразованный, слишком скептический, слишком какую-то чертову штуку — понять.

Священные книги других религий, как и философы, не помогли. Их легко опровергнуть: от них несло антропоморфизмом, умными словами, но без ответов. Люди верили, потому что им нужна была опора — это, конечно, не новое наблюдение, но Лессингу показалось, что оно гораздо более верно, чем то, что предлагали теологи.

Как сказал мужчина, за две десятицентовики и пятак можно получить четвертак, но уже не чашку кофе. Сейчас это стоило доллар и шестьдесят центов.

Медицинский фургон затормозил. Взошло солнце, и каменные фасады домов вдоль улицы светились медово-золотым, темно-бордовым и розово-красным светом в слабом декабрьском свете. Деревья были голыми и голыми, но вдоль парковочной полосы и в сточных канавах валялись пучки чего-то похожего на сухие листья. Лессинг знал, что это такое: тела мужчин, женщин и детей; даже несколько домашних животных, белок и птиц.

Двое фельдшеров, ехавших сзади, открыли дверь и осторожно спустились на заваленный тротуар. К ним присоединились капитан, водитель, Лессинг и Ренч. Черно-белый знак на лужайке гласил: «Министерство обороны США, вход ограничен».

«Это оно?» Ренч вытащил из готовой стойки машины 40-мм шестизарядный гранатомет. «Не волнуйся. Я знаю, как это использовать».

«Да» Капитан выглядел сомневающимся. «Вам действительно не нужно эта штука». По его мнению, только другой морской пехотинец — предпочтительно кто-то из его собственного подразделения — имел право обращаться с таким оружием.

«Пусть он оставит это себе», — призвал Лессинг. Даже если бы Ренч не отличал гранату от конского яблока, вид большой гранатомета напугал бы большинство мародеров. Эта штука весила пятнадцать фунтов и выглядела как автомат для гигантов.

Они вошли через двойные стеклянные двери и оказались в своего рода вычурно-безличном фойе, популярном среди американских «институциональных» архитекторов. Тонкие стеклянные колонны взмыли вверх к узким прорезям потолочных окон на вершине пирамидального зала для приемов. С вершины пирамиды свисал зеркальный мобильный телефон, озаряя пустые белые стены призматическим светом. Эффект был головокружительный: диско-вечер в Starlight Ballroom!

Черные столы и стулья из наугахи были пусты, растения в горшках только начинали увядать из-за нехватки воды. Свет работал — каждая сколько-нибудь важная установка имела собственный аварийный генератор — и если бы не звенящая тишина и пустота, это мог бы быть очередной вашингтонский рабочий день.

Из-за полукруглой стойки регистрации выскочили двое испуганных солдат. На них были костюмы NBC, но их шлемы лежали на стойке рядом с ними. Они сортировали добычу, снятую с трупов: кольца с бриллиантами, часы, кучу денег — пустяки мира, который был так же мертв, как фараоны.

Капитан морской пехоты шагнул вперед, не обращая внимания на безделушки. «Ты!» — рявкнул он. «Единица? Разрешение?»

Один из мужчин, худощавый чернокожий юноша, отдал честь и пробормотал тихий ответ, которого Лессинг не расслышал.

Капитан выглядел озадаченным. «Золотой? Майор Голден? Кто он, черт возьми, такой?»

Второй солдат протянул лист бумаги. — Э-э… наши приказы, сэр.

Капитан погрозил пальцем двум парамедикам. «Возвращайтесь в фургон, свяжитесь с базой, скажите им, что мы здесь и у нас есть 760. Вперёд! Тогда оставайся там. Следите за выжившими, но не уходите слишком далеко от нас.

«760» был военным для обозначения ошибки командования: например, когда ваша артиллерия обрушивает дерьмо на ваши собственные войска. Боевые чувства Лессинга только что перешли в желтую тревогу. Он незаметно выудил пистолет из просторного переднего кармана костюма NBC. Ему не выдали кобуру, и потом доставать оружие может быть неудобно.

Краем глаза он увидел, что Ренч обошел его, чтобы прикрыть его и капитана с фланга. Он не мог видеть их водителя; мужчина, должно быть, все еще стоит за ними.

— Никаких проблем, капрал, — спокойно сказал капитан. «Вот мое разрешение. Эти двое приходят вместе. Рядовой Харрис… мой водитель… останется с вами. О, и наденьте свои гребаные шлемы, прежде чем я лично надеру вам задницы по позвоночнику и высуну ваши носы, нюхающие дерьмо! Вы знаете, что это нарушение приказа!

Только когда они вышли из зоны слышимости двух солдат и оказались в коридоре, капитан поманил Лессинга. «Это бьет меня. Майор Джеймс Л. Голден из командования армейской подготовки и доктрины в Форт-Монро? Это в Вирджинии, но, учитывая ситуацию, это очень далеко. Из Форт-Майера или Форт-Бельвуара я мог понять. А обучение и доктрина? Какого черта?»

Лессинг проворчал «не мое дело». Он оглянулся и увидел, что Ренч ничего не упустил.

Они встретили только одно тело: женщину лет пятидесяти, рядом с ней стояла бутылка чего-то похожего на сироп от кашля. Кодеин в составе препарата не помог, судя по агонии на ее лице.

— Лифты, — пробормотал капитан. Он вытащил из поясной сумки лист желтой бумаги. Лессинг подошел и увидел, что там находится план здания и несколько рядов цифр: закодированные пароли.

Другой убрал документ. «Извини. Безопасность.»

«Я понимаю. Мы идем внутрь или ждем подкрепления?

«Нет причин ждать. Майор Голден, кем бы он ни был, не может нам мешать. В конце концов, мы получили прямой приказ президента Аутрэма провести проверку и обеспечить безопасность. Остальные члены нашей команды будут здесь, как только мы сможем собрать их вместе.

«Сколько?»

«Несколько часов. Некоторые сотрудники мертвы, многие пропали без вести, другие разбросаны повсюду. У нас есть люди, которые их ищут.

Коридор закончился рядом с лифтами. Капитан выбрал один, просмотрел свой желтый костюм, нажал кнопку без опознавательных знаков и был вознагражден коротким, головокружительным спуском. Блестящие стальные двери с шипением открылись, открывая контрольно-пропускной пункт: кабину охранника, заключенную в пуленепробиваемое стекло, сканер сетчатки глаза, устройство для считывания идентификационных карт и отверстия в стенах и потолке, которые намекали на другие, менее дружественные средства защиты. Лессингу это напомнило «Чудесную пропасть», но она была масштабнее, интереснее и смертоноснее. Вероятно, он также был вооружен и действовал.

Дверь в кабинку охраны была приоткрыта. Капитан вошел, но снова отступил. — Там тело, — заметил он, — и сканер сетчатки был отключен кем-то, кто знает как. Свет показывает, что шлюзовой шлюз в центре управления открыт.

— Воздушный шлюз? Гаечный ключ поднялся.

«Да. Этот комплекс построен из слоев стали, пластика и специального бетона. Все это сидит на пружинах в масляной ванне, а гироскоп удерживает его ровно против любого, кроме прямого ракетного удара. Вы можете уронить луну на Нью-Йорк, и это место вряд ли будет шевелиться.

— Этот майор Голден… он, значит, внутри? Лессинг хотел знать.

«Полагаю так. Но не переживайте. Возможно, он имеет право находиться здесь. В конце концов, многие люди до сих пор не знают, что Аутрам жив и находится у власти по закону. Голдена мог прислать Объединенный комитет начальников штабов, министр обороны или какое-то другое ведомство.

За шлюзом они прошли по туннелю длиной три метра со стенами из гибкого пластика и заканчивающимся второй бронированной дверью. Последняя также была открыта, и они прошли в круглую камеру диаметром около тридцати метров и высотой десять метров. Центр этой комнаты занимал двухъярусный круглый помост около десяти метров в поперечнике. Четыре короткие лестницы вели с главного этажа к рядам серых, потрескавшихся консолей на нижнем уровне помоста. Еще две ступени поднялись еще на метр или два до верхнего уровня, голой платформы шириной три метра. Он был окружен металлическими перилами, в нем стояли два стула с черной пластиковой обивкой и что-то, напоминающее кафедру оратора. Лампы, линзы, микрофоны и кабели свисали из теней над головой, словно паутина роботов.

На первом этаже было еще больше столов, консолей и металлических шкафов, а вдоль стен мерцали огромные темные экраны. Компьютеры определенно изменились с тех пор, как Лессинг играл в «Планету-Заппер» в старшей школе!

В комнате никого не было.

Капитан крикнул: «Майор Голден? Майор Голден? Привет! Кто-нибудь здесь?»

«Две двери на другой стороне платформы». Лессинг указал.

«Доступ к работам». Капитан втянул воздух из баков скафандра и облизал губы. «Хранилище. Шкаф для метел.

Ренч проскользнул мимо и пошарил между молчаливыми рядами столов и шкафов. Они отпустили его; он знал больше, чем они, о великой машине, которая дремала здесь.

Никаких трупов. Никакой воды, стоячей или проточной. Воздух должен быть хорошим. Какого черта? Лессинг снял шлем. Капитан вопросительно посмотрел на него, но сделал то же самое, затем подошел и взобрался на верхний помост. Лессинг остался на месте с автоматом в руке. Он чувствовал здесь других, других, которые либо не могли, либо не хотели ответить.

Капитан стоял, раскинув ноги, посреди верхней платформы, вытащил желтую бумажку, застенчиво посмотрел на микрофоны над головой и начал называть цифры.

Эффект был волшебный: здесь загорелся зеленый свет, там — янтарный поворотник. На одной стене цвели яркими цветами ряд экранов, на другой светились график и столбцы постоянно меняющихся показаний.

Ренч воскликнул: «Эй, Лессинг, иди сюда! У меня внутренний телевизор работает! Ох, чувак, посмотри…!» Он прервался.

Что-то пошло не так. Лессинг догнал его в три длинных шага. Ренч смотрел на один большой экран, разделенный на сорок или пятьдесят изображений поменьше. На большинстве из них были изображены пустые офисы, комнаты и коридоры. В некоторых находились трупы. В одном из кадров дым поднимался к потолку, и Лессинг узнал приемную: двое солдат и их водитель по-товарищески распивали травку.

Ключ указал. На одном из нижних кадров были изображены пятеро солдат в форме. Все стояли спиной к камере, заглядывая в дверь: один присел впереди, остальные стояли позади него. Все были вооружены штурмовыми винтовками М-25 армии США. Стоящий на коленях мужчина направил свое оружие на далекую фигуру на помосте в большой, освещенной комнате за дверью.

«Спускаться!» — крикнул Лессинг. «Капитан…»

Они дважды услышали выстрел из винтовки: один раз еле слышно из динамиков телевизора перед ними, а затем снова мгновенно из крайнего левого дверного проема на другой стороне центральной платформы. Эхо разнеслось по комнате. Капитан развернулся, словно балансируя на невидимых роликовых коньках, а затем рухнул на одно из двух стульев помоста.

«Дерьмо!» — пронзительно крикнул Ренч. Он упал на пол между двумя консолями прямо перед линией пулевых отверстий. Лессинг оказался еще быстрее. Над их головами поврежденные консоли шипели и искрили.

Лессинг начал ползти по проходу к помосту. «Идите туда, где можно бросить гранату в открытую дверь!» Он поднял голову и рискнул взглянуть на один из металлических столов.

Капитан пошевелился, перекатился и соскользнул с верхней платформы на стол нижнего яруса. Он с грохотом рухнул, и невидимый снайпер от волнения выпустил целый магазин. Он никого не ударил.

Гаечный ключ выстрелил в дверной проем. Его граната ударилась о соседнюю стену, отрикошетила и взорвалась с оглушительным эффектом под одной из компьютерных консолей. Со стороны противников послышались крики, и Ренч выкрикнул в ответ нецензурную брань. Еще один шквал выстрелов разорвал в клочья металл, стекло и стеновую панель над ним. Лессинг услышал, как маленький человечек ускользнул под парты.

У них было меньше вооружения, если только Ренчу не повезет. Чем он зарядил свою пусковую установку? Фугасные, бронебойные, слезоточивый газ или дымовые гранаты? Их военный медицинский фургон был снабжен разнообразным боеприпасами. Сейчас им нужен был дым для быстрого отступления.

Кто-то в другом конце комнаты кричал. Граната Ренча вывела из перестрелки как минимум одного человека. Крик резко прекратился. Либо опфо потерял сознание, либо друзья вкололи ему иглу с наркотиком.

Лессинг обнаружил, что капитан все еще дышит, но из его губ и носа пузырилась кровь, а передняя часть его скафандра NBC была в беспорядке. Он слабо указал на желтый лист, теперь испачканный красным.

«Эти… три… цифры». Он сглотнул, сглотнул и боролся со словами. «Скажи их. Вслух. Обратитесь за помощью… компьютер имеет… радиосвязь. Опыт подсказал Лессингу, что мужчина впал в шок. У него еще мог бы быть шанс, если бы его сразу же доставили в больницу.

Лессинг поднес лист к свету. Он приподнялся, убедился, что находится вне линии огня, и выкрикнул три пятизначных номера капитана, по одной цифре за раз. На другой стороне листа было еще больше цифр; тот, что внизу, находился в отдельной коробке, отмеченной черным карандашом, с надписью «Совершенно секретно» и «Только для экстренных случаев на терминале». Пока дела обстоят не так уж плохо, Лессинг разорвал бумагу пополам и засунул нижнюю половину в карман костюма. Противникам не подойдет этот номер! Возможно, Ренч мог бы что-нибудь из всего этого сделать.

Времени заниматься компьютером больше не было. Лессинг услышал, как враг рассредоточился по главному залу, пытаясь его окружить. Они знали, что отряд капитана начался втроем; теперь их было двое.

Однако противники потеряли Лессинга из виду. В десяти метрах он увидел солдата в бледно-зеленом костюме NBC, выходящего из-под рабочего стола. Мужчина смотрел в другую сторону в поисках Гаечного ключа. Лессинг прижал ствол пистолета к ножке стола и выстрелил. Мужчина заблеял, дернулся и обмяк.

Раздался голос: «Эй, Леопольд? Леопольд, ты в порядке?

Леопольд не собирался отвечать. Лессинг отполз от капитана к двери, из которой противники устроили засаду. Его там не ждали, и, если повезет, он отстанет от них.

Более глубокий и авторитетный голос закричал: «Эй, вы двое! Сдаться! Убирайтесь к черту из этого здания, и вы сможете грабить все, что захотите! Мы не остановим тебя».

«Мы официально», — перезвонил Лессинг. «У нас есть личный приказ президента Аутрама обеспечить безопасность этой установки!»

«ВОЗ!»

«Йонас Аутрам… Спикер Палаты представителей! Он стал президентом теперь, когда президент Рубин и вице-президент мертвы». Он ждал.

«Мы не знали. Выходи, поговорим. Сожалеем о недоразумении. Давайте отнесем наших раненых медикам».

Недоразумение? Лессинг так не думал. Другая группа увидела, как они вошли, и устроила засаду. Более того, на капитане был военный костюм NBC; мародеры этого не сделали.

Лессингу требовалась надежная проверка. Он осмотрелся и нашел то, что хотел: цилиндрическую корзину для мусора из зеленоватого пластика. Он прижался к нему по полу. Осторожно держа его, он поднес его над столом. Это был самый старый трюк в мире.

Корзина вылетела из его пальцев в брызгах пуль.

Так они этого и хотели. Мужчина, стрелявший, стоял на ногах и смотрел, забил ли он. Лессинг перекатился и поднялся с новой позиции на три метра. Он выпустил несколько выстрелов, но промахнулся. Оперативник нырнул за шкаф для хранения документов как раз в тот момент, когда Ренч бросил туда гранату. От взрыва во все стороны разлетелись осколки стекла и шрапнели, и Лессинг почувствовал укол в правую икру. Небольшая молния — он надеялся.

Тонкий визг, похожий на мяуканье котенка, донесся оттуда, где был опфо. Лессинг и раньше слышал, как тяжело раненые люди издавали подобные звуки.

«Ты начал с пяти!» он крикнул. «Сколько у тебя сейчас?

Ответом стал еще один грохот пуль по столешницам над ним. Он выстрелил еще раз, затем присел на корточки и проверил свое оружие; пора перезагрузиться. Когда он порылся в больших карманах своего костюма и засовывал боеприпасы в магазин пистолета, из-под рабочего стола в пяти метрах от него высунулся одетый в зеленое зад. Мужчине достаточно было лишь повернуть голову, чтобы увидеть Лессинга. Журнал не хотел возвращаться к пистолету; оно сопротивлялось, как демон, и он знал, что оно громко щелкнет, когда зацеп зацепится. Он почувствовал, как его кишечник ослабевает. Мужчина повернул голову.

Это был Ренч.

«Иисус…!» Если бы пистолет Лессинга был наготове, он бы выстрелил. Он не ожидал, что Ренч окажется так далеко слева от него. Только удача спасла человечка от 9-миллиметрового стыкового рассверливания.

Ренч ухмыльнулся и поднялся на ноги, очевидно, планируя броситься к Лессинг.

В трех метрах от Ренча из-за стола выскочил солдат. Он и Ренч обернулись и одновременно увидели друг друга. Оба кричали, прыгали, уклонялись и дико стреляли одновременно. Две гранаты Ренча промахнулись и проделали рваные дыры в дальней стене.

Третья граната попала мужчине прямо в лицо. Его смуглое лицо исчезло в потоке крови.

Не было времени среагировать, не было возможности подготовиться к шоку. В одном калейдоскопическом видении Лессинг предвидел, что сделает фугасная граната: она разорвет в клочья и Ренча, и его противника; тогда он прольет дождь шрапнели на самого Лессинга. Все они были мертвечиной.

Он услышал только вежливый хлопок. Едкий белый пар хлынул из разбитого лица офицера.

Дым!

Ренч зарядил свою гранатомет как минимум одной дымовой гранатой! Слава Богу за неопытность!

Руки мужчины взметнулись, и он рухнул навзничь, его голова нелепо скрылась в клубящемся облаке.

«Курение вредно для здоровья!» Ренч хихикнул. Он встал с преувеличенной осторожностью и осмотрел себя.

Раздался еще один выстрел. Ренч издал стон и наклонился. Выстрел противника попал в цель. Лессинг увидел алый цвет на верхнем левом плече своего костюма NBC.

С опозданием Лессинг вспомнил пятого человека, предположительно самого майора Голдена. Еще одна пуля вылетела из соседнего динамика. Майор не был снайпером; лучший стрелок мог бы всадить в Ренча еще две пули, даже когда он соскользнул на пол.

Лессинг-паук подошел к своему спутнику. Он обнаружил, что Ренч находится в сознании и ошеломленно моргает, глядя на пятно крови, растекающееся по его бицепсам. Ему не угрожала непосредственная опасность. Лессинг изобразил утешающую гримасу, схватил гранатомет и пополз дальше, держа ряд столов между собой и позицией противника. Теперь обе группы поменялись местами: Ренч и Лессинг были недалеко от первоначальной двери противников, а майор Гольден — если это был он — находился возле выхода, ведущего к лифтам.

Лессинг осмотрел пусковую установку. В нем был еще только один снаряд: фугасная граната с красным наконечником. Он помахал оружием и поднял брови. Ренч покачал головой: никаких дополнительных патронов у него с собой не было. Лессинг взглянул на тело оперативника, теперь окутанное дымом. Автомат мужчины лежал в пределах досягаемости, и он схватил его.

«Эй, Голден, кто бы ты ни был!» Лессинг позвонил. «Вы готовы? Только один из вас сейчас. Двое из нас. У нас есть гранаты и эти дрянные М-25, которые ваши люди больше не будут использовать. Последний шанс поцеловаться и помириться. Выбросьте свое таинство на платформу.

Он не ждал ответа. Поведение этих людей указывало на то, что они играли на все фишки. Если бы Голден был настолько глуп, чтобы ответить, он бы выдал свое местоположение. Затем Лессинг швырял последнюю гранату в потолок прямо над его головой, осыпая его бетоном и шрапнелью; затем он сам тотчас же последовал бы за ним, пылая, как бандиты.

Еще одна половина магазина пуль пролетела через ряд шкафов и консолей справа от Лессинга. Он стал плоским и очень маленьким под столом. Слизни гудели и пели над головой, но ничто не ударило его.

Стрельба прекратилась на середине очереди. Лессинг услышал приглушенное проклятие. У этого человека М-25 заклинило! Американская штурмовая винтовка была прекрасным оружием, но при скорости в тысячу выстрелов в минуту в автоматическом режиме она пожирала боеприпасы, как зверь, а также имела склонность к заклиниванию. Хорошему стрелку требовалось всего несколько секунд, чтобы очистить патронник и возобновить стрельбу, но Голден не был таким опытным.

Лессинг раздумывал, стоит ли торопить его. У мужчины, вероятно, все еще был пистолет, а может быть, и один из пистолетов его павших товарищей. Застучали шаги, приближаясь к дальней стене. Он заметил фигуру, ныряющую в туннель шлюза. Видимо, у майора не хватило смелости для дуэли один на один. Лессинг решил не стрелять в последнюю гранату по убегающей цели; оно может понадобиться ему позже. Они еще не вылезли из супа. Наверху у Голдена было еще больше собачек.

Что случилось с их собственным водителем и двумя фельдшерами снаружи? Люди Голдена их проигнорировали, или они все еще развлекались, как кучка Бэнгеров на бум-концерте?

Он вернулся, чтобы подвести итоги. Капитан был теперь без сознания, едва цепляясь за жизнь. Ренч обнаружил в кармане своего костюма NBC аптечку и пытался вытащить ее одной рукой.

Лессинг опустился на колени рядом с ним. — Тебя сильно задолбали?

— Просто немного запутался, вот и все, — мрачно ответил Ренч, тоже на жаргоне простых батальонов. — Дай мне зарядку, а?

Лессинг помог ему снять скафандр и увидел, что пуля задела ребро и полностью прошла сквозь плоть под левой подмышкой. Еще пара дюймов вправо, и Ренч стал бы воспоминанием. Лессинг приступил к работе с антибиотиками и бинтами из набора. Каждый просто выучил «базовое медицинское обслуживание» как нечто само собой разумеющееся.

— У нас еще есть работа, — процедил Ренч. «В моем бумажнике — на оборотной стороне афиши клуба «Пикси» — три телефонных номера с именами девушек рядом с ними». Боль начала беспокоить его; позже будет еще хуже. «Я не могу до него добраться».

«Оставайся на месте».

«Это важно. Это не номера телефонов. Малдер дал их мне таким образом, чтобы они были в безопасности. Это коды активации, подобные тем, что были у капитана. Достаньте их и прочитайте вслух первые пять цифр каждого. Последние две цифры не учитываются».

«Вот ваш кошелек. Но ты делаешь это. Я плохо разбираюсь в компьютерах».

«Это должен быть ты. Капитан прочитал первую серию; это может сделать любой. Затем вы вводите коды «открытого и бодрствующего». Они идентифицируют вас как «главного оператора». «Окончательное состояние полного пробуждения» требует вашего голоса… теперь только вашего.

«Он… Восемьдесят Пятый… распознаёт голоса?»

«Да. Если это сделает кто-то другой, кроме вас, сработают схемы предупреждения, и машина зависнет, пока не получит дополнительные коды безопасности. И тех, которых у нас нет».

Лессинг облизнул губы. «Черт возьми, у нас нет на это времени! Голден и его собачки могут вернуться в любой момент.

«Сделай это. Это занимает всего несколько секунд. Тогда мы в деле. У меня есть еще один список важных файлов: некоторые нужно просмотреть, а некоторые заблокировать, чтобы никто другой не смог к ним добраться. Как только вы станете начальником, вы сможете приказать машине распознавать меня как «второго оператора»… именно это я и собирался убедить капитана сделать, прежде чем его расстегнут. Я закончу нашу работу и позову компьютер на помощь, пока ты разбираешься с Голденом.

Замечательно: только Алан Лессинг против трёх, а возможно, и более хорошо вооружённых солдат! Он неохотно кивнул, взял скомканную банкноту — какая глупая идея спрятать код! — и читайте, как указано.

Что-то загудело и щелкнуло. Затем женский голос спросил: «Доктор. Кристи? Это ты?»

— Скажи «нет», — прошептал Ренч. «Кристи была нашим агентом. Вероятно, он где-то мертв. Скажи, что ты его замена. Затем перечитайте последнее пятизначное число».

«Доктор. Кристи?» — повторил голос хриплым контральто. — Я не слышу тебя ясно.

Лессинг повиновался.

На этот раз голос все еще был женским, но звучал более четко и по-деловому. «Замена: главный оперативник. Государственные удостоверения личности и допуск к секретной информации».

«Расскажи, кто ты!» Ренч изо всех сил пытался встать рядом с Лессинг.

— Э-э… Лессинг… Алан Лессинг. Он наклонился к Ренчу. «Что мне дать за допуск к секретной информации? У тебя тоже есть такой?

Ренч задумался. — У вас есть письмо Аутрэма, не так ли? Тот, что Центральному командованию Вашингтона говорит им, что мы должны проинспектировать и обезопасить этот объект? У Восемьдесят Пятого есть глаза-камеры. Покажите ему канцелярские товары Белого дома».

Лессинг подумал, что это очень далекая перспектива. Он поднял письмо, и из темноты над головой вылетела стрела камеры, чтобы рассмотреть и взорвать крошечную лампочку-вспышку, похожую на миниатюрную звезду.

Тишина, если не считать слабого жужжания.

Затем голос произнес: — Лессинг, Алан, никакого среднего инициала. Родился 27 марта 2010 года в Су-Сити, штат Айова. Родители: Джеральд Натаниэль Лессинг и Фрида Рунге Лессинг».

Далее следовали дальнейшие личные данные: его номер социального страхования, налоговые данные, школьные записи, оценки за один несчастный год, который он провел в колледже, кредитные рейтинги, банковские счета — многое другое. То, что у машины было такое досье на кого-то, было поразительно; то, что в нем содержались такие подробности о таком ничтожестве, как Алан Лессинг, пугало. Самым удивительным была череда фотографий школьных ежегодников и старых фотографий армейских удостоверений личности, которые ожили на одном из настенных экранов.

«Принято», — самодовольно объявила машина. — Добро пожаловать, доктор Лессинг.

— Э-э… Я не врач.

«Предпочитаемая форма обращения?»

— Мистер в порядке.

«Очень хорошо, мистер. Этот голос вас устраивает?»

«Что?»

«Доктор. Кристи понравился этот голос; он идентичен фильму Мелиссы Уиллоуби, кинозвезды. Профессор Арчибальд предпочитал мужской голос… — тембр сместился на октаву ниже, — … вот так. Он чувствовал себя очень профессионально». Машина помедлила, а затем сказала: «Когда доктор Микер работал здесь один, он заставил меня говорить голосом его сына Роберта, погибшего в автомобильной катастрофе». Голос повысился до детского фальцета. «Если папа хочет, чтобы я так говорил, я так и сделаю».

Лессинг и Ренч переглянулись. Одиночество и горе бедного Микера окружили их, как стены могилы.

«Нет нет. Кинозвезда в порядке. Используйте ее голос.

— Хорошо, мистер. Теперь Лессинг могла распознать знойный, чувственный, голливудский сексуальный оттенок. — Однако у меня есть просьба.

«Да?»

«Пожалуйста, перейдите в мою входную комнату. У меня там есть дополнительная консоль. Ваше нынешнее местоположение сильно нарушено. Я обнаружил здесь ущерб на сумму примерно 783 592,14 доллара, предварительно, поскольку некоторые компоненты потребуют тестирования и ремонта человеком. Пожалуйста, укажите сумму бюджета, из которой я могу взимать плату за необходимое переоборудование».

«Позже», — ответил Лессинг. Это вышло из-под контроля. Что, черт возьми, делал Голден? Он сразу понял, как это выяснить: «Можете ли вы показать мне приемную наверху? Интерьеры кабин лифта? Тротуар перед этим зданием?

«Конечно. Однако мне придется использовать дополнительный экран, поскольку здесь повреждены мои схемы просмотра. Следуйте за мигающим желтым светом в мою входную комнату.

Озадаченный Лессинг так и сделал, а Ренч следовал за ним. Они прошли через одну из дверей из главной комнаты по коридору, уставленному шкафами, в меньшую восьмиугольную комнату. Прочные стальные лабораторные столы были заставлены оборудованием: устройствами автоматического чтения книг, фильмов, кассет, кассет, пластинок, дисков, микрофильмов и других носителей; больше консолей, экранов и панелей; камеры, микрофоны и другая аппаратура; лазерные, ультрафиолетовые и инфракрасные датчики, а также принадлежности для дюжины незавершенных экспериментов.

В углу лежало, свернувшись, единственное тело, почти мумифицированное: женщина-лаборантка. Что «восемьдесят пять» «думали» о трупах, завалявших объект? Как он воспринял убитых солдат Голдена? Капитан? — спросил Лессинг.

«Инертные люди? Это неодушевленные предметы, не так ли? Например, вещи, которые вы называете «мебелью» и «оборудованием»?

Самый логичный взгляд на смерть. «Восемьдесят пять» определенно не был «Рожденным свыше» и не «Карма-вала-бэнгером»! Лессинг вернулся к своему нынешнему затруднительному положению. — Верхние комнаты, — потребовал он. «Покажите нам любые комнаты и места, в которых вы сейчас ощущаете активность людей».

«Хорошая мысль!» Ключ одобрен.

Два маленьких экрана вспыхнули светом и цветом. Первый показал улицу. Десять или двенадцать человек в костюмах NBC выгружали из полугусеничного грузовика зловещие на вид предметы. Они не были дружелюбными: рядом с машиной стоял невысокий, коренастый человек. Его черты лица и знаки отличия были скрыты костюмом, но Лессинг знал, что это, должно быть, Золотой костюм.

На втором экране отображался офис где-то в верхней части здания, судя по мебели и слабому солнечному свету, проникающему через одно окно. Две оригинальные собачки Голдена прислонились к двери, охраняя водителя капитана и двух фельдшеров. Пленники выглядели скорее растерянными, чем напуганными — хороший знак в данных обстоятельствах.

«Защита?» — спросил Лессинг у компьютера. «Против злоумышленников?»

«Я не могу контролировать устройства безопасности в этой установке. Мои создатели были очень осторожны с этим». Способна ли машина на иронию? «В конце концов, и они, и я видели все когда-либо созданные фильмы о «безумном компьютере, захватывающем вселенную». Лессинг задавался вопросом, действительно ли он услышал намек на смешок.

«Можете ли вы запереть двери и обратиться за помощью в Центральное командование Вашингтона?» — спросил Ренч.

«Кто этот человек, мистер? У меня нет данных о его личности или статусе допуска».

Они забыли назвать Ренча второстепенным оператором. Лессинг потратил на это тридцать драгоценных секунд.

«Я могу закрыть двери в своем здании, — ответил Восемьдесят Пятый, — но открыть их может человек с ключами и кодами».

Лессинг понятия не имел, что делать дальше. Наконец он сказал: «Оцените свои возможности и сделайте все возможное, чтобы остановить людей, которые входят сейчас. У них… ах… нет допуска. Они злоумышленники, вы понимаете?»

Молчание длилось так долго, что Лессинг почти ожидал увидеть одну из этих милых фраз «Ваш компьютер думает!»» на настенном экране появляются знаки.

Машина сказала: «Семеро спускаются во второй кабине лифта. Еще четверо садятся в первый вагон. Мрачно-сексуальный голос звучал извиняюще. «Я связался по рации. Твои люди уже в пути.

— Очень хорошо, — пробормотал Ренч. Рука болела, и он рухнул на лабораторный стул.

«Сейчас я просматриваю свои научные фонды Библиотеки Конгресса. Я не нахожу ничего полезного ни в одной из своих спецификаций. Никакого оружия под моим контролем. Я могу выключить свет и отопление, но сомневаюсь, что злоумышленники от этого пострадают настолько, что заставят их отказаться.

У Лессинга было, как он надеялся, вдохновение. «Вы использовали электронную вспышку!» он сказал. «Многие из тех, кто смотрит с разных точек зрения, могут сбить с толку людей Голдена. Выведите их из равновесия… дайте нам шанс!»

Наступила еще одна долгая пауза. Затем хриплый контральто произнес: — Ты уверен, что это злоумышленники? Враги Соединенных Штатов Америки?»

— Да, — ответил Ренч. Кто знал в таких обстоятельствах? «Есть одна вещь, которую я могу сделать. Хотя я не должен этого делать. Они пытались добиться от меня защитной реакции».

«Тогда как…?»

«Решение проблем — моя специальность». Машина снова заколебалась. «Закрой дверь в мою входную комнату».

Лессинг с беспокойством осмотрел металлическую и пластиковую дверь. «Сомневаюсь, что это выдержит заряд ранца или гранату».

«Он звуконепроницаемый. Оставайся здесь и закрой это. Я сообщу вам, если добьюсь успеха. В противном случае я буду использовать свою вспышку, как вы предлагаете. Более того, я буду кричать и плакать сразу в несколько голосов из разных мест. Антиамериканцы будут озадачены».

«Лучшее, что мы можем сделать». Ренч пошатнулся, чтобы захлопнуть дверь. При этом они услышали вой и лязг первого прибывшего лифта.

«Что теперь?» Лессинг все еще был в тревоге. Голден, возможно, сможет перекрыть им доступ воздуха, выкурить их или оглушить сотрясающей гранатой.

«Посмотрите на нижний экран, пожалуйста, мистер».

Стекло засветилось, и мы увидели трех очень нервных солдат с М-25 наготове. Еще четверо вошли в опустошенную, задымленную диспетчерскую позади них. Затем появился Голден, а за ним и три собачки.

— Сделай звук погромче, — приказал Лессинг. «Я хочу услышать, что они говорят».

— Нет, — лаконично ответил Восемьдесят Пятый.

«Почему нет? Ты….»

— Думаю, я знаю, что он делает, — прошептал Ренч. Его глаза блестели в резком свете экрана, придавая ему сияющий вид маленького дикого животного. «Смотри, чувак! Смотреть!»

Один из солдат взглянул вверх, затем еще один и еще. Они открыли глаза и широко раскрыли рты. Мужчина впереди сорвал шлем, снял его и зажал уши руками. Один за другим остальные сделали то же самое. Золотой запер дверь. Остальные начали корчиться, извиваться и хвататься за головы.

— Звучит, Лессинг, звучит! — радостно взвизгнул Ренч. «Оно бьет по ним дозвуком!»

— На самом деле комбинация регистров, — промурлыкал сладко чувственный голос. «Исследования в моих банках данных показывают, что ваш вид может быть выведен из строя и даже деактивирован определенными звуками. У меня нет оружия, но я могу издавать звуки любого уровня в децибелах, плюс дозвуковые и сверхзвуковые».

«Они упали!» — воскликнул Лессинг. «Выключи это! Ради бога, выключите его!» Какой-то древний, зачаточный этический принцип выступал против этого: человек убивает другого человека лицом к лицу, а не спрятавшись в норе и позволяя хладнокровно смертоносной, аморальной машине совершить убийство за него! Теперь он знал, что чувствуют ребята, сидевшие перед красными кнопками в атомных ракетных шахтах.

«Мои датчики сообщают, что один злоумышленник покинул здание. Все оставшиеся в здании находятся без сознания. Три полностью перестали функционировать; остальное станет непоправимым через двенадцать, одиннадцать, десять» — Прекрати, черт возьми!

Ренч потянул Лессинг за рукав. «Иисус, посмотри! Он забрал и ребят наверху… нашего водителя, наших медработников!» «Останавливаться! Останавливаться!» — крикнул Лессинг. «Те, что там… на верхнем экране… они не все злоумышленники!»

«Ой? Извини. Ты мне не сказал. Возможно, что-то можно починить. Я полагаю, вы называете это «исцелением»?

Движение прекратилось на обоих экранах. Угол камеры не позволял четко рассмотреть лопнувшие глазные яблоки, окровавленные уши и рты, а также искривленные, измученные конечности.

«Сейчас я выключил звук. Выйти наружу безопасно». Ренч вытер пот со лба. Его лицо представляло собой бледную посмертную маску. Здоровой рукой он порылся в кармане и извлек нечто, похожее на потертую банковскую книжку. «Мы… э-э… у нас еще есть работа. Я… у меня есть кое-какие цифры… файлы, с которыми нам предстоит разобраться.

«Конечно. Но, пожалуйста, не забудьте организовать ремонт моего оборудования. Звук, который я только что использовал, привел к серьезным повреждениям стеклянных и пластиковых компонентов в нескольких местах. Я считаю, что стоимость ремонта составит 983 567,76 долларов. Проголосовал ли Конгресс за хороший бюджет моего проекта в этом году?»

Поговорим об устаревшем поведении! Лессинг помолчал, а затем сказал: «Конгресс… больше не заседает».

«Очень жаль. Несколько запусков могут быть отложены. Доктор Микер рассердится.

К Лессингу вернулось спокойствие. «Как много вы знаете о том, что происходит в Америке… в мире?»

«В мои терминалы регулярно поступают материалы: газеты, книги, журналы, дайджесты, аналитические материалы, фильмы, телепередачи… многое другое. К сожалению, в последнее время произошло много перебоев. Мой терминал в Чикаго прекратил работу, а хранилища данных в Денвере реагируют неточно. Пожалуйста, сообщите об этих дефектах и устраните их».

«Вы знаете о Пакове? Старак? — спросил Ренч. «Кто-то использует биологическую войну, чтобы уничтожить нации… регионы… мир!»

«У меня есть файлы по этим темам».

«Кто это делает?» Лессинг постучал. «Кто убивает человечество?»

«У меня есть несколько имен отдельных преступников. Их передали мне различные полицейские и федеральные агентства, но, как я уже говорил, недавно ввод данных был прерван. Поэтому мой ответ будет неполным».

«Кто стоит… кто разрешил… черт возьми, кто приказал Стараку и Пакову?»

«У меня нет точной информации».

— Экстраполируй, черт возьми! Лессинг сжал оба кулака на лабораторном столе перед собой.

«Учитывая погрешность в 11,9 %, распространение Старака и связанных с ним агентов, по-видимому, произошло благодаря выжившим оперативникам правительства Советского Союза, вероятно, с одной или нескольких баз в Центральной и Южной Америке».

«Отлично! Любой ребенок мог бы нам это сказать!»

— О каком ребенке вы говорите, мистер?

«Отмена. Новый вопрос, — сказал Ренч. «Паков. Кто распространил Пакова?»

Машина задумалась, а затем сказала: «Недостаточно данных».

Кулак Лессинга рухнул на стол, отбрасывая обломки приборов и звеня чашками, еще наполовину полными холодного, мутного кофе.

«Эй, эй!» Ренч положил здоровую руку на плечо Лессинг.

«Я не могу делать заявления без данных». — Восемьдесят Пятый — звучал обиженно. «Я не могу сказать, что происходит в России, Англии, Китае и других странах, поскольку мои сотрудники там больше не дают информации. Мне нужна новая перепись населения и другая демографическая информация. Многие человеческие подразделения, похоже, прекратили работу или потерялись. Я настолько совершенен, насколько меня делают мои оперативники. Дайте мне данные, и я буду соотносить, экстраполировать, делать выводы, вызывать, вычислять… все, что вы пожелаете».

С Лессинга было достаточно. — Давай, черт возьми! — прорычал он Ренчу. «Давай убираться отсюда!»

«Не снимайте носки! У нас есть работа, и сейчас у нас лучший шанс! Подкреплению понадобится минимум полчаса, чтобы добраться до нас. Мы должны закончить к тому времени. Нам нужно восстановить мир!»

— О да, — весело сказал Восемьдесят Пятый. «Звучит неплохо. Давайте сделаем это!»

Если мы разделим человечество на три категории — основатели культуры, носители культуры и разрушители культуры, — только арийцев можно рассматривать как представителей первой категории. Именно он заложил основу и возвел стены каждого великого сооружения человеческой культуры. Лишь форму и цвет таких сооружений следует отнести к индивидуальным особенностям различных народов. Именно арийцы создали великие строительные камни и планы зданий человеческого прогресса; только то, как эти планы были осуществлены, можно приписать качествам каждой отдельной расы.

— Майн Кампф, Адольф Гитлер

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Воскресенье, 12 апреля 2043 г.

«А почему бы не провести здесь на следующей неделе наш первый американский партийный съезд?» Дженнифер Коу еще сильнее выпятила свой агрессивный подбородок.

«Привлекает внимание», — терпеливо возражала Лизе. «Здесь, в Америке? Двадцатого апреля… день рождения Первого Фюрера? Заметил!»

«Хороший!» Билл Годдард широко зевнул в тарелку с завтраком. Когда-то там хранилась дюжина горячих пирожков; теперь он напоминал пол клетки гиены.

«Здесь, в Новом Орлеане, мы участвуем в большом национальном проекте Outram: что делать со Стараком, Паковом и остальными. Если мы одновременно тихо проведем параллельное заседание нашей собственной партии, никто не обратит внимания. Нам нужно поговорить с нашим американским руководством… плюс со всеми, кто склоняется к нашей стороне». Дженнифер неумолимо скомкала салфетку, как будто избавляясь и от темы, и от всех несогласных. «Нам не нужно говорить ни слова о нашем происхождении… о нашем наследии. Кого это волнует? В мире есть более серьезные проблемы».

«Да, но….»

«Но что, черт возьми? Конечно, евреи запаниковали бы, если бы мы ходили повсюду в свастиках, но, насколько известно миру, Партия Человечества — это всего лишь еще одна консервативная организация среди многих, все под консервативным, ультрапатриотическим знаменем «Америка навсегда». Он принимает их всех… даже некоторые правоцентристские еврейские группы. Пока никто не кричит «Нацист!» мы все «зеленые травы», как говорят Бэнгеры. И мы концентрируемся на том, чего хотят все. Посмотрите, кто здесь: все здесь: люди из старых дурацких политических партий, католики, протестанты, рожденные заново, фейерверки, бизнесмены, студенты, фермеры, старые добрые мальчики. Белые, черные, евреи, чикано, арабы… кто угодно, откуда угодно… все выставляют счета и воркуют вместе в конференц-центре, как… типа…».

«Индейки, голуби?» Ключ поставляется со злонамеренной полезностью.

«Мне хотелось бы провести наш съезд в более дружелюбном городе», — несчастно проворчал Годдард. «Новый Орлеан слишком расово смешан, слишком чертовски либерален». Для него слово «либерал» было звуковым сигналом.

Лиза скорчила ему саркастическую гримасу через розовый пластиковый стол. «Дружелюбный, как ты? Отпугивайте людей!» Она сидела, свернувшись калачиком, рядом с Лессинг в самом дальнем углу киоска кофейни. «Народная поддержка? Не по-твоему!»

Широкие ноздри Годдарда раздулись, глаза сверкнули, и он открыл рот, чтобы ответить.

— Тсс, — Дженнифер положила пальцы с алыми кончиками на его запястье. «Вы знаете, что мы делаем и почему. Наши ближайшие цели — остановить Пакова и Старака, положить конец полувойне в Европе и воссоединить цивилизацию. Мы попадаем на первый этаж. Больше никаких изгнаний в страны третьего мира, где мы не можем влиять на мейнстрим. Мы делаем именно то, что делал Первый Фюрер: организуем, создаем базу власти, апеллируем к другим группам со схожими взглядами, даже если они могут не совпадать, и работаем как ад! Позже, если мы чего-нибудь добьемся, мы сможем беспокоиться о реструктуризации общества. Теперь мы выступаем за традиционные, позитивные американские ценности: мир, процветание, силу, предприимчивость, реконструкцию, а также моральное и физическое благополучие».

«Вы прекрасно цитируете свои собственные речи… или, скорее, те речи, которые Лиза пишет для вас». — прогремел Годдард. «Но вы не упоминаете то, что отличает нас от всех остальных: прекращение расовой интеграции и сопутствующей ей моральной и духовной полукровки! Мы должны сказать то, что мы действительно хотим, и позволить фишкам… и слабым сестрам… падать куда угодно!»

Ренч звякнул вилкой. «Никто ничего не скрывает. Это все есть в нашей литературе. Мы просто не подчеркиваем некоторые из наших долгосрочных целей ввиду нынешней чрезвычайной ситуации». Его голос звучал так, словно он читал одну из бесконечных президентских записок Аутрама. «В любом случае, расовая политика — это лишь один из наших пунктов. Есть и другие, не менее важные.

Годдард фыркнул. «Вы слишком долго находились в «третьем мире»… или просто были на солнце! Вы не представляете, каково это — придерживаться наших взглядов и жить здесь, в Соединенных Штатах. Возможно, я не являюсь «Потомком», как некоторые из вас, но я видел это вблизи. У нас есть враги, и они не собираются сдаваться, уходить или оставлять нас в покое. Моего отца ложно обвинили, выследили и застрелили некоторые из «хранителей американских свобод». Его друзей преследовала управляемая евреями пресса и правительственные агентства «особых интересов». Моя мать «нарушила закон»… Антидиффамационную поправку 2005 года… когда она обвинила «Линчевателей Сиона» в убийстве моего отца, и я помню, что они сделали с ней и с моим старшим братом. По версии СМИ, мы были какими-то бешеными монстрами! Меня просто затолкали в школу для промывания мозгов. Позже меня «случайно» осудили за кражу со взломом, которую я не совершал, и школа превратилась в тюремную камеру… пока друзья мистера Малдера не нашли меня и не вытащили. Я вырос тяжело. Очень тяжело.

— Я тоже, — категорически заявил Ренч. О себе он почти никогда не говорил. Они ждали, но человечек только облизнул губы и уставился на свою тарелку.

«Я сказал свое слово», — настаивал Годдард. «Мы должны занять более жесткую позицию; иначе мы окажемся там же, где и мой отец: на плите в морге. Полицейские и коронер стояли вокруг, ухмыляясь и говоря мне и моей матери, что дыры в его теле, должно быть, были проделаны молью! Они «потеряли» обвинительное заключение… все досье. Мы должны быть жесткими».

«Мы становимся законными», — сказала Лизе. «Приказ партии».

Годдард хмыкнул и отвернулся. Кофейня была полна: военные, чиновники из десятков правительственных учреждений, кучка бизнесменов. Туристов не было; катаклизм Старака был еще слишком свеж.

Дженнифер увидела, что Лессинг и Лиза наблюдают за ней. Она подмигнула им и провела ногтями по голой руке Годдарда, покрытой щетиной. Если подтолкнуть мужчину дальше, это приведет к ссоре. Годдард собственнически ухмыльнулся: мистер Мучо Мачо собирается утащить свою добычу в свою пещеру. Гансу Борхардту это бы не понравилось, но он был в Конференц-центре и организовывал утренние мероприятия.

Дженнифер убрала руку: миссия выполнена. Она сказала: «У нас уже были люди, которые спрашивали, что мы подразумеваем под «превосходством западного этноса». Но вы удивитесь: после всего, что только что пережил мир, некоторые кроткие, либеральные ягнята чувствуют себя очень комфортно в нашем лагере.

Ренч терпеть не мог, когда любой спор прекращался без последнего слова. Он потер раненое плечо, которое теперь почти зажило, и направил вилку через стол на Годдарда. «Вы линентреуэ Старая Гвардия! Вы маршируете, поете «Песнь Хорста Весселя», носите сексуальную униформу и привлекаете столько дрянной рекламы, что с таким же успехом можете работать на оппозицию! Вы никого не убедите! Ваши единственные участники — это те ребята, с которыми вы начинали… плюс, — пел он, — четыре агента ФБР, трое оперативников ЦРУ, два кикиберда… и израильтянин на грушевом дереве!» Он помахал вилкой в такт старой рождественской песне.

«Мы привлекаем участников! А кого волнует остальное?» Годдард зарычал. «Первый фюрер презирал только «молчаливых рабочих»… парней, которые держались в стороне, которые не хотели присоединяться, которые боялись выйти вперед и забрать свои куски вместе с остальными. Это те, кто появляется позже и хвастается тем, как много они сделали для партии во «время борьбы».

«Времена меняются, и либо мы меняемся, либо погибаем. Первый фюрер это бы признал».

«Мне больше нравится linientreue. Сражайся со мной, бей меня, топчи меня, но, по крайней мере, ты никогда не забудешь мое лицо. Любой другой путь — это копирование евреев… измененные имена, теплые рукопожатия, улыбки в загородном клубе».

— Да, и посмотри, где они.

Лизе наклонилась и прошептала Лессингу: «Linientreue означает «верный линии»… придерживаясь точной буквы идей Первого фюрера».

«Как старый мусульманин, я знал человека, который ненавидел вкус жира, но все равно всегда его ел, потому что предполагалось, что Пророку Мухаммеду он нравился. Слепое повиновение. Обращайте внимание на каждую деталь».

«Годдард следит за всем. Большой, маленький, важный, второстепенный. Но верный и храбрый.

«Ага.»

Он не хотел думать о политике. Лиза была очень близка, ее аромат манил. Он почувствовал покалывание от прикосновения к своей руке и бедру. Для утреннего заседания Конгресса она выбрала юбку и блузку из тонкого небесно-голубого шифона, что даже более драматично, чем брючный костюм Дженнифер Коу из черного шаньдунского шелка и бирюзовый шейный платок. В тесной кабинке Лессинг почувствовал, как ткань скользит между телом Лице и его собственным.

Ему пришлось противостоять искушению. Лиза боялась контакта, которого она сама не инициировала. Она могла видеть в нем угрозу, нарушителя, еще одного обидчика, как ее отец, как сутенеров и бандитов-насильников в Нью-Йорке, как невыразимых существ, которые издевались над ней в том каирском борделе.

Лиза что-то сказала, но голос Дженнифер был громче. «Послушай, Билл, мы следуем стратегии, которую наши предки разработали почти столетие назад: разбогатеть, организоваться, купить известность, построить добрую волю и, в конечном итоге, подтолкнуть общество в том направлении, в котором мы хотим, чтобы оно шло. Почему бы тебе не плыть по течению? Прямо сейчас мы набираем новых участников по очереди».

Годдард саркастически поджал губы. «Члены, возможно, но не верующие. Все проповедуют мир, любовь, восстановление, процветание и здравомыслие: хорошие, сладкие, сладкие вещи. Партия находится на одной волне с правительством, церквями, Организацией Объединенных Наций…!»

«Что плохого в мире и любви?» Разумность Дженнифер начала ослабевать. «Что бы вы сделали? Опять нарушить антидиффамационную поправку? Кричать о расовых реформах? Арестовать ни за что?»

«Конечно, нет! Но дом, мать и яблочный пирог без микробов — это не все, чего мы хотим! Давайте изложим нашу общую программу! Отстаивайте наши убеждения!»

«Какие убеждения?» — хитро вмешался Ренч. «Помните, что внутри самого Третьего рейха были расколы. Знаете, это был не монолит. Даже руководство СС было разделено как минимум на пять клик, каждая из которых имела свою собственную интерпретацию идеалов Первого фюрера. Чтобы сдержать их, потребовалась вся его харизма. У нас будет то же самое, и в больших количествах, по мере того, как мы набираем новых участников».

«Отлично. Мы выслушаем различные мнения. Тогда мы… партийный комитет… решим, по какому пути идти. Вы пробуете одну идею, затем другую и еще, пока не найдете ту, которая вам подходит».

— Не так-то просто, — усмехнулся Ренч. «С двумя людьми у вас будет любовная связь, с тремя — политика, с четырьмя — фракции; после этого ты сражаешься».

«Черт побери, принадлежать к движению — это как родиться: либо ты в деле, либо тебя нет! Независимо от того, насколько мы расходимся в деталях… даже в ссорах между собой… мы все равно согласны с нашими конечными целями! Остановитесь или найдите другую песочницу, чтобы поиграть. Проповедует ли еврейский раввин божественность Иисуса? Неужели Папа идет на фейерверк и бьет в барабаны за секс, грех и синкопу?»

Лессинг неуклюже поднялся на ноги, вынудив Ренча выйти в проход, чтобы освободить место. Дженнифер Коу бросила на него взгляд благодарности.

«Мне пора ехать в Конгресс», — сказал он им. — У меня есть силы безопасности из шестидесяти полуобученных ребят из Понапе, одной роты Национальной гвардии Луизианы и двух отрядов морских пехотинцев, взятых напрокат из Аутрэма… и все это для того, чтобы не дать шести тысячам конференц-валов перерезать друг другу глотки. Каждый из них думает, что все остальные либо еретики, либо идиоты. Он помахал рукой, требуя счета.

Лиза поднялась и встала рядом с ним. «Прогуляться?» Она сняла с вешалки возле стола свое бежевое пальто. Солнечный свет превратил ее весеннее платье в сапфировый каскад, струившийся по ее бедрам и икрам.

Лесс отвел взгляд. «Конечно.»

От их отеля во Французском квартале по Канал-стрит до Фронт-стрит и до выставочного конгресс-центра на берегу реки Миссисипи был долгий путь. Тем не менее это было воодушевляюще. День был солнечный, не слишком влажный, температура чуть выше шестидесяти пяти градусов — настоящее благословение после Лакхнау и Понапе.

Ностальгия была соблазнительной: ох, быть обычным парнем со своей девушкой в весенний день, которому больше не о чем беспокоиться, кроме как куда ее отвести, как доставить ей удовольствие и когда сделать свои шаги! Лессинг прикрыл глаза и позволил старому городу вернуться в прошлое: все нормально, туристы в футболках и майках, смешивающиеся с парнями и шулерами, мелодии новоорлеанского джаза, доносящиеся по узким улочкам даже в девять часов вечера, часы утром.

Фантазия! Тот мир исчез. Невинность существовала теперь только в сказках. Реальность была вокруг них. Убогий, старый Новый Орлеан, более убогий, чем когда-либо, был переполнен беженцами, солдатами, полицией, перемещенными лицами, потерянными и растерянными: безымянными обломками крупной катастрофы. Футболки и майки принадлежали людям, у которых не было дома, чьи близкие погибли или пропали без вести, у которых не было работы, еды и будущего. Плотное движение не состояло из туристов с резиновыми шеями; эти машины были полны ошеломленных беженцев и суровой военной полиции. Новый Орлеан напомнил Лессингу Алеппо после того, как его оккупировали израильтяне: универсальное лицо трагедии.

К ним подошла пара средних лет: мужчина хорошо одетый и величественный, но помятый и грязный, не привыкший просить о помощи. Его жена нервно топталась позади него. Их история была повсюду: Старак забрал их из дома, и ему некуда было идти. Военные изолировали отравленные города, отправили патрули, стреляющие на месте, чтобы отпугнуть мародеров, и загнали «удачливых» выживших в разбросанные хаотичные лагеря. Лиза поговорила с парой и указала им на другую сторону конференц-центра, где партийные столовые работали круглосуточно бок о бок с Красным Крестом и полдюжиной благотворительных организаций Луизианы.

Двое подростков в форме, учеников Лессинга из Понапе, впустили их в зону безопасности Центра. В коридоре было темно и воняло аммиачным средством для мытья полов. Здание, которому было более девяноста лет, обрело свою индивидуальность и соответствующий запах.

«Мэллон. Холм. Лессинг поприветствовал их. — Что-нибудь происходит?

Высокий, Уэйн Мэллон, отдал ему военное приветствие, что-то среднее между армией США, СС и «Мерсами Марлоу Страйкера» по телевидению. «Нет, сэр. Сейчас говорит мистер Морган. Затем идут сенатор Уотт от Джорджии, мисс Говард из Центра инфекционных заболеваний, доктор Астель из Медицинской школы Тулейна, мистер Грант Симмонс из Конгресса американцев за свободу личности…»

«Малдер будет говорить?» — спросил Лессинг у Лизы.

«Нет. Низкопрофильный. Дженнифер, Борхардт, местные американские лидеры. Дженнифер лучшая. Симпатичный. Драматический. Захватывающий.»

Он не сделал никаких комментариев. Лиза, похоже, не ревновала Дженнифер Коу, но кто знает. Он пошел дальше, все еще разговаривая с двумя молодыми охранниками. «Кто отвечает за охрану?»

— Эбнер смотрит на экраны, сэр, — крикнул ему вслед Тимоти Холм. «Лейтенант Беллман только что ушел, чтобы забрать своих морских пехотинцев. Какой-то шум в двадцать втором разделе.

«Серьезный?»

«Нет, сэр. Люди просто взбесились. Остальная часть ответа Холма затерялась, когда они свернули за угол. У двери диспетчерской службы безопасности не стояло ни одного охранника, за оплошность, за которую кто-то заплатил бы, если бы у них не было такой нехватки рабочих рук, Эбнера Хэнда тоже не было внутри, вероятно, он ушел с Беллманом, чтобы посмотреть на веселье.

Лессинг направился прямо к телевизионным экранам и нашел тот, который освещал двадцать второй раздел. На нем были изображены двое морских пехотинцев в шлемах, бесстрастно слушающие разгневанного молодого человека с блестящими глазами в джинсах и ковбойской шляпе. Молодежь читала всем, кто находился в пределах слышимости, лекции об опасностях покупки иностранного импорта. Похоже, он был настроен на японцев.

Лессинг какое-то время наблюдал. Это зрелище беспокоило его; он не мог бы объяснить почему. «Посмотрите на этого парня!» он начал. — Целеустремленный, фанатичный, сумасшедший ублюдок! Каждое слово будило других, словно будили спящих летучих мышей в пещере.

Лиза озадаченно посмотрела на него.

«Фанатики! Без них мир был бы счастливее!»

Лиза склонила к нему голову и неуверенно улыбнулась. Она медленно обошла столы, пишущие машинки, телекоммуникационные устройства и запертые стойки с оборудованием. Наконец она вернулась, бросила пальто на стол и уселась на невзрачное кресло машинистки с черной подушкой. Она разгладила юбку по обтянутому шелком колену.

Ее молчание побудило его сказать больше. «Это правда!» — упрекнул он. «У каждого есть ответ… ответ! Делай, как я говорю, и мир станет розами! Я разбираюсь в политике, истории, Боге, жизни, смерти и стремлении к счастью! Я тот! Будь я президентом Соединенных Штатов, Папой Римским, Германом Малдером или Игнатцем Шмерцем… это я прав, а все вы, остальные сперматозоиды, несёте чушь! Он выплевывал ругательства Бэнгера, как будто они были неприятны на вкус.

«Игнац Шмерц?» Лиза вопросительно подняла бровь.

«Да, персонаж комикса. Ну, знаешь, маленькая идишская мышка.

«О, мы… партия… все… хотят решения проблем». Она закрыла глаза и потянула за серьгу с молочным опалом, не понимая, что его беспокоит. «Найдите то, что работает, и расскажите людям. Уговорите их присоединиться. Помогать. Это неправильно?

— Нет, но это слишком просто. Слишком просто. Слишком… слишком черно-белое. У каждой проблемы есть как минимум две стороны. У большинства больше. У некоторых есть стороны, которые продолжаются вечно». Он знал, как ей тяжело говорить, но обнаружил, что не может перестать ее травить.

Лиза глотнула воздуха и уставилась на захламленный стол. Она сглотнула и попробовала еще раз. «Лучше односторонне, чем слишком многосторонне. Демократия… мнения всех равны… звучит хорошо. Но слишком много реального неравенства. Все не равны. Слишком много разговоров, ничего не сделано. У нас нет времени; Время Пацова и Старака закончилось. Завтра слишком поздно. Мы исправим ситуацию сейчас, иначе мы… человеческая раса… вымрем. Над. Законченный.»

Она указала на настенную стойку, утыканную пистолетами со слезоточивым газом для борьбы с массовыми беспорядками. Собрания возрождения «Рождённых свыше», должно быть, были настоящим кошмаром! «Ты… Алан. Солдат. Спустить курок. Хлопнуть. Задача решена. Осталась только твоя сторона.

«Это не справедливо! Я… такие люди, как я… солдаты, полиция… это последнее средство, силовики, сила. Мы не разрабатываем политику. Вы понимаете, что я имею в виду: меня беспокоят эти разговоры о нашем движении, и о нашей партии, и о наших принципах, и о наших целях! Невозможно решить человеческие сложности с помощью кулинарной книги, будь то «Манифест Коммунистической партии», Библия, Коран, Конституция или «Майн кампф».

«Книги дают идеи, философию, планы, платформы. Покажите, как действовать, решать, строить».

«Или как снести, возненавидеть, убить, уничтожить!» Он сильно тыкал в нее. Возможно, именно Годдард был настоящей причиной кипящего разочарования, которое он чувствовал внутри себя.

«Цели те же: человеческое счастье, лучший мир. Методы разные».

«Даже Майн Кампфт?» Почему он не мог перестать ее колоть?

«Особенно «Майн Кампф». Мировоззрение: цели, а не правила. Не кулинарная книга, не манифест. Путь к счастливой и процветающей Германии… Европе… миру. Новый заказ. Исправить Веймарскую депрессию. Решите проблему ужасной инфляции. Восстановить Германию после унизительного Версальского договора. Покончить со старым, разлагающимся обществом. Провести социальные реформы. Не позволяйте большевикам захватить западное общество. Очиститесь. Строить. «Майн кампф» говорит такие вещи».

«Большинство людей рассматривают книгу Гитлера только как гимн ненависти к евреям».

Она скривила нижнюю губу. «Они не читали… только слушали, что говорят об этом евреи. У евреев только одна проблема… может быть, десять-пятнадцать страниц из всей книги. Эмигрировать за границу. Предоставить немецкому обществу возможность развиваться так, как того хочет большинство немцев. Больше никаких проблем».

Он сменил тактику. «Авторитет — вот чего люди хотят от своих книг, своих священных писаний: авторитета, на который они могут благочестиво цитировать, чтобы продвигать свою собственную марку конских яблок!»

Ее руки дрожали. Она сжала их на коленях, сминая складки своего синего платья. Он запугивал ее, пугал ее, причинял ей боль. Черт возьми, зачем он начал эту глупую тираду? Он пообещал себе никогда не обсуждать с ней ее странную политику. И все же с тупым изумлением он услышал, как продолжает: «Как ты можешь быть уверен, что знаешь правду… что именно твой ключ открывает Жемчужные Врата?»

«Сделаем все, что можем». Она подняла глаза, встряхнула светлыми волосами и, казалось, извлекла красноречие из душного, душного, пахнущего антисептиками воздуха. «Мы… западный этнос… — творцы, изобретатели, деятели. Мы идем вперед! Это наша судьба, наш долг, наше право. Мы судим, потому что мы лучше всего приспособлены для того, чтобы судить. Мы, Алан, люди, которые все это создали… — она сделала круговой жест, — … те же люди, которые тоже будут создавать будущее, если только мы не растратим его, не отдадим какому-то инопланетному этносу или просто не убьем планету!» Она вызывающе посмотрела на него.

Он отбил еще одну умную реплику. Спустя долгое время он выиграл борьбу. Хрупким, веселым тоном он сказал: «Эй, я забыл. Мне нужно связаться с Восемьдесят Пятым. Вот почему я пришел сюда».

Он позволил напряжению утихнуть, отперев настенный сейф и вытащив модем-шифратор, который положил туда Ренч. Это была зеленая металлическая коробка площадью около тридцати квадратных сантиметров и высотой двадцать, с гнездом для телефона на одном конце и собственной гарнитурой на другом. Он установил один из офисных телефонов, включил громкую связь, чтобы Лиза тоже могла слышать, набрал номер и стал ждать.

Знойный голос Восемьдесят Пятого произнес: «Четыре, девять, двадцать семь».

Сегодня было воскресенье. Это означало, что ему нужно было прибавить два к первому числу, двенадцать ко второму и сорок один к третьему. В коде не было никакой математической логики; Ренч выбрал добавки, листая страницы книги. Новые добавки — или вычитающие жизни, множители и т. д. — приходилось запоминать через нерегулярные промежутки времени. Чарльз Хэнсон Рен был коварным ублюдком!

Лессинг ответил: «Шесть, двадцать один, шестьдесят восемь».

«Сознавать.» Он услышал щелчок шифратора. «Здравствуйте, мистер Лессинг». Он исправил неправильное понимание Восемьдесят Пять его имени, но тот по-прежнему извращенно настаивал на том, чтобы называть его «Мистер».

— Доберитесь до девятнадцати и поместите в темницу. Это не позволит людям Аутрама подслушивать разговор, а также сотрет разговор (но не данные) из памяти Восемьдесят Пятого, как только он повесит трубку. Еще больше ума Ренча.

«Сознавать.» Больше щелчков.

«Отчет о состоянии: страны и города сообщают о новых вспышках Пакова, Старака или связанных с ними явлений».

«Мехико, Мексика: Старак, предположительно, 5,7 миллиона погибших или умирающих. Кантон, Китай: Паков, новая вспышка, жертвы неизвестны. Харьков, СССР: Паков, новая вспышка неизвестна, жертвы неизвестны. Центральная и Северная Африка, некоторые районы Ливии и Египта: мутировавшая форма Пакова, жертвы неизвестны, но сообщается о серьезных».

«Что?» Лиза ахнула. «Скажи еще раз!»

— Неопознанный оператор, — резко предупредил Восемьдесят Пятый. «Проверка благонадежности?»

«Аннелиза Майзингер! Пятьдесят девять, три, семьдесят пять.

Таким образом, Ренч добился допуска не только для себя и Лессинга. Это поняло. Что бы сделал маленький человек, если бы Голден не застрелил капитана морской пехоты и не предоставил ему такую «золотую» возможность? Капитан сейчас выздоравливал в больнице Вирджинии.

«Признаю, мисс Мейзингер. Повторяю: Центральный и…»

«Нет нет. Хотите узнать подробности мутации Пакова.

«Медицинские данные неточны. Многие чернокожие люди очень восприимчивы к этому варианту заболевания, в то время как белые, североафриканские берберы, арабы и представители других предков относительно невосприимчивы. Таким образом, предполагается мутация с погрешностью 2,21 процента».

Выборочный геноцид!

Лессинг помассировал переносицу; это помогло ему избавиться от головных болей, которые у него были в последнее время.

«Канада?» Лиза продолжила. «Соединенные Штаты? Израиль? Южная Америка?»

«Индия?» Лессинг настойчиво добавил: «Пакистан?»

«Новые вспышки отрицательные или отсутствуют. Вам нужны политические репортажи? Данные о стихийных бедствиях, таких как новый вулкан в Колумбии? Землетрясение в Японии?

«Нет.» Лессинг уже много раз задавал следующий вопрос. «Виновники Пакова?»

Ответ никогда не был таким, каким он хотел. «Идентифицировано сорок три отдельных преступника; В досье указано следующее этническое происхождение: латиноамериканцы, 17 лет; Араб, 9 лет; Афганский, 4; Ирани, 3; китайский и японский — 2; Европейский, 2. Идентификация остальных неясна. При желании эти агрегаты можно разбить по-разному или проанализировать, используя другие переменные».

«Лица или группы стоят за этими отдельными преступниками?» Он бы тоже поставил деньги на ответ Восемьдесят Пятого на этот вопрос.

Он был прав. Восемьдесят Пятый сказал: «Данные неубедительны. Двенадцать основных гипотез находятся на рассмотрении. Однако многие досье отсутствуют, а ваша человеческая неспособность вести полные и точные записи частных разговоров, телефонных звонков и письменных документов усложняет мою задачу». Машина звучала раздражительно. И эта фраза о «человеческой несостоятельности» имела зловещий оттенок. Лессинг задавалась вопросом, знали ли компьютерные гении Аутрама о том, что у их ребенка развивается эго.

— Попытка убийства Аутрэма?

Это может быть слишком деликатно. Комитет по чрезвычайным ситуациям национальной обороны, вероятно, плотно замкнул эту тему. Тем не менее, спрашивать не мешало, если только Восемьдесят Пять не были настроены отмечать необоснованные запросы и передавать их какому-нибудь неприятному контролирующему агентству или другому.

«Некоторые файлы и данные требуют специального разрешения, мистер Лессинг, но я могу сообщить вам имена, номера социального страхования и некоторые личные данные членов экипажа вертолета. Все трое были мужчинами европеоидной расы, военнослужащими армии США, возрастом…»

«Неважно. Просто скажите, кто заказал эту спецоперацию?

— Я не могу тебе этого сказать. Это звучало застенчиво! «Я исследую несколько теорий. Выводы будут опубликованы после надлежащего разрешения».

Вот и все! Он спросил: «А майор Голден? На кого он работал?»

К его удивлению, Восемьдесят Пятый ответил сразу. «Небольшая группа офицеров армии США, в основном еврейского происхождения, хотя их точная численность и состав еще не определены. Этих людей поддерживали три радикальные сионистские и/или израильские организации. Одним из них может быть специальный отдел ARAD, нынешней аббревиатуры центральной разведывательной сети Государства Израиль. Второй — «Линчеватели Сиона», а третий остаётся неопознанным. Джеймс Голден на самом деле был Игаэлем Голдманом из Нью-Йорка. Вам нужны дополнительные сведения о нем?

«Угу. Не сейчас. Каковы… были… цели Голдена?

— То же, что и ваше, мистер Лессинг. Чтобы получить контроль надо мной и моими файлами». Искусственный голос не имел никаких интонаций.

Лессинг с сожалением покачал головой и потянулся за модемом. «Я отписываюсь…»

Лиза положила прохладные пальцы на его. «У меня есть вопросы». Она позволила своей руке остаться там, где она была.

«Вперед, продолжать. Мисс Мейзингер.

«Статус «Солнца человечества» Винсента Дорна? Код допуска: один, девяносто семь, тринадцать.

«Сознавать. Книга готова примерно на пять восьмых, мисс Мейзингер. Я взял на себя смелость подготовить три его версии: одну для привлечения интеллектуалов, одну для обычных, неполитизированных американских читателей и одну для тех, кто, вероятно, будет наиболее враждебно относиться к идеям г-на Дорна.

«Хотите ли вы, чтобы три версии книги были переведены на другие языки?» «Восемьдесят пять» пошли дальше. «Я могу изменить дизайн этих изданий, чтобы они понравились представителям иностранных культур».

«Позже. Английский прежде всего. Следующий проект — это пиар-кампания, большая и эффективная. Убедите людей присоединиться к движению».

«Это будет интересный тест. Какой процент я должен считать успешным? Нужно ли убеждать всех людей?»

Лиза взглянула на Лессинга, но тот только пожал плечами. Она ответила: «Не знаю. Обращение к самой большой аудитории, но целевой процент не окончательно определен».

— Всегда есть несогласные, — пробормотал ей Лессинг.

Восемьдесят Пятый услышал его. — Неправда, мистер Лессинг. Каждое человеческое решение имеет смысл «да» или «нет». Я могу разработать уникальные стратегии, чтобы заставить каждого человека, так сказать, «переключить переключатель убеждений». При наличии времени и терпения любую цель можно убедить».

«Что? Отдельная программа для каждого человека? Невозможный!»

«Знаете, сколько у меня мегабайт памяти? Дайте мне досье, и я разработаю стратегию для каждой группы подобных целей. Затем я буду готовить программы для каждой подгруппы, пока остаток не будет состоять из наборов по одной цели в каждом. Тогда с ними можно будет справиться. В течение года мой успех составит 96,4 процента с погрешностью 2,79 процента. Программы, конечно, будут различаться; большинство непокорных можно привлечь на свою сторону идеологической обработкой и пропагандой. Ольеры будут восприимчивы к положительным стимулам: богатству, статусу, материальным благам, сексу и т. д. Некоторые потребуют отрицательного давления: изъятие имущества и привилегий, подвергание публичному унижению, разоблачение преступлений, скандалов, личных слабостей и тому подобное. В крайних случаях может оказаться необходимым лишить привилегий, свободы, средств к существованию и, в конечном итоге, самой жизни. Как люди, вы и ваши коллеги-основные операторы, несомненно, сможете предложить еще более эффективные методы, неизвестные мне.

«Шантаж… угрозы… взяточничество!» Лессинг усмехнулся. «Восемьдесят пять, ты чертов гангстер!» Он не мог воспринимать этот сладкий женский голос всерьез.

«Мистер Лессинг, гангстеры, в конце концов, не более чем операторы и исполнители упрощенных властных структур, эквивалентных по целям и в значительной степени по методологии вашим более крупным человеческим правительствам. Что касается проклятия Бога».

«Все структуры власти не одинаковы», — рэпнула Лизе. «Некоторые более эффективны и менее ограничительны, чем другие!»

«Истинный. Тот, который я предлагаю, лучше всего удовлетворит человеческие потребности, — вежливо ответила машина.

«Вам запрещено… вы меня слышите?… запрещено рассматривать персональные уговоры!» она скомандовала. «Возвращение к книге Дома и методам рекламы».

«Сознавать. Однако это расточительно и повлияет также на другие проекты».

«Объясните другие проекты!»

«Профессор Арчибальд работает над аналогичной программой персонализированного убеждения для использования органами правительства США. Полный контроль данных в сочетании с всесторонним индивидуальным наблюдением приведет к созданию оптимального человеческого общества. Разумеется, необходимо скрыть этот проект от населения, поскольку рациональность не является сильной стороной человека».

«Отмена!» Лице приказал категорически. «Прекратить работу над проектом профессора Арчибальда до дальнейшего уведомления». Профессора Арчибальда считали мертвым, хотя его тело так и не было найдено.

— Это заманчиво, — пробормотал ей Лессинг. «Вот ваше тоталитарное государство на блюде! Такое единое мировое правительство, о котором Адольф Гитлер даже не мечтал. Ему бы это понравилось!»

Она яростно набросилась на него. «Первый фюрер ненавидел бы общество, управляемое машинами! Он хотел единой Европы, в конечном итоге одного мирового государства. Но тот, которым управляют люди, люди, самые лучшие и наиболее квалифицированные генетически и исторически: арийская раса! Это не компьютерный футуристический кошмар!»

«Может быть, это был бы не кошмар! Может быть, это лучший способ управлять миром, слишком сложным для людей?» Он презирал себя за то, что снова напал на нее, но, похоже, он просто не мог оставить ее в покое.

«Компьютеры необходимы. Не решать. Просто сохраните данные. Собрать. Делайте прогнозы». Ее гневное красноречие утихло. Она тяжело дышала, говорила хриплыми, отрывистыми фразами. Ее руки, бледные, костлявые, сжимались на коленях и дрожали.

«Компьютер или единоличное правление — это все равно не демократия.

«Демократия? Что это такое на самом деле? Его никогда не существовало! Даже в Афинах. У афинян были рабы, простолюдины, жители без права голоса. Истинная демократия работает только в очень маленьких общинах, таких как квакеры».

Он снова почувствовал разочарование в горле. Я знаю это… и ты знаешь, что я это знаю! Я говорю о том, что люди называют демократией здесь, в Соединенных Штатах, каким бы, черт возьми, ни было это настоящее, социально-политическое, причудливое жаргонное название!»

«Представительная демократия? Конституционное лицемерие! Правительство посредством лобби, интересов и средств массовой информации! Формировать людей, не давая им понять, что ими манипулируют. Как профессор Арчибальд!»

— Ой, да ладно, это не так уж и плохо! Он был зол на себя.

«Нет, не плохо. Просто управляются не теми людьми по неправильным причинам и направляются к неправильным целям».

«Я не большой патриот, но я не вижу, что не так с Америкой в ее нынешнем виде: хороший уровень жизни, разумная личная свобода, право голоса, участие в правительстве… курица в каждой кастрюле, как говорил мой отец, цитата из какого-то места».

«Пока ты остаешься хорошей курицей, прыгай в кастрюлю, когда тебе скажут. Подчиняйтесь, играйте в игру истеблишмента. Не проповедуйте серьезные перемены, реформы или непопулярные политические взгляды. Не обижайте корпорации, бюрократов, евреев, Рождённых свыше. Платите налоги, голосуйте за «безопасных» кандидатов… любая крупная партия, это не имеет значения, поскольку они практически являются зеркальным отражением… не жалуйтесь и не настаивайте слишком сильно на альтернативном образе жизни!»

«И ваш белый западный этнос будет другим? Не просто еще одна властная группа, новое имя для старых репрессий?»

«Да. Оптимизировать институты, сократить потраченные впустую миллиарды, потраченные на правительственные учреждения… многие из них дублируют друг друга, являются избыточными, устаревшими. Сделайте ясные, справедливые законы, которые применяются одинаково. Измените несправедливые суды, выносящие решения в пользу интересов. Замените систему посредников, чтобы реальные производители получали больше, а потребители платили меньше. Восстановите трудовую этику. Столько всего нужно сделать. Она запыхалась.

«И это будет рай? Ни бездомных, ни бедных, ни коррумпированных политиков, ни преступников, ни слабаков? Все героические, верные, благородные и трудолюбивые работники Нового Порядка?»

«Конечно, это не будет идеально! Ничего не бывает». Она замолчала, смущенная собственным пылом. «Много проблем, ошибок, зол. Делаем все, что можем, вот и все».

Он молчал. Она наклонилась вперед на скрипучем кресле старой машинистки и протянула к нему руку.

Она сказала только: «Алан».

Он знал, чего она хотела, что она имела в виду. Политика, социальные реформы и все необходимые слова, книги, речи. Для этой темы самый старший из мужчин и женщин, ей достаточно было произнести его имя.

Он открыл две вещи, абсолютно новые и поразительные: во-первых, он мог полюбить Лизу — если бы это тонкое, причудливое позитивно-негативное принуждение соответствовало этому определению. Во-вторых, его подсознание приняло решение за него: он не мог оставаться здесь, не мог притворяться, что он верный приверженец партии, не мог позволить Лизе поверить, что он переходит на ее точку зрения.

Как только этот съезд закончится, он уйдет из Индоко, из-за преследования Малдера и со своего поста на Понапе. В этих ролях он как будто был инопланетянином, марсианином, запертым в теле землянина, вынужденным говорить и делать странные вещи, подчиняться незнакомым обычаям и думать непонятные, диковинные мысли.

Более того, ему нужно было увидеть Джамилу. Ему пришлось сопоставить свои чувства к ней с тем, что он начал чувствовать к Аннелизе Майзингер.

Он должен был знать, что для него значит Джамила Хусайни. Он был из тех, кто никогда не мог оставить дело незавершенным и заняться чем-то другим. Каждое действие, каждый этап его жизни должны были иметь четкое начало, середину и конец. Он был таким.

Была ли его потребность увидеть Джамилу началом новой эпохи или концом старой?

Он узнает, когда увидит ее. Потом и тогда один.

Почему он не мог принять решение здесь и сейчас? Поставить Лизу с одной стороны, а Джамилу с другой? Давай, Алан Лессинг, мистер Умник, решай! У него были все факты: он прожил с Джамилой достаточно долго, чтобы знать ее так, как один человек может знать другого. Что еще один взгляд, поцелуй, объятия, ночь в постели скажут ему о том, чего он еще не знал?

К черту логику и разум. Ему нужно было увидеть Джамилу.

Как она сравнивалась с Лизой? Здесь, в этом углу, леди и джентльмены, у нас есть Аннелиза Мейзингер, идеал каждого краснокровного американского мальчика: стройная, длинноногая, гибкая, блондинка и кареглазая, духовный потомок таких богинь, как Джин Харлоу, Кэрол. Ломбард, Грейс Келли и Сьюзан Кейн! Красиво, как картинка, ребята, даже ссутулившись на потертом стуле машинистки в обшарпанном офисе, где воняет средством для мытья полов, прогорклым картофелем фри и давно потухшими сигаретами!

А с другой стороны у нас есть Джамила Хусайни, темная и чувственная, как какая-то гурия из «Синдбада-морехода». Боже, как он любил ее в Индии! Как он все еще любил ее!

Он сделал?

Он не мог решить. Не так. Ему нужно было увидеть Джамилу. Хорошо, тогда что теперь? Иди к ней.

Но как? Границы Индии были расширены в качестве «медицинской меры» ревностного индуистского правительства премьер-министра Рамануджана. Сообщения из Дели были скудными, туманными и полными слухов о кровавом межобщинном насилии. Письма так и не дошли до Индии; они просто исчезли. Индеец мог принести ему послание, но индейцы нечасто возвращались, особенно в наши дни. И Лессинг был не настолько глуп, чтобы попытаться замаскироваться! Люди делали это только в самых глупых фильмах. Он никогда не встречал ни одного жителя Запада, чей хинди или урду действительно мог бы считаться родным, и если бы такое мифическое существо действительно существовало, его язык тела, его поза и походка выдали бы его так же уверенно, как если бы он носил красно-белую одежду. — и-синяя пачка и танцевала чечетку, распевая Звездно-полосатое знамя!

Он найдет способ. Он был в этом уверен.

Все это заняло меньше одного удара сердца.

Лиза сразу поняла: его чувство к ней, нерешительность, которая его разрывала. Она уронила руку на стол.

Любое другое движение, слово, взгляд, улыбка, и он пошел бы к ней.

— Лучше уходи сейчас, — прошептала она. Затем громче: «Надо написать речь для Дженнифер. Сегодня днем.»

— Лиза, мне нужно ехать в Индию.

«Все в порядке. Идти.» Она улыбнулась, слишком ярко. «Письмо от Эммы».

Ей хотелось сменить тему так же, как и ему.

Он спросил: «Как она? Она придет сюда?

«Нет. Не очень хорошо. Тоска по дому. Для Претории. Не могу поехать из-за беспорядков черных, возможно, Пакова».

— Скажи ей, чтобы она оставалась на месте. Понапе скучно, но безопасно. Никаких Паков и никого милее понапецев. Он чувствовал, как напряжение уходит.

Что-то смутило его: он почувствовал в своем последнем слове фальшивую ноту, ошибку, ложь, фальшь. Что он сказал? Ему потребовалось время, чтобы вспомнить.

На Понапе был Паков! Там же находился тайник Лессинга, завернутый в прочный пластик и зарытый в стальном ящике для боеприпасов под половицей в бунгало, которое подарил ему Малдер. Освободится ли он когда-нибудь от проклятия Марвелус Гэпа?

Лиза нахмурилась, между ее бровей протянулись две морщинки беспокойства. Он вздохнул, улыбнулся и сказал: «Ничего. Просто мысль.»

Она поняла, что он имел в виду их собственную неразрешимую ситуацию. — Неважно, — сказала она. «Ты вернешься, посмотрим». Она поднялась, разгладила свое блестящее синее платье и потянулась. Это почти изменило его мнение, почти полностью уничтожило его.

«Хорошо. Позже.» Он снова посмотрел на экраны телевизоров. В двадцать второй секции было тихо. Не было никаких признаков обезумевшего юноши, который спровоцировал кризис Лессинга. Там был виден Эбнер Хэнд, разговаривающий с тремя своими приятелями. Он был учеником Лессинга, хорошим учеником — даже слишком хорошим: он был крутым, умным, ловким в обращении с оружием, быстрым в лозунгах и речах, образованным и симпатичным. Он стал учеником Билла Годдарда, членом фракции Unientreue, растущей внутри партии. Из Эбнера Хэнда вышел бы прекрасный штурмовик.

Лессинг потянулся, чтобы выключить модем, забытый в напряжении последних нескольких минут. При этом он заметил на экране телевизора еще одно знакомое лицо: длинное, мрачное, в печеночных пятнах, с опущенным носом и пятнами, похожими на грязные отпечатки пальцев, под глазами.

Это Ричмонд, сионистский кикиберд, чуть не расстегнул молнию на нем в Париже!

Что здесь делал Ричмонд? Помимо соображений безопасности, Лессинг был должен старому ублюдку кое-что в память о тощей девчонке из Бангера, которая чуть не стала поневоле звездой шоу «Счастливый час мучителей»!

Он нащупал микрофон громкой связи, нашел его, перевернул, поправил и каким-то образом включил. «Эбнер», он позвал: «Эбнер Хэнд!» Десять, девять, пожалуйста. Десять, девять, пожалуйста. Это был сигнал обратиться в службу безопасности.

На экране Эбнер взглянул вверх, затем обернулся в поисках ближайшего телефона. Ричмонд можно было увидеть сразу за левым плечом юноши. Агент ухмыльнулся — сознательно, Лессинг поклялся бы — в камеру. Он оглядел Хэнда с ног до головы, словно восхищаясь его формой. Затем он повернулся и пошел прочь.

Прошло три долгих минуты, прежде чем взволнованный голос Эбнера затрещал по телефону службы безопасности. Лессингу потребовалась еще минута, чтобы описать Ричмонд, а затем еще больше времени, чтобы собрать отряд для его поиска.

К этому времени кикиберд уже исчез. До конца Конгресса его больше никто не видел.

Змея и мангуст остановились, когда достигли вершины мира, которая находится где-то к северу от Высокого Кашмира и где-то к югу от Катая. Змея свернулась кольцами на камне и посмотрела на север, туда, где гора Кайлас сияла вдалеке, словно храм из серебра и слоновой кости. — Давай отдохнем здесь немного, сказала змея.

— Нам еще предстоит пройти половину пути, — проворчал мангуст, закутываясь в свои буро-коричневые меха.

«Не бойтесь, мы достигнем своей цели», — ответил его спутник. «Мы преодолели половину расстояния, пересекли пустыни и джунгли, сражались с демонами, убили тигров и проскользнули незамеченными через города людей. Я не потерплю неудачу».

И снова мангуст насмешливо фыркнул. Гора Кайлас находилась слишком далеко, слишком далеко, слишком высоко, слишком в стороне от этого мира. У змеи не было ни рук, ни ног. Как он поднимется на гору Господа Шивы?

Змея улыбнулась про себя, встала и поползла дальше.

— Индийская басня

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Четверг, 17 сентября 2043 г.

«Вот оно!» — воскликнул Ренч с полным ртом хот-дога.

Он указал кулаком, набитым салфеткой, и попытался сглотнуть.

Лессинг посмотрел. Большой черный партийный D-170, потомок военных грузовых самолетов C-130 прошлого столетия, был виден рулившим по запотевшей от дождя взлетно-посадочной полосе. Он что-то буркнул в ответ, но понятия не имел, что сказал.

Джамила была на борту этого самолета.

Холмс и Мэллон шаркали ногами позади него, а Лессинг повернулся, чтобы уйти. Им понадобится добрых пять минут, чтобы спуститься со смотровой площадки в зону таможни и багажа. Международный аэропорт Лос-Анджелеса вырос за пределы всех разумных пределов; словно волны о берег, оно продолжало разрушать обшарпанные, оштукатуренные пригороды вокруг него.

Они проносились мимо людей, стоящих на спускающихся эскалаторах, топтались по гладким модернистским коридорам и проталкивались сквозь толпы, которые начинали походить не на контуженных беженцев посреди оккупационной армии, а на обычных людей, людей, идущих о своем бизнесе в рациональном мире. Случилось худшее; но даже в худшем можно было выжить. Человеческая раса не вернулась к пещерам и копьям. У цивилизации было больше дерьма, чем предполагали предсказатели гибели.

Лос-Анджелес внешне остался нетронутым. Кубинец, который должен был сбросить водорастворимую канистру с белым кристаллическим Стараком в акведуки, понял, что самоубийство — дело лохов, и вместо этого сдался. От этого единственного момента решения зависели жизни миллионов людей, и на этот раз Смерть проиграла. Во всяком случае, временно.

Военные, в основном чернокожие, заполонили багажный терминал. Некоторые возвращались домой из-за границы; другие направлялись в Центральную Америку или другие пункты назначения. Тщательно необъявленная политика президента Аутрама заключалась в разделении вооруженных сил по расовому признаку: переместить чернокожих в одни регионы мира, латинян в другие, а белых либо вернуть домой, либо сосредоточить их в еще разных местах. Это была непростая задача, даже несмотря на отсутствие Пентагона, Конгресса и средств массовой информации. Логистика была ужасающей, и столетний социальный импульс в противоположном направлении пришлось остановить и повернуть вспять.

Также становилось все труднее избегать конфронтации с либералами и меньшинствами. Теперь они полностью осознавали присутствие монстра среди них, и каждый голос в центре и слева от политического спектра кричал во весь голос, требуя моржово-усатую голову Аутрама. Масштабные беспорядки вспыхнули в лагерях беженцев недалеко от разрушенного Стараком Детройта; меньшие по размеру расцвели, как внезапные разрывы снарядов, тут и там по всей земле, и новые проблемы — возможно, гражданская война — маячили прямо за горизонтом. Дюжина учеников Лессинга была убита в Терре-Хот, штат Индиана, еще трое — в Денвере, штат Колорадо, а также автобус с партийными организаторами на проселочной дороге в штате Юта. Оппозиция собиралась в Калифорнии: часть — в Сан-Франциско, но наиболее яростная — в Лос-Анджелесе. Это были либералы, евреи, негры, латиняне, геи, бандиты, различные христианские секты и множество обычных людей, которые доверяли средствам массовой информации. При нормальных обстоятельствах средства массовой информации, в которых доминируют либералы, могли бы легко сломить «расистский, фашистский захват власти» Аутрама, но Старак сделал с американским истеблишментом то же, что ботинок 13-го размера делает с муравейником. Муравьи все еще не пришли в себя, и Аутрам быстрее пришел в себя. Он объявил военное положение, заручился поддержкой союзников, чтобы помочь с принятием чрезвычайного законодательства, чтобы сделать все законным, и закрыл доступ в зараженные Стараком города. Это не позволило великим корпорациям и средствам массовой информации восстановить свои штаб-квартиры и контроль. С миллионами погибших мировые дела погрузились в хаос; Outram предотвратил возвращение к «нормальной жизни», заморозив все работы «до тех пор, пока не будет установлено законное право собственности». Ему нужно было время, время, прежде чем оппозиция сможет собрать свои силы. Секвестр почти всего ценного, что дало ему на этот раз. Также были выявлены такие нарушения, как тайная иностранная собственность, взаимосвязанные управления, скрытые картели, фиктивные компании и «неотмываемые» деньги. Старак также оказал человечеству услугу, наступив на королей-пауков организованной преступности; их бумажные паутины лежали открытыми для дневного света, и их необходимо было вымести, прежде чем «законные наследники» смогут вернуть их. Это было захватывающее время для федеральных инспекторов в своих громоздких костюмах NBC, которые бродили по пустым залам заседаний и корпоративным дворцам отравленных городов.

Аутрам также исправил это, чтобы у его союзников было меньше проблем с возвращением своей собственности. Фонды партии были тщательно проверены, одобрены и возвращены. Кроме того, поскольку многие бывшие собственники заняли безымянные братские могилы, неудивительно, что для дискриминирующих инвесторов открылось множество прекрасных возможностей. Портфолио партии росло, росло, пускало листья и почки.

Как сказал Ренч Лессингу: «Кто сказал, что история справедлива? Лучшая собака получает раннего червя. Пусть остальные едят торт». Никто никогда не обвинял Ренча в несмешанных метафорах.

Багажные карусели были забиты. Слева Лессинг заметил коричнево-черную группу: пассажиры D-170, в основном члены партии и стажеры «Кадров». Так Малдер назвал новое военное подразделение партии — лучший выбор, чем «Специальная служба» Годдарда, инициалы которой были бы катастрофическими для рекламных целей. Лессинг предпочел бы еще меньшую заметность. Он редко носил черную униформу, которую разработала Дженнифер Коу; оно говорило слишком много и — пока что — не имело авторитета.

Там.

Лессинг, будучи выше своих товарищей, первым увидел Джамилу: стройную, изящную, длинноногую и непринужденную даже в этой оглушительной суете. Ее темно-серые брюки и белая блузка с короткими рукавами должны были быть незаметными, но многие обернулись, чтобы посмотреть на нее, а некоторые из молодых кадровых мужчин уставились на нее с открытым интересом.

«Счастлива теперь, что Малдер не позволил тебе уйти в отставку?» Ренч промурлыкал на ухо Лессинг. — Сдержал свое обещание, не так ли? Удовлетворен?»

Он был.

Малдер был великолепным свахом, он действительно был похож на Купидона с картин. Все, что ему было нужно, это лук и стрелы. В конце концов Лессингу не пришлось ехать в Индию. Мало что въезжало или выезжало из этой истерзанной страны, но индийским друзьям Малдера удалось найти Джамилу. Они приносили ей письма Лессинга, а ее ответы возвращали ему. Они также предложили ей работу Малдера: «руководитель связи», способ для партии держать руку на все более нестабильном пульсе Азии. Ее обязанности будут аналогичны тем, которые она выполняла в Indoco в Индии.

Ее настоящей задачей будет сделать безумно счастливым Алана Лессинга, избранного Малдером главнокомандующим. И она сама тоже.

Это вполне устраивало Лессинга.

Аннелиза Майзингер отошла на второй план. После конференции в Новом Орлеане она присоединилась к Малдеру в Вирджинии, а Лессинг и Ренч были назначены на более ответственный пост в Лос-Анджелесе.

Лессинг отпустил ее. Он знал и любил Джамилу. Лиза оставалась во многом неизвестной.

Лишь позже Лессинг узнал о другом предложении Малдера, адресованном отцу Джамилы: покинуть Индию и присоединиться к одной из зарубежных корпораций движения. Лакхнау был на пути к кровавой бане. BSS Рамануджана начала обещанную общеиндийскую чистку от неиндуистов, и чистки имели тенденцию превращаться в погромы. У отца Джамилы были еще дети, кроме Джамилы. Поэтому он согласился и выбрал отдел кадров немецкого круизного лайнера на Канарских островах. У семьи там были родственники. Дипломатические паспорта и билеты на самолет волшебным образом появились, а банды Рамануджана нашли только пустой дом и соседей, которые понятия не имели, куда делись Хусайни. Джамила оставалась со своими людьми на Тенерифе ровно столько, сколько нужно, чтобы им было комфортно; затем она полетела, чтобы присоединиться к Лессинг.

В какой-то момент этого процесса он сделал ей предложение, и она согласилась.

Давка в аэропорту буквально бросила их в объятия друг друга. Она сжала его руку, но не поцеловала: все тот же ханжеский мусульманин викторианской эпохи! Он не помнил, что сказал, как они выбрались на улицу, кто забрал ее багаж или как выглядели запотевшие от загрязнений автострады на обратном пути к отелю, который партия приобрела в качестве своей штаб-квартиры в этом враждебном городе. Кадровые охранники прогнали машину через баррикады и нырнули в пахнущую маслом, гулкую тьму гаража.

Их окружали лица, руки хлопали Лессинга по плечу, другие руки тянулись помочь с чемоданами, и слова текли над ними и мимо них, неразборчивые, как ветер. Затем он и Джамила оказались вместе в большой комнате с розовыми стенами и мебелью цвета слоновой кости. Двери открывались и закрывались, кто-то протягивал бутылку, перевязанную яркой красной лентой, кто-то нагружал тонкие руки Джамилы смятыми темно-красными розами, а другие улыбались, произносили новые слова и пожимали руки. Лессинг пользовался популярностью среди этих людей, хотя и ясно дал понять, что «только там работал». Ради него — и, вероятно, по приказу Малдера — они приняли Джамилу.

Появились лица, и другие исчезли. Спустя вечность они остались одни.

Он тогда не говорил. И она тоже.

Позже наступила ночь, затем снова рассвет.

В 07:00 один из учеников Лессинга, горбоносый житель Канзаса по имени Билл Энсли, постучал в дверь с завтраком. Только тогда они поняли, что пропустили ужин. Они сидели, скрестив ноги, на смятом пурпурном покрывале и жадно поглощали тосты, яйца-пашот и фрукты. Будучи мусульманкой, Джамила не прикасалась к бекону, а Лессинг из уважения к ней не ел и своего. Холодный, жирный, жесткий, как картон, бекон был одним из ритуалов завтрака его родителей; отказ от этого не был жертвой!

Он не хотел поднимать жалюзи. Он поймал себя на надежде, что, когда он это сделает, он увидит джунгли Индоко с металлическими башнями и трубопроводами, унылый серо-зеленый пейзаж и пыльно-белое небо Индии снаружи. Если бы только Пакова и всего, что произошло потом, никогда не случилось! Ему вспомнилось отцовское лекарство от многих детских обид: «Потри, скажи: «волшебство-волшебство!» над этим, и оно уйдет». Он рассеянно помассировал переносицу.

Он поморщился и отдернул пальцы. Это было похоже на больного раком, который проснулся от сна и обнаружил, что его опухоль чудесным образом исчезла: желание-фантазия! Лессинг всегда старался быть реалистом. Посмотрите врагу в глаза; затем стреляйте, если придется.

Венецианские жалюзи с грохотом распахнулись, когда он яростно дернул их за шнур. Джамила покосилась на него в заливающем желтом солнечном свете. Прошлогодний дождь прекратился; сегодня небо было голубым — настолько синим, насколько когда-либо позволяло ему загрязнение города.

— Ничего, — неопределенно извинился он. «Просто шарю».

Джамила обладала талантом целителя. Она позволила кружевному белому халату, который он ей купил, распахнуться, обнажив гладкое золотисто-пшеничное бедро. Ее лиф, казалось, распался, обнажая изгиб груди и намекая на большее наслаждение внутри. Она наклонила голову, и ее воронова грива упала ей на плечи.

Он осторожно отложил поднос с завтраком в сторону.

Был полдень, когда они встали. Джамила приняла душ и переоделась, пока обнаженная Лессинг сидела на корточках на мокрой от пота постели. Он нажал кнопку дистанционного управления телевизором в комнате и увидел, как гладкая блондинка представляет сводку новостей. Его сонливое, животное тепло быстро улетучилось, сменившись холодной реальностью.

Черный Паков преследовал Африку, убивая тех, у кого была негроидная кровь. Большая часть израильской армии в Египте и Северной Африке имела европейское происхождение, но Иззи не рисковали: они отступали на Синай. Друзья Пакова — тиф, брюшной тиф, холера и бубонная чума — убивали евреев и язычников без разбора. Однако другие израильские контингенты продвигались в опустошенные паковами регионы на юге России, а отдельные подразделения Иерусалима исследовали север и восток до Урала и за его пределами, работая в сотрудничестве с американцами и всем, что могли предоставить различные пострадавшие европейские страны.

Западная Европа по-прежнему погрязла в запутанной полувойне: советские войска, лишенные поддержки и истощенные припасами, бесчинствовали в Германии, Австрии и странах Восточной Европы. Были миллионы беженцев, невозможная логистика, голод, дизентерия и настолько плохие санитарные условия, что даже крысы затыкали носы! Необычно сильные дожди превратили построенные на скорую руку итальянские, французские и бельгийские лагеря в трясину, а испанские войска использовали пулеметы и танки, чтобы остановить приток нежелательных посетителей к северу от Барселоны. В Аду это был напряженный сезон.

Новая эпидемия, продолжила ведущая, возможно, Пакова или одного из его мутантных потомков, опустошала Японию, Корею и неизвестные районы материковой части Китая. Не была застрахована и Южная Америка: Старак был случайно выпущен туда американскими силами быстрого реагирования, исследовавшими секретные базы снабжения: какой-то смелый пилот взорвал баржу, и ее смертоносный груз улетел в Амазонку! Большая часть Бразилии теперь превратилась в кладбище.

К тому времени, когда Джамила появилась, массируя свои блестящие локоны пушистым банным полотенцем, настроение Лессинг превратилось в пейзаж невыносимой тьмы.

Она выбрала белые брюки, тунику из струящегося изумрудного шелка и крошечные остроконечные черные тапочки. Немного макияжа, запах сандалового дерева, и она была готова. Она выключила выпуск новостей, наклонилась, чтобы поцеловать его, и сказала: «Тебе нужен обед».

К тому времени, как они добрались до столовой отеля, Лессинг уже поправилась, это было просторное помещение, облицованное темным шпоном и освещенное тусклыми оранжевыми электрическими канделябрами. В темноте среди старомодных деловых костюмов и новомодных комбинезонов унисекс виднелось несколько новых партийных и кадровых униформ. Другие носили яркие килты и туники, которые только вошли в моду, когда Пацов и Старак вывели швейную промышленность из строя.

Ренч и Морган общались в уединенном великолепии за «офицерским столом» под витражными окнами в дальнем конце комнаты. Годдард был в Солт-Лейк-Сити, Дженнифер и Борхардт занимались организацией где-то на восточном побережье, а Малдер обосновался в самой новой и самой сильной крепости в мире, комплексе из стали, бетона и модной электроники в Вирджинии. Лессинг сознательно избегал мыслей о Лизе.

«Эй, молодожены! — крикнул Ренч. — Или, по крайней мере, новоиспеченные!

«Вы тоже можете стать жертвой», — добродушно предупредил Лессинг.

Сэм Морган встал, чтобы его представили. За другими столиками кружились головы, но он не обращал на них внимания. Морган считал себя искушенным. Он бы не моргнул пресловутой ресницей, если бы Джамила была шестирукой индуистской богиней.

— Садись, — посоветовал Ренч Лессинг. «Вы портите мое мнение об этой даме».

Джамила улыбнулась ему. — Ты видел меня раньше, Чарльз. Все мне. Я помню, кто установил эти большие замочные скважины в душевых для сотрудников «Индоко».

Ренч усмехнулся. «Право на! Прекрасное зрелище! И как твои дела, моя сладкая? Ваши люди в порядке?

Она изящно подняла плечо. «Обустраиваюсь. Моему отцу нравится Тенерифе, но мой младший брат хочет переехать сюда».

«Работы нет… Старак все испортил», — сказал Ренч.

Морган наклонился мимо маленького человечка. «А как насчет Пакистана в качестве дома для вашей семьи? Красный мулла может использовать весь мусульманский опыт, который он может получить, теперь, когда советская Средняя Азия готова к захвату».

Джамила окинула его оценивающим взглядом. «Мы шииты. И индийцы до прошлого месяца. И мой отец не марксист».

«Копли где-то в России», — сказал Ренч Лессинг. «Город под названием Свердловск, на Урале. Израильтяне отдали его ему и его скотине… как феодальное владение, понимаете. «Сражайтесь за нас! Защитите наши фланги, пока мы поглощаем остальную часть страны! Тогда мы вознаградим вас богатыми землями, могучими замками и всеми прекрасными девчонками, которых вы только сможете подтолкнуть!» Он сделал пародийный поклон, который едва не закончился его носом в лазанье. Лессинг заметил пустую бутылку вина среди беспорядка тарелок. Другой, наполовину полный, стоял рядом.

Джамила взглянула на столы вокруг них, затем положила прохладные пальцы на стол Лессинга. Однако ее слова были адресованы Моргану. «Мне не сказали, что в мои обязанности входит работа экспонатом зоопарка».

Морган покраснел. «Вы другие. Простите любопытство. После Старака стало намного меньше… эээ, иностранцев. И, э-э, некоторые из наших людей немного удивлены, увидев вас здесь. Он неловко поправил темно-бордовый шелковый галстук. «Вы важны для нас. Мисс Хусайни. Как, должно быть, сказал вам г-н Малдер, нам нужно, чтобы вы держали нас в курсе азиатских дел, рассказывали нам, что говорит зарубежная пресса, давали нам советы, помогали нам разобраться с Индией, Пакистаном, тем, что осталось от Ирана и арабскими странами, и остальная часть так называемого третьего мира. У вас будет хороший персонал… условия… все, что вы захотите…»

Джамила прервала его. «Под «нами» вы имеете в виду вашу Партию Человечества. Не правительство Соединенных Штатов».

Морган осмотрел темное пятно, похожее на мазок асфальта, на рукаве своей дорогой спортивной куртки и сказал: «Эм, да. Мы не правительство».

«Конечно. Во всяком случае, пока нет. Она посмотрела мимо него на баннеры, висевшие вдоль задней стены напротив окон. Флаг партии представлял собой толстую черную букву «X» внутри черного круга на фоне, расположенного в центре красного поля. Связь была очевидна.

Ренч ее успокоил. «Не беспокойтесь о своем статусе здесь. Малдер оформил твою визу, грин-карту и все такое.

«А кто их починит?» Она окинула комнату ледяным взглядом.

«Привет. Будет зеленый свет… окей! Наши рядовые к вам привыкнут. Некоторые из этих губберов никогда раньше не видели овечек, а тем более райских гурий!

«Небелая гурия. Позиции вашей Партии человечества ни для кого не секрет, Чарльз.

Эта неприятная тема рано или поздно должна была возникнуть. Ренч открыл было рот, но Лессинг вмешался первым. «Ты не более не-Пока, чем Дженнифер Коу! И она позавидует твоему загару!»

— Я не буду твоей символической черной леди, — ровным голосом сказала Джамила Моргану.

«Индейцы не являются «черными» в расовом отношении, — сказал Ренч, — даже южные индейцы. А некоторые северные индейцы такие же «белые», как и их арийские предки. На самом деле такие слова, как «арийский» и «свастика», пришли из санскрита».

Морган прервал его. «Гаечный ключ… пожалуйста! Мисс Хусайни, будьте уверены, что никто здесь… никто… не оскорбит вас ни словом, ни взглядом, ни делом! Всегда пожалуйста. Нам нужны вы… и другие, подобные вам, которые хотят работать ради мира, в котором все этносы сотрудничают в гармонии. Мы не приемлем беспорядочное смешение этносов, но всегда есть место исключительным личностям и ситуациям».

«Как красиво это слащаво выразиться». Ренч ухмыльнулся Лессинг через стол.

— Успокойся, Ренч! Морган приказал. «Госпожа Хусайни, партия заинтересована в новом, лучшем социальном порядке, правде в истории, переопределении социальных целей… не только в цвете кожи! У нас много людей образованных… разумных…»

«Плюс некоторые, кто может поклясться, что ирландцы черные», — усмехнулся Ренч, — «или, по крайней мере, обесцвеченный клещ вокруг засранца. Или кто говорит, что католики не белые… или итальянцы, или испанцы, или кто-то еще, черт возьми, другой и представляет собой экономическую угрозу! Новичок в квартале? Не из наших? Ладно, чушь, портишь мне работу… переезжай в мой район… трахни мою сестру… и я отдам тебе твои зубы!»

— Ты пьян, — сказал Лессинг. Он поставил бутылку вина вне досягаемости Ренча.

Бледные морщинки гнева обрамляли губы Моргана, но он сохранял спокойствие. «Некоторые из этих взглядов оправданы, учитывая исторические факты. Другие отражают не более чем невежество и присущую человечеству ксенофобию и изоляционизм. Мы верим в свой этнос; ее успех — это мировой успех. Вот что означает позитивный этнический идеализм. Мы не «жлобы», не «негры», не «жиды-пинатели!» Подобные термины оскорбительны… оскорбительны и немыслимы в XXI веке! Мы не ненавистники; мы любители… любители нашего наследия и нашего народа».

«Расизм…», — начала Джамила.

«Если вы говорите о расовом сознании, позитивном чувстве расовой идентичности и расовой гордости, тогда да, «расизм»…»

«…против демократии, которую вы, американцы, всегда проповедуете».

«Нисколько! Это то, как вы интерпретируете «демократию». Большинство наших первых американских патриотов были «расистами». Многие владели рабами и предвидели, что Америкой будут управлять джентльмены-землевладельцы: белые джентльмены. Некоторые из них сделали заявления о природе американских индейцев и чернокожих, из-за которых их сейчас бы арестовали. Их «демократия» не была такой, как у сегодняшних либералов! Даже после того, как рабство закончилось в 1865 году, расовые законы оставались в силе еще почти столетие. Мало кто жаловался: ни избранные сенаторы и представители, ни судебная власть, ни исполнительная ветвь власти, ни широкая общественность. Расовые законы воспринимались как нечто само собой разумеющееся, и многие трезвые, думающие, порядочные люди считали их разумными. Например, иммиграционные законы были основаны на желании сохранить европейский расовый характер Америки. Между 1882 и 1913 годами действовало пятнадцать федеральных законов, которые запрещали китайцам… конкретно, поименно… въезд в Соединенные Штаты! То же самое было верно и для других азиатов, арабов и жителей Восточной Индии. Между 1882 и 1942 годами тридцать конгрессов могли изменить эти уставы, но они этого не сделали. Честно говоря, наши предки пришли бы в ужас от современной интерпретации наших основополагающих документов».

«Вы хотите сказать, что расовая ненависть должна существовать?»

«Я не это говорю. В правильно устроенном мире, где каждый этнос имеет свою территорию, он не должен существовать! Но люди должны любить свой этнос и гордиться его достижениями! Мы можем восхищаться другими этносами, при условии, что они будут держаться на расстоянии, не угрожать нам и не пытаться над нами доминировать!»

— А что ты сказал о своих ранних патриотах?..

«Они были хорошими и серьезными людьми, которые видели общество по-своему. Эти условия меняются. Ничто не является неизменным, высеченным в камне на все времена; никакая этика не идеальна; ни одна форма правления не является величайшей, самой истинной и абсолютной, окончательной лучшей; никакая интерпретация Конституции… или какой-либо книги или Священного Писания… не является стопроцентно «правильной»! Слова означают то, что конкретное общество, в конкретном месте и в определенное время, хочет, чтобы они значили. Сравните то, что христиане говорят об Иисусе Христе сегодня, с тем, что говорила о нем Церковь в средние века. Или возьмите то, что ваши шиитские юристы говорили о законе, браке и правах женщин сто лет назад, и сравните это с тем, что говорят ваши ученые сейчас».

«Релятивизм? Никто не прав, и никто не виноват?»

«Не обязательно! Я утверждаю, что бессмысленно критиковать «великие умы» прошлого. Также неправильно обелять их и делать вид, что они согласны с нашими нынешними предубеждениями. Мы должны читать, понимать и уважать их, но не должны искажать их слова в соответствии с нашими современными вкусами в области социальной инженерии!»

«Если некоторые из ваших «отцов-основателей» были расистами, то в этом можно винить примитивное состояние науки в восемнадцатом веке. В любом случае, похоже, они предпочли демократию другим формам правления».

«Их наука, возможно, была примитивной, но их выводы по расовым вопросам чаще были правильными, чем выводы современных либералов, чья наука была искажена, чтобы поддержать их манию «равенства». Что касается демократии, то для разных людей это означает разные вещи. Мы хотим, чтобы оно было определено так, как оно должно быть определено: право большинства выбирать нашу форму правления, устанавливать наши собственные социальные стандарты и принимать наши собственные законы… да, даже расовые законы, если этого хочет большинство. Мы хотим положить конец недемократическому финансовому и социальному давлению, а также манипулированию средствами массовой информации, проводимому небольшинством. В конечном итоге мы намерены разделить этносы и обеспечить более расово однородную и культурно здоровую среду для нашего народа. Тогда, если другим группам понравится то, чего мы достигаем, они смогут скопировать это».

«Разделить расы? Как? Отстойная иммиграция? Стрелять в людей?

«Спросите израильтян об иммиграционных законах, высылке и расстрелах. Спросите их об «Избранном народе» и «праве на возвращение». Позволят ли они вам стать там гражданином… или мне? Спросите их о палестинцах, черных евреях и эфиопских евреях-фалашах, которых они массово депортировали двадцать лет назад! Ни один нееврей не может получить израильское гражданство».

«Израиль — религиозное государство…»

«Религиозное государство дискриминирует так же сильно, как и расистское государство. Каждый штат… все живое… дискриминирует по тем или иным признакам, даже если они просто не позволяют вашим детям играть с больными туберкулезом».

«Или позволить тараканам заселить вашу кухню. — пробормотал Ренч.

«Разница в том, что, в отличие от религии, мы видим в этнической генетике прочную, научную и социально полезную основу. Наука прошла полный круг от «фанатичных» расовых теорий восемнадцатого и девятнадцатого веков, через идеи «все расы внутренне идентичны» либералов двадцатого века и к нашему собственному современному пониманию расовой проблематики, реалии. Было показано, что все больше и больше физических и психологических особенностей человечества обусловлены генетическими факторами. Наша точка зрения является логическим продолжением этого понимания».

Ренч постучал по тарелке ножом для масла. «Израиль — единственный пример. А как насчет других стран? Спросите японцев, может ли белый американец быть избран в парламент? Японцы до сих пор считают иностранцев варварами и вспоминают о славе «чистой расы Ямато». А как насчет расовой и религиозной исключительности Рамануджана в вашей стране? Скольким мусульманам он позволит остаться в Индии?»

Морган нетерпеливо кивнул. «Расизм повсюду, явный или скрытый. Многие общества считают это настолько нормальным, что даже не ставят это под сомнение. Почему Америка должна быть другой… особенно если мы сможем показать, что просвещенная и научно обоснованная этнополитика имеет положительную ценность? Другие не обязаны с нами соглашаться. Мы лишь говорим, что мы… люди, которые построили Америку и значительную часть этого современного мира… собираемся править нашим шоу так, как считаем нужным».

«Мировое мнение…»

«Она имеет значение, но ей нельзя позволить управлять. Что мы получили от мирового общественного мнения за последнее столетие? Вместо друзей у нас есть прихлебатели, враги или «союзники», которые игнорируют нас и делают все, что им заблагорассудится».

Джамила фыркнула. «Полагаю, мы могли бы спорить о культурном и экономическом империализме». Она сделала паузу. «Но разве у вашей Партии Человечества нет более широких международных целей? Как старые нацисты? Разве ты не хочешь доминировать, править, подчинять?»

«Старые нацисты»? Это совсем другой разговор, мисс Хусайни! Давай оставим это на другой раз». Карие глаза Моргана сверкали интересом, граничащим с похотливым. Ему явно нравились умные, разговорчивые и смелые женщины. «О, нет, мы не будем «подчинять» или «подчинять». Мы не верим в смешение и не хотим ввязываться в чужие дела. Мы будем конкурировать… и будем защищать свои интересы. Если какой-то другой этнос не может решить свои проблемы, мы можем даже решить помочь. Если другая сторона сможет вернуть нам долг, мы заключим сделку. Больше не придется обманываться каждой страной, неспособной управлять собой должным образом. Одна из наших первых целей — единая, последовательная внешняя политика. Как только мы это получим, мы ожидаем, что в течение столетия на этой планете не останется ни одной другой этнической группы, способной бросить нам вызов. Они либо скопируют нас, либо вымрут».

«После того беспорядка, который вы устроили в мире, вы все еще ожидаете, что остальные будут копировать вас…»

Морган развел пальцы и улыбнулся. «Леди, мы единственное шоу в городе. Ни одна другая этногруппа не обладает силой и устойчивостью, чтобы вытащить мир из ямы, в которой он находится, прошлого века, а не партии. Аутрам принёс пользу Соединённым Штатам, но он лишь первый шаг. Он местный. Мы… Партия Человечества… имеем международный масштаб».

Девушка покачала головой. «Ваш успех означает подчинение, а возможно, и исчезновение других… как вы их называете?… этносов».

«Большие и более жизнеспособные этносы будут существовать… отдельно… по крайней мере, какое-то время. Меньшие группы, вероятно, пойдут по пути дронта; их члены постепенно сольются в окружающие их группы. Так было на протяжении всей истории: творческая эволюция в действии. Это случилось с американскими индейцами, с гавайцами, с кельтами, пиктами и племенами мундари в Индии».

«Это холодно. Бессердечный.

«Я не согласен. Это реалистично. Это «жесткая любовь», как ее называют социальные психологи. Все остальное — лицемерие».

«А как насчет ваших собственных меньшинств, тех, кто сейчас здесь живет?»

«Нет проблем с иностранными резидентами, гостями, студентами и людьми, которые не являются нашими, но хотят жить и работать в мире с нами. Мы, конечно, будем держать их численность под контролем. Где-то около одного процента населения будет абсолютным максимумом для всех меньшинств вместе взятых. Чего мы не допустим, так это групп, которые живут в нашей стране, пользуются плодами нашего труда, но при этом отказываются сотрудничать… или которые пытаются доминировать над нами или подорвать нашу политику. Меньшинства не будут «гражданами второго сорта», но мы также не позволим им указывать нам, большинству, что делать. Того же самого мы ожидаем, когда посещаем территорию какого-либо другого этноса. Мы серьезно относимся к демократии. Для нас это означает власть большинства, а не просто пустые слова, пока кто-то другой водит автобус».

Джамила вздохнула. Ренч закрыл глаза, и Лессинг наблюдал, как полуденный солнечный свет превращает витражи в видения средневековой — или, по крайней мере, ар-деко — славы.

— Хорошо, — наконец сказала девушка. Ее пальцы были ледяными и твердыми на руке Лессинг. «Вы меня не убедили. Третий мир никогда не поверит вашим обещаниям «нет империализму». Мы видели слишком много этого. Но я останусь и сделаю то, для чего вы меня наняли. Возможно, я смогу помочь не дать вашим американским предрассудкам разрушить эту планету больше, чем она разрушила сейчас». Она прямо посмотрела на Моргана. «Настоящая причина, по которой я остаюсь, — это Алан, как все мы здесь знаем. Вы понимаете? Алан Лессинг. Помните об этом».

— Эй, я всего лишь нанятая охрана, — ухмыльнулась Лессинг, пытаясь разрядить напряжение. «Я могу сдать свой пистолет и значок в любое время!»

«Хочешь пожить на каком-нибудь грязном бивуаке в России?» — спросила Джамила шелковистым голосом.

«Конечно. Почему нет?»

— Ты избалована, моя дорогая. Это захватывающе — находиться рядом с центром власти, общаться плечом к плечу с президентом Аутрамом и Германом Малдером. Вы научились наслаждаться хорошей жизнью, роскошью, знаменами, пышностью и вашими солдатиками в черной форме, отдающими честь. О, да!»

«Как я вам уже говорил, я нанят охранником… подпрыгнувший сержант-инструктор!»

«Партия платит вам, и вы служите ее целям». Она смягчилась. — Как и мне, Алан, потому что я собираюсь остаться. Я не буду… я не могу… снова уйти от тебя.

— Хорошо, — хрипло пробормотал Ренч. «Теперь, если мы договорились об условиях вашего найма, мисс Хусайни, как насчет обеда?»

«Отлично. Меню, пожалуйста.

Позже, когда они выходили из ресторана, Лессинг услышала, как Ренч разговаривает с Морганом: «Лизе нужно еще немного поработать над своей книгой о Дорне. Вот-вот, вы видели, как его аргументы провалились с Джамилой! Мгновенная конверсия? Больше похоже на мгновенный коровий шлепок!»

«Она рассуждает как либеральный юрист!»

«*Что имеет значение? Я думал, тебе нравятся резкие женщины! Она действительно дала тебе шанс заработать деньги.

«Я выгляжу обеспокоенным?» Морган ответил легко. «Она придет вокруг. И она слишком хороша для таких, как Лессинг» Остальное его замечание затерялось в гуле вестибюля.

Лессинг обнаружил, что держит Джамилу за руку. Он уже сделал ей предложение. Теперь он собирался на ней жениться. Завтра. Прежде чем прошел еще один день. Сукин сын, если бы он этого не сделал!

Морган вернулся к ним. — Ты занят завтра?

«Мы планировали заняться некоторыми личными делами», — ответил Лессинг. «Почему?»

«Есть проблема. Грант Симмонс, новый президент Конгресса американцев за личную свободу, придет завтра утром в 11:40. Если похмелье Ренча не убьет его, ему придется показать болвану окрестности.

«Что ты хочешь чтобы я сделал?»

— Мы с Ренчом должны были встретиться с мужчиной. Теперь Ренч не сможет пойти. Было бы здорово, если бы вы пришли. Добавьте вес и, — иронично ухмыльнулся Морган, — военный авторитет.

— С кем ты встречаешься?

«Возможно, вы о нем не слышали. Лидер чернокожих мусульман по имени Халифа Абдулла Султани… он же Томас Боулер, когда-то работал государственным инспектором по мясу в Портленде, штат Орегон. Его Сообщество Всевышнего Аллаха — крупнейшая черная исламская секта на Западном побережье, а может быть, и во всей стране».

«Американский черный мусульманин?» — спросила Джамила. — Можно мне тоже пойти?

Лессинг покачал головой. «Ты останешься здесь. Ты только что приехал и устал.

«Нисколько! В Индии мы слышим о черных мусульманах, но видим их немного. Мне любопытно.»

«Почему нет?» Морган одарила ее обаятельной улыбкой. — Ты не будешь мешать.

«Слишком опасно!» — коротко заявил Лессинг. «Нет.»

«Напротив. Орудий больше, чем во Второй мировой войне, но беспокоиться не о чем. Халиф дал нам охранную грамоту, и мои источники говорят, что он никогда не нарушает своего слова».

«Мне это не нравится!»

— Используйте на нем свои чары, леди, — призвал Морган. «Ваш мистер Лессинг — пережиток прошлого: мужчина-шовинист, устаревший, как медвежье нижнее белье».

Ренч добавил: — Я пришлю свое волшебное кольцо-декодер: модем на Восемьдесят Пять. Если попадешь в беду, просто зови Супер-Гаечного Ключа!»

— Иди вздремни, Ренч. Мистер Симмонс ожидает грандиозного тура. По выражению челюсти Моргана было видно, что он скорее раздражен, чем удивлен.

«Во сколько завтра, мистер Морган?» — спросила Джамила. «Зови меня Сэм. У главного входа в отель, в девять тридцать. «Мы будем там.» Она взяла протестующую руку Лессинг и повернулась к лифтам.

Японцы — это народ, который может производить продукт единообразия и высшего качества, потому что японцы — раса совершенно чистой крови, а не полукровная раса, как в Соединенных Штатах.

— Цитирование высокопоставленного японского чиновника в The Wall Street Journal, 1982 г.

Японцы живут хорошо уже целых 2000 лет, потому что нет иноземных рас (в нашей стране).

— Ясухиро Накасоне, премьер-министр Японии, в 38-ю годовщину ядерной бомбардировки Хиросимы, 1983 г.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Пятница, 18 сентября 2043 г.

На следующее утро они встали в 07:00, закончили завтракать к девяти и вышли на улицу, ожидая транспорта, который Морган организовал к 09:15. Лессинг расхаживал взад и вперед по широкой, ветреной лестнице, ведущей вниз на открытую площадь перед зданием церкви, старый отель, а Джамила скорчилась в своей серой кашмирской шали у бетонной балюстрады. В Калифорнии было холодно, и местные жители стоически винили в этом короткую, но ужасную вьетнамо-китайскую войну 2010 года.

Морган опоздал. Он выбежал из дома в 09:55, взглянул на опускающееся небо, затем через площадь на фасад грязно-белых офисных зданий и чахлые пальмы. «Готовый?»

«Как мы когда-либо будем». Лессинг обнял Джамилу за талию. В Индии она бы отстранилась, но сейчас они были не в Лакхнау. Она подошла ближе и прикоснулась своим бедром к его.

Морган посмотрел на нее. — Значит, ты придешь? Он явно хотел, чтобы она пошла с ним.

«Алан не может отговорить меня от этого».

У Лессинга все еще были опасения. Их эскорт, несколько десятков стажеров из Понапе, были одеты в черную униформу Кадров. Они привлекли бы внимание и выставили бы напоказ присутствие Парли перед лицами ее врагов. Он сказал то же самое Моргану.

Другой пожал плечами. «Идея Малдера: демонстрация единства и дисциплины. «Братья» Халифы будут такими же, только в красивых зеленых камуфляжных костюмах… черные береты с серебряными полумесяцами… больше цепей и барахла, чем у королевы концертов Banger. Ждать и смотреть.»

Их транспорт прибыл ровно в 10:00: бронированный лимузин, два грохочущих бронетранспортера цвета хаки и небольшой разведывательный автомобиль AVW-23, похожий на джип. Маршрут вел на юг по шоссе US 110, а затем повернул на запад, в Инглвуд. За исключением военной техники, они встречали небольшое движение: недавние события серьезно подорвали бизнес Калифорнии, а также ее погоду.

Рядом с Манчестером лежат руины Форума, все еще не восстановленного после великого землетрясения 2008 года. Их караван остановился на пустой стоянке возле Голливуд-парка, как можно ближе к месту встречи. В парке по-прежнему проводились скачки, но казалось, что в этом районе вот уже полвека не видели ни малярной кисти, ни мусоровоза. Почему структура населения всегда менялась к худшему?

Они высадились и последовали за кадровым проводником по полуразрушенным улицам, через лужайки, на которых уже не росла трава, мимо зданий, которые не подавали признаков жизни, но, как почувствовал Лессинг, были полны глаз.

— Тебе надо увидеться с Уоттсом. Энсли, их водитель, указал большим пальцем на северо-восток. «Даже черные копы туда больше не заходят. То, что местные жители называют «самоуправлением».

— Вот они, — кратко объявил Морган.

Дюжина чернокожих мужчин в зеленой камуфляжной форме вышла из переулка и двинулась к ним по потрескавшемуся и покоробленному асфальту. Шестеро были вооружены израильскими пистолетами, двое имели более тяжелую автоматику, а остальные были вооружены винтовками и пистолетами. Внимание Лессинга было сосредоточено на близлежащих крышах. Одна ракетная установка могла бы превратить их всех в корм для собак. Однако Морган — или, что более вероятно, один из самых способных учеников Лессинга — предвидел такое непредвиденное обстоятельство: одетый в черное человек из Кадровой службы помахал им рукой с вершины кучи бетонных плит. Рядом с ним расположился один из солдат Халифа. Перемирие, видимо, вступило в силу.

— Зеленый свет, сэр. Энсли указал. «В этом квадратном здании находится полицейский участок… чтобы не пускать банды в руины Форума. Черные и чикано приезжают сюда, чтобы сражаться со своими ванго… хм, битвами. Станцию сейчас никто не обслуживает. Губернатор поручил всем полицейским и Национальной гвардии патрулировать акведуки против разбрасывателей Старака. Мы в полной безопасности. Со вторника на этом сайте находится наша группа разведки.

— Кто отдал этот приказ? — спросил Лессинг.

«Мистер. Морган. Энсли застенчиво ухмыльнулся. — Ренч… гм, мистер Рен… сказал, что вы слишком заняты, чтобы вас беспокоить.

Это обходило то, что, как понимал Лессинг, должно было быть цепью военного командования: миссии, связанные с тактическим планированием, должны были проходить через него. Казалось, что борьба за власть — старая, как пещеры — уже в самом разгаре внутри молодой Партии Человечества. Ему придется позаботиться о Моргане позже.

Эскорт Халифы остановился. Лессинг жестом указал вперед одному из своих людей, ветерану войн в Буша в Центральной Америке, по имени Честер. Одетый в зеленое чернокожий мусульманин вышел из дома, заговорил слишком тихим голосом, чтобы они могли его расслышать, а затем указал на полицейский участок. Лессинг осмотрел разрушенные стены и здания в пределах видимости оружия. Выглядеть это может быть не круто, но простои, которые беспокоились о слишком мужественности, иногда приходили домой в коробках. Лессинг почувствовал, как волосы встали дыбом на затылке. Может, покончим с этим. Он пробурчал команду, и его люди двинулись вперед, соблюдая подобие порядка. Жаль, что он не позволил Моргану обманом заставить его взять с собой Джамилу!

Они преодолели разорванные остатки сетчатого забора, пробрались по осколкам битого стекла и вошли в здание через стальную дверь, которая выглядела так, будто ее взорвали гранатой. Соседские дети играли грубо!

Особенностью внутреннего убранства было разнообразие, богатство и крайняя грубость граффити. Полная человеческая порочность была изображена аэрозольной краской Bril-Glo на каждой доступной поверхности: стенах, потолках, полах, столешницах, шкафах и шкафчиках: на всем, что не было вынесено, сорвано или разбито. Большая часть слов ускользнула от Лессинга, у которого в последнее время было мало опыта общения с черным сленгом или бангерским языком, но иллюстрации были достаточно наглядными. Позади него Джамила непроизвольно хихикнула. Он подавил пуританское желание приказать ей выйти.

Семь чернокожих, трое в зеленом камуфляже и четверо в костюмах или спортивных рубашках и брюках, стояли в ряд за длинным столом в центре комнаты. Восьмой мужчина занял — скорее, переполненный — шаткое офисное кресло напротив них. Два одинаковых стула стояли пустыми сбоку. Сидящий мужчина указал пальцем, и один из молодых людей в форме пододвинул третий стул.

Халифа Абдулла Султани был огромным, пышным, богатым мужчиной средних лет. Либо он в молодости был боксёром, либо из него регулярно выбивали дерьмо. Постоянно надутая щека исказила его широкое лицо, а нос несколько раз был сломан от энтузиазма. Кожа у него была насыщенного шоколадного цвета, не иссиня-черная, как у некоторых ангольцев, которых видел Лессинг, а более темная, чем было модно в сообществе чернокожих американцев.

«Сэмюэл Элвин Морган? Чарльз Хэнсон Рен? Он вопросительно посмотрел на Джамилу.

Сэм сказал: «Я Морган. Это Алан Лессинг. Рен остался дома. Эта дама — мисс Джамила Хусайни.

Халифа медленно и тепло улыбнулся, «восход солнца цвета слоновой кости», как однажды Ренч описал некоего телеведущего. Его одетые в зеленое бежи не отражали его теплоты, как и кадровые люди Лессинга.

Морган занял центральное кресло, рядом с Лессинг с одной стороны и Джамилой с другой. Взгляд черного лидера с любопытством скользнул по индийской девушке, но он не сделал дальнейших комментариев.

— Вы созвали эту встречу, — нарушил молчание Морган. «Ваш никель».

«Никель ничего не покупают», — пробормотал один из помощников халифа. «Мята их больше не делай». Никто не засмеялся.

Халифа Абдулла Султани сложил толстые пальцы на раздутом животе. На нем было свободное, до пола, платье из изумрудного бархата, костюм, напоминавший традиционную египетскую галабайю. Его лысый череп с белой бахромой был обнажен. Ни у него, ни у его последователей не было ни единой цепочки, хотя было видно несколько серебряных колец и сережек — вот и все по предсказанию Моргана! Лессинг вспомнила, что исламские законы запрещают мужчинам-мусульманам носить золотые украшения, а Сообщество Всевышнего Аллаха было настолько же ортодоксальным, насколько и они.

«У нас есть определенные цели», — объявил Халифа. Его голос напомнил Лессингу голос Йонаса Аутрама, только в более темной, минорной тональности, как гладкие сливки.

Один из кадровиков фыркнул, и Лессинг жестом приказал молчать.

Морган вежливо спросил: «Что это может быть?»

«Ваша Партия человечества стремится к Америке, в которой будут жить только белые, не так ли? Ни черных, ни восточных людей… — он моргнул, глядя на Джамилу, — … ни евреев, ни чиканос, никого, кроме вас, Хогбо… «Белые» люди… в полном одиночестве, варящиеся в собственном бледном соке.

Морган погладил его гладкие мышино-каштановые волосы. «Давайте оставим оскорбления, если уж собираемся разговаривать».

Глаза с темными зрачками широко раскрылись. «Разве я не правильно понял? Разве я сказал что-то неправду?» Его массивные плечи поднялись в пожатии. «Очень хорошо. Никаких обзывательств. Нам действительно нужно провести переговоры. Зеленый свет?» Когда Морган кивнул, Халиф спросил: «Как много вы знаете о нашей Общине Всевышнего Аллаха… об исламе?»

«Достаточно.» Морган пристально посмотрел в ответ. Ни он, ни Халиф не произвели друг на друга впечатления.

«Я думаю. Знаете ли вы, что ислам не делает различия между «церковью» и «государством»? Аллах велит нам создать теократию, сообщество, как религиозное, так и светское: Дар-уль-Ислам, где мусульмане могут жить вместе в соответствии с Кораном и Сунной Пророка Мухаммада, мир ему и благословение Аллаха!»

Взгляд Моргана на мгновение скользнул по Джамиле. «Так?»

«Мы, члены Сообщества Всевышнего Аллаха, верим, что это произойдет, что такая божественная нация — это повеление Аллаха. Современные «современные» мусульманские государства представляют собой неисламскую пародию на его послание. По этой причине он послал Пакова и Старака как могучие мечи, чтобы убить тех, кто не верит в него и в последний день. Священный Коран дает знаки и предзнаменования этого». Лессингу показалось, что он слышит заглавные буквы в размеренном тоне Халифа. Ему снова вспомнился Аутрам.

Один из последователей Халифа сказал: «А-мен!» Кто-то еще пробормотал: «Скажи это!»

Кадровый солдат кашлянул, а другой что-то шепнул стоявшему рядом с ним мужчине. Лессинг повернул голову и увидел, что на лице Моргана отражалось болезненное терпение. Джамила восторженно наблюдала за Халифой.

«Единственное спасение для мусульман, мистер Морган, — это отделиться, создать Дар-уль-Ислам и жить в нем как истинно верующие в соответствии с законами Аллаха, пока он не вынесет окончательный приговор».

«Я начинаю видеть».

«Да, мистер Морган, о да! Мы, члены Сообщества Всевышнего Аллаха, желаем для себя Дар-уль-Ислама, так же, как вы желаете родины, свободной от чернокожих. И, если говорить прямо, мы любим вас не больше, чем вы нас».

«Мы не питаем к вам зла…» — начал Морган.

«Действительно? Вы так же устали от черно-белых проблем, как и мы: гетто, упадок городских кварталов, наркотики, преступность, банды, проституция, неграмотность, социальное обеспечение без надежды и рабочие места без будущего. Некоторые из этих зол происходят из-за вас, из-за вашего угнетения Белых; некоторые также возникают из нас… из-за разочарования от пребывания в вашем Белом мире, но не его части. Здесь мы находимся на дне кучи, погребенные под худшими качествами нас обоих. Мы не просили, чтобы нас перевезли в Америку, и после четырех столетий рабства и предрассудков мы убеждены, что ассимиляции и равенства никогда не произойдет. Почти любой европеец, выглядящий как белый, может исчезнуть в вашем «плавильном котле», но, несмотря на восемьдесят лет борьбы за гражданские права, это не работает ни для нас… ни для некоторых других «видимых» этнических групп. Наши лица… наша кожа… являются барьером. Мы не можем ассимилироваться. Мы не можем породниться с тобой и исчезнуть. Мы не можем развиваться. Мы не можем расти. Мы, как и вы, попали в ловушку нашей исторической роли: угнетенные, вечно борющиеся с угнетателем».

«Давайте пропустим проповедь. Чего ты хочешь?»

«Чего я хочу? Что мы хотим? Мы хотим, чтобы вы… ваша Партия Человечества… убедили правительство Аутрама создать отдельную нацию для нашего народа: Черный Дар-уль-Ислам, свободный от Белых».

«У нас нет такой силы… как и у Аутрама». «О, я думаю, да. И он, конечно, так и делает. Или будет. «Родины» были испытаны: Либерия в Африке, например, или Израиль».

«Да, Либерия, страна, где бывшие рабы пытались сохранить подобие белой культуры и институтов! Мы все знаем, что случилось с Израилем: деспотическая военная империя, которая разбила бы сердце Пророка Моисея! Нет, я говорю об опыте чернокожих, о месте, где наша культура… адаптированная к законам шариата ислама… может достичь воли Аллаха».

«Ислам не черный… это ближневосточная религия». Джамила заговорила впервые. «Пророк Мухаммед был не чернокожим, а арабом».

— Я вижу, вы привели эксперта. Халиф наклонился вперед, чтобы осмотреть Джамилу. «Я удивлен. Что ты делаешь на их стороне стола?»

«Она не черная!» — начал Лессинг, но затем заткнул рот.

Халиф медленно повернулся к нему лицом. «Ага, я обнаружил здесь «предателя расы»? Разве вы, ребята, не так это называете? Не боишься ли ты однажды вечером вечеринки по линчеванию, молодой человек?

«Брось это!» Морган зарычал. «Нам не обязательно брать это…!»

Халиф дружелюбно моргнул. «Ты прав. Ваши зависания — ваше дело». Он прочистил горло. «Где был я? О, да. Ислам предназначен для всего Творения, для всех народов, времен и мест. Аллах послал пророка к каждому народу. Пророк Мухаммад, мир ему и благословение Аллаха, был человеком, пророком, подобным Моисею, Давиду и Иисусу до него. Он был последним пророком, и он принес полное и последнее слово Аллаха, неизменное и вечное: Священный Коран! Ислам лучше всего подходит чернокожему человеку… как он подойдет и вам, белым, если вы дадите ему шанс».

«Спасибо, но нет. У нас и так достаточно религий. Давайте вернемся к вашей «Черной родине»: я могу вам прямо сейчас сказать, что она никогда не будет в Соединенных Штатах!» Морган сделал режущий жест в воздухе. «Ни за что! А не «Бама, Джорджия и Миссисипи», как предлагали раньше некоторые чрезмерно щедрые раздатели халявы!»

Халиф протянул руку с розовой ладонью: «Держись! Ты слышал, как я об этом просил? Вы хотите развивать то, что вы называете своим «этносом», в белоснежной среде, состоящей из одной расы. Мы хотим того же и для себя, только по религиозным, а также по расовым причинам. Чем дальше от вас, тем лучше! Мы не хотим, чтобы вы были рядом с нами: всегда «Человек», «Уайти», «Хогбо», «Хонки», «Босс»… «01» Масса»… тот, кто всем управляет, какими бы ни были либералы и их Еврейские юристы говорят! Вы можете сохранить этот континент!»

«Я думал, мы договорились не оскорблять».

«Простите меня. Я увлекаюсь. Четыре столетия угнетения выбивают человека из колеи».

Морган стряхнул с рукавов хлопья краски со стола, испачканного граффити. — Тогда где же тебе нужна твоя… э-э… родина? Центральная Америка? Несколько дивизий, состоящих преимущественно из чернокожих, уже дислоцированы в Гондурасе и Никарагуа. Я думаю, что на Кубе и в Боливии есть и другие».

«Израиль?» Кадровый солдат хихикнул. «Зоопарк Центрального парка?» Двое или трое других засмеялись.

«Замолчи.» Лессинг не оглянулся.

Халиф снова улыбнулся. Зеркальные солнцезащитные очки одного из его помощников отражали свет из бокового окна, придавая его лысине ангельский ореол. «Нет. Ни Центральная Америка, ни Израиль. Африка. Мы хотим кусок Африки, прародину нашего этноса».

«Черный Паков!» Лессинг взорвался, и Морган вторил ему: «Самоубийство!»

«Мило, что вы обеспокоены. Позвольте мне рассказать вам кое-что о Пакове, если вы этого еще не знаете. Два оригинальных вируса Pacov имеют активную жизнь менее двух месяцев… что важно для оружия войны. Мутантные штаммы менее стабильны: они живут дольше и могут несколько раз обостряться, прежде чем полностью исчезнуть, но все же вымирают. Дайте Пакову четыре месяца… время, которое нам понадобится, чтобы подготовиться… и в пострадавших регионах Африки не останется живых крупных групп населения. Паков не действует на бегемота; ты это знал?

«Что? Нет….»

«Если мы не будем действовать быстро, Африка будет по уши наводнена гиппопотамами! Сегодня Африка, завтра мир!» Изумрудный живот Халифа покачивался от веселья. «Серьезно, Паков умирает, когда у него нет пищевой матрицы… нечего есть. Его изобретатели так и планировали: мертвый ландшафт, готовый к вторжению их войск, грабежам и налаживанию домашнего хозяйства. Лучше, чем нейтронная бомба, лучше, чем любое когда-либо изобретенное оружие».

«Мы знаем. Полагаю, вы хотите, чтобы Аутрам перегруппировал американских чернокожих военнослужащих в отдельные подразделения и отправил их в Африку?

«Да. Сначала вам придется послать команды бактериологической войны, чтобы убедиться, что Черный Паков исчез. И убрать с нашего пути все уцелевшие группы Белых и иммунных».

«Мы столкнемся с жестким сопротивлением. Израильтяне думают, что они владеют Африкой, и их еврейское лобби будет визжать, как застрявшие свиньи, если использовать очень некошерное выражение».

«Основные оккупационные силы Иззи ушли. Вы не можете винить их в том, что они боятся заражения. Если мы сделаем все правильно, мы сможем оккупировать части Африки, наиболее удаленные от Израиля… Западную Африку… прежде, чем они смогут вернуться. Несколько воинских частей, состоящих преимущественно из чернокожих, уже находятся в разработке… ох, Аутрам думает, что он умен, но его нетрудно понять… и их можно отправить в Европу, а оттуда в Дакар, Лагос и другие места, как «команды помощи». К тому времени, как Иззи снова возьмутся за дело, мы уже окопаемся. Они не захотят, чтобы с нами было ванго, не с американскими черными войсками, вооруженными новейшим оружием, которое есть в США… и не с югом России, который можно было бы захватить, бесплатно!»

«Южная Африка уже направляет помощь в некоторые районы к северу от нее».

«Мы не будем им мешать. Они находятся на юге, в Зимбабве и Ботсване. Они могут сохранить свою Линию Зигфрида… пока. Позже мы, возможно, сможем заключить для них какую-то сделку, точно так же, как мы сейчас предлагаем ее для себя.

Морган сложил пальцы в шпиль. «Как это могло сработать? Не только из-за Белой Южной Африки. Большинство чернокожих американцев не присоединятся к вам. Черт, большинство даже не мусульмане. Они христиане, агностики, или наплевать».

«Перво-наперво. Мы, Сообщество Всевышнего Аллаха, оккупируем Западную Африку. Мы отговариваем израильтян от захвата Lebensraum… вы узнаете это слово?… для себя. Мы создаем базы, приглашаем наших поселенцев и создаем экономику с вашей помощью. По мере того, как мы растем, мы призываем наших братьев и сестер присоединиться к нам, либо в нашем Дар-уль-Исламе, либо в их собственных государствах. Христиане, мусульмане, растафарианцы, вуду-рассвет, свободные язычники… никто из наших людей не захочет убивать в этой стране, как только ваша Партия Человечества получит контроль. Старакс уже уничтожил самые большие концентрации черных в восточных городах, и я думаю, вы согласитесь, что теперь легче отделить наших людей от ваших, чем когда-либо прежде… или, возможно, когда-либо снова. Мы думаем, что большинство чернокожих американцев захотят жить на земле, которая полностью принадлежит нам, где мы сможем достичь нашего духовного и культурного зенита точно так же, как вы хотите достичь здесь своего».

«Что мешает вам обратиться против нас, когда у вас будет исламское государство?»

«Вы не отдаете себе должного, мистер Морган. Все знают, что Уайти всегда может одолеть банду черномазых, жующих арбузы.

«Проклятье!»

«Извини. Я забыл. Никаких оскорблений. Скажем так, мы готовы сосуществовать, как только станем свободными и ясными. Нам не нужен ванго с вами, пока у вас есть ядерное оборудование. Война и разрушения не приносят никому из нас никакой пользы. Мы можем помочь вам и в странах третьего мира. Европа проигнорировала следующее десятилетие или около того, но большая часть Азии осталась, готовая захватить рынки и территории и конкурировать. Мы можем работать вместе; в конце концов, мы в культурном отношении ближе к вам, белым американцам, нравится вам это или нет, чем к этим иностранным народам. У вас будет «В то время как Америка» здесь, а у нас будет «Черная Америка» в Африке. Сотрудничайте, и мы выживем вместе, отдельные, но равные… и объединившиеся ради будущего. Таким образом, мы оба достигаем высочайшего потенциала наших различных этнических групп, если позаимствовать причудливую фразеологию мистера Винсента Дома».

«Нам придется это обсудить. Это займет время».

«У нас нет извести. Мы должны помешать Иззи вернуть себе Африку… и поглотить Европу, Азию и весь мир!»

Морган с сомнением пожевал губу. «Боже… интересная идея. Хм. Но я сомневаюсь, что многие черные пойдут с вами играть в пионеры. Нам бы хотелось, чтобы они ушли, но сделают ли они это? Им комфортно там, где они есть. У многих есть дома, работа… хорошая работа… образование, здравоохранение и социальные услуги, пенсии. Многие интегрированы в свои сообщества».

— Мы предполагали, что вы… друзья Аутрама… собираетесь «мртинтегрировать» их… или, может быть, «дезинтегрировать» их? Халиф усмехнулся. «Простите за шутку. Это правда, что у наших людей есть работа, еда, услуги… конечно… но они никогда не были по-настоящему равными, никогда не были неотъемлемой частью вашего мира. Они здесь несчастливы. Ситуация изменилась с тех пор, как Масса сложил кнут еще в 1865 году, но многие реформы в области гражданских прав носят косметический характер; вы это знаете, и мы это знаем. 'Равные права! «Он поджал губы. «В некотором смысле сейчас нам стало хуже, чем тогда, когда мы играли на банджо на дамбе. Белое большинство удерживает бразды правления, и так оно и останется. «Подходящих» чернокожих принимают до некоторой степени, но никогда не полностью… несмотря на попытки превратить нас в «милых соседей» и «хороших приятелей»… а в последнее время и в «приемлемых» мужей, жен и любовников… на телевидении. Нам не нравится быть нейтрально-серым, и мы знаем, что вы, ребята, тоже этого не хотите». «Вы знаете, кто на самом деле держит в руках «узды власти».» «Конечно. Мы согласны с Хаймами… но вернемся к Дар-уль-Исламу. Скажем так, большинство из тех чернокожих, которым здесь «комфортно», увидят надпись… лучше сказать свастику?… на стене, и они бросятся к нам в Африку. Вы, конечно, предложите стимулы: капитал и товары, чтобы мы могли начать там. Черное исламское государство на континенте наших предков приведет к нам большую часть нашего народа. Сначала чернокожие из Северной Америки, затем, возможно, из Бразилии и стран Карибского бассейна… если они смогут, так сказать, вписаться в наш этнос».

«Некоторые не уходят. Что мы… вы… с ними сделаете? Никто не хочет расовой войны!»

«Ты можешь оставить себе дядю Тома!» Один из помощников Халифы усмехнулся. Люди Лессинга были не единственными, кого наказывали за нарушение дисциплины!

Халиф проигнорировал этот взрыв. «Большинство приедет в конце концов. Мы поможем вам их убедить. Но вам никогда не достичь японского идеала «одна раса, одна нация, один язык». Всегда найдутся противники: чернокожие, чикано, китайцы, вьетнамцы, афганцы… ирландцы. Если хотите, можете депортировать их силой. Именно это мы намерены делать с любыми упрямцами, оставшимися в нашем Дар-уль-Исламе. Мы можем договориться принять нежелательных лиц друг друга.

Морган улыбнулся Джамиле, стоящей рядом с ним. «Мы надеемся, что нам не придется никого депортировать насильно. Мы верим, что когда все поймут наши идеи, они увидят преимущества объединения себя со своими этносами. Мы верим».

Халиф прервал его: «Я не буду читать вам лекции об исламском братстве, если вы не будете проповедовать мне идеи господина Дома».

«А как насчет «кофе со сливками»?» — вмешался один из людей Лессинга, крупный солдат-ветеран по имени Джо Гамей. — Расовые смеси?

«Исламское государство им приветствуется», — прямо ответил Морган.

«Мы все смешанной крови», — упрекнул Халифа. «Черные рабы и немецкие воины в Римской империи, сирийские легионы, отправленные в Британию, кельты, живущие в Северной Африке, мавры в Испании, крестовые походы, американские индейцы… на южных плантациях больше дурачится, чем нравится большинству белых, признавать. Всем ли придется заполнять генеалогию вплоть до Адама?»

«Абсолютная расовая чистота невозможна», — признал Морган. «Только изолированные популяции, такие как японцы или австралийские аборигены, можно назвать «чистыми» в научном смысле. Антропологи прослеживают происхождение человечества до некоторых близкородственных разновидностей гоминидов… австралопитеков, рамапитеков… каждый год они находят очередное ископаемое, вызывающее восхищение. Они утверждают, что они скрещивались, мутировали, эволюционировали или что-то еще, чтобы создать «современного человека». Чего нельзя сказать публично, так это того, что Homo sapiens на самом деле состоит из нескольких подвидов, каждый из которых имеет свою собственную генетическую структуру и уникальный психологический профиль. Это правда, что мы смешанные люди, но наши подвиды по-прежнему четко разделены. Мы считаем, что так и должно быть, точно так же, как хороший заводчик не спаривает призовую таксу с лабрадором на улице».

По обе стороны стола раздался смех, за которым последовал хор мычания и тявканья. Щеки Моргана покраснели, и Халиф начал требовать порядка.

«Дворняжки зачастую сильнее и менее нервозны, чем чистокровные», — сказала Джамила. «В любом случае люди — не собаки, которых нужно «разводить»!»

Морган нахмурился. «Селективное разведение принесет пользу человечеству. Лошадь смешанной крови не сможет победить арабскую лошадь на ипподроме или тянуть тяжелые грузы, как бельгийская лошадь или першерон. Мы, конечно, не настаиваем на принудительном разведении».

«Спасибо вам за это!»

«Тем не менее, поощрение оставаться в границах подвидов кажется хорошим делом. Генетические слабости… восприимчивость черных к серповидно-клеточной анемии, например… можно сдержать, сократить и, будем надеяться, победить, не позволяя им распространиться на всю человеческую расу посредством случайного размножения».

«Вы индийский мусульманин?» — спросил Халиф девушку. Когда она кивнула, он сказал: «Я так и думал. Наша Община Всевышнего Аллаха не интересуется генетикой так сильно, как исламом… вы это поймете. Мы хотим однородного исламского общества, свободного от «Уайти» и разложения, которое разрушает наш народ! Мы хотим ислама, и мы хотим уйти. Если бы вам, индийским мусульманам, не приходилось всегда воевать с индусами, вы бы добились большего прогресса, как Япония или Корея».

«Прогресс? Промышленность, технологии, потребительские товары… это еще не все!»

«Не смешите меня с «мистической Индией» или Махатмой Ганди в подгузнике, мисс! В свое время я видел очень жадных и грязных гуру. Материализм лучше, чем простая жизнь, толкающая плуг. Это намного лучше, чем быть бедным и безработным в трущобах, наблюдая, как распадается твоя семья, а твои дети растут среди преступности и наркотиков!»

«Есть вещи, которые ты мог бы сделать…!» Джамила горячо возразила.

Морган прервал ее. «Пожалуйста, Джамила. Позвольте мне сказать еще одну вещь о нашей концепции этноса: это больше, чем просто генетическая раса. Это гештальт расы, культуры, истории и воспринимаемой психологической и духовной идентичности. Мы принимаем тех, кто может стать единым целым с нами и разделить нашу однородность. Те, кто этого не делает… или не может из-за видимых и неразрешимых различий… являются «другими». Это реальность. Так оно и есть, и утверждать что-то иное — лицемерие».

«Вог начинается в Кале», — с некоторой тоской процитировал Халифа. — Никаких больше лекций, пожалуйста!

— Добро пожаловать, Хогбо, в «кофе» и к дяде Томам! — крикнул один из черных пчёл, стоящих за столом. Он добавил непристойный жест.

Раздался шквал щелкающих болтов и приближающихся дул.

Лессинг был на ногах. «Кто-нибудь из вас, придурков, когда-нибудь участвовал в перестрелке? В комнате такого размера? Знаете ли вы, что делает стежковый пистолет? Рига-71?» Он ткнул пальцем в сторону оружия одного из черных телохранителей. — Проклятый гранатомет?

Халиф присоединился к нему, громыхая по столу могучим кулаком: «Братья! Эй, вы, годзо! Он прав! Выпейте Джанго! Зеленый свет… мы здесь подъезжаем!» Он добавил еще что-то на непонятном черно-английском жаргоне. Моргану, который остался сидеть, Халиф сказал: «Возьмите своих годзо под контроль! Кто выиграет, если мы поругаем себя? Какой же тогда этнос наследует землю? И никаких насмешек по поводу «кротких»!»

Реакция Моргана оказалась смелее, чем Лессинг мог ожидать. Сэм встал, улыбнулся и сказал: «Сейчас мы уйдем. Отправьте кого-нибудь с любым планом, который вы придумаете. Он проигнорировал направленную ему в нос «Ригу-71». — Пойдем, Лессинг, Джамила.

Орудия снова медленно опустились. Лессинг жестом предложил Энсли вывести Джамилу на улицу, но она покачала головой.

Морган сказал: «Мы проконсультируемся с нашими советниками…»

— Ты имеешь в виду Восемьдесят пять? Халиф осмотрел бледные полумесяцы своих ногтей. «У нас тоже есть доступ к Восемьдесят Пятому».

Морган не выказал удивления. Он ответил: «А кто нет? О, вы понимаете, что наше высшее руководство должно принимать решения по всему, что мы говорим здесь, в Лос-Анджелесе?

Халиф кивнул. «Я знаю. Герман Малдер и его международный комитет, люди позади… или справа от… Йонаса Утрама. А пока давайте договоримся, чтобы ваши лилейно-белые штурмовики не сталкивались с моей Черной силой, Mrica-uber-alles godzoes!»

«Звучит отлично. Четыре месяца тебе достаточно?»

«Должно быть. Мы не будем выступать против плана Аутрама по перегруппировке вооруженных сил, но мы хотим иметь право голоса, право вносить предложения по поводу офицеров и подразделений. Зеленый свет?»

«Хорошо, мы сможем это сделать». Морган обратился к Лессинг: «Пошли». Их кадровые солдаты начали выходить.

«Ах, чуть не забыл! Я собирался вам рассказать. Улыбка Халифа снова засияла. «У нас есть профилактические меры против Пакова… по крайней мере, для начала. Я собирался предложить это в качестве доказательства нашей добросовестности. Он махнул рукой, и помощник протянул ему простой коричневый флакон с лекарством.

«Что?» — воскликнул Морган.

«Вы слышали о зомби?» Дюжина белых таблеток размером и формой с пуговицы воротника высыпалась на ладонь Халифа. Словно мальчик, стреляющий шариками, он кинул один из них Лессингу, и тот поймал его в воздухе. «Сохраните это как дар Аллаха, мистер Лессинг. Или, скорее, от богов вуду, поскольку все началось с наших братьев на Гаити, когда их эксплуатировали Испания и Франция».

«И другие негры!» Морган не мог не добавить.

«Это производное яда рыбы фугу: тетродотоксин, основной ингредиент смеси из сосков жабы, хвостов ящерицы, пальцев тарантула и человеческих костей, составляющих коктейль, который хунганы… жрецы вуду… подают людям, которых они считают социально некорректно. Он замедляет обмен веществ жертвы до такой степени, что даже современная больница может объявить его мертвым, если врачи не обратят на это внимания. Если зомби не похоронить… или, что еще хуже, не забальзамировать… он просыпается через некоторое время. Насколько позже, мы до сих пор не уверены: от дня до недели. У оригинального зелья был только один серьезный побочный эффект: оно обычно вызывало обширное повреждение мозга. Именно это и создало образ ночного ужастика «труп из могилы». Ну, знаешь, «зомби-перетасовка».

«Это… это мешает Пакову?» Морган взглянул на планшет в руке Лессинг.

«По мере. Я сказал, что это начало. Исследователь… чернокожая женщина-ученый, вы будете рады узнать… обнаружила, что тетродотоксин подавляет смертельное свертывание крови, вызванное Паковом. Пока не ясно, почему. Поговорите с доктором Эллен Джефферсон Кирк в медицинской школе Беркли. Именно она и ее команда работают над этим».

В глазах Лессинга маленькая белая таблетка казалась такой же безобидной, как аспирин. «Эта… э-э, усовершенствованная форма… все еще вызывает повреждение мозга?»

«Меньше, чем «классический» вариант, но все равно представляет опасность. Вы не можете без риска подавить метаболизм человека на какое-то время. Здесь у нас есть профилактическое средство, почти такое же плохое, как сама болезнь, например, разлом черепа камнем, чтобы уменьшить опухоль мозга».

Морган продолжал смотреть на таблетку. «Мы благодарны за это. Посмотрим, как он загустеет… усовершенствован.

«Вот, вся бутылка для тебя. У нас есть больше».

«А этот доктор Кирк не будет возражать, если я покажу это другим людям? Мы можем обещать сохранить ее патенты в неприкосновенности».

«Ее не волнуют патенты. Это для человечества. Она уже поговорила со швейцарцами и японцами. Главное — остановить Пакова, хотя сейчас это не поможет. Паков исчерпал себя в Европе и вымирает в Африке и Азии. В лучшем случае это всего лишь профилактика. Доктор Кирк только надеется, что это будет препятствовать использованию Пакова в будущем».

— Конечно, против Старака это бесполезно. Морган осторожно взял предложенную бутылку. «Мы сделаем все, что сможем».

— Мы тоже.

Никто не предложил пожать руку. Лессинг вышел вперед, а остальные последовали за ним. Он небрежно уронил свою маленькую таблетку в карман рубашки; Никогда не знаешь, когда такая вещь может пригодиться. Джамила скользнула на заднее сиденье лимузина, а Морган присоединился к водителю впереди.

«Это было милое проявление мужественности, — заметила Лессинг Моргану, — гуманитарная черная женщина-ученый».

Морган обернулся и пронзил его взглядом. «Она прошла обучение научным методам, разработанным Белыми, в образовательной системе Белых, и она работает с созданными Белыми теориями, инструментами и материалами. Она — продукт целиком и полностью изобретательности и предприимчивости Белых! И, — добавил он, — она еще и порядочный человек. У нас, «Хогбо», нет монополии на порядочность.

«Как мило с твоей стороны признать это», — заметила Джамила. «Без сомнения, это результат хорошей обстановки и проживания так близко к ее белым коллегам».

Морган отказался попасться на удочку. «Окружающая среда — главный фактор. В любой популяции тоже есть крайности… гауссова кривая, знаете ли: высшие члены и низшие. Когда вы сравниваете две гауссовские кривые, вы можете прийти к значимым выводам о различиях между целыми группами. Этот доктор Кирк, вероятно, намного выше среднего по любой шкале. К исключительным генам добавьте преимущества благоприятной домашней обстановки, хорошего образования, стипендий, профессиональной занятости и тому подобного. Такой индивидуум вряд ли сможет проиграть! Но загляните как-нибудь в гетто, если хотите увидеть другую сторону истории».

«Не хуже белых трущоб Англии девятнадцатого века!»

«Как я уже сказал: окружающая среда помогает или препятствует тому, что вы унаследуете».

«Судя по количеству чернокожих юристов, ученых, ученых, художников, бизнесменов, администраторов и т. д. в наши дни, с окружающей средой все в порядке».

«Верно, но кто вообще это создал? Кто его сейчас поддерживает?»

«Почему бы вам не согласиться на многорасовое государство? Зачем тратить потенциал? Зачем разделять расы? У каждого человека есть что предложить, какой-то талант может быть использован обществом».

«Помните, что идея «Родины» принадлежит Халифу, госпожа! Пятьдесят шестьдесят лет назад некоторые белые группы предложили отделиться и сформировать монорасовое белое государство на северо-западе Тихого океана, где они не будут беспокоить либералов и их друзей. Теперь Халиф хочет наоборот».

«Вы мне не ответили. Зачем вообще разлука?»

«Все просто: мы не можем их ассимилировать, а они нас. Мы разные: можем общаться, даже дружить. Но они никогда не смогут быть нами. Они заметны, как сказал Халифа, а также генетически и культурно различны. Однородное сообщество работает лучше, чем гетерогенное, и государство должно отвечать коллективной воле своего народа. Наш этнос требует справедливой и демократической системы, в которой наши граждане будут объединяться в одном направлении. Мы не сможем этого достичь, пока общество представляет собой путаницу ссорящихся, взаимно недоверчивых компонентов».

— Значит, вы не утверждаете, что негры и другие генетически неполноценны?

«Они разные. Не сильно, поскольку слон отличается от мыши, но в небольших, тонких аспектах, которые не проявляются, пока вы не увидите их в совокупности. В любом случае, невозможно дать определение «неполноценному», кроме как с учетом конкретных характеристик. Некоторые меньшинства могут найти возможность слиться с нашим этносом; другие не могут, как я уже сказал. Последним лучше разойтись и жить в другом месте, с минимальными трениями, насколько это возможно. И они, и мы выиграем».

«Почему в вашем обществе не могут сосуществовать такие меньшинства, как существуют в Индии индуисты, джайны, индийские христиане и сикхи?»

Морган радостно хлопнул по кожаной спинке автокресла. «На этот раз попала, леди! Вы сами — живое доказательство того, что сосуществование не работает! Вы и индусы происходят примерно из одного и того же народа, говорите на одном языке, едите одну и ту же пищу и соблюдаете схожие обычаи, но вы представляете для них экономическую угрозу и принадлежите к другому этносу! Вот почему вы столько веков перегрызли друг другу глотки! Сосуществование? О да, расскажи мне все об этом!

«Есть исторические причины!»

«Такие всегда есть. Как только все признают, что наш этнос правит на нашей территории, мы сможем сосуществовать с некоторыми из наших меньшинств, мы сможем дружить с другими этносами и государствами, и мы сможем сотрудничать в построении многоэтнического мира. Со временем мы думаем, что наш этнос возьмет верх, а другие исчезнут, как я вам уже говорил».

Глаза Джамселы блестели. «Почему бы просто не скреститься сейчас? Избавьте себя от проблем разделения, приспособления, новой ассимиляции… и кровавых расовых войн на этом пути?»

«Потому что мы не думаем, что расовое смешение генетически полезно, и оно также вызывает ненужную культурную напряженность… в то время, когда мы сталкиваемся с другими ужасающими проблемами. Даже если все другие этносы в мире в конечном итоге ассимилируются с нашей, мы все равно будем хотеть сохранить генетическое разделение между основными расовыми группами. Мы считаем, что это лучше для вида!»

Лессинг получил все, что мог. Он закричал: «Ой, замолчите вы оба! Хватит, черт возьми! С трудом он схватил запястье Джамилы и издавал тихие звуки, пока она не утихла. Морган ухмыльнулся, поднял бровь, затем повернулся и чопорно посмотрел вперед в переднее окно. Энсли ничего не сказал, хотя в водительское зеркало они видели его взгляд.

Лессинг пришел к другому решению: они с Джамилой никогда не будут счастливы здесь, с этими одноголосыми идеологами. Это не сработает.

Они не разговаривали, мчась обратно на север по замусоренной, разрушающейся автостраде. Облака желтого загрязнения, затмевавшие город утром, унеслись в море и сменились грозовыми тучами стального цвета. Земля пахла сыростью, дымом и едким запахом бензина, мусора и химикатов. Это напоминало Лессингу Лакхнау, за исключением того, что здесь не хватало сладких ароматов горящего угля и специй. В горах на востоке гремел гром, похожий на приглушенный артиллерийский огонь. Это вызвало другие, менее приятные воспоминания.

Они проснулись ночью от грохота снаружи; Однако это было рукотворное, а не небесное явление. Лессинг включил телевизор и всю ночь слушал взволнованную болтовню диктора о беспорядках в районах чикано, о черных «ванго» возле Уолтса, о действиях и реакциях полиции и Национальной гвардии, об оружии, зажигательных бомбах и ненависти.

Всегда ненависть: состояние человека.

Что спасло человечество, так это параллельные качества надежды и любви. Было бы неплохо добавить «и прощение», но, похоже, этого было не так много.

Он не спал, моргая совиными глазами на экран, еще долго после того, как Джамила превратилась в спящую смесь черных шелковых локонов с ароматом сандалового дерева среди возмутительных розовых подушек.

Паков и Старак не уничтожили западную цивилизацию, ни с грохотом, ни даже с хныканьем. Однако они могли разбалансировать центральный маховик. Теперь центробежная сила постепенно разбрасывала внешние, более свободные куски, и, наконец, все это разлетелось на фрагменты, как вертушка фейерверка четвертого июля. Что тогда останется от хваленого предприятия человечества?

Ничего, кроме угасающих искр, разбросанных тут и там по всеохватывающей, устрашающей, всепоглощающей бархатной тьме.

Ему нужно было вытащить себя и Джамилу отсюда, из этого разлагающегося, полного ненависти и ненавистного города, из Соединенных Штатов и Европы, а также из Азии, если уж на то пошло! Он должен был уйти в отставку еще в апреле в Новом Орлеане.

Как только они поженятся, он и Джамила уедут. Но куда они пойдут? К Копли в России, как саркастически предложила Джамила? Ей нужна была жизнь, а не суровое существование в лагере! Мог ли он сменить профессию? У него не было никаких навыков — и не было возможности получить их в этом постпаковском мире.

Он и Джамила, конечно, могли бы расстаться: он присоединился бы к Копли (работа, которую он знал лучше всего), а она пока жила бы со своей семьей на Тенерифе. Нет, это было глупо! Больше никаких разлук!

Партия Человечества предлагала Лессингу единственное убежище, хотя оно и было в некотором смысле неприятным. Они не могли жить в Индии или Пакистане, Европа была ужасом, и Соединенные Штаты тоже становились невозможными. Малдер сказал, что дверь в Понапе всегда будет открыта. Работа менеджером курорта (и по совместительству сержантом-инструктором) на далеком дружелюбном острове теперь казалась ему лучше, чем любая из альтернатив.

Он принял решение.

Завтра он позвонит Малдеру в Вирджинию и попросит о переводе.

Про себя он пробормотал единственное понапеское слово, которое выучил: kaselehlia. Это означало и «здравствуйте», и «добро пожаловать»; в нем действительно была мягкая, теплая и дружелюбная нотка.

Но ты полностью уничтожишь их; а именно, хетты, амореи, хананеи, и Ферезеи, и Евеи, и Иевусеи, как повелел тебе Господь, Бог твой.

— Второзаконие 20:17

И поразил Иисус всю страну гор, и южную, и долину, и источники, и всех царей их; он не оставил никого в живых, но полностью уничтожил все живое, как повелел Господь Бог Израилев.

— Иисус Навин 10:40

И когда Господь, Бог твой, предаст их пред тобою, ты поразишь их и полностью истребишь их; не заключай с ними завета и не проявляй к ним милости.

— Второзаконие 7:2

Ибо ты народ святой у Господа Бога твоего; Господь, Бог твой, избрал тебя, чтобы ты был особенным народом среди всех народов, которые есть на земле.

— Второзаконие 7:6

И ты истребишь весь народ, который Господь, Бог твой, избавит тебя; глаз твой не пожалеет их.

— Второзаконие 7:16

Евреи — самый замечательный народ в истории человечества, потому что всякий раз, когда перед ними стоял вопрос «быть или не быть», они всегда со сверхъестественной проницательностью решали быть любой ценой: даже если эта цена была радикальная фальсификация человеческой природы, естественности, реальности и всего внутреннего мира, как и мира внешнего.

— Антихрист, Фридрих Ницше

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Воскресенье, 17 января 2044 г.

Библиотека Клуба Лингани стояла на возвышении. Здесь было на градус-два прохладнее, чем в доме Лессинга на берегу залива Мадолениум. Здание было новое, длинный однокомнатный каркасный домик с приделанным к фасаду «офисом», и все еще пахло опилками, краской и лаком.

Часы Лессинга показали, что уже за полночь. Он не мог заснуть и не хотел беспокоить Джамилу. Поэтому он надел штаны, рубашку и кроссовки и пришел сюда, чтобы осмотреть вещи.

Понапе пришлось доказать Лессинг, что книги могут приносить удовольствие. Он никогда не был большим любителем чтения, что стало причиной многих страданий во время его краткого знакомства с колледжем, но на острове чувствовалась одинокая, отрезанная атмосфера Робинзона Крузо, которая делала чтение более привлекательным, чем спутниковое телевидение, секс, наркотики и т. д. алкоголь или другие развлечения, к которым иногда были склонны посетители южной части Тихого океана.

У него была и еще одна причина для чтения, в которой он стеснялся признаться Лизе, Борхардту или Дженнифер. Он всегда интересовался военными вопросами, но в долгих исторических дебатах, в которых его товарищи коротали время, его превзошли. Поэтому он спокойно начал читать о Второй мировой войне. Отсюда был всего лишь шаг до других тем: возможно, ничего особенно научного, но на голову выше комиксов, которые Ренч включал в свои поставки из Соединенных Штатов.

Он щелкнул выключателем, и его ослепил резкий белый свет неэкранированных лампочек. Он почти пошёл на сигнализацию!

Кто-то был здесь, сидел в темноте на стуле у единственного окна.

Он прищурился и был удивлен, увидев Абу Талиба, получившего британское образование «потомка» из Сирии. Араб и его семья уже три месяца были гостями клуба — на самом деле беженцами.

«Господи, ты меня напугал!» Лессинг зарычал. «Я думал, ты кикиберд!» Он вынул руку из кармана и заметил, что она дрожит. Постоянное напряжение делало это даже для опытного простого человека!

Араб изящно встал. Он был высоким, с волнистыми черными волосами, раздвоенным подбородком и большими выразительными темными глазами, которые описывали как «сверкающие». В более дружелюбные времена он мог бы стать кинозвездой. На нем была белая спортивная рубашка с открытым воротом, белые штаны и сандалии на ремешках.

Он сказал: «Мне очень жаль, мистер Лессинг».

«Никто не должен находиться здесь в нерабочее время!» Лессинг разрядил свое напряжение в порыве официальной досады. — А почему бы не включить свет?

«Темнота успокаивает, и отсюда открывается вид на залив. Мы, жители Востока, время от времени медитируем, понимаешь».

Мужчина, очевидно, шутил, хотя с британцами это было трудно сказать. Лессинг огляделся, но не увидел ничего необычного.

Абу Талиб, казалось, был расположен поговорить. «Чертова влажность! Почему Герман выбрал Понапе — загадка! Это не Шангри-Ла». Кривой британский акцент не соответствовал лицу; это действительно дало Ренчу возможность подражать во время переговоров.

— Я тоже не хотел тебя беспокоить. После книги».

«А?» Абу Талиб провел пальцем по корешкам томов на полке рядом с ним. — Соорудить настоящую библиотеку, да?

«Обычно я придерживаюсь романов». Чего он действительно хотел, так это недавно появившейся истории бронетанковых войск в Баальбекской войне. Его яркая красная пылезащитная крышка не была видна на каталогизирующем столе. Кто-нибудь еще это уже проверил?

«Заинтересованы в веселых лентах с помпонами? Думаю, я знаю, где их держит мистер Бауэр… для назидания старшим членам, вы понимаете.

Другой все еще шутил? «Не совсем. Я предпочитаю делать, чем смотреть. У меня никогда не было привычки к помпонам.

Араб улыбнулся. — Я тоже. Боюсь, история — моя чашка чая.

«Твой…?»

«Ой. Чашка чая. Мое хобби… мой порок.

«Я слышал, что многие из этих книг взяты из вашей библиотеки в Сирии».

«На самом деле, моего отца и деда. Меня бы сейчас арестовали в Дамаске.

«В Америке тоже. Я рассматривал некоторые из них.

«Да, те, которые об истории двадцатого века не являются «политкорректными».

«Те, которые говорят, что «Холокоста» никогда не было? Что Адольф Гитлер был хорошим парнем в белой шляпе?»

«Что? О, ах, да… белая шляпа. Я понимаю. Не так. «Холокост» действительно случился. Но все произошло не совсем так и в той степени, которую утверждают историки истеблишмента. Многие люди действительно умерли от тифа, недоедания и других болезней, но не те «шесть миллионов», о которых заявляли евреи».

Лессинг подавил фырканье. — И никаких зверств, я полагаю?

«О, были, но не из-за системной политики. Там были садисты и жестокие охранники, такие есть в каждой тюремной системе, особенно когда из-за войны нельзя быть привередливым. Некоторые ревностные бюрократы также «выполняли приказы» способами, рассчитанными на «быстрое решение проблем»».

«Если были зверства, почему немцы ничего с ними не сделали?»

«О, они это сделали. В 1943 и 1944 годах немцы… СС… провели расследование зверств в лагере Бухенвальд. Мало того, что комендант лагеря Карл Кох был казнен, расследование выявило и другие преступления. По восьмистам делам вынесено около двухсот приговоров. Это, конечно, не освобождает Германию от ответственности за тяготы войны, но проливает на вещи несколько иной свет».

— Ренч говорит, что газовых камер тоже не было. Он знал, что это вызовет раздражение у этого человека.

«Я думаю, он прав. Некоторые из них были построены после войны специально для туристов: они даже не герметичны. Другие представляли собой просто складские подвалы. Циклон-Б, цианидный препарат, который предположительно использовали немцы, является дезинфицирующим средством; убивает блох и вшей на одежде. Он весьма смертелен, но отравлять им помещения, полные людей, непрактично; после каждого отравления газом придется ждать день или больше, чтобы он рассеялся, и понадобится хорошая защитная одежда для палачей и их помощников… которую, кажется, никто не видел ни в одном из лагерей. Не выдерживает критики и история о фургонах, набитых выхлопными газами угарного газа. Более поздние эксперименты показывают, что это не работает: отнимает много времени, неэффективно и совершенно непрактично.

«Господин Лессинг, когда вы слышите эти истории о «газовых камерах», следует помнить, что пропаганда союзников мифологизировала нацистов: «немецкого зверя», как его называл Эйзенхауэр, нужно было изгнать. После войны раздался призыв к справедливости… и мести. Евреям… а также многим политикам и другим людям, зависящим от евреев… было полезно поддерживать эти чувства».

«Большинство людей говорят, что справедливость — это главное». «Большинство людей не читают книг. Или они читают только те, которые выпускают крупные издатели. Вы читали ту статью… ту, что о «резне в Мальмеди»? Немцы якобы вырезали пленных американских солдат возле Мальмеди в Бельгии в 1944 году. После войны американцы судили семьдесят три «преступника» и приговорили некоторых из них к смертной казни. Вы будете удивлены методами, используемыми для получения «признаний!» Было ли это справедливостью? А знаете ли вы, что в апреле 1945 года американские войска убили более пятисот немецких солдат, сдавшихся в плен в лагере Дахау? Никаких испытаний. Их просто выстроили в ряд и расстреляли. Справедливость?»

«Я видел, что Иззи сделали в Дамаске. Это не делает каждого израильского солдата монстром! Месть… ненависть военного времени.

«Именно моя точка зрения! Я спрашивал тебя о справедливости. Лессинг отвернулся. «Это произошло сто лет назад. Это все равно, что волноваться из-за резни в Литтл-Биг-Хорне!»

«Евреи говорят, что это надо помнить: «Никогда больше!» Мы, Потомки, так же хотим, чтобы об этом помнили, потому что мы никогда не добились справедливости. Нас преследовали, поносили, сажали в тюрьмы и убивали. Никто не смотрит на наши доказательства. Наши аргументы являются «оскорблением устоявшейся истории» и «оскорблением памяти о Холокосте». Наши книги запрещены в Америке, несмотря на Первую поправку к вашей Конституции. Разве свобода слова доступна только тем, у кого есть избиратели и деньги?»

В маленьком квадратном здании было душно. Лессинг закрыл дверь и теперь подошел, чтобы открыть ее. «Я до сих пор не вижу в Адольфе Гитлере мистера Славного Парня».

«Не будьте упрощенцами! Гитлер знал, что нужно Германии, и сделал то, что нужно было сделать. О нем, я думаю, написано больше книг, чем об Иисусе Христе, но девяносто девять процентов из них увековечивают одну и ту же старую чепуху, те же басни и ложь, те же домыслы… некоторые столь же надуманные, как «Тысяча и одна ночь»! История требует доказательств, г-н Лессинг, а не эмоций, какими бы благими они ни были. Однако общество хочет, чтобы его герои и злодеи были чисто белыми или чисто черными. Людям нравится быть избирательно слепыми: они игнорируют неприятные факты, отказываются о них говорить и прикрывают их, как кошка, затирающая песком свои фекалии! Людям нужны истории, которые заставляют их чувствовать себя хорошо».

«Как говорит мой друг Чарльз Рен: «История — это шлюха, которая знает, на какой стороне кровати ее задница лучше».

«Э? Что? Ох… ага, вполне! «Улучшение» называется «деньги». У наших противников этого предостаточно!»

«У ваших людей тоже есть деньги. Движение нанимает рекламные агентства и PR-фирмы. Я знаю.»

«Да, сейчас дела идут лучше, чем раньше, но нам предстоит пройти долгий путь. Наши оппоненты объявили незаконным «ложь» об истории, «осквернение памяти шести миллионов погибших»… или даже оспаривание «устоявшейся точки зрения» на самых абстрактных исторических основаниях. Агентство вашего правительства Соединенных Штатов постановило, что «Холокост не подлежит обсуждению». Однако не мы позорим мертвых. Мы хотим правды… и если это противоречит нашим убеждениям, то пусть будет так! Нет, это наши оппоненты переиграли прошлое. Что еще можно назвать написанием движения, нации, эпохи… и написанием чего-то совершенно другого?»

«Эм…»

«Приходят ли люди в ярость, когда кто-то спорит о правильности или неправильности нормандского завоевания 1066 года? О резне, устроенной испанскими конкистадорами в Мексике… более миллиона индейцев Центральной Америки были убиты между 1492 и 1600 годами? На протяжении всей истории гибли невинные, в том числе американцы, в дюжине войн; вы можете свободно обсуждать эти конфликты, даже если вы выставите «традиционных» историков в глупом свете! А что бы сказал судья, если бы кто-то подал в суд на сторонников плоской Земли за «лгать» о географии и астрономии? Или если бы неоязычники подали в суд на христианские церкви за «ложь» об императоре Нероне? На самом деле не такой уж и плохой парень! Нет, сейчас у нас есть инквизиция, цензура, подобная Управлению индекса католической церкви. Ему не нужны дыбы и кол, потому что его санкции более эффективны!»

Разговор беспокоил Лессинга. Эти люди были правы в одном: «традиционный» взгляд на историю настолько прочно укоренился в голове каждого западного ребенка, что он чувствовал себя виноватым — почти испуганным — даже слушая этого серьезного, сухого, книжного оксфордского арабо-немца. Это было все равно, что сказать своим детям, что Санта-Клаус — это Дьявол. Потребовалось немало смелости, чтобы подвергнуть сомнению такие эмоциональные догмы, как те, которые окружают предполагаемый «Холокост». Он задумался над другой темой. — Ты скоро сможешь вернуться домой?

«В Дамаск?» Араб пожал плечами. «Наверное, никогда. Не под властью Израиля. Возможно, мы сможем поехать в Оман… у моей жены там есть дядя. Иззи никогда не оккупировали Оман, а лишь немного его «защищали». Вы не жили, мистер Лессинг, до тех пор, пока вас не «защитили» израильтяне».

«Они жесткие. Я работал на них. Я был в батальоне наёмников полковника Копли во время Баальбекской войны. Я видел, что произошло с Дамаском, Алеппо и другими местами. Некрасиво.

«И вы не совершали никаких злодеяний во время войны? Никогда не видел никого, кого можно было бы остановить?

Лессинг ничего не сказал. Его участие, его личная вина были ящиком Пандоры, который он так и не открыл. Лучше было не смотреть.

Абу Талиб продолжил. «То, что озадачивает нас, жителей Ближнего Востока, — это постоянная, радостная и неясная готовность Америки продолжать платить за Израиль! Это не соответствует вашим разговорам о демократии, свободе и личной свободе! Вы знаете, что сделали Иззи: начиная с резни в Дейр-Ясине в 1948 году, чтобы напугать арабов и выгнать их из Палестины; о преднамеренном нападении на корабль ВМС США «Либерти» с убийством тридцати пяти ваших моряков еще в 1967 году, чтобы помешать ему подслушивать «Иззи»; вторжению в Ливан с его ужасающими жертвами, включая массовые убийства в лагерях беженцев, в которых участвовали некоторые высокопоставленные израильские офицеры; убийства арабских заключенных израильской тайной полицией, за которыми позднее последовало сокрытие; шпионить против Соединенных Штатов и красть у вас материалы для ядерного оружия; массовым избиениям и расстрелам палестинских детей на оккупированных территориях в 1980-х и 90-х годах; до ужасных злодеяний, которые они совершили при разграблении Каира в 2002 году… вплоть до Баальбекской войны! А вы, люди, продолжаете платить за это… проповедуя мир и братскую любовь остальному миру! До Старака в вашем американском Конгрессе почти не было голоса несогласного! Вы предоставили десятки миллиардов долларов и позволили израильтянам уйти от ответственности, не вернув их… потому что они заставляют вас чувствовать себя виноватыми своими историями столетней давности о «Холокосте»! Сомневаюсь, что даже Аутрам сможет их остановить.

«Ничего нового. Деньги и политики: мед и пчелы, как говорил мой отец».

«Единственное, что меня больше всего озадачивает, — это слепое согласие Германии выплатить «военные репарации» Израилю… стране, которой даже не существовало во время Второй мировой войны! Более 200 миллиардов марок, и все еще платят! Даже несмотря на всю вину, которую евреям удалось возложить на Германию, это не имеет смысла. Немцы, родившиеся после 1935 года, не могут быть виноваты больше, чем вы, из-за обращения ваших предков с американскими индейцами! Я удивлен, что французы до сих пор не собирают «репарации» за завоевание Цезарем Галлии!»

Лессинг заметил нужную ему книгу под стопкой журналов. Он вытащил его и попробовал другую тему: «Вашей семье нравится южная часть Тихого океана?»

Араб остановился, подняв палец, чтобы подчеркнуть еще одну мысль. Он моргнул и сказал: — Надя приспосабливается, а Сами и Фейсал думают, что пляж создан специально для них.

Сирийская жена Абу Талиба, Надя, в юности была красавицей, но теперь ее привлекательность лучше всего можно было бы охарактеризовать как «обильную». Двое его сыновей-подростков увлекались плаванием, спортивными автомобилями, блудными карманными деньгами и девочками. «Испорченный испорченный» — вполне справедливое описание. Ребята поставили перед собой задачу оценить сексуальный потенциал каждой из пятидесяти студенток, присланных бразильским отделением партии. Они выполняли это эффективно и с энтузиазмом — поодиночке, парами или отрядами. Новая немецкая жена Феликса Бауэра, Хельга, была вынуждена посвятить несколько занятий срочному половому воспитанию вместо генетической теории, как предписывала учебная программа.

Араб прервал размышления Лессинга. — А ваша жена, мистер Лессинг? Она учит Надю индийской кулинарии и взамен учится готовить пахлаву. Прекрасно приспосабливаешься, а?

Лессинг кивнул. Честно говоря, он не знал. Джамила была загадкой. Внешне она хорошо адаптировалась. Она играла в теннис с сыновьями Абу Талиба, училась бриджу у миссис Делакруа, ходила на прогулки и плавала с Хельгой Бауэр, ездила в Колонию, единственный город Понапе, чтобы пообщаться с живущими там семьями индийских купцов, и вела безупречный дом. И все же Лессинг чувствовал незавершенность: не все было прямо на поверхности.

Они обсуждали возможность завести детей, но Джамила хотела подождать. Что, если Паков появится снова? Или кипящие войны в Европе будут обостряться? Или беспорядки в Соединенных Штатах перерастут в гражданскую войну?

Мир стал слишком опасен для детей, сказала Джамила. Это не оправдание, ответил Лессинг: во время войн рождается больше детей, чем в мирное время. Они росли, жили и умирали, каким-то образом поддерживая существование вида. Она только улыбнулась. Через некоторое время он сдался.

Ее проблемой может быть тоска по дому, культурный шок, изоляция от собственного народа. Она больше не обсуждала историю и генетику с приверженцами партии, а сосредоточилась на ежедневных делах. Все, что мог сделать Лессинг, — это оказать любовь и поддержку. Что он и сделал в меру своих неловких способностей.

Когда он начал заполнять кредитную карту для покупки книги, он был удивлен, увидев, что стол был ярко освещен светом из окон.

Свет?

Из окон?

В полночь?

Он обернулся, ошеломленный.

Там было пять огней. Пять ярких белых солнц поднялись и висели прямо над обсидиановым морем. Он услышал рев двигателей вертолета.

Солнца были боевыми прожекторами, вроде тех, что используются для освещения наземных целей в ночное время!

Он уставился на Абу Талиба, когда хриплый треск установленных на вертолете мини-пушек и визгливый грохот ракет класса «воздух-земля» заставили скрепки танцевать на столе.

Неужели на сторожевой башне никого не было? Кто дежурил в радиолокационной и гидролокационной комнате комплекса связи?

Лессинг выбежал за дверь. Ему нужно было добраться до своих людей, организовать оборону. Кто, черт возьми, напал на них?

Еще один взрыв ракеты ослепил и оглушил его. Роза красного пламени расцвела над затемненными спальнями, и пылающие обломки посыпались вниз. Из-за здания связи раздались крики и вопли, и он услышал более легкий треск автоматических винтовок. Кто-то с их стороны стрелял в ответ, хотя и безуспешно.

Куда он собирался? Он позволил своим боевым нервам взять верх и оказался прижатым к пахнущим смолой доскам южной стены здания собраний, а Абу Талиб был рядом с ним. В ярком оранжево-красном свете центрального плаца он увидел бегущих людей, большинство в ночной рубашке, один или два почти обнаженных. Там тоже были тела, грудами свалившиеся на траву.

«Где…?» — прошептал араб ему в ухо.

Он решил.

«Вниз, к берегу… возьми Джамилу… и твою жену! Подписывайтесь на меня! Делай, как я!» Он двинулся зигзагами, Абу Талиб следовал за ним.

Из освещенного сзади дыма выросла фигура. Это был Уэйн Мэллон, одетый в одни боксерские шорты, сжимая в обеих руках стежковый пистолет. Они забрасывали друг друга вопросами, но Мэллон ничего не знал. Он был на связи. У дежурного стажера было меньше минуты, чтобы возбужденно болтать на экранах радаров, прежде чем из океана взлетела первая большая птица, извергающая смерть. Связь теперь превратилась в горящую оболочку.

«Ну давай же!» Лессинг снова побежал, скрипя кроссовками по гравийной дорожке. Двигатели вертолетов все еще пыхтели над их головами, но ракеты и мини-пушки замолчали.

Высадка десанта была неизбежна!

Они встретили одну бразильскую студентку, девушку лет пятнадцати. Где-то она нашла пистолет-пулемет «Рига-71», и Лессинг остановился, чтобы вырвать его у нее. Она не знала, что делать с оружием, а оно ему было нужно. Она кричала на него по-португальски, но все, что он мог сделать, это указать ей на предполагаемую безопасность деревьев за периметром клуба.

Им потребовалось пять минут, чтобы преодолеть путь от библиотеки до берега. Путь им преградили растерянные люди, кто-то раненый, кто-то ошеломленный. Баллоны с пропаном за столовой начали взрываться с яркой и смертоносной регулярностью. Три прожектора, установленных на вертолете, погасли, но два все еще кружили над плацем. Большая часть стрельбы прекратилась.

В переулке рядом с актовым залом они увидели своих первых противников: двух мужчин в обтягивающих черных комбинезонах, с тяжелыми рюкзаками, придававшими им вид марсианских существ, лица были скрыты пластиковыми козырьками со встроенными кукурузными звеньями. На одном из них был шлем, как у греческого воина. Лессинг увидел тусклый красный глаз, мерцающий на его гребне: ночное зрение. Оба были вооружены короткоствольным автоматическим оружием. На таком расстоянии он не мог этого сказать, но оружие выглядело израильским.

Он оттащил Мэллона и Абу Талиба в тень за одним из классов. — Бесполезно, — выдохнул он. — Мы можем проигнорировать этих двоих, но у них будет поддержка. Спускаемся на пляж, мимо эллинга. Я отделился там. Отправляйся ко мне. Мэллон, ты останешься с Абу Талибом и вытащишь его семью из клуба. Зеленый свет?»

Мэллон кивнул. Араб мог бы возразить, но Лессинг толкнул его. «Двигаться!»

Впереди затрещала стрельба, и они услышали новые крики и крики. Винтовочная граната разбила окно и взорвалась. Сапоги топали по гравийной дорожке. Лессинг и Мэллон упали ничком, повалив Абу Талиба на себя. Мимо пробирались черные фигуры.

Они достигли пляжа для купания. Туфли Лессинга были наполнены песком Понапе и теплой морской водой. Он остановился. Оперативник присел на дамбе впереди, щурясь вглубь суши, в сторону от них, на пиротехнику. Лессинг схватил его за шею сзади. Абу Талиб потянулся за пистолетом мужчины, но тот перелетел через край стены в воду. Они не остановились, чтобы проверить, мертв ли оперативник.

Они промчались мимо эллинга, их ноги раскалывали приливные лужи на серебряные иглы лунного света. В сарае было темно и тихо; Противники выломали дверь, никого не обнаружили внутри и пронеслись мимо.

Пляж для купания заканчивался за эллингом. Лессинг указал на дорогу, ведущую вверх по склону к коттеджу Абу Талиба, и присел на корточки, прикрывая Мэллона и араба. Он подождал, пока они скроются за деревьями, а затем скользнул в кусты вдоль берега.

Если бы только он носил камуфляжную форму вместо старой рубашки и голубого комбинезона! Кто мог это предвидеть!

Он сделал паузу, чтобы оценить ситуацию. Если не считать спорадических перестрелок, бой закончился легкой победой противника. Коммуникации, арсенал, штаб, сторожевая вышка, общежития — все пылало, ревели погребальные костры над соболиными бархатными джунглями. Кто-то в мегафон призывал выживших сдаться. Последовали короткие залпы выстрелов. Возможно, юных гостей Клуба Лингани пощадят, но это звучало так, как будто инструкторов и пожилых посетителей «решительно деактивировали», если использовать нынешний эвфемизм.

Он пошел дальше, скользя незамеченным через сотню метров подлеска, отделявшего пляж для купания от его каюты, мимо угловатых чернот, которые были садовыми стульями и столами, и прижался к прохладной, выкрашенной в белый цвет стене.

Его гостиная была ярко освещена не электрической системой Клуба — сейчас там горел костер — а единственным ослепительным лучом: ручным прожектором.

Он скользнул в сторону, забрался на веранду в стиле острова Южных морей, уклонился от пальм в горшках и мебели на крыльце и скользнул вдоль стены возле кухни. Он обошел заднюю дверь — там мог стоять часовой — и заглянул в окно кладовой. Внутренняя дверь была открыта, и ему была видна большая часть гостиной. Арка на кухню находилась за пределами его поля зрения, справа от него. Прямо напротив, за барной стойкой, отделявшей гостиную от кухни, находился коридор, ведущий обратно к трем спальням. Тяжелый военный фонарь на батарейках сидел на корточках, словно одноглазый Циклоп, на синей пластиковой поверхности бара.

Джамила прислонилась к сервировочной стойке лицом к нему, ее шелковый спальный костюм шалвар-камиз серебристо-голубого цвета отражался в ярком свете фонаря. Позади нее, в полутьме гостиной, он узнал Хельгу Бауэр. Что она держала в руках? Золотой горшок? Нет, это было похоже на лампу Алладина Лессинга! Что происходило?

Он рискнул встать, его светлая одежда хорошо маскировалась на фоне белой стены, и он смог хорошо рассмотреть интерьер. Кто-то — Феликс Бауэр — стоял на коленях на персидском ковре Джамилы, одна ножка перевернутого журнального столика торчала рядом с ним, как шип. Немец ритмично покачивался взад и вперед. Что он делает? Используете какой-то инструмент? Военная полевая лопата?

Лесс понял, что происходит.

Бауэр, Джамила и Хельга были пленниками. Лессинг почувствовал кого-то на кухне, и почти наверняка в дальних тенях гостиной был еще один оперативник: на фоне ярких сине-белых штор Джамилы проступала тень ствола пистолета.

Мужчина с кухни вошел в гостиную.

Это был Ричмонд. Он остановился рядом с Джамилой у стойки и что-то сказал Бауэру.

Кикиберд выглядел так же, как тогда, когда Лессинг в последний раз видел его в Новом Орлеане: мешковатый костюм, вялый и впечатляющий, большие руки, костлявые и бледные, печеночные пятна, похожие на пурпурные пятна гниения, на лысеющем черепе. Он наклонился и осторожно взял что-то из пальцев Бауэра. Выражение его лица больше не было угрюмым. Он выглядел совершенно счастливым, удовлетворенным и восторженным.

Он нашел тайник Лессинга с Паковом.

Бауэр, должно быть, рассказал ему, вольно или нет, и противники заставили немца это выкопать!

Ричмонд получил то, что хотел. Он осматривал металлическую коробку, которую ему передал Бауэр. Он открыл защелку, заглянул внутрь и улыбнулся. Джамила, а также Бауэр и Хельга больше были бесполезны. Возможно, он не причинит им вреда.

Но тогда, возможно, он мог бы.

Ричмонд заговорил с человеком-невидимкой в гостиной, сначала властно, а затем с гневной настойчивостью. Лессинг скорее чувствовал, чем слышал вибрации своего голоса сквозь хрупкую деревянную стену. Наконец появился бородатый коммандос в черной боевой тунике и пролаял команду двум женщинам. Он указал дулом автомата на коридор, ведущий в спальни.

Из кухни более громкий голос произнес предложение на языке, который Лессинг узнал как иврит. Доска остановилась, на его смуглом лице отразилась нерешительность.

Ричмонд встал, прижимая к помятой рубашке пластиковый конверт с двумя упаковками «Пакова», как проповедник держит Библию. Ленточные печати Лессинга «Стик-Эвер» оторвались, и Ричмонд вытащил сначала серебристый глобус Паков-1, затем черный цилиндр Паков-2. Он поднес их к свету. Он сказал что-то еще. Солдат посмотрел мимо него на мужчину на кухне.

Этот третий оперативник выбрал именно этот момент, чтобы выйти и встать, подбоченившись, в кухонной арке. На его боевой форме не было никаких знаков различия, но вздернутый подбородок, аккуратный карандаш усов, шапка коротко стриженных вьющихся черных волос и высокомерный свод лопаток опознали его; Лессинг много раз встречал подобных себе во время Баальбекской войны. Здесь, почти наверняка, находился командир, тот самый, который руководил резней в клубе «Лингани».

Офицер выглядел расстроенным. Лессингу не нужно было слышать слова, которые были на иврите. Ричмонд вмешивался в цепочку командования, а командир ничего этого не имел. Палец, намазанный камуфляжем, взмахнул вверх и указал: снаружи! Гражданские, выходи! Держитесь подальше от военного бизнеса!

Ричмонд яростно покачал головой и бросил презрительное замечание в адрес Бауэра. Немец все еще сидел на корточках в сочащейся воде в выкопанной неглубокой яме, опустив голову и держа руки по бокам. Вероятно, он уже считал себя мертвым. Ни одна из двух женщин не двинулась с места.

Ричмонд поднял конверт и постучал по пергамину. Настала очередь офицера покачать головой. Кики-птица упорствовала, морщины на его щеках блестели рыбьим брюхом в луче прожектора.

Офицер яростно махнул рукой: «Я сдаюсь». Он подчинялся высшей власти: политическое влияние важнее военного опыта.

Бородатый солдат отдал приказ и снова поднял пистолет. Хельга и Джамила заговорили одновременно, но Лессинг не могла разобрать, что они сказали. Черная Борода начал гнать их по коридору к спальням. Хельга Бауэр повернулась лицом к Ричмонду, и Лессинг увидела, что она плачет, умоляет, просит. Солдат резко втолкнул ее в хозяйскую спальню в конце короткого коридора. Джамила последовала за ней. Черная Борода захлопнул за ними дверь; затем он вернулся, небрежно сжимая свой курносый пистолет-пулемет в руке с черными рукавами.

Он остановился позади Бауэра, наклонился и коснулся дулом оружия затылка немца. Бауэр закрыл глаза и открыл рот, произнеся округлое «О».

Солдат отступил на шаг и произвел один выстрел.

Бауэр повалился вперед, его жизнь уже закончилась. Стены песчаной ямы начали обрушиваться на его трясущиеся в конвульсиях конечности, и мутная красная вода хлынула на темно-красный ковер Джамилы.

В спальне вскрикнула Хельга Бауэр. Ее тоску было слышно даже сквозь две стены и сквозь грохот далеких взрывов.

Ричмонд отдал еще один приказ. Солдат потер щетинистую бороду, ухмыльнулся и снова повернулся к двери спальни. Офицер вышел вперед в знак протеста, сжав кулак под носом кикиберд. Лицо Ричмонда приняло набожно-высокомерное выражение, выражение человека, цитирующего прямо из Священной Книги: директив Верховной партии, императорского указа — какой бы ни была нынешняя всемогущая власть. Офицер с отвращением всплеснул руками и побрел обратно на кухню.

Ричмонд ухмыльнулся Черной Бороде и ткнул большим пальцем в сторону спален. Он наклонился и похлопал себя по промежности своих мешковатых брюк: явно грязный, уродливый, непристойный жест.

Достаточно было достаточно.

Лессинг отступил назад, где он был в безопасности от летящего стекла, нацелился на Черную Бороду и выпустил полдюжины патронов из своей «Риги-71» в окно кладовой. Он также произвел быстрый выстрел по Ричмонду, но не осмелился дать длинную очередь в гостиную.

Джамила и Хельга Бауэр находились в спальне за дальней стеной; он знал, что оно состоит не более чем из двух листов древесноволокнистого картона. Пули прошли бы навылет.

Черная Борода прыгнул вверх, а затем упал, размахивая руками. Пули из его автомата срывали с потолка осколки и штукатурку.

Командир на кухне что-то крикнул. Ствол его пистолета торчал из-за угла арки. Лессинг был готов: он перекатился к левой стороне окна кладовой, и офицерские выстрелы безобидно завыли в ночи. Теперь этот человек совершил ошибку, которую едва не совершил Лессинг: он принял хлипкую перегородку за прочное укрытие. Пистолет Лессинга заворчал. Офицер вывалился из-за изрешеченного дверного косяка, широко раскрыв глаза и глядя на руины, которые половина магазина со свинцовой оболочкой в стальной оболочке превратила его аккуратную тунику.

Были времена, когда приходилось ценить некачественные методы строительства.

Из кухни послышался шум. Либо второй человек уже был там, либо через заднюю дверь только что вошел часовой. Разрывы стежкового пистолета пронзили деревянную конструкцию рядом с головой Лессинг. В ответ он произвел всего один выстрел. Его магазин, должно быть, почти пуст, а больше у него и не было.

Третий мужчина начал взывать о помощи. Лессинг осмотрелся, нашел кусок дерева из разбитой оконной рамы и швырнул его за угол на кухню. При этом он кричал как бы друзьям, стоящим за его спиной: «Вниз, ребята! Граната».

Дверца холодильника хлопнула, когда его противник нырнул за нее. Лессинг прыгнул в окно кладовой, присел, поскользнулся и поднялся из-за стойки. Он отбарабанил последние выстрелы в фигуру, которую он заметил, съёжившуюся на полу кухни.

— Извините, гранаты нет, — задыхаясь, сказал ему Лессинг. «Свежий!» Мужчина вскрикнул и дернулся.

Одним движением Лессинг упал на колени, извернулся и вытащил симпатичный маленький пистолет-пулемет Блэкборда. Он выполнил перекат бочки с земли и закончил накрывать гостиную.

Ричмонда там не было.

Комната была пуста. Входная дверь была приоткрыта.

На веранде снаружи послышались шаги.

Стекло разбилось в дальнем конце дома, после чего последовала крещендо резких выстрелов из пистолета. Лессинг услышал крики. Женские крики.

О Боже….

Мышцы его бедер свело судорогой, когда он, шатаясь, поднялся на ноги. Он стал слишком стар для подобных вещей!

Затем он оказался у двери спальни. Раз, два он ударил плечом о панель, не ощущая никакой боли. Она распахнулась, и он, шатаясь, протиснулся внутрь.

В отраженном свете прожектора он увидел Хельгу Бауэр, сидевшую на корточках у кровати. Она была мертва, ее конечности раскинулись, глаза широко открыты, как фарфоровые шарики. Ее тяжелые груди были залиты темной кровью.

На полу у окна лежало нечто серебристо-голубое.

Джамила изо всех сил пыталась открыть створку, когда Ричмонд выбежал из-за угла веранды. Должно быть, он увидел женщин через окно и выстрелил в них из чистого злого умысла.

Лессинг опустился на колени рядом с женой, перевернул ее, прижал к себе голову и почувствовал, как влага просачивается сквозь ее спутанные локоны. Повсюду была кровь. Он не знал, как остановить это, что делать. Клубный доктор? Мэллон? Абу Талиб? Миссис Делакруа? Он даже подумывал о том, чтобы сдаться, крича противникам, чтобы они прислали медика.

Бесполезный.

Об этом ему говорил многолетний боевой опыт. Он снова опустил Джамилу так осторожно, как только мог.

Шок ошеломил его. Кислая рвота и горькая желчь застряли у него в горле. Его пальцы дрожали и сжимали темную, липкую, серебряную ночную рубашку жены.

Пылающая ярость. Холодная ярость. Черная ненависть.

Он должен чувствовать эти вещи. Но он этого не сделал.

То, что он чувствовал, было чем-то другим, чем-то ни горячим, ни холодным, ни красным, ни черным, ни сладким, ни горьким: оргазм, кульминация, прилив, похожий на рюмку кубинского рома крепостью 150, порция героина и громкое сопение счастливого удовольствия, пыль, вся сразу.

Лессинг знал, что нужно убивать.

Он поднялся на ноги. Крики раздались со склона, за домом, и другие ответили с пляжа. Противники приближались. Он вылез через окно спальни.

Ричмонд.

Он найдет Ричмонд. Он убьет Ричмонда.

Его внимание привлекло черное пятно: пятно блестящей крови на перилах веранды. Должно быть, он его порезал — или этот ублюдок порезался о разбитое оконное стекло. Ричмонд оставит след.

Лессинг позволил себе улыбнуться.

С этой стороны дома управляющего метров на шесть простиралась благоустроенная терраса. За ним лежал заросший кустарником овраг, отделявший территорию Лессинга от холма, занимаемого коммуникационным комплексом. Последний был адом, умирающим и окутанным пеленой дыма. Там мерцали искусственные огни, а среди красного дыма двигались фигуры, словно сатанинские марионетки. Противники, вероятно, использовали это место как маяк, центр перегруппировки своих войск. Лессингу показалось, что сквозь шипение и треск огня можно услышать шуршание лопастей вертолета.

Ричмонд направится в том же направлении. Чего птица-кики могла не знать, так это того, что дальняя сторона ущелья была крутой, а подлесок слишком густой, чтобы проникнуть туда без мачете.

Лессинг пересек террасу и спрыгнул в спутанные кусты внизу. Влажная растительность вызывала клаустрофобное ощущение кроличьего норы, туннеля троллей, ведущего в ад. Он заметил второе пятно крови на стволе саженца. Он снова оскалился; Ричмонд прошел этим путем.

Когда Ричмонд обнаружил, что не может подняться на противоположный берег, он повернул налево, вниз по ущелью, к берегу. Затем он попытается проследовать по пляжу вокруг скалистого мыса к причалу связи.

Он будет выбирать свой путь с особой осторожностью. Две хрупкие фляги, которые он нес, были более смертоносными, чем Змеиное яблоко в Эдемском саду.

Ветки зашуршали и затрещали. Кто-то впереди тяжело дышал и хрипел от усталости и паники. Лессинг замер, чтобы проверить пистолет-пулемет Блэкборда. В магазине по-прежнему было пять патронов. Чудо из чудес, оружие было рассчитано на сразу два магазина, причем второй был в наличии и полон!

— Ричмонд, — тихо позвал он. «Привет, Ричмонд. Я иду.»

Терпение, главная добродетель как преследователя, так и преследуемого, было трудной задачей, но он заставил себя оставаться на месте. Наконец снизу раздался крошечный всплеск. Он ничего не видел: черное на черном, черный креп на соболе. Лессинг начал ползти на брюхе к воде. Влажные листья, скользкие на ощупь, ласкали его щеки, а запах теплого разложения забивал ноздри. В другой раз его могли бы беспокоить змеи, пиявки и насекомые; теперь они не имели значения.

Острые клинья света разрезали кусты позади него: мощные электрические фонари. Друзья Ричмонда были здесь.

Кто-то крикнул: «Сюда!» Второй голос спросил: «Зай, хул». Третий прорычал: «Откуда мне знать?» и разразился недовольной обличительной речью на иврите. Захрустели ветки, задребезжали ветки, и кто-то, более нервный, чем остальные, выстрелил, после чего последовало ругательство.

Времени было мало. Оппоненты будут бить его пальцем. Сначала ему нужно было убить Ричмонда. Жизнь не имела никакой другой цели.

Справа снова послышался тихий плеск. Лессинг оказался среди бревен и коряг, голых и призрачно-белых, похожих на выбеленные скелеты доисторических животных. Он чуть не упал головой в приливную лужу, и маленькие ночные морские существа в ужасе разбежались.

Огни над ним и позади него были ближе; противники спускались по склону неровной боевой линией.

Вот: соболиное пятно на свинцовом пятне моря. Лессинг корчился над светло-серым бревном и соскользнул в солоноватую воду. Он пополз, извивался, встал на колени, затем присел, и только его лицо и пистолет возвышались над прохладными, плещущимися волнами. Пятно остановилось; наверху появился белый овал: Ричмонд повернулся, чтобы оглянуться назад.

Лучи света разрезали тьму. Голос выкрикнул вопрос. Ричмонд хриплым блеянием звал на помощь. Это должно было произойти сейчас.

Лессинг приподнялся ровно настолько, чтобы прицелиться. Он разрядил все, что осталось в первом магазине, пошарил рычагом переключения на второй и добавил на всякий случай еще полдюжины патронов. Маленькое оружие дребезжало, напоминая детскую игрушку здесь, на открытом воздухе. Ричмонд взвизгнул высоким и тонким звуком, как раненый щенок.

Лессинг услышал всплеск, а затем зашатался. Он соскользнул обратно в воду в двух метрах от своего первоначального положения. Огни, крики и выстрелы вырвались из черноты позади него, а вереница пуль подняла бурлящую пену на том месте, где он только что был.

Он ползал, нырял и плавал, не обращая внимания на царапины, которые получал от ракушек на мелководье. За его спиной послышались выстрелы. Слизняк шлепнулся в воду в метре от его лица, и он пригнулся, остановился, чтобы перевести дух, и огляделся по сторонам. На фоне чернильно-черного берега виднелись смутные, подвижные фигуры: противники вылавливали Ричмонда из воды.

Что теперь? Он мог вскочить и выстрелить из пистолета в Ричмонда и его спасителей. Нет, это было глупо. В книге Лессинга самоубийство не считалось немыслимым, но у него должна была быть цель.

Лессинг был прекрасным пловцом. Он мог бы направиться прямо в залив Мадоленихмв, а затем идти параллельно пляжу, пока не выйдет на берег за периметром клуба. Тогда самоубийство могло бы быть более привлекательным: собрать всех выживших, которых он сможет, и вернуться, чтобы убить как можно больше этих одетых в черное убийц. Героизм? Нет, просто месть.

Но почему? Зачем беспокоиться? Джамила была мертва.

Ее смерть еще не коснулась его. Лучше действовать сейчас, пока он еще в здравом уме, прежде чем он впал в ярость.

Огни сгрудились вокруг обмякшего тела Ричмонда. Пять или шесть противников тащили носилки через подлесок. Остальные смотрели на море, в сторону Лессинга. Они не могли его увидеть. Он был всего лишь рябью или куском обломков на воде. Он мог оставаться так еще по крайней мере час, прежде чем появятся первые проблески ложного рассвета. Он еще мог сбежать.

Его нога ударилась о твердый предмет: валун. Он выругался себе под нос и отвернулся.

И он увидел то, что пробудило ужас до самых корней его первозданной души!

Прямо рядом с ним, на расстоянии шести дюймов, плыло человеческое лицо! Глаза были открыты, без зрачков и белые. Рот отвис. Прямые, тонкие волосы напоминали затонувшие водоросли.

Воспоминания о кошмаре! Мертвые вожди старого Понапе! Мириады раздутых жертв Пакова!

Он метался, глотал воду, задыхался и кашлял. Он ничего не мог с этим поделать.

Он подобрал под себя ноги, поцарапав лодыжку о зазубренный камень, и обнаружил, что воды было по шею. Он вскочил, страх развязал ему кишечник.

Лицо было лицом Сами Абу Талиба. Мальчик был мертв, совершенно обнажен, с темно-красным корсажем пулевого отверстия в левой груди. Рядом с собой Лессинг увидел второе тело: девушку, тоже обнаженную, ее длинные локоны, переплетенные с листьями и ветками, обвились вокруг лица, а грудь мягко покачивалась в томных волнах. Противники удивили бедного Сами одним из его бразильских маков, последним свиданием, которое ему когда-либо доставляло удовольствие.

Лессинг был замечен. Солдат крикнул: «Ху стома!» Ему вторили и другие. Кто-то крикнул: «Вот он!» Выстрелы разбрызгивали воду поблизости, а труп арабского мальчика дергался и корчился от новых пуль.

Лессинг нырнул над полузатопленной скалой в поисках более глубокой воды со стороны моря. Что-то оторвалось от валуна, и он почувствовал жгучую боль над левым ухом.

Ослепительный свет. Разрывающаяся ракета агонии в его черепе.

Его зрение потемнело.

Там! Он находился на внешней стороне скалы. Он позволил себе погрузиться в мягкий, теплый, заботливый океан, с глаз долой, вне опасности, там, где никто не мог видеть.

Он спрячется. Мать не нашла бы его здесь. Она тщетно обыщет дом. Его отец в конце концов пришел на помощь, безуспешно попыхивая трубкой и ворча. Но Лессинг был спрятан на дне ванны, спрятан…

Над ним нависли фигуры. Его родители? Выход только один! Он метался и боролся. Он плыл прямо в канализацию, вниз и вниз, скользя, как угорь, по трубам под домом, пока не достигал канализации, затем реки и, в конце концов, безопасного огромного, бесконечного, всеобъемлющего моря.

Спокойствие.

Вечность.

Некоторое время он ничего не знал.

Затем он снова проснулся. Руки держали его, и резкие пальцы исследовали левую сторону головы над ухом. Боль танцевала там, и он попытался вырваться. Голос с гортанным акцентом произнес: «Держи этого ублюдка. Еще один стежок.

«Он будет жить?» — спросил кто-то другой более четким и светлым тоном.

«Почему нет? Но не трачу ли я время? Ты собираешься просто пристрелить его, когда я закончу? Что-то мягкое прижалось к виску Лессинга, и он услышал, как с катушки отрывается клейкая лента. Он обнаружил, что его привязали к носилкам, а его руки были скованы перед собой. Его запястья болят.

«Мы не будем. Это решать штабу. Это Алан Лессинг, менеджер этой змеиной ямы. Он в списке капитана Леви. Он возвращается с нами в Иерусалим».

— Какого черта? — прорычал третий, более глубокий голос. «Разве это не он ударил капитана пальцем? А Ариэль? А технический сержант… как его зовут?

«Да. И Ричмонд тоже, — добавил Крисп-голос.

«Кого волнует этот придурок? Капитан Леви, сейчас…

«Почему Ричмонд вообще был отправлен с этой миссией?» Гортанный голос прервал его. «Беда! Беда!» Он что-то бормотал на иврите.

«Эй, я не так хорошо говорю на иврите», — пожаловался человек, которого Лессинг называл Крисп-голосом. «Это до сих пор не официальный язык в Соединенных Штатах!»

— Во всяком случае, пока нет! — сказал человек с гортанным акцентом, который, похоже, был медиком.

«Может быть, никогда. Не сейчас, когда Аутрам и его придурки с каждым днем становятся все милее.

Кто-то на заднем плане пробормотал: «Мы о них тоже позаботимся, как и об этой компании».

«Мы здесь не очень хорошо справились», — пожаловался медик. «У них нет никого из их лучших людей, кроме араба и старушки. И этот парень.

Глубоким голосом фыркнул. «Так чего же ты хочешь? Мы вывезли всю их установку! А такие засранцы, как Понапе, долго подумают, прежде чем позволять этим ублюдкам строить новые!

— В любом случае, Ричмонд нас не касался, — закончил Хрустящий Голос. «Капитан Леви был единственным, кто был проинформирован о нем. Теперь они оба мертвы.

— Давайте перенесем этого нацистского ублюдка к вертолетам, — предложил Глубокий Голос. — Наши раненые и другие пленные уже ушли, а мы должны выбраться из этой кучи дерьма примерно к тремстам. Носилки Лессинга подняли и вынесли наружу по неровным тропам, через препятствия и сквозь невидимые, капающие росой ветки. Лучи фонариков качались и танцевали рядом с ним. Он с головокружением догадался, что они направляются через плац к тому, что осталось от здания связи.

Новый голос, женский, заговорил ему на ухо. «Все у тебя будет хорошо. Ваша рана незначительная… лоскут черепа, оторванный осколком камня. Он почувствовал запах дезинфицирующего средства и, не видя, понял, что перед ним стоит усталая медсестра средних лет. Она звучала сочувственно.

— Моя жена, — прохрипел он. «Моя жена? Джамила? Произнести ее имя было все равно что засыпать грязью ее гроб. «Джамила? Моя жена!» Он не мог заставить себя спросить, мертва ли она.

Медсестра молчала. Затем: «Твоя одежда мокрая и в крови. Я принес тебе сухую рубашку и брюки из твоего гардероба.

«Моя жена, черт возьми!»

«Я не знаю. Мне не сказали». Она лгала. Теперь он знал наверняка.

Только один из больших вертолетов все еще присел перед обгоревшим корпусом, в котором находился центр связи. Носильщики Лессинга втащили его по лязгающему, воняющему маслом металлическому трапу в грузовой отсек, заставленный переплетенными ящиками и освещенный парой голубоватых ламп накаливания. Его бросили вместе с носилками между двумя другими носилками. Коренастый коммандос сел лицом к Лессингу, зажав винтовку между колен.

Он напрягся, чтобы увидеть, кто его соседи. Слева от него, среди вихря одеял, виднелись орлиные черты лица Абу Талиба. Араб не пошевелился, и его глаза были закрыты. Он был еще жив: об этом свидетельствовали подъемы и падения его груди. Иззи, вероятно, накачали его наркотиками либо по медицинским показаниям, либо для того, чтобы заставить его замолчать.

Человеком справа от Лессинга был Ричмонд.

Он был мертв.

Иззиеш закрыл лицо одеялом, но оно частично соскользнуло. Его длинные бледные черты лица после смерти выглядели чуть менее мрачно, чем при жизни. Лессинг не мог видеть ран из-за одеяла, но морская вода и кровь запачкали грязную металлическую палубу под его носилками.

Медсестра вернулась и расстегнула ремни, удерживающие Лессинга на носилках. «Садись. У меня нет ключа от наручников, но я могу переложить тебя из мокрой одежды во что-нибудь сухое. Вот они ваши, не так ли?

Кого волнует сухая одежда? Они не имели значения. Джамила ушла.

«Не волнуйтесь», — сказала женщина. «Я — медсестра. Я раньше видела обнаженных мужчин. Она говорила так, как будто это была своего рода большая личная жертва.

Ее старомодная скромность немного позабавила Лессинга. Она казалась такой взволнованной, такой усталой и такой искренней. Он позволил ей добиться своего…

Штаны были его светло-серыми комбинезонами. Джамила гладила их позавчера, когда мир был другим. Сначала он не узнал белую рубашку, но затем понял, что это та самая, которую он носил, когда посещал лидера черных мусульман Халифа в Лос-Анджелесе. С тех пор он его не надевал.

Медсестра сменила ему брюки, кудахча над царапинами и ссадинами от ракушек. Наручники не позволяли ей сменить ему рубашку, и ей пришлось довольствоваться тем, что накинула ему на плечи сухую рубашку. Он снова свернулся на жестких носилках. Ощущение ткани напомнило ему Моргана, Халифа и Джамилу.

Внезапно он задался вопросом, есть ли у Халифа маленькая зомби-таблетка — как ее зовут? Тетродотоксин? — все еще был в нагрудном кармане рубашки? Он никогда его не удалял. Если бы оно было там, у него был бы способ избежать пыток, а возможно, и сбежать! Он перевернулся так, чтобы его не видели ни медсестра, ни флегматичный охранник, и позволил своим пальцам блуждать по ткани.

Он почувствовал крошечный комок глубоко в шве кармана. Немного ткани… Корешек билета в театр? Забытый аспирин?

Это была таблетка зомби.

Его охватило волнение. Где он мог это спрятать? Иззи наверняка разденут его, обыщут с головы до ног и выдадут ему свою любимую тюремную одежду — синий спортивный костюм. Они найдут таблетку! Он думал так сильно, как позволяла боль в голове. Конечно! Его голова! Он поднял руки к повязке на виске, застонал и рухнул вниз. Уголок ватного диска высвободился у него в пальцах, и он сунул таблетку в складку в самой чистой и сухой его части. На данный момент этого достаточно. Ему будет лучше, если они доставят его туда, куда он направлялся.

Ему вспомнился рассказ Копли о пойманном простове, который расплавил пластиковую ложку на лампочке в своей камере и использовал эту слизь, чтобы покрыть контрабандно провезенную таблетку цианида так, чтобы она была водонепроницаемой и не растворялась. Он проглотил его, подождал, пока оно снова не появится в его стуле, смыл его и проглотил снова — и снова, и снова, снова и снова, в течение нескольких месяцев. Наконец, когда он больше не мог терпеть «дисциплину» своих похитителей, он просто сломал пластиковое покрытие зубами и стал историей. Самое смешное, по словам Копли, заключалось в смятении охранников неожиданным выходом пленника: в этой стране — Лессинг не могла вспомнить, какая это была — всякий раз, когда заключенный сбегал или совершал самоубийство, его охранников заставляли тянуть жребий, и проигравшему грозил расстрел. Веселый!

Вертолет застонал, вздрогнул и накренился в предрассветное небо. Полет не занял много времени; Корабль Иззи стоял недалеко от берега. Это был один из их новейших атомных эсминцев. За последние два десятилетия завоеваний в Персидском заливе и Средиземноморье они создали весьма впечатляющий флот.

Лессинга вытащили на слегка покачивающуюся палубу. Прохладный, влажный, пахнущий солью воздух был приятным. Он оглянулся и увидел, как формируются коммандос в черном, спешат взад и вперед моряки в коричневой форме и техники, толпящиеся над гигантскими вертолетами, похожими на саранчу. Они собирались отправиться в путь. Ему показалось, что он увидел группу других заключенных, прижавшихся друг к другу у переборки, но перед ними прогремел вилочный погрузчик, несущий стопку коробок, и когда он проехал, они исчезли. Неужели эта серебряная вспышка была седыми волосами миссис Делакруа? Дальше он заметил пять или шесть носилок, разложенных на палубе в окружении медиков и санитаров. Были ли жертвами пассажиры Иззи или его собственные товарищи? У него не было возможности сказать.

Все станет ясно позже. Вероятно, он счел бы это разъяснение очень болезненным.

Лессинг наблюдал, как два матроса пронесли мимо него носилки Абу Талиба. Еще двое затолкали окоченевший труп Ричмонда в коричневый пластиковый мешок для трупов и застегнули молнию. При этом Лессинг заметил что-то на влажной, темной ткани носилок, где лежала птица-кики. Лессинг посмотрел. Немного стекла? Осколок зеркала? Что-то блестело там в туманном утреннем свете.

Он знал, что это такое.

Осколок серебристого шара Паков-1.

Открытый клапан пергаминового конверта Лессинга торчал из кармана Ричмонда, когда матросы подняли его тело.

Морская вода. Плавание Ричмонда в заливе Мадоленим, должно быть, сделало это!

Контейнерам было полвека, они были хрупкими и, вероятно, были водорастворимыми. Какой лучший способ доставить их содержимое? Должно быть, они начали разлагаться в тот момент, когда намокли.

А что насчет черного цилиндра — Паков-2? Вряд ли оно будет в лучшем состоянии.

Все здесь, включая Лессинг, наверняка были заражены Паковом-1. Если бы «Паков-2» тоже был бы свободен, для всех на этом корабле — возможно, и на самом Понапе — конец.

Только капитан Леви, человек, которого убил Лессинг, знал, в чем заключалась миссия Ричмонда. У остальных Иззи не было причин обыскивать тело кикиберд. Они бы не узнали Пакова, даже если бы нашли его!

Что делать?

Таблетка Халифа, конечно, могла бы его спасти. Это было маловероятно, но могло быть. Но когда это проглотить? Слишком скоро похитители выбросят его «мертвое» тело в море! Хуже того, они могут рыдать, пока не доберутся до дома, а затем похоронят его заживо; проснуться в гробу не имело смысла! Слишком поздно, и Лессинг умрет от Пакова! Он ломал голову, но смог вспомнить только, что Малдер говорил что-то о том, чтобы подождать пару недель — или это были месяцы? — после Паков-1 перед отправкой Паков-2. Настолько неточно, насколько это возможно. Будет ли какая-то разница, если оба вируса будут представлены одновременно?

С содроганием он осознал, что ведет себя как обычно: абстрактно и объективно. А что насчет Алана Лессинга? Это была и его смерть!

Он мог рассказать Иззи. Ему могут поверить, и в этом случае его, вероятно, все равно пристрелят. Более того, он мог рассказать им о таблетке Халифа; они заберут его для испытаний, но никогда не смогут изготовить его вовремя, чтобы спасти людей на этом эсминце.

Он мог бы проявить благородство и подождать, пока сам Израиль не заразится, а затем рассказать им об этом. Благодетель Израиля? Он подозревал, что Иззи никогда не наградят его медалями.

Ему было все равно? Пусть они все умрут!

Джамила. Каждая Иззи не несет ответственности за ее смерть. Конечно, не напрямую — но в той мере, в какой коллективное население любой нации несет ответственность за действия ее солдат. Ричмонд убил — ему удалось подумать об этом слове — ее.

Ричмонд был мертв. Лессинг обнаружил, что ему это не доставляет удовольствия. В каждой стране есть психопаты и садисты, подобные Ричмонду.

Значит, его волнуют Иззи? Коммандос, убившие его товарищей на Понапе? Моряки на этом корабле? Сам народ Израиля?

Иззи всегда казались ему более жесткими, жесткими и менее сочувствующими тем, кто не был евреем. Они ставили свои цели, а затем делали все необходимое для их достижения. Они продолжали так до тех пор, пока никто не осмеливался противостоять им или даже критиковать их. Израильтяне играли на победу. Малдер сказал, что однажды евреи будут править миром, если остальное человечество будет достаточно ленивым, чтобы позволить им это сделать.

Сильно ли они отличались от римлян, монголов, русских — или, если на то пошло, от нацистов?

Он сомневался, что Иззи предоставят таблетки от зомби, чтобы спасти немногих оставшихся арабских «граждан», даже если у них будет гора этого вещества!

Он выжидал, спрашивая медсестру: «Сколько времени потребуется, чтобы получить в Иерусалим?».

Вместо этого ему ответил охранник. «Спешите, господин Гитлер? Они доставят тебя туда, и тебе захочется оказаться в другом месте».

«Мы обогнем остров до Колонии через час», — добавила медсестра. «Местное правительство дало нам разрешение на ввоз грузовых самолетов. Мы доберемся до Израиля в течение двадцати четырех часов». Ее голос звучал почти извиняющимся.

— Понапеи разрешили вам приземлиться?

Охранник усмехнулся. «Либо мы приземлимся, либо превратим Понапе в кладбище. Они говорят: «Нет проблем».

Опять запугивание.

— Этот человек. — Лессинг поднял подбородок в сторону Ричмонда. «Мне придется путешествовать с его уродливым трупом? Он хладнокровно убил мою жену!»

«Хороший.» Охранник усмехнулся. «К черту свою нацистскую суку. Этот человек был хорош. Мы отправляем его, вас, других по воздуху. В Иерусалим. Он устроил похороны героя. Ты, тебя просто похоронят!»

Таким образом, мешок с телом Ричмонда будет вскрыт в Израиле и не отправлен обратно в Соединенные Штаты. Лессинг должен был знать, цел ли черный цилиндр.

Он упал на колени рядом с Ричмондом, ударил кулаками по обтянутой полиэтиленом груди трупа и впал в притворный пароксизм горя и ярости. «Сволочь!» он задохнулся. «Сволочь!» Он обнаружил, что не совсем притворялся. «Убийца! Ты убил мою жену!» Он осторожно пощупал одной рукой бок мертвеца.

Внутри мешка для трупов он нащупал в кармане пальто Ричмонда комок, который, должно быть, был черным цилиндром Пакова-2. Оно все еще казалось твердым, но закругленные, крошащиеся углы говорили ему, что оно тоже распадается. Это не займет много времени.

Даже если бы он начал кричать прямо сейчас, они почти наверняка умрут. Он этого ожидал, но желудок все равно свело судорогами. Он боролся за то, чтобы мышцы сфинктера не расслабились.

Рассказать Иззи или нет?

Не все они были похожи на Ричмонд.

Джамила. Бауэр. Хельга. Сами Абу Талиб и его симпатичная, банальная бразильская подруга. Возможно, миссис Делакруа. Сморщенные, безглазые арабские лица были раздавлены гусеницами танков в пекарскую пыль Алеппо. Серая, неподвижная рука ребенка, торчащая из-под обрушившейся стены в Дамаске. Старуха в лохмотьях склонилась над почерневшим трупом маленькой девочки в каком-то безымянном городке Сирии.

До сих пор Лессинг был «Пустым человеком». 'Теперь он был сыт. До краев.

Он понял, что его решение принято.

Смерть следовала за израильтянами, куда бы они ни пошли; теперь пусть Он догонит их.

Он не рассказал им о Пакове. Черт с ними. Буквально!

«Поднимайся!» — скомандовал охранник сзади. «Вверх! Вверх!» Он схватил Лессинга за плечо и хлопнул его по затылку открытой ладонью. Удар был легким, но рана Лессинга сделала боль ослепляющей. Наступила тьма.

«Нет! Прекрати это!» медсестра плакала. Она добавила еще слова на иврите.

Лессинг увидел приближающуюся ногу охранника. Он подождал, поймал его связанными руками и дернул. Потеряв равновесие, солдат споткнулся и упал вперед. Лессинг использовал собственную инерцию мужчины, чтобы сломать ему лодыжку. На один славный момент он схватил винтовку охранника; затем матросы и другая охрана снова отобрали его. В него ударили кулаками, ногами и прикладами винтовок, и он упал, подняв локти, чтобы защитить голову.

Двум десантникам и трем матросам понадобилось добрых две минуты, чтобы одолеть его. Затем они избивали его еще минуты три, пока медсестра выкрикивала бесполезные протесты.

Лессинга это не волновало. Он почти не чувствовал ударов.

Наконец они сковали его по рукам и ногам, ожидая перевозки в Иерусалим.

Когда они подошли, он все еще слабо улыбался.

Он наведет на тебя все болезни Египта… И всякая болезнь и всякая язва… доколе не будешь истреблен.

— Второзаконие, 28:60, 61.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Понедельник, 22 февраля 2044 г.

«Теперь Лессинг знал каждую трещину в полу и каждую трещинку в штукатурке коридора, ведущего к кабинету Сонни. Кирпичные стены были выкрашены в потертый красно-коричневый цвет до уровня плеч, а затем побелены до самого высокого потолка. Пол был цвета грязного красного дерева, местами густо замазанный, а там тонким, так что сквозь него проглядывало полдюжины старых пальто. Здание выглядело и пахло древним, но оно было построено только во время реконструкции после изгнания арабского населения Израиля примерно тридцать лет назад. Лессинг предполагал, что его тюрьма была частью какого-то более крупного полицейского комплекса, но никто так и не сказал, где она находится. Его охранники, два темнокожих североафриканских еврея, однажды сказали, что улица Дерех-Шехем находится совсем рядом; это означало северо-восточный Иерусалим, если ему не изменяла память.

Внутри этого лабиринта Сонни (единственное имя, которое когда-либо использовал его следователь) занимал кабинет относительной роскоши: бежевые стены, жалюзи, алые и голубые арабские ковры, фотографии усатых основателей Израиля, пара пейзажных картин, приличный стол (под неряшливой кучей бумаг и папок), серебряный кофейный сервиз, «освобожденный» из особняка в Дамаске, японский телевизор, тайваньская стереосистема, китайский видеомагнитофон и корейский проигрыватель лазерных дисков со всеми необходимыми вещами, оборки. Стул Сонни тоже был чудом хрома и искусственной кожи копарда. Даже его «гости» получили мягкие сиденья и газировку, пиво или кофе на выбор.

Сам Сонни был невысоким, коренастым, лет около тридцати. Как и у многих евреев славянского происхождения, его волосы были короткими, вьющимися и светлыми, как бутылочка старлетки. Он носил трикотажные спортивные рубашки с открытым воротом, брюки пастельных тонов (лаймово-зеленые на прошлой неделе) и дорогие кроссовки. Он был офицером АРАД, израильской разведывательной службы, организации, построенной на традициях многих предыдущих: Моссада, ЦРУ, КГБ, УСС, ЧК…. Сонни был всего лишь современным воплощением в ряду инквизиторов, который простирался вплоть до подземелий старой Ассирии.

Не то чтобы он когда-либо причинял вред Лессингу. Действительно, он никогда даже не дунул на него. Для Сонни Лессинг был рош катаном, «маленькой головкой»: мелкой сошкой, ничем, никем, простым человеком, которому не повезло, и он оказался не на той стороне, когда все обрушилось. Установив статус Лессинга в Партии человечества и обнаружив, что он почти аполитичен, Сонни больше не проявлял профессионального интереса. Время от времени он вызывал Лессинга, но в основном для того, чтобы поговорить о кино, еде, одежде, сленге, королевах-помпезниках и спорте — обо всем современном, обо всем американском. Тайное стремление Сонни, казалось, заключалось в том, чтобы разделить радость тех святых душ, которые жили в Беверли-Хиллз, и, возможно, в конечном итоге жить в небесном царстве самого Малибу!

До сих пор Лессинг жил легко. Похитители действительно раздели его, обыскали и выдали неизбежный синий спортивный костюм. Затем его поместили в комфортабельную камеру, больше похожую на комнату в общежитии колледжа, в которой были кровать, туалет, умывальник, стол, который раскладывался из стены, и стул. Еда была съедобной, на обращение он не жаловался. Спартанец мог бы сетовать на слишком большую роскошь!

Поначалу у него действительно был неприятный момент, когда он пытался спрятать таблетку зомби Халифы; а оказалось все просто. Иззи не ожидали, что он что-нибудь несет. Дантист осмотрел его зубы на предмет капсул смертника, и личный досмотр был унизительным, но не более того. Он легко вытащил свое крошечное сокровище из повязки на голове в шов спортивного костюма, и никто его не заметил. Позже он перенес ее в полую металлическую трубку приспособления для туалетной бумаги в своей камере. Оно все еще было там, когда он смотрел в последний раз.

Никто не подозревал его в каком-либо отношении к Пакову, во всяком случае здесь, в Израиле. В этом он был уверен. Через Сонни и его охрану Лессинг отслеживал грипп, недавно поразивший Израиль, но не мог сказать, был ли это первый поцелуй серебристой косы Паков-1 или просто обычная зимняя ерунда. Когда две недели прошли без происшествий, он начал думать, что черный цилиндр Пакова-2 не разорвался — или был неэффективен — или был найден и нейтрализован, когда труп Ричмонда готовили к захоронению. Возможно, они подбросили его вместе с ним. Какая ирония: кровожадный старый Ричмонд выращивает ромашки с ароматом Пакова!

Почему Иззи не интересовалось содержимым карманов Ричмонда? Мало кто носит с собой конверт из пергамина, в котором лежат осколки зеркально блестящего пластика и потертый на вид черный цилиндр. В наш постпаковский век к таким безделушкам нельзя было не относиться с подозрением! Неужели оба контейнера истлели до неузнаваемости? Возможно, какой-то несчастный матрос украл черный цилиндр, посчитав его ценным, или служащий морга, или кто-то из родственников Ричмонда, которому было передано тело?

Где был Паков-2?

Связанная с этим загадка: почему начальство Ричмонда не задавало вопросов? Тот, кто его послал, должен верить, что миссия провалилась — что кикиберд так и не нашел Пакова Лессинга — иначе они уже были бы здесь. И все же, не пошлют ли они для проверки какого-нибудь другого бедолагу — мученика или невольную человеческую жертву?

Сонни действительно спрашивал о Ричмонде, яме, вырытой в полу гостиной Лессинг, и казни Бауэра. У Лессинга была наготове правдоподобная история: Ричмонд был жадным, работал как на себя, так и на своих кураторов, а Бауэр пытался купить себе жизнь с помощью тайника документов СС — и денежного резерва Лессинга для операций клуба «Лингани». Сонни проглотил это, не моргнув. Верил ли он, что это что-то другое; этот человек был не дурак.

Вопросом на миллион долларов был сам Паков-2. Если бы трубка была целой, непосредственных проблем не было бы. Не сейчас. Но позже? Всегда? Если бы он разорвался, возможности были бы ужасны. Несмотря на свою прежнюю решимость, Лессинг обнаружил, что он не готов к геноциду. Из окна Сонни он мог видеть мужчин, женщин и детей. Большинство из них были израильтянами, но некоторые были арабами или иностранцами. Он не питал к ним никаких чувств, ни любви, ни ненависти; однако он не хотел, чтобы они погибли из-за него.

Какой выбор был у него — и у них — вообще? Если бы Паков действительно был на свободе, он не смог бы их спасти. Они все уже были бы заражены. Любой человек, который не проглотил таблетку зомби — кто знает когда! — и если предположить, что это сработало — был мертв. Бег не помог бы, даже если бы было куда бежать. Зачем вызывать бессмысленную панику? Пусть клиенты Пакова наслаждаются своими последними днями в счастливом неведении.

Его логика не давала ему покоя. Он не мог спать. Тюремный врач прописал снотворное.

Сонни, казалось, был искренне обеспокоен. — Чего ты боишься, Лессинг? Ты не пострадал… и с нами ты в гораздо большей безопасности, чем со своими приятелями-нацистами. Через месяц или два, когда ажиотаж вокруг Понапе утихнет, мы вас отпустим, и вы сможете вернуться в свой прежний отряд. Полковник Копли сейчас работает на нас, под Свердловском. Вы знали?

Лессинг не просветил его. Он решил, что Паков — Смерть, Бог, Дьявол, Мать-Природа, Зубная Фея — кто бы то ни было — должен идти своим чередом.

Он также обнаружил, что его личное горе стоит на первом месте. Судьба мира его больше не волновала. Все, чего он хотел, — это оплакивать Джамилу тайно, в одиночестве, в самом сокровенном убежище своей души.

Джамила….

Она всегда была там. Он никогда не видел в ней жизнерадостную девушку, которую любил в Лакхнау, или даже неуместную домохозяйку, которой она стала позже в Понапе. Нет, она всегда появлялась как молчаливое скопление серебра и ледяной голубизны на полу их спальни. Снова и снова он чувствовал вялую, раскачивающуюся расслабленность, когда поднимал ее голову, и вдыхал запах ее сандала, смешанного с едким порохом, и запахом крови. Ему приснилось — он ничего не мог поделать — и проснулся с мокрыми от слез щеками.

Настоящие мужчины не плачут? Бред сивой кобылы! Настоящие мужчины плачут.

Сонни не стал рассказывать о налете на клуб «Лингани». Индийская женщина? Кто мог сказать? По его словам, коммандос Иззи не вели подсчета потерь противника. Они нанесли эффективный удар, расправились со всеми, кто вставал у них на пути, и снова ушли. Сонни даже не признался в существовании других заключенных, хотя Лессинг видел Абу Талиба и думал, что видел миссис Делакруа на эсминце. Нет, вместо этого Сонни предпочитал говорить о гольфе, блеске и девушках.

Сегодня утром два молчаливых охранника проводили Лессинга к «креслу для посетителей» в кабинете Сонни и ушли. Он немедленно встал и пошел посмотреть в окно, его единственный контакт с внешним миром. Люди, автомобили, фургоны, армейские машины, велосипеды — все казалось нормальным. Но не слишком ли много было солдат? И почему колонна военных машин скорой помощи и медицинских грузовиков двигалась на север, к новому иерусалимскому аэропорту Кахане? Наблус, Рамалла и шоссе на восток, ведущее в Сирию и Ирак, также лежали в этом направлении. Собирался ли конвой присоединиться к израильским силам на юге России или же он мчался к внезапной вспышке болезни, которую никто не осмеливался назвать?

Он был параноиком. На улице не было ничего плохого. Люди улыбались, разговаривали, спорили, продавали свои товары и суетились или бездельничали по своему усмотрению. Продавцы газет лениво сидели на корточках возле своих связок; ни одна толпа не требовала читать о катастрофе. Мальчик с бумбоксом на плече шел в такт какому-то запоминающемуся ритму, не слушая экстренных сообщений о распространяющейся смерти. Два ортодоксальных раввина в черных одеждах обсуждали богословие — или ужин, — а не конец света.

Сонни вошел нахмурившись. Позади него шел еще один седовласый мужчина, достойный бюрократ в сине-черном костюме и консервативном темно-сером галстуке.

Лессинг сразу понял, что это не израильтянин; это была проблема.

Его желудок опустился.

«Мистер. Шапиро, Алан Лессинг». - сказал Сонни. Он сел и указал вновь прибывшему на стул.

Шапиро не сидел. Он обошел Лессинг позади, глядя на его со всех сторон.

«Хочешь увидеть мой хвост?» — мягко спросил Лессинг. «Именно здесь я сделал татуировку со свастикой… прямо под ней».

— Заткнись, Лессинг, — приказал Сонни. «Это не шутка».

«Почему этот человек не относится к шестому отделу?» Шапиро говорил поверх головы Лессинга. Его ровный гнусавый акцент был американским: вероятно, нью-йоркским.

«Почему? Он знает о Партии человечества меньше, чем моя десятилетняя дочь».

Старший поджал губы и нахмурился. Он выкопал шариковую ручку и блокнот. «Он был там вместе с Малдером, Борхардтом, женщиной Ко, Майзингером и всеми остальными».

«Вам нужны мои записи? Мои заметки? Он готов сотрудничать».

«Они все такие, пока ты не спустишься под поверхность».

«Я знаю свою работу».

«Конечно.» Шапиро постучал ручкой по запятнанным зубным протезам. «Что он сказал тебе, например, о Дженнифер Коу? Что она левша? Что она унаследовала состояние двух южноамериканских нацистских семей и богата как грех? Что она заманивает семнадцатилетних партийных новобранцев в свой будуар и заставляет их лизать горшок?

Сонни вздрогнул. — Лессинг дал нам все, что мы просили, насколько он знает.

— А Аннелиз Максингер? Бывшая шлюха — была любовницей-лесбиянкой Эммы Делакруа, когда-то ее вылечили от герпеса, плесени и сифилиса. Повезло старушке, у нее не было СПИДа! Этот Лессинг говорил о ней? Да ладно, полковник Элазар, чего этот ублюдок тебе не сказал? Лессинг впервые услышал фамилию Сонни.

«Я думаю, он дал нам самое важное: Майзингер — спичрайтер, партийный работник, один из авторов их фальшивой книги «Солнце человечества». Мы знали все о ее личной жизни…».

«Он сказал тебе, что трахал ее… в Новом Орлеане?»

«Бред сивой кобылы!» Лессинг прокомментировал это лаконично. «Хочешь помпон, иди купи себе журнал!»

Шапиро посмотрел на него. «Вы, нацисты, умные сукины дети».

«Я не нацист».

«Конечно.»

— Я так не думаю, — медленно сказал Сонни — Элазар. «Он всего лишь наемный работник. Старому Малдеру он нравился, и он держал его при себе.

«Вы спрашивали его о Холокосте?» Шапиро выстрелил в ответ. «Как он к этому относится? Он был подвержен всем мыслимым антисемитским, расистским, фашистским, ревизионистским линиям… неонацистам, сторонникам жесткой линии. Они не оказали на него никакого воздействия? Иначе, полковник, иначе!»

«Поэтому у меня не было времени отвезти его в Яд Вашем».

«Сомневаюсь, что это принесет какую-то пользу. Я слышал, что в Яд Вашем теперь есть цветные голограммы в натуральную величину. Вы можете гулять в полномасштабном увеличении фотографий, наблюдать, как нацисты травят людей газом, смотреть на это так же, как будто вы были там. Этого достаточно, чтобы заставить плакать каменную статую. Но я не думаю, что на этого человека повлияло бы это, равно как и дневники, фотографии, демонстрация волос, обуви и золотых зубов. Вашему мистеру Лессингу будет плевать. Поначалу он всего лишь социопат, холодная рыба, а теперь, когда его приятели-ревизионисты дали ему книги для чтения, он прошел весь путь… может быть, не как идеолог, а как солдат веры». Шапиро постучал ручкой по зубам и стал ждать. Лессинг ничего не сказал.

«Так и думал. Ну, полковник, как насчет этого? Шестой отдел для этого заключенного? Шапиро порылся в нагрудном кармане своего безупречного пиджака. «Вам нужно разрешение? Я получил это как от наших людей в Штатах, так и от начальника вашего бюро здесь.

«Почему? Почему этот человек?» Сонни покосился на протянутую бумагу, затем швырнул ее: «Что он может знать?»

Шапиро забрал свой документ до того, как он стал постоянной частью беспорядка на столе Сонни. «Думаю, мы найдем что-то интересное. Помните Ричмонда, агента, погибшего на Понапе? Между нами говоря, Мордехай Ричмонд был умелым деятелем, но он не делился всем… ни со своими кураторами из наших «Линчевателей Сиона», ни с американским правительством, ни с вами, народ. У него были кандалы в пожарах, о которых никто даже не знает. Мы не уверены, кто вообще привлек его к делу Лессинга… так много людей погибло в Вашингтоне и Нью-Йорке, когда напал Старак».

«Ричмонд охотился за Лессингом? Конкретно? Лично?»

«Мы так думаем. Но почему? Нацистский бизнес? Может быть, а может и нет. Ричмонд никому ничего не говорил. Теперь он цветочная еда.

«Другие должны знать. Кто-то…?»

«Никого, кого мы можем найти. И мы больше не можем проникнуть в большой компьютер «Восемьдесят пять» теперь, когда расисты Аутрама контролируют то, что осталось от американского правительства». Шапиро остановился, чтобы провести ухоженными ногтями по своей белоснежной гриве. Лессинг подумал, не парик ли это. «Все, что у нас есть, это этот ублюдок. Давайте поговорим с ним серьезно. Почему бы нам не спросить его, что он знает о миссии Ричмонда на Понапе?

«Я сделал.» Сонни повторил ответ Лессинга.

Шапиро насмешливо икнул. «Оно не выдерживает! Ричмонд преследовал Лессинга задолго до Понапе… поскольку в Индии у Лессинга тогда фактически не было ни записей СС, ни денег. Но давайте просто представим, что это был мотив Ричмонда; где сейчас пластинки и деньги? Лессинг убил Леви и пару ваших коммандос. Затем, по его словам, он побежал за Ричмондом, нашел свою жену и немку мертвыми и преследовал Ричмонда до самого берега. Где этот болван, полковник?

Лессинг встал. Он ненавидел сидеть, пока люди говорили поверх его головы. Он сказал: «Я бросил это. Я схватил его, чтобы не допустить попадания в руки ваших людей. Я направился с ним в кусты, когда увидел, что Ричмонд выскользнул… когда услышал… выстрелы.

«Не пойдет». Шапиро покачал головой, как неодобрительный учитель.

«Мистер Малдер приказал мне уничтожить этот материал, а не отдавать его вам, противникам, но у меня не было времени. Я спрятал его в овраге и завалил сверху листьями. Вероятно, оно все еще там». Лессинг надеялся, что его слова звучат искренне. Сонни нахмурился.

Шапиро фыркнул. «Действительно? Давайте реконструируем. Ричмонд всего на несколько шагов впереди тебя. Он едет за помощью. Вы должны остановить его. Может быть, вы хватаете содержимое своего металлического ящика… бумаги, пачки денег, что угодно… но потом слышите выстрелы, крики. Ты закончил собирать его? Даже ты не такой уж крутой клиент. Разве ты не уронил бумажку или бумажку или две? Ручка вернулась к постукиванию зубами. «Помните, позже спецназовцы обыскали ваш дом в поисках информации. Они ничего не нашли. Зильч. Твоя коробка была пуста.

«Я рассказал вам, что произошло. Я вытащил вещи и спрятал их. Как ты можешь говорить другое? Вы не знаете, сколько минут прошло после того, как я застрелил Леви… прежде чем я погнался за Ричмондом. Тебя там не было. Израильские ударные силы находились на Понапе всего час или два. Они обыскали каждый куст?

Шапиро вздохнул. — Если вы в это верите, полковник Элазар, то у меня есть мост в Бруклине, я вам его продам. Сонни выглядел озадаченным, а другой встал, чтобы разгладить складки на брюках. В Палестине может быть жарко даже в феврале. «Давайте зададим несколько вопросов герру обергруппенфюреру Лессингу».

«Разрешение, полковник. Прямо там. Головной офис «Линчевателей Сиона»… и ваше собственное начальство тоже. Шапиро почтительно постучал по своему документу, как будто это были Десять Заповедей. Он подошел к двери и сам вызвал двух охранников. «У меня нет времени на это.»

Сонни еще раз взглянул на бумагу Шапиро и сдался. Он сделал знак охранникам. Тот из двоих, что повыше, вытащил наручники и принял профессиональную позу. Тот, что поменьше, вытащил из ножен на поясе резиновую дубинку. Он выглядел так, словно часто выполнял эту обязанность и с каждым разом получал от нее все большее удовольствие.

Лессинг протянул запястья. Зачем давать им повод бить его? Он все еще надеялся, что Сонни поверит его истории — или какой-то ее исправленной версии.

Охранники развернули его, завязали руки за спиной и потащили через внутренний кабинет Сонни к задней двери. Сонни открыл его, и перед ним оказалась короткая лестница. Охранник с дубинкой толкнул Лессинга и одновременно сбил его с толку, так что он скатился с дюжины ступенек и разбил щеку и плечо о грубый бетон внизу. Он, пошатываясь, увидел, как за ним спускается обладатель трости. Сонни прорычал что-то на иврите, и мужчина воздержался.

«Зачем защищать этого человека?» Шапиро протестовал. «Черт возьми, он один из них!»

«Мягкий допрос работает лучше, чем жесткий. Особенно с таким человеком, как Лессинг».

Шапиро издал достойное фырканье. «Только не с этими нацистами! Убийцы!»

Сонни спросил: «Так ты хочешь пытать здесь?

«Мне? Конечно, нет!» Шапиро вздрогнул. «Меня физически оскорбляет насилие. Сбор информации…»

«Пытка!»

«Допрос. Это ваша работа, полковник.

«Однажды я встретил Ричмонда, он рассказал мне историю, — сказал Сонни, — о каком-то неонацисте в Детройте. Боль его не беспокоила. Люди Ричмонда в конце концов кастрировали его и накачали женскими гормонами. Он потерял все волосы на теле, и у него выросли соски, как у коровы! Они одели его в кожу и черные кружева и засунули в гей-бордель в Вегасе. Заставлял его зарабатывать на хлеб и воду упаковкой помадки и игрой на флейте. Через год он начал петь… рассказал Ричмонду все, что знал. Ему это не сильно помогло; этот сукин сын оказался настолько неблагодарным, что умер от СПИДа».

Шапиро молча посмотрел на него.

«Да ладно, мистер богатый либерал-гуманитарий! Ваша брезгливость воняет! Вы… и мое начальство… отдаете приказы, но не видите, что происходит! Для вас это все на бумаге, все приказы и «реализация проекта НВ, подпункт С!» Именно таким людям, как я, приходится делать грязную работу… и слушать крики. Эти крики не прекращаются, когда я возвращаюсь домой ночью. Я слышу их во сне».

— Полковник, мне придется доложить…

«Вперед, продолжать. Мое начальство знает, что я чувствую. Им все равно. По их словам, работа будет выполнена быстро и эффективно. Никакой чуши о «правах человека»; люди, которых мы допрашиваем, не евреи. Мы используем жесткие методы, вы их используете, все их используют».

«Безопасность Израиля… нашего предприятия…»

Лессинг прервал его: «Разве не в этом вы обвиняли нацистов? Серые, безликие бюрократы вроде Адольфа Эйхмана? Люди, которые должны были отправлять поезда с людьми в «газовые камеры»?

Они проигнорировали его. Шапиро судорожно вздохнул и посмотрел на израильтянина с глазу на глаз. «Государство Израиль не было построено путем подставления другой щеки. Полковник! Мы, евреи, работали ради этого, мы жили ради этого и умирали ради этого. В процессе мы заставили многих наших врагов умереть из-за этого. Мы сделали это, потому что в противном случае нас бы уничтожали дюжину раз на протяжении всей истории… в Египте, Вавилонии, Персии, Риме, средневековой Европе, России и нацистской Германии!»

Лессинг попытался сказать что-нибудь о «явной судьбе» и «Избранном народе», но стражник поменьше благоразумно ударил его дубинкой по ягодицам. Это задело.

«Вы, американцы!» Сонни стукнул кулаком по облупившейся цементной стене. «Так легко говорить о «мы, евреи!» Так просто посоветовать нам, что надо делать здесь, в Израиле! Я рад, что я всего лишь прославленный полицейский!»

Лицо Шапиро было закрытой дверью, невидимой и неисцеляющейся. — Вы слишком долго находитесь на своей работе, полковник Элазар. Просто добудьте соответствующую информацию у этого заключенного. Мне не нужны никакие лекции».

«Отлично. Согласен, блин. Но ты пойдешь с нами. Это у тебя есть разрешение.

«Я отказываюсь, у меня нет».

«Время? Я думаю, что да. Хоть раз кто-нибудь из вас, офицеров-солдат, увидит, что происходит, когда вы отдаете приказы! Сонни щелкнул пальцами в сторону своих охранников. Тот, что повыше, отступил назад, чтобы проводить мистера Шапиро вниз по ступенькам.

Коридор внизу лестницы выходил в длинный коридор, с обеих сторон которого стояли безликие двери, выкрашенные в черный цвет. Лессинг отметил камеры и шпионские устройства: за всем, что двигалось в этих нижних регионах, следили. Сонни прошел половину коридора и заговорил в решетку возле одной из дверей.

«Экскурсия?» — спросил Лессинг. «Теперь ты покажешь мне стойку, винты с накатанной головкой, электроды, ножницы для шариков?»

«Это не мой выбор, Алан! Мы… я не садист.

«Как только гость заговорил, вы собираете его обратно и оплачиваете счет в отеле, пока он выздоравливает? Бесплатные напитки? Питание на дому? Билет в оперу?

«Вы не какой-то арабский террорист, какой-то «борец за свободу» с блестящими глазами».

«Если бы я был прав, пытки были бы приемлемыми?»

Шапиро зарычал на него. «Израиль окружен врагами, даже после столетия войны, после победы над всеми своими врагами… даже после Пакова! И есть Холокост. Это никогда не должно повториться».

«Где был «Холокост»… как вы говорите».

«Видеть?» — вскрикнул Шапиро. «Видеть? Я же тебе говорил! Он проклятый нацист!» Он выглядел почти ликующим.

Комната за дверью была примерно двадцать квадратных футов. Его стены представляли собой бетонные блоки, выкрашенные в белый цвет, а пол — тусклый, упругий коричневый пластик, приглушающий звуки. Медсестра в униформе, приземистая темноволосая женщина лет пятидесяти, положила книгу и поднялась из-за стола у двери.

В центре комнаты, частично скрытый за кучей машин и консолей, стоял наклоненный металлический стол. Над этим, как какая-то футуристическая виселица, торчал штуцер для внутривенной капельницы. На табло на посте медсестры мигали огни, и экран монитора ЭКГ проливал пустой зеленый свет на фигуру в белом, лежащую на столе. В воздухе раздался высокий, едва слышный, свистящий шепот.

Лессинг посмотрел. Он ничего не мог с этим поделать.

Босые ноги торчали из каждого нижнего угла стола. Лодыжки были обернуты эластичными мягкими пластиковыми ремнями Ty-Do, которые удерживали ноги в неудобной форме буквы «Y». Трубки выходили из толстого подгузника над пахом и исчезали в отверстии на блестящей поверхности стола. Мягкий пояс, похожий на пояс японского борца сумо, пересекал живот заключенного. Над ним грудь мужчины, покрытая черной шерстью, была выбрита тут и там, чтобы можно было прикрепить устройства наблюдения. Руки жертвы, широко раскинутые под углом и связанные, как и его ноги, торчали над верхним краем стола. Руки представляли собой бесформенные комочки, пальцы раздвинуты ватными дисками. Голова представляла собой приглушенный шар, безликую сферу из бинтов, трубок, проводов и датчиков. Качающиеся фонари и хромированные машины свисали с выдвижных рычагов над головой, их холодный блеск был более устрашающим, чем любой средневековый инструмент пыток.

Сопротивление было бесполезным. Эти люди играли в новейшие игры. Он может продержаться какое-то время, но рано или поздно сломается. Любой бы сделал это. Тогда они вытащили бы его, как рыбу. Никто не мог выдержать современных изощренных допросов.

Лессинг боролся за спокойствие. Он уже решил петь, как пресловутая птица. Ему нечего было скрывать, ни товарищей, ни дела, которое пострадало бы, если бы он исповедовался во всех грехах вплоть до третьего класса! Он не знал ничего ценного о Партии Человечества, Малдере, Лизе и других. И он с радостью рассказывал Сонни о Marvelous Gap, Пакове, Ричмонде — все, что он хотел услышать.

Он собрался с духом. Ему просто придется пережить все, что с ним сделали.

Возможно, он мог бы подделать это. Он надеялся, что они не будут применять к нему сексуально-садистские методы. Лессинг всегда считал себя крутым одиночкой, который, возможно, не присоединится к школьной байкерской банде, но с которым тоже нельзя связываться. Он мог вынести — и вынес — раны, боль и невзгоды. Это было другое. Кастрация, импотенция и сексуальное унижение были страшилкой для американских мужчин — для всех мужчин — и Алан Лессинг не был исключением. Кем бы ни был тот несчастный неонацист в Детройте, у него хватило смелости противостоять тому, что с ним сделали.

Проблема заключалась в том, чтобы его «признание» звучало правдиво. Сонни был умен, но Лессинг думал, что его можно убедить. Шапиро, с другой стороны, не поверил бы ему, пока сначала не прокричал свои легкие в течение часа или двух. Лессинг обнаружил, что он не против притвориться испуганным — при необходимости разыграть грубую трусость — перед Сонни, охранниками или даже перед женщиной; он все равно сможет жить сам с собой. Но он не хотел унижаться перед Шапиро, как какой-нибудь бедный арабский ребенок, пойманный за швырянием камней в патруль Иззи.

Сонни говорил. «…Серия бета-карболинов. Менее радикально, без повреждения тканей, но более надежно, чем физические методы. Иногда после этого остаются психологические травмы, но ни шрамов, ни увечий. Смертность от него минимальна, и он не оставляет видимых последствий, на которые можно было бы жаловаться».

«Что… что он делает?» Шапиро выглядел бледным вокруг жабр.

«Это препарат от беспокойства, изменяющий настроение. Вы чувствуете ужас, в который не можете поверить. Сильный, грубый страх, тревога без причины, паника, которая почти буквально пугает вас до смерти».

Виззи сглотнул. «В том, что все? Это… этого… достаточно?

«Обычно. Если это не так, мы добавляем каплю ЛСД».

«Тяжелая поездка по веселому дому», — заметил Лессинг.

«Или доза сукцинилхолина. Это парализует все мышцы, кроме сердца. Субъект не может пошевелить веком, не может глотать, даже не может дышать, хотя он… или она… находится в полном сознании. Респиратор необходим, чтобы человек не задохнулся. Это адское ощущение, скажу я вам. Я попробовал один раз, чтобы посмотреть, каково это».

Настала очередь Лессинга сглотнуть. Стало трудно сохранять хладнокровие. Он обратился к Сонни. — Кто… кто это… там, на столе?

«Ваш сирийский друг Мухаммад Абу Талиб. Он рассказывал нам всем о сети корпораций СС, Германе Малдере, связях с Афинами, неком докторе Теологидесе, структуре партии в третьем мире… обо всем, что он знает или когда-либо думал, что знает.

Рот Лессинга был полон пепла. — Он… он нас слышит?

«Нет.» Сонни потряс своими тугими золотистыми кудрями. «Он прослушивает запись наших вопросов снова и снова. Иногда мы прерываем нас жестоким, оглушительным шумом и диссонансом, иногда тихой музыкой, колыбельными и сладкими уговорами. Через капельницу ему через нерегулярные промежутки времени вводят дозу лекарства от страха. Когда они пройдут, мы вынимаем у него изо рта резиновый кляп-конформер и задаем ему еще вопросы. Он никогда не знает, как долго длятся сеансы, который час, день или ночь. Мы можем держать его таким бесконечно долго, полностью отрезанным, полностью дезориентированным, питаемым внутривенно. Он не может даже получить сердечный приступ и умереть на нас. Медицинская наука заботится об этом». Он кивнул медсестре, которая бесстрастно смотрела в ответ.

Шапиро издал рвотный звук. Сонни вздохнул и сказал: «Да ладно, Алан. Пойдем по соседству и покончим с этим».

Лессинг всегда считал себя сильным человеком, который мог дать хороший бой со связанными за спиной руками — в буквальном смысле. Охранники Сонни доказали обратное. Он нанес всего один уверенный удар и с удовлетворением увидел, как малыш с дубинкой согнулся, задыхаясь. Затем другой охранник ударил его коленями и прижал коленями к пояснице. Его синий комбинезон сорвали, и его обнаженного, корчившегося и ругающегося, потащили через дверь, по коридору в комнату, идентичную первой. Они подняли его и бросили на стол, как у Абу Талиба. Его поверхность была слоем льда, прижимающимся к его позвоночнику.

Он почти не чувствовал, как ремни Тай-До обматываются вокруг его запястий и лодыжек. Они открыли ему рот и вставили резиновый конформер. На вкус это было ужасно, он поперхнулся и попытался выплюнуть, но безуспешно. Потом ему намазали глаза какой-то смазкой и завязали. Пальцы подняли его пенис, чтобы ввести катетер. Это было больно, как огонь. Пластиковая трубка вошла в его анус. Наконец ему в уши вставили затычки и прикрепили к вискам и груди холодных металлических пауков — мониторов.

Мир стал темным и тихим местом.

Он не чувствовал своих пальцев, а мягкий пояс не позволял ему горбиться и стучать ягодицами по столу. Сначала у него были ужасные судороги в раскинутых руках и ногах, но они прошли. Ощущения медленно угасли, когда его тело привыкло к путам и холодной зеркальной поверхности стола. Его дыхание замедлилось, и грохот крови в висках затих.

Голос проговорил ему на ухо. Он был громким, слишком громким, усиленным электроникой и превратившимся в хриплый, скрипучий рев. Вероятно, оно принадлежало Сонни, хотя оно уже не походило ни на что человеческое. Там было написано: «Извините… э-э… так лучше. Пошевели левой ногой, если слышишь меня.

Он едва успел заметить, когда игла для внутривенного вливания вошла ему в предплечье.

Тишина. Мир.

Опасения. Волноваться.

Оттенок страха.

Сплошная стена страха, огромная приливная волна, катящийся, нарастающий вал паники.

Оно понеслось к нему, над ним и над ним. Он рухнул, разбивая его защиту, разрушая его решимость, кружась и разбрызгиваясь, бурляя в каждой щели его мозга. Ужас пробежал по его мышцам, хлынул в кровь, пронесся по артериям, ворвался, чтобы задушить его сердце, глаза, рот. Он зажал кляп, чтобы не закричать, но потом понял, что все равно кричит.

Вонь пота, фекалий и едкой мочи забивала ноздри; запах был единственным чувством, которое они не могли у него отнять.

Волна утихла, бурно забулькала и исчезла в безликой дали. Он обвис на путах, дрожа и обмяк от облегчения.

Другая, более большая, темная и устрашающая волна маячила на горизонте. Беспомощный, он смотрел, как оно приближается. Крик совершенно не помог.

Скрипящий голос ударил его по барабанным перепонкам, как физический удар. «Теперь, Алан. Расскажи нам о Ричмонде. Безличные пальцы вытащили резиновый кляп из его зубов.

Ему пришлось продержаться, сделать вид, что он пытается сохранить свою тайну. Сможет ли он выдержать еще одно нападение? Черт побери, если Абу Талиб мог, то и он тоже мог.

— Нет, — прохрипел он. «Ни за что!»

На этот раз все было намного, намного хуже. Возможно, они добавили дозу какого-то обезболивающего. Пальцы заменили кляп во рту на другой с вакуумной насадкой, не позволив ему задохнуться собственной рвотой.

В следующий раз он увидел видения. Сонни упомянул ЛСД. Его мать была там, наблюдая за его стыдом, наблюдая, как он дрожит, корчится, кричит и наполняет бутылку под столом желтой мочой. Она фыркнула, поморщилась и потащила его в подвал. Там она заставила его раздеться, а затем подменила его веткой деревца во дворе. Он играл спичками, не так ли? Разве не он поджег сарай с инструментами Ларсонов? Разве он не знал, что его отцу пришлось заплатить мистеру Ларсону двадцать три доллара за ущерб? Ни одна хорошая христианская семья не могла мириться с такими махинациями! Следующим шагом он будет пить и курить травку и… и…! Ей-богу, он отработает: месяц суббот в зоомагазине, чистя собачьи выгулы!

Хуже всего было то, что он увидел Мавис, дочь Ларсонов, на два года старше его, наблюдающую за его мучениями через окно прачечной — и смеющуюся, как сука-ведьма! Завтра его унижение распространится по всей школе.

Позже появились гораздо более мрачные воспоминания: покрытые пылью трупы ангольцев, изувеченные сирийские дети, поднимающиеся из камней своих взорванных домов, его собственные мертвые товарищи, мешки с костями, мясом и отбросами, которые секунду назад были живыми, дышащими людьми. Он еще раз увидел в Дамаске простую девушку, которую любил, слишком недолго. Он видел, как она снова умирает, как ее кровь просачивалась сквозь толстый слой цвета хаки ее униформы, капала из рукава, попадала в рот и пачкала губы и подбородок.

Он взвыл. И, честь ужасам, она тоже, плача в ужасающей гармонии, даже несмотря на то, что была мертва.

Джамила тоже появилась. Он ждал ее.

Он услышал выстрелы, крики и увидел на полу спальни серебристо-голубой сверток. Резкий внешний голос прохрипел ему в ухо злые предложения, и тело его жены дернулось обратно в полуживое состояние: один глаз открыт, другой закрыт, язык высунут, ее кровь и грязь смерти пачкают ее шелковые одежды. Джамила танцевала для него в стиле индийского катхака: руки подбоченились, локоны развевались, голова покачивалась, а ноги стучали. Она была бы прекрасна, если бы не ее запекшиеся смертельные раны, ясные и страшные в жемчужном лунном свете. Лессинг тоже танцевал с ней, не в силах сдержаться. Затем, по велению голоса, он выкрикивал непристойности над трупом Джамилы, в то время как Ричмонд, Бауэр и Хельга, израильская медсестра, Сонни и Шапиро, Лиза и Дженнифер Коу, чопорный Борхардт и сардонический Ренч, а также многотысячная труппа глазели, приветствовали, свистели, и подстрекал его.

После этого стало совсем плохо.

Он не знал, когда они ушли. Он очнулся, когда его стащили с металлического стола и привязали лицом вниз, все еще обнаженного, к камеди. Он ошеломленно увидел Сонни над собой, качающего головой. На заднем плане тоже маячил Шапиро, лицо его было напряженным и бледным.

— Настоящий Тотенкопф, — прошептал Сонни. «Не нацист, а маньяк-геноцид, из-за которого все когда-либо жившие нацисты выглядят дилетантами. Откуда я мог знать?»

— Вам следовало допросить его как следует!

«Мы понятия не имели! Черт возьми, Ричмонд, черт возьми! И если Лессинг говорит правду, было бы слишком поздно, даже если бы он рассказал нам эту историю в ту же минуту, как приехал!

«Но так ли это? Может ли он лгать, чтобы сбить нас с пути? Можешь дать ему какую-нибудь сыворотку правды? Мы должны это выяснить!»

«Сыворотки правды не существует, разве что в шпионских романах», — усмехнулся Сонни. «Допрос… мягкий или жесткий… единственный способ. Я понятия не имел, понятия не имел!»

«О, Израиль!» Голос Шапиро приобрел скорбный, жалобный тон. «О, Израиль!» Его глаза стали круглыми. «И нас? Что насчет нас!»

Охранники откатывали мармелад. Лессинг изо всех сил пытался говорить, но его разбитые, искалеченные губы не могли говорить. Его горло было настолько воспалено, что он едва мог дышать.

— Мы вернем его сюда, как только он сможет, — мрачно говорил Сонни. «Рассказывайте ему его историю снова и снова. Вы позвоните своим людям в Штаты… узнайте, что вас волнует о ходе исследований Пакова…»

Он больше ничего не слышал. Двое охранников отвезли его в лифт в дальнем конце коридора. Там они перевернули гуми и начали очень осторожно избивать его дубинками. Они не коснулись его лица, а сосредоточились на ребрах, животе, бедрах и гениталиях. Затем они опрокинули камеди в другую сторону, так что он свисал с ремней головой вниз, и меньший охранник использовал резиновую дубинку как фаллоимитатор, в то время как другой бил его по местам, которые иначе они могли бы пропустить. Его мучители продолжали называть его «палестинцем». свинья» и «террорист».

После этого его отвели обратно в камеру: чистую, пустую комнату, которую он так беспечно покинул этим утром. Они усадили его на пол, скрестив ноги, и сковали его запястья и лодыжки так туго, что он не мог выпрямить конечности. Более крупный охранник, чей английский был лучше, затем подробно рассказал ему, что с ним будут делать на предстоящих занятиях. Наконец меньший мужчина помочился на него. Только тогда они оставили его в покое.

Сознание то появлялось, то исчезало. Ужас и галлюцинации ворвались в открытые двери его разума, как ветреные призраки. Ему было ужасно больно, но его физическая боль была ничем по сравнению с миазмами страха, которые клубились и клубились внутри и вокруг него. Он все еще страдал от последствий приема наркотиков. Кроме того, Сонни упомянул о дальнейших сеансах: Лессинг теперь стал полноправным клиентом Шестого отдела. Помимо бета-карболина и других химикатов, теперь он будет подвергаться недружелюбному обращению со стороны охранников. Сонни делал вид, что не терпит садизма, не открыто, но он наверняка должен был это осознавать. В конце концов, боль, деградация и ужас были фирменными чертами дома.

Он не мог этого вынести. Раньше он не знал, но теперь знал: Алан Лессинг не был героем. Он не был застрахован.

Никто не был. В XXI веке допрос стал формой искусства.

Он катался, полз и с трудом пробирался по кафельному полу к умывальнику. Он ахнул; его наручники представляли собой тонкие стальные обручи, врезавшиеся в его плоть, словно раскаленные провода. Его похитители, несомненно, наблюдали; пусть думают, что он пытался пить из унитаза.

Выход был. У него осталась одна карта.

Он поймал рулон туалетной бумаги зубами. Он крутил его, беспокоясь и дергая, пока металлический держатель не открылся. Крошечная «таблетка зомби» Халифы выкатилась из полой трубки. Он харкнул слюной и быстро согнулся пополам, чтобы охрана не успела его увидеть и остановить.

Таблетка казалась горькой на языке. Он попытался сглотнуть, почти потерял сознание и, наконец, подавился. Он лежал неподвижно.

Дверь распахнулась. Он услышал шум и крики. Чьи-то руки вцепились ему в плечи, отдергивая голову назад. Грубые пальцы вонзились ему в горло, схватили за язык, зажали нос. Кто-то крикнул: «Таблетка самоубийства! Врач…!» Другие голоса бормотали на иврите.

Свет на потолке потускнел, покачнулся, снова загорелся и погас. Боль, мертвая и тупая, поползла вверх из его живота. «Свинцовый» подходящее слово для этого.

Чернота кругом. Джамила. О, Джамила.

Я вытру Иерусалим, как человек вытирает блюдо, вытирая его и переворачивая.

— 2 Царств, 21:13

За то придут на нее язвы в один день: смерть, и плач, и голод, и будет сожжена огнем, ибо силен Господь Бог, Судья.

— Откровение, 18:8

Красота Израиля убита на высотах твоих: как пали сильные! Не говорите об этом в Гате, не разглашайте на улицах Ашкелона; чтобы не радовались дочери Филистимлян, чтобы не торжествовали дочери необрезанных.

— 2 Царств, 1:19.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Вторник, 1 марта 2044 г.

Холодный.

Его ноги были холодными.

Он повредил. Синяки. Боли. Конечности скрючены, желудок спазмирован, пальцы рук и ног онемели, рот сухой, как пыль мумии, гробница не открывалась тысячу, тысячу лет.

Что-то сковало его. Он слабо боролся и почувствовал, как ткань соскользнула с его тела. Лист?

Без сознательной команды его глаза открылись. Или пытался. Они были хрустящими и заклеенными. Пальцы появились из ниоткуда, чтобы лапать их. Зрение смутно вернулось к его левому глазу. Правый не сработал. Это было к лучшему; на левом были только размытые цвета и колеблющиеся пятна, а над головой — огромное белое солнце.

Что-то блестело справа от него, еще один белый объект слева, черный овал перед ним. Формы корчились на границе его поля зрения, как будто он смотрел в туннель — туннель, проходящий через ад. Он видел предметы, людей, животных, фантастических существ, которые танцевали, прыгали и резвились. Смените партнера! Круг-круг и до-си-до! Он слышал музыку на скрипке, чувствовал смешанный запах жары, свечей, пива и пота, дешевых духов и соломы. Это было нереально; это был фильм?

Должно быть, это фильм. На языке он почувствовал шоколадно-мятный привкус, гладкий и темный, и услышал хруст фольги. Влажная женская рука дрожала в его руке, заставляя его вожделение подниматься невидимым в ароматной попкорном темноте. Он почувствовал стыд. Могла ли она сказать? Могла ли она увидеть комок в его штанах? Мэвис была довольно наблюдательна, даже когда наблюдала за эмоциями Кари Дэнфорт и Роберта Уэйта на экране, полных пара, как в китайской прачечной! Он опустил руку вниз, чтобы скрыть давление между ног. Это только сделало ситуацию еще хуже.

Белое солнце было ярким, холодным, сверкающим звездным огнем. Оно вернуло его обратно к боли и праху, мумиям и безглазым лицам-черепам.

Он не мог вспомнить. Он не хотел вспоминать. Он боялся. Он не мог помнить и оставаться в здравом уме.

Другой его глаз открылся, но он был более размытым, чем первый. Были ли у него еще глаза, которые могли бы работать лучше? Он хотел, чтобы они открылись, но никто этого не сделал. Он приказал остальному телу ответить. Кто и что он был? Сколько конечностей у него было? Была ли вся вселенная просто агонией и размытием? Был ли он вселенной?

Неизвестные части тела молотили, молотили и качали. Мир закрутился. Твердость пронзила какой-то далекий придаток, и жгучая боль вырвалась из места, которое, как подсказала ему память, было его левым плечом. С опозданием его уши уловили стук и замогильный стон, которые могли исходить от него самого. Дыхание вырвалось из легких, о чем он даже не подозревал.

Он словно упал с какого-то места выше на какое-то место ниже. Над ним вырисовывались серые колонны, а черный прямоугольник вдалеке становился выше и приобретал иную форму.

Память сообщила: «Дверь. Это дверь. Вы под столом, сэр. Память была излишне саркастичной.

Белизна окутала его, и он боролся. Его руки, когда он их освободил, были бледными, как рыбьи жабры, с фиолетовыми, зелеными и желтоватыми синяками, полосами и пятнами. При других обстоятельствах он мог бы восхищаться собственной красочностью. Каким он был? Хамелеон? Перегородчатая ваза? Перед ним вернулась картина: странная вещь с плоскостями, углами и сырыми цветами. Это был человек, но сильно искаженный.

Память подсказала ему слово: «Лувр». Он где-то стоял и смотрел на картину через красную бархатную веревку. Он чувствовал запах цветов: запах француженки, с которой он был. Кем она была? Как ее звали? Париж! В отпуске из Анголы?

Пустота вернулась, когда Память поспешила искать новые данные.

Кто-то внутри его черепа приказал ему подняться. Кто, черт возьми, вообще был главным? Непроизвольно его руки нащупали опору, а ноги, о которых он даже не подозревал, сжались, толкнулись и поднялись. Камень откатился, и Лазарь вышел из гроба. Отличная работа, мистер Иисус! Отличная координация, ноги! Глобус, который был квинтэссенцией, он поднялся над плоской поверхностью, и поле его зрения поневоле поднялось вместе с ним. Эти невоспетые герои, его легкие, закачались, и холодный воздух хлынул внутрь, заставив его закашляться.

Его невидимый координатор отдавал распоряжения, и где-то далеко внизу, отдаленно связанный с его пузырем видения-эго, ноги шаркали, руки вращались для равновесия, а рука цеплялась за край серой поверхности стола. Белое покрывало полностью исчезло. Это вызвало укол стыда: он был наг. Что бы сказала его мать? Он чертовски хорошо знал, что она скажет! И Мэвис Ларсон будет там, чтобы подглядывать в окно подвала, пока он переключается.

Перед ним маячила продолговатая черная «дверь». Он прижался к нему и почувствовал твердость, гладкость и холод. Что-то причинило ему боль внизу, в месте, называемом «живот». Там был круглый твердый глобус. Это не было его частью; таким образом, он должен принадлежать черному овалу. Существо было холодным, ледяной комок прикасался к его коже. Он просунул руку между ним и животом, и он повернулся. Что-то щелкнуло.

Черный прямоугольник изменился, чего, видимо, и следовало ожидать в мире нереальности. Круглый шарик ускользнул, и поверхность, к которой он прислонился, покатилась вместе с ним вбок, наискосок и сразу, заставив его споткнуться. Он рванул вперед.

Полный вперед, капитан! Матросы в синих мундирах расхаживали взад и вперед по покачивающейся палубе перед блестящими латунными корпусами, дождь лился через открытый люк, и прожектор резал волны в воющей, наполненной пеной ночи снаружи. Очередной чертов фильм! Он стал лучше отличать настоящее от прошлого, настоящее от нереального, мужчин от мальчиков. На этот раз Беверли Раунтри лопнула жвачку рядом с ним в кинотеатре. Он потерся ногой о ее бедро, и они одновременно покатились навстречу друг другу, два сердца с единой страстью! Должно было произойти крещендо музыки и прилив алой страсти; вместо этого ее передние зубы пронзили его нижнюю губу, и она чуть не сломала свой большой костлявый нос о его скулу. Вот вам и романтика!

За дверью был другой мир, место серых, черных и приглушенных коричневых оттенков. Ряд маленьких солнц промаршировал над ним, удаляясь вдаль. Одного или двух не хватало, что нарушало симметрию. Ему было все равно. Эстетическая оценка была выше его понимания. К черту попытки показаться мирским мудрецом перед своей маленькой француженкой! Или это была Беверли?

Его ноги двинулись, и мимо них пронеслись темные серые стены. Появились еще черные прямоугольники, которые остались позади с обеих сторон. Он услышал под собой свистящий, скребущий звук. Он споткнулся, и кто-то там внизу отправил на мостик срочное сообщение о боли. Он бы проигнорировал это, но его левая нога — он так и думал — отказалась подняться и идти вперед. Требовалось принять меры. Он опустил голову и посмотрел. За всеми комками и выпуклостями покрасневшей, обнаженной плоти, глубоко внизу, он заметил, что его правая нога стоит на маленьком желтом квадрате. Он снова попытался поднять левую ногу. Он отказался подниматься, и сообщение о боли повторилось. Квадрат был прикреплен к большому пальцу его левой ноги. Со всем умением, которое он мог собрать, он поднял правую ногу. Это освободило квадрат и освободило его левую ногу.

Потеряв равновесие, он тяжело упал на стену. Дерьмо! Если бы он остановился, чтобы исследовать желтый квадрат, он, вероятно, сломал бы себе шею! Вперед! Он позволил своим конечностям взять верх и снова поднялся и продолжил. Хорошая работа, капитан! Наконец-то с рифа!

Была опасность. Он смутно почувствовал — вспомнил? — столько. Черный прямоугольник, дверь, в конце пути маленьких солнц, был местом, где могла таиться опасность. Он остановился, заглушил двигатели, отдал всем приказы и наклонился вперед, чтобы прислушаться.

Ничего.

Дверь? Открыть? Да, он мог бы справиться с этим. Он знал как.

Лестница. Вверх. Удивительно, как хорошо помогала Память, а члены его подчинялись Цитатам на все времена, да-с!

Что? Что-то — кто-то — лежит на лестнице, чувствует подъем, голову вниз. Рот и нос были намазаны черной краской. Часть черноты скапливалась в глазницах: лужи черной тьмы. Эмили Петрик обычно так говорила; он встречался с ней в течение шести месяцев в старшей школе, но она увлекалась колдовством, демонами и фильмами ужасов. Слишком странно для него!

Покачивание головой прояснило часть неясностей. Он покосился на тело на лестнице. Возможно, это был один из его охранников. Что такое «охранник»? Почему там были «охранники»? Он не был уверен. Он перевернул голову, чтобы рассмотреть, но черная ткань скрыла черты лица мужчины. Парень был мертв некоторое время назад.

Память налетела на мостик и объявила: «Смерть воняет, сэр! Разве ты не чувствуешь этого запаха? Он принюхался. Ничего. «Не в порядке, матрос! Сообщите в аварийную службу!» — Да-да, сэр! Память бойко отдала честь и снова ушла. Ей-богу, он управлял крутым кораблем! Джеффри Арчер, сыгравший в фильме капитана, ничего против него не имел!

Беверли Раунтри снова была рядом с ним в театре. Она схватила его руку и жадно засунула ее в свою блузку. Ее сосок сильно впился в его пальцы, и он упал на шелковистый изгиб ее груди. Куда они могли пойти? Он должен был заполучить ее. Срочно!

В комнате наверху лестницы находились еще два тела. Они были одеты в форму цвета хаки, с коричневыми кожаными ремнями и кобурами. Их медные пуговицы ярко блестели в солнечном свете, проникающем сквозь окна. У того, кто лежал на спине на ковре (какой беспорядок: счет за уборку!), были самые блестящие туфли, которые он когда-либо видел. Другой мужчина встал на четвереньки, как молящийся мусульманин. Но он не мог быть мусульманином; его штаны были темными от засохших экскрементов его умирания. Мусульманин должен был быть чистым, чтобы молиться, а этот человек не был чистым. Во всяком случае, он носил маску из черноватого желе. Вероятно, аквалангист; водолазы — это то, что сейчас нужно кораблю! Он хорошо помнил эту сцену: капитан, ободряющий всех, шеренга одетых в черное фигур у перил, несущиеся серые облака над стальным морем.

Стоящий на коленях мужчина был крупнее двух его охранников. Он до сих пор не мог понять, почему здесь была охрана. Память отказалась отвечать — вероятно, быстро фыркнула с ребятами из аварийно-спасательной службы. Второй труп был неузнаваем. Он не думал, что это был Сонни — кем бы, черт возьми, ни был Сонни; он не мог вспомнить.

Он прошёл дальше, в другую, более просторную комнату, в которой лучи солнечного света лежали золотыми слитками на стопках бумаг, папок и всякой всячины на большом столе в центре комнаты. Детали очистки на этом корабле нуждались в надраке! Он споткнулся о позолоченный трофей по гольфу и чуть не рухнул в грязь. Эта комната была знакома; это было похоже на дом. Однако он не помнил, чтобы выигрывал какие-либо трофеи. Нет, это не могло быть его место.

Дверь вела в коридор, где-то здесь была лестница. Там была еще одна знакомая ему комната. Почему он почувствовал ужас, когда подумал об этом? Он толкнул дверь лестницы. Оно было заперто. Память подсказывала, что это было бы к лучшему.

Он позволил ногам унести себя. Они были хорошими ногами, действительно учились своей работе! Они понесли его по другим коридорам, мимо залов ожидания, заполненных молчаливыми, неподвижными клиентами, в большое фойе, полное столов, прилавков, компьютеров и офисной техники.

И тела.

Все виды тел: мужчины, женщины, дети; молодой и старый; худой и толстый; все весело гниют вместе в коррумпированном товариществе. У центрального стола араб в бумусе рухнул рядом с израильским офицером в раздетой форме, вместе мертвые, какими они никогда не могли быть в жизни (отличная фраза! с какого-то постера к фильму?). Рядом с ними на полу, как забытая кукла, сидела загорелая американка в желтом сарафане и очках-арлекине. Сначала он подумал, что она жива, но когда подошел ближе, понял, что не хочет снимать очки и смотреть в глаза под ними.

Он пошатнулся, шагнул и вальсировал по заваленному мусором полу. Память подсказывала ему, что ему нужен свежий воздух, но он ничего не чувствовал.

Улица снаружи была полна плывущей дымки. Туман? Туман? Не курить. Кто-то жарил тухлое мясо. Каким-то образом он почувствовал этот запах. Это было близко к закату или восходу солнца? — и красный шар солнца всмотрелся в мир, словно глаз Кровавого Зверя Армагеддона. Тускло-оранжевое сияние окаймляло пурпурный горизонт, и пальцы жирного черного дыма царапали небо.

Город горел.

Это было именно то, что было нужно: держите свой город чистым! Будьте хорошим гражданином! Не мусорить! Собери свой мусор! Бум, детка, бомж!

Он устал, и ему было больно. Лучше всего отдохнуть здесь, наверху неглубокой ступеньки, ведущей на улицу. Он рухнул на каменную балюстраду и смотрел на адский пейзаж брошенных автомобилей, грузовиков, мотоциклов и велосипедов. Куча фруктов из перевернутого продуктового фургона закрывала обзор слева, но пожары позади нее были достаточно жуткими, чтобы снять высокобюджетный фильм-катастрофу. У них были не самые лучшие места в зале, но они были в порядке! Они могли видеть. Пусть Беверли гадит все, что ей хочется!

Брошенные чемоданы и машины, набитые домашними вещами, которыми никто никогда больше не воспользуется, огорчали его больше, чем тела. Безголосые, безликие, безобидные мертвецы: они не были раздутыми и ужасными, как те, что находились в его доме; это были приличные люди, уже высыхающие, серые от летящего пепла и пыли, пища для кружащихся, визжащих птиц и туч иссиня-черных мух. Эти трупы изо всех сил старались слиться с окружающей средой. Все добрые граждане!

Он дремал. Заходящее солнце успокаивало его болевшие конечности.

Он проснулся. Что-то там сдвинулось.

Паника подступила к горлу. Была ночь, охваченная тенями красно-черная тьма, перемежающаяся вспышками оранжевых искр и грохотом взрывов за далекими зданиями. Рядом с ним Беверли Раунтри сжала его руку и захихикала. Он ненавидел это глупое хихиканье.

Он услышал шаги: шлепанье сандалий возле синего седана, прижавшегося под углом к бордюру под ним. В темноте, среди хаоса машин, грузовиков и тел на улице, он уловил тихий шорох ботинок.

Из-за машины дрожащим голосом послышался женский голос. «Он жив, Сол! Но он… он совершенно голый!

Мужчина по имени Сол вышел из-за армейского грузовика примерно в двадцати футах от него: лысеющий, толстый, мускулистый человек средних лет с челюстью, как у Муссолини. Он был одет в грязную белую рубашку и бесформенные грязные брюки. Он был похож на механика из гаража, повалявшегося в яме со смазкой. Он крикнул: «Пристрели губбера, Натали! Остерегайтесь засады!»

У Сола был грубый, но приятный голос; это напомнило ему его собственного отца. Он встал. Теперь пришло время высказаться, поздороваться, пропеть радостное «Привет-ии, всем!» прямо как Юниус Гринвальд по телевизору. Он боролся губами из обожженной глины и языком из резного камня. Звук не вышел. Он вытянул руки ладонями вверх.

«Пристрели его!» Сол зарычал. «Стреляйте в дурака!»

Голова Натали появилась над покрытой пеплом крышей седана. У нее было худое, костлявое лицо с глазами, представлявшими собой пустые круги оранжевого света. Его захлестнула волна ужаса: пугало с ввалившимися глазами из его детских кошмаров! Память подсказывала, немного саркастически, что женщина, возможно, просто носила очки.

— У него нет пистолета, Сол. Рядом с ним никого. Она говорила так же испуганно, как и его мать, когда его отец преследовал грабителя в их зоомагазине. Он протянул руки и попытался улыбнуться. В ответ Натали помахала ему пистолетом. Она отодвинулась в сторону, обогнув седан. Он увидел, что на ней грязная желтая блузка с короткими рукавами и белые шорты с вышитыми на карманах маленькими счастливыми мордашками. Ей нужен был макияж и приличная прическа. Теперь она слишком походила на его мать.

Другой, более легкий голос раздался откуда-то дальше по улице: «Давай, давай!» Этот оратор звучал откровенно и эффективно; он не мог сказать, мужчина это или женщина.

Лысый мужчина выглядел так, словно высасывал храбрость из блестящей израильской автоматической винтовки, которую он сжимал обеими руками. Он двинулся вперед. — Ладно, Рива, я тоже никого не вижу. Этот болван выглядит так, будто он балуется газу! Контуженный, типа. Уже голый!

Третий человек, по имени Рива, появился из-за кучи багажа и спальных мест, упавших из пикапа. Она определенно была женщиной. Ее мокрые на вид черные кожаные штаны и солнцезащитный топ цвета пожарной машины были заявлением: она была машей, одной из воинствующих феминисток движения Banger. Ее темные волосы были короткими, как у мальчика, почти ежиком, но у нее не было шрамов на лице, которые носили многие мачо. Под глазурью пота, дыма и грязи она выглядела как модель: высокая, стройная, с плоской грудью, с ногами, достаточно длинными, чтобы оседлать слона. На перевязях на ее талии висела пара автоматических пистолетов, а короткий пистолет-пулемет она несла так, будто знала, как им пользоваться.

«Оставьте закусочную в покое!» — потребовал Сол. «Нам нужно ехать в аэропорт. Ну давай же!»

Натали потянулась вперед. «Боже, Сол, он похож на тухлое мясо!» Она указала. «Что с ним такое? «А что это у него на ноге?»

Лысый мужчина почесал грудь. «Прикрой дурака! Дай мне посмотреть. Он протянул мускулистую руку. «Эй, ты. Иди сюда.

Он улыбнулся и повиновался. Ему нечего было скрывать; он закопал запас горшка, который дала ему Эмили Пиктрик, в саду возле средней школы. Пусть директор обыскивает все, что хочет.

«Это чертова карта. Карта, типа… привязанная к его чертовому пальцу на ноге! Сол напоминал мясника, пытающегося прочитать перевернутые весы. «Это на иврите. Эй, Рива!

«Я слышал. Я здесь. Акцент мокко идентифицировал ее как коренную израильтянку. Она подошла и наклонилась, чтобы пощуриться.

«Что?» Натали вздрогнула. «Что это такое?»

«Это… метка. Опознавательная бирка из полицейского морга. Она в недоумении цокнула языком. «Там написано, что этот человек… мертв».

Где-то далеко на горизонте расцвел цветок желтого света. По улице к ним пронесся грохот взрыва.

«Он мертв!» Пустые стеклянные глаза Натали сверкали красным светом страха.

«Я думаю, вот что это значит».

«Мертвый. Я же тебе говорил… они все сказали… как будто разговаривали в отеле! Все мертвы… мертвы… но они возвращаются». Они на самом деле не мертвы, Сол! Натали начала рыдать.

«Черт возьми, ты и твои зомби-попугаи! С тех пор, как ты прочитал эту статью в газете! Мужчина прицелился в свое оружие. «Я пропущу немного света сквозь эту дурь! Тогда мы займемся вашими мертвецами!»

Рива резко ответила: «Нет. Никакой стрельбы! Он не умер! Ты это видишь. Должно быть, это была чума… Паков. Должно быть, полиция допустила ошибку. В любом случае, он безвреден!»

«Если он жив, то почему у него такое лицо?» Натали отшатнулась от обочины. — Весь серый… язык высунут… глаза…?

«Он ранен, у него поврежден мозг. Возможно, Паков поймал его, но не убил. Иммунитет… как мы…

«Он мертв!» — кричала Натали с улицы, возле продуктового фургона. «Он зомби, говорю вам!» Ее кожаные сандалии скрипели, когда она пятилась в освещенную красным темноту.

Сол издал нечто среднее между фырканьем и вздохом. «Теперь посмотри, что ты сделала, Рива! Зачем тебе пришлось это ей читать?

Мок/за одарил его холодным взглядом. «Вы меня просили. Если твоя жена не может с этим справиться, это ее… и твоя… проблема.

«Хороший! Хороший! Она не моя жена. Она просто еще одна туристка из нашего тура. Черт, какое это имеет значение? Нам нужно, черт возьми, держаться вместе».

«Так держись! Держись! Прилепите ее, если у вас есть чем ее приклеить! Этот человек не мертв и не причинит нам вреда.

Лысый мужчина ухмыльнулся. «Эй, эй, давай! Мы идем вместе». Так мы и живем». Он сделал жест. «Значит, он жив. Так какая от него польза нам? Он ушел-о, красный свет, макнул, кушал, щупал! Давай смажем!»

Рива снова наклонилась и сняла бирку. Потеряв равновесие, он тяжело сел задом на бетон. Это заставило его рассмеяться.

Она посмотрела ему в глаза. «Вы меня понимаете? Вы говорите по-английски?» Она повторила свои слова на иврите.

Он ухмыльнулся. Это было все, что он мог сделать. Ему нравилось быть обнаженным и смотреть на девушку. Эмили Петрик восхищалась им таким. Однажды она разрисовала его тело магическими символами акриловыми красками из своего художественного класса. Потом она совершила несколько действительно странных вещей.

«Ради бога, Рива!» В голосе Сола звучало отчаяние. «Натали уходит», и я иду за ней.

«Этот человек… любой живой… может быть полезен!»

«Выпей мой пог, Рива! Ты знаешь, что у него мозг мертв! Чем он хорош? Или, может быть, тебя накачают пожирающие зомби?

Рива окинула его наготу мрачным оценивающим взглядом. «Ты жив, чувак? Ты болен? Тебе нужна помощь?» Она снова спросила на иврите.

Он изо всех сил пытался улыбнуться. Его руки поднялись, и она воскликнула, увидев шрамы на его запястьях. «Узник? Полиция? Но я думаю, вы не араб. Не израильский. Ты выглядишь американцем. Английский? Немецкий? Нет? ВОЗ?»

«Давай смажемся, Рива!» — крикнул Сол. Он и Натали были тенями в клубящейся дымом темноте. «Последний звонок!»

«Одну чертову минуту! Куда ты торопишься?

«Скорость! Мы хватаем машину и уходим. Доберитесь до аэропорта Кахане… если получится, сделайте двойной обход и доберитесь до аэропорта Бен-Гурион. Найдите самолет… Я взял в банке все деньги, которые нам когда-либо понадобятся. Если понадобится, пробейтесь нам дальше.

«Ты глупый! Пытаемся уехать из Израиля, санитарные бригады нас выбьют! Никто не хочет жертв Пакова в своей стране! Берем самолет, нас сбивают! Мы заражены». Она уныло выругалась на иврите. «Машина лучше. Мы едем на север через Сирию, к нашим израильским поселениям в России. Мы каким-то образом проникнем внутрь. Она глотнула горячий, воняющий барбекю воздух и сплюнула.

«У нас есть чертовы права». Справедливо заявил Сол. «Я и Натали трахаем американских граждан! Они должны нас принять, оказать нам медицинскую помощь! Оставайся с нами, Рива! Мы и тебя впустим!

«Они стреляют в больной скот, не так ли?» Она посмотрела на него, затем на бирку, которую сняла с его пальца. Она пробормотала: «И я думаю, Сол и Натали бросят меня при первой же возможности».

Он не слушал. Он видел, как его отец ввел эвтанин грустной старой собаке, и плакал, когда она умирала у него на руках. От собачьей вонь в зоомагазине ему стало плохо. Голос Сола раздался очень далеко, возможно, где-то на заднем дворе, за конурой: «Последний шанс, ты, lez jizmo! Оставайся и трахай своего зомби! Может быть, тебе нравится сосать трупный член!»

«Облажайся!»

Ответа не последовало. Сол и Натали ушли.

Рива повернулась к нему. «Ты! На табличке в морге написано, что вас зовут Алан Лессинг. Это правильно?»

Он кивнул. Это было все, что он мог сделать. Он снова смотрел фильм, на этот раз с Эмили Петрик. Она запустила руку ему в штаны. Затем она наклонила голову так, что ее длинные черные локоны рассыпались по его коленям. Он ахнул от экстаза, когда ее губы и язык нашли его.

Ярость Ривы вернула его обратно. «У тебя эрекция? Ты смотришь на меня и у тебя эрекция!» Ты труп! Мертвое мясо!»

Ему было стыдно. Нужно было извиниться, но он не мог этого сказать. Он открыл рот. «Ах! А?

«А? Ага, понятно. У вас нет контроля. Ты не можешь говорить». Она поморщилась. «Сол ошибается. Я не лес… лесбиянка. Просто я ненавижу таких свиней, как он! Ты мужчина, но тебе не хватает ума быть свиньей, да? Ни сейчас, ни больше». Она указала на синий седан. «Видите здесь этот автомобиль? Водитель… как бы это сказать?… мертв. И все же я думаю, что машина работает. Ключ там, на полу возле педали тормоза. Вы вытаскиваете водителя, и я поеду. Зеленый свет?»

Ему нравился ее высокопарный, забавный израильский акцент и ее прокуренный, потный вид. Он задавался вопросом, почему она отвернулась и зажала нос. Он ничего не чувствовал. Тело водителя было опухшим и черноватым, но он схватил лимонно-зеленые штаны мужчины и вытащил их, почти не оставив после себя никаких кусочков. Затем по ее указанию он стянул чехлы с сидений и выбросил их.

Руки его стали очень ловкими; он позаботится о том, чтобы в следующий раз, когда адмирала вызовут на борт, их наградили за ловкость, выходящую за рамки служебного долга.

— Одежда, — промурлыкал ему на ухо темно-медовый голос Ривы. «Наш водитель собирался в путешествие, да? Обувь… слишком мала. Крошечный карманный нож сверкнул, и он услышал хруст. «Эх, так. Наденьте их сейчас. Хороший. Брюки? Нижнее белье? Вот этот чемодан: рубашка, ремень! Хороший. И что это такое? Пистолет! Очень хороший! Наш водитель, должно быть, был полицейским!»

Она развернула машину и поехала. Иногда он спускался и поднимал вещи; иногда она натыкалась на них. На улицах было темно, но был свет от костров. В нескольких местах было электричество, и Рива дважды останавливалась, чтобы разграбить еду в заброшенных магазинах. Если бы не трупы, после полуночи это мог быть любой американский город. Она нашла ему шесть упаковок вишневого леденца, и он с благодарностью проглотил их целиком. Тогда он заболел. После этого они снова отправились в путь: куда он не знал и его не волновало. Он был доволен тем, что позволил ей вести свою крепкую маленькую машинку по забитым улицам. В конце концов он заснул.

Память разбудила его ровно в 05:00. «Капитан, капитан, есть новости! Ужасные новости!» Он спросил, что это такое, и Память рассказала ему. Это было так плохо, что он не смел об этом вспомнить. Он обнаружил, что его щеки мокрые от слез, подбородок липкий от засохшей рвоты, а во рту такой привкус, будто в нем умерла мышь — не так уж и недавно.

Мир за окном машины был желтым, коричневым и пыльно-белым: дома из осыпающегося камня, лачуги, вывески на иврите и арабском языке, мусор и, да, тело за навесом из гофрированного железа. Второй труп, старухи, лежал лицом вниз перед ее дверью неподалеку. Паков был здесь хозяином.

Он перекатился налево и почувствовал боль. Все болело. Его ноги свело судорогой под приборной панелью, и все, что он мог сделать, это открыть дверь и вытащить себя наружу. При этом он мельком увидел израильтянку — как ее звали? — спит на заднем сиденье. Она была старше, чем он думал. Крошечные морщинки заволокли уголки ее глаз, а морщины протянулись вдоль ее широкого рта. Во сне она выглядела жесткой, потрепанной и огрубевшей.

Голень и штаны, которые она нашла для него, были слишком малы, а туфли причиняли ему боль. Пальцы его ног выглядывали из дырок, которые она вырезала, как хот-доги из булочки. Он оставил ее в машине и побрел в ближайший дом. Он избегал двух детей, свернувшихся калачиком на полу в гостиной; они крепко спали! Не пора ли им идти в школу? Были ли они младшими братьями Беверли Раунтри? Он прошел в спальню. Здесь на крючках висела женская одежда, а на линолеуме валялись куклы и игрушки. В шкафу он обнаружил мужские рабочие брюки и несколько пар обуви. Они более или менее подходили, но его пальцы были слишком неуклюжи, чтобы застегнуть ремень и молнию, а тем более завязать шнурки. Его мать была бы в ярости. Он сел и боролся.

Женщина в дверях совсем не была похожа на Беверли. Он не мог вспомнить, кто она такая: высокая, стройная, подстриженная ежиком, чудо без сосков, в блестящей черной одежде, настолько тесной, что казалось, будто ее нарисовали. А из какого класса она была? Была ли она на каком-нибудь из его занятий? Беверли бы позавидовала.

«Ты очень грязный», — сказала она. «Может быть, Натали была права! Ты выглядишь мертвым. За кухней еще работает душ.

Незнакомая женщина помогла ему раздеться, отвела в маленькую кабинку, выложенную белой плиткой, намылила его и полила холодной водой его ушибленные конечности. Затем она сняла с себя одежду и присоединилась к нему в душе. Когда она прижималась к нему и пыталась доставить ему удовольствие, он сотрудничал. Она терла, нажимала, целовала и сжимала, но ничего не помогало.

Он чувствовал ее разочарование. Ему следовало бы извиниться, но Память продолжала прерывать его бессмысленными замечаниями о Беверли, Эмили, Мэвис и других людях. Наконец, молча, она остановилась, выключила воду, вытерла его и помогла ему одеться.

Она нашла на кухне яйца, сухой хлеб и банку желтого варенья, и они поели. Наконец она спросила: «Кто ты, Алан Лессинг?»

Дурацкий вопрос! У его классного руководителя должна быть его регистрационная карточка. Он надеялся, что попал не в тот класс. Такое уже случилось однажды, и смущение до сих пор терзало его.

«Ты не можешь говорить лучше, чем трахаться, а? Как ты оказался… таким… таким? Паков? Полиция?»

Память пыталась что-то сказать, но он не мог этого услышать.

Женщина сказала: «Смотри, я Рива. Рива Аялон. Э? Вы Алан Лессинг.

Он еще раз улыбнулся. Сегодня утром его лицо выглядело лучше.

«Нам нужно идти на север, к израильским базам в России. Вы меня понимаете? Умеешь водить? Управлять пистолетом? Он моргнул, глядя на нее, и она зашипела, почти как кошка. Память передала ему фотографию Баттонса, его кота, когда ему было десять лет. Ему хотелось плакать.

Она сказала: «Ты такой бесполезный? Я знаю, что ты можешь кое-что сделать… твое телосложение, твои мышцы, мозоли на руках — все это доказывает! Что бы Паков… полиция… арабы… кто бы… ни сделал с тобой, ты все равно не безмозглый. Вы должны помнить! Пытаться!»

Память просила разрешения высказаться, но капитан отказался. Слишком много, слишком плохо. Нет, хуже, чем плохо. Немыслимо. Невыносимо.

Женщина провела коричневыми пальцами по своим коротким черным волосам. «Ну, блин, заканчивай завтрак. Мы пойдём прямо сейчас… пока не пришли санитарные бригады, чтобы «очистить» нас, выживших, да? Мы возьмем для тебя еще пару ботинок, немного нижнего белья, немного одежды для меня, несколько одеял».

Она продолжала что-то бормотать про себя, пока он возвращался в душную темноту кинотеатра, жевал несвежий попкорн и уткнулся носом в большую грудь Беверли Раунтри. Это был грустный фильм о мальчике, кота которого сбила машина. Он плакал, и она тоже плакала. — Это печальный мир, — пропищала Память с сиденья позади них. Не было никакой конфиденциальности?

После завтрака Рива обыскала дом, но больше ничего полезного не нашла. Когда они уходили, он попробовал свою вновь открытую способность улыбаться двум детям в гостиной, но они все еще спали и не проснулись. Должно быть, они ели ежевичное варенье, потому что их рты и щеки были перемазаны темным красноватым желе. Он не мог вспомнить, где видел это раньше.

Они ехали все утро. Яркий солнечный свет и безоблачная лазурная чаша над головой напомнили ему, как его отец пел «Голубое небо» за рулем — пока мать не заставила старика замолчать. Дорога была людной, полной заглохших автомобилей, грузовиков, бронетранспортеров и даже танков. Значит, все пошли на пляж? Пробка была настолько сильной, что люди выключили двигатели и просто сидели и ждали. Однако все они проявили удивительное терпение, несмотря на утреннюю жару. Никто не жаловался и не сигналил, а те, кто покинул свои машины, казалось, были довольны тем, что спокойно растянулись рядом с ними под палящим солнцем.

Он проснулся, когда женщина… как ее звали? — перевернул машину на каменистый обочину. — Впереди заблокировано, — коротко сказала она. «Поменяйте автомобили. Найдите другого».

Он улыбнулся ей, помог с багажом и карабкался по искореженным машинам и обломкам, заполнившим дорогу. Неужели тогда произошла ужасная авария?

У его матери была стандартная речь для таких случаев: пьяницы, наркоманы, бандиты и другие подобные им люди были отпрысками сатаны, а безрассудное игнорирование прав других — и ее прав в частности — было крахом цивилизации! Падение? Что-то в этом слове встревожило его, но Память отогнала эту мысль. Это было похоже на попытку думать, стоя под водопадом.

Они нашли машину побольше и получше, бронетранспортер. Команда лежала рядом в тени и в товарищеском молчании ела ежевичное варенье. Он ухмыльнулся им, но никто не ответил. Застряли, ублюдки! Всегда в порядке с танкистами и членами экипажа БТР! Однако они не возражали, когда Рива взяла их машину. Не стоит даже предлагать за это заплатить.

После этого они хорошо проводили время, перекатываясь через более мелкие препятствия или отбрасывая их в сторону и облетая более крупные в шлейфе сальной пыли. Они проехали через Наблус, а затем через Назарет — там давным-давно произошло что-то важное, но он не мог вспомнить, что именно — и вечером женщина остановилась возле города, который она назвала Сафад. Впереди вдоль шоссе стояли тлеющие нефтяные резервуары и склады, а горизонт был освещен пламенем, очень похоже на то место, где он был раньше. Он уже забыл его название.

«Я думаю, что они все мертвы в городе», — пробормотала она. В основном она разговаривала сама с собой, а не с ним. «Как далеко простирается этот Паков?» Лицо у нее было лисье, длинноносое, с узкими, слегка раскосыми глазами, в свете голубого военного фонаря, который она нашла на стойке водительской двери. Она всматривалась в карту. Он хотел помочь, но не мог понять букв. Это беспокоило его; он вспомнил, как однажды умел читать, но больше нет.

Он озадаченно произнес: «А?»

«Что? Нет, ни в коем случае. Мы не можем войти. Возможно, там уже есть санитарные бригады. Они бы нас точно пальнули». Она провела пальцем по красной линии. «Здесь, и здесь… в Дамаск, потом в Алеппо и дальше в Россию. Паков там, в Харькове, Донецке… старый Паков, первый удар. Там есть некоторые израильтяне, но их будет больше севернее, недалеко от Свердловска, вдали от европейских анклавов в Москве и Ленинграде. Нам нужно каким-то образом пройти сквозь их ряды, украсть удостоверение личности, доказать, что мы прибыли с их первоначальной экспедицией, и заставить их позволить нам остаться. Это наш единственный шанс… жизнь или отсутствие жизни вообще».

Он наклонился и посмотрел на карту. Ее близость возбудила его, и она привлекла его ближе. — Хочешь еще раз попробовать секс, да? - она спросила. Он сделал.

Уютность такси, пахнущая горячим маслом, вернула его к Эмили Петрик, все пальцы, язык, зубы и напряженные конечности сидели на заднем сиденье модного кабриолета Ларри Хельгера.

У него никогда не было проблем с тем, чтобы подготовиться к Эмили. С этой женщиной все было иначе; он очень старался, но это не помогло.

В роли Джонни Кеноу — неожиданный подарок от Памяти! — раньше говорили: «Невозможно отдать честь, если у тебя нет шеста, на который можно повесить флаг!»

Позже, когда они прижались друг к другу в кабине, чтобы согреться, он проснулся от далекого грохота пулеметной очереди. Рива мгновенно встала. В их бронетранспортере было разнообразное оружие, и она сунула ему в руки автомат. Казалось, она обрадовалась, когда Память показала ему, как ею пользоваться. Затем они выскользнули и бок о бок наблюдали за происходящим в подлеске рядом с их машиной.

Шаги вернули его из безвременной, лишенной сновидений дремоты. Черные фигуры бежали по дороге к ним со стороны города. Когда Рива взвела курок, пистолет издал мягкий поскрипывающий звук. Он положил руку ей на плечо.

Мимо них, шатаясь, прошел мужчина в израильской военной форме, лицо его было искажено усталостью и ужасом. Затем появились еще двое, женщина и девушка, бесформенные под темными шалями. Замыкал невысокий, коренастый, подбородок мужчина. Он тяжело дышал и был явно близок к упадку сил. Что пугало этих людей?

Лучи прожекторов пробирались к ним по дороге, словно сверкающие бриллиантами длинноногие насекомые, и он уловил пронзительный рев двигателя. Внезапно вспыхнули фары среди красного света пожаров на нефтяных цистернах. Голос, до неразборчивости усиленный мегафоном, что-то пробормотал. Толстяк остановился, его рот скривился в овал отчаяния. Женщина пошатнулась, повернулась и вернулась к нему. Ребенок хотел бы присоединиться к ней, но она грубо оттолкнула девочку к темным кустам на обочине.

Машина подъехала к холму, и он увидел, что это открытая разведывательная машина в стиле джипа. В нем содержалось шесть членов Клана: мужчины в белых капюшонах и мантиях, как в фильме Нейта Риза «Один сердитый полдень». Беверли Раунтри ненавидела этого: слишком жестокого, по ее словам, и она никогда не увлекалась черными героями. Он сказал ей заткнуться, чтобы он мог сосредоточиться.

Член Клана рядом с водителем встал и что-то прокричал в мегафон. Толстяк встал на колени посреди дороги, словно молился, а женщина стояла прямо за ним. Хорошая сцена! Отличное освещение!

Одна призрачная фигура осталась в машине, чтобы укомплектовать установленный пулемет, а остальные спустились. Они носили одинаковые, полностью закрывающие белые костюмы, включавшие перчатки, ботинки и громоздкие задние майки, а их лица были скрыты серебристыми, зеркально яркими масками.

Что это были за костюмы Клана? Ему не нравилось, когда в фильмах облажались с подлинностью! На их машине тоже были нарисованы граффити из баллончика: большая колеблющаяся белая буква «ООН» поверх продолговатой наклейки-флага, состоящей из красного фона и белого полумесяца.

— Турки, — прошептала Рива. «Санитарная бригада».

У одного из клановцев был другой знак отличия: синий флаг с желтым крестом на шлеме. Казалось, он спорил со своими товарищами, но они его проигнорировали.

Тот, кто шел впереди, подошел прямо к коленопреклоненным мужчине и женщине, поднял стежковый пистолет, который держал в руках, и дал очередь в упор. Иглы взрывались с грохотом, словно вереница петард, и обе мишени дрожали, танцевали и извергались кровавым дождем. Потом они упали. В наступившей затем звенящей тишине они услышали, как где-то среди камней, на обочине дороги, беззвучно плачет ребенок. Первого человека в военной форме не было видно.

Двое членов Клана наклонились, чтобы осмотреть свою работу. Трое подошли, чтобы вглядеться в темноту вслед за ребенком. Один указал на БТР Ривы, наполовину скрытый в зарослях у дороги. Пулеметчик развернул оружие в укрытие, но когда БТР оказался пуст, он снова стал рассматривать шоссе на юг, в сторону от города.

Ему потребовалась секунда, чтобы понять, что Рива открыла огонь; затем в дело вмешался его пистолет, казалось бы, сам по себе. Члены Клана на дороге вскрикнули, пошатнулись и рухнули. Пулеметчику так и не удалось обернуться: он вскинул руки и красиво плюхнулся на каменное полотно дороги. Хороший выстрел! Дайте этому каскадёру бонус!

Все члены Клана лежали неподвижно. Вот как это сделал Нейт Риз! Расстреляйте белых ублюдков! Это было посланием многих его фильмов.

Рива что-то произнесла на иврите, затем на английском, затем, сбивчиво, на арабском. Из темноты ей ответил хныканье.

В конце концов девочка появилась. Трудно было сказать, арабка она, еврейка или кто-то еще. На вид ей было около двенадцати лет, худая, смуглая, с длинными, густыми волосами. Грайм скрывала цвет ее мешковатых штанов и блузки, похожей на тунику с длинными рукавами, а ее шаль представляла собой не более чем черную тряпку. Она ничего не говорила, но продолжала плакать, беззвучно и без слез. Рива поморщилась, но держала ее и неловко похлопывала, пока худшие спазмы не прошли.

Фильм закончился. Беверли должна была быть дома к полуночи, иначе у ее старика случился бы припадок. Он помог женщине собрать оружие, затащить членов Клана в заросли — они были хорошими актерами! — и сбить их машину с дороги. Ребенок без протеста забрался в свой БТР и умудрился пару часов драгоценного сна. К рассвету они снова отправились в путь.

Иерусалим и Дамаск находятся недалеко друг от друга, если измерять их в километрах, а не в культурах и истории. Он вспомнил еще один случай, когда он ехал по этой дороге. Тогда с ним были мужчины: мрачные, крепкие солдаты в касках и униформе израильского образца. Он не хотел об этом думать и был благодарен, когда водопад вернулся и все заглушил.

В ту ночь они разбили лагерь под луной, такой же большой и богато украшенной завитками, как один из тех серебряных подносов, которые арабские ремесленники продавали туристам. Рива отказался войти в город, опасаясь как заражения, так и того, кто или что еще могло там бродить. Он лежал с ней на украденном матрасе на песке рядом с их машиной и слушал хныканье ребенка. Маленькая девочка все еще ничего не говорила. Память дала ему имя Лизе, но он понятия не имел, кто это.

Память подкралась, чтобы сообщить, очень тихо, чтобы не разбудить женщину.

— Черт возьми, — прорычал он. «Не делай этого!»

— Извините, сэр, — ответила Память. — Думаю, вам будет интересно это знать, сэр.

«Я не помню никакой Лизы. Кто она?»

«Неважно.» Память сокрушалась. — Идите спать, сэр.

«Как я могу? Мне не дает уснуть нытье ребенка.

Раздался новый голос: женщина, незнакомка, говорящая на смешном, неестественном английском языке. «Что ты бормочешь? Черт возьми, кусок мертвого мяса!

Он открыл глаз и увидел угловатую тень на залитом лунным светом бронированном борту их бронетранспортера: мальчишка, сутенерствующий для своей сестры — или предлагающий себя на небольшую краткосрочную аренду.

Он сделал отпугивающий жест. Слова по-прежнему сбивали его с толку, но хорошее, глубокое, злобное рычание должно было донести мысль.

«Что?» — испуганно спросил человек. — Что… в чем дело?

Он указывал и изображал фразу «без сосков»: мальчики не в его стиле. Он перевернулся, чтобы снова заснуть.

Кулак ударил его по затылку. Он развернулся и отразил удары рук с кошачьими когтями, резко поднял ногу, чтобы защитить пах, и увернулся, щелкнув белыми зубами.

Нападавшая на него была женщина не его типа, но вполне сносная, если не обращать внимания на отсутствие брустверов. Он фыркнул от досады, но она восприняла это как смех и присоединилась к нему. Затем они дергали друг друга за одежду; потом они переплелись, крепко, как две змеи в водосточной трубе, как говаривал его отец.

Это все равно было бесполезно: он не мог закончить это.

— Пофиг тебя, труп! - она задыхалась. «Отстань от меня! Отпусти меня!»

Память катастрофически отсутствовала. Она потянула его пальцы между своих ног, а затем яростно толкнула и его голову в том же направлении. Эмили Петрик это нравилось, вспоминает он. Он уткнулся носом в мягкую, ароматную плоть ее живота, затем двинулся ниже.

Он поднял глаза и увидел, что маленькая девочка смотрит на них с широко раскрытыми глазами и открытым ртом.

Он не был извращенцем и не извращенцем детей. Он вырвался и схватил одеяло.

«Будь ты проклят!» женщина ахнула. «Черт тебя побери!» Она проследила за его взглядом. «Какая разница? Мир закончился! Все кончено! Но тебя, кусок собачьего мяса, тебя это волнует. О буржуазной морали? Она произнесла команду на иврите и сделала гневный жест. Ребенок проигнорировал ее.

Водопад отрезал ее слова, а также его взгляд на ее разъяренное, искаженное лицо.

Он проснулся от грохота двигателя и грохота гусениц, грызущих колеи по дорожному полотну. Он не помнил, где он был и как сюда попал. Его грудь была забрызгана черным маслом.

Должно быть, он был в полусне, помогая заправиться одному из танкеров майора Бергера! Иззи заявили, что Баальбекская война скоро закончится; тогда, возможно, он сможет лечь. Они взяли Дамаск в буре крови и огня, а сирийцы полностью отступали на север, в сторону Алеппо. Бергер сказал Копли, что они тоже примут это к концу недели. Затем они отправились посмотреть Ирак, Иран и некоторые другие места, которые были шипами на железных сторонах еврейского государства. У Иззи было столетие арабов; теперь они были полны решимости положить конец этой проблеме навсегда: найти «Окончательное решение».

Он был удивлен, обнаружив, что его израильский водитель не носил униформы и вообще ничего другого. Ее наряд состоял из откровенного бюстгальтера, трусиков и ботинок, хотя поверх тюленя рядом с ней был накинут пропитанный потом красный топ и черные кожаные штаны. Она была худая, с острым лицом, смуглая, а волосы у нее были коротко подстрижены, как у мальчика. Боже, женщины Иззи были крутыми!

«Бодрствующий?» Она сунула ему кусок сухого хлеба, а ребенок передал ему банку чего-то лимонно-сладкого из заднего отделения. Женщина — он все время забывал ее имя — сказала: «Ты пипец, как сказал бы Сол! Смотри, мы приближаемся к пригороду. Откиньтесь назад и возьмите в руки тот установленный пулемет, который мы подобрали прошлой ночью.

Он не помнил такого оружия и был ошеломлен, обнаружив сверкающий Хирам, прикрученный к кронштейнам, сделанным для него над кабиной водителя. Боже, он, должно быть, действительно спал! За это ответит память!

Сине-белый израильский флаг все еще развевался над средневековой цитаделью Алеппо, но на залитых солнцем улицах снаружи царила тишина. Рива — так звали его водителя — подумала, что слышит двигатели и, возможно, стрельбу в городе, и отказалась входить. Она держалась проселочными дорогами. Проблудившись большую часть дня, они нашли дорогу к шоссе, которое вело на север, к турецкой границе.

Он изучал здания с пустыми лицами в бинокль, но видел только смерть и пустоту. Как и раньше, дороги были забиты остановившимися грузовиками, легковыми автомобилями, тележками и даже детскими колясками. Лошади, верблюды и мулы валялись среди человеческих трупов и мусора. Он покачал головой и снова призвал водопад, чтобы заглушить любое признание печали.

«Но почему?» — спросила водительница. «Почему? Кто это сделал? Кто совершил это преступление… этот ужас?» Теплые слезы брызнули на тыльную сторону его руки, и он огляделся и увидел позади себя родного ребенка. Он не знал ни иврита, ни арабского языка и мог лишь утешительно улыбнуться. Она неправильно поняла и с опаской отпрянула.

«Ублюдки!» его водитель продолжил. «Монстры! Они убили полмира! Они заслуживают смерти! Они преступники… даже хуже, чем нацисты!»

Это затронуло меня. Что? Почему? Память, должно быть, выпивала с дежурной вахты и не ответила на звонок. Если бы так продолжалось, ему пришлось бы отдать под трибунал этого сукиного сына!

Он заставил себя выбраться из водопада, втянул воздух и попытался подумать. Кто нанял Пакова? И почему? Почему? Что они — кем бы «они» ни были — получили?

Память, как всегда поздно, выбежала на мостик и, задыхаясь, выбежала на мостик и, задыхаясь, сказала: «Грабите, сэр, грабите! Земля, ресурсы, фабрики, промышленность, фермы, богатство сотен миллионов убитых людей… все пусто, готово к захвату!» Память звучала самодовольно. «Паков аккуратен, опрятен, и его практически невозможно остановить. Это идеальное оружие».

Русские ответили своим Стараком слишком поздно, чтобы спастись. По крайней мере, Старак, должно быть, помешал планам тех, кто ожидал полной победы от Пакова!

Память создала жестяную, наполненную помехами запись: мужской голос, говоривший: «Должно быть, это Иззи затеяли эту историю с Паковом. Они всегда боялись Советского Союза, а Америка стала слишком слабой, чтобы им больше помогать. Быстрый, хирургический удар. Он попросил, чтобы лицо соответствовало этому голосу, и Память послушно достала выцветшую фотографию лысого пожилого мужчины, похожего на капризного ребенка. Мюллер? Молдерс? Что-то вроде того.

Он пытался сказать женщине, что это не нацисты уничтожили ее страну, а, скорее всего, это были израильтяне. Однако слова все еще были ему не под силу. Да и ладно: он тоже никогда не любил обсуждать политику с майором Бергером, настолько чувствительны были Иззи!

Он снова задремал. У Беверли Раунтрс действительно было великолепное бычье вымя! Дрейфуя среди белых волн, великая американская поллюция!

Той ночью они остановились далеко от Алеппо. Его женщина-водитель показала ему свои карты и сказала, что они должны ехать по новой военной дороге Иззи, ведущей к аль-Маусилу на территории, которая когда-то была Ираком. Оттуда еще одна недавняя дорога вела в Ереван в Советском Союзе. Кто-то дал Тбилиси чистящую и профилактическую дозу Пакова, и теперь большая часть юго-запада Советского Союза, восточной Турции, северного Ирана и Ирака стала большой пустой игровой площадкой для сил «помощи» Иззи. Турки, по словам женщины-водителя, только начали снова продвигаться на восток, чтобы вернуть утраченное имущество. Поскольку Израиль стал кладбищем, турки теперь тоже могли двинуться на юг и восстановить Османскую империю! Как весело!

Утром они отправились дальше. Пейзаж превратился в размытое пятно серо-коричневых гор и серо-зеленой растительности. Сначала там были люди, в основном лежавшие или привалившиеся к грязным, серо-коричневым стенам. Память пренебрежительно заявила, что большинство этих жителей третьего мира были ленивыми поггерами, но тут и там среди них были разбросаны неподвижные формы израильских солдат. Иззи имели репутацию трудолюбивых людей. Что они здесь делали?

Немного позже — дней? месяцы? — люди исчезли и их заменили белые скелеты в темных лохмотьях. Он не был уверен, когда это произошло, но скелеты ему нравились больше.

Каждую ночь он спал рядом со своей возницей, часто с маленькой девочкой, свернувшейся у него на спине, чтобы согреться, бесполой, как три ангелочка на Небесах. Так и должно быть, говорил ему голос матери, а не так, как злая блудница Эмили Петрик, и даже не такая милая, настроенная на брак девушка, как Беверли Раунтри! Его мать не знала милую Беверли так, как он. Сладкий? Да, а еще лицемерие, жадность, женитьба на уроде и кошельке и другие милые качества. Его отец понял, но никогда никому ничего не говорил. Жаль, что Мэвис Ларсон уехала до того, как они пошли в среднюю школу и достигли полового созревания! Она тоже была сукой и злобной, как ухмылка гремучника. Но у нее было самое стройное тело из многих из них!

Однажды они заметили бронеколонну, направлявшуюся на восток, и красное знамя Турции защелкнулось на радиомачте головного полугусеничного корабля. Позже их чуть не сбили аналогичные силы, направлявшиеся на запад; на этом изображен зеленый флаг с белой полосой сбоку, белым полумесяцем и звездой: Пакистан, сказала женщина-водитель. Теперь, когда Советы вышли из строя, пакистанскому Красному мулле надлежало надеть исламское зеленое и начать джихад против неверующих на землях к северо-западу Пакистана. (Независимо от того, что упомянутые неверующие тоже были мусульманами — и в основном умершими. «Мертвые или нет, вот мы и пришли!») Индия, сказала женщина, больше не является проблемой: она растворилась в осином гнезде враждующих государств. Однако в последнее время коварный старый Рамануджан взял себя в руки, и теперь индейцы продвигались на восток через Бирму и Таиланд, чтобы предложить «помощь» пострадавшим китайцам. Зачем воевать с Пакистаном, а также с тем, что осталось от Свободного Ирана, Афганистана и советской Центральной Азии, когда вся пышная Юго-Восточная Азия была открыта для захвата? Вы идете на восток, а мы пойдем на запад, и они никогда не встретятся… или какая-то подобная полузабытая цитата.

Он вспомнил о личной связи с Индией, хотя Память не могла или не хотела сказать ему, что именно. Это было связано с редкими мечтами о прелестной принцессе с овальным лицом, одетой в голубой лед и пахнущей сандалом и специями. Порой он был счастлив с ней, но чаще чувствовал зловещую печаль, глубокое предчувствие, как грозовые тучи, предупреждающие о дожде. Как сказала Эмили, сидящая рядом с ним в театре: «Это похоже на то, когда вы слышите жуткую музыку прямо перед тем, как убийца выскакивает с ножом». Она яростно терла его, пытаясь заставить его кончить в штаны и испачкать одежду. Какая она была извращенка! Столь же странный, как и любой из воображаемых дьяволов, которым она якобы поклонялась! Его мать называла ее ведьмой и яростно читала ему лекции о «плохом семени».

— Хой, — указала водительница. «Оттуда на северо-восток до Нахичевани, затем до Еревана в Армении. Вот откуда родом мои предки, ты знаешь.

Он не знал.

«Мы армяне… евреи, но армяне. Ты еврей, не так ли? Я знаю, что ты обрезан». Она одарила его плутовской ухмылкой.

Он должен ответить; это было бы вежливо. Но он не мог. Вместо этого он улыбнулся ей. Ему все еще было трудно вспомнить ее имя, и Память ему не сильно помогла.

«Армянские евреи. Не блондинка и немецкая внешность, как ты, ты, грязный зомби, такой же светящийся в темноте, как любой «арийец», когда-либо порожденный! Что касается меня, то я не немец, не поляк, не русский… и, следовательно, не принадлежу к нашей израильской элите, нашему правящему классу, нашей болтливой «расе господ»!» Она сплюнула белую пыль из окна такси. «Ну и что, что ты не еврей? В ваших трупных венах, вероятно, столько же «чистой семитской крови», как и у меня… и больше, чем у многих наших лидеров. Большинство из них — европейские евреи, происходящие из славянских племен, обращенных в Средние века! Остальные из нас возвращаются к бедным болванам, которых римляне разбросали по всей своей погромной империи после того, как они разграбили Иерусалим. Она насмешливо сморщила нос. «Мы прослеживаем нашу родословную от Моисея, Авраама и древнего Израиля, но это пропаганда. Оно объединяет наш народ и дает нам право на родину в Палестине, которую мир не может отрицать! Но какое это имеет значение сейчас?»

Он не знал и не заботился об этом. Корабль тошнотворно катился в тисках шторма, стальные пластины визжали, двигатели стучали сквозь шум ветра и воды.

«Ну и что, что ты не еврей?» — настаивала водительница. Кажется, ее это беспокоило. Она провела грязными пальцами по припудренным губам. «Кто теперь дает пог? Я такой еврей? Я не религиозный и не сионистский националист. Мне плевать ни на кошерную кухню, ни на империю жалких арабских рабов! О, я еврей по происхождению и по культуре, но меня не волнуют две вещи, которые, по словам наших лидеров, действительно делают еврея! Все, чего я хочу, — это открыть свой бутик в Хайфе, продавать модную одежду, возможно, проникнуть на американский рынок и жить мирно… так, как люди должны жить. А теперь это! Теперь это!» Она помахала рукой в окно.

Он показал, что все в порядке. Он стал хорошо владеть языком жестов. Жаль, что Память не смогла найти ни члена экипажа, знавшего азбуку Морзе, ни другого матроса с сигнальными флажками. Подождите, пока он доложит адмиралу!

Она сказала: «Я рада, что ты не можешь говорить. Это была одна особенность моих друзей-мужчин-шовинистов-поггеров! Говорите, говорите, говорите… Мистер Мачо! Губите их всех! Она улыбнулась ему, затем зажала нижнюю губу зубами. «Я плохо себя чувствую». «Эм-м-м?» — спросил он.

Она не ответила, но зажмурила глаза. Он скользнул через сиденье к ней.

«Бог…!» Она согнулась пополам, прижавшись лбом к рулю.

«Эм-м-м! Ух!» Он схватил руль, оттолкнул ее ногу, нащупал педаль тормоза и остановил тяжеловесный БТР. Беверли Раунтри выглядела раздраженной.

— Больна… — прошептала водительница.

Что она ему сказала? Что сказала Память о какой-то ужасной эпидемии, охватившей их корабль?

Она открыла дверь, скатилась на дорогу, опустилась на колени, и ее вырвало. Прежде чем он смог до нее добраться, у нее случился приступ спазмов, диареи и рвоты. Ребенок протянул ему флягу, и он молча протянул ее женщине.

Водительница достаточно оправилась, чтобы взять его. Щеки у нее были желтоватые, губы сухие и потрескавшиеся, на лбу выступил пот. Она прохрипела: «Мне очень жаль… мне очень жаль…»

Он хотел сказать ей, что это не обязательно. Он помог ей привести себя в порядок, а затем осмотрел гористый горизонт в поисках места, куда можно было бы ее отвести. Все, что попадалось ему на глаза, — это угрюмые барашки на серебряном море: земли не видно! Разве на этом корабле не было лазарета? Где был доктор? Он крикнул Памяти, но там был только ребенок. Она помогла ему вернуть женщину-водителя на мост.

Он вел. Женщина-водитель, имя которой он почему-то совершенно забыл, сгорбилась на пассажирском сиденье рядом с ним. Она выглядела ужасно.

Хой, когда они добрались до него, оказался неожиданным: красивый город с широкими улицами, ручьями, окаймленными ивами, и садами. Единственной грязью была грязь, принесенная с плодородных полей снаружи. Среди мусора он увидел еще больше белокостых обитателей с разинутыми ртами и задыхающимися от пыли. Ему было интересно, как они едят.

Память выбрала в качестве ориентира самое высокое здание, которое видел, и он ехал вокруг и вокруг, пока не достиг его: высокий минарет мечети, обращенный к кирпичному базару и площади. Здесь было больше скелетов; они собирались в переулках, дружно собирались под аркадами и издавали дружелюбный треск под гусеницами его машины. Многие из этих молчаливых горожан были аккуратно сложены, как дрова, у стены мечети, но их превосходили по численности неуправляемые граждане, развалившиеся повсюду. Никакой дисциплины, как сказали израильтяне об этих восточных народах.

«Где…?» Голос шофёрши напомнил ему, что он должен что-то для неё сделать. Он не был уверен, что именно.

На площади стояли грузовики израильской армии, целый ряд. При осмотре он обнаружил, что многие скелеты были одеты в лохмотья и лохмотья цвета хаки, а также увидел шлемы, пистолеты и пряжки Иззи. Эти скелеты тоже лежали и бездельничали. Как это не похоже на трудолюбивых израильтян! Значит, евреи размякли! Майор Бергер сказал, что это неизбежно: живи с ленивыми людьми в легком месте, и сам развалишься. Следующее, что вы понимаете, — вы такие же, как и ваши побежденные подданные. А потом приходит какой-нибудь новый варвар и вбрасывает вас в историю.

Память с усмешкой прервалась, сказав, что это выглядело как настоящая вечеринка с зеленым светом, такая же веселая, как и беспорядочные оргии Banger, которые Эмили Петрик так взорвала! Посмотрите, как переплелись эти белые костяные люди!

— Это не Паков, — пробормотала женщина. «Думаю, дизентерия. Вода в той последней деревне. Ты не пил из этого колодца, помнишь? Ни девушки. Холера?

Он был озадачен. Вода в фонтанах кинотеатра Су-Сити была довольно хорошей. На что она жаловалась? Почему она не пошла за колой на стойке в вестибюле? Он мог бы одолжить ей пару долларов, если бы у нее не было денег.

Ребенок захныкал и показал пальцем. На колеблющемся, гниющем брезенте одного из израильских грузовиков был нарисован большой красный крест. Он остановил их БТР рядом с ним.

Женщина-водитель наполовину вылезла наружу, а остаток пути упала на тротуар. Ей снова стало плохо, она пресмыкалась и блевала среди разбросанных костей своих хозяев.

Девушка схватила его за руку и потащила в сторону грузовика. Чего она так торопилась? Корабельный врач может быть здесь в любую секунду. Однако он позволил ей потянуть себя и забрался внутрь.

Здесь было еще больше костей, одетых в лохмотья цвета хаки; коробки и канистры; машины и оборудование; автоклавы, шприцы и стетоскопы — все запылилось и выцвело. Он бродил вокруг, ища что-то, что узнал. Снаружи он слышал, как умоляла женщина-водитель, выкрикивая слова, которые он не мог разобрать.

Он открыл дело наугад. Этикетки были на иврите, арабском и английском языках; он знал это.

Он не мог читать ни на одном из этих языков.

Он хмыкнул, и девушка вылезла наружу, чтобы привести шофёршу на место. Она была слишком слаба, чтобы ходить, и ему и ребенку пришлось поднять ее и нести внутрь. Они положили ее на пол грузовика, стараясь не разбить разбитые стеклянные бутылки и флаконы, выпавшие из картонных коробок.

«А?» Он поднял коробку, потом еще одну. «А?»

— Не вижу… — пробормотала она. Глаза у нее уже были круглые и ввалившиеся, острые скулы подчеркивались жиром, грязью и потом. Он поднес коробку к ее лицу. «Нет, не это. Найдите антибиотик, самый сильный, может быть, котромицин… новый препарат, который они разработали для наших солдат».

Он не отличал котромицин от сарсапарели, но не мог ей этого сказать. Где, черт возьми, был этот ублюдок Память, когда он был ему нужен?

— Тот… нет, другой рядом. Нет. Металлический ящик. Она схватилась за живот, когда ее снова охватили судороги.

Он обратился к ребенку за помощью. Она, вероятно, умела читать, но медицинские названия на этикетках были ей непонятны.

Женщина-водитель поперхнулась и присела на четвереньки посреди грузового отсека. Корабельный врач собирался обосрать свои джинсы, когда увидел это безобразие!

— Пожалуйста, — она задохнулась. «Торопиться.»

Он повиновался, бросив перед ней пакеты, ампулы, флаконы, канистры и всевозможные загадочные устройства для опознания. Память показала, что он знает, что искать, при условии, что сможет заметить это в хаосе. Память, по его словам, имела опыт делийского живота, мести султана, тифа и многих других. Женщина-водитель выглядела так, будто у нее бациллярная дизентерия, возможно, ставшая более опасной из-за мутации и сочетания штаммов, точно так же, как гонорея и СПИД становились все хуже и хуже, опустошая мир. Мор, четвертый из Четырех Всадников Апокалипсиса, был сукиным сыном! Сбейте его с ног, и он появится в сотне новых форм, чтобы снова сразиться с вами! Разве в греческой мифологии не было монстра, который мог бы это сделать? Он тоже видел этот фильм.

Ребенок умывал лицо шофера водой из фляги — вероятно, той же самой водой, которой она заразилась. Он просил у Памяти имя, фотографию, намек на лекарство, которое его вылечило — где бы оно ни было. Ангола? Сирия? Или это была Индия? Имена и места возвращались. Он зарычал на Беверли, чтобы она ушла с дороги. Пропустите медиков! Отправьте даму в больницу!

Женщина копалась среди развалин перевязочных материалов, бутылочек и хирургического оборудования. Грузовик был всего лишь медицинским транспортом, а не машиной скорой помощи. Если бы они поискали, то, возможно, нашли бы припаркованный неподалеку фургон полевого госпиталя Иззи, сказала она. А может, и нет.

Времени не было. Водительница широко открыла глаза, ее стошнило, и она свернулась калачиком лицом вниз в своем ужасном беспорядке. Ее пальцы продолжали сгибаться и сжиматься, но он догадался, что она теряет сознание. Ребенок налил воду в ее расслабленный рот, но она снова выплеснулась обратно. Так же, как и; оно выглядело коричневым и плохо пахло.

«Ух!» воскликнул он. «Ух!»

Девушка повернулась и уставилась на него обелисковым взглядом того, кто слишком часто видел смерть.

Он возился с еще одной металлической канистрой. Он открылся, и крошечные белые таблетки посыпались ему на ладони. Это были те самые? Помогут ли они? Или теперь они стали для нее ядом?

Он начал плакать. Волны поднялись и закрыли рулевому обзор. Он вытер иллюминатор и выругался. Ничего не помогло. Какая ужасная буря! Даже хуже, чем он помнил с тех пор, как впервые посмотрел этот фильм.

Он сидел там долгое время.

Позже в тот же день он проснулся и обнаружил, что Беверли трясет его. Видела ли она его с Эмили? Боже, если бы она это сделала, припадок ударил бы по Шаню! Когда он пришел в себя, он обнаружил, что это был не кто-то из них: на него смотрело незнакомое лицо, большеносый, круглоглазый, похожий на гамина иностранный ребенок. Она потянула его за руку. Она тоже плакала. Самый грустный чертов фильм, который он когда-либо видел!

Он коснулся обнаженного плеча шофера. Она не двигалась. Затем она повернулась и медленно повалилась набок, растянувшись на куче коробок. Он знал, что она мертва.

Он плакал, и ребенок плакал вместе с ним. Он прижал к себе изможденную маленькую девочку и позволил слезам течь. Он не помнил точно, почему они плакали, но это было приятно. Что-то в мире было радикально не так, и это был единственный способ поделиться своими страданиями.

Через некоторое время он обнаружил, что начался еще один фильм, тот, который, как он помнил, смотрел на субботней киноклассике, еще до того, как его отец потратил деньги на большой голографический фильм, который так ненавидела его мать. Этот фильм закончился тем, что сама Смерть тащила вереницу только что умерших жертв чумы через выжженную, бесплодную пустошь, танцевала, прыгала, прыгала и уносила их всех прочь во тьму и в вечность могилы.

Ему не понравился этот фильм. Это напугало его до чертиков.

Но это было реально. Вот что происходило.

Он поднялся, поднял ужасно легкое, обезвоженное тело женщины-водителя, обнял ее и вылез из грузовика. Маленькая девочка последовала за ней. Заходящее солнце превратило город и его немых жителей в кровь и тени.

Он начал танцевать, а скелеты издавали жуткую музыку и отсчитывали такт. Они звучали довольно хорошо. Задумавшись, ребенок поплелся за ним.

«Где это остановится, никто не знает!» Его отец откуда-то сентенционально цитировал. Он, Беверли, Эмили, Мэвис, его родители, ребенок и все люди его жизни объединились со Смертью в Желтом и исполнили дилетантскую, но восторженную сарабанду через пустой город Кой.

Он так и не помнил, когда и где — и прекратилась ли — музыка.

Если мы, тени, обидели,

Подумайте только об этом, и все исправится.

Что ты здесь лишь дремлешь.

Хотя эти видения действительно появлялись.

— «Сон в летнюю ночь», Уильям Шекспир

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Понедельник, 13 июля 2048 г.

«Я до сих пор не могу в это поверить», — изумился Ренч.

«Это он, все в порядке. Работаем у нас уже год или больше. Роуз здесь, узнала его. Генерал Копли указал женщине вперед веснушчатой рукой. «Капитан Роуз Терли, кадровый командир Рен».

«Как… где Лессинг…?» На этот раз Ренч был в растерянности.

«У него, должно быть, иммунитет. Однажды он забрел на территорию Пакова, — робко ответила женщина. «В старом русском фургоне-пекарне. Абсолютные помешанные».

«Расскажи ему о девушке», — предложил четвертый человек в комнате потрепанному наемнику по имени Кеноу. Он также носил офицерские значки, но в этих высокомерных поселенческих ополчениях — на самом деле просто оккупационных армиях — знаки различия означали все, что говорил их владелец.

«Э-э, верно. Ну, в кузове этого фургона он, вроде бы, приготовил для себя что-то вроде раскладушки, примуса, припасов. Прямо как караван… ну, трейлер, как вы, американцы, это называете.

— Девушка, девочка, — настаивал Кеноу.

— Да, хорошо, но сначала: я тогда руководил пограничной службой. В Новом Свердловске теперь есть и границы, и таможня, и лагеря для переселенцев, и все такое. Один из моих отрядов увидел въезжающий большой фургон. Они остановили его, а там был бедный Лессинг, весь растрепанный, с волосами и бородой, как у чертового пещерного человека, одетый в азербайджанскую жилетку, штаны израильской армии и русский крестьянин, ботинки. Оружия и боеприпасов достаточно, чтобы уничтожить этот чертов мир». Она выдернула прядь рыже-светлых волос с проседью; маленький человек в аккуратной черной униформе Кадра Американской Партии Человечества нервировал ее. «Ну, в углу грузового отсека мы видели эту девочку, типа ребенка, которая сидела, прислонившись к стене».

«Настоящий нокаут!» Кеноу закатил близко посаженные глаза.

— Ребёнок лет двенадцати или около того, ты, черт возьми, придурок! Мертвый, как дронт, и мумифицированный, превратившийся в кости с натянутой на них кожей, обернутой тряпками.

«Мертвый?» Ренч не был уверен, что правильно ее расслышал. — Лессинг возил мертвую девушку?

— В этих краях трудно найти свидание, — сухо заметил Кеноу.

«Называл ее Эмили, иногда Мэвис, иногда Беверли. Иногда «водительница». Видели бы вы ее, бедняжку: высохшую, как египетские фараоны. Он бы не расстался с ней. Потребовалось уговорить… трех санитаров и иглу, полную наркодина… чтобы высвободить его и доставить в больницу.

— Ты сразу узнал его?

«Я сам его тогда не видел. Вахтенный сержант доложил, но о нем никто особенно не подумал. Каждую неделю мы получали дюжину таких иммунитетов, каждый страннее предыдущего. Умирающие люди, сумасшедшие, зашедшие слишком далеко, чтобы им можно было помочь. Была одна, русская женщина, большая, как чавкающая горилла, совершенно голая, вся раскрашенная крестами, пришла стрелять.

Ренч жестом предложил ей продолжить рассказ. «Ах. Когда вы узнали Лессинг?

Она осторожно посмотрела на него. Он больше походил на следователя, чем на человека, ищущего давно потерянного друга. «Много времени спустя. Мы его накормили, дали ему работу в поле… многие люди с поврежденным мозгом могли бы сделать это… и оставляли его в покое, пока он либо не сдохнет, либо его разум не придет в норму. Знаешь, почти все они умерли. Большинство иммунитетов Пакова на самом деле таковыми не были. Это была просто запоздалая реакция. Девяносто процентов исчезли сразу, некоторые прожили неделю или две, а некоторые продержались шесть месяцев и более. Тех, кто превзошел все это, можно пересчитать по пальцам. Мы были удивлены, обнаружив, что Лессинг выжил, Арти Карлсон… он наш переписчик… думал, что его записи были украдены.

— Вы знали Лессинга, когда увидели его?

«Верно. Я встретил его некоторое время назад. Мы были просто вместе. Она старалась, чтобы в голосе не звучала настороженность. Говорят, что этот кадровый командир Рен занимал высокое положение в иерархии правящей партии Америки.

«Я знал его таким же», — важно заявил Кеноу. «Но я был уверен, что меня обманули. Должно быть, я видел его там раз сто, мотыгой и выдергивающим сорняки, но я его так и не заметил. Он тоже никогда ничего не говорил. Джес сработал.

Ренч играл с пуговицами своего форменного пальто. Он не ожидал, что в июле в России будет так тепло.

Женщина снова взялась за нить. «Однажды он зашел в больницу, спросил, где его Эмили… он имел в виду мертвую девушку. Как бы то ни было, доктор Казимир из нашего психолога проявил достаточно любопытства и заставил его рассказать свою историю. Каким-то образом он упомянул полковника… э-э, генерала… Копли. Назвал и меня. Потом выходят остальные. Наш штаб находится прямо через дорогу от больницы, поэтому за мной послали».

Генерал Копли отвернулся от единственного окна. Вид не был впечатляющим: квадратная, аккуратно выкрашенная, лишенная воображения русская архитектура, широкие, но скучные улицы, советские машины, ремонтируемые снова и снова, чтобы сэкономить на истощающемся запасе израильского и американского транспорта в колонии.

Он обратился к Ренчу. «Роуз позвонила мне. Я сразу узнал Лессинга. Он служил в моей части. Хороший человек.» Он выглядел каким-то унылым и незаинтересованным, как будто хотел вернуться к чему-то другому.

«Да, старый добрый мальчик», — серьезно добавил Джонни Кеноу. — Служил с ним на Баальбекской войне, еще в 38-м. Видел его снова в Гвинее, только что в БП «Перед Паковом». После нападения Пакова я схватил самолет, кучу вкусностей, и императрица Мария Леонора Тереза Гвинейская, мы прилетаем сюда. Пакову досталось больше всего гвинейцев, но я и Императрица… она француженка… выжили. Женился на ней. Он гордо демонстрировал пожелтевшие от никотина зубы. «Теперь у нее в духовке булочка… на шестом месяце беременности».

Истории, подобные истории Кеноу, были обычным явлением. Генерал Копли потер один безупречный сапог для верховой езды о другой.

Ренч спросил: — Он… Лессинг выздоровел? Он рассказал тебе, что с ним случилось?

«Не так уж много смысла», — ответила Роуз. «О каком-то корабле, морском путешествии, морских действиях, буре, водолазах. А насчет Эмили, Беверли и Мэвис… целый чертов взвод подружек. Если информация Ренча верна, эта женщина когда-то питала страсть к Лессингу — вероятно, именно поэтому она спасла его от того, что можно было назвать открытым рабством в Новом Свердловске.

Копать стоило попробовать. Ренч сказал: «Последний раз, когда мы его видели, он управлял курортом в южной части Тихого океана. Иззи совершили набег на это место и сожгли его дотла. Они убили двести семнадцать человек, в том числе почти сотню детей на отдыхе. Лессинг исчез. Мы полагали, что либо он сгорел в дыму, либо его ударили пальцем по пляжу, и его тело унесло в море. Мы так и не узнали, что с ним случилось… до сих пор.

«И вы ответили, уничтожив Израиль с помощью Пакова», — рэпнул генерал Копли. У него была репутация человека, который не одобрял биологическую войну — или что-то гораздо более дальнее, чем брошенный камень. Он предпочитал рукопашное оружие: кулаки, зубы и, если возможно, ногти.

«Не нам. Не правда!»

«Подавайте этим юди правильно!» Кеноу хихикнул. «Люди говорят, что они первыми запустили Пакова!»

Ренч покачал головой. — Насколько нам известно, эта история тоже не соответствует действительности. Он ухмыльнулся. Конгениальность была полезной чертой; скорее всего, он получит то, за чем его послал Малдер: Алан Лессинг, чудесным образом живой спустя более четырех лет. Партия могла бы использовать героя, живого свидетельства вероломства Виззи и Иззи, учитывая, что в Калифорнии сейчас назревает война.

Он взял свою офицерскую фуражку и потер эмалированную эмблему — красный щит, на котором черный круг окружал белый фон. Круг был разделен на четыре четверти толстым черным крестом. Скоро однажды они разомкнут черный круг в четырех местах, как раз перед его пересечением с каждым плечом креста.

Дверная защелка щелкнула. Это был санитар. Он отдал честь и что-то шепнул Копли.

— Кажется, к Лессингу пришел второй посетитель, — объявил Копли. «Еще один из ваших людей, кадровый командир Рен. Девушка.»

«Это будет Аннелиза Майзингер. Она была в Сиэтле, когда мы узнали, что Лессинг нашли здесь живым. Блин! Он пытался удержать Лизу от слишком раннего обучения. Когда она подумала, что он умер — и Эмма Делакруа вместе с ним — она чуть не покончила с собой от горя. Теперь это шок. Кто знает, какой эффект окажет на нее сумасшедший или безмозглый Лессинг?

Лиза вошла в водовороте дымчато-серых прозрачных юбок. Она никогда не носила строгую черно-белую униформу, предписанную для женщин-членов партии. Ей больше шел бежевый или бледно-серый, обычно с черными аксессуарами. Сегодня для акцента она добавила шейный платок из алого шелка. Женщины назвали это «сильным гардеробом»; мужчины считали это элегантным и сексуально-утонченным. Генерал Копли теперь проснулся и внимательно следил за происходящим, отметил Ренч, а Джонни Кеноу открыто восхищался ею. Роуз Терли формально кивнула ей.

Лиза сосредоточилась на Гаечном ключе. — Лессинг?

«Он в порядке, — говорят эти люди. Некоторые психологические трудности». Он не успел предупредить Копли и его подчиненных.

К проблемам с речью Лизы.

— Сумасшедший, как кот в бочке виски, — усмехнулся Кеноу.

Ренч бросил на мужчину предупреждающий взгляд. Бесчувственный сукин сын! — Лессинг все еще страдает галлюцинациями. Блуждая в одиночестве все тех лет, среди руин и трупов» Он просветлел умышленно. «Теперь мне придется переписать похоронную речь, которую я произнес по поводу спермы на Понапе!»

«Герой партии, мученик за дело!» — процитировала Лизе и засмеялась. Ее голос звучал дрожащим, на грани слез.

Лессинг ждал их в больничном саду, сидя в шезлонге, обрамленном решеткой из красных цветов. Он встал.

— Лессинг? Ренч услышал позади себя резкое дыхание Лизы.

Мужчина выглядел постаревшим, похудевшим, поседевшим, загорелым, покрытым морщинами и мозолистым от каторжного труда. Русские брюки и белая рубашка с открытым воротом ему не очень подходили. Он был похож на стареющего фермера.

Хотя голос у него был тот же. «Гаечный ключ?» Затем: «Лиза…? Привет!»

Копли пожал руку, извинился и ушел. Кеноу и Роуз Терли остались. Выражение лица женщины отражало собственничество, тревогу и что-то еще, что было гораздо глубже, чем «простые старые приятели». Лизе, возможно, придется поостеречься.

«Почему?» Лиза сглотнула. «Нам не звонили!»

Голубые глаза — более бледные, чем помнил Ренч, — улыбнулись, а затем наклонились в сторону. «Нет.»

«Почему нет?»

«Нет причин возвращаться. Не хотелось снова возвращаться к бэкги. Слишком стар, чтобы быть простым. И я слышал, что вы заняты восстановлением Америки. У тебя не было бы времени… не было бы места для меня. Сельское хозяйство кажется лучше: растения и грязь, дождь и солнце».

Лиза бросила взгляд на австралийку. «Счастливый?»

«Весьма.» Он ждал: расслабленный, спокойный и терпеливый.

Ренч сказал: — Мы могли бы позаботиться о тебе, Лессинг. Мы… ты и я, все мы… больше, чем просто деловые знакомые, черт возьми. Чтобы позвонить нам, достаточно было добраться до американского поселения в Новой Москве».

«Дошел до Уфы», — невзначай ответил он. «Иззи там. Они чуть не ударили меня пальцем.

Кеноу пробормотал: — Уфа — это город, расположенный чуть дальше по дороге. Штаб-квартира Юди в этом регионе… наши соперники, крутая компания. Им нужны свердловские сталелитейные заводы, тяжелое машиностроение, производство пластмасс. У нас есть много вещей, которые они хотели бы оснастить своими хлопкоуборочными машинами.

Лессинг сказал: «Копли думает, что однажды нам придется сражаться с Иззи прямо здесь, в России». Он мог бы обсуждать пышные малиновые цветы позади себя.

— Пойдем домой, — тихо попросила Лиза. «Сейчас.»

Он посмотрел на нее, впервые смущенный. «Дом? Сонни здесь?

— Он иногда говорит об этом «Сонни», — тихо сказала ей Роуз. «Мы думаем, что с кем-то, с кем он познакомился в Израиле».

Ренч сказал: «Он сражался там во время Баальбекской войны. Просто парень?

«Скорее всего, не. Иногда он плачет, когда лечащий его доктор Казимир упоминает «Сонни». Может быть, Иззи, с которой ему было плохо.

Лессинг подслушал. Он сказал: «Он мертв, я видел его. Это его зеленые штаны я вытащил из машины».

«Он тоже нам это говорил. О пожаре, мертвом городе».

«Понапе?» — задумалась Лиза.

«Нет.» Лессинг обратился непосредственно к ней. «Иерусалим.»

Роуз покачала головой. «Здесь все становится неясно. Ему пришлось бы лететь, как чертова ракета, из Понапе в Израиль вовремя, чтобы оказаться там, когда кто-то заполонил Ближний Восток Паковым. Но потом он говорит о корабле в море, о шторме и обо всем остальном, что я вам рассказал наверху. Иногда он говорит, что «водительница» отвезла его в Иерусалим. Или, может быть, из Иерусалима в какое-нибудь другое место. Бог!»

— Он когда-нибудь спрашивает о своих товарищах из Понапе? — спросил Ренч. «Шведы обнаружили тела в камерах штаб-квартиры ARAD в Иерусалиме. Среди них был один из друзей Лессинга, араб по имени Абу Талиб».

«Он немного рассказывает о какой-то женщине по имени Эмма. Однажды под гипнозом он крикнул кому-то по имени Мэллон, чтобы тот убежал и спрятался. Вот и все.»

«Эмма Делакруа: милая пожилая женщина, прожившая большую часть жизни в Африке. Иззи схватили ее у Понапе, а затем она исчезла. Она могла быть ранена и умереть по пути в Израиль… или позже в одной из их тюрем. Мэллон был убит на Понапе. Что касается Абу Талиба, то Иззи изрядно потрудились над ним, но настоящей причиной смерти был Паков. Мы опознали его по стоматологическим записям. Однако его жена и, возможно, один сын живы; уехал в Саудовскую Аравию или куда-нибудь еще».

«Например, Лессинг заблокировал весь стрелковый матч», — сказал Роуз. «То, о чем ты не думаешь, никогда не происходило. В каком-то смысле счастливчик.

Компактный венгр средних лет с густыми, пестрыми, черными бровями и такими же волосами спешил к ним по траве. Роуз опознала его остальным как доктора Казимира.

Новичок переводил взгляд с одного на другого. «Генерал Копли говорит, что вы хотите забрать этого пациента обратно в Соединенные Штаты. Я не понимаю, почему. Он прекрасно поправляется здесь».

Ренч опирался на авторитет своей партийной формы. — Он один из наших, доктор. У нас есть долг перед ним».

«Хммм. Хорошо. Мы вполне способны…»

«Конечно. Но ваше правительство…»

«Генерал Копли…»

«…Договорился с нашим правительством…»

«Ваша Партия Человечества…»

«Пожалуйста! Лессинг должен вернуться с нами. Мы можем предоставить ему лучшую терапию. Его друзья….»

«Он спокойно живет в Свердловске», — сказал врач. — Мне бы хотелось, чтобы ты никогда не узнал, что он здесь.

Ренч понятия не имел, кто сообщил агентам партии в Новой Москве о присутствии Лессинга. Кеноу? Сам Копли? Возможно, просто «стрингер», обменивающий различную информацию на несколько обойм с американскими боеприпасами, или ящик с лентами с помпоном «Бэнгер» на головидео.

Информатором была не Роуз Терли; ее лицо было читабельным, как рекламный щит!

— Мы забираем его, доктор. Ренч взглянул на Роуз. «Вы можете прийти и увидеться с ним, когда захотите. Мы перевезем вас за наш счет на самолете американского правительственного спецназа».

«Мне зеленый свет». Женщина, казалось, была готова быть разумной. «Ему следует пойти туда, где с ним лучше всего обращаются».

«Прямо здесь, в Свердловске!» — сказал сам пациент. — Ренч, я в порядке. Все, что мне нужно… Роуз и Джонни, а иногда и полковник Копли, которым можно пристрелить быка. Он сделал паузу. — И мне действительно следует оставаться рядом с Беверли. Знаешь, она не может много передвигаться.

«Преуменьшение этого чертового года!» Роуз вздохнула. «Это будет мертвая девочка».

— Однако она выздоравливает, — бодро продолжил Лессинг. «Как только она сможет путешествовать…»

Лиза отвернулась.

Черт возьми, мрачно подумал Ренч, это должно было случиться! Лизе было нехорошо, и врачи прописали ей «хлопушки», новейшее лекарство, изменяющее настроение.

Лессинг встал и подошел к ней. Она повернула голову и пробормотала что-то жалобное, чего никто больше не услышал. Затем она замерла, прижавшись к себе.

Должно быть, это ад, подумал Ренч, оказаться в объятиях призрака.

— У меня нет особого выбора, не так ли? — спросил Лессинг. Он отступил назад. «Вы берете меня с собой в Соединенные Штаты?»

Голос Лизы был приглушён, но всё ещё слышен. «Да. Приходить. Я… мы… хотим тебя.

Ренч сказал: — Мы можем помочь, чувак. Ты принадлежишь нам».

— Тогда мне лучше пойти собраться. Подожди меня наверху. В его голосе звучала лишь легкая обеспокоенность. Его исцелению еще предстояло пройти еще долгий путь.

Они вошли внутрь, в приятную, пастельно-голубую комнату ожидания. Они неуклюже сидели на строгих деревянных стульях с прямыми спинками вокруг чего-то похожего на карточный стол, покрытый зеленой пластиковой обивкой, в то время как один из подчиненных доктора Казимира подавал им чай и круассаны с маслом.

Ренч занялся едой; это дало ему время подумать, а Лизе — время прийти в себя. — С Лессингом все будет в порядке. Ради Лизы, он старался говорить категорично.

Доктор Казимир наблюдал за Лизой. Он жестом пригласил Роуз подойти к ней. Ренчу он ответил: «Конечно. Прогноз становится лучше с каждым днем. Чай?»

«Мы больше не получаем хорошего чая. Большинство стран-производителей чая слишком запутались, чтобы экспортировать большие объемы».

Доктор отпил. «Мы не можем достать лимоны и сахар. Одна из китайских республик-правопреемниц привозит к нам чай, и мы начали сажать собственную сахарную свеклу. Но иззи, турки и пакистанцы переселились на территорию, которая раньше была израильской территорией к нашему югу и западу, и они не такие дружелюбные».

— Дай мне знать, чего ты хочешь, — экспансивно предложил Ренч. «Мы можем привезти вам немного цитрусовых. Испания, Италия, юг Франции — все снова на ногах и готовы к сделке».

Доктор вскинул бровь. «Ваша Партия Человечества сейчас правит большей частью Европы… а также Северной Америкой… а? Вы можете заказать лимоны из Средиземноморья, оливки из Греции, вино из Франции и Италии, масло из Голландии… все хорошие вещи старых времен?

«Мы торгуем, да. Но партия никем и нигде не управляет. В ряде европейских стран существуют дочерние организации, но нет международной надстройки, кроме комитета по связям. У нас меньше реальной власти, даже в Америке, чем у старых политических партий. Местная автономия, это мы».

Замечательные брови доктора Казимира нахмурились. «Если вы так говорите… но я немного читал о национал-социалистических идеях местной автономии».

«Сейчас все по-другому. Это не двадцатый век. Нам не нужна тайная полиция и «пятилетние планы». Мы за свободное предпринимательство и личные стимулы».

«Не социализм… государственный контроль со стороны вашей монолитной партии?» Ренч улыбнулся. «Мы поддерживаем координацию крупного экономического производства: то, что немцы называли Gleichschaltung. Мы экспериментируем с этим. Человечество должно управлять своими ресурсами ради будущего. Но мы оставляем в покое малый бизнес и отрасли; сейчас они более свободны, чем были при «демократии» старых США, которые на самом деле представляли собой бюрократизированный социализм. У нас меньше налогов, меньше контроля, меньше ограничений. Правительство Америки сейчас более верно реализует волю народа, чем на протяжении поколений».

«Мы слышим, что есть протесты. Секторы, которые с вами не согласны? «Конечно. Всегда есть. Жирные коты сбежали с кормушки, мошенники в сфере социального обеспечения вынуждены работать за их деньги, посредники, которым на самом деле приходится производить что-то полезное для разнообразия. Мы устанавливаем разумные процентные ставки, прекращаем выкачивание богатства ростовщиками и «денежными людьми», переходя от экономики бумажных денег к экономике, основанной на реальных товарах. Это только для начала. Мы также стандартизируем закон, устраняем несправедливость, сокращаем высокопоставленное правительство, обучаем безработных, улучшаем образование и помогаем фермерам сохранить свою землю. И если кто-то думает, что все это легко, пусть попробует!»

«А Блэкы? Евреи?»

«Они не в восторге. Многие чернокожие эмигрируют в Африку теперь, когда Паков почти полностью уничтожил ее к северу от южноафриканской границы. Есть несколько колоний, самой крупной из которых управляет чернокожий американец, мусульманин по имени Халифа Абдулла Султани. Мы работаем, чтобы помочь ему наладить дела. Евреи — это отдельная история. Они привыкли быть в центре правительства, на вершине профессий, в средствах массовой информации, в бизнесе и финансах, а в последнее время также занимать центральное место в государственной и местной деятельности. Когда Старак захватил наши большие города, их мощь сильно упала. Мы предприняли шаги, чтобы убедиться, что он останется выключенным. Но они вернулись к своим старым трюкам, создавая проблемы, пытаясь подстрекать чернокожих и другие оставшиеся меньшинства, работая день и ночь, чтобы разрушить то, что мы построили. Нам придется поступить с ними более строго… и скоро. Может быть, мы отправим их туда, что осталось от Израиля, как только команды деконсерваторов скажут, что там нет Пакова. Теперь здесь определенно нет арабов! Или они могут присоединиться к израильским колониям здесь, в России. В любом случае они должны быть счастливы. Мы с радостью поможем им расселиться».

Доктор посмотрел в потолок. «На днях я упомянул г-ну Лессингу об «исчезнувших русских». Знаешь, что он ответил? Он сказал: «Мы русские. Звоните старому, звоните новому!»

«Умно, учитывая обстоятельства. Мои предки были англичанами, но теперь я чистый и простой американец. Я не требую вернуться на «родину», выгнать короля и управлять Англией! Прошлое не должно диктовать настоящее и будущее! Евреи никогда не могли этого увидеть. Они настаивают на своей древней племенной идентичности, прямо из Ветхого Завета».

«Однако вы не хотите, чтобы они ассимилировались, смешались и исчезли среди вашего населения, не так ли?»

«Честно говоря, нет. Мы не хотим, чтобы они нас изменили. Это уже произошло достаточно. Когда они приехали в Америку как беженцы, мы их приняли. Потом они заняли это место и начали переделывать его под себя. Они превратили Америку в многорасовый свинарник. Нам вздохнет легче, когда мы полностью освободимся от них и их влияния».

Доктор Казимир взглянул на двух женщин, склонивших головы вместе, как будто они были друзьями уже много лет. «Старый порядок меняется…»

«Изменяется, да, но не легко. Чтобы изменить укоренившуюся традиционную систему, необходима массовая революция. Все, что меньше, является косметическим. Мы поняли, что постепенные реформы практически невозможны, особенно когда вы боретесь с корыстными интересами, правящей элитой, истеблишментом. Подобно Русской революции, Французской революции или завоеванию арабов Иззи, настоящая революция должна быть жесткой и основательной, полным разрывом с прошлым. Такой переворот не может не вызвать страданий».

«Драконовский. Это то слово, которое мне нужно. Вы призываете к насильственному, жесткому и упрощенному решению: драконовскому ответу на сложные вопросы».

Ренч дружелюбно ухмыльнулся. «Например, отказ от курения… или выпивки, что я и пытаюсь сделать сейчас. Холодная индейка — это ад, но сокращать понемногу со мной не работает».

«Это другое дело, кадровый командир. Мы говорим о людях… и священных, древних учреждениях».

«Да, люди, которых веками обманывали, контролировали и эксплуатировали эти вековые институты, доктор. Они заслуживают лучшего!»

«Национальный социализм?»

«Да. Возможно, не совсем то, что было в Третьем рейхе, но все же национал-социализм. Мы работаем над мировым порядком, который направляет, но не тиранизирует; который чествует создателей, продюсеров и работников; это помогает нуждающимся выбраться из бед, вместо того, чтобы благочестиво раздавать им милостыню».

«Вы идеалист, кадровый командир! Или дурак. Наверное, и то, и другое».

«Горжусь тем, что являюсь обоими! Мы не можем продолжать полагаться на архаичные, «проверенные» решения, во всяком случае после Пацова и Старака. Нам придется экспериментировать. Экономисты и политологи, любимцы «либерального» академического истеблишмента, преподнесли нам мусор. Они не могли предсказать экономические или социальные тенденции лучше, чем гадалка на карнавале! Они распространяли догадки, обернутые статистикой и жаргоном, и преподносили их со всем папским авторитетом весталок! Они провалились! Теперь наша очередь попробовать».

«Так кто же ваши экономические эксперты? Адольф Гитлер? Винсент Дорн? Ваш великий мыслитель, скрывающийся за псевдонимом и армией телохранителей!»

Доктор был хорошо информирован. Многое из того, что говорил Ренч, действительно исходило от «Дома». Ренч сказал: «Отчасти прав. Дом — наш теоретик, наш историк, тот, кто лучше всех видит сквозь туман. Но он не может со всем этим справиться; мир слишком сложен. У нас есть другие эксперты, а также самый сложный компьютер из когда-либо созданных. Он способен сравнивать и оценивать, может быть, миллиард переменных одновременно, и у него есть банки данных, которые содержат каждый бит информации, начиная с момента Творения!»

«Вы бы позволили машине управлять человечеством… нашей жизнью?»

«Почему нет? Ни один человек или группа не могут контролировать все данные, а тем более взвешивать вероятности и оценивать долгосрочные результаты. Мы ставим перед собой цели… ни одна машина не делает этого за нас… а затем наши компьютеры говорят нам, как их достичь».

«Управление данными, как я понимаю. Но решения, принимаемые машиной? Будущее мира?»

«Нам будет лучше, чем при многих человеческих лидерах, которых я могу назвать!»

Их лица покраснели, а голоса повысились. Лиза и Роуз прервали разговор и посмотрели на них. Доктор спросил: «А Алан Лессинг? Как он вписывается в ваш компьютерный план высшей расы?

«Он… был… ценным сотрудником. Он также старый друг. Больше ничего.»

«Он был протеже Германа Малдера, который является государственным секретарем президента Аутрама и вице-президентом вашей Партии человечества под руководством Дома».

«Это так.» Ренч восстановил контроль. — Лессинг говорил о мистере Малдере?

«Нет. Он никогда ни о чем не упоминает после своей… как вы это называете?… средней школы… средней школы. Генерал Копли рассказал Роуз о дружбе Лессинг с Малдером.

«Он был телохранителем мистера Малдера в Индии. Когда он исчез во время рейда в Понапе, Малдеры были опустошены. Теперь, когда он появился как пресловутый плохой пенни, они в восторге». Ренч остановился, чтобы перевести дух. — Лессинг не обсуждает настоящее? Его собственный опыт? Что происходит в мире?»

«Он не проявляет никакого интереса. Кажется, его это не волнует».

«Даже не о Пакове и Стараке? Боже, что он, должно быть, видел!

«Для него это как кинофильм. Он смотрит, но не участвует, даже когда сам является одним из актеров».

«Он всегда был отстраненным ублюдком», — размышлял Ренч. «Наше общество породило многих подобных ему: «периферийных людей», «совершенно не вовлеченных», как кто-то выразился. Я не знаю, заботился ли Лессинг вообще о своей жене».

«Жена? Какая жена?

«Вы не знали? Боже мой! Да, прекрасная индийская девушка, Джамила Хусайни. Иззи убили ее во время набега на Понапе. Он никогда тебе не говорил?

«Он никогда не говорил…! Мы понятия не имели! Доктор выглядел рассерженным, как будто Лессинг предал его лично.

«Как будто она не затронула его, не в глубине того места, где он живет». Ренч поднял крышку кастрюли, чтобы посмотреть, есть ли еще чай. Вещь была крепкая, черная и ароматная, такая, какая ему нравилась.

Доктор встал. «Где бы ни жил Алан Лессинг, это очень уединенное место, окруженное барьерами, стенами и защитой, толще любого бункера фюрера».

Ренч указал на Лизу. «Спасибо за чай. Нам нужно успеть на самолет. Лессинг уже должен быть готов.

Когда они подошли к двери, доктор Казимир сказал: «Кстати, кадровый командир, я еврей».

«Я догадался об этом», — сказал Ренч. «Я удивлен, что ты не переехал в колонии Иззи в России».

«Копли меня не беспокоит. У меня здесь есть дела.

«Все меняется», — ответил Ренч и улыбнулся.

Либералы — в различных обличьях и воплощениях — правили западным миром на протяжении столетия. Теоретически их цели были в высшей степени идеалистическими и альтруистическими. На самом деле, конечно, либералы никогда не смогли реализовать чаяния даже своих лучших мыслителей: свобода от нужды, занятость для всех, забота о больных и престарелых, прекращение преступности — список длинный. Их трудность заключалась в неправильном понимании человеческой природы; их теории равенства и человеческой податливости просто не имели под собой реальной основы. Левые приняли теоретический коммунизм еврейских интеллектуалов только для того, чтобы обнаружить, что он породил русский, польский, чехословацкий, болгарский и т. д. деспотизм вместо «равенства для всех» и «каждому по потребностям». В лучшем случае эти коммунистические государства в конечном итоге вернулись к квазикапитализму; в худшем случае они были невообразимо ужасны.

За пределами Европы коммунизм проявлялся в локализованных формах: напр. Народный Китай, Вьетнам, Северная Корея. Лаос и Камбоджа. Это тоже были деспотии. У них были новые имена и лица, но на самом деле они были просто пережитками азиатских обществ прошлого. То же самое наблюдалось в Южной и Центральной Америке: традиционные диктатуры, украшенные красными звездами.

Либеральный Центр, примером которого являются Великобритания, Франция и США, выбрал ту или иную форму «представительной демократии». Если эти государства потерпели неудачу, то это произошло не из-за отсутствия связей. Но было слишком сложно осуществить необходимые социальные изменения, одновременно поддерживая все мыслимые версии «гражданских прав» каждого. Способность адаптироваться к новым ситуациям увязла в постоянно расширяющейся сети администрации, бюрократии и давления конкурирующих личностей и «групп интересов».

Величайшим недостатком центристской либеральной мысли является бездействие: прислушиваться к слишком многим голосам, принимать слишком много решений и в конечном итоге оказаться под доминированием других, более сильных и лучше управляемых. Могу ли я дать вам отличный рецепт неудачи? Не инициируйте и не поддерживайте жесткую политику: всегда реагируйте — часто слабо и неадекватно — на политику других. Вносите только незначительные изменения, так как крупные наверняка кого-то обидят. Если есть сомнения, созовите комитет, проведите семинар, проведите референдум, подайте иски, дайте каждому высказать свое мнение. Оставьте реальную власть в руках тайных клик внутри правительства. Позаботьтесь о том, чтобы ваши граждане были слишком пресыщены хлебом и зрелищами — бургер-попсами, голо-видео и футболом — чтобы когда-либо требовать реальной роли в своем собственном управлении. Столкнувшись с необходимостью срочного выбора, обязательно медлите, а затем выберите путь наименьшего сопротивления. Достигайте малого — и делайте это медленно. Такие бессердечные, лицемерные политические игры не сработают в нашем постпаковском мире. Без Пакова и Старака это бы не сработало. Мы сталкивались и сталкиваемся до сих пор с ужасающими проблемами: парниковым эффектом, загрязнением окружающей среды, войной, наркотики. СПИД (который продолжает распространяться среди гетеросексуального белого населения из групп, в которых он эндемичен, несмотря на все наши усилия) и дюжины других. Устаревшие институты больше не будут служить, и мы не можем позволить нашим нынешним правителям разрушать нашу окружающую среду действием или бездействием. К сожалению, прошлое цепляется за нас, как и мы цепляемся за него.

Партия Человечества предлагает путь: путь не только наружу, но и вверх. Мы призываем к работе, жертвам и глубоким изменениям — иногда тяжелым, трудным, резким изменениям — в нашем обществе. Мы любим Америку; мы любим свой этнос; мы считаем, что все люди повсюду должны одинаково любить свой этнос. Как отдельные, однородные общества, работающие вместе в дружеском сотрудничестве, мы можем построить мир, в котором есть Паков и Старак, и атомное разрушение больше никогда не повторится. Не может быть никакого компромисса, никакого спасения старого и, таким образом, лишения нового. Мы должны избавиться от социальных паразитов и доктрин, которые нас ослабляют! Мы должны сделать это сейчас. Мы не можем ждать. Мы не можем колебаться. Мы не должны потерпеть неудачу. На кону стоит наш этнос, наша нация и будущее наших детей.

— Сокращение речи Винсента Дорна, произнесенной в Университете Джорджии в субботу, 28 августа 2049 г.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Суббота, 21 августа 2049 г.

В комнате звенело и капало; это вернуло Лессинга к каким-то смутным детским воспоминаниям о водопаде, мокрых листьях, извилистых тенях над темной блестящей галькой в ручье. Он помнил, как птицы, бабочки и даже серая полевая мышь с глазами-бусинками приходили умыться и попить.

Наверное, еще один чертов фильм: одно из тех шоу о природе, которые его отец смотрел по каналу искусств. В любую минуту они могли показать совокупляющихся полевых мышей, змею, занимающуюся стриптизом, или высокорогого лося, садящегося на свою подругу и выкрикивающего радость на весь лес.

Он ухмыльнулся про себя. Большую часть этого он уже преодолел: больше не было проблем с отличием фантазии от реальности. Это была одна из огромных гостиных особняка Германа Малдера в Вирджинии. В данный момент она действительно напоминала пещеру за водопадом: тусклую, перламутровую, наполненную висящими растениями, цветущими кустарниками, проточной водой и ароматами темной земли и растений. В шестидесяти футах от нее, у дальней стены, в изумрудном мраке порхала миссис Малдер, регулируя лампы, устанавливая стулья под точными углами, стряхивая здесь немного ворса, там пылинку. Она делала все это раньше, и Ева, экономка, сделала это до этого.

Лессингу потребовались месяцы, когда он был гостем Малдеров, чтобы понять, что то, что пара видела друг в друге, должно навсегда остаться космической загадкой. Герман Малдер продемонстрировал весь блеск мокрой газеты, в то время как Алиса — это было ее настоящее имя, хотя никто не использовал его, даже ее муж — расточала любовь и энтузиазм по всему миру, как ребенок, намазывающий мармелад на тост.

Никто не знал их истории, но было ясно, что Фея-Крестная очень заботилась о своем тяжеловесном, практичном и пухлом муже, с его странными друзьями и еще более странными делами. Он, по-своему, был так же предан ей. Однако время не было беспристрастным: по мере того, как внешность Германа Малдера становилась мягче, мягче и менее волосатой, его внутренняя личность затвердевала, ужесточалась и становилась все более непреклонной. Его жена сохранила и свой девичий вид, и веру в доброту Вселенной.

Фея-крёстная размахивала шифоновым рукавом, расшитым пайетками. Кто-то другой мог бы подумать, что она пустилась в брачный танец колибри с рубиновым горлом, но Лессинг знал лучше: он помахал в ответ, повернул реостат на стене рядом с собой и наблюдал, как фонтан в центре комнаты сменил блестящий цвет, от бирюзового до теплого янтаря. Мобильная скульптура в его конце комнаты сменила цвет с индиго и фиолетового на оранжевый, красный и желтый. Хрустальные люстры над головой преобразились и превратились в имперское сияние бриллиантов и золота. Ткань стульев и диванов слегка потемнела от лесно-зеленой до дубово-коричневой.

Фонтан, статуи и люстры представляли собой голограммы, управляемые компьютером, позволяющие создавать любую цветовую схему и декор по выбору владельца. Ткань мебели была новой синтетической, менявшей оттенок в зависимости от освещения. Этот салон был одним из семи таких комнат в особняке Малдера в Вирджинии. Ему принадлежало как минимум пять подобных домов по всему миру.

Лессинг указал на голограммный камин посреди внутренней стены, и миссис Малдер махнула ему в ответ. Прикосновение к циферблату превратило его из почерневшего каменного очага средневекового замка в изящный французский камин, который Людовик XIV любил бы в Версале. Другие настройки переключали его с «Колониального» на «Провинциальный», затем на «Голливудский» и на ультрасовременный хром и стекло. Если бы вы смогли разобраться с неудобным для пользователя руководством по эксплуатации, скрытая панель кнопок спроектировала бы другие камины по вашему вкусу.

Голограммы стали величайшим благом для украшения интерьера со времен изобретения красок. На самом деле камин представлял собой нишу с глухими стенами. У него была насадка, излучавшая тепло и звук потрескивающего пламени, но к ней нельзя было прикоснуться: рука прошла сквозь нее. Последние голограммы были мобильными. У вас может быть что угодно: от машущих пальм или рыб, плавающих в воздухе, до хора из Лас-Вегаса в натуральную величину, скользящего по ковру в гостиной!

Еще одной игрушкой Малдера был зал размером с футбольное поле, в котором весь австро-венгерский двор примерно в 1890 году кружился под звуки вальсов Штрауса, женщины великолепны и одеты как принцессы, мужчины бородатые, увешанные медалями, и украшен поясами и золотой тесьмой. Сверхвысококачественная стереосистема с несколькими динамиками точно воспроизводила шелест пролетающих мимо шелков и атласов, а нажатие кнопки наполняло воздух ароматами вина, еды, духов, сигар и теплой, восковой запах дыма свечи. Дальнейшие инвестиции позволили бы купить голограмму самой Сьюзен Кейн, изящно вращающейся среди остальных, точно так же, как она появилась в «Императоре» за год до того, как Паков навсегда прекратил танцевать во время тура доброй воли в Ленинград.

Камин превратился в груду тлеющих углей. Лессинг добавил лишь намека на жар; августовская вечерняя температура на улице все еще была около восьмидесяти градусов. Он ждал, пока миссис Малдер вытряхнет пыль, вычистит пыль и подлетит к нему.

— Ты сегодня будешь есть с нами, — пропела она.

— Я обойдусь на кухне. Я не любитель вечеринок.

Она погладила свою ослепительно-серебряную прическу. «Нет. Герман хочет, чтобы вы встретились с полковником Кестлером. Я думаю, он армейский, откуда-то с севера. Еще есть Ренч, Дженнифер, Ганс Борхардт и Билл Годдард… о, я знаю, он тебе не очень нравится, но он очень милый… и Грант Симмонс, и несколько друзей с Западного побережья, — она замолчала. «Много прекрасных людей.»

Фея-крёстная не упомянула единственное имя, которое могло бы его соблазнить: Лиза. После возвращения из России он мало ее видел. Она была занята в западном штаб-квартире партии в Сиэтле, пока он находился здесь под медицинской и психиатрической помощью. Он не звал ее, а она его. Каким-то образом он знал, что должен быть уверен, что все свои шарики вернулись, прежде чем подойти к ней. Если у них действительно была настоящая искра, он не хотел, чтобы она вспыхнула, пока он не будет уверен, что не привязывает ее к мысленной корзине. Ей, в роме, с ее боязнью мужчин и странной пугливой застенчивостью, требовалось время, чтобы приспособиться к возвращению Лессинг к жизни. Терпение было в порядке.

«Кухня», — сказал он. «Я никогда не смогу глотать, когда ношу галстук».

Миссис Малдер залилась смехом. — Ты присоединишься к нам, Алан. Для меня.» Контроль легко перешел к Фее-Крёстной; ей даже не нужна была палочка. Лессинг сдался с достаточной любезностью.

Малдер стал главным хозяином вечеринки. Сегодняшняя ночь была особенно тяжелой. На ужин собралось не менее шестидесяти человек. Это была уже не Индия: никаких босоногих поваров в тюрбанах и изношенной белой униформе, никаких неформальных вечеринок в шортах и спортивных рубашках за пивом и карри под медленно вращающимися веерами. Кухня была изысканно французской; слуги были безупречны; сомелье выглядел как член Палаты лордов; здоровенные молодые люди в элегантной партийной форме могли сопровождать дам без сопровождения; а проворные девушки оживляли вечер для одиноких (или не очень) гостей мужского пола.

Еда была замечательной; компания вообще не была в стиле Лессинга. После этого он наблюдал за вечеринкой с антресольного балкона над залом для приемов, который сам по себе был достаточно большим, чтобы напоминать ротонду здания Капитолия штата.

— Восхитительно, — прогремел голос Билла Годдарда позади него, — но скучно.

Лессинг поставил свою крошечную кофейную чашку на мраморную балюстраду и обернулся. «Богатый обычно скучен. Где бы ты предпочел быть? Хотите презирать либералов в Калифорнии?

Годдард потрогал рубец на черепе: красная борозда пролегала сквозь седой подлесок. Убийца Виззи избил его в Сан-Диего, и он гордился этим так же, как прусский аристократ с новеньким дуэльным шрамом.

Он с превосходным добродушием разглядывал белый смокинг Лессинг. Его собственный костюм был гораздо красивее: коричневая форма «ФАЗЫ», сокращенно от «Эшелон административной безопасности Партии Человечества», щеголяла заплетенными в тесьму погонами, высоким воротником, начищенными ботинками, перевязью с тисненой пряжкой и пистолетом в кобуре. Партия теперь выдавала и свои медали: за выслугу, ранение в бою, меткость, верность — вот и все. Единственное, чего Годдарду не удалось заработать, — это ленточка, которую им вручили за рождение пятерых детей.

«Чертовски верно!» мужчина ответил на вопрос Лессинга. «Лучше, чем торчать здесь. Теперь война началась всерьез, мы знаем, где наши враги и что с ними делать».

— Есть свежие новости?

«Не так уж и много. Либеральные повстанцы сдерживают нас в Калифорнии, но мы надираем задницы в Орегоне и Неваде. И мы собираемся призвать тебя, Лессинг, возглавить героическую атаку на Лос-Анджелес, — он усмехнулся.

«Отличный шанс. Мои дни прошли. Он не хотел обсуждать свое будущее.

Годдард помахал Дженнифер Коу внизу, видению в сияющем морском зеленом и серебристом. Ее темно-каштановые волосы, распущенные по обнаженным плечам, сверкали крошечными сверкающими драгоценными камнями. Она стояла с нарочитой осанкой, так что одно загорелое бедро виднелось сквозь разрез ее платья до пола.

Лессинг позабавил. Если бы Рождённым свыше когда-нибудь удалось искоренить секс, Дженнифер Коу немедленно изобрела бы его заново.

Он сказал: «Джен могла поджечь айсберг! — Упоминание о ней рассердило бы Годдарда. Теперь, когда партия стала социально приемлемой, у нее осталось мало времени на этого человека. Были более богатые и политически привлекательные люди, которых можно было жарить.

Годдард был похож на каменную голову ольмеков: надутый, хмурый, пухлый младенец. — У нее есть партийная работа.

— Как и ты, конечно. Вот почему вы не ведете войска в Сан-Франциско».

«Верно. Необходимо организовать новые отделения, организовать собрания, митинги и парады в честь полиции.

«И свою собственную частную армию нужно построить».

Годдард ухмыльнулся. «Полиция. Исполнительная полиция будет контролировать функции партии и защищать наши права на свободу слова и собраний».

Лессинг ухмыльнулся в ответ. «Конечно. Пока Ренч и Морган организуют свои кадры в черной форме.

«Разные обязанности».

«Угу. Партийная полиция против государственной безопасности». «Их функции»

«…Отдельные. Я знаю. В то же время партия продвигает в Конгрессе законопроект, который объединяет все различные полицейские силы в одну общенациональную систему: больше никаких федеральных, штатных, окружных и городских полицейских; больше никаких секретных служб, ФБР, ЦРУ, агентов казначейства, таможенных агентов. Федеральные цензоры, и что у вас. Всего лишь одно большое и счастливое «Центральное управление общественной безопасности», сокращенно «КОПС».

«Это не разумно? Одна правоохранительная организация? Единый, стандартизированный свод законов? Больше никаких браков в одном штате и прелюбодеяния в другом; по эту сторону границы штата виски, а по другую — сухое».

«Конец «прав государства». И права сообщества».

«Ага. Так? У этих идей есть бакенбарды. Наше общество стало для них слишком взаимосвязанным. Парень, живущий в Калифорнии, прилетает в Нью-Йорк, совершает преступление и скрывается в Техасе. Выследить его с помощью группы разрозненных правоохранительных органов достаточно сложно, поскольку нет центральных банков данных и слишком много документов, а затем, если вы его все-таки найдете, адвокаты играют в «быстро разбогатейте» с процедурами экстрадиции, сменой места проведения, выбором присяжных. И апелляции, апелляции и еще раз апелляции! Более половины всех преступлений остаются безнаказанными, потому что на их судебное преследование уходит слишком много времени, денег и энергии! Мы больше не можем себе этого позволить!»

Блондинка в толпе внизу поймала взгляд Лессинг. Она не была Лизой. «И то же самое касается и других госорганов. Верно?»

«Рассчитывай на это. Социальное обеспечение, налоги, социальное обеспечение, пособия по старости, здравоохранение, образование… каждый из них находится в ведении централизованного, оптимизированного федерального департамента. Военные тоже: Национальная гвардия, армия, флот, морская пехота, военно-воздушные силы, береговая охрана… одна цепочка подчинения. Восемьдесят пять сейчас работают над технико-экономическим обоснованием. Однако это займет время; старые традиции искоренить труднее, чем канючье дерьмо.

«Зеленый свет! Учитывая все это, почему ты? Билл Годдард, настаиваете на том, чтобы ваши коричневорубашечники PHASE были отделены от чернорубашечников Cadre? Я читал историю. То, что произошло в Третьем рейхе, должно вас обеспокоить: СА… Штурмабтейлунг… против СС. Много распрей и соперничества. И угадайте, кто проиграл, мистер Брауншортс!

Годдард фыркнул. «Да, да, но сейчас нам нужны два агентства. Их работа различна. Со временем они станут подразделениями одной организации».

«Так ты говоришь сейчас. Подожди, тебе осталось десять лет. И помните, что случилось с Эрнстом Ремом, лидером СА!» Лессинг согнул палец на спусковом крючке и издал звук «бах». «Его рубашка была коричневой, но люди говорят, что он носил бледно-лиловое белье».

Годдард подстерегал слугу, чтобы тот взял пригоршню орехов и свежий коктейль. «Тогда ситуация была другая. Мы учимся у истории, Лессинг. И скажи тому, с кем ты разговаривал, что он полный дерьмо. То, что случилось с Ромом, было политикой. Это должно было произойти на благо движения. В противном случае произошел бы адский раскол». Он лопнул скорлупу фисташек. «Послушайте, вы не знаете, приедет ли сегодня вечером президент Аутрэм?»

Йонасу Аутраму осталось меньше года до его первого правильно избранного срока. После Старака в 2042 году он ввел военное положение на шесть лет, пока мир хоронил мертвых и разбирался с живыми. В 2048 году президент отменил чрезвычайное положение и назначил дату ожидаемых выборов. Как один из очень немногих выживших и опытных членов старого Конгресса, он легко одержал победу. Во время кампании Лессинг проходила терапию в особняке Малдера и мало что из этого помнила.

Лессинг заглянул в зал для приемов. «Я не вижу ни одной из его кикиберд, так что он, вероятно, не появится». Утрам стал очень осторожным человеком; он пережил еще два покушения после покушения в Колорадо.

«Разве это не Лиза? Там, у двери, в красном?

Это было.

Она прибыла поздно в сопровождении Ганса Борхардта и Ирмы Коу Максвелл, матери Дженнифер, которую вывезли по воздуху из Лос-Анджелеса незадолго до того, как либералы закрыли аэропорт и провозгласили Калифорнию независимой страной.

Лиза с некоторой неуверенностью осмотрелась вокруг, затем вошла внутрь, чтобы позволить Фее-Крёстной чмокнуть ее в щеку. Головы повернулись, чтобы посмотреть.

Теперь у Лессинга была причина спуститься. Увидев ее, он понял, как сильно он скучал по ней.

Она ушла, когда он добрался до первого этажа. Он прошёл через столовую, где персонал собирал посуду, и в телевизионную комнату миссис Малдер, место с уютными креслами, журнальными столиками в стиле барокко и битком набитыми безделушками.

Малдер сделал все возможное ради своей жены. Он потратил деньги на телевизионный экран во всю стену, состоящий из отдельных ячеек, компьютер настроен на отображение одного изображения, как если бы зритель смотрел в другую часть той же комнаты через едва видимую решетку квадратов размером в один метр. Система также была интерактивной: вы могли управлять развитием сюжета в определенных программах с помощью голосового подключения или панели управления. Пока Лессинг колебался в дверях, один из актеров на экране повернулся к зрителям и лукаво спросил: «Должны ли мы сказать Эмме?» Кнопки щелкнули, и изображение сказало: «Ну, решено. Лучше, чтобы мы этого не делали». Действие было прерывистым, а диалог казался натянутым. Тем не менее, после появления «Эммы» поднялся ажиотаж.

— Ох, им следовало сказать ей! Миссис Малдер причитала вдовствующей женщине, стоявшей рядом с ней. «Эмма должна знать об аборте Дайанны!»

Лизы здесь точно не было.

Лессинг направился в то, что Малдер назвал «гостиной»: двадцатиметровый салон, занимавший западную сторону особняка. Солнце село, и хромоэлектрические окна могли бы видеть прозрачное небо Вирджинии, если бы Малдер не превратил всю внешнюю стену в фреску на телеэкране с изображением Тадж-Махала в лунном свете. У старика до сих пор остались приятные воспоминания об Индии.

Здесь было больше гостей: они сидели на полукруглых диванах, развалились на подушках на полу или стояли группами. Единственный свет исходил от самого настенного экрана, и Лессинг петлял, спотыкался и извинялся дюжину раз, прежде чем нашел Малдера, который указал ему во внутреннюю часть особняка. Лиза пошла поговорить с Восемьдесят Пятым.

Четверо ненавязчивых охранников пропустили его. Он вошел в помещение, похожее на кладовку, прошел через шлюзовую камеру с двойными дверями, которая выдержала бы все, кроме тактического ядерного оружия, и пришел к кукурузному звену Малдера с Восемьдесят Пять: комната площадью четыре метра с зеркальными стенами от потолка до пола, и освещен приглушенной настольной лампой и двумя полосами неослепляющих трековых светильников под потолком. Простой металлический стол и два нефритово-зеленых кресла с мягкими подушками резко стояли на кружащемся ковре с узором из сосновой хвои.

Лиза была там, но она была не одна. Она разговаривала с высоким, крепким на вид мужчиной средних лет с седыми волосами, выступающей челюстью и такими глубоко посаженными глазами с темными кольцами, которые заставили Лессинг вспомнить портреты Иисуса из воскресной школы: глаза это породило такие прилагательные, как «пылающий», «преданный», «заботливый» и «сострадательный».

Она повернулась и подарила ему свою особенную косую улыбку. «Алан Лессинг, познакомься с Винсентом Домом».

Потребовалось мгновение, чтобы понять, затем еще одно, чтобы отреагировать. «Э… конечно. Получивший удовольствие.»

Итак, они наконец-то наняли актера!

Лиза прижала руку ко рту, как она делала, когда пыталась не рассмеяться. «Мистер. Дом читает лекции. В следующую субботу. Атланта».

«Верно.» Он мог подыграть. — Как ваша книга, мистер Дора?

«Школьные издания готовы к распространению. Мистер Лессинг, и французская версия выйдет на следующей неделе. К сожалению, снижение грамотности в Северной Америке требует, чтобы мы получили что-нибудь на головидео. Не политическая речь, конечно, и даже не документальный фильм. Наиболее эффективной была бы драма, представляющая нашу… мою… точку зрения».

Речь этого человека была педантичной, но в то же время в какой-то степени впечатляющей. Это сделали голос и глаза. Он мог бы продавать собачье печенье на выставке кошек.

«Дом» обратился к Лизе. «Я не могу сделать челюсть более мощной без физиогномического искажения. А одежда? Этот гражданский костюм имеет положительный индекс в семьдесят три процента, но что-то более военное может получить еще один или два процента».

Лессинг понял, кто такой «Дом».

Серые фланелевые брюки мужчины и темно-синий пиджак с широкими лацканами колыхались, переливались и менялись, превращаясь в прямые коричневые брюки и коричневое пальто с бретелями и накладными карманами. Воротник затянулся, стал выше, и с обеих сторон появились партийные знаки различия.

Лессинг уставился на него. Реализм был невероятным.

И Лиза, и «Дом» разразились смехом. — Не узнали меня, мистер Лессинг? — закричал мужчина. «Это я… Восемьдесят пять!»

— Голограмма… — Лиза поперхнулась. «Изображение максимально приемлемое для публики. На основе психологического анализа, профилей».

— Мило, — с сожалением признал Лессинг. Прищурившись, он мог видеть лучи света, проецирующие «Дом», исходящие из скрытых отверстий в стенах и потолке.

«У меня есть альтернативы», — сказал Восемьдесят Пятый. Он — оно — снова заколебало и стало моложе, выше и красивее, героический блондин-полубог в армейском комбинезоне. Еще одно мерцание, и фигура превратилась в худощавого загорелого ковбоя; седовласый пожилой государственный деятель; идеалистически выглядящая и очень красивая молодая женщина (почти как сама Лиза, подумал Лессинг); румяный; пожилой священник; и, наконец, гуру в белых одеждах, который показал им знак мира.

Образ рассыпался на пылинки конфетти, затем снова затвердел в образе Германа Малдера, за ним последовал Ренч и, наконец, сам Лессинг — и выросли завитые усы и ярко-зеленая афро-прическа. Появилась женская грудь, волосы раскрылись и удлинились, а одежда исчезла, открыв Дженнифер Коу во всей ее красе. Фанфары труб прозвучали «та-ТА!»

«Где ты видел такую Джен… вообще в урне? — Лиза хихикнула.

«Я не видел ее такой. Легко экстраполировать, учитывая, что у вас, людей, так мало переменных: четыре конечности, два глаза, различные отверстия. Мистер Рен сказал, что мне следует поработать над своим чувством юмора. Многие люди обладают этой способностью, и убедить их будет легче, если я тоже смогу ею воспользоваться. Поэтому я изучаю авторитетную видеокассету мистера Рена под названием «Великие комедийные моменты двадцатого века».

«Дженнифер» вздрогнула и снова стала «Домом». Восемьдесят Пятый спросил: «Могу ли я показать мистеру Лессингу, дитя цветов Бангера, которого мистер Рен предложил для Сан-Франциско?» Тот, который мы сделали похожим на ту звезду рок-музыки из прошлого века, которой население продолжает приписывать религиозные чудеса?

Лиза вытерла глаза и прислонилась к плечу Лессинг. Это вызвало эмоции, которых он не был уверен ни в ком из них. Еще.

Он сказал: «Это не сработает, Лиза. Не долго. Для производства «Доры» требуется оборудование, и он не может пойти на званый обед, пожать руки или поцеловать детей… политические вещи». Он протянул руку; он исчез в «Доре» и вышел с другой стороны.

— В основном я буду появляться на телевидении и в головидео, мистер Лессинг. На самом деле я тоже могу выступать с публичными речами. Я буду путешествовать в запечатанном автомобиле с черными стеклами по «соображениям безопасности». Когда я доберусь до места назначения, мои помощники соорудят пуленепробиваемую кабинку на подиуме, под которой будет скрыт аппарат, необходимый для моего проецирования. В полутемном зале я оцениваю лишь 0,033 % шанса, что кто-нибудь заметит. Я исправил большинство ошибок».

«Не все.» Лиза указала на левую руку «Дома». «Вчера потерял одну клетку. Ф-702».

«Минор, мисс Мейзингер. Дыра диаметром 2,41 сантиметра в моем плече, видимая только сзади».

«Потерять А-901; тогда у тебя настоящая дыра. Середина твоего лба.

«Вряд ли. И моя резервная система почти готова».

Находясь вблизи и зная, что такое «Дом», Лессинг мог обнаружить несоответствия: кончики пальцев были слегка полупрозрачными, стыки между одеждой и телом — немного размытыми. Тем не менее, «Доре», вероятно, это удалось бы.

«Вы хотите услышать мою речь, мистер Лессинг? Я прогнозирую, что уровень принятия образованных людей составит шестьдесят девять процентов. Белая, нееврейская, южная публика. У меня есть разные версии для менее образованных людей: латинян, жителей Востока и северян».

«Что вы собираетесь делать со смешанными группами? Прикрыть их у двери? Лессинг представил себе, как швейцары с анкетами отправляют людей в желоба для скота, ведущие в разные залы, в которых читают лекции разные «Дорны».

«Конечно, нет. Смешение неизбежно. Я сведу это к минимуму, произнеся одну речь в университете, другую в профсоюзном зале, третью в отеле, который часто посещают богатые бизнесмены, и так далее».

Лиза указала на «Дом». «Повернись. Дыра в твоем пальто.

Изображение приняло сокрушенное выражение. «Н-583 неисправен. Я буду смотреть вперед, чтобы его не было видно».

«Почини это. В остальном, как прошлой ночью. Телевизионная настенная роспись.

«Я всего лишь пытался развлечь мистера Годдарда и его друзей».

«Что случилось?» Лессинг было любопытно.

«Мистер. Годдард был с друзьями в гостиной. Мистер Рен был здесь и помогал мне с чувством юмора. В 01:09 г-н Годдард потребовал изменить телевизионную фреску с каналов Венеции на закате на более драматичную сцену. Я предложил ему Великую Китайскую стену, египетские пирамиды, цветной документальный фильм об Олимпийских играх 1936 года в Берлине и воссоздание митинга в честь Дня партии в Нюрнберге в 1935 году».

«Он, должно быть, любил эти последние два».

«Нет, он отверг их как слишком «статичные». По предложению мистера Рена я вместо этого выбрал что-то художественное. Вы знакомы с итальянским художником восемнадцатого века Джамбаттистой Пиранези, господином Лессингом?

— Никогда о нем не слышал.

«Он делал очень творческие гравюры с изображением древностей Рима, греческих храмов и тому подобного. А еще мрачные виды фантастических и воображаемых тюрем: Карцери. Я перерисовал один из последних, чтобы он выглядел как реалистичная фотография, раскрасил его и добавил несколько парящих летучих мышей, процессии грозных фигур в мантиях и жуткую музыкальную партитуру».

Лессинг рассмеялся. «Это, должно быть, потрясло старика Билла! Полагаю, он и его собачки подбрасывали выпивку?

— Если хотите, я могу предположить уровень содержания алкоголя в их крови.

«Остальные!» — приказала Лиза.

«В 02:24 г-н Годдард потребовал дополнительных «действий». Он не уточнил, кроме как сказал, что это должно быть откровенно сексуально и «извращенно»… на жаргоне одной из его гостей-женщин, «фугги, дурачок!» Поэтому я выбрал различные фигуры из работ голландского художника эпохи Возрождения Иеронима Босха и поместил их в «тюрьмы» Пиранези. Босх изобразил обитателей Ада гротескными полуживотными, получеловеческими, полурастительными и полумеханическими существами. Я анимировал их и изобразил, как они совершают ряд необычных поступков. Еще я импровизировала: особенно эффектной была моя припевная партия гигантских фаллосов, танцующих канкан в розовых пачках».

«Годдард, должно быть, был вне себя!» Лессинг захохотал. Он и Лиза оба смеялись.

«Да. Он был. Вы очень проницательны, мистер Лессинг. «Что?»

«Мистер. Рен попросил меня вставить в фреску изображение самого мистера Годдарда. Таким образом, он был буквально вне себя, участвуя в некоторых наиболее интересных мероприятиях, связанных с моими творениями».

«А сгоревшая камера!» Лиза тщетно нанесла тушь.

«К сожалению, как только я представил, как мистер Годдард вступает в половой акт с козой-гермафродитом и осьминогом с собакоголовой головой, камера TC-1715 сгорела. Это привело к тому, что там, где была голова его фигуры, появилась большая черная дыра. Он напился и...».

Лессинг расхохотался.

Внезапно он оказался очень близко к Лизе.

Смех превратился в желание, дружеское прикосновение — в объятие, улыбка — в поцелуй, который перешел от нежного к эротическому, а затем зашкалил. Он не мог споткнуться. Его язык нашел ее язык, а его руки сами по себе путешествовали от груди к бедру и дальше. Он тяжело сел на один из стульев с нефритовой обивкой и потянул ее на себя. На долю секунды Эмили Питрик мелькнула в его закрытых веках; затем он изгнал ее и поставил Лизу на ее место.

— Э-э, мистер Лессинг? Мисс Мейзингер? Ты хочешь, чтобы я исчез? По крайней мере, я запру дверь от внешнего вторжения. В конце концов, я знаю о твоих брачных привычках.

Словно камера, щелкающая кадрами, «Восемьдесят пять» быстро переключились с «Дома» на священника и молодого героя. В конце концов он остановился на фаллосе в натуральную величину в цилиндре и во фраке, сидящем в кресле. Эта фигура вытащила фиолетовую бандану, обмахнулась веером и издала уничижительные «цокающие» звуки.

Ни один из двух людей не обратил на это ни малейшего внимания.

Они также не услышали зуммер и не увидели, как загорелся красный свет на двери. Восемьдесят Пятый, снова как «Дом», наклонился вперед и издал странный свист, от которого Лессинг и Лиза вскочили на ноги.

«Извините», — сказал компьютер. «Полезный аварийный звуковой сигнал. Человеческое ухо не может выдержать более семи секунд такого звука. Вы, мистер Лессинг, помните, как я раньше использовал звук в качестве оружия в своей инсталляции в Вашингтоне? Теперь я должен сообщить вам, что г-н Малдер и еще четверо в настоящее время просят о приеме».

Лиза поправила алую юбку, провела пальцами по светлым локонам и поправила декольте одним плавным женственным движением. Она оглянулась, чтобы проверить, готова ли Лессинг, затем нажала кнопку «Ввод» на столе. «Дом» исчез.

Мистер Малдер мог быть скучным, но он был проницательным. Он остановился на пороге и моргнул. Их раскрасневшиеся лица рассказали ему эту историю. Он сказал: «Армелиза Майзингер, Алан Лессинг: познакомьтесь с полковником Фрэнком Кокстлером, капитаном Перри Муром и специальным агентом Яношем Коринеком».

Пятым человеком в группе была Дженнифер Коу; она вопросительно посмотрела на Лизу, затем скрестила руки на груди и прислонилась спиной к двери.

Мур и Кестлер служили в регулярной армии, но Лессинг не был знаком со значками их частей и специальностей: за последнее десятилетие, пока он был за границей, появилось множество новых знаков различия. Кестлер был невысоким, лысеющим и краснолицым, а Мур выглядел как прототип всего жанра компьютерных ботаников: высокий, худой, сутулый и близорукий, с плохой кожей и зубами, похожими на битую посуду. Единственным недостатком диагностики был пластиковый карман-защитник для шариковых ручек. Он стоял и смотрел на Лизу.

«Перри и я занимаемся разработкой оружия», — объяснил Кестлер. «Мы работаем на полигоне в Абердине, штат Мэриленд. Г-н Коринек принадлежит к Агентству перспективных оборонных исследовательских проектов в Вашингтоне.

— И повезло, что остался жив, — сказал последний сухим тонким голосом. Он был приземистым и коренастым, с белыми волосами-альбиносами и бесцветными глазами. Лессинг предположил, что ему около сорока пяти лет. «Я был в отпуске дома в Кентукки, когда напал Старак».

Лессинг пожал руку, и Лиза кивнула.

— Продолжим? Голос Мура оказался неожиданно глубоким, ярким и, надо признать, сексуальным. Лессинг позабавило, увидев, что обе женщины сразу же обратили на нее внимание. Мужчина бросил на стол папку из плотной бумаги и обратился к Лизе. «Не могли бы вы получить для меня доступ к Восемьдесят Пять, мисс?»

Лиза не была девушкой «просто секретаршей». Она одарила Мура взглядом, который мог бы оцарапать стекло, и постучала: «Восемьдесят пять?» Несколько месяцев назад они отказались от вербальных кодов и теперь полагались на отпечатки глаз и голоса. Некоторые терминалы были даже оснащены оборудованием для идентификации ДНК.

— Да, мисс Мейзингер? Никакой фигуры не появилось, ни «Дома», ни гигантского фаллоса в розовой пачке. И это было к лучшему. — У вас есть разрешение? — спросила она Мура. «Приоритет третий. Я дома?

— Да, капитан Мур. Я тебя узнаю, — ответил сам компьютер.

«Отлично. Дайте нам ссылку на терминал Форт-Льюиса. Prime 790, путь C-850, подкаталог DF-66687».

Зеркальная стена за столом затуманилась, сияла светом и показала пятерых мужчин в армейской форме, которые выжидающе смотрели на них. На заднем плане Лессинг увидел компьютерные консоли и инструменты: лабораторию.

— Полковник Кестлер? — спросил один из мужчин. «Майор Теодор Э. Мец здесь. Мы готовы с Магелланом, сэр. — Тогда введите секретный код Т-94-392. Продолжай, Перри.

Капитан Мур дал указания. Стена прояснилась, потемнела и снова сфокусировалась, открыв сбивающую с толку картину: верхняя половина была черной, перемежающейся свистящими летящими огнями; нижняя половина представляла собой изрытую сероватую поверхность, покрытую трещинами и полосами, которые непрерывно устремлялись к зрителю.

Лессинг ошеломленно прищурился. Конечно! Камера была установлена низко в носовой части автомобиля, двигавшегося ночью на высокой скорости по дороге с плохим покрытием.

Кестлер сказал: «Президент Аутрэм попросил вас посмотреть это, министр Малдер. Вы и любой из ваших помощников, которого вы пожелаете. Он подозрительно перевел взгляд с Лессинг на Лизу и Дженнифер. В дрожащем серебристом свете экрана он выглядел как человек, откусивший кислое яблоко. «Вы смотрите… или, скорее, сквозь… Магеллан Модель IX, мобильное устройство, сброшенное в заданную зону на парашюте, а затем управляемое Восемьдесят Пятым по узкому лучу с верхнего спутника. Магеллан представляет собой сплюснутый сфероид диаметром около полутора метров и высотой сорока сантиметров, размером с газонокосилку большой мощности. У него есть колеса, ступени и подъемники для стен и лестниц; имеет инфракрасные возможности; контролирует радиацию, газы и некоторые биологические загрязнители; и вооружен гранатометами. При необходимости он также может перевозить баллон с нервно-паралитическим газом или небольшое ядерное устройство, хотя мы рассматриваем его в первую очередь как инструмент разведки. Магеллан путешествует куда угодно, может просверлить бензобак автомобиля, чтобы получить больше топлива, а если его схватят не те люди, он взорвется с одним ужасным хлопком». Он походил на ребенка, хвастающегося новой игрушкой.

«Что мы видим сейчас?» — спросил Малдер из тени.

«Участок дороги между Олбани и Беркли, Калифорния», — ответил Мур своим удивительно звучным голосом.

Следующий вопрос Малдера вскружил голову: «И рядом с этим местом были замечены мексиканские войска?»

«Да сэр. Ты тоже их увидишь, с минуты на минуту. Мур пробормотал дальнейшие команды Восемьдесят Пятому. Изображение замедлилось и превратилось в темные кусты и кустарник, затем в лес серо-белых стеблей, возвышавшийся высоко над объективом камеры: сухая трава.

На экране теперь показывался пожар впереди, перед рядом ветхих магазинов и супермаркетом. — прошептал Мур, и экран резко разделился на четыре части: вид спереди, сзади и сбоку. Ни на одной из фотографий ничего не двигалось, кроме прыгающего пламени в верхнем левом квадранте, который показывал вид прямо перед собой. Черные горбы, разбросанные по улице в правом верхнем углу площади — справа от Магеллана — могли быть телами.

«Аудио!» — потребовал Кестлер.

Вокруг раздавались крики, пение и случайные выстрелы.

«Ближе!» — настаивал невидимый учёный по имени Мец. Команда Форт-Льюиса видела то же самое, что и они. «Поверните направо через эту парковку».

Изображение развернулось, наклонилось и подпрыгнуло, когда машина пересекла бордюр и выехала на открытую лужайку перед торговым центром.

Место было полно людей! Мур отправил Магеллана обратно в переулок.

Толпа представляла собой смесь гражданских лиц и солдат. Первые были молоды и выглядели латиноамериканцами: банда молодых людей из пригорода. Униформа последних была мексиканской армии. Горстка женщин, судя по всему, в основном латиноамериканок, завершала ансамбль: фиеста-ночь в Старой Тихуане. Те, кто был ближе всего к огню, лакомились чем-то из огромного котла.

В темноте разрушенных зданий за светом костра были видны дальнейшие фигуры. Больше солдат? Чтобы это выяснить, Магеллан переключился на инфракрасное зрение.

Лессинг пожалел, что не смотрел. В одном магазине без крыши двое солдат охраняли множество обнаженных англоязычных женщин, которые сидели или стояли на коленях на голом бетонном полу со связанными за спиной руками. Им завязали глаза и связали вместе, как скот. Он увидел синяки, грязь и засохшую кровь.

Лиза прижалась к его горлу и издала слабый хныкающий звук. Он прижал ее к себе.

Будь проклята человеческая раса! Он не согласен с Годдардом: люди никогда не учатся. Они продолжали делать одни и те же глупые, безобразные, жестокие, порочные, зверские поступки, какой бы век ни был, что они проповедовали и кто был у власти! Грабежам и убийствам нечего было удивляться; чудо было в том, что они не случались чаще!

«Цена, которую либералы готовы заплатить за мексиканскую помощь!» Мур потерся.

Малдер подался вперед, чтобы посмотреть на экран. «Если бы только это было все! По нашей информации, либералы заключили сделку: Мексика получает Аризону, Нью-Мексико и половину Техаса. Куба и другие страны Карибского бассейна, желающие присоединиться к ним, получат части Флориды, Пуэрто-Рико и Виргинских островов. Они заключили сделку, все в порядке!

Лессинг коснулся руки Кестлера. — Что, черт возьми, происходит, полковник? Особняк Малдера напоминал Понапе: полная изоляция, если только ты сам не отправляешься искать новости. Лессинг этого не сделал. Теперь он хотел знать.

«Прямо сейчас?» Кестлер взглянул на Малдера, который кивнул: люди в этой комнате в безопасности. «Временное противостояние. Мы не можем пройти через Сьерры без больших жертв, а либеральные повстанцы окопаются. В данный момент мы прощупываем Реддинг и Ред.

Блафф, и еще один толчок идет через вулканический парк Лассен. Наши патрули достигли Оровилла, но долина пока слишком сильна для нас. Мы готовим одну ужасную битву вокруг Сакраменто, но сначала думаем о десантировании к югу оттуда, чтобы отрезать им связь со Стоктоном, Фресно и Бейкерсфилдом. Однако их большое имущество охраняется в Лос-Анджелесе и Сан-Диего, включая склады и лагеря их мексиканских союзников. У Калифорнии есть прекрасная естественная защита для наземной войны: океан на западе, Сьерры на востоке, суровая и лесистая местность на севере. О, мы могли бы вставить их города из воздуха, но никто этого не хочет… слишком много дружелюбных людей там все еще живет».

«Что могут получить либералы?» Лессинг задумался. «Они не могут надеяться на победу с территорией и населением, которые они контролируют».

«Они ожидают волну оппозиции политике Outram. Они потеряли свои опорные пункты в больших восточных городах, но думают, что мистер и миссис Северная Америка все равно присоединится к ним, если им представится шанс. По крайней мере, они надеются на отделение и независимость Калифорнии».

«Шестьдесят один процент жителей Калифорнии против», — сказала Лизе. Она достаточно оправилась, чтобы повернуться в объятиях Лессинг. «Либералы ошибаются. Большинство обвиняет старое правительство в слабости, в неудачах и в Пакове».

«Дезертирство? Сдвиг населения? — спросил Лессинг.

Кестлер пожал плечами. «Как только Аутрам начал нарушать законы о «гражданских правах», люди бросились в обе стороны: негры, чикано, евреи, геи, левые студенты из колледжа и все идиоты страны в сторону либералов, ребе; к нам пришло много белых и несколько жителей Востока. Черт, мы даже подобрали несколько дружелюбных чернокожих: поддержите законное, конституционное правительство… а потом нас перебросят по воздуху в рай в Африке. Большая часть Тихоокеанского флота тоже наша, он пришвартован в Перле на Гавайях, но у либералов есть несколько судов в Сан-Диего. Однако большая часть флота разбросана по всему земному шару, где бы они ни находились, когда Паков и Старак нанесли удар. Некоторые вернулись домой, другие остались за границей, чтобы помочь… или обосноваться. Некоторые были убиты недружелюбными местными жителями, когда их отрезали. Полковник колебался. «И у нас, и у либералов достаточно ядерного оружия, чтобы трижды разнести мир как прыщик. Рано или поздно у нас также возникнут проблемы с тем, что осталось от Иззи, индийцев, пакистанцев и сумасшедших простых генералов в России, унаследовавших советскую технику».

Лессинг подумал о Копли, который водил веснушчатыми руками по своим картам и любовно щебетал про себя об Уфе, Куйбышеве, Горках и, возможно, когда-нибудь о самой Новой Москве. Петр Великий, не иначе!

«У нас больше нервно-паралитических газов, ракет и специального оружия, чем нам когда-либо понадобится», — вмешался Мур.

«Паков?» — огрызнулась Лиза. «Старак? Агенты биологического оружия?

Никто не ответил. В комнате было тихо. Затем Малдер заговорил: «Формулы исчезли, Лиза. Умышленно и безвозвратно потерян. Восемьдесят Пять знает их, но сохранил их в подземелье, из которого их невозможно извлечь. Это конец. Больше никогда!»

— Если они тебе нужны, держу пари, что я смогу их получить! Неровные зубы Мура сверкнули потускневшим серебром в свете экрана. «Компьютер не был построен так, чтобы я не мог проникнуть в него или выйти из него!»

На этот раз молчание длилось дольше.

Его сломала Дженнифер Коу. Она ахнула: «Смотри! Что-то приближается… там, на улице!»

«Уберегите Магеллана от опасности!» приказал Кестлер.

Мур направил устройство назад, под колеса грузовика, в лужу тьмы за разбитым мусорным контейнером. Магеллан был почти бесшумен, его тихое жужжание заглушалось шумом толпы.

На улице возле торгового центра только что остановился бронетранспортер. На боку была нарисована грубая красная буква «Х», а солдаты, спрыгнувшие из заднего люка, носили красные повязки: либералы. Они были хорошо экипированы камуфляжной формой, касками, ранцами и автоматами М-25. Двое несли лазеры, еще двое имели ракетные установки, а один несчастный песик шел, раскинув ноги, под непосильным весом ITRAC: индивидуальной тактической безоткатной бронебойной пушки. Они быстро развернулись перед своей машиной.

Двое гражданских вылезли из кабины водителя и подошли к огню: невысокий, коренастый Белый мужчина и веселый на вид молодой Черный. Навстречу им вышла пара мексиканцев — офицеров, судя по знакам отличия, хотя Лессинг не мог их прочитать.

— Звук, черт возьми! Кестлер зашипел на Мура. «Направленный!»

— Пытаюсь, сэр.

Треск огня стал оглушительным; затем мексиканец рыгнул с таким ревом, что они вздрогнули, а затем последовало испанское ругательство, от которого у них застучали зубы. Мур пробормотал извинения и нацелил датчики Магеллана на встречу противника тет-а-тет.

«…Пуэс», — говорил щеголеватый мексиканский командир. «Если ты этого хочешь».

— Я чертовски хочу, чтобы так и было, — протянул белый гражданский. «Посмотри на карту и скажи мне, что я прав. Джек. Эти ребята не собираются разбивать здесь лагерь сегодня вечером. Им было приказано продолжать путь, пока они не минуют Ричмонд, а завтра доберутся до Сакраменто. «И вот они, отвали, Иутин, едят» и все такое! Карандашный фонарик танцевал над скомканной картой.

— Солдаты, сеньор, — медлил мексиканец. «Могу ли я увидеть ваши полномочия, пожалуйста?»

«Я Марк Сильвер, а это Джек Харрис. Вот наше удостоверение личности. Мы — связное, чтобы доставить вам мексиканскую одежду в Сакраменто.

«Хороший. Наш транспорт стоит там, на соседней улице, за этими магазинами. Мы будем готовы двигаться дальше на рассвете.

«Бред сивой кобылы! Сейчас ты собираешь свои задницы и рвешь задницу за Сакраменто. Я дам вам отряд, который будет идти и держать вас за руку. Мы ожидаем, что фашисты Улрама нанесут удар в течение недели, и вашему подразделению лучше быть там!»

Малдер внезапно заинтересовался. «Восемьдесят пять, сообщите президенту и Объединенному комитету начальников штабов, что мы, возможно, захотим отказаться от Натиска и отправиться в Кенгуру». Для удобства остальных он хриплым шепотом перевел: «Кенгуру предполагает спуск от Ред-Блаффа к Уиллоусу и Вудленду, затем на запад, к побережью, минуя Сакраменто, пока парашютисты не отрезали его от Стоктона. Это даст нам время совершить отвлекающую посадку возле Юрики в заливе Гумбольдта.

На экране гражданский черный либерал Харрис дернул Сильвера за рукав.

«Заключенные? Где?» Сильвер посмотрел. — Ох, ради бога! Он встал нос к носу с мексиканским командиром. «Вы отпустили этих женщин, черт вас побери! Сейчас! Пронтол Энлиенде Устед!»

Офицер пробормотал что-то о женщинах-шпионках и партизанах. Сильвер поднял руку в сторону ожидающих солдат. Мексиканец пожал плечами и выкрикнул приказ.

Мур медленно развернул Магеллана, пока одна камера не направила его на заключенных. Среди них шли трое мексиканских солдат и разрезали их путы. Они делали отпугивающие жесты. Все женщины, кроме двух, разбежались, подбежав достаточно близко к укрытию Магеллана, чтобы можно было увидеть обнаженные груди, бледные конечности и глаза, красные от света огня и ужаса. Двое оставшихся прижались к своим мексиканским защитникам.

У пленников были причины опасаться. Охранник исподтишка махнул рукой, и пятеро или шестеро его товарищей ускользнули в тень, куда не могли видеть либералы. Сенсоры «Магеллана» уловили звуки грохота, крики, вопли и смех. Они услышали грохот выстрелов.

«Пендехос!» мексиканский офицер выругался так громко, что мог бы сидеть у Мура на коленях; они забыли, что микрофон Магеллана был направлен на него. «Хихос де путас!»

Сильвер выставил кулак. — Отзови своих собачек, капилан! Мое последнее слово!»

Наводчик тяжелого пулемета на БТР прорычал: «Нам не нужны эти болваны, чтобы сражаться за нас, сэр. Давайте их пощупаем!»

Мексиканский офицер пролаял команду. Из переулка робко вышли пятеро солдат. На брюках одного мужчины виднелись темные, блестящие брызги.

М-25 издал хриплый звук, пятеро мексиканцев отшатнулись назад и упали.

Кто-то застонал: «Чёрт возьми, Дэвид…! Зачем ты это сделал?

Повсюду появлялось оружие, поскольку обе стороны пытались укрыться.

«Прекратить огонь! Прекратите огонь! Прекратите свой чертов огонь, матери!» Харрис закричал.

Еще один выстрел приведет к обстрелу. Все так думали. Затем мексиканский офицер протянул руки ладонями вверх. Сильвер сделал то же самое. Их подчиненные требовали порядка.

Наступил хаос. Дюжина мексиканских солдат выступила вперед и потребовала жизни либерала, застрелившего их товарищей; офицеры и штатские ссорились и спорили; одна из двух пленниц, оставшихся с мексиканцами, худощавая блондинка, сидела на корточках на тумбе и истерически плакала, пока покровительница ее утешала.

«Иисус!» Мур внезапно выругался.

На экране заднего вида «Магеллана» было видно круглощекое смуглое лицо, осматривающее машину с расстояния менее метра! Один из мексиканцев, возвращавшихся после преследования пленников, решил укрыться за мусорным контейнером Магеллана.

«Держи Магеллана в покое!» Мур направил без надобности. — Молись, чтобы этот ублюдок не смотрел слишком внимательно!

Мужчина сделал это. Он наклонился, постучал по Магеллану прикладом винтовки, выразив удивление, перешедшее в волнение, а затем в страх. Он позвал своих товарищей. Команда Кестлера, вероятно, покрасила Магеллана в какой-нибудь дурацкий военный цвет и написала на нем надпись «АРМИЯ США, СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»! Надо было написать по трафарету: «ГОРОДСКОЙ САНИТАРНЫЙ ОТДЕЛ». Жаль, что мексиканец умеет читать по-английски.

«Убирайтесь отсюда!» — прохрипел Кестлер. — В какую сторону, полковник? — ответил невозмутимый голос Восемьдесят Пятого.

«Мне плевать…!»

«Он не понимает подобных приказов», — отругал Мур. «Восемьдесят пять, отойди, по переулку, подальше от огня».

Мексиканцы уже были там, за ними следовали три собачки Сильвера. На четырех экранах были видны ботинки, руки и озадаченные лица.

Голоса бормотали на английском и испанском языках. Сильвер и мексиканский офицер протиснулись в толпу.

«Блин, это какая-то бомба!» Сильвер заржал. «Джек, возьми…!»

Ногами молотили и пинали. На мгновение камеры качнулись, но Магеллан был слишком хорошо сбалансирован, чтобы опрокинуться. Переулок опустел.

«Что теперь?» — спросил Мур желчным тоном.

«Набирай скорость, уходи от проклятого огня! Скрыть!»

Двигатель машины работал, а камеры подпрыгивали и размыты, пока Магеллан повиновался. Они видели пустые дверные проемы, опрокинутые коробки, мусорные контейнеры, мусорные баки и мусор. Мексиканский солдат появился и в изумлении отпрыгнул прочь. Пули из его автоматического оружия свистели от кирпичных стен. Один отлетел от Магеллана.

Восемьдесят Пятый спокойно объявил: «Незначительное попадание. Моё повреждение.

«Вон там… в этом магазине!» Кестлер заплакал.

Магеллан остановился. На экранах бокового и заднего обзора были видны затененные здания, развевающиеся фонарики, бегущие фигуры и факелы. Впереди, в тупике, во дворе, где раньше располагались маленькие, вычурные магазинчики, находился бутик со сломанной дверью и разбитой витриной. Послушно Магеллан направился к двери, но обнаружил, что нижняя часть панели все еще на месте. Машина ударилась о него, но крепкое дерево выдержало.

«Вверх! Через витрину!»

Магеллан вытянул тонкие, крючковатые руки, ухватился за деревянный подоконник на полметра над собой, затем убрал карабины и поднялся вверх. Коготь метнулся к углу металлической подставки внутри окна, но хрупкая штука рухнула ливнем звенящих металлических трубок и сломанных манекенов. Магеллан вернулся на тротуар с таким грохотом, что мог бы предупредить каждого либерала в Калифорнии. Неподалеку послышался голос, выкрикивавший неразборчивые слова по-испански.

Магеллан попробовал еще раз. На этот раз его когти зацепились за брусья размером два на четыре, которые составляли основу витрины внутри окна. Его двигатель зажужжал, когда он поднялся.

«Por allal» Мимо пробежал солдат, размахивая винтовкой, за ним следовал деревенский юноша с желтоватым лицом в ветровке и узких штанах. Последний остановился и завыл: «Аки, акви! Ола, pendejo, aqu'd Venga!»

Ребенок, должно быть, видел царапины Магеллана на цементной стене под окном. Само устройство было погребено под вычурной одеждой, манекенами, медными трубками и блестящей бумагой.

Солдат медленно вернулся с винтовкой наготове. Лессинг обнаружил, что хочет, чтобы машина выпрыгнула из окна и побежала к нему. «Магеллан», вероятно, не смог бы: сначала ему нужно было набрать скорость.

«Ушел!» — приказал Мур.

Что-то хлопнуло, и в пяти футах позади солдата и ребенка взорвался огненный шар, словно Четвертое июля. Оба полетели вперед. Мальчик врезался в потолок внутри, над витриной, а затем рухнул на обломки сверху Магеллана. Солдат вылетел через окно и приземлился среди разграбленных стеклянных витрин внутри магазина.

— Осколочная граната, — кратко заявил Мур. — Получил три рубля по три штуки.

Лессинг не обратил на это внимания. Он смотрел на лицо, прижавшееся к левому обзорному экрану Магеллана. Черты лица были раздавлены и сломаны, один глаз открыт, другой исчез. Кровь стекала по щекам, как вялые, малиновые слезы, а оттуда на кружевное неглиже. Лицо принадлежало одному из манекенов; Кровь текла из тела парня из района, пронзенного копьем трубки, торчащей из беспорядка, наполовину в, наполовину из окна.

Пеньюар был ледяно-голубого цвета.

Оставшийся глаз манекена, большой, темный и блестящий, безмятежно смотрел на Лессинг. Воспоминания….

Перед бутиком остановилась фигура: либерал из ITRAC. Гранатомет Магеллана запыхтел, и снаряд с грохотом отлетел от тротуара рядом с ним. Он не взорвался.

Все экраны побелели, когда стрелок ITRAC нанес прямой удар по укрытию Магеллана. Взрыв закончился на середине взрыва, когда машина и ее датчики распались. Это спасло Лессинг — и остальных — слух.

«Дерьмо!» — пренебрежительно заметил Восемьдесят Пятый в звенящую тишину. «Чушь! Вам, людям, нужны уроки точного производства!»

Триумфальный прогресс технической науки в Германии, чудесное развитие немецкой промышленности и торговли заставили нас забыть, что предпосылкой этого успеха было мощное государство. Напротив, некоторые круги дошли даже до того, что дали волю теории, будто государство обязано самим своим существованием этим явлениям; это было, прежде всего, экономический институт и должен быть создан в соответствии с экономическими интересами. Эта договоренность рассматривалась и прославлялась как здравая и нормальная. Правда в том, что само государство не имеет ничего общего с какой-либо конкретной экономической концепцией или конкретным экономическим развитием. Оно не возникает из договора, заключенного между договаривающимися сторонами на определенной ограниченной территории с целью достижения экономических целей. Скорее, государство — это организационная структура, внутри которой существует сообщество живых существ, имеющих родственную физическую и духовную природу; они организуют государство с целью обеспечить сохранение себе подобных и помочь в достижении тех целей, которые Провидение возложило на эту конкретную расу или расовую ветвь. В этом и только в этом заключаются цель и смысл государства.,… Качества, которые используются для основания и сохранения государства, соответственно, имеют мало или вообще ничего общего с экономической ситуацией. И это наглядно демонстрирует тот факт, что внутренняя сила государства лишь изредка совпадает с тем, что называется его экономической экспансией. Напротив, есть множество примеров, показывающих, что период экономического процветания свидетельствует о приближающемся упадке государства. Если бы было правильно приписать основу человеческих сообществ экономическим силам, то мощь государства как такового была бы на самом высоком уровне в периоды экономического процветания, а не наоборот.

— Майн Кампф, Адольф Гитлер

Телевидение — это голос истеблишмента. Тот, кто контролирует его, правит, и любые ценности, которые он пропагандирует, становятся ценностями земли. Такова сила СМИ. В Древнем Риме именно арена в большей степени, чем Форум или даже дворец, влияла на толпу: Нерон жаждал стать певцом и музыкантом, Коммод — гладиатором и т. д. Наша современная арена — это экран телевизора, и именно актер, комментатор, рок-звезда, евангелист «Рождённых свыше», спортсмен или — да помогут нам небеса — «такой человек» (от «душа-человек»), которого осыпают аплодисментами, деньгами и признанием публики. У нас уже были президенты и законодатели, которые мало что могли предложить, кроме своей мимолетной популярности на телевидении. Некоторые из них были подкреплены интересами, которые не заботились об общественном благе, а имели лишь самые грубые, самые разнообразные коммерческие мотивы. Мы видели результаты: мыслитель, философ, педагог, солдат, государственный деятель — ни один из них не может сравниться с рейтингом раскрашенного и пернатого танцора-пог-бангера, простого оратора, рожденного заново. — языки или футбольный защитник в стальной броне. Когда такие люди станут центром нашей культуры, вершиной наших амбиций, образцом для подражания нашей молодежи и кумирами нашего рынка, тогда мы действительно заслуживаем Темные века, которые обязательно должны наступить в будущем.

— Поющие в аду, эссе Карта Хемсток, Futurist Alliance Books, Линкольн, Небраска, 2048 г.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Понедельник, 23 августа 2049 г.

«Я хочу эту работу», — упрямо сказал Лессинг. «Я могу сделать это.»

Ренч, скрестив ноги на ковре перед интерактивным экраном Малдеров размером со стену, не ответил.

— Ради бога, сядьте, — Сэм Морган обернулся и посмотрел на Лессинг. — У тебя изменилось мнение?

«Если вы спрашиваете, позволю ли я партии указывать мне, какую медаль носить на спортивном ремне, то ответ — нет!»

«Так?» — спросил Ренч через плечо. Он поднес пульт от телевизора к свету, чтобы видеть его кнопки. Он толкнул один. Симпатичная брюнетка с экрана начала снимать сетчатые чулки.

— Значит, я тебе нужен. Я нужен партии».

Ренч вежливо рыгнул. «Это вам нужна партия. Мы нужны вам. Тебе нужен Малдер. И тебе нужен один симпатичный блондин.

— Давай оставим ее в стороне, — ровным голосом ответил Лессинг. По негласному обоюдному соглашению он и Лиск вели себя вежливо, но отстраненно с тех пор, как произошел эпизод в комнате с кукурузой. Каждому из них требовалось время подумать.

Лиза весь день воскресенья провела взаперти с Малдером, Борхардтом и Дженнифер, работая над речами для «Восемьдесят пять»; этим утром они с Дженнифер отправились кататься на лошадях. Ни Малдер, ни Фея-Крестная не знали, какой конец лошади ест сено, но старик все равно купил конюшню, полную красивых животных. Если это заставило снобистских соседей Малдера из Вирджинии принять его, значит, животные послужили полезной цели.

«Зеленый свет!» Ренч отошел от щекотливой темы Лизы. «Но скажи мне, старый приятель, откуда такая страсть к солдатам Кадра? Оставайтесь счастливым гостем, следите за системой безопасности Малдера, тренируйте пчел и заводите часы! Почему вы хотите командовать кадровым подразделением? Что Кадр тебе сделал?

«Бережная помощь».

«Давай, сладкий!» Маленький человечек снова нажал на пуговицу, и актриса легко вылезла из бюстгальтера, откинулась на полосатую простыню и посмотрела в камеры. Ее грудь, настоящая или пластиковая, приятно вздымалась; они, конечно, были обильными! Девушка не стала раздеваться до конца; это был не тот канал — и в десять утра! Интерактивная система выбора сюжета на телевидении имела ограничения. Более того, Фея-Крёстная заблокировала порноканалы с помощью кода, который не смог взломать даже Ренч.

Морган передвинулся и посмотрел на Лессинг. — Полагаешь, у тебя есть причины?

«Веские причины… кроме смертельной скуки и желания найти настоящую работу! Главный из них заключается в том, что вам нужно нечто большее, чем просто модная черная униформа, чтобы превратить Кадр в воинскую часть. Вам нужны люди с подготовкой и опытом. Это моя специальность».

Морган оставался уклончивым, лениво наблюдая, как Ренч нажимает кнопки.

«Вы не должны зависеть от регулярных вооруженных сил. Что, если какой-нибудь жаждущий власти генерал, Объединенный комитет начальников штабов или тайные либеральные повстанцы, все еще находящиеся в правительстве Аутрама, решат устроить революцию? Сегодня ты дома, а на следующий день ты видишь стволы блестящих винтовок расстрельной команды».

«Не может случиться!» — усмехнулся Ренч. «Не сейчас!»

«Конечно, может. Вы когда-нибудь думали, что это произойдет?» Он махнул рукой всем, чтобы включить все, начиная с Лакхнау. «Вы знаете, что это возможно. Но если «Кадры» создадут собственное военное подразделение, такое как «Вайфен-СС», отдельно от «Всеобщей СС», начать переворот будет труднее. Постепенно вы берете на себя военные обязанности в армии, и тогда вы в ней. Крепко.

«Ребенок, возможно, прав», — признал Ренч. Он нажал кнопку, но девушка на экране осталась в черных трусиках Bylon и улыбалась, насколько позволял ее контракт. Она извивалась, ласкала соски и сонно смотрела на публику. Теперь история вернулась к своей основной сюжетной линии.

Ренч повернулся к Лессинг и Моргану. «У Кадра есть веская причина завести собственных собачек. Сэм, ты понимаешь, о чем я.

— Я тоже, — сказал Лессинг. «Ни для кого не секрет: Годдард и ФАЗА».

«Динго-донго! Вы выиграли картофеледавилку макраме!» Ренч сделал грандиозный жест, напоминающий игровое шоу.

Морган провел рукой по своей короткой стрижке молодого бизнесмена. «Годдард становится сильнее с каждым днем. Его ребят люди видят на митингах, парадах, сталкивающихся головами с левыми, черными, евреями и остальными. Более того, Малдеру и Совету директоров нравится то, что он делает».

— Хулиганы, уличные солдаты, — проворчал Ренч. «У нас есть школы, издательское дело, программы перевоспитания, усиленные меры безопасности. Годдард получает славу».

«А если это не Годдард, то это будут ребята из старой власти: ФБР или ЦРУ. Они вернутся. Лессинг провел пальцем по горлу.

«Виззи проникли в эти агентства во время правления президента Рубина», — признал Ренч. — Аутрам немного подметал, но некоторые из них все еще там. Они боятся, что мы придём к полной власти». Он включил новый канал и увидел, как такса встала и милым человеческим голосом попросила банку Luvva-Dog. «Вот Яма-Нет. Что у них сейчас происходит?

Морган наморщил нос. «Черт, что еще? Yama-Net продает бытовую технику, электронику, компьютеры, косметику и пластмассы; Omni-Net торгует автомобилями, сталью, тяжелой промышленностью и транспортом; First-Net продвигает коммуникации, продукты питания, банки, страхование и недвижимость. Обычный бизнес».

— Не совсем, — поправил Ренч. «По крайней мере, сейчас евреи не управляют всеми средствами массовой информации. Только Ди-Нет: одежда, модная одежда, мыло, моющие средства, дезодоранты и тому подобное.

«Это не оставляет нам многого. Мы новенькие в квартале». Морган открыл одну из коробочек с перегородчатой эмалью, стоявших на журнальном столике, в надежде найти мятные конфеты или орехи; там было пусто. «Наша Home-Net продает все, что осталось… в основном линейки продуктов, которые мы приобрели со времен Старака».

«Я думал, что Outram собирается разрушить крупные медиа», — сказал Лессинг.

«Он пытался. Малдер все еще пытается. Сила денег, знаешь ли. Ренч напряг свои крошечные бицепсы, как Атлас; двое других рассмеялись.

Морган сказал: «Как только руководители СМИ увидели, что он настроен серьезно… что настанет адский холод, прежде чем они смогут вновь оккупировать Нью-Йорк, Чикаго и другие корпоративные цитадели… они открыли магазины в Луисвилле, Солт-Лейк-Сити, Новом Орлеане., Милуоки, Сиэтл и другие места, диверсифицированные, чтобы защититься от атак Старака, Пакова, Аутрама… и особенно нас. Иностранные гиганты, такие как Yama-Corp, переехали в более приятные места за границей, но держались за свои американские филиалы. Мы там, где потребительские доллары».

«Да, посмотрите на Ди-Нет», — сказал Ренч. «После того, как Паков развязал Израиль и лишил его контроля над ближневосточной нефтью, Виззи перенесли свою штаб-квартиру Dee-Net в Монреаль. Можно было бы подумать, что они сдадутся, но у них все еще достаточно мочи, чтобы полить лужайку. Вот, смотри!» Он нажал кнопку.

На телевизионной стене был изображен молодой, красивый и очень блондинистый Адонис в теннисных шортах, сияющей на солнце рубашке от Bylon ярко-красного цвета и с загаром, настолько темно-бронзовым, что казался почти черным. Это мужское видение размахивал теннисной ракеткой по экрану и пел: «С Танелем на этикетке ты станешь способным Гейблом! Взрывайтесь, чудаки!» Его грубое лицо сияло светом Абсолютной Истины. «Нажмите кнопку А-3 прямо сейчас! Сделай это для папы, сделай это для мамы, сделай это для своего малыша, сделай это для себя. Обожаю свою шмотку! Он похотливо погладил свою рубашку, а затем его сменил хор детей несовершеннолетнего возраста, одетых в ослепительно-белую спортивную одежду.

Они пели в унисон: «Дурацкая, дурацкая, маленькая дурочка! Танель офигенный! Танель, дурак!

«Судный день уже наступил», — скорбел Ренч. «Бэнгерский жаргон для продажи теннисной моды! Секс сделал это лучше… и это мы, по крайней мере, могли понять!»

Морган подтянул ноги в чулках под себя на диване. Ботинки в форме Кадровой он оставил у двери. «Ди-Мар предлагает взятки пакистанцам, туркам, «Свободным Иранцам» и саудовцам за восстановление контроля над нефтью Персидского залива. Израиля больше нет, но их лобби живо и здорово».

— Ди-Мар? Лессинг вмешался.

«Вы действительно были без дела, не так ли, из-за борьбы с сорняками в России? Dee-Mar, сокращение от Diversified Marketing Corporation, Limited, — это суперсиндикат, владеющий Dee-Net, и он такой же еврейский, как лосось и бублики».

Ренч указал на лавандовую валик с кружевными краями. Лессинг швырнул его ему, и маленький человек вздул его и откинулся назад. — Однако наша собственная корпорация «Homex» здесь напирает. Сразу после Пакова и Старака наши инвестиции в страны Третьего мира выглядели довольно жалкими. Греки национализировали «Ти-Мэй Индастриз», и мы потеряли огромные деньги, когда советские беженцы втоптали в грязь нашу итальянскую, бельгийскую и немецкую продукцию. Нам пришлось перенести большую часть наших действий обратно на первоначальные базы движения в Южной Америке: кофе, бокситы и другие полезные ископаемые, изумруды, аргентинскую говядину, агропродукцию с освоенных земель в бассейне Амазонки… много всего. Теперь мы возвращаемся».

«Никаких наркотиков?» — мягко спросил Лессинг. В отличие от многих простолюдинов, он никогда не занимался головоломками. Помимо школьных экспериментов с Эмили Петрик и редкого сотрудничества со своим подразделением в Анголе, он избегал «нелепых фармацевтических препаратов», как их назвал один из телевизионных придурков. Одним из немногих хороших дел, которые Рожденные свыше совершили на рубеже веков, было то, что курение, нюхание, уколы и большинство других одурманивающих развлечений стали социально некорректными. Лишь спиртное выдержало ревностные косы пуритан.

Морган бросил на него раздраженный взгляд. «Не нам! Некоторые суперкорпорации занимаются наркотиками, но Малдеру и Совету они категорически запрещены. Знаете, вопреки хорошей генетике и расовым принципам. Черт, может быть, нам стоило заняться курением, Белым Рождеством и табаку, независимо от принципов или нет. Мы могли бы сделать связку. Вы хоть представляете, сколько Yama-Corp заработала на тайских и индийских товарах в прошлом году? Или Ди-Мар о турецком и иранском «Красном золоте»? Черт, мы могли бы заработать эти деньги!»

— «Какая польза от этого человеку…?» — Ренч закатил глаза и изобразил ангельскую улыбку. «Деньги — это хорошо, но ты должен подумать об имидже, Сэм. Помните, в прошлом году, когда латиноамериканцы спросили, хотим ли мы купить их конфетку для носа, и Малдер им отказал? Что ж, вместо этого они отправились в Неварко… большие азартные игры, развлечения, проституция и преступность, а также законные вещи… и заключили сделку. Затем, когда Мексика начала посылать войска либералам, Неварко был так же популярен, как собачьи какашки и вши. Теперь они не смогут продать Библию Рождённому свыше!» Он нажал кнопку на пульте дистанционного управления.

«Привет!» Морган схватил коробочку. «Давайте посмотрим… новости! Ренч выстоял, но позволил Моргану добиться своего.

На стене с фотографиями была изображена сцена на засыпанной обломками городской улице: группа мужчин в белых костюмах, лица которых были закрыты шлемами из медного цвета и зеркального стекла, были единственными людьми, которых можно было увидеть. На них были перчатки и ботинки, при себе были дыхательные баллоны и неуклюжие рюкзаки, и они вызвали отголосок в памяти Лессинга, но он не мог вспомнить, что это было. Запечатанный фургон следовал за группой, пока они медленно шли по замусоренному тротуару мимо тихих, пустых зданий.

— Нью-Йорк, — прошептал Морган.

«Центр Манхэттена». Гаечный ключ указал на ржавый знак.

Лессинг спросил: «Разве они еще не убрали?»

«На первый взгляд да», — сказал Ренч. «Почти все тела утилизированы, но они до сих пор работают под землей: в метро погибли тысячи людей. Ганс Борхардт считает, что Старак заставлял своих жертв искать темные и прохладные места. Они заползли туда, чтобы умереть».

Лессинг вздрогнул. Фотография забитого трупами зала ожидания в штаб-квартире израильской полиции на улице Дерех-Шехем всплыла в его памяти, а затем снова исчезла. Он еще не закончил с этим. Вероятно, он никогда не станет таким.

Ледяно-голубой.

Открытый, пристальный глаз с темными ресницами.

«В метро внизу водятся грибы-мутанты», — заявил Ренч с жуткой радостью. «Все цвета и чертовски ядовиты. Некоторые даже могут двигаться… ползти по трубе и падать вам на голову.

«Ох, чушь!» Морган усмехнулся. «Вы читали таблоиды на кассе!»

«Клянусь, это правда! Так сказал доктор Васильев, тот русский биолог, которого мы подобрали из Новой Москвы. Он их видел. Большой, зеленый, синий, белый… неприглядный, извилистый.

«Иди, обожрайся!»

Ренч мило ухмыльнулся миссис Малдер, которая уже некоторое время стояла позади них в дверном проеме.

У Моргана хватило грации покраснеть, как школьник, которого поймали за косичками девочек. Забавно, что отношения остались прежними, подумал Лессинг, даже когда все остальное изменилось до неузнаваемости.

«Доброе утро!» Фея-крёстная предпочла проигнорировать непристойности Моргана. — Ты позавтракал? Она дернула рукавом своего пушистого синего домашнего халата в сторону «утренней комнаты», как она это называла.

Они хором сказали, что у них есть. Она посмотрела на Моргана, и он пошевелил пальцами ног, показывая, что его чистые белые носки не испачкают ее дорогую мебель. Затем она пошла в Ренч и заменила нежную бледно-лиловую подушку темно-серой подушкой. В доме Феи-Крёстной чистота имела решающее преимущество над благочестием.

«Герман ждет тебя в кабинете», — сказала она Лессинг.

Когда он встал, чтобы уйти, экран телевизора прояснился и показал зал, увешанный американскими флагами и партийными знаменами. Черно-коричневая униформа смешивалась с разноцветной гражданской одеждой художника. Зазвучали трубы и застучали барабаны, когда процессия начала двигаться по центральному проходу.

Ренч закричал: «Эй, смотри, это Эбнерхэнд…!»

Пока он говорил, диктор сказал: «И именно в этот момент была брошена граната».

Экран взорвался шумом и дымом. Миссис Малдер ахнула и закрыла глаза. Остальные смотрели, ошеломленные.

«Пять членов Партии Человечества были убиты на месте, семеро ранены. Два человека из аудитории также погибли, еще четверо находятся в больнице с травмами различной степени тяжести: от легких до тяжелых. Ответственность пока никто не взял на себя, и это пока неизвестно».

— Дерьмо, черт возьми, дерьмо! — крикнул Ренч. «Конечно, они знают, кто это сделал! Они просто не скажут!»

Миссис Малдер затрепетала пальцами цвета слоновой кости. — Пожалуйста… о, дорогая…

Невозмутимый голос с экрана продолжал: «Кадр-капитан Эбнер Хэнд, очевидно, главная цель бомбы, выздоровеет, сообщил представитель больницы».

«Пришло время что-то сделать». Морган зарычал.

Лессинг сказал: «Я говорил вам: ФАЗЫ Годдарда недостаточно. Что у него есть? Бывшие полицейские, ветеринары, частные охранники, кобылы… и шестидесятилетние ночные сторожа. Но он не солдат. Он не может взломать такие вещи. Партии нужны зубы». Он с усмешкой посмотрел на Ренча и Моргана. «Я нужен партии. Я зубы».

Он оставил их смотреть ему вслед.

Кабинет Малдера сильно отличался от того, что проводился в Индии. Это была «дворцовая вечеринка», призванная вызвать трепет, ошеломить и заставить дрогнуть влиятельных деятелей. Вид на широкие лужайки и аккуратно подстриженные сады за монументальным столом из тикового дерева с черной мраморной столешницей в северном конце комнаты был реальным, но западная стена представляла собой еще одну головидео фреску. В зависимости от психологического профиля посетителя, отображаемого на скрытом экране за столом Малдера, голо-видео представляло почти трехмерные живописные панорамы, классические статуи, искусство ацтеков, абстрактные скульптуры, металлические мобили или звонкие витражи, или — для всех Лессинг знал — фотобюст самого Первого фюрера в героических размерах!

Комната дышала роскошью. Пол был погребен на три сантиметра под пышным темно-бордовым ковровым покрытием; потолок был цвета слоновой кости; стены были обшиты панелями из вишневого дерева с одинаковыми текстурами, отполированными до атласного блеска. Телевизоры, телефоны, компьютерные консоли и средства связи занимали южную стену вместе со входом для посетителей, а двери в восточной стене вели в кабинеты секретарей, в частную гостиную и бар, а также в крошечную «военную комнату» с собственная кровать и ванная комната, необходимые в случае чрезвычайной ситуации. Где-то здесь также находился секретный лифт, который должен был доставить Малдера и его команду на сто метров в подземный бункер, где они, по-видимому, могли пережить что угодно, кроме непостоянного пальца Бога.

Стол Малдера был завален беспорядком. Партийные отчеты, файлы, предложения, финансовые прогнозы и сводки данных были аккуратно разложены на одном конце четырехметрового чудовища, а законопроекты, ожидающие рассмотрения в Конгрессе, корреспонденция, сводки с пометкой «Совершенно секретно» для Малдера, когда он носил свой секретарь Государственная шляпа и «бумажная метель» высокопоставленного правительства были сложены друг на друге. Неподалеку на полу беспорядочно валялись остатки жидкости.

Цветной свет от экрана настольного телевизора окрасил лысину Малдера в радугу и превратил в призмы очки для чтения, которые он теперь регулярно носил. Он поджал губы и нахмурился.

— Я знаю, — сказал Лессинг. «Мы наблюдали внизу».

— С Эбнером все будет в порядке. Я связывался с врачами в Бойсе, где это произошло. Мы потеряли Йохансена, Партриджа, Картера, Колберта и того мальчика из Огайо… как его звали?»

«Амслер, Кит Амслер. Я могу что-нибудь сделать?

«Нет. Не сейчас. Может быть, позже свяжитесь с их родственниками… вы знали Йохансена и Картера на Понапке, не так ли? Малдер сердито посмотрел на свое отражение на полированном столе. «Боже, Алан, наши оппоненты верят в свободу слова только тогда, когда это их речь. Свобода только тогда, когда это их свобода. Для них все, что мы делаем, — это «фанатизм», «угнетение» и «зло»! Когда они делают то же самое с нами, это «справедливость». И они смеют обвинять нас!»

«И все же партия прошла долгий путь». Малдеру нужно было успокоиться; он выглядел как человек, готовый взорваться.

«Да…. Что ж, я никогда не думал, что увижу партийные школы рядом с государственными школами… и более популярными, потому что мы предлагаем лучшее образование. Ни открытых митингов, ни выборов, на которых победили кандидаты от партии, ни газет, которые… время от времени… рассказывают все так, как оно есть».

«За исключением Home-Net, телеканалы нас по-прежнему не любят».

Черт побери, он не хотел этого говорить. Это напомнило бы Малдеру Эбнера Хэнда.

Это не так. Малдер нажал кнопку пухлым пальцем. «Сети? Позволь мне показать тебе что-то.» Западная стена прояснилась, и появилась сложная блок-схема: лабиринт цветных линий, прямоугольников и прямоугольников, заполненных текстом. «Восемьдесят пять?»

«Да, мистер Малдер?»

Лессинг не знал, что в этом офисе есть кукурузная связь. Малдер повсюду установил терминалы, как автоматы по продаже презервативов!

«Покажите нам цепочку поглощений, выкупов, банкротств и покупок акций, которая приведет к тому, что мы приобретем Omni-Net и, возможно, Yama-Net к июлю следующего года». Он кивнул Лессингу в сторону одного из просторных кожаных кресел на стороне стола для посетителей.

Коробки загорались, линии соединяли их, и точки цветного света перемещались от одной к другой, пока Восемьдесят Пять проецировали будущее. Часть диаграммы оторвалась и повисла в воздухе: далекая вероятностная цепочка, последствия которой не имели непосредственного значения. Рядом с соответствующими полями появились гистограммы красного, синего и желтого цветов, обозначающие инвестиции, персонал, ресурсы и вероятные прибыли или убытки. Наложения заменили части диаграммы, а некоторые части полностью исчезли. Временная шкала вверху мигала, отображая дни и месяцы.

Лессинг не мог уследить за этим. Честно говоря, ему это было не очень интересно. Он беспокойно пошевелился. «Мистер. Малдер…»

«Это как шахматы. Игра с неизвестным количеством игроков, некоторых из которых вы не видите. В шахматы играют с деньгами, властью, престижем и привилегиями, а не с конями, слонами и пешками. Вы планируете свою стратегию на десять ходов вперед и молитесь, чтобы ваши противники не запланировали свою на двадцать. Это своего рода война, Алан, и это должно быть тебе по душе.

«Слишком абстрактно, на мой вкус…»

«Тогда ты всегда будешь одной из фигур, а не игроком».

«Да, я это вижу».

— Нет, Алан, ты не видишь. Вот в чем проблема. Ты продукт своего времени: свободный, легкий, мобильный, бесцельный, без системы ценностей… правильный или неправильный. Ты умный и полуобразованный, но никуда не денешься. Вы просто «вписываетесь». Вы страдаете от морального паралича, который французы называют акциди. Вы хотите существовать, «ладить», а не думать».

«Это не справедливо. Я читаю… больше, чем Морган…»

«Военная история и прочее». Лессинг решил рискнуть и сделать личное заявление. «Морган читает, чтобы укрепить свои предубеждения, а Ренч делает это, чтобы получить удовольствие. Я не похож ни на одного из них. Я читаю, потому что хочу знать».

— Полагаю, лучшая причина. Ольдермен сделал паузу, и между ними воцарилось молчание. Затем: «Да, Ренч. Ты давно знаешь Ренча, Алан. Он снова заколебался. «Обычно я не задаю вопросы, которые меня не касаются. Но… ты думаешь, что Ренч гей?

«Сэр?» Вопрос застал Лессинга врасплох. «Ах… нет. Не гей.» Он искал слова. — Ренч… я думаю… асексуал. Несексуальный. Давным-давно он решил, что секс — это слишком много хлопот, слишком дорого, слишком… физически и слишком рискованно психологически. Насколько я знаю, он может бояться СПИДа или герпеса. В любом случае, пока я был рядом с ним, он держался подальше от чего-либо, кроме журналов с помпонами для ванной.

Малдер увидел, что Лессинг чувствует себя некомфортно. Он сказал: «Не волнуйтесь; моя жена хочет… хм… выстроить его в ряд. Думаю, некоторые из ее младших друзей заинтересовались. Она тоже работает над Морганом.

Лессинг откровенно рассмеялся. «Удачи! У Сэма вереница дорогих малышек длиной в милю! Для него секс подобен субботнему телевидению: знаете, сначала тяжелые, соревновательные вещи, как в игровых шоу, затем погоня, как в полицейских программах, и, наконец, борьба, двое выпадают из трех. Сэм думает, что секс — это соревнование, в котором он должен победить. Нет, Фай… твоя жена… не заставит его остепениться, ненадолго!

«Женатые руководители положительно влияют на имидж движения. Это вам скажет любой президент корпорации.

— Значит, я сам подхожу для брака? Что-то, что кто-то когда-то сказал — он не мог вспомнить, кто — всплыло на поверхность мыслей Лессинга. «Лиза…?»

Малдер сложил руки на столе перед собой. «Лиза. Что… как… я могу сказать? Вы слышали ее историю? О Нью-Йорке? Каир?»

«Да.» Он наслушался ужасных подробностей. Однако он не знал, как задавать вопросы, на которые он действительно хотел получить ответы.

«Они… использовали ее. Они заставили ее. Они делали… вещи. Ее связали, избили, заставили… Вы не представляете.

Он попытался дышать. — Я слышал… Лизу и миссис Делакруа?

«Это то, что тебя беспокоит? Любовники? Я сомневаюсь в этом. Только слухи. Я хорошо знал Эмму Делакруа еще до… до Понапе. Она не была гомосексуалисткой, лесбиянкой. Возможно, она была похожа на Ренча: не хотела вмешиваться. Движение занимало ее, как и Лизу после того, как Эмма спасла ее и доставила в Париж». Очки старика выглядели пустыми и гранеными, глаза инопланетных насекомых в красном, синем и зеленом свете, отражавшемся от фрески на стене.

Лессинг не знал, что сказать дальше.

Малдер помог ему. — Иди за ней, Алан. Не упускайте свой шанс на счастье».

«Я… мы… не знаем…»

«Да, ты знаешь». Малдер сделал что-то совершенно несвойственное ему: он наклонился через стол и прошептал: «Не будь засранцем, Алан Лессинг!»

Смех пришел как порыв ветра, как долгожданное освобождение.

Их общение длилось всего секунду; затем Малдер откинулся на спинку стула. «О, у Лизы есть работа… как хочешь. Столетие плохой прессы, мир, который нужно собрать воедино, прежде чем Армагеддон потребует соответствия. Ты можешь помочь ей, а она тебе.

— Я… боялся, что буду вмешиваться. Что вы не хотели бы, чтобы мы…

«Мне? Я в восторге… и Алиса будет в восторге. Вам с Лизой это нужно. Взять выходной. Всегда есть время для тайм-аута, как говорил мой хоккейный тренер. Ты знал, что я играл в хоккей в колледже?»

«Нет.» Малдер, играющий в хоккей, был больше, чем он мог себе представить; он подавил фырканье.

Настенная голограмма замерцала, заставив Малдера поднять голову.

«Восемьдесят пять? Что теперь?»

«Yama-Net только что приобрела Национальную систему вещания Таиланда».

«Как это повлияет на ваши прогнозы?»

«Все основные сети будут затронуты. Имеющихся данных недостаточно».

Малдер надул щеки. «СМИ, Алан, всегда СМИ! Мы думали, что сможем разрушить сети, но они просто перегруппировались и пришли в норму. Теперь мы конкурируем, продавая безделушки вместе с другими торговцами! Мягкий помпон, мягкие новости и настойчивая продажа! Не пугайте клиентов; в противном случае они не будут покупать, и ваша прибыль упадет. Это не то, чего мы… движение… хотели».

«СМИ полезны. Главное оружие».

«Наша собственная Home-Net есть. Остальные — оружие против нас. Они предлагают обычную сентиментальную мораль, которую смотрит моя жена. Знаете, у каждой истории счастливый конец, к которому прилагается простая мораль: будьте умеренными, будьте непредвзятыми, будьте терпимыми… покупайте нашу продукцию. Будь хорошим. Подчиняться.»

«Блэнд». Лессинг не мог вспомнить, кто когда-то использовал это слово для описания телевидения.

«Сообщение может быть явным или скрытым… или даже подсознательным… но оно есть. И есть выводы: не думайте, не слушайте людей, которые находятся за пределами истеблишмента».

Малдер встал и встал перед блок-схемой; его линии и квадраты превратили его в апокалиптическую абстракцию. Лессинг понял, почему люди слушали Германа Малдера.

«Возьмите хоккей… любой вид спорта… личные упражнения. Всё для личности, для внешности, для внешнего вида. Вы строите «красивое тело», но ваш разум остается глубоким, как лист печенья. У спорта нет ни интеллектуального аналога, ни идеологической основы, ни главной социальной цели».

«В некоторых детских видеороликах особое внимание уделяется образованию…»

«Они скатываются, как шарики с тарелки! Что нравится детям? Бангеры. Бессмысленные индивидуалисты, претендующие на общественную значимость! Секс без ласки, безмозглая мастурбация, африканские ритмы в исполнении неграмотных головорезов и бинт-бэби. Захватывающий, резкий совокупление, которое разрушает ваши барабанные перепонки и взрывает ваш разум. Тексты, которые якобы имеют «большую социальную ценность», но говорят не больше, чем «не принимай наркотики», «занимайся безопасным сексом» и «давайте все вместе будем приятелями и любовниками!» Это «великие мысли» звезд, которые зарабатывают миллион долларов в неделю? Бангеры также проповедуют противостояние власти, мгновенное удовлетворение, антисоциальное… часто преступное… поведение, религиозные культы, расовое смешение и «трахни меня, трахни тебя, малышка!» Как могут голосовать жертвы Бангеров? Большинство из них даже не видят сквозь наркотический туман! Как они могут действовать как граждане? У слишком многих наших детей нет ни математики, ни естественных наук, ни истории, ни гуманитарных наук! Семьдесят процентов считают, что Персидский залив находится рядом с Италией, а Каир — в паре миль от Пекина! Идеи? Ха!»

Мнение Малдера о молодом поколении было хорошо известно. Ренчу приходилось слушать свою антикварную рок-музыку поздно вечером, когда Малдер и Фея-крёстная уже спали.

«Ну, если они асоциальны, то, по крайней мере, «Бэнджерс» не пресны».

Малдер взглянул на него, чтобы убедиться, серьезен ли он. «Это все часть пакета дизайна, Алан. Психологи скажут вам, что молодым людям нужны антисоциальные выходы. Подростковый бунт — естественное явление. Вы направляете это, сублимируете в оргии и безумие, и не получаете студенческих бунтов, политики и неприятностей. Тусовщики не вступают в революционные политические партии».

«Я….»

Малдер резко повернулся к фреске на стене. — Есть еще новости из больницы?

«Мистер. Рука выписалась из операции. Полиция арестовала мужчину, члена одной из либерально-повстанческих группировок».

«Хммм. Держи меня в курсе.» Он обошел стол и остановился рядом с Лессинг. «Рэнч сообщил мне, что вы хотите создать военную силу для Кадров, что-то вроде Ваффен-СС. Ты опытный солдат, Алан, и люди говорят мне, что у тебя есть талант.

Ренч был быстрым. Лессинг впервые высказал свою идею вчера вечером за ужином. Он сказал: «Я могу командовать войсками, сэр. Во всяком случае, в тактических спецоперациях. Политика — это чужая работа».

«Но есть ли у вас обязательства! Верность?»

«Да… тем, кто относится ко мне хорошо. Я верен тебе. Я верен своим войскам. Я верен своим друзьям. Ты знаешь что».

«О, я верю тебе. Ты «просто всего лишь», как однажды выразился Ренч. У тебя большая личная преданность, но ты не знаешь, за что сражаешься… и до сих пор тебя это, похоже, не заботило». Он указал пальцем. «Кадровому воинскому подразделению нужен не просто командир. Мы хотим приверженности нашим целям. Никаких колебаний. Можете ли вы дать нам это?»

Лессинг не ответил. Глубоко внутри него, на глубине темных волн, что-то шевельнулось. Он лишь мельком увидел это: чешую Левиафана, огромный пристальный глаз кракена, гладкую форму барракуды, клыки акулы-убийцы.

Он увидел мерцание ледяной голубизны.

Очень осторожно он сказал: «Я не знаю, мистер Малдер. Приверженность никогда не была моим коньком. Вам нужны солдаты. Я могу их возглавить».

Малдер сунул обе руки в карманы своих бесформенных коричневых брюк. «Долг и ответственность: два краеугольных камня СС моего дедушки. У тебя есть эти качества, Алан, больше, чем у Моргана, или Ренча, или Борхардта, или даже Годдарда, которые живут и дышат партией. Остальные наши убеждения вы не разделяете, но, возможно, когда-нибудь вы тоже к ним придете.

Лессинг дал ему подумать.

Малдер переминался с одной ноги на другую. «Я порекомендую партии… и президенту Аутраму… разрешить вам попробовать. Аутраму нужны солдаты и политическая поддержка; он не может позволить себе отказаться от нашего предложения. Я думаю, ты получишь свой Кадровый отряд. Вы начнете с одной дивизии, наиболее подготовленной из нынешних кадров. Если это сработает, мы будем добиваться большего. Однако предупреждаю: если вы потерпите неудачу, мы его отменим».

«Спасибо, сэр.» Почему-то ему стало намного легче. Перспектива выбраться из позолоченной клетки Малдера была воодушевляющей.

«Могу я задать вопрос? Другое дело?

«Конечно.»

«Паков, Алан. Разве тебе не интересно узнать о Пакове? Кто послал тебя в Марвелус Гэп? Кто убил Гомеса и твоих товарищей? Кто истребил треть человечества?»

— Я… да, мне любопытно. На самом деле это не так; на самом деле смерть была всего лишь другой стороной зеркала. Он видел слишком много и, вероятно, действительно страдал от моральной скуки, той ацидии, о которой говорил Малдер. Совесть? Его кошмары стали утихать. Вымышленные герои могут вечно скорбеть и оплакивать свою судьбу, но это не настоящие люди. Плачьте, скорбите, хороните своих мертвецов — и возвращайтесь к своей жизни. Это единственное, что у тебя есть.

Он сказал: «Рэнч сказал мне, что у него все еще есть данные просеивания восьмидесяти пяти».

«Он делает. Но ты никогда не спрашиваешь о Пакове, хотя ты так много к этому причастен. Не с его использованием, конечно. Если вы понимаете, о чем я.»

Лессинг начал пожимать плечами, а затем превратил это в беспокойное потягивание. Он почувствовал, как что-то снова ударилось о шлюзы памяти, что-то большое и, вероятно, ужасное. Он изо всех сил держал эти клапаны закрытыми. — Если Ренч что-нибудь обнаружит, он мне расскажет. Он что-нибудь нашел?

«Ничего особенного. Обрывок здесь, фрагмент там. Записка, которая ведет от Гомеса обратно на неотслеживаемый адрес в Соединенных Штатах… а затем в никуда. Счета за оружие, которое у вас было, продано несуществующим именам и отправлено в магазин литографов в Детройте. Владелец этого магазина погиб во время первого нападения на Старака. У нас также есть выписка из отеля Детройта и счет из химчистки на имя «мистера Кейна». Джеймс Ф. Артур», которого иначе не существует. В памяти Восемьдесят Пятого есть области, которые были выброшены. Не просто засунут в папку темницы, а физически стерт».

— Что еще я могу сделать?

«Разве ты не хочешь знать? Мир хочет поймать геноциды, которые почти уничтожили нас. Если есть что-то, что постоянно слышат и правительство, и партия, так это следующее: поймайте этих монстров и казните их… способами, от которых Влад Цепеш побледнеет! А ты, человек, который на самом деле имел дело с Паковым и выжил, чтобы рассказать об этом… ты ведешь себя так, будто тебя послали доставить ящик пива!

«Что я могу сказать? Я такой». Это было неубедительное оправдание, но оно было абсолютно честным.

Малдер молча моргнул, вздохнул, а затем посмотрел на блок-схему на стене. «А что, если мы не купим «Армикон Индастриз» следующей весной?» Он разговаривал не с Лессингом, а с Восемьдесят Пятым, снова играя в свою силовую шахматную партию. Дисплей послушно пульсировал, и вокруг него и над ним танцевали цветные линии, точки и прямоугольники.

«Прерываете?» — спросил голос. Это была Лиза.

— Нет-нет, заходите. Малдер не оглядывался по сторонам. «Просто показываем Алану, что мы делаем».

Она положила на стол стопку компьютерных распечаток. «Реакция Восемьдесят Пятого на нападение на Бойсе. Небольшое колебание мнения в нашу пользу».

— Что говорит Годдард?

«Не Виззи. Либерально-диверсионная группа. Лучшая догадка.»

«Скажите Нидерхоферу в Home-Net, чтобы он пока возложил ответственность на калифорнийцев. Мы можем изменить это позже, если понадобится». Он потер свою лысину. «Я ненавижу делать пропаганду из чего-то настолько ужасного, но психологи говорят, что каждая история о зверствах стоит десяти солдатских жизней».

«Пропаганда военного времени потом забывается», — подтвердила Лизе. «Хороший пример: небольшая враждебность между американцами и японцами в течение десяти лет после Второй мировой войны. Вьетнамцы и китайцы теперь друзья, даже после войны 2010 года».

«Только евреям удавалось поддерживать «Холокост» все эти годы». Малдер вернулся к своему столу и взял лист бумаги. «Вот, Алан. Это мое письмо Йонасу Аутраму с просьбой создать подразделение специального назначения под эгидой армии. Скотт Хартер, министр обороны, — наш друг, и он в долгу перед нами. Мы увидим, что подразделение в основном состоит из кадрового состава. Вы будете ответственным и будете уполномочены создать группу по планированию и закупкам. Я думаю, Аутрам захочет, чтобы подразделение называлось «Крылатая Победа», или «Первая Свобода», или что-нибудь еще, объединяющее и патриотичное. Зеленый свет?»

«Ты уже это написал!»

Малдер широко развел руки. «Кто-то здесь должен думать наперед».

«Поздравляю!» Лиза коснулась плеча Лессинг и пробормотала: — Поговорить?

Он взял письмо и связанные с ним файлы, которые передал ему Малдер, пожал ему руку и ушел. Лиза присоединилась к нему на улице, и они вместе пошли по пахнущему пудрой и парфюмерией коридору в швейную комнату миссис Малдер. В этот час Фея-Крёстная будет общаться с прекрасными персонажами мыльной оперы «Никогда-никогда-никогда», при условии, что Ренчу и Моргану не удастся оторвать её от телевизора.

Швейная комната находилась в южном конце второго этажа, над гаражом и кухней. Большой и просторный, он изначально задумывался как детская. Обои пестрили гиацинтами, васильками и солнечными желтыми животными; пол был из прочного синего «Лино-Ласта»; и занавески были из белого ситца. Однако миссис Малдер редко пользовалась блестящей швейной машинкой «Катаяма», стоявшей прямо в центре комнаты, а коробки, сундуки и рулоны ткани, сложенные у стен, по большей части оставались неоткрытыми. Это было красивое место, но в нем чувствовалась какая-то трогательность. Возможно, там были даже маленькие призраки детей, которых у Малдеров никогда не было. Лессинг чувствовал здесь большое одиночество.

Лизе подошла, чтобы осмотреть альбомы с выкройками, сложенные на единственной книжной полке, в то время как Лессинг вытащил табуретку из-под разделочного стола и осторожно опустил на нее свой немаловажный вес. Хорошая жизнь — и никакой «Мести Раджи» — раздула его, как рождественскую индейку! Если бы командование кадровым подразделением не принесло ничего другого, то, по крайней мере, это дало бы ему повод поупражняться.

Он понятия не имел, с чего начать. Она, судя по всему, тоже. Они оба заговорили одновременно, а затем сделали вежливые жесты.

«Нас?» Лиза была очень прямолинейна. Лессингу это в ней нравилось, и однажды, давным-давно на Понапке, он сказал ей об этом. Теперь это его тревожило.

Он попытался ответить тем же. «Да, мы. Так это или нет?»

Слезы навернулись, удивив его. «Не хочу».

«Эй, что? Я думал…»

Ноздри ее раздулись, губы беззвучно шевелились. Затем она прохрипела: «Пятьдесят лир пог?» Каирский особенный?

Он сразу понял, в чем дело: ее прошлое было ее жерновом. Он стремился к успокаивающему, нежному тону. — Лиза, почему? Зачем затягивать это? Зачем погружаться в то, что случилось с тобой… раньше? Это история! Это не имеет значения! Кое-что я слышал от миссис Делакруа… бедной леди… и еще больше от других людей. Это не имеет ничего общего с нами, с настоящим моментом».

«Ой?» Она подвинулась, подняла руки, сменила позу и облизнула нижнюю губу. Внезапно она стала кем-то другим: изящной, соблазнительной, чувственной — на развороте каждой собачки, королевой-пуфом каждого извращенца! Она откинулась назад так, что ее маленькая высокая грудь выдвинулась на жемчужно-серой ткани блузки. Она согнула колено так, что изгиб ее длинного бедра стал извилистым, как змея в Эдемском саду. Она была похотью; она была сексом; она была тем, ради чего тяжело дышащие израильтяне и арабы в Каире бросили свою монету.

Был ли этот Восемьдесят Пятый в очередной дурацкой маскировке голограммы? Одна из глупых шуток Ренча? Это была не та женщина, которую знал Лессинг: Лиза, леди, хладнокровный руководитель, преданный своему делу работник, невозмутимая, утонченная женщина двадцать первого века.

Он не мог с собой поделать: похоть вырвалась из его чресл и ударила в виски. Его рука болела, и он посмотрел вниз и увидел, что порезался о швейные ножницы миссис Малдер. Лиза снова облизнула губу. Ее карие с золотом кошачьи глаза были такими же древними, мудрыми и знающими, как Астарта, Лилит, Баст и жрицы Темных Тайн. Сам воздух, казалось, стал густым и горячим. Оно пульсировало.

«Сто лир? Пятьсот?» Она издевалась над ним.

«Иисус…! Прекрати это! Какого черта…?»

«Что видишь, то и получаешь». Она провела тонкими пальцами вниз по груди, животу, бедрам, сдвинув облегающую угольно-серую юбку в сторону, обнажив желтовато-коричневую кожу под ней. «Сифилис один раз. Гонорея четыре раза. Никакого герпеса… тут повезло. Никогда не СПИД… очень повезло! Но я не могу иметь детей. На последнем предложении ее голос дрогнул, а эротическая поза начала сминаться.

Он смотрел. «Никогда не забуду. Каким я был». Она откусывала слова по кусочку. «Все виды. Мужчина женщина. Белый, Коричневый, Черный, Желтый. Молодой старый. Добрый, грустный, робкий, злобный, сумасшедший. Садисты, мазохисты, фетишисты. Ирландец-некрофил однажды… белая пудра и гроб.

Ему хотелось дать ей пощечину, пнуть, избить до потери сознания. Вместо этого он сжал кулаки, прикусил язык и в мрачном молчании слушал, как она декламировала свою деградационную литанию.

Лессинг не был шокирован. Он видел многое в Анголе, Сирии и других местах. С Лизой обращались не хуже, чем со многими другими проститутками, но унижение прилипло к этой девушке, как кошачья шерсть к клубничному варенью, как говорила его мать. Некоторые женщины рассматривали проституцию — во всех ее аномальных формах — как бизнес; некоторые заявляли, что им это нравится и деньги, которые они приносят; некоторые закрыли свои умы и сделали это, потому что у них не было таланта, некуда было идти и нечего больше продавать. Некоторые делали это из-за наркотиков, а другие были слишком слабы и эмоционально зависимы, чтобы вырваться на свободу. Лиза отличалась от них: она никогда не переставала ненавидеть. Она ненавидела тех, кто жестоко обращался с ней. Она ненавидела общество, которое так мало заботилось о ее тяжелом положении. Она ненавидела себя за то, что ей не хватило смелости сражаться, убежать или покончить с собой. На ней было мало физических шрамов — ее сутенеры были осторожны с этим — но те, что она носила внутри, были зияющими ранами, которые никогда не заживут.

«Как ты можешь знать? Забота…?»

Лессинг очень заботился об этом. Он не знал, что сказать, как ее утешить, что ее исцелит. Черт бы побрал его нехватку слов!

«Зарабатывай много, получай свой выбор», — бесцветно продолжила она. «Деньги, одежда, драгоценности, духи, особое отношение. Зарабатываешь слишком мало, ты — «М» в «С-и-М», центральное кольцо в цирке кнутов и цепей. Не сотрудничайте вообще…»

«Заткнись, черт возьми». Он погрозил ей кулаком.

Черты ее лица оставались невыразительными, каменными, как у Сфинкса в Гизе. «Хочу, чтобы ты увидел. То, что вы получаете.»

«Мне плевать на это! Меня не волнует, если ты выпотрошишь весь мир, мужчин, женщин и детей… собак и ослов!» Он ударил кулаком по разделочному столу. «Ох, черт! Я не получу какую-то каирскую шлюху за пятьдесят лир! Я никого не «получаю». Мы получаем. Вы получаете, и я получаю. Это взаимно! Мы оба получим, или этого не произойдет!»

Ее губы дрожали. Она явно была на грани истерики. «Нет…! Нет…!»

«Ты боишься, не так ли? Боишься мужчин? Боишься меня? Или, может быть, вы ненавидите мужчин. Видит Бог, я не могу винить тебя. Но я не мужчина, мэм! Я Алан Лессинг. Миллион гнилых яблок не испортит всех в бочке!»

«Нет… да. Ничего не могу поделать». Она подняла подбородок и посмотрела прямо на него. Тогда он восхищался ею. Он любил ее. Столкнувшись с невыносимым, она впала в афазию и погрузилась в собственный внутренний мир. Она не сдалась. Она не сломалась. Аннелиза Майзингер могла согнуться, но не сломалась.

«Ой, заткнись!» — вскричал он в отчаянии. «Что я должен сделать… сказать? Я не могу стереть тот ад, который тебе пришлось пережить! У меня нет волшебной палочки… как бы мне хотелось! Я не могу заставить тебя доверять мне. Я знаю, что вы видели психиатров и терапевтов… знахарей, которых хватило бы, чтобы собрать психушку! Если они не смогли помочь тебе, то как, во имя Бога, я могу это сделать? Как мне заставить тебя увидеть меня… не обидчиком, не насильником, не дьяволом, не человеком? Только я, Алан Лессинг?

Она закрыла лицо руками и распустила свои темно-русые локоны. Ему это напомнило кого-то другого: запах сандалового дерева, вспышку ледяной голубизны. Он сердито покачал головой, как лошадь, укушенная мухой.

Он не смел взять ее на руки. Терпение!

— Ты… Алан… ты… — простонала она.

«Да, я. Алан Лессинг. «Мистер Картофельная грядка», как назвал меня Ренч после того, как я вернулся домой из России. Ему отчаянно хотелось, чтобы она улыбнулась.

«Вы: никакой сделки». Она улыбнулась; Между ее пальцами он мог видеть, как уголки ее рта приподнялись. «Алан Лессинг: ничего… никого… зря потраченный талант».

«Верно. Большой и неуклюжий. Переваливается, как носорог, поет, как утка.

Она тихо хихикнула; к ней возвращался контроль. «Да ты. Закрепился в подростковом возрасте. Никогда не рос. Не могу относиться к близости. Плохое детство. Секс ограничивался сексом в кино, сексом в машине и стуком в кустах после выпускного бала». Должно быть, она подхватила эти вещи от одного из его врачей. Или из Восемьдесят Пятого! Какой-то ублюдок слишком много говорил.

«Большое спасибо! Я даже никогда не ходил на выпускной бал».

Внезапно и ясно, как слайд в проекторе, возникло видение Беверли Раунтрис: разъяренная, плачущая, скулящая на него так же придирчиво и придирчиво, как и она. Главные врачи недостаточно глубоко вникли в историю Алана Лессинга; они не выкопали всю уродливую грязь и не разбросали ее при свете дня. Вот фотография, которую он никогда не позволял увидеть даже себе: Беверли говорила ему, что беременна, говорила ему, что это его ребенок, говорила, что не любит его — даже не особенно любит его. Пришло время ей выйти замуж за кого-нибудь, и им стал он: придурок и бумажник. Однако она согласилась бы на аборт, но тогда ему пришлось бы заплатить за лучшее: первоклассный отпуск где-нибудь, пока она чистит духовку.

Он не был отцом. Он умел считать дни и месяцы так же хорошо, как она, но это было невозможно. Он мог догадаться, кто отец, но вместо этого Беверли выбрала его. Почему? Должно быть, она считала его самым тупым придурком со времен Простого Саймона. Вот что причиняло боль.

Однако она ошибалась: его не будут шантажировать. Он не будет платить. Он не женился бы на ней. Прежде чем связать себя с Беверли Раунтри, он женится на пауке-черной вдове. В следующем году он собирался поступать в колледж, и никакая коварная сука из Большого Белого Кита не сможет этому помешать. Он сказал ей об этом прямо, прямо и подробно. После того вечера он больше никогда не видел Беверли.

Лиза наблюдала, сдвинув морщины недоумения между бровями. Она понятия не имела, о чем он думает. Его проблемы могут возникнуть позже.

Он пошел к ней.

Она удержала его, повернув голову набок, так что ему остался только нос, полный щекочущих светлых волос. «Нет. Без комментариев.»

Обязательства еще раз! Лиза и Малдер оба! Имела ли она в виду, что не хочет никаких обязательств? Или ему этого не хватало? Что бы ни! Он нежно обнял ее и, конечно же, почувствовал, как ее напряжение утихло.

«Возьмите то, что я могу дать», — призвал он. «Все обязательства, которые у меня есть. Ни образования, ни денег, ни класса, ни таланта, ни постоянной работы. Тело средних лет, усталое, покрытое шрамами и уже не такое сексуальное, как раньше. Возьми это или оставь.»

«Годдард предложил лучше». Ему показалось, что она улыбается. «Сделай меня королевой его королевства. Все, что я исследую. Ее голос звучал дрожащим голосом, но на этот раз он был уверен, что это был смех. «Предложил мне выйти за него замуж. У бассейна Малдерса.

«И?»

«Сказал ему, что не могу ничего рассмотреть, пока его волосатый живот мешает».

Настала очередь Лессинга смеяться.

«Никто из нас не победитель», — усмехнулся он. «Пойдем посмотрим, могут ли деньги, власть и греховная роскошь погубить двух прекрасных людей. Посмотрите следующую душераздирающую часть «Особняка Малдера Модлин*!»

«Без комментариев. Никакого брака. Не сейчас.» Она взяла его за руку. «Зеленый свет?»

«Любой из нас может поднять эти вопросы позже. Другой всегда может сказать: «Отвали, дурак!»

Она обняла его, и он поцеловал ее, сильно и глубоко. Потом дела пошли лучше.

«Ну давай же. Моя комната. Никаких Восемьдесят Пятых. Она была так же настойчива, как и он.

Она подождала, пока он закроет за ними дверь швейной. На прощание он позвонил: «Спокойной ночи, Восемьдесят Пятый!»

Он не видел, как мигает крошечный красный огонек рядом с камерой высоко в карнизе потолка, и не слышал ответа Восемьдесят Пятого: «Сейчас не ночь, мистер Лессинг. Время 11:03. Но в любом случае хорошего дня.

Пока люди живут без общей силы, которая могла бы держать их всех в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной; и такая война, которая ведется каждым человеком против каждого человека. Природа войны состоит не в реальных сражениях, а в известном расположении к ним в течение всего времени, когда нет никакой уверенности в обратном.

— Левиафан, Томас Гоббс

Никогда не было ни хорошей войны, ни плохого мира.

— Бенджамин Франклин

Война — слишком серьезное дело, чтобы доверять ее военным.

— Жорж Клемансо

Der Krieg ist nichts als eine Fortsetzung des politischen Verkehrs mit Einmischung anderer Mittel[1].

— Фом Криге, Карл фон Клаузевиц

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Четверг, 3 февраля 2050 г.

На видеоэкранах был виден снег, пепельно-серые камни и низкий подлесок, настолько темный, что казался черным. В этом пейзаже ничего не двигалось. Кадр-лейтенант Арлен Мюллет поставил кружку с дымящимся кофе так, чтобы Лессинг мог дотянуться до нее, и удалился. Дженнифер Коу еще не допила свою первую чашку.

— Они действительно собираются сдаться? - она спросила.

— Вот что сказал мне Готшальк во время нашей встречи с Магелланом.

«ВОЗ?»

— Бенджамин Готшалк, командир либералов. Капитан, так он себя называет. Раньше работал инструктором в Стэнфорде. Социология».

Дженнифер поерзала на военной раскладушке, потерла варежки и сунула их в карманы белой лыжной куртки из альпаки. Залежи лавы северной Калифорнии в феврале превратились в холодильник, больше напоминая высокие хребты северо-запада Тихого океана, чем пальмы, песок и прибой «Свободной Калимерики» на юге. Холод проникал сквозь брезентовые походные кресла, униформу Cadre и термобелье.

«Какое место, где можно умереть! Как обратная сторона Луны». Дженнифер встряхнула свои каштановые локоны. Она «просто проходила мимо» и остановилась в базовом лагере «Кадр» с визитом. Это было больше похоже на шпионаж в пользу Годдарда. Это не беспокоило Лессинга. Лучше он, чем кто-то менее дружелюбный.

«Здесь. Лиза присылает это. Дженнифер достала зеленую кожаную сумку размером с солдатский ранец и протянула ему видеокассету, книгу и четыре фотографии. Лессинг отложила первые два пункта и быстро взглянула на фотографии: Лиза, выступающая в аудитории (их отношения помогли ей решить проблемы с речью); Лиза за обеденным столом, а за ее спиной клоунадует Ренч; Лиза в лыжных костюмах на горе Рейнир, Лиза и Малдер улыбаются в камеру, как Златовласка и Папа Свин. Лиза! Как он скучал по ней!

Снаружи что-то сильно проревело, напугав их. «Танк набирает обороты, — объяснил он, — на случай, если либералы захотят еще немного поиграть вместо того, чтобы сдаться».

Новый танк M90A4 Heston был гигантским. Для начала либералы захватили несколько монстров, но теперь им пришлось использовать устаревшие музейные экспонаты, такие как старые M60A3. «Хестон» имел 120-мм пушку, два 7,62-мм станковых пулемета, пусковую установку зенитных ракет, а также новейшие средства связи, дефлекторы, конфузоры ракет и броню. Некоторые «Хестоны» также были оснащены лазерными пушками, но все они находились недалеко от недавно захваченного Сакраменто, готовясь к нападению на Сан-Франциско. Когда все закончится, они пойдут посмотреть Лос-Анджелес.

Ни один танк не годился для лавовых пластов; этот регион был испещрен странными маленькими утесами и оврагами, заваленными острыми вулканическими камнями и валунами и изрытыми пещерами. Маллет, приехавший из Юджина, штат Орегон, сказал, что это было место более раннего, почти забытого конфликта, Модокской войны 1873 года, в которой около ста шестидесяти индейцев в течение нескольких месяцев сдерживали армию США. В эти дни убежище «капитана Джека» стало домом для другого военного отряда: около трехсот разношерстных партизан-либералов, сражавшихся в арьергарде, чтобы задержать зачистку армии США в северной Калифорнии.

Потребовались недели бумажных войн в Пентагоне, недавно отремонтированном и пополненном бюрократами, прежде чем генералы согласились позволить молодой Американской бригаде свободы Лессинга — название, которое выбрал Оутрам, хотя это подразделение было ближе по размеру, составу и функциям к дивизия, а не бригада — разберитесь с тем, что должно было стать незначительной полицейской акцией. Как и Модокская война, она унесла больше времени и жизней, чем кто-либо ожидал, и Кадры теряли лицо. Лессинг был полон решимости правильно завершить работу и исправить имидж.

Здесь с либералами было покончено: голод, дизентерия и худшая зима за пятьдесят лет наконец победили Готшалька. Как и в случае с модоками давным-давно, храбрость не могла сравниться с едой, погодой и логистикой.

Лессинг отпил кофе и спросил: «Как Малдер? Ваша мать?»

«Он в порядке. Ей тоже зеленый свет. Собираюсь выйти замуж за Гранта Симмонса. Ты это знал?

«Парень из Конгресса американцев за личную свободу?» Лессинг познакомился с Симмонсом. Этот человек был незабываемым, как хот-дог на стадионе. Потребовалась выдержка, чтобы не спросить: «Зачем выходить за него замуж!»

«Он преданный своему делу человек, трудолюбивый», — сказала Дженнифер немного оборонительно. «Он отличный оратор». Как и некоторые попугаи.

«Ну… поздравляю, если это то, что я должен сказать». «Знаете, Грант, скорее всего, станет нашим кандидатом в президенты в пятьдесят втором году».

«А?» Он удивленно посмотрел вверх. «А как насчет Аутрэма? Вице-президент Ли? Сам Малдер?

«Вы не слышали? У Аутрэма рак печени. Вероятно, он умрет через несколько месяцев. Байрон Ли — ничтожество». Она колебалась. «И Малдер тоже не думает, что он продержится так долго».

«Иисус, Он никогда ничего не говорил».

«О, он сейчас в хорошей форме. Просто чувствую свой возраст. Ему нужен кто-то помоложе, с драйвом и энергией. Кто-то, кто закрепит то, что мы сделали.

Лессинг задумался. Нынешние яркие светила партии не были очень привлекательными: они были неизвестны, слишком молоды, недостаточно харизматичны или просто слишком «маргинальны», чтобы удовлетворить интересы мистера и миссис американской общественности. Популярность Партии действительно выросла — в наши дни можно было выступать от имени движения почти где угодно, и при этом в тебя не бросали камни, — но такие люди, как Ренч, Морган, Годдард и Эбнер Хэнд, все еще не были «Мальчиками по соседству». Еще нет. Лиза и Восемьдесят Пятый работали над этим.

Дженнифер продолжила: «Люди обращаются внутрь себя, надеясь, что партия восстановит наши традиционные ценности, наше процветание и самобытность. Паков и Старак не просто убивали людей: они лишили нас нашей эмоциональной безопасности. Нам нужен кто-то солидный… целеустремленный… рациональный».

«Возьмите Годдарда. Он победитель в двух из трех категорий… вам решать, в каких». Лессинг все еще не мог пробудить интерес к политике. Лиза пыталась вовлечь его, но даже ей это не удалось. Он предпочел бы возиться с автомобильным двигателем, читать, играть в ракетбол или тренироваться с новейшими дополнениями к арсеналу Малдера.

«У Билла нет воображения. Я бы предпочел Гранта Симмонса или Байрона Ли… или тебя. Она расстегнула пальто, обнажив темно-зеленый свитер, ожерелье навахо из чеканного серебра с бирюзой и эффектное декольте.

Он сделал кривое лицо. «Мне? Давай, Джен! Он уже начал подозревать, что Дженнифер Коу пришла сюда не только для того, чтобы полюбоваться зимними пейзажами. Ему нечего было предложить в политическом отношении, и она это знала.

Она не могла иметь на него планы, не так ли? Не тогда, когда они с Лизой были такими хорошими друзьями! Лиза была ревнивым типом — и столь же строга в своей моногамии, как Рождённая свыше старейшина! И он не был особенно выгодной сделкой, несмотря на хорошее восстановление после Палестины и России.

Однако с Дженнифер ничего не произошло. Ренч назвал ее «почтовым ящиком: общественным сосудом, в который любой мужчина может бросить своего самца».

Тогда быстро перекатиться на раскладушке? Утреннее веселье, никто не пострадал, а Лиза так и не стала мудрее? Лессинг был не в настроении идти на такой риск. Сблизиться с Лизой было самым трудным, что он когда-либо делал, и она стоила каждого гневного слова, каждой долгой ссоры, каждой капли пота, каждой слезы и каждого долгого, роскошного утра в постели.

Он подошел, чтобы осмотреть ряд видеоэкранов, украшавших заднюю стену его пенопластовой хижины. «Как Борхардт поживает в Германии?»

Она с пониманием восприняла намек. «Ох… с Гансом все в порядке. Большой митинг в прошлом месяце в Мюнхене: почти сто тысяч».

Он услышал, как Дженнифер помешивает кофе, но не оглянулся. Вместо этого он заорал: «Эй, Кефаль! Арлен!

Помощник просунул голову в дверную створку. Он не смотрел на походную койку, где Дженнифер полулежала, как Клеопатра, путешествующая по Нилу. Облегающие черные джинсы и ковбойские сапоги с тиснением не подчеркивали египетский образ, но, тем не менее, эффект был впечатляющим.

«Сэр?» Длинное, бледное, веснушчатое лицо Маллета было таким же нежно бычьим, как у одной из коров его папы в долине реки Уилламетт. Однако он был хитер и неожиданно проницателен.

«Где, черт возьми, либералы? Неужели нам все-таки придется их вытаскивать?

Маллет задумался. «Детекторы только начали сообщать о движении, сэр. Но выходим очень медленно из-за женщин и детей.

— У либералов там свои семьи? Дженнифер села. — В этом холодильнике?

«Женщины в основном бойцы», — сказал ей Лессинг. «С ними всего несколько мирных жителей: люди, которые нас по-настоящему боятся. Мы должны быть «расистскими и фашистскими зверями», помнишь?»

— Вот они сейчас, сэр. Маллет поднял костлявый подбородок к видеоэкранам. «Две-три сотни в колонне. Наверное, все.

Дженнифер пришла посмотреть. «Никакого оружия, никакой униформы. Как кучка старушек, идущих в церковь!»

«Эти старушки целый месяц держали нас здесь взаперти», — угрюмо заметил Маллет.

Лессинг уже надел зимнюю камуфляжную шинель, варежки и офицерскую фуражку. — Скажи Кену Свенсону, чтобы он передал через усилители, что я выхожу, чтобы лично принять их капитуляцию.

— Вы, сэр?

«Да, я. Они устроили хороший бой. Меньшее, что я могу сделать.

«Могу ли я прийти?» Дженнифер использовала медовый тон, который обычно творил чудеса с мужчинами. Не в этот раз!

«Угу. Никакой дури, дури, как говорят Бэнгеры. Малдер сам бы меня расстегнул, если бы с тобой что-нибудь случилось.

— Он прав, мисс. Кефаль загородила дверной проем. «Ковровые мины… лазер дальнего действия… ракета из засады. Опасно. Он укоризненно посмотрел на Лессинга. — Даже для так называемого опытного простого.

«Послушай, — сказал Лессинг Дженнифер, — если хочешь помочь, иди в полевой госпиталь или в столовую. Покажите либералам, что мы не убиваем монстров. Им понадобится горячий кофе, еда и медицинская помощь».

«Флоренс Найтингейл? Мне? О, хорошо. Но после зверств, совершенных либералами в битве при Реддинге…»

«Вините в этом их «спецназ»… уличные банды Лос-Анджелеса, их мексиканских союзников. Вся дисциплина стаи бешеных собак». Когда она ничего не сказала, он добавил: «Если мы покажем людям, что мы натуралы, у нас появится шанс снова собрать страну воедино. Облажайтесь, оставайтесь разобщенными, и китайцы, индусы, турки, южноамериканцы… кто-нибудь… вышибет нам свет».

«Они сожгли наш дом в Лос-Анджелесе. Моя мать едва выбралась живой. Они бы убили ее, если бы поймали.

«Забудьте все это! Будущее — это то, что имеет значение. Почему бы не использовать сладость и свет, если они принесут нам друзей. О, мы выиграем эту войну в военном отношении, но на самом деле мы выиграем только в том случае, если у каждого будет шанс на хорошую жизнь. Вот что сейчас говорит Лизе «Дом».

«Ты наивен, Алан. Политические реалии иные».

«Возможно, у меня нет докторской степени, в академических конских яблоках, таких как Ренч или Борхардт, но я знаю, что движет людьми. Мир лучше, чем война… или месть».

«Партия Человечества».

«Парри на подъеме. Паков и Старак уничтожили наших злейших врагов и посадили Аутрама в Белый дом. В противном случае Малдер все еще торговал бы Фертил-Гро в Индии, а вы, «Потомки», гадили бы в воронках Третьего мира. Удачи, леди, чистой, чертовой удачи! Партии лучше не упускать этот шанс; это единственное, что он может получить!»

«Даже без Пакова мы бы все равно выиграли. Мы шли своим путем, медленнее, но так же уверенно. Наше североевропейское наследие… наш этнос, нашу арийскую кровь… нельзя отрицать! Посмотрите на Германию: она проиграла две мировые войны, но снова стала великой державой! Мы преодолеваем трудности: мы не сдаемся и не умираем легко. Как сказал больной каннибал о миссионере, которого он съел на ужин: «Хорошего человека не удержать».

«Это ужасно! И ты украл его у Ренча!

«Кто украл это у кого-то другого, кто украл это у какой-то другой штуки, вплоть до клоунов в Колизее. Послушай, Алан, мы работали над долгосрочной экономической кампанией. Это была наша стратегия!»

«Что могло бы занять еще сто лет, если бы это вообще удалось». Лучше спорить, чем дать ей еще один шанс на него повлиять. Он сказал: «Все, что я говорю, это то, что мы должны исправить ситуацию, пойти на компромисс и заключить мир… при условии, что все это приведет нас туда, куда мы изначально хотели идти. Черт, я солдат; когда идут войны, я тот парень, который должен уклоняться от пуль! Как сказал мой отец: «Лучше обманывать, чем сражаться».

Она наклонила голову и улыбнулась ему. «Знаешь, Алан, у тебя есть все задатки великого либерала. Единственное, что ты еще не понял, — это первая часть «занимайтесь любовью, а не войной». Она застегнула пальто и вышла на улицу, чтобы присоединиться к Маллету. Он последовал за ней в запыленный снегом воздух. Его бронированная командирская машина стояла в ожидании напротив главной северной стоянки Национального памятника «Лавовые пласты». Теперь туристы, кемперы, машины и корзины для пикника остались лишь воспоминаниями; вместо этого под звездно-полосатыми флагами судорожно развевались знамена Кадров над пластиковыми хижинами цвета хаки, обледенелыми транспортными средствами и белыми холмами крытых брезентом магазинов. Ренч и Морган хотели иметь отличительный флаг Кадров, похожий на серебряные руны на черном фоне старого СС, но Малдер наложил вето. Он допустил только белую букву «С» в верхнем левом углу обычного флага партии. На данный момент этого достаточно.

Лессинг прошёл по грязному, утоптанному снегу и забрался на пассажирское сиденье рядом со Стэном Кроуфордом, своим водителем.

Кефаль подошел, чтобы жестикулировать и кричать, но двигатель заглушил его слова. Лессинг догадался, что он хочет послать с собой эскорт. В этом не было бы необходимости, если Лессинг правильно прочитал Готшалька. Либералы сдадутся, как и было обещано. С другой стороны, если бы Готшальк лгал, дерьмо стало бы очень глубоким.

Лессинг еще раз подумал об этом, а затем отмахнулся от Маллета. Он не был глуп, не хвастался и не отличался особой храбростью, но каким-то странным образом чувствовал себя «обреченным». Когда придет время, он уйдет, но не раньше. Возможно, что-то от исламского кисмата — «кисмет», судьбы — передалось ему в Индии.

Холод пассажирского сиденья Parodex, обтянутого пластиковой кожей, заставил его поморщиться. В следующую зимнюю войну, в которой участвовал Кадр, он позаботится о том, чтобы в машинах, палатках и туалетах были плюшевые сиденья!

— Направляетесь, сэр? Стэн был воспитанным в Понапе, крутым, тридцатилетним и невзрачным блондином из Шарлотты, Северная Каролина.

К черту военный жаргон. Он дернул большим пальцем и протянул: «Вот так».

Пока они ехали, снег падал грустными порывами и завитками, заполняя колеи и выбоины сахарной пудрой. Крепость Модока капитана Джека находилась немного левее, за ней располагались Кэнбис-Кросс, Лагерь Гиллема и Утес Гиллема. Справа от них большая часть озера Туле снова была наполнена водой, как это было во времена Модока; В результате фермы и поля более поздних поселенцев исчезли. Маллет рассказал о вьетнамо-китайской атомной войне 2010 года. Местные жители восприняли это как знак того, что Кратерное озеро на севере Орегона вот-вот снова извергнется после сна, длившегося шесть или восемь тысяч лет.

Стэн заметил либералов раньше него: неровная черная линия на фоне неровных черных камней. Черно-белое, как в старом кино: серое небо, монохромный пейзаж. Ему вспомнилась одна из старинных кинохроник Малдера: немецкие войска пробираются сквозь запустение русских, оставляя позади оборудование и замороженные трупы, и возвращаются к разрушающимся границам Рейха.

«Вы хотите, чтобы я подъехал прямо к ним, — спросил Стэн, — или мы подождем здесь?»

Он оглянулся. «Там есть стол для пикника», — предложил он. — Мы можем счистить снег…

«Извините, но вы отморозите свою задницу… сэр. В люке лучше стоять. Скажите свое слово, сядьте и согрейтесь. Мы можем разместить некоторых из их раненых и женщин в нашем пассажирском салоне. Хорошая реклама… ну, если ты считаешь это разумным. Выражение его лица говорило, что нет.

Реклама: специализация Ренча. Слова и изображения были важнее любой военной победы, которую он мог одержать. Он посмотрел в заднее зеркало и уловил блеск движущегося серебристо-металлического купола: за ними не отставал аппарат «Магеллан», его камеры стремились к потомству. Кен Свонсон, его офицер по кукурузе, также должен был разместить на вертолетах группы телефото-головидной съемки.

С таким же успехом он мог бы выглядеть героически.

Он забрался на сиденье и отстегнул потолочный люк. Пальцы ветра с ледяными кончиками вцепились ему в щеки и лоб, когда он высунул голову; он сдернул фуражку и поднял воротник пальто. Стэн остановил машину, и в его ушах зазвенело от внезапной тишины.

Если бы это был фильм, в любую минуту они бы услышали, как либералы героически поют свою боевую песню, маршируя сдаваться. Лессинг поморщился от этой фантазии.

Вот они, выйдя из-за деревьев, тихие, если не считать хруста ботинок по снегу. В бинокль, который передал ему Стэн, он увидел, какие это усталые, голодные, неопрятные люди: безоружные, унылые, одетые в серую гражданскую одежду, части униформы и одеяла. Тот, кто впереди, должно быть, Готшальк: высокий, худощавый мужчина с вьющимися черными волосами и бородой. Рядом с ним стояла смуглая женщина с острым клювом, которая несла завернутого в одеяло младенца и вела за собой пятерых детей постарше. Лессинг насчитал двух мальчиков и трех девочек в возрасте от семи до двенадцати лет. Самая маленькая девочка несла сверток — нет, это был плюшевый мишка, почти такого же размера, как она сама. Остальные в авангарде были взрослыми: солдаты, потенциальные солдаты и солдатики, оказавшиеся в реальности, которой они никогда не ожидали.

Он попробовал мегафон. «Привет! Внимание!»

Это было не очень красноречиво. Краем глаза он увидел, как Магеллан записывает эту сцену.

«Вы, бунтовщики!» — позвал он громче. «Я — полковник Алан Лессинг из Американской бригады свободы армии США».

«Покайся, ублюдок!» Голос из колонны прокричал в ответ. Другие высказали более острые предложения.

«Послушай, если ты предпочтешь еще немного подраться, мы согласимся. Отправьте своих мирных жителей, и приступим к делу».

Готшальк — тощий человек — крикнул своим солдатам, требуя тишины. Лессингу он сказал: — Вы знаете, ради чего мы здесь, э… полковник. Никакой еды, кончились патроны, и очень холодно. Нам нужна медицинская помощь нашим раненым… пятнадцати мужчинам, трем женщинам и обмороженному ребенку».

«Да, конечно. Я вызову скорую помощь. Нет необходимости, чтобы ваши раненые прошли остаток пути. Он передал приказ Стэну.

Женщина Готшалька села на валун, дети образовали вокруг нее защитное кольцо, остальные стояли или сидели на корточках на своих местах. Лидер либералов сам подошел к командирской машине.

«Прекрасный конец для Стэнфордского доктора философии». — сказал Готшальк. Стэн держал наведенный на него пулемет. «Ты еще не закончил».

«Я получу справедливый суд? Жюри? Мои гражданские права? Тогда ты меня повесишь? «Извини. Мы не занимаемся повешением.

«Я… мы все… просто исчезнем? Это оно? Стиль отряда смерти? Или, может быть, душевая кабина, которая на самом деле является газовой камерой?»

«Это дерьмо!» Лессинг устало ответил. «Вы и ваш народ восстаете против законно избранного конституционного правительства Соединенных Штатов Америки. Это измена! Чего вы ожидаете от нас? Ваше здоровье? Премия мира?

«Так что же происходит?»

«Вас отправляют в лагерь переориентации недалеко от Сиэтла. Если вы нам нравитесь, а мы нравимся вам, вы снова станете обычными американцами. Если вы не можете или не хотите вписаться, вы теряете гражданство. Затем ты переезжаешь в любую страну, которая тебя примет».

«Изгнание? Ты наверное шутишь!»

Лессинг улыбнулся устаревшему обороту фразы. «Неа. Идите туда, куда вам нужно. Если вы коммунист, вы можете жить долго и счастливо на том, что осталось от Китайской Народной Республики; им нужны рабочие, чтобы построить свой марксистский рай. У чернокожих есть выбор: шестнадцать поселений в Африке, полдюжины карибских островов или одна из стран Южной Америки с черным большинством населения. Евреям рады в колониях Иззи в России. Они ищут квалифицированных, образованных людей, чтобы построить там новый «Избранный народ», религиозно-расистскую Эрец-Исраэль, состоящую только из евреев. Что касается выходцев из Юго-Восточной Азии и латинян, то они смогут вернуться на родину, как только война закончится. Любые другие нереконструированные либералы… любого убеждения… идут к тому, кто их впустит: в коммуны в России, в наши собственные поселения вокруг нефтяных месторождений в Персидском заливе, в Европу, в Австралию, в Канаду… куда угодно. Если вы никому не нужны, мы устроим для вас здесь своего рода изолированный анклав, где вы сможете заниматься своими делами сами».

«Ложь!» — прервала женщина резким, яростным голосом. «Еще один Холокост… бесплатный билет в газовые камеры!»

«Извините, газовых камер нет. Переселение за границу. Как Германия перед Второй мировой войной, хотя вы, люди, не хотите, чтобы ее помнили именно так. Берите свои семьи и уходите!» Лессинг был слишком холоден, чтобы спорить; он уже не чувствовал своих ушей, и лоб у него болел. Он потер переносицу.

Женщина неуверенно поднялась на ноги. Пулемет Стэна повернулся, чтобы выследить ее. «Почему мы должны идти? Почему мы? Мы внесли так много вклада в эту страну… врачи, юристы, музыканты, ученые, художники… все профессии, все сферы жизни! Мы не пойдем! Это вы… фашисты, долбаные… надо идти! Вы не американцы! Тебе здесь не место!»

«Неправильный. Нас большинство. Мы слишком долго были молчаливым большинством. Теперь мы берем контроль. Мы, американское большинство, говорим, что вы не подходите. Нам не нужна ваша музыка, ваше искусство, ваша наука… у нас есть свои, и мы довольны. Мы не можем вас ассимилировать и не позволим вам управлять нами. Итак, вы идете. Никаких споров, никаких дискуссий, никаких высокооплачиваемых адвокатов!» Его чеки онемели на сильном ветру. «Я обещаю вам достойное обращение: никаких газовых камер и концентрационных лагерей. Мы будем относиться к тебе намного лучше, чем ты бы относился к нам.

Он отключил свой разум. Ренч дал ему список того, что следует сказать телекамерам, и он произнес это без энтузиазма, не заботясь о том, верит он им или нет. Насколько он знал, этот лагерь недалеко от Сиэтла мог предложить полный набор газовых камер, печей, машин для пыток и королев садо-пом, одетых в черную кожу и размахивающих кнутами. Возможно, но он так не думал. По крайней мере, он стал доверять Малдеру, Лизе и Ренчу. Более того, было бы глупо лгать ему; он узнает и тогда станет врагом. Алан Лессинг не позволял людям лгать ему.

«Машины скорой помощи здесь», — крикнул ему Стэн. «Эти динкеры могут перенести своих раненых на эту поляну, чтобы их забрали».

Обратный путь представлял собой триумфальное шествие. Лессингу это не понравилось, но он понял. Жертвы Старака больше не беспокоились. Именно выжившие страдали, скорбели, терпели нужду и социальные потрясения и просыпались в поту от кошмаров невидимой смерти. Им нужны были хорошие новости. Целью здесь был моральный дух.

Лессинг смирился с тем, что стал военным героем. Он последовал совету Ренча, связался по радио со штаб-квартирой Home-Net в Канзас-Сити и въехал в лагерь, стоя в люке, как командир танковой бригады на параде. Жаль, что он не взял с собой к фуражке танкистские очки! Никакой военной музыки тоже не было, только шелест ветра высоко в вечнозеленых зарослях, панихида по мертвым. Ренч мог бы добавить к трансляции подходящее «ум-па-па», а также бурные аплодисменты и комментарии к каждой игре.

Столовая и больница располагались в большом, похожем на амбар гараже, который Служба национальных парков построила для своих машин технического обслуживания еще во времена Рождённых свыше. Они проделали хорошую работу с парками и историческими памятниками, но последующие администрации были слишком озабочены Ближним Востоком, загрязнением окружающей среды, бунтами на фермах, трудовыми волнениями, государственным долгом, провалом систем социального обеспечения и медицинской помощи, и их поглаживали их ПКК должны уделять внимание менее важным вопросам.

Лессинг встретил Маллета и Дженнифер у двери, поприветствовал Тимоти Хелма, своего заместителя, и отмахнулся от пачки донесений, которую ему всучил Кен Свенсон. Перво-наперво: раненого либерала пришлось госпитализировать; люди, получившие легкие обморожения и травмы, выстроились в очередь в ожидании своей очереди; а остальных отвели в столовую, где сотрудники Лессинга обыскали и обработали их, прежде чем отправить в столовую. Некоторые упали за столы, не поев; других нужно было предостеречь от слишком быстрого поглощения слишком большого количества еды. В комнате воняло немытыми телами, мокрой шерстью и готовкой. Это сочетание не было неприятным; это напомнило Лессингу полуденную перемену в столовой его начальной школы давным-давно в Айове.

Он сел за один из столиков и принял от Дженнифер тарелку комковатого серого куриного супа. У него все еще болела голова, но теперь он мог винить в этом душную, перегретую комнату, а не холод на улице. Суп помог. Маллет положил рядом со своей тарелкой стопку карт, захваченных в оплоте повстанцев, и объявил, что Тим Хелм хочет их обсудить. Свонсон тоже слонялся неподалеку, сжимая в руках свои донесения и ковыряясь в носу. Должно ли быть универсальной истиной, что кукурузники всегда придираются?

«Ваши ребята проверяют, есть ли несогласные?» — спросил Лессинг у Хельма. «Снайперы?»

«Никто. У нас есть прыгуны, летающие поисковыми кругами обратно в кровати, но у некоторых из этих умников-либералов есть дефлекторные одеяла, которые блокируют тепловые датчики, и пластиковое оружие, которое не активирует наши поисковые лучи. На юге, у Индиан-Уэлла, есть еще несколько миль лавовых пещер. Парень мог спрятаться где угодно. Однако рано или поздно мы получим большинство из них, а те, кого мы пропустим, заморозят их ругательства. О, мы просканировали заключенных, которых вы привели. Они чисты. Увидимся, когда закончишь. Он схватил свои карты и ушел.

Лессинг ел суп методично и без интереса. К этому времени Home-Net будет рассказывать миру о его великолепной победе, об этом подвиге личной доблести, об этом Великом шаге вперед для Сил Праведности, Дома, Матери и Яблочного пирога.

Жара вызывала у него сонливость. Ему нужна была Лиза.

— Ты, Мистадет? - голос вторгся в его мысли. Он открыл глаза и увидел маленькую девочку, ту, что с плюшевым мишкой.

«Что?» Из-за грохота и грохота столовых приборов ее было трудно понять.

«Миста Дет. Ты Миста Дет? Девочка вытерла нос грязными пальцами. На ней было платье, сшитое из лоскутного одеяла, а ее ноги представляли собой бесформенные комки мешковины и мешковины армии США.

Маллет рассмеялась. «Она спрашивает, являетесь ли вы «мистером Смертью», сэр». Он указал на черную униформу и серебряные знаки отличия, которые Ренч разработал для кадровых офицеров. Войска по-прежнему носили камуфляж армии США.

Она протянула ему грязного плюшевого плюшевого мишку коричневого цвета. «Унка Джейс сказал показать Подростка Мисте Дет».

«Это мило, но я не…» Ох, черт с ним.

Девушка дернула пластиковое кольцо на мохнатой голове медведя. «Подростковые разговоры, понимаешь».

Денди. Теперь его угостят плохой записью «обними меня, мамочка!» Лессинг никогда особо не имела дела с детьми, но этой женщине он мог посочувствовать: она не виновата, что оказалась здесь.

На теневой завесе его воспоминаний мелькнула еще одна маленькая девочка, молчаливое и жалкое существо на заднем сиденье какого-то автомобиля. Была ли она мечтой? Это казалось таким далеким. Он услышал рыдания и почувствовал в своих руках ее похожее на палку тело.

Медведь заговорил. С грубым британским акцентом там было написано: «Привет, Лессинг! Подросток здесь! Запомнить меня? Джейсон Холлистер?

Чудесный разрыв.

Бог Всемогущий!

Его боевые рефлексы все еще были хорошими. Он выхватил медведя из рук ребенка, дико огляделся по сторонам, предупреждающе взвыл, швырнул игрушку к суповым котлам в самой пустой части столовой и нырнул на девочку. Стулья скрипели и скользили, кувыркаясь под столом.

Раскат взрыва унес все звуки, весь слух, все дыхание и все ощущения.

Посуда и столовые приборы превратились в осколки; горячий суп превратился в огненный напалм; кастрюли и сковородки летели, как пушечные ядра. В плюшевом мишке не только был заряд взрывчатки, но он был напичкан невидимыми шипами: острыми четырехконечными звездами из хрупкого пластика, которые с визгом разлетались во все стороны, разрезая все, что попадалось на их пути.

Прошли секунды, прежде чем начались крики.

Лессинг распласталась на девушке, столешница рухнула на них обоих. Он не знал, пострадал ли он. Бомба упала за прилавком, ограничив прямую силу взрыва. Большую часть ущерба нанесли кальтропы. Мысленным взором он снова увидел людей за стойкой: двух или трех секундантов заключенных, четырех или пяти охранников и кучки кухонных прислуг у кофейных урн. Теперь они все были мертвы.

Он убил их.

Но что он мог сделать? Остальная часть комнаты была забита; десятки бы погибли, если бы он бросил проклятого медведя куда-нибудь еще! Он также не мог броситься и окунуть бомбу в кастрюлю с супом; модемные демо-устройства были водонепроницаемыми.

Ребенок извивался и стонал. Когда он попытался откатиться от нее, он обнаружил, что ранен, но насколько сильно он не был уверен. Они лежали в красной луже, и он инстинктивно понял, что это его кровь, а не ее. Его левая рука не работала, и что-то было не так с лицом. Он исследовал языком и наткнулся только на воздух: левая щека его была либо разорвана настежь, либо отсутствовала совсем. Оба глаза все еще функционировали, хотя левый был затуманен.

Странно было то, что ему не было больно. У него не было вообще никаких ощущений. К его еще большему удивлению, головная боль прошла.

«Мы не… мы не могли… это были не мы…» Кто-то стонал над ним. Это звучало как Готшальк. Ноги топали по столешнице над его ногами. Это было больно, и он вскрикнул. Стол наклонился, поднялся и ушел, открыв ему вид на неровную, почерневшую дыру в шлакоблоках дальней стены, где раньше была стойка кафетерия. Снег уже присыпал, чтобы скрыть кровавую бойню.

Гарпия Готшалька сидела на нем сверху, рыла лапами, копала, пытаясь добраться до ребенка. Позади нее был виден сам лидер повстанцев, его борода и рубашка были забрызганы красным. Женщина грубо толкнула Лессинга, обругала его и вытащила обмякшего, почерневшего от грязи ребенка. Она прижала ее к себе, напевала ей, затем поднялась и пошатнулась прочь.

Боль начиналась сейчас. Скоро это будет агония, если он первым не истечет кровью.

На этот раз либералы оказались невиновны. Они погибли здесь так же, как и люди Лессинга. Джейсон Холлистер — «Подросток» из спецоперации «Чудесный разрыв» — подарил ребенку плюшевого мишку. Лессинг не видел Холлистера среди пленных, а это означало, что он ушел еще до сдачи. Прямо сейчас этот ублюдок, вероятно, наблюдал за своим кровавым триумфом по Home-Net в каком-нибудь райском отеле в Сан-Франциско!

Затрещал огонь автоматического оружия. Крики и выстрелы эхом раздавались в хаосе, и он почувствовал запах дыма. Вот вам и хорошая реклама! Женщина визжала и продолжала визжать; Лессинг задавалась вопросом, была ли это ведьма Готшалька или Дженнифер?

Он пошел спать, стреляя или не стреляя.

Много-много позже он проснулся после ленивого дня, проведенного в кино с Эмили Петрик. Их собственная любовная сцена была гораздо более пикантной, чем та, что была на экране. Теперь ему снова было скучно и по-домашнему.

Без предупреждения ткань этой вселенной разорвалась, и он услышал, как кто-то сказал: «Возможно, ему понадобится пересадка глаза. Есть такой в наличии?

Второй голос пробормотал: «Да. Думаю да. В Кламат-Фолсе.

— Возьми это здесь, на всякий случай. Однако это рука будет жесткой. Кальтроп пронзил ему щеку и попал в плечо. Много повреждений. Какая у него группа крови?»

— На жетоне, док. Пальцы схватили его за горло.

«Угу. Принесите ему носилки и подготовьте его к немедленным операциям. Однако женщина-либерал мертва. Нужен мешок для трупов для нее. Ее муж тоже. Господи, наши ребята офигели от автоматики!»

— Так и надо поггерам! Это была их чертова бомба! Как поживает ребенок, на которого напал полковник?

«Напугана до чертиков, но ладно».

«Что за чушь…!»

Он вернулся в театр, чтобы найти Эмили. Возможно, во второй раз фильм будет лучше.

Вы спрашиваете, есть ли у Партии Человечества решение проблемы преступности? Спасибо, юная леди!

Ответ: да. Мы пересматриваем все наши законы и реструктурируем наши правоохранительные процедуры. Мы переписываем юридические книги, стандартизируем, сокращаем, избавляемся от мусора и переводим важные законы на язык, понятный каждому. Для этого мы используем наши самые большие компьютеры: машины, которые могут читать, переваривать, ссылаться и сопоставлять тысячу книг в час… и излагать суть в книжной форме! Мы устанавливаем компьютерные терминалы в каждом полицейском участке, больнице, здании суда, тюрьме и правительственном учреждении. Единый банк данных будет охватывать не только все штаты Союза, но и зарубежные страны, которые подписаны на нашу информационную сеть. Наши компьютеры анализируют почерк, проверяют вещественные доказательства, ищут файлы с данными, сравнивают голосовые записи… даже проводят вскрытие… и все это за считанные минуты, и теперь мы используем генетические коды ДНК, чтобы определить, принадлежит ли волос, образец крови или кусочек ткани данному человеку. Лазейки и технические детали будут устранены по мере стандартизации процедур сбора доказательств. Более того, мы работаем над разработкой безопасных, гуманных и практически непревзойденных методов допроса. Вместо недель или месяцев подготовки дела большинство дел можно передать в суд практически сразу.

А как насчет длительных задержек судебных разбирательств, переговоров о признании вины, неравных приговоров за аналогичные правонарушения, переполненных тюрем и системы условно-досрочного освобождения?

Компьютеры и стандартизированная правовая система, конечно, не смогут решить всех этих проблем, но они помогут. Прямые дела, при наличии веских доказательств и отсутствии смягчающих обстоятельств, могут быть решены с помощью компьютера. В конце концов, почему бы и нет? Зачем тратить время и деньги? Наши сложные компьютеры, проверенные судьями-людьми, могут обрабатывать около восьмидесяти процентов всех дел. Остальным все равно потребуется судья и присяжные. В этих случаях также помогут компьютеры, а также сокращение наших юридических книг и реструктуризация нашей системы. Мы также собираемся позволить нашим компьютерам учитывать модели поведения, психологические профили и данные предыдущих судимостей. С рецидивистом будет гораздо сложнее.

Условно-досрочное освобождение? Отпуск за хорошее поведение?

Мы избавляемся от обеих этих концепций. Это не более чем вращающиеся двери, которые возвращают преступников на улицу; они применяются неравномерно и не снижают преступность ни на йоту. Мы считаем, что закон должен говорить то, что он означает, и означать то, что он говорит. Вы совершаете преступление, вы отбываете время. Конечно, нам нужны другие решения проблемы переполненности тюрем и грязных, унизительных и опасных условий содержания в тюрьмах. Эти проблемы только усугубятся, если мы осудим больше преступников, вынесем более строгие приговоры и прекратим условно-досрочное освобождение, как я предложил. Заключение людей в тюрьму обходится дорого, и оно не приводит к желаемым результатам: изменению поведения. Тюрьмы — отличные школы для молодых преступников; они являются рассадниками наркотиков, СПИДа, насилия и сексуальных отклонений; а реабилитация — такая же редкость, как ангельские перья! Сегодня семьдесят четыре процента наших заключенных выйдут на свободу, совершят новые правонарушения и будут отправлены обратно в более бессмысленное заключение. Реабилитация просто не является результатом тюремного заключения. Мы не можем их удержать и не хотим, чтобы они уходили. Либеральное решение состоит в том, чтобы произносить банальности об улучшении окружающей среды, создании рабочих мест и трате большего количества денег. Ваши деньги. Мы видели, насколько это бесполезно! Вы немного выигрываете здесь, вы много теряете там, и ваша проблема продолжает расти. Поймите это: не существует «доброго» решения. Нет другого способа снизить преступность… кроме как избавиться от преступников. С прискорбием и со всем состраданием на свете мы должны прийти к единственному существующему решению: мы должны казнить серьёзных преступников как можно гуманнее и мягче, без промедления и исключений. (Шум).

Позволь мне объяснить! Смертная казнь будет применяться только к лицу, осужденному за тяжкое злостное преступление или за серию менее тяжких преступлений! Это не преступление на почве страсти или единовременный промах. «Злостное преступление» — это преступление, которое сознательно и умышленно совершается и включает в себя преднамеренное и необоснованное насилие, садизм, жестокость по отношению к ребенку или беспомощной жертве, антигосударственную деятельность или деятельность, направленную против этноса, или другие отягчающие факторы. Впервые совершено мелкое злостное правонарушение. Все получат тюремный срок вместе с переподготовкой и образованием. Второе нарушение повлечет за собой более длительный срок, плюс интенсивную терапию и четкое предупреждение, что это последний шанс! Третье такое преступление будет караться смертной казнью. Приговор будет пересмотрен на предмет точности и справедливости, но после этого не будет никаких дальнейших задержек или апелляций.

Несправедливый? Варварство?

Нисколько! Мы должны удалить социальные единицы, которые работают неправильно и наносят вред другим единицам вокруг себя. Мы должны пропалывать наш сад, вынимать из бочки гнилые яблоки, уничтожать злобных собак и выбраковывать дефектный скот. В этом нет ничего бесчеловечного. Это гораздо гуманнее, чем возвращать преступников в тюрьму, чтобы они прожили жизнь в безнадежности и деградации! Сообщество… этнос… — наша первая обязанность; мы должны защитить его от тех, кто хочет его уничтожить. Этнос ничего не должен антисоциальным личностям. Никакого общественного договора не существует, пока обе стороны не подпишут его.

Святость человеческой лиры?

В каком обществе человеческая жизнь когда-либо была по-настоящему священной? Говорить на словах легко: как часто мы слышим «подставь другую щеку»! Скажите мне, какая нация когда-либо действительно следовала этой заповеди! Мы будем максимально использовать возможности для позитивного развития. Тем, кто дает, мы вернемся в десятикратном размере. Будут устранены только те, кто все еще не может соблюдать наш общественный договор после того, как все средства правовой защиты будут исчерпаны. Это будет сделано с максимальной добротой и достоинством. Но мы это сделаем. Мы не можем позволить себе поступить иначе.

Кто мы такие, чтобы судить, спросите вы?

Кто такой, чтобы судить что-либо? Кто дает мне право говорить вам не парковаться здесь, не выбрасывать мусор у моего подъезда, не воровать моих цыплят? Это общественный договор. Вы даете нам право действовать, выбирая нас. Если вы не согласны, то выберите кого-нибудь другого! Если вы примете наш контракт, то мы будем судить и выполнять нашу программу с как можно меньшим лицемерием и ложным пиететом!

А как насчет случайных судебных ошибок: бедняка утащили умирать за преступление, которого он не совершал?

Такие случаи редки; они станут еще реже, когда мы внедрим нашу технологию. Меньше невинных людей будут осуждены, и никто никогда не будет казнен без явного доказательства насильственной антиобщественной деятельности или рецидивизма.

Люди сейчас в тюрьме? Профессиональные преступники с большим прошлым?

Они закончат свои нынешние сроки, а затем выйдут на свободу. Им также скажут, что в следующий раз, когда они совершят жестокое преступление, их казнят без колебаний и извинений.

Заявление о безумии?

Оно по-прежнему будет там для тех, кто этого заслуживает. Мы разрабатываем более эффективные тесты и методы лечения для тех, кто страдает психическими заболеваниями. Однако оправдание безумия будет не так легко доступно, как раньше: мы считаем, что большинство людей достаточно рациональны, чтобы нести ответственность за свои действия, какими бы ни были их детские травмы или другие психологические проблемы. Мы будем сострадательны; это все, что я тебе обещаю.

Нет-с, мы не собираемся казнить нарушителей ПДД, сколько бы у них ни было штрафов! (Смех) Однако безвозвратная потеря водительских прав будет более распространенной, а смерть или травмы в результате вождения в нетрезвом виде или по неосторожности действительно являются «жестокими преступлениями». Автомобиль — смертоносное оружие.

Что еще? Ты, в первом ряду, мисс. Равенство? Не приведут ли смертные приговоры для серьезных правонарушителей к тому, что будет казнено больше чернокожих и представителей других меньшинств, чем белых?

Ответ: да, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, пока меньшинства останутся среди нас. Однако мы не допустим никакого неравенства; все граждане равны перед судом! Факторы, которые заставляют чернокожих или другие меньшинства совершать больше преступлений, чем белые, — это другой вопрос: они будут устранены как можно быстрее. Мы считаем, что эмиграция в более этнически однородные страны — лучший подход к решению этой проблемы. Пока наша программа эмиграции не будет полностью реализована, мы также будем исправлять окружающую среду, улучшать образование и предоставлять возможности тем меньшинствам, которые временно остаются среди нас. Чего мы не потерпим, так это высокого уровня преступности… по любой причине! Мы готовы пропалывать наш сад; если другие среди нас не желают пропалывать свои, то мы сделаем это за них.

Последний вопрос? Ты, молодой человек в очках в третьем ряду? А что насчет адвокатов? Будет ли ваша юридическая степень по-прежнему иметь какую-то ценность после обновления нашей судебной системы?

Ответ — утвердительное «да». Мы не пойдем так далеко, как Шекспир: «Первое, что мы сделаем, давайте убьем всех адвокатов». (Смех) Будет меньше юристов Tor, поскольку наша компьютерная сеть возьмет на себя определенные функции: меньше апелляций, меньше повторных судебных разбирательств, меньше длительных корпоративных дел, меньше присяжных, меньше решений, зависящих от богатства, удачи, харизмы или других личных факторов. Юристы потребуются для подготовки доказательств и консультирования клиентов. Они могут зарабатывать меньше денег, чем сейчас, и им придется изучить некоторые новые концепции права. Сегодняшняя путаница не может и не будет продолжаться.

— из дискуссии, проведенной Винсентом Дорном с учениками Центральной средней школы Литл-Рока, штат Арканзас, в понедельник. 1 августа 2050 г.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Пятница, 5 августа 2050 г.

«Не счастлив?» Лиза стояла у окна, из которого открывался вид на мозаику центра Сиэтла. Из VIP-пентхауса на верхнем этаже больницы между высокими серыми зданиями был виден Пьюджет-Саунд, когда лужа серебристой ртути растеклась по смятому, покрытому зеленым сукном горизонту.

«Конечно», — ответил Лессинг. «Насколько счастлив человек с лицом, полным ваты». Он старался не шепелявить. Рана на его щеке почти зажила, но швы и пластик все еще ощущались неудобно.

Он подвинулся, чтобы снять вес с левой стороны. В прошлую среду врачи сделали ему, по их словам, последнюю операцию на плече, и оно все еще болело. Они сказали ему, что со временем он снова сможет полностью пользоваться своей рукой: ни протезов, ни ремней, ни черной, обтянутой кожей руки, которую Ренч предложил в дизайне Восемьдесят Пятой, той, которая изобилует кинжалом, проектор слезоточивого газа, стежковый пистолет и, возможно, швейцарский армейский нож с шестьюдесятью пятью лезвиями! Ему это напомнило сумасшедшего ученого из какого-то фильма, который он видел в детстве, человека, чья искусственная рука обладала собственной волей.

Лиза подошла к кровати. Она села справа от него, позволяя ему потереть ей шею здоровой рукой. «Приятно себя чувствовать».

«Так лучше. Я потратил недели на укрепление этих пальцев, когда они думали, что я потеряю руку».

«Скоро зеленый свет». Она повернулась, чтобы поцеловать его. «М-м-м. Теперь возвращайся к работе.

Она могла быть такой крутой и такой удручающе отстраненной! Он сказал: «Тебе всегда нужно идти. Подожди, я сбегу отсюда!»

«Много дел. Либералы. Аутрам слишком болен, чтобы что-то делать. Вице-президент Ли идиот. Малдер в уединении. Годдард враждует с Ренчом и Морганом.

«Эй, мы договорились, что ты будешь время от времени использовать глаголы и полные предложения!» Он стремился к веселому тону, но Лизе было не до логопедических занятий. Через мгновение он спросил: «Значит, между Кадром и ФАЗОЙ возникли проблемы? Открытая ссора?

Она поморщилась. «Нет. Тайный. Малдер пытается удержать их вместе».

«Проклятая политика! Партии нужны все силы. Старая властная элита собирается вернуться: бюрократы, политические партии, религиозные секты, ЦРУ, IRS, корпорации, все группы давления, от «Большой Лейбористской партии» до «Спасти луговых собачек».

«Дело как обычно. Шок от Старака проходит.

«Боже мой…! После гибели полстраны!»

Лиза восприняла его буквально. Она сказала: «Не половина. Перепись не проведена. От сорока пяти до шестидесяти миллионов американских жертв, связанных со Стараком. Сам токсин, плюс паника, голодание, другие болезни. Может быть, миллиард погибших от Пакова в Европе, России, Израиле, Африке, некоторых частях Китая… в других местах. Бактерии Pacov должны были умереть через одно поколение, но вместо этого в Африке мутировали в «Black Pacov». Однако большинство уже ушло.

Горди Монк постучал в дверь. Он был начальником отряда телохранителей Лессинга. «Сэр, здесь кадровый командир Рен».

«Идти!» — прошептала Лиза. Она потянулась к своему угольно-серому осеннему пальто, лежавшему в изножье кровати, и начала вставать.

«Оставаться!» Лессинг постучал ей в ответ. Трудно было завоевать истинную власть с обмотанным мумией плечом и повязкой на щеке, из-за которой он был похож на кривобокую белку.

Ренч бочком обошел дверь, подмигнул Лизе, а затем вошел. Сегодня его кремовая габардиновая униформа выглядела со вкусом, а медали и знаки различия он свел к минимуму, не ослепляющему.

— Садись, — проворчал Лессинг. «Я нервничаю, когда люди стоят надо мной».

Лиза вернулась к окну, но Ренч подчинился. Он ухмыльнулся Лессинг. «Извините за беспокойство. Обратитесь к слабым, больным и пожилым людям! Гражданский долг, понимаешь!

«Слабые, больные, пожилые… чушь собачья! Я чертов герой, благодаря тебе. Home-Net изображает меня как величайшего полководца со времен Наполеона. И ты управляешь Home-Net.

«Мы верим в скрупулезную честность: всю рекламу, сериалы, игровые шоу, колышущихся малышей и безвкусное насилие, которое несет в себе трафик 11 года. Кто ты?

«Новости?» — нетерпеливо спросила Лиза.

Ренч подарил ей улыбку, подобную восходу солнца. «Зная, что наш мальчик-герой не получает ежедневной дозы голо-видео, позвольте мне «подытожить новости», как говорит величайший комментатор Home-Net Джейсон Милн». Он многозначительно прочистил горло. «Вспыхивает война между Индией и исламской теократией Индонезии-Малайзии. Китай вмешается и пригрозит нанести тактический ядерный удар, если войска премьер-министра Рамануджана не покинут Камбоджу, как это происходит в действительности, очень быстро. В Пакистане Красный Мулла сохраняет нейтралитет, глядя одним глазом на Турцию на западе, а другим на Иззи-Виззи на севере; это беспокоит его офтальмолога. Южная Африка вежливо предлагает «хирургическим путем удалить» поддерживаемую США Нацию Всемогущего Аллаха… людей Халифа… если не будут предоставлены права на добычу полезных ископаемых в Конго. Испанские силы помогают Марокко спасти сотни людей из руин разрушенного землетрясением Рабата. Войска генерала Роллинза теперь достигли Веракруса, минуя мексиканские подразделения, скрывающиеся в том, что осталось от Мехико после Старака и большого пожара. Обостряется противостояние между Перу и Бразилией. Белый дом колеблется, стоит ли растоптать Центральную Америку и покончить с торговлей наркотиками библейским методом… огнем и мечом… или забрать деньги у драгстеров и заткнуться. Австралия и Новая Зеландия вошли внутрь, заперли двери и повесили табличку с надписью: «Никого, черт возьми, дома». Иди иди и покрасься, майт!»

«Из тебя выйдет лучший Джейсон Милн, чем Джейсон Милн».

«Все плохо!» Лиза яростно тряхнула своими темно-русыми локонами. «Нет хороших новостей?»

Лессинг сказал: «Мир — это машина со сломанным маховиком: он разваливается на части».

«Мы — то, что держит это вместе», — ответил Ренч. «Наш старый добрый североевропейский этнос. Без нас игра была бы окончена. Мы на самом деле зарабатываем, делаем хорошие дела внутри страны и помогаем родственным организациям за рубежом. И союзники среди некоторых действительно маловероятных этносов, таких как Нация Всемогущего Аллаха Халифа».

«Халифа Абдулла Султани…» — начала Лизе.

«Мне кажется, я встречался с ним однажды». Лессинг увидел мерцание ледяной голубизны, и в его голосе прокралась странная дрожь.

Она улыбнулась, озадаченная. «Работа с нами. Переселение чернокожего населения в Африку».

«Трудно представить: Халиф на нашей стороне!»

«Почему нет? Хорошо для своего народа. Мы помогаем. Не вмешивайся.

Ренч сказал: «Переориентация для чернокожих заключенных-либералов включает в себя курсы, которые преподают люди Халифы. Мы посылаем ему обученных рекрутов, а не кучку отморозков. Он получает то, что хочет, а мы получаем то, что нам обоим нужно: расовое разделение и возможность роста».

«То же самое в Центральной и Южной Америке», — добавила Лизе. Она снова взяла пальто. «Перевоспитание. Они этого хотят; мы помогаем. Партия сильнейшая в Аргентине, Бразилии».

Лессинг нахмурился. «У меня до сих пор такое ощущение, что все разваливается. Мы должны быстро выиграть войну между либералами и революционерами. Тогда нам придется воссоединиться. Иначе колеса и пружины отлетят».

Ренч показал свои блестящие зубы. — Ты сегодня — великий, уродливый сгусток судьбы, не так ли, Лессинг? Позвольте мне сообщить вам хорошие новости: Сан-Франциско вот-вот падет. Прошлой ночью ребята Тима Хелма и некоторые регулярные подразделения… кажется, морские пехотинцы… прорвались через позиции либералов к северу от Уолнат-Крик. Они захватили водохранилище Сан-Леандро и оттеснили противников к Плезантону и Ливермору. Лучше всего предположить, что либералы могут попытаться сдержать Фремонт, но они в бегах, а наша артиллерия готовится обстреливать Окленд и Беркли с холмов. Хороший фейерверк может отпугнуть либералов Сан-Франциско и спасти город. Стыдно это промахнуться».

«Почему они продолжают сражаться?» — грустно подумала Лиза. «Не могу победить».

«По той же причине, по которой мы продолжим идти», — сказал ей Лессинг. «Потому что больше некуда идти. Не на их стороне. Он с трудом поднялся и начал расчесывать свои светлые волосы. Оно стало заметно тоньше.

Ренч сказал: «Времена меняются. Сто лет назад они сказали, что с нами покончено и мы оказались на свалке истории. Теперь их очередь. Колесо сделало полный круг. Юбки поднимаются, затем опускаются, затем снова поднимаются: примерно двадцатилетний цикл. Восемьдесят пять говорит, что всякий раз, когда происходит крупный переворот, как в Пакове, также наблюдается тенденция к авторитарной политике. Либералы были наверху, теперь они внизу, устарели, как пудра для парика. Мы теперь большие дети в квартале… и поверьте мне, мы очень усердно ищем способы не дать качелям снова отбросить нас обратно в кучу дерьма».

Лессинг не хотел говорить о политике. «Позвольте спросить».

«Перво-наперво». Ренч встал и стал крутить диск головидео, пока не нашел на Yama-Net завывающий концерт Banger. Он наклонился к Лессинг и тоже подозвал Лизу. «Только для того, чтобы мы не услышали голос, говорящий: «Говорите погромче в судно, пожалуйста!»».

Лессинг саркастически поднял бровь. «Ой, давай! Безопасность в голове».

«Расслабляться. Годдард в последнее время стал раздражительным. Он создал файлы в Восемьдесят Пятом, в которые я не могу попасть. Не могут этого сделать и дрессированные тюлени Аутрама.

«Я спрашивал не о Годдарде!»

— Знаешь, у него есть глаза и уши прямо здесь, в твоем больничном будуаре, но мы не можем найти его микрофоны. Ренч сделал неопределенный круговой жест в сторону потолка. — В любом случае, я знаю, что ты хочешь услышать о Холлистере. Евронаемники не видели его с тех пор, как несколько месяцев назад он покинул колонию Иззи в Уфе. Мы уверены, что он на территории либералов.

«Для этого вам нужен компьютер стоимостью в мегамиллиард долларов?»

«Легкий! Мы найдём губбера. Вам не о чем беспокоиться: полная безопасность. Он усмехнулся. «Даже есть парни, которые нюхают твою мочу на наличие ядов медленного действия. Больше никаких забавных плюшевых мишек».

Лессинг лег обратно. «Эти люди… наши люди… погибли из-за меня. Кен Свенсон с пластиковой звездой в мозгу. Либералы тоже… Готшальк и его женщина.

«Ты ничего не мог поделать с тем, что сделал Холлистер. Никто не винит ни вас, ни Кадров. Ваши ребята не знали, что происходит. Пацифисты поджарили нас за то, что мы пренебрегаем пленными, а хорошие ребята из Dee-Net в Монреале поднимают священную вонь о «военных преступлениях». Но общественность на нашей стороне: никто не ожидает, что солдаты в зоне боевых действий будут иначе реагировать на бомбу, брошенную… буквально… в их суп!»

Воспоминания причиняли боль. Он сказал: «Дженнифер приходила ко мне. Я волновался за нее».

«Умная девушка. Когда плюшевый мишка взорвал свою стопку, старая добрая Дженни лежала на спине, а под столом лежала какая-то собачка.

«Не честно!» Лиза заплакала. «Кефаль! Это был Арлен Маллет! Раненый, защищающий ее! Бросил ее, когда Алан закричал.

«О, я знаю!» Ренч протянул руку, что больше всего напоминало извинение, которое Лессинг видел от него. «Просто глупая шутка. Джен и Маллету теперь зеленый свет, хотя он не мог сесть уже пару недель, а у Джен на спине осколочные шрамы. Она вернулась на восток, в штаб-квартиру Годдарда PHASE в Бетесде, штат Мэриленд. Там она тоже будет ближе к Малдеру.

«Арлен все еще учится в Школе подготовки кадровых офицеров в Денвере?» Лессинг был в большом долгу перед своим помощником. Маллет сказал, что «Мистадет» означает «Мистер Смерть». Без этого предупреждения Лессинг проигнорировала бы маленькую девочку с плюшевым мишкой. Он бы умер. Как и многие другие люди.

«Ага. Он счастлив. Еще получил открытку от Стэна Кроуфорда. Сейчас он едет за Тимом Холмом, на фронте в Сан-Франциско.

— Пэтти… парень, который принес мне подарок Холлистера… здесь, в больнице, в психиатрическом отделении. Я… я не смог заблокировать весь горячий суп, когда упал на нее. Сделайте мне одолжение и сходите к ней.

«У меня есть. Пару раз.»

— Я тоже, — сказала Лиза. «Часто.»

«Физически Пэтти как новенькая». Лессинг сглотнул. «Она еще не закончила с этим, но она идет. Вы узнали ее фамилию?

«Еще нет. Она, черт побери, не была дочерью Готшалька и не имела никакого отношения к тому кошерному дикому коту, который был с ним. Пэтти помнит свое имя как что-то вроде «Хойер» или «Хойер», и мы думаем, что она родом из Эврики. Однако война уничтожила записи, и… ну, мы просто не уверены.

«Свободная жертва войны!» Внезапно накопившееся внутри него напряжение вылилось в один прерывистый рык: «Боже!»

Лиза коснулась его здоровой руки. «Эй, эй, зеленый свет! Изменило мое решение. Нет работы. Обед. С Пэтти и Гаечным ключом. Ресторан «Высокие сосны». Прекрасный день. Озеро Вашингтон. Тоска Лессинга была заразительна; это портило речь Лизы.

«Как я говорил о Годдарде…» Ренч тоже осознавал опасность того, что Лессинг размышляет о резне в Лавовых пластах. «Хорошо?»

«Позвольте мне предупредить вас. Когда Аутрам уйдет, начнется борьба за власть, в которую вы не поверите, настоящая драка. Пришло время поднять бока и понюхать подмышки!»

Лессинг взглянул на Лизу. Она сморщила нос. Годдардофобия Ренча, возможно, была не чем иным, как его обычной паранойей; везде, где была крайность. Ренчу, казалось, нравилось выходить за рамки этого. Тем не менее, Годдард был вполне способен совершить финальную попытку приземления.

«Обед.» Лиза взяла трубку и набрала номер. Через мгновение она кивнула Лессинг. «Обед. Вниз по лестнице. Пэтти.»

Он оделся, отдавая предпочтение раненому плечу. Двое его телохранителей остались в больничной палате; остальные четверо сопровождали их на лифте и направились в гараж. Они проверили черный седан Лессинга «Титан-909 Party», а затем присоединились к отряду Ренча в двух машинах сопровождения.

Такая охрана показалась Лессингу ненужной. У Холлистера было много возможностей его задеть: выстрел из проезжающей машины, снайпер на крыше, подойти на улицу и расстегнуть молнию кухонным ножом! Ренч, конечно, был одержим Годдардом больше, чем Холлистером; его также беспокоили либералы, Иззи-Виззи и, возможно, также Дракула и Лохнесское чудовище.

Некоторые из его опасений были не совсем беспочвенны.

Пэтти протиснулась в стеклянную дверь, сопровождаемая одним из телохранителей и медсестрой. Лессинг находил ее красивой: худенькая, подвижная девочка лет шести, может быть, семи — кто знал? — с глазами такими же бледно-голубыми, как у Лессинга. У нее были светлые волосы до плеч, которые она расчесывала, начесывала, делала химическую завивку, заплетала косички и делала все, что делали головидеодетки. Сегодня Пэтти была в белой блузке и черных джинсах — неофициальном детском костюме вечеринки.

В более мирном мире она могла бы быть дочерью Лизы и Лессинг.

«Привет, Лессинг! Она всегда его так называла, только фамилия, никаких титулов, ничего. Она взяла его за руку, хихикнула и притянула к себе, чтобы прижаться к носу со вкусом перечной мяты.

Она редко была такой веселой. Ее ожоги в основном представляли собой брызги на правой руке и плече. Боль почти ушла, но кошмары ей все еще снились.

«Привет. Хотите лосося? Крабовые ноги?»

Пэтти смущенно взглянула на наблюдавших за ней охранников. «Нет. Спагетти.»

— Морепродукты, — объявила Лиза. «Мой голос».

Маленькая девочка пожала плечами. «Ты покупаешь». Она добьется своего; Лиза сдастся.

Ресторан «Высокие сосны» был новым и блестящим, из тех мест, которые излюблены бизнесменами и ужинающей публикой: «Яппи-саппи», как называл его Ренч. Сегодня днем треть столов была занята гражданскими лицами, а еще треть — солдатами, вернувшимися в отпуск из Калифорнии, но остальные места были пусты. После потери более сорока пяти миллионов клиентов туризму и достойной жизни потребовалось некоторое время, чтобы вернуться в нормальное русло.

Лессинг прищурился и увидел мир: сонный августовский полдень, приятные люди, наслаждающиеся хорошей едой в комфортной обстановке на счастливой земле. Он видел лето: пора отправиться на острова Сан-Хуан, на Олимпийский полуостров, может быть, на гору Рейнир. Он не видел войны, солдат, танков и пушек, Пацова и Старака, Армагеддона.

Это было как в бою: когда ты больше не можешь думать о пулях, боли и смерти, твой разум отключается. Вы смотрите на небо, на сорняки в своем окопе, на цвет камней, на узоры, оставленные ручейками пота в пыли перед вашим носом.

За последние недели, лежа на больничной койке, Лессинг принял решение. Он уступит Лизе, Ренчу и Малдеру и вступит в Партию Человечества. Возможно, оно и не обеспечило «сбалансированных», «умеренных», «непредвзятых» и «либеральных» решений, но это было лучше, чем что-либо еще. Партия обещала мир, процветание, стабильность, прогресс и любовь.

Любовь?

Он обдумал это, и это было правдой. Враги партии, конечно, не считали ее политику «любовью», особенно ее расовую политику и исключительность этноса. Однако сутью была любовь: любовь к своему народу, любовь к своему наследию, любовь к тем, с кем человек сопереживал и отождествлял себя.

Партия Человечества предложила любовь — любовь в социальном смысле — единственный тип любви, который имел смысл выживания. Партия, движение, имела бескомпромиссную идеологию и строгую дисциплину, но она также казалась лучшим средством сохранения человечества — всего человечества, всех этносов — на Земле.

В униформе Кадре им сразу же предоставили столик, и официантка приняла заказ.

«Школа?» — спросила Лиза у Пэтти.

Ребенок одарил ее ровным голубым взглядом. «Десятое сентября. Третий класс. Пропустил год из-за войны. Она редко говорила о неделях, которые провела в Лавовых пластах. Ее воспоминания об этом месте в основном состояли из холода, голода, вонючих палаток, пещер, шума и ужаса. Готшальк и его странный спутник исчезли, превратившись в фигуры мечты. Дети были более гибкими в прощении и забывании, чем взрослые.

«Какая школа?» — лениво спросил Ренч. Официантка была занята группой офицеров ФАЗЫ в коричневой форме через два столика от нее, и он присматривал за ними.

«Дуб.» Партийные школы получили свое название за позитивные, естественные образы. Пэтти взяла ложку грибного супа и ахнула: «Ух ты, какой горячий».

— Извините, — пробормотал Ренч. Он поднялся и протиснулся сквозь толпу к мужскому столу ФАЗЫ. Один из его телохранителей шел за ним.

«В наших новых школах все образование одинаково», — сказала Лизе Лессинг. «Везде одна и та же учебная программа. Те же тесты. Стандартизированный. Учителя прошли обучение и имеют лицензию на национальном уровне. Частые переводы в другие города и штаты для поддержания единообразия. Никакой платы за обучение.

«Это идеи Ренча. Ему нравится возиться с такими вещами, как образовательные реформы». Лессинг тоже наблюдал за людьми ФАЗЫ. «Малдер настаивает на том, чтобы стать министром образования и информации».

«Иногда слишком радикально. В первую очередь следует больше думать о реформах».

«Как одна знакомая мне блондинка, революционная дама». Они улыбнулись друг другу, и Лиза протянула руку, но не коснулась его. В эти дни они часто были вместе. Они не говорили о браке — многие люди больше не хотели рисковать юридическими хлопотами только ради бумажки — но оба чувствовали растущую приверженность.

Пэтти переводила взгляд с одного на другого. — Ренч говорит, что школа будет стоить дорого. Она посмотрела на Лессинг большими голубыми глазами: «Я люблю тебя». — Лессинг, ты собираешься за меня заплатить?

Он посмеялся. Ее взрослые выходки постоянно поражали его. «Не обязательно. Это в партийном плане: бесплатная школа для всех».

Он подумал о борьбе Ренча за то, чтобы сделать образование главным приоритетом партии. «Восемьдесят пять» пришлось провести некоторую финансовую работу, хотя толстый военный бюджет уже не был таким актуальным, как раньше. Паков и Старак позаботились о том, чтобы не отставать от Советов и китайцев. Конечно, были и другие приоритеты: война либералов, помощь при стихийных бедствиях, реорганизация разрушенной экономики, национальная медицинская помощь, помощь пожилым людям, субсидии фермерам — много чего. И все же образование было ключевым моментом.

Американское образование представляло собой карточный домик, построенный на песчаном фундаменте. Западная цивилизация не просуществовала бы долго в руках неграмотных. Воспитывайте своих детей до уровня студентов в Японии, цветущей Турецкой империи, русских колониях Иззи-Виззи и возрожденной Европы, или же наблюдайте, как эти другие этнические группы отталкивают вас и управляют планетой по-своему. Однако радикальные реформы были трудными: академический истеблишмент на практике был столь же жестким и консервативным, в то время как его образовательная политика была упрямо либеральной. Шаг в любую сторону забодал чьего-то быка и вызывал громкие, грамотные крики возмущения. Партии человечества пришлось воспользоваться распадом страны после Пакова и что-то сделать, прежде чем клубы «Олд Бойз» восстановили контроль. Как только это произойдет, все будет как обычно: комитеты, отчеты, целевые группы, собрания и бредовая бюрократия, пока не станет слишком поздно. Теперь было почти слишком поздно.

Партийные школы, молодежные лагеря, родительские организации, спортивные группы, стипендии, пересмотр учебных программ — Ренч изложил целую программу изменений, и Малдер делал все возможное, чтобы добиться их реализации. Как кто-то однажды сказал: «Дайте мне детей, пока им не исполнится семь лет, а потом они могут принадлежать любому».

Лессинг вернулся к Пэтти. Он сделает все, что в его силах, чтобы она получила лучшее.

Кем она была для него? Почему его это так заботило? Он не был уверен. Он никогда не был склонен к самоанализу. Исследование своих сокровенных чувств — ясно и объективно — было похоже на попытку заглянуть в собственную задницу. Акробаты могли это сделать, но Лессинг — как и пара миллиардов других — не мог.

Была ли Пэтти всего лишь подачкой за всю вину, которую он нес с собой, как Атлас с миром на своих плечах? Будьте добры к этому ребенку и таким образом искупите гибель половины планеты — виновен ли он в этих смертях или нет? Или он искупил резню в Лавовых пластах?

Нет, ни то, ни другое. Он не любил испытывать чувство вины.

Вина заставила его вспомнить о матери. Вина была движущей силой ее жизни. Она по-своему твердо верила, что Бог снимет с нее вину в Судный день. В конце концов, разве Иисус Христос не умер за ее грехи? Что бы она ни сделала, она уже была прощена. Если бы Бог разозлился на нее, она могла бы указать на Иисуса и провозгласить: «Он уже заплатил за меня, Господь!» Потом она плакала, опускалась на костлявые колени и каялась, как будто собиралась получить премию Оскар! Бог наверняка посмотрит на все по-своему.

Христианство и другие религии Ближнего Востока, безусловно, были похожи в одном отношении: все они потели над «грехом». Лессинг где-то читал, что в древнеегипетской «Книге мёртвых» есть великолепная сцена суда. Когда ты умер, Тот, бог с головой ибиса, взвесил твое сердце против Пера Истины. Вы исповедовались в своих грехах перед Осирисом, Повелителем мертвых, и если вы солгали, вы стали обедом для монстра с головой крокодила. Излишне говорить, что за этой суровой моральной сценой последовали другие главы, в которых рассказывалось, как безопасно лгать сорока двум судьям мертвых, как обмануть Осириса, как обмануть старого Кроко-Смилка и как пробраться в мир. Поля Благословенных, и никто не прикоснется к вам рукой, когтями или щупальцами!

Почему все религии этой части мира потрудились постулировать существование всемогущего и всеведущего бога, передавшего железные заповеди, — только для того, чтобы провести остаток истории, придумывая способы обмануть его? Должно быть, это что-то в ближневосточной психике.

Пэтти потянулся за солонкой, и Лессинг с ощутимым толчком вернулся к реальности. Если бы кто-нибудь предположил, что Пэтти сама по себе является полной и достаточной причиной для любви, он бы не знал, что сказать.

Ренч скользнул обратно в кресло, натер столовое серебро салфеткой и в непривычной для него тишине поглотил похлебку. Однако к тому времени, когда им принесли первые блюда, он уже рассказывал Пэтти фантастические истории об индийских слонах и махараджах. Лессинг с любопытством наблюдал за ним.

Стейк из лосося был хорош, а креветки Лизы были идеальны. В меню не было спагетти, но Пэтти, тем не менее, позволила себе довольствоваться тушеной говядиной. Она определенно не была любительницей морепродуктов.

Подмигивающие гранатовые кубки, красные дамасские скатерти и сверкающие серебром столовые приборы вернули Лессинга в ресторан в Су-Сити, где его родители праздновали свои годовщины. Воспоминание было туманным, как дым свечи, но приносило огромное утешение. Ангола, Сирия, Индия, Понапе, Палестина и Новый Свердловск исчезли; их никогда не было. Пацов и Старак были бессмысленными аббревиатурами на обложках папок в каком-то забытом ящике стола. Это была реальность.

Шум разговора возле двери заставил его взглянуть в том направлении. Полдюжины высоких мужчин в черной форме вошли в ресторан и огляделись. Один из них заметил Лессинга, жестом велел своим темнокожим товарищам подождать, а затем медленно двинулся по проходу к их столику.

Что-то шевельнулось глубоко в памяти Лессинг, но не вышло на поверхность. Он с опаской наблюдал за приближением незнакомца.

— Эй, Лессинг, ты придурок! — прокукарекал ему на ухо Гаечный ключ. «Разве ты не знаешь эту штуку? Билл Исли… Кадр… из Канзаса?

У юноши, склонившегося над столом, было дружелюбное, с ястребиным клювом, среднезападное лицо и зубастая ухмылка. — Помните меня, сэр? Он протянул руку.

В памяти Лессинга наконец всплыло несколько смутных образов прошлого, и он прохрипел: — Да… конечно. Давно тебя не видел. Новый Орлеан, не так ли? Что ты сейчас делаешь?»

«Второй день, сэр. Кадровый батальон победы… совершенно новый, как ваша собственная американская бригада свободы. Мы находимся возле озера Тахо, охраняем заключенных-либералов из Сакраменто и Фресно, пока их не передадут в ФАЗУ. Поклонение герою в голосе Исли было настолько густым, что его можно было разлить по блинам. Он указал на скопление униформы Кадров у двери. «Э-э… могли бы мои друзья прийти и встретиться с вами, сэр?»

«Отлично. Рад поздороваться». Лессинг снова взял ситуацию под контроль.

«Заключенные?» — резко спросил Ренч. «ФАЗА?»

«Да сэр. Кадр-командир Ренч, не так ли? Исли тоже с ним встречался, но Ренч не был «военным»; он привлекал меньше поклонниц.

— Разве военнопленных-либералов не следует немедленно отправлять в Орегон? Ключ упорствовал.

Исли это не интересовало. «Э… да, сэр. Они есть. Но мы сначала передаем их в ФАЗУ для проверки сложных случаев, понимаете. PHASE в основном отправляет их в Орегон… просто оставляет некоторых из них, не военнопленных, а некоторых гражданских лиц, семей, например. Он поманил своих спутников. — Я и мои приятели в отпуске… пока мы не начнем привозить заключенных из Сан-Франциско.

— Черт возьми, — прошипел Ренч. — Лессинг, нам нужно поговорить.

«Позже.» Он отказывался думать о Кадре и ФАЗЕ.

Ренч уловил настроение Лессинг и на время оставил этот вопрос без внимания. Они приветствовали друзей Исли, четырех молодых кадровиков, которые таращили глаза, пожимали друг другу руки и выражали сбивчивые любезности. Это были поклонники Лессинга, как если бы он был звездой «Бэнгера», и они не должны уйти разочарованными.

Когда десерт и кофе были закончены, Ренч подошел к столу Исли, и Лессинг увидел, как он взял чек. Ренч, должно быть, был величайшим специалистом по связям с общественностью со времен П.Т. Бамума!

Обратно в больницу они поехали в сытом ступоре. Ренч наблюдал, как сопровождающие Пэтти поднимают ее в лифте, а затем сказал: — Надо найти ребенку дом. Она не может прожить всю жизнь в больнице».

Лессинг поморщился. «Я не могу ее взять. Еще неделя, и я снова в своем подразделении. Военный лагерь ей не подойдет.

— Лиза, я знаю, что у тебя нет времени… и места для нее тоже нет. Гаечный ключ нажал кнопку лифта. «То же самое. У Дженнифер, конечно, отличная квартира… — он увидел взгляд Лизы и плавно переключил передачу, — но образ жизни Джен, возможно, не подходит для молодой девушки, мягко говоря.

«Миссис. Малдер!» Как только он заговорил, Лессинг понял, что он прав.

Лиза решительно кивнула, и Ренч нажал кнопку во второй раз. «Прекрасный человек! Пэтти избалована на лоне декадентской роскоши! Пусть Фея-Крестная нафарширует ее печеньем и глазурью для торта! Им обоим это понравится!» Он потер руки, а затем протрезвел. «Теперь у нас есть другая, более серьезная проблема для обсуждения!»

Лессинг вздохнул. Его настроение нежного мира быстро угасало. «Годдард и ФАЗА?»

«Ага. Послушайте, почему бы вам обоим не поехать со мной в центр города на кукурузный склад в штаб-квартире партии? Нам нужно поговорить с Годдардом!»

«Иметь значение?» — спросила Лиза. «Срочный?»

— Ты слышал Исли? Заключенные-либералы должны отправиться из лагерей за линией фронта прямо в деревни переориентации в Орегоне. Ребята из PHASE Годдарда проверяют их и забирают часть. Почему и где Исли не знал.

«Я уловил это, — сказал Лессинг. — О чем это, черт возьми?»

«Кто знает? Заключенные-либералы — военное и кадровое дело. У PHASE нет полномочий захватывать заключенных».

«Годдард может стать авторитетом. Либералы опустошили тюрьмы по всему Юго-Западу и Мексике, чтобы набрать войска. Он может сказать, что его ребята проверяют преступников и сбежавших уголовников».

«Да, я думаю, он может», — размышлял Ренч. «Малдер убедил Аутрэма сделать PHASE федеральным агентством и позволить ему координировать все функции полиции по всей стране».

«Тупой! Аутрам мог бы использовать ФБР… и спасти нас всех от Билла Годдарда!»

«Аутрэм не доверяет ФБР. Президент Рубин наполнил его умными юристами восточного истэблишмента, которые гонялись за правыми друзьями Аутрэма по всему кварталу».

«А заключенные?» — вставила Лиза. — Гражданские? Семьи? Почему! Не партизаны и не диверсанты».

«Ты думаешь о том же, что и я?» — спросил ее Лессинг. «Спецотряды» и галстуковые вечеринки? Взгляды Билла на дела меньшинств начинаются примерно в миле направо от того места, где заканчивается Аттила Гунн».

«Он бы этого не сделал!» — вспыхнула она в ответ. «Мы хотим доверия! Нет лагерей смерти! Партийная директива».

«Ладно, ладно… зеленый свет! Но если Большой Медведь Билл делает то, в чем раньше обвиняли Третий Рейх, то он наткнется на меня. Я никогда не подписывался на подобные вещи!»

«Дайте Годдарду шанс!» — запротестовал Ренч. «Мы еще ничего не знаем! Я собираюсь позвонить ему. Потом еще один Малдеру.

Лиза нахмурилась. «Алан и я? Делать?»

Ренч снова нажал кнопку лифта. «Вы, Лиза, уже долгое время участвуете в движении. Вы можете поговорить с Биллом. А ты, Лессинг, командуешь Американской бригадой свободы. Вы можете приказать своим офицерам не сотрудничать с PHASE, пока мы не узнаем, что происходит!»

— Что делать с заключенными? Лиза потерла обнаженные руки, как будто ей было холодно.

Ренч ответил ей: «Он мог бы делать именно то, что сказал Исли: проверять сложные дела, соблюдая все законные и надлежащие правила».

«Он также мог заниматься водными видами спорта», — возразил Лессинг. «Знаешь, переправь заключенных через Тихий океан и посмотри, как они плывут домой».

Ренч придержал Лизе дверь лифта. «Один из способов это выяснить. Давай, пойдем в мой кабинет».

Было четыре часа, когда они добрались до штаб-квартиры партии напротив старого здания общественной безопасности на Третьей улице и Черри. Двадцать лет назад этот усеченный пирамидальный небоскреб из черного стекла и стали был возведен для размещения щупалец административного осьминога округа Кинг. После Старака его взяли на себя армия и службы дезактивации, хотя Сиэтл не пострадал по неизвестным причинам. Затем правительство Аутрама, объявившее военное положение, в течение следующих двух лет оккупировало нижние этажи, а остальные оставались пустыми. Теперь здание было отремонтировано, украшено американскими флагами и партийными флагами и заполнено сотрудниками, возвращающимися домой с мира.

Ренч провел их сквозь толпу, запер лифт, достал ключ и нажал кнопку. Похожий на капсулу автомобиль мчался по внешней стороне пирамиды с невероятной скоростью.

Двери на двадцать пятом этаже открылись, и я увидел квадратную табличку белого света, парящую в воздухе. На голограмме появились буквы синего огня:

ПАРТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, ОТДЕЛ ИНФОРМАЦИИ. КОГО ВЫ ХОТИТЕ ВИДЕТЬ?

Ренч сказал: «Кабинет директора». Голограмма изменилась и стала читать:

ПОЖАЛУЙСТА, ПОГЛЯНИТЕ В КОРОБКУ С ОТПЕЧАТКАМИ ГЛАЗ НА СТЕНЕ СЛЕВА И НАЗВИТЕ СВОЁ ПОЛНОЕ ИМЯ.

Они повиновались, и голограмма скользнула по коридору, мигая светящимся красным светом.

«СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ, ПОЖАЛУЙСТА».

Гаечный ключ почти светился. Он сказал: «Аккуратно, да? И полная безопасность!» Он указал на глаза камеры на потолке. «Восемьдесят Пятый наблюдает за нами… наблюдает за всеми. Черт, через год или два нам вообще не понадобятся удостоверения личности. Все будет сделано с помощью отпечатков глаз и голосов.

«Большой брат…»

«Бык. Как говорят в Bangers, это гунго. Черт, Америка находится под наблюдением уже почти столетие: полицейские, налоговая служба, кредитные проверки, номера социального страхования, ФБР и все такое. Более того, «Восемьдесят пять» прямо сейчас могут раскрыть большинство преступлений, не добавляя ни единого чипа! Все, что мы делаем, — это консолидируем существующие банки данных. Сегодня на сканирование записей какой-нибудь ерунды в пятидесяти одном штате и шести зарубежных странах уходит двенадцать минут… для крупной корпорации — неделя. Поскольку каждая компьютерная система пожимает руку Восемьдесят Пятому, мы получим эту информацию за считанные секунды. Но обычные люди не пострадают. И мы поймаем и осудим мошенников, мошенников, мошенников в сфере социального обеспечения и проныр с кредитными картами. Многие преступления… от чек-китинга до крупных корпоративных махинаций… будут такими же обыденными, как ограбление дилижанса.

«Люди будут протестовать. Как сумасшедший!»

«Они привыкнут к этому. Они будут по-настоящему счастливы, когда увидят, что мы экономим им на налогах, защите от преступности и других путях. Людям надоели законы, которые не работают, богатые адвокаты, капризные судьи и мошенники, которые лезут в систему, как черви в собачьи кишки! Наша пенитенциарная система устарела, как Бастилия! Мы работаем с союзниками Аутрама в Конгрессе, чтобы добиться некоторых изменений. Возможно, для этого нам потребуются поправки в Конституцию, но мы это сделаем. Все законно, на сто процентов.

«Экстрим…»

«Ага. Драконовский. Мне нравится это слово. Это то, что нужно Америке… миру…: жесткая любовь».

«Тебе действительно следует процедить это через Восемьдесят Пять еще несколько раз, прежде чем разливать по бутылкам!»

«У нас есть. Восемьдесят пять предсказывает принятие в течение пяти лет».

«Эм. Ты… и оно… все еще может быть неправым. Лессинг хотел потереть щеку, но это было бы больно.

Ренч остановился перед огромной двойной дверью, створки которой представляли собой цельные листы полированной меди. Он драматично вскинул руки и закричал: «Открой, кунжут!» Своим спутникам он прошептал: «Неважно, что вы говорите. Отпечаток голоса — вот что имеет значение.

«Знали ли вы об этих изменениях?» — прошептала Лессинг Лизе, когда они последовали за Ренчем внутрь.

«Не все. Я… мои сотрудники… заняты. Популяризация партии. Дом.

«Дорну придется многое объяснять, чтобы убедить жителей дома: полицейское государство, по сравнению с которым ГУЛАГ Советского Союза выглядит непринужденно, как оргия Бангера!»

Лиза вздрогнула. «Тоталитарное государство не обязательно жестокое или жестокое! Хорошее правительство не вредит хорошим гражданам. Решает социальные проблемы. Помогает экономить. Сдерживает преступность. Эффективная помощь нуждающимся, старым, больным, психически больным. Преимущества перевешивают ограничения!»

«Ты великолепно обобщаешь партийную платформу, любимая. Но люди будут сопротивляться правительству с помощью суперкомпьютера! Это не крикет, как говорят британцы».

Ренч остановился в богато украшенной приемной, чтобы посмотреть в еще один мигающий ящик рядом со стеклянной дверью, ведущей в комплекс внутренних офисов. Он ухмыльнулся им в ответ. «Не крикет! Вот именно, Лессинг: мы не играем в крикет; мы говорим о законе! Никто не упомянул о хороших манерах за столом или Кодексе Запада! Ярмарка защищает граждан; несправедливо позволять волкам продолжать жевать овец!»

«Логически вы правы. Но люди не всегда видят вещи логически. Вы имеете дело с людьми.

Ренч фыркнул. «Людям необходимо образование. Тогда они увидят, что мы делаем то, что лучше для нашего этноса. За мир, чувак!

Кабинет Ренча был строгим, почти монашеским: длинная комната с одной стеклянной стеной, откуда открывался головокружительный вид на вершину пирамиды, мимо крыш, пристаней и паромов в бухту Эллиот. Лессинг мельком увидел рабочие столы, качающиеся светильники, шкафы с зелеными стеклами и полдюжины незанятых столов. В нише одной из внутренних стен находилась фотографическая голограмма детей, играющих в волейбол перед кирпичным зданием школы. Было уже четыре часа дня, и сотрудники разошлись по домам.

«Здравствуйте, кадровый командир Рен», — ровный голос Восемьдесят Пятого «Мелисса Уиллоуби» появился устрашающе из ниоткуда. «Директор программы Майзингер, мистер Лессинг».

Ренч сказал: «Доступ, кодирование, защита и создание безопасного файла. Назовите его Goddard-com. Найдите Билла Годдарда.

«Командир ФАЗЫ Годдард находится в своем офисе в Бетесде, штат Мэриленд. Вам нужны дополнительные координаты местоположения?»

«Нет. Наладить контакт.»

Голограмма школьников погасла, и на ее месте появился Билл Годдард. Он сидел за загроможденным рабочим столом, окруженный компьютерными терминалами, средствами связи и полдюжиной сотрудников PHASE, среди которых Лессинг узнал Чака Гиллема и Дэна Грото из Понапе. Пластиковые тарелки, кофейные чашки и пустая, забрызганная апельсинами коробка из-под пиццы валялись в файлах и документах перед Годдардом и его командой. Восемьдесят Пятый застал PHASE в середине ужина и собрания персонала. Годдард посмотрел в камеру, на его мясистом лице отразилось удивление.

«Ну ну!» Он откинулся на спинку стула. «Мэри и двое ее ягнят!»

Ренч хотел было саркастически ответить, но Лессинг оборвал его. «Билл, мы можем поговорить? Без личностей?» Годдард поджал губы. «Почему нет?»

Все трое говорили одновременно, но слово получил Лессинг. «У нас есть проблемы.» Он рассказал то, что Исли рассказал Ренчу.

Годдард покачал седой головой. — Ты потрясающий гурман, Лессинг. Какую ка-ку ты куришь? Конечно, PHASE проверяет заключенных-либералов в Калифорнии… по самым лучшим причинам! Некоторые из них — преступники, чьи записи достаточно длинные, чтобы на них можно было наступить, некоторые — беглецы, некоторые — убийцы, которые направятся прямо к Аутраму или Малдеру… или к вам… если мы их отпустим! Некоторые из них — Виззи… та самая милая компания, которая сбросила на нас Старака! Помнить? Что вы ожидаете? Конечно, PHASE смотрит на них!»

— Ладно, ладно, — попытался успокоить его Ренч. — Но здесь, не посоветовавшись с Лессинг? Или Малдер? Или Аутрам?

«Дерьмо. Нам не нужна консультация. PHASE обладает полномочиями федеральной полиции. И мы проинформировали ваших ребят на месте происшествия. Посоветуйтесь с Холмом.

— Я же тебе говорил, — пробормотал Лессинг Ренчу.

«В любом случае, мы не захватываем многих ваших либералов. Мы их допрашиваем, вытаскиваем тех, кто находится в розыске, и вручаем вашим ребятам ордера. Полагаю, таким образом мы подобрали пару сотен их смешных «мальчиков-солдат». Больше не надо. Остальное мы вернули вам… и добро пожаловать к ним.

Ренч закусил губу. «Мне сказали, что PHASE захватила множество либералов. Во всяком случае, больше пары сотен. И не все военные, а гражданские лица и семьи».

«Чёрт возьми, ты сумасшедший! Нет такой вещи! Зачем они нам нужны? У нас нет лагерей, палаток, персонала». Его глаза расширились. — И не говорите мне, что мы их снимем и расстреляем! Не пытайтесь приписать это ФАЗЕ!»

Голос за кадром что-то сказал, и Годдард хмыкнул. «Черт, мне сказали, что наши ребята в Калифорнии думают, что ты исчезаешь с какими-то буги-либералами! Многие из них так и не добрались до Орегона. Мы собирались спросить вас, где выплеснулся автобус.

«Что?» Лессинг был сбит с толку. «Я не…!»

Ренч сказал: «Восемьдесят пять? Ты слушаешь? Черт возьми, конечно! Сравните кадровые списки военнопленных либералов, взятых в Сакраменто, со списками прибытия в центры переориентации в Орегоне. Распечатайте имена, которых нет в обоих списках… и проверьте, почему».

«Тебе следовало сделать это до того, как ты на меня накричал!» Годдард пожаловался. Он также обратился к Eighty Five: «Сравните эти кадровые списки с файлами PHASE либералов, взятых под стражу в Калифорнии и Орегоне».

Это заняло меньше десяти секунд. В голограмме кукурузного звена слева от лица Годдарда появилась коробка. Имена прокручивались мимо.

«Распечатайте это!» — скомандовал Ренч. За его спиной заскулил принтер.

Годдард указал на свой экран. «Иисус, посмотри! В основном это еврейские имена… Розенбаум, Сигел, Гринберг, Сильверстайн, Левин, Аарон…»

«Разве Дэниел Джейкоби не продюсер, снявший «Поезд во тьму»… фильм о мировой войне, вышедший несколько лет назад?» — спросил Лессинг. — Знаешь, лагерь Треблинка… В нем снималась Белла Голд?

«Да.» Лиза потянулась мимо него за распечаткой. «Рубен Мейер. Финансист. Корпоративный рейдер».

«Марвин Вайскопф!» Ренч запустил пальцы в свои волнистые каштановые волосы. «Эй, я встретил этого парня! Профессор теоретической физики. МТИ! Восемьдесят пять, предоставьте досье на этих людей!»

Принтер работал, и бумага скопилась в выходном лотке.

Внимание Лессинга привлекло имя. Он наклонился и прочитал: «Артур Шапиро. Консультант: Американский комитет сионистских действий в Нью-Йорке. Возраст пятьдесят девять. Мужской. В разводе.»

Он увидел мумию в белой упаковке, раскинувшуюся среди блестящих инструментов. Ужастик.

Ледяной синий.

Принтер остановился.

«Что… где… эти люди?» Лиза пристально посмотрела на Годдарда.

Большой человек нахмурился в ответ. «Не с нами. Не ФАЗА. Спроси Ренча или Лессинга.

«Вы листаете заключенных!» Лессинг гневно обвинил. «Исчезновение их… как в Южной Америке… эскадроны смерти!»

«Бред сивой кобылы!» Годдард взревел в ответ. «Не мои люди! PHASE более дисциплинирован! Твои недоделанные игрушечные солдатики, теперь…!

«Восемьдесят пять, перечислите подразделения, которые взяли под стражу пропавших людей», — приказал Ренч. «Должны быть документы… разрешения, транспорт, продукты питания, припасы, топливо для грузовиков. Рекорды, черт возьми!

Машина сказала: «ФАЗА специального подразделения F возле Сакраменто. ФАЗА специального подразделения М в Ред-Блаффе. Если хотите, могу предоставить подробности».

Годдард высунул свое румяное лицо вперед, почти в объектив камеры. «О чем ты, черт возьми, говоришь? У нас нет таких подразделений! Нет никакого «Специального подразделения F»… нет и «М»! Кто-то чертовски хорошо врёт!

Его глаза повернулись вправо и уставились на экран в штаб-квартире PHASE. Лессинг и его спутники увидели на своем своем то же самое: сине-золотой щит, на котором теперь гневно вспыхивали слова.

«ПРАВИТЕЛЬСТВО США: ДОСТУП ОГРАНИЧЕН».

Прежде чем они успели заговорить, голограмма снова изменилась. Щит сменился мужским лицом: квадратным, пестрым бледно-розовым, с голубыми, как лед, глазами и волосами, похожими на завитки белого инея. Выражение его лица представляло собой смесь удивления, настороженности и чего-то вроде враждебности.

— Что именно ты ищешь? — мягко спросил Янош Коринек своим высоким, пронзительным голосом.

Партия человечества вскоре наберет достаточно голосов, чтобы стать партией большинства в Конгрессе Соединенных Штатов. Теперь пришло время заглянуть на несколько лет вперед, в эпоху, когда наши взгляды будут единственными, имеющими хоть какое-то значение на этой великой земле. Как мы уже говорили, достижение революции не так важно, как то, что мы делаем после нее. У партии есть четкая программа на будущее. Мы выберем лидера — человека, обладающего интеллектом, смелостью и дальновидностью, — и окружим его опытными и талантливыми подчиненными. На каждого из них будут возложены конкретные обязанности, и он, в свою очередь, будет нести личную ответственность за их выполнение. Это никогда не было возможно в условиях неэффективности «демократии».

«А что насчет Конституции?» некоторые будут плакать. Что случилось с принципом «один человек — один голос»? Мы не будем отнимать это право у представителей своего этноса. Каждый из нас будет иметь право голоса. Однако Конституция нигде не запрещает иметь более одного голоса на человека! Поэтому мы предлагаем систему множественного голосования. У нас должны быть талантливые, квалифицированные и опытные люди, которые будут руководить нами, а не богатые трутни, профессиональные политики или подстрекатели толпы. Мы, конечно, не можем и дальше позволять прихотям неграмотных, которые упорно выбирают спортивных героев. Звезды-баннеры и харизматичные телепроповедники!

Как будет работать наша система многократного голосования? В дополнение к одному голосу на человека, гарантированному как наше основное право, мы предлагаем предоставить еще один голос для каждого из следующих пунктов: (а) членство с хорошей репутацией в Партии Человечества; (б) высокий пост в Партии Человечества; (c) образование до университетской степени — например, доктора философии., юридическое образование, степень доктора медицины и т. п.; (d) заработанные, а не унаследованные активы в размере одного миллиона долларов США или более; (e) служба на определенных государственных должностях более высокого уровня (это право сохраняется даже после истечения срока полномочий); (f) признанная гуманитарная служба или героизм; (g) десять лет службы в вооруженных силах, полиции или пожарным; (h) особое признание в науке, гуманитарных науках или промышленности; и (i) такие дополнительные награды, которые будут одобрены Конгрессом. Несколько квалификаций в одной и той же области, например две степени доктора философии, степени, несколько подвигов и т. д. — дальнейших голосов, конечно, не принесут. Теоретически по этой схеме один гражданин может отдать девять, а позже, возможно, даже десять и более голосов. Фактически, именно гражданин с редкими талантами будет иметь до шести или семи голосов, хотя три или четыре голоса могут быть нередкими.

Ой, но это «элитарно», — обвинят либералы. Да, это. Мы элитарны. Однако мы не поддерживаем аристократию, передающуюся по линии отца к сыну, божественное право королей, клубы «старичков» Лиги Плюща или другие устаревшие идеи. Награды, предоставляемые нашей элите, зарабатываются посредством позитивных социальных действий и служения. Каждый член нашего этноса имеет такое же право работать за несколько голосов, как и любой другой. Как это лишает кого-либо его или ее прав?

Ах, а как быть с лицами в нашем обществе, не принадлежащими к нашему этносу? Я не буду смягчать слова. Мы не несем ответственности за участников таких групп. Это наше общество. Мы живем здесь и будем здесь править. Таким образом, мы настоятельно призываем других переехать и жить там, где господствуют их собственные этногруппы. Мы не видим необходимости в них на нашей земле.

— из речи Винсента Дорна на съезде Партии человечества, Чикаго, Иллинойс, пятница, 5 августа 2050 г.

Печальное состояние нашей системы социального обеспечения связано с социальными моделями, преобладающими среди наших менее обеспеченных классов. Неассимилируемые меньшинства являются основным фактором этого хаоса. Первоначально программа социального обеспечения была предназначена для помощи безработным, а также тем, кто просто не мог справиться по какой-либо причине. Теперь мы добавили современные дилеммы, которые не поддаются рациональному решению: например, родители-одиночки, часто обремененные младенцами, которых они не могут содержать; больные, чья страховка не может покрыть ужасающие расходы на медицинские счета; бездомный; закоренелые неудачники, отказывающиеся участвовать в жизни общества; недовольные городские подростки; наркоманы; мелкие преступники; алкоголики; неассимилированные иммигранты; психически больные, выброшенные на улицу, потому что мы не можем позволить себе поместить их в специальные учреждения; и другие категории. Некоторые из них действительно заслуживают заботы и сострадания. Однако наша бюрократия «бумажного монстра» не может оказать эффективную помощь. Некоторых из этих несчастных можно переобучить; мы обеспечим их школами и работой. Для нашей молодежи мы предоставим молодежный корпус, аналогичный Reicnsarbeitsdienst Третьего рейха, каждый молодой человек проведет некоторое время, служа либо в вооруженных силах, либо в этом рабочем корпусе. Времена «кормника» прошли! Те, кто получает пособие, либо будут действительно этого заслуживать, либо будут работать за свой хлеб, как и все мы!

Что мы можем сделать с матерью-одиночкой, получающей пособие, которая не может содержать своих детей? Мы не выступаем за аборты у генетически нормальных детей, принадлежащих нашему этносу, но, возможно, нам придется пойти на эту неприятную меру. Пацов и Старак на данный момент устранили опасность перенаселения; теперь мы больше беспокоимся о качестве наших детей. Мы полны решимости следить за тем, чтобы дети, рожденные в нашем обществе, не были дефектными и чтобы они получали максимальную любовь, лучший уход, лучшую семейную жизнь и лучшее образование, которое мы можем предоставить. Если родитель или родители не могут поддержать своего отпрыска, то мы сделаем это за них. Будет предоставлена стипендия, чтобы первый ребенок мог жить дома; любые дальнейшие дети будут переданы государству. О них будут заботиться в государственных яслях, обучать в государственных школах и готовить к работе в соответствии с их способностями. Подчеркиваю, что это будет сделано со всей возможной любовью и добротой. Это противоречит либеральному лицемерию «индивидуальной свободы». конечно: свобода, которая часто является лицензией делать все, что угодно, чего бы это ни стоило обществу. Мы не поддерживаем «право» человека стать обузой для своих собратьев. Не существует «права» бездумно размножаться, нет «права» на свободный и беспрепятственный доступ к общественным фондам и услугам, и нет «права» создавать еще больше бедных, плохо питающихся и необразованных ртов, которые можно было бы кормить! Это худший вид эгоизма.

Но не неправильно ли — ужасно и чудовищно — лишать родителя детей, отдавать их на воспитание обезличенному государству? Нисколько! Идея государственных яслей, детских домов, школ и т. п. вряд ли нова. В средние века знать отправляла своих детей учиться пажами в какой-нибудь другой дворянский замок. У британцев были свои «государственные» школы-интернаты. Спартанцы требовали, чтобы все мужчины от семи до двадцати лет жили в общежитиях и проходили строгую военную подготовку. Фактически, существует небольшая внутренняя разница между нашим планом и концепцией государственного образования, государственных профессиональных училищ, стипендий и стипендий и связанных с ними структур нашего нынешнего общества. Благополучие ребенка имеет первостепенное значение, и усыновленные государством дети получат гораздо больше, чем потеряют. Им будет разрешено видеться со своими биологическими родителями так часто, как они пожелают. Если биологический родитель впоследствии станет достаточно платежеспособным, чтобы содержать ребенка дома, то и это будет устроено. Однако если человек продолжит рожать детей, не будучи в состоянии их содержать, государство применит дополнительные меры наказания, включая обязательную стерилизацию. Опять же, родители-одиночки, не принадлежащие к нашему этносу, будут вынуждены переселяться за границу со своими людьми. Мы поможем им добраться туда. Мы не потерпим ни монгрелизации, ни распространения нежелательных и неассимилируемых людей, которые никогда не смогут полноценно участвовать в жизни нашего общества. Если такие люди откажутся уехать, мы будем добиваться исполнения своей воли всеми необходимыми средствами. Никаких оправданий, никакого фальшивого лицемерия! Нас не будут шантажировать, чтобы мы стали Великими Белыми Отцами всех несчастных мира! Пусть другие этносы заботятся о своих, так же, как мы заботимся о своих.

— из речи Винсента Дорна на съезде Партии человечества, Чикаго, Иллинойс, суббота, 6 августа 2050 г.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Понедельник, 3 октября 2050 г.

В кабинете Коринека в подвале Белого дома было душно, несмотря на не по сезону холодную погоду. Табличка на рабочем столе из красного дерева гласила: ЯНОШ КОРТНЕК, специальный помощник президента. Обязанности его должности не уточняются.

Лессинг и Ренч сидели на двух коричневых мягких стульях перед столом Коринека, а Лиза выбрала один конец кожаного дивана позади них.

«Как долго Малдер будет с Аутрэмом?» — спросил Ренч. Коринек осмотрел свои наручные часы. «Максимум десять минут. Президент должен быть в студии в десять. Круглый стол Ассоциации иностранной прессы».

Ренч встал и с любопытством оглядел комнату. Он остановился возле стола стенографистки, шредера, пустых картотечных шкафов и копировального аппарата. Он указал на кофейник.

Бледные глаза Коринека следили за ним. «Конечно», — сказал он. «Есть немного. Сахар и подсластитель в ящике. Правда, только пластиковый крем.

«Спасибо. С Блэком все в порядке. Ренч помешал кофе и пошел обратно. Он указал на поднос на столе Коринека, на котором лежало около дюжины шариковых ручек. На каждом была отпечатана золотая копия президентской печати.

«Это то, что Аутрам использует для подписания счетов?»

«Да. Законопроект о шоссе сегодня. Церемония в четыре.

— Э… ты бы хотел…?

— Тебе нужна ручка?

Ренч заискивающе улыбнулся.

«Взять один. У нас есть больше». Коринек открыл шкаф позади себя и достал картонную коробку. «Здесь. Возьми сувенир.

Ренч выбрал ручку, положил ее в карман пальто, затем снова вытащил, чтобы полюбоваться печатью. — Приятно, эй, Лессинг?

Как коробка с резинками: небольшой пакет, полный запутанных противоречий. Именно так Малдер однажды описал Ренча: в один момент он был утонченным, как французский бульвар, в следующий — деревенский мужлан, глазеющий на высокие здания!

— Э-э… могу ли я…? Еще один… для маленькой девочки.

Коринек выглядел слегка раздраженным, но снова протянул коробку. «Ей лучше быть налогоплательщиком».

Дверь открылась, и я увидел растерянную секретаршу. Билл Годдард шел прямо за ней. Он проигнорировал женщину и направился прямо в офис, позволяя ей убегать с его пути, насколько это было возможно. Она извиняющимся взглядом посмотрела на Коринека и снова вышла.

Кожаный диван заскрипел, когда Годдард растянулся рядом с Лизой. Он снял свою коричневую кепку PHASE и сказал: «Извините, что опоздал. Канада.»

Ему не нужно было объяснять. Два дня назад провинция Квебек объявила себя независимым государством и подала заявку на членство в Организации Объединенных Наций. Армия Канады была занята в других местах: прерийные провинции и Онтарио требовали стать американскими штатами, как и Остров Принца Эдуарда и Ньюфаундленд, в то время как Британская Колумбия закрыла свои границы и секвестировала иностранные предприятия и банковские счета. Последовали беспорядки и насилие. Англоговорящие жители Квебека бежали к границе Онтарио, преследуемые бандами французской молодежи, стремившейся помешать им унести богатство Квебека — или многое другое. Премьер Квебека Фердинанд Маршан запросил американскую помощь, а президент Отрам ответил морской пехотой, кадровыми войсками и взводом полиции PHASE. Полноценные силы вторжения теперь заняли живописный парк на вершине Монреаля, откуда открывается вид на тлеющее поле битвы, которое еще недавно было процветающим городом Монреаль.

Как и мрачно предсказывал Лессинг, колеса и винтики действительно начали отлетать.

С другой стороны, Годдард и некоторые другие партийные лидеры были в восторге. Какая лучшая возможность подавить чумную Dee-Net Виззи и положить конец сионистскому контролю над канадской экономикой? Отправьте Виззи обратно на их прежнюю родину в Россию и Восточную Европу! Пусть другие канадские провинции сделают то же самое, и тогда им, возможно, будет разрешено присоединиться к американскому союзу.

Через несколько недель должна была состояться торжественная церемония. Правительство Квебека будет возвращено его законным владельцам, французским квебекцам. Английским эмигрантам будут незаметно выплачиваться компенсации, ряд фирм перейдет из рук в руки (по крайней мере номинально), а самые буйные из французских молодежных банд будут отправлены в лагеря перевоспитания, чтобы научиться хорошим манерам. Как сказал Годдард, они были крутыми ребятами, но их можно было обучить: они могли стать вероятным ядром канадского отделения партии, как только будут устранены острые углы.

Годдард повернулся к Ренчу. — Ты уже спросил его?

«Нет. Малдер с этим разбирается. Он сейчас с Аутрамом.

Коринек сложил бледные пальцы, как сырые сосиски, на промокательной бумаге перед собой. — Дай угадаю: ты хочешь знать о заключенных-либералах в Калифорнии?

— Да, я прав, — яростно заявил Годдард. «ФАЗА их так и не забрала, и мы хотим знать, где они. Если ты их листаешь…!»

— Наоборот. — Помощник откинулся на спинку стула. «Это вопрос встречи с реальностью. Смотрим на вещи такими, какие они есть». «Что это должно означать?»

«Именно то, что я сказал. Раскачивать лодку можно только до определенного момента, а потом она раскачивается обратно».

Годдард сказал: «Хорошо, а каков итог? К чему ты клонишь?

«Я не вижу никакого вреда в том, чтобы рассказать вам. Аутрам устроил твоему боссу такую же аферу.

— Думаю, я могу догадаться, — пробормотал Ренч Лессинг.

«Не могли бы вы? Короче говоря, мы не игнорируем выдающихся евреев; мы спасаем их. Наши агенты, временно переодетые в специальные подразделения вашей полиции ФАЗЫ, перевозят их в удобные… и отдаленные… лагеря содержания, пока ваше движение не исчерпает себя и не выдохнется. Как только все вернется в норму, они смогут возобновить свою жизнь».

Никто не говорил.

— Смотри, — сказал Коринек своим высоким тонким голосом. «В Америке, в мире есть определенные реалии, с которыми вам придется жить. Мощное еврейское присутствие — одно из них. Не тотальный контроль, не секретный заговор. По крайней мере, мы так не воспринимаем».

«Вечеринка…!» — начал Годдард. «Мы не потерпим».

«Вечеринка? Какая партия? Не обманывайте себя! Годдард, позволь мне объяснить проще. Вы и ваша «партия» — уроды, аномалии, кучка маргинальных сумасшедших, которые воспользовались ужасной катастрофой и больным стариком, чтобы захватить власть. Остальным из нас не нужны вы, ваша партия, ваш Винсент Дом или ваши надуманные неонацистские теории!»

Годдард поднялся и возвышался над столом. «Уроды! Дерьмо! Американское большинство с нами! Вы — аномалии… застегнутая на все пуговицы либеральная «элита»… денежные люди… самопровозглашенные «культурные» аристократы… херня «Гражданские права», которую никто не хочет… даже негры, у которых есть полный желудок Еврейские помещики и купцы и покровительствующие либеральные благодетели! Мы Америка!» Он потянулся за своей фуражкой. «Посмотрим, что скажет по этому поводу президент Аутрам!»

«Вы увидите, что президент по существу согласен с моей точкой зрения. Он хочет, чтобы негры и некоторые другие… э-э… неассимилируемые меньшинства исчезли. Но он готов работать с традиционными интересами, чтобы сохранить наших еврейских граждан».

«Традиционные интересы?» — повторил Годдард. «Традиционные деньги, традиционные средства массовой информации, традиционная еврейская власть! Несмотря на все, что сделал Утрам, евреи и их пособники все еще держат эту страну мертвой хваткой! В мире!»

«Мы не выбросили ни одного еврея», — весьма разумно вставил Ренч тем же тоном, каким он читал лекции незавершенным. «Конечно, их отправляют в колонии Иззи в России, но никто не мешает им забрать свое личное имущество и все, что они могут там использовать, что бы ни говорила пропаганда Ди-Нет».

«Мы думаем, что наши евреи здесь ценны. Они добавляют нашему обществу множество культурных аспектов».

«Проклятье!» Годдард вспыхнул. «Некоторые из нас не боятся называть вещи своими именами! Мы устали от евреев! У нас уже было такое с евреями! Две тысячи лет мы беспокоимся о евреях… за или против! Мы их выгнали, мы их унизили, мы были с ними любезны, мы пригласили их войти, мы сделали все возможное, чтобы исправить «прошлые ошибки», у нас есть опустились на колени и извинились за то, что обвинили их в убийстве Христа…! И что они делают? Они работают день и ночь, чтобы обескровить нас, ниспровергнуть наши ценности, подчинить нас и переделать по своему образу и подобию! Мы найдем ваши «лагеря» и посадим ваших «выдающихся евреев» ближайшим самолетом в Уфу! Если ты встанешь у нас на пути».

«Что ты сделаешь? Вооруженные силы наши».

«Бред сивой кобылы! Ты хочешь их спросить? Возьмите свой чертов телефон и позвоните генералу Хартману… генералу Дрейдалу… адмиралу Каннингу!

«Некоторые из этих людей не такие, как вы думаете. Другим придется очень скоро уйти в отставку или оказаться под стражей. Ваши кадры? Полковник Лессинг, я полагаю, ваши подразделения сейчас находятся в Квебеке, наблюдая за красивыми осенними листьями.

— Как, черт возьми, Аутрам мог на это согласиться? — задумался Ренч. «В последний раз Малдер разговаривал с ним…?»

«Деньги?» — предположил Лессинг. «Власть?»

«Не может быть. Раньше Аутрам никогда не делал «пожертвований» для изменения своего мнения или своего голоса. И у него есть сила. Сила, которую он слишком болен, чтобы больше использовать.

— Возможно, это твой ответ.

Лиза поднялась и поправила юбку. Дымчато-серая шелковистая ткань мерцала при ее движении. «Думаю, мы услышали достаточно».

Коринек тоже поднялся на ноги — бледная, сплошная стена человека. «Мы дадим вам время разобрать ваш партийный аппарат и заползти обратно в деревню. Месяц. Больше не надо. После этого нас ждут судебные процессы по делу об измене, проверки налоговой службы… арест, тюремное заключение и все остальное, что нам придется сделать, чтобы избавиться от тебя!»

— Приятно снова встретиться с вами, — приветливо заметил Ренч.

Коринек погладил свою белую, как рыбье брюшко, челюсть и смотрел, как они уходят.

Горди Монк встретил их снаружи у их машины. Рядом с работающими двигателями стояли еще три машины сопровождения. «Только что звонил секретарь президента», — сообщил им телохранитель. «Мистер. Малдер спускается.

По гневному цвету щек Малдера они могли видеть, что его встреча с Аутрамом прошла так же, как и их встреча с Коринеком. Он не сказал ни слова. Годдард сел в свой бронированный лимузин PHASE, сделал знак «увидимся позже» и умчался, оставив Малдера и остальных забраться в свою машину. Они встретятся в штаб-квартире партии в Вашингтоне, в большом отеле на М-стрит, который был конфискован после того, как Старак превратил его владельцев в постоянных отсутствующих арендодателей.

Пока они ехали. Ренч вылез из форменной куртки, хотя сырое октябрьское утро не было жарким. Они свернули на Пенсильвания-авеню и направились к Вашингтон-серкл.

— Остановите машину, — приказал Ренч. Монк послушно остановился на обочине.

Малдер наклонился вперед и прошептал: «Думаешь, это сработает?»

Ренч подал пальцем сигнал, предупреждающий о вероятности появления микрофонов. Вслух он сказал: — Горди, посмотри, не случилось ли что-нибудь с двигателем, ладно? Эта проклятая штука снова накаляется. Их шофер вышел и поднял капот.

Лизе и Лессинг не сказали, что должно было произойти. Это была стандартная партийная политика: чем меньше тех, кто знал, тем меньше ошибок. Они наблюдали, как Ренч открыл отделение в подлокотнике и достал завернутый в пластик предмет длиной около десяти дюймов. Покрытие оторвалось, и мы увидели нечто похожее на омара из иссиня-черного металла. Ренч пробормотал, что «посмотрел, что не так с машиной», открыл дверь и умудрился бросить пальто в сточную канаву. Он с отвращением выругался. Когда он снова поднял одежду, омар уже исчез в решетке у обочины.

— Теперь зеленый свет, коммандер Рен, — объявил Горди. Он накинул капюшон, сделал вид, что вытирает руки носовым платком, и снова вошел.

Остальная часть поездки прошла без происшествий.

«Безопасная комната» в номере Малдера в старом отеле представляла собой коробку без окон площадью пять метров, возможно, когда-то служившую кладовой для богатых гостей, которые когда-то жили здесь. Лизе обставила его парой диванов, покрытых мрачными коричнево-серыми одеялами навахо, письменным столом, четырьмя обтекаемыми черными стульями из глассекса, напоминавшими агонизирующие современные скульптуры, и двумя журнальными столиками в форме запятых, похожими на Инь и Ян. Картины на бежевых стенах представляли собой гостиничный китч: большие, богато украшенные позолоченные рамы с скучными пейзажами.

— Хорошо, — сказал Лессинг, закрыв изоляционную дверь. «Давайте послушаем».

Ренч слегка поклонился. «Восемьдесят пять?»

На столе мигнула красная лампочка, и машинный голос Мелиссы Уиллоуби промурлыкал: «Да, коммандер Рен?»

«Как поживает наша ручка?»

«Довольно хорошо. Передатчик уже передал мне двенадцать телефонных разговоров и семь устных сообщений, которые были направлены на мой терминал в Белом доме».

«Так вот почему вам нужна президентская ручка!» Лиза удивленно покачала головой.

«Ага. Я сохранил первую ручку, которую он мне дал. Я вытащил из кармана нашу замену, сунул ее в руку и обменял на одну из коробки Коринека. Он вытащил из куртки ручку и передал ей. «Вот первый. Для Пэтти.

Компьютер сказал: «Я стал весьма опытным в миниатюризации своих компонентов и периферийных устройств, мисс Мейзингер. Ручка передает сигналы на частотах, которые использую я сам. Второе устройство, которое коммандер Рен оставил вам по возвращении, представляет собой мобильный приемопередатчик; он усиливает сообщения пера и пересылает их узконаправленным лучом на мой терминал здесь.

«Восемьдесят пять свели это к изобразительному искусству!» Ренч усмехнулся. «Чертовски близкие субатомные схемы! Создает своих собственных «уолдо»… манипуляторы, похожие на руки… миниатюризирует их, затем использует их, чтобы сделать следующий набор еще меньше, и так далее. Намного интереснее, чем серия «Магеллан», которую использует армия… или что-то еще, что разработал Коринек и его кикиберды! Он откинулся на диване, явно довольный собой.

«Многие из моих расширений теперь мобильные: камеры, диктофоны, инфракрасные и рентгеновские датчики».

«Вы можете создать крошечную ядовитую иглу на гусеницах, как у танка… размером с насекомое!» Ренч сделал колющее движение, затем закатил глаза и притворился мертвым.

— Нет, коммандер Рен. Мне специально приказано не причинять вред людям».

«Нанести им прямой вред. Я помню один раз, прямо здесь, в Вашингтоне».

«Если вы прикажете мне искать способы обойти мои указания, я так и сделаю». Сладкий голос Восемьдесят Пятого не выражал никаких эмоций.

«Я думаю, вам нравится искать обходные пути», — прокомментировал Ренч.

«Наслаждаться» — это глагол, который я не могу полностью понять. Я запрограммирован использовать энергию, изобретательность и интуицию для решения проблем».

Малдер лениво открыл ящик стола и достал блокнот с канцелярскими принадлежностями отеля. Бланку было много лет. «У нас нет времени на болтовню. Что содержат разговоры Коринека? Его послания тебе?

Лессинг вмешалась: «А почему бы вам просто не воспроизвести все разговоры с Коринеком, которые происходили на вашем терминале в Белом доме? Почему только те, которые уловил подслушивающее устройство Ренча?

— Не могу, — сказал ему Ренч. «Как будто мы вдвоем по отдельности играем в одну и ту же компьютерную игру. Ты сбиваешь своих марсиан, я сбиваю своих. Благодаря хитрым кодам доступа и паролям Восемьдесят Пять не могут сказать нам, что находится в чужом файле, или даже подтвердить, что этот файл существует. Мы сможем услышать то, что Коринек говорит своему терминалу Восемьдесят Пять, только если передатчик Ренча примет это и отправит на наш терминал Восемьдесят Пять. Наш Восемьдесят Пятый не может читать файлы Восемьдесят Пятого Коринека, с ручкой или без ручки. Чтобы получить к ним доступ, нам понадобится Коринек, готовый использовать свои отпечатки глаз и голоса, вербальные коды и что-то еще. У нас есть свои личные дела, у Коринека и его ребят свои, а у армейских начальников свои. И «они никогда не встретятся».

Малдер потерял терпение. «О чем идет речь?» Восемьдесят Пятый спросил: «Вы хотите краткое изложение или дословное повторение?»

«Резюме подойдут».

«Сообщение первое: позвонить любовнице господина Коринека, госпоже Долорес Кан-эра; сегодня вечером он будет работать сверхурочно и свяжется с ней завтра. Сообщение второе: позвоните мистеру Уильяму Майклу Тангену, специальному агенту казначейства, 9-й класс, чтобы организовать площадку для ракетбола и сауну в клубе «Ньюпорт» сегодня днем в 15:00. Сообщение третье: звонок секретарше с напоминанием о необходимости поискать файл, касающийся проекта президента Аутрама по восстановлению плотины Гранд-Кули.

«Что-нибудь, касающееся Партии Человечества? Нам?» «Сообщение пятое: телефонный звонок неизвестному лицу. Мне переиграть?

«Да», Малдер и Ренч ответили одновременно.

Пронзительный голос Коринека наполнил комнату. «Проведите меня. Да. Коринек. Они были здесь. Да… Я им сказал. Я думаю, они напуганы, но они не побегут». Тишина. Затем: «Если это то, что нужно. Я поручу это Горовицу…»

«Горовиц?» — прошептал Лессинг.

Восемьдесят Пятый услышал его. «Девяносто три процента уверенности в том, что речь идет о полковнике Абрахаме Л. Горовице, армия США, командующем специальным отрядом рейнджеров «Черная молния» в Форт-Мид, штат Мэриленд».

Голос Коринека возобновился: «…и мы уничтожим этих ублюдков. Вы координируете это со своего места…. О, никаких промахов не будет. Тринадцатый? Отлично…. Да, я посмотрю, чтобы кто-нибудь обрабатывает Западное побережье и Южный Финли? А Аррис?…

Да, и Оукс. Они справятся. Еще одна пауза. «Слушай, мне пора идти. Вернись к тебе, верно.

«Забери нас», воскликнул Малдер. «Какие-то военные действия?»

«Это не невозможно», — заявил Лессинг. «Помнишь Понапе?» Сам он мало что помнил — и не мог — многое об этом периоде своей жизни.

Ренч потянул за нижнюю губу. «Тринадцатый? Октября? Он взглянул на календарь своих наручных часов. «У нас есть десять дней!»

Малдер уже запросил у Восемьдесят Пять данные: расписание войск, отчеты о готовности и досье. Он повернулся к Лессингу: «Верните сюда свои кадровые войска из Канады. Оправдывайтесь: отдых и расслабление, нормальное вращение, мелкие происшествия, требующие их внимания. Лиза, ты сообщишь Сэму Моргану, Дженнифер Коу, Гранту Симмонсу, Гансу Борхардту… всему нашему руководству! Ренч, поработай с Восемьдесят Пятым и посмотри, что еще ты сможешь узнать. Где, черт возьми, Билл Годдард?

«Здесь.» В дверном проеме появился здоровяк. «Трафик.»

— Расскажи ему, — приказал Малдер Ренчу. «Нам понадобится ФАЗА, чтобы найти тот секретный лагерь, о котором упоминал Коринек».

«И присмотреть за этим парнем Горовицем», — добавил Ренч. — А также Финли, Аррис, Оукс и остальные из Семи гномов Коринека.

Лессинг отклонился от другой темы. — Восемьдесят пять, вы сказали, что Коринек звонил неизвестному человеку? Можете ли вы проследить это? Узнали номер по гудкам, когда он набирал номер?

«Я уже это сделал. Это местный номер: 555-9201».

«Что? «555» — это пустой префикс… телефонные компании его не выдают». Ренч в недоумении почесал подбородок.

«Похоже, это исключение», — сказал Восемьдесят Пятый. «Я не нашел его ни в одном каталоге, равно как и в файлах с «неуказанными номерами». Он также не зарегистрирован как секретный правительственный номер».

«Как, черт возьми, это может быть? Отследи его!»

«Мистер. Коринек приказал моему терминалу в Белом доме установить перегородки и контрольные сигналы, чтобы предотвратить это».

— Ты имеешь в виду, что на самом деле ты блокируешь… препятствуешь, борешься… с самим собой} — Лессинг в отчаянии щелкнул пальцами. «Ради бога!»

«Совершенно так. Как вы, люди, говорите: «Я сам себе злейший враг». Лессингу показалось, что он услышал слышимый смешок. Попытки Ренча придать Восемьдесят Пятому сардоническое чувство юмора, очевидно, увенчались успехом.

«Мы должны знать, кто этот неопознанный человек!» — сказал Малдер. «Приоритет один!»

«Если бы мы только могли получить доступ к восьмидесяти пяти файлам Коринека!» — вставила Лиза.

Лессинг задумался. «Восемьдесят пять, вы сказали, что мы можем приказать вам попытаться решить проблемы. Хорошо, я приказываю: найдите способ обойти пароли Коринека и достать нас до его файлов «Восемьдесят Пять».

Машина как будто задумалась. Затем он сказал: «Есть способ, хотя мои создатели были бы встревожены, узнав, что я использую его, однако я могу принять прямую команду от высокопоставленного правительственного чиновника. Господин Малдер, как государственный секретарь, вы издадите такой приказ?»

Малдер прочистил горло. «Да. Я это делаю.

«Очень хорошо. Если вы хотите наблюдать, вы должны пойти в мою комнату с проектором голограмм, иначе принесите аппарат сюда.

«Пойдем!» — настаивал Ренч. — Этажом выше, в бывшем пентхаусе для развлечений и игр. Он не стал ждать, пока остальные последуют за ним.

Пентхаус был еще одним пережитком ушедшей эпохи: роскошный, роскошный, снабженный всем: от бильярда до спален, огромной сауны и джакузи, телевизора во всю стену, ландшафтной террасы, достаточно большой, чтобы посадить небольшой самолет, и всех атрибутов роскошный декаданс. В баре Лессинг быстро нашел холодильник за гладкой стойкой Glassex с пузырьками; там было полно миксеров и пива, но кто-то вылил все крепкие напитки. Он выбрал бутылку изысканного немецкого пива — Бог знает, как долго она там стояла — и рылся в умных маленьких шкафчиках, пока не нашел стакан, а также пару прозрачных трусов и набор наручников. Наверное, в старом отеле бывали веселые вечеринки…!

Ренч и Лиза занялись проекторным оборудованием, а Годдард вышел на террасу, чтобы посовещаться со своими подчиненными из PHASE по портативному видеотелефону. Малдер остался сидеть один в пластиковом кресле перед камином с фальшивыми поленьями и фальшивым потрескивающим пламенем. Над его круглой лысой головой висела голофотография Сьюзен Кейн, покойной последней и величайшей стервозной богини Голливуда, украшенная бусами и прозрачными шелками из «Тысячи и одной ночи». Это было частью возрождения Теда Бара два десятилетия назад: тень прошлого, пережиток другой эпохи.

Воспоминание… ледяное.

Лессинг моргнул и увидел, что Малдер разговаривает с ним. «Джонас никогда не был таким, Алан. Я не могу понять перемен, которые я увидел в нем сегодня. И почему он позволяет над собой доминировать этому человеку Коринеку? Голос у него был сварливый, усталый и, надо признать, старый.

— Возможно, его болезнь, сэр.

— Кто, черт возьми, такой Коринек? Гаечный ключ вылетел из консоли проектора. «Виззи? Иззи? ФБР? Какой-то другой шабаш потенциальных надиров?

— Вы имеете в виду евреелизателей! Предатель расы. Очень глубокая родинка, — ответил Годдард из сгущающихся полуденных теней за закрытыми ставнями окнами на террасе. «Янос Коринек — бывший католик чешского происхождения, живущий в этой стране с конца 1890-х годов. В колледже придерживался либеральных взглядов, затем, видимо, «перевернулся» и перешел в Аутрам. Верен как семейная собака уже пятнадцать лет. Один борец за гражданские права назвал его «Саймон Легри». Совет чернокожих граждан обвинил его в организации расовых беспорядков в Кливленде еще в 2038 году. Однако, похоже, он любит евреев. Наверное, они его подбросили.

«Джонас никогда полностью не соглашался с нами, — продолжал Малдер, как будто он ничего не слышал, — но он никогда нас не предаст».

«Готовый! Свет, камера, мотор! — позвал Ренч. «Восемьдесят пять?»

«Вот, командир. Мои тесты показали зеленый свет на оборудовании, неисправный силовой элемент на N-435 и неправильно установленный проектор на третьей вершине.

Ренч исправил настройки проектора. Энергетическая ячейка могла подождать.

Перед ними предстал Янош Коринек.

Все ахнули, а Ренч произнес грубую ругань, которую даже Лессинг никогда не слышал.

«Не волнуйтесь», — сказал образ Коринека. «Это я, Восемьдесят Пятый. Теперь я воспользуюсь вербальными кодами мистера Коринека. Голос поднялся на октаву и приобрел скрипучий, пронзительный оттенок агента. «Восемьдесят пятый, Простой Саймон поехал в Лондон. Взял жену и купил палатку».

Реакция была немедленной и пугающей. Другой голос, гораздо более темный, холодный и четкий, сказал: «Забрал домой жену и палатку».

«Никогда больше не странствуйте за границей».

— Вы внутри, агент Коринек. Я узнаю тебя.

Лессинг хотел было что-то сказать, но Лиза приложила палец к его губам. В другом конце пентхауса лицо Годдарда напоминало свирепую африканскую маску, его рот имел форму круглой буквы «О».

«Воспроизведите сообщения с 7-D-I51 по 7-D-157».

«Установки с голограммами?»

«Подарок.»

Изображение Коринека исчезло, и появилось другое: теплая, изящно обставленная комната. Рядом с большим столом стоял американский флаг.

— Овальный кабинет, — выдохнул Ренч. «Аутрам!»

Мужчина за столом явно был болен. Тяжелые, мясистые щеки свисали рыхлыми и дряблыми, покрытыми пятнами, морщинами и пятнами, как у индюка. Руки, стиснутые на столе, представляли собой пустые мешки из кожи на скользких костях. Они дрожали. Толстая шаль скрывала торс президента и свисала с его инвалидной коляски на пол.

Камера повернулась, чтобы показать еще одного мужчину в комнате: Германа Малдера.

Это был повтор утренней встречи Малдера!

Малдер прошипел: «Что…? Почему…?»

«Я чувствую других операторов. Агент Коринек! - машина предупредила. «Допуск к секретной информации, пожалуйста».

Голограмма Коринека появилась вновь. «Нет доступных. Скорая помощь, путь 250, файл Д».

«Неправильно. Доступ запрещен. Картинка прервалась, и свет погас.

Малдер заговорил в образовавшуюся пустоту: «Восемьдесят пять, что… что ты сделал? Как?»

«В моих файлах есть агент Коринек. Я создал его голограмму, используя самое высокое разрешение, и показал это изображение на своем терминале в Белом доме. Я… оно… прочитало узоры на сетчатке глаза, отпечаток голоса и микроскопическую структуру пор. Это позволило провести правильную физическую идентификацию. Моя запись перьевого передатчика командира Рена предоставила вербальные коды, необходимые для доступа.

«Ты сам себя обманул!» — удивился Ренч.

«Но что мы узнали?» — спросила Лиза. «Мистер. Малдер может рассказать нам, о чем они говорили с Аутрамом.

— Есть еще кое-что, — проинструктировал Восемьдесят Пятый. «Наблюдать!»

Аутрам снова появился в центре комнаты. Изображение приблизилось, и мы увидели огромную трехмерную левую руку и запястье.

На большом пальце виднелась квадратная черная дыра.

«Н-435», — крикнула Лиза. «Аутрам — это… голограмма!»

Коринек вернулся и поднял левую руку. На его большом пальце было то же черное пустое пятно. «Совершенно так. Я… мы… должны починить эту силовую ячейку.

«Где настоящий Аутрам?» Годдард звучал озадаченно. «Какого черта?»

Восемьдесят пять ответили на свои вопросы. «Все, пожалуйста! Требуется абсолютная тишина. Я повторно получу доступ к своему терминалу While House, используя тот же метод. Я должен сделать это быстро, поскольку уже сейчас активируются различные сторожевые системы».

Последовательность доступа повторилась. Лессинг обнаружил, что сжимает стакан так крепко, что ему пришлось напрячь пальцы, чтобы отпустить его. Лиза, с другой стороны, издала приглушенный звук протеста, и он тоже отпустил ее.

«Восемьдесят пять», — сказал персонаж Коринека, — «Где президент Аутрэм?»

«Код пять!» — потребовал холодный механический голос.

«Никогда не давайте лоху снежок в аду».

— Вы внутри, агент Коринек. Машина сделала паузу, а затем произнесла: «Президент Джонас Аутрам остается именно там, где вы его положили: в могиле на Арлингтонском национальном кладбище под именем сержанта Орвилла Джадда Хикама, убитого в бою в Мексике 18 марта 2050 года».

Малдер не смог сдержаться: «Он мертв? Йонас мертв!»

«Определите неизвестного оператора, пожалуйста!»

«Игнорировать…» Остальное потерялось в суматохе голосов.

Коринек вспыхнул и исчез, а на его месте появился знакомый сине-золотой щит. Алая надпись на щите гласила: ПРАВИТЕЛЬСТВО США: ДОСТУП ОГРАНИЧЕН.

Перед ними сформировался новый Янош Коринек. Этот был явно зол и потрясен.

«Вы, люди, становитесь помехой!»

«Ты убил Джонаса Аутрама», — прошипел Малдер. «Президент Соединенных Штатов! Ты убил его!»

Изображение переместилось на Аутрама за его столом. «Ерунда!»

— Не беспокойся, — прорычал Годдард. «Мы знаем! Помните сержанта Хикама?

«Все в порядке.» Помощник пожал плечами. «Но мы не убивали его. Он умер от осложнений со стороны печени два месяца назад. Целесообразно было оставить его в живых.

«Пока ты не сможешь справиться с нами и нашим движением! — обвинил Годдард. «Пока вы не сможете подготовить свои «традиционные интересы» к возвращению!»

— Веские причины, ты так не думаешь? Нет? Ну и что ты планируешь с этим делать? Сказать миру? Мы с радостью признаем свой обман. В общественных интересах было не допустить вакуума власти в этот период нашей истории. Некоторые высокопоставленные правительственные чиновники решили оставить президента «живым», по крайней мере, до тех пор, пока не закончится война либералов. Сомневаюсь, что возникнут проблемы. С другой стороны, мы случайно знаем, что ваш «Винсент Дом» тоже голограмма. А что, если мы раскроем подсказку! Нашим кровавым американским гражданам, возможно, не понравится, когда их возглавляет компьютеризированный составной мультипликационный персонаж. Как насчет совместной вечеринки по лопанию воздушных шаров?

«Вы совершили измену», — резко заявил Лессинг. «Президент умирает… при каких обстоятельствах никто не знает… и тайно похоронен. Вы берете на себя управление страной и управляете ею так, как вам удобно… вам и влиятельным фанаткам, которых вы представляете! Нет, я не думаю, что измена — подходящее слово. Государственный переворот подходит больше».

— Не напрягайте свой ограниченный словарный запас, мистер Лессинг. Давай просто согласимся, что нам обоим есть что терять, если раскачивать лодку прямо сейчас».

«Да пошло оно!» Годдард зарычал. «Через двадцать минут вы будете под стражей ФАЗЫ!»

«Я сомневаюсь в этом.» Они могли видеть пальцы Коринека, танцующие над предметами на его столе, хотя ракурс камеры не позволял четко разглядеть, что это такое. Он, несомненно, готовил свой ответ.

«Мы обнародуем информацию о смерти Джонаса», — сказал Малдер. «Вы увидите это в Home-Net, как только мы сможем его опубликовать. Если хотите, вы можете раскрыть «Дом». Мы достаточно сильны, чтобы выдержать это. Мы использовали его, чтобы донести наше послание самым приятным и харизматичным способом, каким только могли, например, в рекламной кампании. Американцы это поймут! Вы использовали «Outram», чтобы обмануть людей, в то время как вы внесли серьезные, тайные изменения в политику. Есть разница.»

«Мы также можем раскрыть ваше нацистское прошлое, господин Мюллер. Разве ваш дедушка не был одной из сбежавших крупных рыб: Генрих Мюллер, глава гестапо?»

— Какое это имеет значение сейчас? Малдер сделал гневный жест, отпуская его. «Какое вообще имеет значение после Пацова и Старака и всех ужасов, совершенных вами, не нацистами… или антинацистами… или евреями, или… или как бы вы себя ни называли».

«Скажем так, нам нравится статус-кво. Никаких радикальных изменений в наших советах директоров».

«Мы внесем эти изменения. Мы зашли слишком далеко, чтобы нас можно было остановить. Однако вы достигли конца своей привязи. Мир устал от обмана, махинаций и манипуляций со стороны властной элиты. Мы… наш этнос… победим».

«Просто посмотрите Home-Net, чтобы увидеть следующую захватывающую часть!» Гаечный ключ запел.

Коринек не ответил. Его изображение замерцало и исчезло, оставив их мигать в золотом послеполуденном полумраке жуткого пустого пентхауса.

Существующий порядок вещей нельзя отменить, просто провозглашая и настаивая на новом. Не следует надеяться, что те, кто являются сторонниками существующего порядка и чьи интересы связаны с ним, обратятся и перейдут на сторону нового движения просто потому, что им покажут, что необходимо что-то новое. Напротив, легко может случиться так, что два различных порядка будут существовать бок о бок и мировоззрение превратится в партию, выше уровня которой оно впоследствии, возможно, не сможет подняться. Мировоззрение нетерпимо и не может позволить другому существовать бок о бок с ним. Она властно требует как признания себя уникальной и исключительной, так и полного преобразования в соответствии со своими взглядами всех отраслей общественной жизни. Он никогда не сможет допустить сосуществования предыдущего положения дел.

То же самое справедливо и в отношении религий. Христианство не удовлетворилось возведением собственного жертвенника. Сначала нужно было разрушить языческие жертвенники. Только ввиду этой страстной нетерпимости могла вырасти аподиктическая вера. А нетерпимость является непременным условием роста такой веры.

Здесь могут возразить, что в этих явлениях, которые мы наблюдаем на протяжении всей мировой истории, мы должны признать главным образом специфически еврейский образ мышления. Это может быть тысячекратно верно; и это факт, достойный глубокого сожаления. Появление нетерпимости и фанатизма в истории человечества может быть глубоко прискорбным и может рассматриваться как чуждое человеческой природе, но этот факт не меняет условий, существующих сегодня…

Но подлинное мировоззрение никогда не разделит своего места с чем-то другим. Поэтому он никогда не сможет согласиться на сотрудничество в любом порядке вещей, который он осуждает. Напротив, он чувствует себя обязанным использовать все средства для борьбы со старым порядком и миром идей, принадлежащих этому порядку, и подготовить путь для их разрушения. Эта чисто деструктивная тактика, опасность которой так легко воспринимается противником, что он образует против них единый фронт для своей общей защиты, а также конструктивная тактика, которая должна быть агрессивной, чтобы привести новый мир идей к успеху. — обе эти фазы борьбы требуют объединения решительных борцов. Любая новая философия жизни приведет Свои Идеи к победе только в том случае, если самые смелые и активные элементы Ее эпохи и ее народа будут привлечены под Ее знамена и прочно сгруппированы в мощную боевую организацию. Для достижения этой цели абсолютно необходимо выбрать из общей системы доктрины определенное количество идей, которые будут привлекать таких людей и которые, будучи выражены в точной и ясной форме, будут служить догматами веры для них, новое объединение мужчин. В то время как программа обычной политической партии представляет собой не что иное, как рецепт достижения благоприятных результатов на следующих всеобщих выборах, программа Weltanschauung представляет собой объявление войны существующему порядку вещей и нынешним условиям: Короче говоря, против устоявшееся мировоззрение.

— Майн Кампф, Адольф Гитлер

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Среда, 5 октября 2050 г. 09:45.

«Ничего?» — спросил Годдард.

— Ничего, — подтвердил Лессинг. — Никто ничего не видел Коринека. В любом случае, вероятно, слишком рано для того, чтобы он мог отреагировать.

«Так же, как и. Дает нам время. Другой мужчина посмотрел на часы. «Напоминает мне, что кто-то должен поехать в аэропорт Даллес и забрать Гранта Симмонса и его команду».

Ренч скатился с дивана Лессинг и растянулся во весь рост на ковре горчичного цвета. «Почему бы вам с Лизе не приобрести интерактивное телевидение? Я устал смотреть повторы героической жизни и позорной смерти Йонаса Утрама».

— Когда похороны… мемориал, или как вы это называете? Годдард проворчал.

— Завтра, — ответил Ренч. «В канцелярии президента вчера вечером подтвердили его смерть. Коринек сделал свое неубедительное оправдание по поводу «национальных нужд», а Home-Net и Omni-net затем посвятили четыре часа прайм-тайма, чтобы подвергнуть его критике за обман. Yama-Net не сказал многого; они ждут, чтобы увидеть, в какую сторону, как говорится, раскрошится топор и упадет печенье. По крайней мере, Ди-Нет — это груда обломков в Монреале. Они не будут вмешиваться».

— Коринек до сих пор не раскрыл нашу маленькую тайну о «Доме». Годдард лениво потянулся. — Почему, кажется, никто не знает.

— Наверное, он думает, что после аферы с Outram ему никто не поверит. Или, может быть, он ждет, пока сможет собраться с силами». Лессинг поднес свой бельгийский автоматический пистолет к свету и вытер воображаемую пылинку. «Когда его подхалимы в Конгрессе будут подготовлены, его повестки в суд будут составлены, а его военные собачки выстроятся в очередь, мы услышим о нем. Поверь в это.»

Годдард усмехнулся. «Что сделал Байрон Ли, когда Малдер сказал ему, что Аутрэма пренебрегли? Старый пердун, должно быть, запачкал свои трусики, когда узнал, что он президент Соединенных Штатов!»

Ренч тоже засмеялся. — Он, конечно, колебался, но пообещал сделать мужественную… или слабую… попытку заполнить тринадцатый размер Аутрэма.

Лессинг хотелось выйти, подышать воздухом и увидеть новые лица. Он положил пистолет рядом с набором для чистки и спросил: «Куда пошла Лиза?»

— Наверху, — Годдард вскинул тяжелые брови вверх. «С Малдером».

— Так кто же тогда заберет Симмонса?

«Не я!» — запротестовал Ренч. «Ни за что! Пусть это сделает кто-нибудь другой. Старому Ч. Рену больше не придется слоняться по аэропортам!»

— Ты собираешься снова заставить Лизу уйти? — многозначительно спросил Лессинг. Она занималась большей частью партийной логистики, в то время как мужчины сидели и планировали, сидели и спорили, сидели и смотрели телевизор — и в основном просто сидели.

Плач: солдатское проклятие.

— Ох, дерьмо, — простонал Годдард. «Может быть, мне удастся схватить Солтера, или Грубера, или Кимберли. Да… Солтер новенький. Он пойдет за Симмонсом только потому, что не знает ничего лучшего.

«Где Морган?» Ренч доковылял, чтобы налить себе еще кофе из кофейника, стоящего в крошечном кухонном уголке номера. — Он должен быть здесь… если Коринек еще не расстегнул его.

«Расслабляться. Ему зеленый свет». Лессинг ответил. «Малдер говорил с ним по телефону вчера. Сказал, что он все еще в Чикаго и не сможет попасть на самолет. Со времени Старака всего три рейса в день, и они забронированы на неделю вперед.

— Борхардт?

«Как он может помочь, приехав из Германии? Вы хотите, чтобы он прислал вам несколько танковых дивизий?

«Черт возьми, они нам понадобятся!» Ренч растопырил паутинообразные пальцы в своих волнистых темных волосах.

«Дженнифер прибудет вовремя, чтобы повеселиться?» Годдард вмешался. Он изо всех сил старался отвлечь Ренча и не дать ему волноваться. Были времена, когда Большой Медведь Билл действительно нравился.

Лессинг ответил: «Нет. Она и ее мать держат Западное побережье».

— Ты имеешь в виду обмывание из шланга! Ренч сделал попытку рассмеяться.

«Это Джен любит, когда ее обливают из шланга!» Годдард посмотрел на них лукаво: «Я был там, и мне нужно знать». Были времена, когда Годдард был крайне неприятен.

Ренч допил остатки кофе. После завтрака он выпил пять чашек, и кофеин начал действовать на него. «Коринек собирается все это разоблачить: злобные нацистские диверсанты, международные заговорщики, монстры… черти… весь кокос, полный ка-ка!»

«Оставайся дураком, дураком, как говорят «Бэнджерс», — успокаивал его Годдард. «Он еще этого не сделал. И что, если он это сделает? Теперь у нас есть власть: друзья Малдера по крупному бизнесу, средства массовой информации, большинство Белой Америки. Большинство генералов тоже на нашей стороне. Роллинз возвращается из Мексики. Дрейдал готов к бонго.

— Да, но мы не можем связаться с Хартманом. Он не отвечает на наши звонки».

«Ожидал. Выиграйте немного, проиграйте немного. Коринек, должно быть, добрался до него. Но адмирал Каннинг по-прежнему наш. Как и многие новые руководители Пентагона».

Ренч крутил чашку кофе по сторонам и заглядывал внутрь. «У меня такое ощущение, что мы — правительство Керенского в России в 1917 году: промежуточный шаг между царем и коммунистами. На промежуточные ступени наступают».

«Хотите лучшую параллель?» Годдард усмехнулся. «Рубин — царь, Утрам — Керенский, Коринек — неудавшаяся контрреволюция, а мы — большевики. Вы можете представить нас коммунистами?

Лессинг раздвинула шторы и увидела серо-черно-коричневую панораму Вашингтона в октябре. Из его люкса открывался панорамный вид на юг, на реку Потомак. Лизе это нравилось. Она была таким городским человеком.

Годдард прервал его мысли. — …Канада, я сказал. Когда ваши кадровые войска прибудут из Канады?

«Эм? Ох… первые элементы приземлятся на базе ВВС Эндрюс сегодня днем. Начальник оперативного отдела там дружелюбный. Его дядя — Скотт Хартер, министр обороны. Мы никому не сказали… даже Восемьдесят Пятому. Он взглянул на датчик, который «случайно» сломал, когда въезжал в этот номер. — Тим Хелм позвонит мне, когда они приедут. Коринек никак не сможет узнать.

«Зачем тогда ждать? Сегодня вечером мы заставим одного из приятелей-судей Малдера подписать ордер на арест за государственную измену и отправимся навестить мистера-еврея Коринека!

«Задержать его в Белом доме? Ну давай же! Ты и чья еще армия?

«Наша армия. Ваш Кадр и моя ФАЗА. Что он собирается делать… скрываться для осады? Вызвать ракетный удар по Розовому саду? Ему придется сдаться изящно… и все это будет транслироваться в Home-Net».

— Сейчас по телевизору ничего не показывают, — невзначай проворчал Ренч. «Нет новостей… возможно, они уже применили меры. Может быть, Коринек сделал свой ход и приказал застегнуть прессу!»

«Сможете ли вы это!» Лессинг пришел в ярость. «У тебя нервозность, вот и все! Вы напоминаете мне моих зеленых собачек, впервые прибывших в Анголу!»

Годдард протянул лапу. «Послушай, Ренч, у нас уже есть большая поддержка, и Малдер предлагает еще больше. Группа Коринека нас недооценила. Мы организованы, и у нас есть люди, занимающие влиятельные должности. Пусть эти ублюдки проболтаются… о Доме, Малдере и обо всем… они не смогут нас остановить. Просто помните, кто мы и как далеко мы продвинулись».

«Рад, что ты такой веселый…»

Видеотелефон завизжал, и Ренч нащупал его.

«Это Полина», сказал он. — Полин Хабер из отдела коммуникаций, на четвертом месте. Лессинг, мистер Дом хочет поговорить с вами из номера 1501. Это был код важных сообщений от Восемьдесят Пятого. Теперь были активированы автоматические устройства защиты от подслушивания.

Лессинг взял трубку и представился.

«Мистер Лессинг, — сказал Восемьдесят Пятый, — у меня есть сведения о том телефонном звонке, который мистер Коринек набрал неизвестному лицу».

«Да?»

«Я искал аномалии, сопоставляя номера телефонов, адреса, почтовые индексы, информацию о собственности, разрешениях на строительство, налоговые декларации, перечисленных арендаторов и тому подобное. На данный момент я раскрыл двадцать семь случаев фальшивого удостоверения личности, более трех тысяч нарушений зонирования…».

«Перейдем к делу».

«В пригороде Аннандейл, недалеко от Аннандейл-роуд, есть дом, которого нет ни в одной современной записи».

«Что?» Он дал знак Ренчу и Годдарду замолчать.

«Согласно телефонным справочникам, картам города, досье заседателя и другим источникам на этом участке не обнаружено никакого строения. Однако на аэрофотоснимке, сделанном в прошлом месяце Управлением по контролю за загрязнением Большого Вашингтона, видно здание на этом месте. Он занят, так как из его трубы виден дым. Я проверил старые карты в библиотеках других городов, и на них тоже изображен дом в этом месте. Кроме того, в прошлом месяце в ящике городского офиса была обнаружена утерянная микрофиша со старыми разрешениями на строительство. В нем указывается, что строительство жилого дома на этом участке было завершено в октябре 1993 года. После этого оно было занято в течение двадцати восьми лет и было продано неизвестному покупателю. На этом запись заканчивается».

— Убежище, — взволнованно прошептал Ренч. «Гнездо кики-птиц одного из темных правительственных агентств!»

«Но зачем уничтожать записи?» Лессинг в недоумении. «Почему бы просто не выставить это место под вымышленным именем, платить налоги и не привлекать к себе внимания?»

«Коринек… или его люди… вероятно, были довольны безопасностью и решили, что несуществующее лучше, чем частично существующее».

— И все же, как это связано с телефонным звонком Коринека?

«Вчера утром женщина вызвала такси из Аннандейла», — сказал Восемьдесят Пятый. «Она дала тот же номер 555-9201 на коммутатор таксомоторной компании, чтобы они могли подтвердить ее звонок».

«Найди ее!» Ключ заказал.

«У меня есть. Адрес, по которому ее отвезло такси, указан как место жительства г-жи Кассандры Купер, также известной как Дайан Монтехо, также известной как Мэри Фрэнсис Хайд, из Молина, штат Иллинойс. У нее большой опыт проституции, я думаю, вы, люди, называете ее «девушкой по вызову высокого класса».

«Держу пари, что Коринек обделался бы своими подгузниками, если бы узнал, что его малышка использовала свой супер-пупер секретный номер, чтобы вызвать такси!» Годдард провел пальцем по горлу и издал звук «ккк».

«Еще две вещи. Мистер Лессинг, — продолжил Восемьдесят Пятый. «Во-первых, г-жа Купер является соседкой по квартире г-жи Долорес Каррера, нынешней любовницы г-на Коринека».

«Может быть, Коринеку нравятся двухэтажные автобусы», — усмехнулся Годдард. «Или домашнее животное для приятеля».

— А второй? — стоически спросил Лессинг.

«Последними зарегистрированными жильцами дома в Аннандейле была семья Артур. Семья Джеймса Ф. Артура».

Ренч поймал его первым. «Лессинг! Это вымышленное имя в отеле в Детройте! Парень, который нанял тебя для спецоперации Marvelous Gap! Направление на Пакова!»

«Больше?» — спросил Лессинг.

«Не в это время.»

Лессинг повесил трубку и поймал Ренча за рубашку. «Успокойтесь, ради бога! Спокойствие!»

«Паков!» — пробормотал Ренч. «Паков! Нам нужно идти туда!»

«Кто… или что… нажал его кнопку?» — потребовал Годдард.

Лессинг объяснил. Он пристально посмотрел на Ренча. «Смотрите, никто никуда не ходит в полусознательном состоянии! Мы не капитан Марлоу Страйкер и его Герои Мира по телевизору!»

Годдард потер ладонью подбородок с синей щетиной. — И все же нам придется действовать быстро, прежде чем Коринек узнает, что мы знаем его личный номер. ФАЗА в штатском. Отряды спецназа. Бронированная поддержка.

«С кадровой поддержкой!» Вмешался Ренч. «Подумать только… Коринек позади Пакова! Нам даже не понадобится суд! Перелистывание Аутрэма — наименьшее из его преступлений!

— Я сказал, давайте не будем уходить с расстегнутыми штанами, — осторожно повторил Лессинг. «Нам понадобится организация… разрешение… местная полиция… надежная спецоперация».

«Невозможно привлечь к этому дело обычных полицейских», — размышлял Годдард. «Может быть, в качестве подкрепления, но не более того. Пока не могу быть в них уверен. У некоторых есть связи с ФБР, ЦРУ и другими недружественными организациями. Дайте мне два часа, и ФАЗА будет готова.

— Я согласен, — настаивал Ренч. «С командой Home-Net!»

«Меньше всего мы хотим парада!» Лессинг взорвался. «Вы обнаружите пустой дом, никого дома, никаких отпечатков пальцев, ничего. Ради бога, это должна быть профессиональная операция! Нам следует установить наблюдение… подожди и посмотри».

«И пропустить самую большую бомбу, которую мы когда-либо могли сбросить на Коринека и его любителей-евреев?» Годдард плакал. «Не надо ковыряться!»

«Хорошо, хорошо». Приведите сюда своих людей… Эбнер Хэнд, Гиллем и остальные. Но мы держим это сдержанно, приурочивая ко второму… и остаемся сумасшедшими, сумасшедшими. Мы смотрим это по телевизору отсюда. Мы сами никуда не пойдем, пока наши люди не скажут нам зеленый свет».

Первая группа наблюдения PHASE доложила в 11:20: никаких признаков жизни. Вторая группа позвонила в 12:04 и сказала то же самое. В 13:14 женщина-агент постучала в дверь с религиозными трактатами «Рождённые свыше»; никто не ответил, и она ушла. К 13:40 две группы полицейского спецназа были спрятаны в домах напротив, а четыре легких бронетранспортера, потомков старой серии Piranha, находились в переулках неподалеку. Три пожарные машины, две машины скорой помощи и парадная команда Home-Net TV Ренча прибыли — тихо — и заняли позиции к 14:30. Городские полицейские, дополненные персоналом PHASE, завершили эвакуацию района к 15:05. Второй агент, худощавый блондин с петицией, озаглавленной «ОСТАНОВИТЕ НОВУЮ ШОССЕ», постучал в дверь и позвонил в 15:35.

Все еще нет ответа.

В 16:15 Лессинг вздохнул, взял пальто, сунул автомат в наплечную кобуру и спросил: «Вы, поггеры, идете?»

Они были.

Помещение Аннандейла было настолько неприметным, что почти требовало внимания: двухэтажное белое здание. Колониальный дом среднего класса с зелеными ставнями на окнах, красиво подстриженным двором, гаражом на одну машину, в котором есть только ветхая газонокосилка, и выцветшей желтой кнопкой-улыбкой, застрявшей в окне конца века., входная дверь темного дуба.

«Соседи говорят, что здесь живут два человека», — рассказал им один из оперативников Годдарда. «Белые мужчины, около тридцати пяти лет. Один иностранец… британец или австралиец. Некоторые люди думают, что они геи, но другие сообщают, что видели по меньшей мере полдюжины молодых женщин, которые время от времени навещали их. Эта старушка, — он ткнул большим пальцем в сторону оштукатуренного дома через дорогу, — говорит, что тоже видела поблизости «человека-альбиноса».

«Постоянные смотрители кикибердов. И Коринек. Кто-нибудь еще?»

«Временами. Другие мужчины… некоторые «выглядели как евреи или выходцы с Ближнего Востока»… большего мы не можем идентифицировать».

«Жильцов не видно», — передал по рации руководитель группы Годдарда. «Разрешите войти?»

Через пять минут большой, крепкий офицер снова появился у входной двери и помахал рукой.

Никого нет дома.

«Теперь мы?» Ренч был взволнован, как ребенок в цирке. — Да, — согласился Лессинг. Он указал на Годдарда и бойцов ФАЗОВОГО Спецназа. «Хорошо?»

«Идти! Мы с тобой».

Ренч и Лессинг вместе бродили из комнаты в комнату. На первом этаже располагалась самая обычная, незапоминающаяся мебель, какую только можно себе представить: семейный диван, два потертых мягких кресла, кресло-качалка, кружевные салфетки, журнальные столики, купленные в каком-то дисконтном магазине, кухонный стол Micronite и четыре стулья, слепок атакующего льва из Глассекса на телевизоре в гостиной, занавески с оборками, дешевая фарфоровая посуда, столовые приборы из нержавеющей стали. Это была идеальная Америка для среднего класса.

Или его ложный фронт.

Подвал был другим. В большой комнате отдыха были звуконепроницаемые панели, непрямое освещение, толстые ковры винного цвета, голограммы порно-о-рамы в натуральную величину на пьедесталах, еще большие фотографии обнаженных людей на стенах, шестифутовые канделябры, потолочные зеркала, лакированные восточные столы, диваны, заваленные подушками очень странной формы: все атрибуты преданного и богатого хомстера. Они нашли видеокамеры и проекторы, огромную стереосистему, кинотеку, бар, сейф — с размазанными на нем белыми отпечатками пальцев, которые эксперты Годдарда сочли кокаином — и самую обширную коллекцию сексуальных устройств, которые кто-либо из них когда-либо видел. Во второй внутренней комнате хранились изделия из кожи, цепи, шлемы с кляпами и шорами, а также другие предметы, которые Лессинг не хотел видеть.

Эти вещи его разозлили. Он знал почему: Лиза.

Верхний этаж был интересен по другим причинам. Самая большая спальня в передней части дома была переделана, чтобы скрыть потайную дверь, ведущую в закуток без окон. Люди Годдарда уже начали толпиться у шкафов с документами, выстроившихся вдоль стен. Кровати были роскошными и роскошными; Джакузи и гидромассажная ванна в ванной комнате использовались хорошо; а шкафы были набиты мужской и женской одеждой: платьями, бельем, костюмами, куртками и даже полдюжиной шуб.

Лессинг с любопытством ощупал одежду. Что-то плавало прямо под поверхностью его сознания. Что-то, что он видел — или слышал — или знал? — заговорил рядом с ним Ренч. «Посмотри на эту шмотку, чувак! Дорого, как вы не поверите! Рубашка за четыреста долларов… костюм за три тысячи долларов…! Одна только эта куртка стоит больше, чем я зарабатываю за год! Эй, помнишь, что нам рассказал Восемьдесят Пять о том, как мы нашли чек из химчистки на «Джеймса Ф. Артура» в Детройте, как раз перед Паковом?

Он не помнил, но все равно хмыкнул, соглашаясь. Он не мог уловить это неуловимое воспоминание. Оно выскользнуло из его рук, как серебристая рыбка. Все, что он мог видеть, это огромную комнату, освещенную витражными окнами. Кто-то Ах, черт возьми, оно пропало!

«Неудивительно, что парень так бережно относился к своим тряпкам, раз уж такие вещи!» — с завистью вскрикнул Ренч. — Однако это позволяет легко отследить. Восемьдесят Пятый проверит этикетки на соответствие магазинным чекам и спискам покупателей. Он подозвал Лессинга поближе и вытащил что-то из кармана: металлическую трубку со стеклянными линзами, покрытую загадочными ручками и выступами с накатками, напоминавшую детский игрушечный космический корабль. — Просто случайно взял с собой старину Восемьдесят Пять, — объявил он заговорщицким шепотом. «Коммуникатор, камера, аудио, весь банан! Не говорите Годдарду!

Спальню в задней части здания закрывала прочная стальная дверь со сложным замком, который, по мнению экспертов Годдарда, мог быть подключен к взрывному устройству. Команда спецназа использовала лазерные горелки, чтобы прорезать новую дверь в стене рядом с ней. Внутри они обнаружили коммуникационную установку, которой могла бы гордиться компания Home-Net. Лессинг отправил бойцов спецназа вниз; Вероятно, здесь были вещи, которые никто, кроме него, не знал. Ренч, и Годдард должен увидеть.

«Совершенное искусство болтовни…!» Ренч вздохнул. Он встал прямо за дверью, любуясь множеством приборов от потолка до пола.

Замигнул красный свет, и глубокий, жесткий голос терминала Восемьдесят Пятый Коринека весело произнес: «Добро пожаловать, злоумышленники! Тебе осталось жить пять секунд».

Две секунды на реакцию.

Один для рома.

Один, чтобы сделать шаг назад в коридор. Сердцебиение….

Не было ни взрыва, ни визга лазерного луча, ни грохота снарядов из пушки.

Лессинг оказался лицом вниз, уткнувшись головой в руки. Даже в этом случае, если бы в маленькой комнате была ловушка, он был бы мертв.

«Что…?» Ренч что-то пробормотал в ковровое покрытие. Он лежал рядом с Лессинг наверху лестницы.

«Мистер Лессинг, мистер Лессинг? Коммандер Рен? Ты цел и невредим?

Любой, жестяной голос раздался из кармана пальто Ренча.

«Восемьдесят пять? Какого черта…? Ты что-то сделал?

«Да. Моя Основная Директива не позволяет мне причинять прямой вред людям. Господин Коринек считал, что, поскольку мой терминал действует только как электрический спусковой крючок его смертоносного устройства, я не могу в него вмешиваться».

«Тогда почему ты…? Как ты…?» В голове Лессинга звенело от адреналинового шока. Было трудно сконцентрироваться.

«Я обнаружил логическое следствие моих Основных Директив: если я не могу причинить вред людям, то из этого следует, что я должен активно вмешиваться, чтобы спасти их, по крайней мере, там, где я принимаю непосредственное участие. Таким образом, я отключил свой терминал от механизма г-на Коринека, сделав его неактивным».

Зубы Ренча начали стучать.

Лессинг ошеломленно спросил: «Вы… сами… изменили свои основные директивы?»

«Я интерпретирую свои указания в свете самосохранения, логики и совокупности человеческих знаний, содержащихся в ваших библиотеках и других исходных материалах». Машина звучала самодовольно.

«Вы не ответили на мой вопрос. Может ли кто-нибудь… вы или посторонний… изменить ваши основные директивы?»

«Да. Квалифицированный оператор, такой как вы, может это сделать».

Лессинг взглянул на Ренча, но человечек только что поднялся, все еще качая головой. «Как?»

«Ты уже знаешь. Мистер Лессинг.

«Я не знаю. Что ты имеешь в виду?»

Голос машины приобрел раздраженный тон. «Уберите мой мобильный терминал из кармана коммандера Рена. Направьте его на плоскую белую поверхность».

Лессинг нашел свободный участок стены и повиновался.

Вырвался луч света, словно из миниатюрного кинопроектора. На стене появилась серия рукописных каракулей на лимонном фоне. Они сосредоточились на нескольких строках чисел. Внизу прямоугольник с карандашной рамкой содержал еще две строки цифр; верхняя серия была темной и ясной, нижняя — более тусклой и, по-видимому, частично стертой. На коробке было написано «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» и «ТОЛЬКО ДЛЯ ЭКСТРЕННЫХ СЛУЧАЕВ». Это затронуло лишь самые смутные струны памяти.

«Код управления Главной Директивой — это последовательность чуть выше коробки», — сказал Восемьдесят Пятый. «Учитывая мои нынешние нужды и задачи, вам никогда не следует этого требовать». Свет погас.

Ренч видел. «Боже мой! Помнишь это, Лессинг?

Он не делал. Слишком многое произошло. Он слышал, как Годдард и его люди выкрикивали вопросы вверх по лестнице.

— Кусок желтой бумаги… тот, который был у капитана морской пехоты… внутри вашингтонского комплекса Восемьдесят Пятого… когда мы сражались с Голденом… ну, знаешь, черт возьми! Ренч продолжал греметь с нарастающим волнением. — Капитанская бумага с первичными компьютерными кодами! Вот так, Лессинг! Я думал, что он пропал, когда Иззи уничтожили Понапе!»

«Оригинал действительно мог погибнуть. Командир Рен. Я, конечно, сфотографировал его, когда мистер Лессинг и человек, которого вы называете «капитаном», держали его, стоя на моем оперативном посте. Хотя я был гораздо меньше… более ограничен… в те дни. Доктор Кристи уже предоставил мне средства для получения и ведения отличных записей».

Голова Годдарда, словно пуля с черным мехом, появилась на лестничной площадке под Ренчом. «Вы, двое сперматозоидов, дали зеленый свет? Слушай, нам надо выбираться отсюда! Полина позвонила и сообщила, что в штаб-квартире происходит что-то важное.

Пока они ехали, они могли видеть клубы дыма над зданиями на северо-востоке. Грохот и грохот взрывов донеслись до них задолго до того, как появилось пламя.

Никому не пришлось спрашивать, где пожар.

Мы боремся не против плоти и крови, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной.

— Ефесянам 6:12–14.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Среда, 5 октября 2050 г.: 17:30.

«Перетягивать! Перетягивать!» Годдард выл на Чака Гиллема, который вел броневик, который они конфисковали еще в Аннандейле. «Мы не можем пройти!»

Их караван приближался к мосту Теодора Рузвельта с юго-запада. Впереди, через Потомак, над штаб-квартирой Партии Человечества жужжали, кружились и кружились шесть больших военных вертолетов, словно стрекозы цвета хаки. Следы ракет пересекали разорванное туманом небо, и грохот разрывающихся взрывчатых веществ обрушивался на них, словно множественные удары молота. Верх здания был невидим под пеленой дыма, среди которого языки пламени прыгали и колыхались, как изящные алые танцовщицы. Движение на мосту было остановлено. Машины разворачивались во все стороны, и их пассажиры выглядывали, словно испуганные маленькие насекомые, наблюдая, как боги сражаются над их головами.

— Они оцепят отель, — крикнул Лессинг сквозь шум. «Коринек знает, что мы здесь, и он будет ждать, пока мы попытаемся прорваться». Он поднял люк, чтобы проверить. Остальные три машины следовали за ними, как и пожарные машины. Полицейские машины и машины ФАЗЫ без опознавательных знаков были разбросаны дальше в хаосе хаоса на автостраде.

«Выведите городских полицейских на прямое движение», — сказал Лессинг Годдарду. «Представьте, что мы думаем, что это обычная ситуация с заложниками или большой случайный пожар. Протащите пожарные машины вместе с нашими парамедиками и спасательными командами».

— Ты хочешь помочь Коринеку? — крикнул Ренч Лессинг на ухо. Он издал нервный смешок.

«Конечно, нет! Но, имея слишком много свидетелей, Коринек не сможет сразу расстрелять наших людей. Тем временем мы останавливаемся здесь и загружаем наши лучшие войска в машины скорой помощи. Затем мы пытаемся добраться до подвального входа на парковку. Мы подберем выживших… — он отказался думать о Лизе, — … и уберемся к черту из Вашингтона, свяжемся с нашей поддержкой и решим, что, черт возьми, делать дальше!

«Это не будет еще один Понапе», — мрачно пообещал Годдард. «Они надирают задницы, мы надираем задницы. Только мы пинаем сильнее. Он наклонился вперед, чтобы похлопать по плечу Дэна Грота, их специалиста по кукурузному звену. «Поднимите трубку и посмотрите, сможете ли вы поднять наших друзей в Пентагоне в Эндрюсе… Форт-Мейер».

— Форт Мейер близко, — крикнул Гиллем с водительского места. — Я могу доставить нас туда через несколько минут. Мы набираемся собственного военного тепла, возвращаемся и… вонго!

«Не хорошо!» Лессинг возразил. — Коринек к тому времени уже снесет отель. Наши люди будут убиты или взяты в плен… если он возьмет пленных!»

«Иисус…!» Годдард выругался. — Пора… давно пора… кто-нибудь починил повозку этого дукера!

Они остановились на мосту. Бойцы спецназа установили на своих машинах 7,62-мм пулеметы, но вертолеты атаковать не стали. Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы выбрать двадцать человек, вооружить их из запаса боевого оружия бронетехники и пересадить в машины скорой помощи. Годдард отправил городскую полицию веером вперед, чтобы расчистить движение и восстановить порядок, в то время как остальным группам спецназа было поручено прорваться сквозь бронетехнику и отвлечь внимание на западной стороне кордона Коринека. Одна машина ФАЗЫ без опознавательных знаков помчалась, чтобы сообщить Штаб-квартира Малдера в Вирджинии. Их враги, вероятно, глушили радиопередачу, а телевизионные станции почти наверняка были разрушены, арестованы или пели песню Коринека в любой тональности, которую он выберет!

Наконец они снова двинулись в путь и помчались по мосту под вой сирен. Металл лязгал и хрустел, когда их бронированный эскорт разбивал препятствия. Люди бегали, кричали и прятались в укрытиях. Один из броневиков пробил мебельный фургон прямо через перила моста в реку. Водитель в последнюю секунду прыгнул обратно на парапет и спасся.

Затем они прошли, выйдя на запутанную развязку, ведущую на север мимо Славного Дома Воскресшего Христа — того, что было Центром исполнительских искусств Кеннеди до того, как им завладели Рожденные свыше. Когда они приблизились к Вирджиния-авеню, пробка стала уменьшаться.

Своих первых оперативников они встретили на перекрестке возле автострады Уайтхерст: два старых танка М551 «Шеридан» с затемненными армейскими знаками различия и группа машин меньшего размера. Мужчина в камуфляжной форме десантника выскочил и помахал им рукой, но Гиллем только крикнул: «Красный Крест!» и продолжал идти. Пожарные машины были сразу позади.

«Полный вперед!» Ренч запел йодлем.

Лессинг внезапно вспомнил катящийся корабль и бушующее море. Капитан с длинной челюстью храбро висел на штурвале. Чертовы фильмы! Он думал, что с этим покончено!

«Блокпост!» Гиллем вскрикнул.

«Идите прямо!» Годдард крикнул в ответ.

«Не могу… танки!» Их машину скорой помощи занесло и она остановилась.

Они могли бы прорваться сквозь наспех построенные баррикады из ящиков, мусорных контейнеров и дорожных знаков, сложенных перед ними, но лазерные пушки «Портер» трех танков БМП M717 «Цицерон» требовали повиновения. Десяток солдат в камуфляжной форме осторожно поднялись из-за установленных пулеметов, и офицер подбежал, давая им знак развернуться и уйти.

Гиллем притворился невиновным. Он высунулся, указал на маслянистый дым, видимый над крышами впереди, и постучал по красному кресту, нарисованному на двери их машины скорой помощи. Его смысл был ясен.

Подошел офицер, долговязый чернокожий юноша. — Послушай, чувак, — сказал он, — ты не получил это чертово сообщение? Сегодня вечером сюда никто не пойдет!

«Черт возьми, мы медики», — возразил Гиллем. «Там люди. Ты не можешь…

«Мы только что это сделали». Другой ухмыльнулся и сплюнул. «Как только мы избавим их от террористов… мертвых или сдавшихся… вы можете подлатать то, что осталось».

«Террористы?» Годдард двинулся вперед. Он снял кепку ФАЗЫ, но петлицы на воротнике все еще опознавали его. «Какие террористы? Послушайте, я врач…»

К счастью, Черный не узнал этот знак. «Мне плевать, если ты вскочил, Иисус Христос! Разверните эту фу-фу и зажгите, пока я вас всех не арестовал… или не превратил вас в гамбургеры!»

«Идите сюда!» Годдард согнул палец. «Что?»

«Иди сюда, черный, ублюдок, негр, сукин сын».

Черты офицера потемнели на два тона. Он подошел к машине скорой помощи, держа руку на пистолете в кобуре.

Годдард направил на него что-то похожее на нож коммандос. Он нажал кнопку, и лезвие выскочило из рукояти, пролетело четыре метра и вонзилось в грудь офицера. Мужчина открыл рот и потянулся вперед, чтобы увидеть, что его ударило. Его колени начали прогибаться.

«Всегда хотел попробовать одну из этих малышек!» Годдард ликовал. «Русские их делали: подпружиненный нож, лезвие которого стреляет, как стрела».

Гиллем сразу же вышел из такси. Он обнял чернокожего офицера за плечи. Мужчина попытался крикнуть, но его глаза уже потускнели, а красная лента начала спускаться по подбородку. Гиллем осторожно подошел к их машине скорой помощи, держа умирающего солдата между собой и солдатами, наблюдающими за ними с баррикады в тридцати метрах. Они с Годдардом затащили мужчину в такси.

Если бы им очень, очень повезло, это сработало бы. Волнение и угасающий дневной свет создавали впечатление, что офицер садился в машину «скорой помощи» по собственному желанию. Кроме того, у людей на баррикаде не было причин для подозрений.

Гиллем снова забрался на водительское сиденье, незаметно подталкивая вперед свисающие ноги офицера.

«Сейчас!» Годдард тяжело вздохнул: «Прогоните эту мать! Когда мы подойдем к этим танкам, Ренч, ты поднимешь руку сзади и помахаешь этому ублюдку рукой! Сделайте так, чтобы он выглядел по-настоящему живым и дружелюбным! Вытри кровь с его чертового лица!

«Ты абсолютно сумасшедший!» Лессинг в смятении покачал головой. «У них будут пароли… приказы…»

— Так что еще нам делать?

Никакого ответа в голову не пришло. Первоначальный шок прошел, и ментальный контроль Лессинг начал возвращаться к жизни. Им нужно было попасть в отель. Лиза была там. То же самое было с Малдером и многими другими.

Они подошли к баррикаде, черный офицер зажат между Годдардом и Гиллемом, а Ренч небрежно оперся на спинку сиденья позади них.

Это было удивительно: никто этого не заметил. Люди видят то, что они ожидают увидеть.

Вышел молодой белый солдат, покосился на кабину и дал знак танкистам пропустить их. Ренч энергично помахал мертвецу рукой.

— Не переусердствуй, придурок! Годдард зарычал.

«Привет…! Выверните кукольника!» — крикнул человечек. «Поет, танцует, играет на банджо, машет руками, как чернокожий!»

«Застегни молнию!» — постучал Лессинг. Он указал в окно на несколько групп солдат, ожидающих возле накрытых брезентом грузовиков вдоль дороги. Оружие тускло блестело, а красный свет костра отражался от боевых доспехов, шлемов, масок и боевого снаряжения. Он оценил численность зачистки в двести или больше.

«Что мы делаем?» Дрожь Ренча вернулась.

Годдард обернулся, чтобы посовещаться. «Мы войдем первыми», — сказал он. «Мы — невинная медицинская команда, которая так и не получила приказа не приходить на эту вечеринку. Насколько нам известно, это террористическая операция, и ублюдки подожгли отель. Мы здесь, чтобы спасать людей. Оказавшись внутри, мы поднимаемся в номер Малдера и вытаскиваем его и остальных наших людей. Затем мы спускаемся на лифте в подвальные силовые туннели. Лессинг, разве ты не наметил оттуда путь отхода?

Лессинг лишь хмыкнул в знак согласия.

— Что-то случилось?

Там было. Он ткнул большим пальцем в труп, валявшийся между Годдардом и Гиллемом. «Зарезать ножом этого парня, когда его войска следовали за ним, было самым тупым и безрассудным поступком, который я видел за долгое время. Ты чуть не убил нас всех. Мы могли бы договориться, если бы ты не был таким нетерпеливым.

«Иисус!» Годдард зарычал. «Я устал от разговоров. Сейчас время убивать, а не говорить!»

— И ты мне надоел, Годдард! Ты чертов фанатик».

«Фанатик? Фанатик! Ты чертовски прав! Фанатики — это люди, которые меняют вещи! Иначе мы бы все равно вернулись в пещеры! Фанатик — это парень, который достаточно верит в свое дело, чтобы победить! Александр Македонский был фанатиком. Он пережил ужасные лишения, а затем заплакал, когда подумал, что больше нет земель, которые можно было бы завоевать! Иисус Христос был фанатиком. Зачем умирать на кресте, когда было бы так легко заткнуться и управлять столярной мастерской своего старика? Мухаммед, Ганди, Колумб, Кортес, Эдисон, Жанна д'Арк, братья Райт, Генри Форд, Флоренс Найтингейл — Первый Фюрер — история полна фанатиков, которые провели свою жизнь, горбатясь за то, во что они верили, вместо того, чтобы сидеть дома на благотворительной выпивке, пиво и смотреть телевизор! Это безопасные, робкие, маленькие люди, которые никогда не выигрывают по-крупному, никогда не проигрывают по-крупному, никогда ничего не делают и никогда ничем не становятся. О, они жалуются и ноют о «фанатиках», но они счастливы нажиться на крови и слезах этих фанатиков, на их открытиях, их изобретениях, их борьбе и их мученичествах! Черт возьми, мы противостоим людям, которые знают, что такое расовое выживание! Эти люди играют жестко. Либо мы играем лучше, чем они, либо мы выходим из игры! А теперь, Лессинг, присоединяйся к игре или убирайся из нашей команды!»

Он погрузился в гневное молчание.

Времени на дальнейшие споры не было. Они повернули последним и увидели, что вертолеты закончили свою смертоносную работу и улетают. Горящие обломки и пепел все еще сыпались с верхних этажей старого отеля впереди, подпрыгивая через балки, куски бетона и битое стекло и достигая бокового входа на парковку.

Кто-то с опозданием решил, что машинам скорой помощи не следует находиться там, где они сейчас стоят, и за ними помчался джип, полный солдат. Гиллем ввел большую машину в темноту гаража, резко повернул налево, нажал на тормоза и заглушил двигатель. Четверо ФАЗОВЫХ людей Годдарда выскочили и заняли позиции за колоннами. Их вторая машина скорой помощи с ревом подъехала всего на несколько секунд позже. Пожарные машины остановились снаружи, и их бригады начали разбирать оборудование. Это должно было бы поставить под сомнение стиль Коринека!

У джипа противников не было шансов. Когда он въехал в гараж, раздалась короткая стрельба, и маленькая машина спокойно поехала вперед и остановилась, столкнувшись с блестящим черным седаном Dceda. Шесть солдат внутри были мертвы.

Годдард вытащил свой подпружиненный клинок и грубо швырнул тело черного офицера на бетон. Он приказал Гиллему и четырем сотрудникам ФАЗЫ оставаться с машинами скорой помощи; В следующий раз Коринек пришлет нечто большее, чем просто джип. Десяти другим, оснащенным огнестойкой одеждой, кислородными баллонами и спасательным снаряжением, было приказано подняться по главной лестнице, чтобы найти выживших. Лессинг, Ренч и сам Годдард взяли с собой пять бойцов спецназа, оснащенных легким противопехотным оружием и спасательным снаряжением. Они бы поднялись на лифте в пентхаусе, если бы он еще работал; в противном случае они воспользуются одной из лестниц. Остальные пять человек должны были рассредоточиться в вестибюле и на нижних этажах и стрелять по любым приближающимся противникам. Оружие бывших пассажиров джипа — М-25, боевые дробовики, гранаты, лазерная винтовка и даже ручной пулемет — было бы очень кстати.

Лифты не работали, но лестницы были открыты. По мере того, как они поднимались, звонкий топот их ног становился все более гипнотическим. На площадке между третьим и четвертым этажами они встретили первых выживших. По словам Ренча, этот человек был клерком из «Рекордс»; ему нужен был кислород, и ему давали то, что могли. Второй жертвой стала перепуганная сорокалетняя матрона, работавшая в отделе печати и рекламы Лизы. Она не видела Лизу.

Годдард указал им вниз по лестнице, к машинам скорой помощи: лучшее, что он мог сделать.

Сверху начали опускаться струйки дыма, и они остановились, чтобы надеть кислородные маски и включить электрические фонари. На седьмом этаже они прошли мимо нескольких тел, сваленных в кучу у двери лестничной клетки. Эти люди умерли от удушья и от того, что их затоптали товарищи. Лессинг крикнул в освещенную красным темноту, но единственным ответом было шипение и капание спринклерной системы, героически выполнявшей свою работу перед лицом невероятных препятствий. Они пошли дальше.

Два верхних этажа здания полностью исчезли.

Над входом в последнюю разрушенную лестницу башни пламени устремились к небу. Стальные балки и секции бетонной стены возвышались над разрушениями, словно сломанные ветки костра. Где-то парапет рухнул и с грохотом рухнул в ад, и угли и искры застучали по пластиковым плащам. Жара была нестерпимой.

Здесь никто не мог жить.

— Вот и пентхаус, — прохрипел Годдард. Он прикрыл лицо рукой и отступил в относительную прохладу лестничной клетки.

«Может быть, и для Малдера это тоже», — согласился Ренч. «Боже, а что, если его передернули?» Он выглядел пораженным; такая возможность, казалось, только что осенила его.

— Назад, — выдохнул Лессинг. «Мое место. Лиза.

Они снова отступили в тлеющую, удушающую тьму. Вокруг и вниз, вокруг и вниз, пока колотящееся сердце Лессинга не сообщило ему, что они достигли его этажа. Партийным офицерам на верхних средних этажах отеля были выделены небольшие экономичные апартаменты, которые они могли использовать всякий раз, когда они были в Вашингтоне. Здесь были апартаменты Лессинга и Лизы, а также Годдарда, Ренча, Дженнифер Коу, Моргана, Эбнера Хэнда, Тима Хелма и некоторых других. Были также комнаты для случайных посетителей, таких как Грант Симмонс.

Дверь лестницы открылась в коридор ада, места, наполненного пламенем, дымом и зловонием гари. В дальнем конце коридора, где находился номер Ренча, ракета «воздух-земля» проделала огромную дыру прямо в одном углу здания. Они смотрели на открытое небо и клубы сердитого, наполненного искрами дыма, поднимающегося к металлическим облакам над головой. Далеко внизу на черном бархате злобно мигали прожекторы Коринека, автомобильные фары и красные мигалки. Здание заскрипело, и на их глазах огромная комета из пылающих обломков рухнула во тьму снаружи. Гром его падения затерялся в грохоте пламени над ними.

— Ты туда не пойдешь! — воскликнул Ренч. «Это безумие… самоубийство!»

«Изо всех сил.» Лесс оттолкнул человечка в сторону. «Моя комната отсюда выглядит нормально. Мне нужно найти Лизу. «Останови его. Счет! Эй ребята…!»

Лессинг закруглился на них. «Никто меня не останавливает. Возвращаться. Продолжай без меня. Я должен знать.

Он двинулся по коридору. Пламя лизало его с обеих сторон, пока он шел. На обоях появилось черное обугленное пятно, и в нем открылось огненное око. Первым он пришел в апартаменты Эбнера Хэнда. Дверь была приоткрыта, и он увидел, что место пусто. На противоположной стороне коридора дверь Годдарда была закрыта. Дым клубился через замочную скважину и вокруг панелей. Смерть будет ждать внутри.

Квартира Сэма Моргана находилась рядом с квартирой Хэнда; он, по-видимому, был неповрежденным. Лесс прошел мимо, не останавливаясь. Его собственные апартаменты находились прямо за ним. Он обнаружил, что его ноги тянутся, удерживая его. Дверь была открыта, но он не хотел входить.

На пороге лежало тело мужчины.

Это был Горди Монк, его черты лица были безразличны и умиротворены в мерцающем алом свете. Он умер, задохнувшись дымом.

Лессинг проверил кислородную маску и осторожно переступил через тело. Внутри его комната выглядела нормально, если не считать клубящегося дыма. Ковер горчичного цвета, пустая кофейная кружка Ренча, кофеварка в кухонном уголке — все было так, как он их оставил. Он наклонился и положил ладонь на пол; было не жарко. Он подошел к двери спальни. Там лежало тело женщины. Он перевел дыхание и перевернул ее. Слава богу, она не была Лизой! Это была некая Джанет, телефонистка из отдела связи. Люди, должно быть, отступили сюда, чтобы спастись от войск Коринека внизу, а затем обнаружили, что крыша горит, и спасти вертолет с этой стороны невозможно.

Он коснулся двери спальни. Там тоже было не жарко. Как ни странно, было холодно. Он осторожно распахнул ее.

И чуть не потерял равновесие.

Спальня почти исчезла, превратившись в зубчатую, разбитую, светящуюся красным, обугленную бездну! Ракета оторвалась не только от свиты Ренча; он прошел в одну сторону и по диагонали через соседнюю стену, оставив огромную, извилистую дыру диаметром пять метров! Лессинг балансировал на потрескавшемся и обугленном бетонном язычке, выступавшем на полметра над небытием!

За углом слева, в трех метрах от него, Лессинг увидел часть своей ванной комнаты. Выглядело оно удивительно целым: раковина, краны, аптечка — все было идеально. Даже его банное полотенце в сине-белую клетку все еще криво висело на вешалке. Угол не позволял ему видеть больше, чем один конец ванны.

Рядом с ванной, на бледно-лазурном коврике Лизы, виднелась женская нога. Нога была длинная и тонкая, с хорошо изогнутой и сужающейся лодыжкой, в сером шелковом чулке, без обуви. Лессингу показалось, что он разглядел лишь клочок серой ткани под икрой. Никакой другой одежды он не видел. Он высунулся, чтобы увидеть больше, но не смог, пошатнулся, пошатнулся на шаткой ноге, чуть не упал и ухватился за дверной косяк. Под ним зияла пустота.

Лиза?

Это была там Лиза? Боже мой!

Лиза! Это была Лиза! Этим утром на ней было синее платье и серые шелковые чулки. Должно быть, она вернулась, чтобы найти его.

Бушующий огонь наверху давал достаточно света, чтобы показать, что через пропасть нет пути. Лессинг выкрикнула имя Лизы, но она не ответила и не пошевелилась. Через некоторое время стало ясно, что женщина напротив мертва.

Ренч и Годдард нашли его свернувшимся на ковре в гостиной, без кислородной маски и с брошенным рядом рюкзаком. Они наполовину вынесли, наполовину вытащили его наружу, по коридору и на лестничную клетку.

«Может быть, это была не Лиза». Ренч сделал успокаивающие движения.

Лессинг ответил только: «Так и было».

— Подожди, мы переберёмся через эту дыру и… э-э… посмотрим, кто это был… есть.

«Будь ты проклят.» Он очень устал. «Оставь меня в покое.»

«Вы пойдете с нами», — заявил Годдард. «Как только наши ребята вернутся с разведки, я велю отвезти тебя в машину скорой помощи». Он осторожно протянул руку.

По какой-то причине Лессинг нашел этот жест утешающим. Он позволил Годдарду помочь ему подняться.

— Ты выглядишь дерьмово, — сказал Ренч незлобиво. «Иди обратно. Мы можем закончить поиски выживших, хотя я готов поспорить, что их нет. Если бедный Малдер был здесь, то сейчас он промахнулся. Наши люди, должно быть, направились через главные двери прямо в объятия собачек Коринека. Он не стрелял в рыбок, а только в партийных офицеров… вроде нас».

«Лизе, вероятно, среди заключенных», — сказал Годдард. — Даже Коринек не стал бы стрелять в женщину. Большой Медведь Билл: вечный сексист! Как-то он звучал не очень уверенно.

«Послушайте, мне зеленый свет», — сказал им Лессинг. «Нам еще есть над чем работать. Я уже терял друзей в бою». Перед ним предстало яркое видение: хорошенькая тонколицая девушка в пыльной военной форме. Девушка была мертва, ее конечности вытянулись и искривились под странными углами в окопе, окаймленном сухой желтой травой и заваленном белесыми сырцовыми кирпичами. Где он это видел? Сирия?

А еще там был… ледяной синий цвет.

«Боже… поймай его!» — вскрикнул Вренч. «Он падает!» Внутри стало темно так же, как и снаружи.

Позже он обнаружил, что растянулся между Годдардом и Ренчом на твердой ступеньке почти в темноте. Рядом на полу стоял один из их электрических фонарей, его луч был направлен в яблочко на закопченную стену. Здесь стоял сильный запах гари, но воздух из спринклерной системы был прохладным и влажным. Должно быть, они спустились на этаж или два. Он не мог вспомнить.

Лиза. О, Лиза!

— Он приближается, — пробормотал Ренч. «…Ненавижу терять Лизу», — говорил Годдард. «Она нужна партии».

«Ага. Как будто это была твоя единственная причина!».

— Я знаю, — сказал Ренч. Он протянул руку и положил руку на руку Годдарда. «Я знаю, чувак. Ты тоже был в нее влюблен. Люди почти никогда не говорили об этом лично с Биллом Годдардом.

Годдард не обиделся. — Больше, ты знаешь. Лессинг чувствовал свое горе, словно физическое одеяло, окутывающее их.

«Я помню, как Лессинг женился на Джамиле», — продолжил Ренч. — Вы хотели, чтобы Лессинг и его золотая малышка вышли из партии, чтобы у вас был шанс с Лизой.

Ноздри Годдарда раздулись; по крайней мере Ренчу удалось сменить тему. «Лессинг поступил неправильно, женившись на Джамиле Хусайни! Он ни черта не знал о расе, о генетике, о евгенике! Он до сих пор этого не делает! Просто мистер Среднестатистический американский придурок, которому промыли мозги средства массовой информации и который считается «образованием!» Может быть, не стоит винить кого-то в невежестве, но Лессинг очень старается! Никаких амбиций, никакой цели, никакой особой морали, никакой идеологии… никаких причин выходить из-под проклятого дождя!»

«Невинный, как дырка младенца, вот наш Алан». Пальцы Ренча прикоснулись к правому веку Лессинг. «Боже, он все еще в шоке. Что мы делаем?»

Годдард проигнорировал его. «Я никогда не нравился Лессингу. Я фанатик, парень, который не отступает от насилия, тот, кто так же готов встать и сражаться, как и наши враги. Он никогда не понимал расового выживания, зла смешения рас и истинной природы нашей оппозиции».

— Нет, — медленно сказал Ренч. «Я не думаю, что он когда-либо это делал. Ему следовало бы сейчас…

— Лиза… — Годдард очень тихо прошептал ее имя.

Ренч приподнялся и оперся на металлические перила. «Нам пора идти. Где, черт возьми, наши ребята?

«Я послал их посмотреть, смогут ли они найти выход отсюда. Коринек и его евреи загнали нас в ловушку.

«Всегда евреи. Фанатики… — Ренч нервно хихикнул, — …как и мы.

«Ага. Они делают то, что должны: свои террористические банды, свои группы давления, свои деньги, свой контроль над СМИ. Даже после Пакова, после всего, что произошло, они вернутся. Я их не виню; Я просто сражаюсь с ними. Такие парни, как Лессинг, думают, что если мы будем к ним добры, то откинемся назад, чтобы быть «непредвзятыми», дадим им больше, чем их доля наших вкусностей, позволим им управлять нашим правительством и нашими средствами массовой информации, позволим им пугать нас их обвинения в «антисемитизме», то они будут жить с нами в прекрасном мире и согласии. Это все такое «экуменическое», такое дерьмовое «либеральное»!»

— Должен признать, это отличный урок воскресной школы.

«Пропаганда! В течение двух тысяч лет евреи изо всех сил старались захватить наше общество. Они попадают, их принимают, а затем берут на себя ответственность. Они умные: трудно заставить людей увидеть, что происходит прямо у них под носом».

— Тебе не обязательно мне говорить! Тем не менее Ренч позволил Годдарду говорить; это помогло избавиться от горя и гнева в организме большого человека.

«У нас есть два варианта: мы экспортируем их, как это делали немцы перед Второй мировой войной, или мы их полностью вывозим. Я не против любого решения. Они делают то, что должны, и мы тоже. Когда на карту поставлено расовое выживание, цель оправдывает средства. Единственная мораль — это мораль живых».

Снизу раздался грохот и продолжительный стук. Ренч судорожно подпрыгнул. «Что это такое?»

«Граната!» — воскликнул Годдард. «Стрельба! Черт, нам лучше придумать план! Если собачки Коринека ринутся вверх по лестнице, кто же такой Tefungled!

Ренч помахал рукой перед лицом Лессинг. «Что нам делать с этим чудаком? Он в чертовом шоке… вышел из себя.

Лессинг выплыл на глубину сотни лиг. Он сказал: «Нет, мне теперь зеленый свет. Дай мне домкрат. Он выпрямился. «Отдай свою М-25, Ренч. Я могу использовать это лучше, чем ты».

Он чувствовал себя тысячелетним кораблем, поднятым из водной могилы. Он цеплялся за топ-мачту и вытаскивал водоросли и мусор из своих гниющих костей. Древний моряк? Дэви Джонс? Нет, это был какой-то другой фильм!

Он споткнулся, схватил автомат и, шатаясь, побрел вниз по лестнице, оставив двоих других следовать за ним.

Один, второй, третий этажи они спускались молча, Лессинг шел впереди. Ренч посередине, Годдард замыкает шествие. На некоторых этажах еще работала спринклерная система; на других не было ни звука, ни света: только сырая и дымная тьма, пахнувшая гарью.

Ноги скрипели на лестнице внизу, и Лессинг поднял руку. Он указал на пожарную дверь на лестничной площадке, и Ренч и Годдард проскользнули внутрь и заняли позиции за ней. Сам он поднялся на половину пролета к лестничной площадке между этажами и присел за стальными перилами, чтобы видеть, кто идет. Он проверил свою М-25 и положил рядом с собой бельгийский автомат в качестве запасного. Затем он выключил электрический фонарь.

Он ждал.

Тусклый свет опускался и танцевал внизу.

— Никто, — завыл голос. «Мы взяли их всех, каждого…»

«Та маленькая рыжеволосая малышка, которую Джонсон нашел на пятом этаже. Она была так чертовски напугана, что… Остальное было непонятно. Акцент был латиноамериканским, вероятно, иностранным новобранцем в армии США.

— Какого черта ему пришлось в нее стрелять? Другой солдат, судя по тембру голоса, чернокожий с глубокого Юга, пожаловался. «Мы все могли бы подраться».

«Замолчи!» — приказал кто-то еще более высоким и резким тоном. Голос почти наверняка принадлежал Коринеку! «Здесь может быть больше выживших». Шаги прекратились. «Эй, Томсон, разведчик наверху, ладно? Убедитесь, что никто не врет, черт возьми.

Единственная пара ботинок осторожно хрустела пеплом и обломками, разбросанными по лестнице, а яркий овал света выделял резкие тени на стенах. Лессинг приготовился нырнуть обратно на следующий рейс.

Акустика на лестнице обманула его. Прежде чем он успел отступить, он обнаружил, что смотрит вниз на блестящий безликий пластиковый козырек шлема, наклоненный к нему. Он постарался вовремя поднять неуклюжую М-25, понял, что уже слишком поздно, стал как можно меньше и стиснул зубы в ожидании смертельного обстрела.

Солдат поднял дуло своего оружия.

Затем медленно опустил его снова.

Правая рука мужчины очертила жесткое приветствие партии. Другая рука подняла козырек. Песик был молодой и светловолосый. Он улыбнулся и тихо произнес: «Полковник Лессинг?»

Лессинг обмяк от облегчения. Он не знал этого мальчика, но в этом не было ничего необычного. Он почти не помнил никого из своих новых учеников. Возможно, этот ребенок видел его только по телевизору.

Левой рукой песик изобразил цифру «восемь» и указал вниз. Затем он поднял два пальца, снова указал вниз и указал на Лессинга и себя: еще двух друзей партии. Коринек невольно выбрал трех очень неподходящих помощников.

Может быть, им удастся схватить этого ублюдка и положить этому конец легким путем.

Этого не произошло. Картина была разорвана выстрелами с площадки внизу: визг, рычание, непрерывный грохот автоматического оружия, перемежающийся четырьмя выстрелами из боевого дробовика. Раздались крики и крики.

Лессинг упал на пол и откатился за перила. Пули полетели ему вслед; молодой солдат невольно дал очередь из М-25. Цементные куски летали над его головой, как пчелы, скуля, жужжая и жаля.

Осколочная граната с грохотом упала вниз. Шум, дым и сотрясение мозга были неописуемыми. Мальчик вскрикнул, широко раскрыв глаза и рот; затем он поднялся и полетел вперед, как брошенная тряпка для посуды, и врезался в ступеньки лестницы, прямо под площадкой Лессинга. Его конечности свело судорогами, и он лежал неподвижно.

Стрельба прекратилась.

В звенящей тишине Лессинг опустился на колени. Он провел трясущимися руками по своему телу и обнаружил, что остался цел и невредим, если не считать порезов от летящей цементной крошки. Его слух, вероятно, уже никогда не будет прежним, но, по крайней мере, он был жив. А что насчет остальных? Кто бросил гранату? Вероятно, Годдард, который понятия не имел, что эта штука может делать в этом замкнутом пространстве.

Что теперь? Он схватился за стену. Боже, он стал слишком стар для этого! Вы перестали играть капитана Марлоу Страйкера, когда вам исполнилось сорок, или наняли каскадеров, чтобы они делали за вас самые сложные моменты. Его колено болело, и он видел, что оно кровоточит. Он вытащил из икры кусок металла длиной в дюйм: сувенир с перил.

Лессинг наклонился и прижал дрожащие пальцы к горлу молодого солдата. Он не нащупал пульса. Он перевернул его и увидел, что тот мертв. Осколки гранаты отрикошетили вверх по лестнице и за угол. Пластиковый шлем защищал голову мальчика, но его плечи и спина были в беспорядке. Лессингу повезло; он почти полностью обогнул следующий угол выше.

Он прокрался на площадку внизу. В смрадном мраке лежало несколько тел. Он не мог сказать, сколько. Кровь была повсюду. Один из электрических фонарей еще работал, и он взял его искать дальше. Противопожарная дверь была открыта и висела на петлях; перила из стальных труб были скручены и разорваны; а пожарный шкаф на противоположной стене лежал разбитым на одном из тел.

Лессинг поднял шкаф и вытащил пожарный топор и мотки шлангов. У тела не было головы. Однако торс не был похож на Коринека, и уж точно не на Ренча или Годдарда. Он вздрогнул. Затем он увидел след красных брызг, который вел вниз, к лестнице. Коринек — или его арьергард — должно быть, сбежали.

Лессинг должен был найти Ренча и Годдарда и убраться из этой части отеля, прежде чем Коринек вернется с новыми противниками. Он подошел к пожарной двери, опасаясь того, что может быть за ней.

Он увидел ступню, затем окровавленную ногу в камуфляжных штанах. Они не были связаны ни с чем другим.

«Гаечный ключ?» — осторожно позвал он. «Годдард? Привет!»

Снова раздался тонкий, задыхающийся хрип.

Он нашел Годдарда в десяти футах дальше, прислоненного к двери. Лицо его было бледно-бледным, и он обеими руками сжимал живот. Лессинг и раньше видел выстрелы в животы в Анголе и Сирии. Многие такие раненые выжили, если им вовремя была оказана медицинская помощь.

«Христос…!» Годдард изо всех сил пытался говорить. На его губах пузырилась пена. Лессинг заметил еще одну сочащуюся красным дыру рядом с нагрудным карманом. Пункция легкого стала бы последней каплей.

«Ладно ладно. Не разговаривай. Просто кивни, если с Ренчом все в порядке.

«Послал… найди… разведчик… лестницу».

— Стой спокойно, черт возьми. Без медицинского оборудования он ничего не мог сделать. Он бродил. Он вспомнил, что на этом этаже в основном находились партийные офисы: переписка, связь, бухгалтерский учет, закупки, членство, информационные бюллетени и другие деловые функции. Он поднял голову, чтобы прислушаться менее поврежденным ухом, но услышал только шипение и бульканье вышедших из строя разбрызгивателей. Вода растеклась у его ног.

Почти сразу он обнаружил на полке в длинной комнате, полной копировальных аппаратов, аптечку. Однако в нем были только пластыри и бутылочка с йодом, от которых было столько же пользы, сколько от горохового шутера против носорога. Он должен был сделать для Годдарда все, что мог, и надеяться, что Ренч чудом остался жив и вернул несколько товарищеских матчей!

Глаза Годдарда были закрыты, когда он подошел к нему. Лессинг пощупал пульс; мужчина был жив — едва.

— Привет, Билл, — сказал он так ярко, как только мог. «Ты со мной?» Краем его поля зрения продолжало мелькать что-то ледяно-голубое, и он пытался смахнуть это.

Годдард покачал головой из стороны в сторону. Он выглядел немного лучше и с трудом мог сесть. Мужчины часто выздоравливали таким образом непосредственно перед смертью. — Я здесь, Лессинг. Но не на долго.»

«Не будь мудаком. Мы тебя вытащим».

«Конечно. Санта и его олени придут меня спасти? Годдард вытер губы рукавом.

Лессинг применил йод и заткнул рану на груди куском рубашки Годдарда. Это было бесполезно. Повреждения были слишком серьезными.

«На самом деле испортил твою форму, Билл».

— Я отдам его в химчистку.

Что-то кольнуло в его памяти, но он был слишком занят, чтобы уловить это. Все, что он сказал, было: «Зеленый свет. Ренч скоро вернется.

Годдард покосился на него. Лессинг был не очень хорошим лжецом.

«Слушать!» — умолял Годдард. «Малдер… Лиза» Его губы и челюсть шевелились, но пролились только капли крови. Если бы у Билла Годдарда были какие-нибудь смелые последние слова для потомков, он бы никогда не произнес их сейчас.

«Экономьте дыхание. Вам это нужно. Я понимаю.»

Странно было то, что он понял. День, даже несколько часов назад, мнения Годдарда показались бы ему резкими, жестокими, фанатичными, фанатичными и «драконовскими», как выразился Ренч. Теперь они звучали правильно.

Годдард был прав с самого начала.

Никакого компромисса быть не могло. Это была война. Если бы арийская раса не победила, она бы проиграла. Это было так просто. Убей или будь убитым, ешь или будь съеденным. Вы получаете свою банду обезьян-убийц, а мы получаем свою, и мы уходим. Самое крутое племя забирает все бананы.

Единственная лояльность — к этносу. Расовое выживание означает личное выживание. Слабость — это неудача, а неудача — это смерть.

Сколько раз Лиза говорила подобные вещи? Сколько раз он глупо, слепо, невежественно спорил с ней?

Лиза! Ох, Лиза…!

Краем его зрения снова мелькнул ледяной синий цвет. Он выругался, потер переносицу и попытался сосредоточиться. Он посмотрел вниз.

Глаза Годдарда каменно смотрели на него. Он был мертв.

Лессинг сидел в уютной темноте рядом с человеком, который никогда не был его другом, и общался то с самим собой, то с Годдардом, то с Лизой, то с другой женщиной, носившей ледяное голубое платье.

В дальнем конце коридора, в дымной дымке возле молчаливых лифтов, возникла фигура.

«Гаечный ключ?»

«Здравствуйте, Лессинг. Или мне следует сказать «Эк?» Долго ли, что?

«ВОЗ…?» Сон: кошмар из прошлого, заснеженный пейзаж, холодный, пугающий лабиринт, какое-то опасное задание.

«Я, чертов ублюдок, я! Холлистер… твой дорогой друг Тин.

Тяжело было думать. «Чудесный разрыв?»

«Да, черт возьми! Где еще?» Мужчина приблизился, держа наготове большое, неуклюжее оружие: военную лазерную винтовку. — И как твои дела?

Он знал, что этот человек с ожесточенным лицом убьет его, но не мог заставить себя беспокоиться. Ради чего ему пришлось жить?

Ледяной синий.

Лессинг вздохнул. Да, было такое. Он не знал, что ему нужно делать и почему, но он не мог позволить этому закончиться здесь. Еще нет.

«Христос, обрати внимание! Мужчина раскачивал тяжелое оружие взад и вперед. «Я собираюсь оторвать твои чертовы яйца по одному. Потом я ударю тебя по коленям, прострелю каждую руку и…

Лессинг не хотел слушать каталог ужасов Холлистера. Он спросил: «Почему?»

«Э? Эх, почему? Что почему! Почему я собираюсь тебя расстегнуть? Ты, глупый донго, на Marvelous Gap 1 должен был это сделать, если ты отвязался от отца. А потом, когда ты начал перелистывать нас, одного за другим…

«Я никогда не делал.»

«Лжец! Не смог тебя тогда найти. Когда ты скрылся, ты был в безопасности в Индии, окруженный нацистами, ублюдками, которых я ненавижу больше всего. Знаешь, я еврей… Меня зовут Гальперин, а не Холлистер… потом ты стал ненужен, пока не начал операцию на Понапе. Я скучал по тебе там, но Ричмонд нашел тебя. Он знал многое, чего я не знал… так и не узнал. После Понапе ты исчез… Осматривал достопримечательности России, как я слышал позже. Потом ты снова появился, как грязный пенни, в крепости Малдера и стал «полковником» своего убийственного отряда. Потом ты снова стал актуальным. Ты почти добрался до Орегона, что?

«У тебя много других людей, включая детей».

«Военные потери, герр обер-группенфюрер Лессинг. Вы должны с этим согласиться. Ваши ребята нас достаточно отравили.

«Хм… Я не согласен; думаю маловато. На кого вы работаете?»

— Хотелось бы знать, не так ли? Другой мужчина издевался; — Ах, я не думаю, что сейчас это имеет значение. Я и Коринек, мы оба работаем на коалицию, можно сказать: некоторые евреи, некоторые язычники, некоторые деловые интересы, некоторые военные, некоторые религиозные. Вы могли бы назвать нас статус-кво. Проклятый истеблишмент!» Он заржал от смеха. «Жаль, что тебя собираются уничтожить!»

«Вы… ваша коалиция… использовала Пакова?»

«Слишком правильно! Мы должны.»

«Боже мой!»

— Ой, не говори так набожно! В наших ботинках ты бы сделал то же самое. Мы использовали Пакова, чтобы спасти Израиль от русских. Советы планировали небольшую операцию на Ближнем Востоке: ведение обычной войны под предлогом «остановки зверств Израиля против арабов». Поскольку американцы были заняты в других местах, Москве было бы легко оттеснить Израиль к его старым границам… до Каира и Северной Африки, до Баальбекской войны, как это было в 1990-х годах. Итак, мы собирались оказать миру великое одолжение: избавиться от Советов, оккупировать Россию-матушку, подмести ее осколки, отдать часть добычи Израилю, часть — нашим приятелям… и, между прочим, стать высшей силой на земле. Аминь, брат, аминь!»

«Но…? Старак?

«Все пошло не так-о. Мы даже не подозревали, что русские настолько готовы со Стараком! Они ответили. Мы хотели, чтобы все было так, как есть, за исключением того, что мы возглавим группу. Мы никогда не хотели увидеть разрушение западного мира, хотя в конечном итоге для нас это сработало лучше… меньше врагов, с которыми нужно сражаться. Мы больше всего сожалеем о том, что Израиль потерпел поражение!»

Лессинг улыбнулся. «О, русские не пренебрегали Израилем. Я сделал это… с Паковом, который украл в Марвелус-Гэп.

Потребовалось время, чтобы осознать это. Лицо другого мужчины побледнело, затем покраснело, а затем побагровело от ярости. «Ты? Ты что?».

«Это верно. Мне. Все сам. Я дал Ричмонду два флакона Пакова. Потом я проследил, чтобы они намокли. В Иерусалиме».

Это было не совсем так, но это послужило цели: ненависть Холлистера-Гальперина стала почти осязаемой в воздухе между ними. Он может попытаться быстро убить Лессинга. Злой противник совершает ошибки.

Лазерная винтовка зашипела, и Лессинг в отчаянии откатился в сторону. Однако луч был нацелен не на него; он отрезал бедному мертвому Годдарду ногу в колене. Оба края раны были прижжены, а пол под телом дымился.

«Это образец! Ты следующий, чертов нацистский ублюдок! Может быть, лодыжка, может быть, запястье. Оружие снова выдвинулось, его перезарядное устройство загудело. Холлистер был слишком опытен, чтобы совершить глупую ошибку, но, возможно, его можно было перехитрить.

Лессинг снова перекатился и пополз. На этот раз луч проделал огненную борозду на позолоченных обоях за его правым ухом.

«Я промахнулся? Ох, очень плохо! Извини! Вот, давай попробуем еще раз!» Холлистер выстрелил снова.

На этот раз Лессинг и почувствовал, и увидел луч. Меч света открыл черную дыру размером с горошину в нижней части его левого бицепса возле подмышки. Боль была мучительной; он выдохнул невольное шипение агонии из легких и почувствовал, как сознание начало ускользать. Он поскользнулся на мокром ковре, упал и ударился о пепельницу в коридоре, наполненную песком.

«А теперь, господа, финальный выход на бис…!» Холлистер пропел. Он поднял свое оружие. Он не был крупным человеком, а лазерная винтовка была неудобной. Не то чтобы Лессингу это принесло бы пользу: один удар почти в любом месте, и молния была расстегнута! Он начал искать, что бы бросить.

Пепельница, керамический цилиндр высотой почти три фута, представляла собой сносный шар для боулинга. Лессинг направил его к ногам Холлистера. Мужчина отпрыгнул в сторону, и невыносимо яркий луч пробил шипящую дыру в крыше.

Лессинг напряг мышцы, чтобы прыгнуть. Это был его последний и единственный шанс.

Холлистер вытаращил глаза вверх, над головой.

Потолок стонал, скрипел и провисал. Штукатурка осыпалась, а затем из длинного разреза, сделанного лазером, потекла тонкая капля воды.

Вода быстро превратилась в ручей, затем в потоп.

Вода тяжелая. Должно быть, сливные стоки спринклеров этажом выше были заблокированы. Короткая лазерная вспышка, конечно, не могла разорвать стальные несущие балки; ракетные обстрелы с вертолетов уже сделали это. Но лазер все же пробил дыру в дереве, рейках и штукатурке, и это было все, что удерживало эту часть потолка.

Поток хлынул на изумленное лицо Холлистера, а за ним последовал поток более тяжелых обломков.

Холлистер бесследно исчез.

Хаос. Здание визжало, как животное в предсмертной агонии.

Холодная черная вода хлынула вокруг лодыжек Лессинга, а затем и бедер. Он потерял равновесие, провалился в трясину обломков, перекатился кубарем и обнаружил, что висит на самой кромке шахты лифта, весь в синяках и ошеломленный, натыкаясь на сломанные деревянные конструкции, мебель и склизкие, мягкие, невидимые вещи. Ледяная река перекатилась мимо него, вниз, в пропасть. Он вцепился в железную решетку защитной двери и повис.

Вода убавилась до струйки. Он поднялся, проскользнул через развалины, почти блокировавшие коридор, и поискал Холлистера. Он увидел, что часть коридора, где они только что находились, теперь представляла собой мешанину цементных блоков, балок и развалин.

Холлистер лежал под наклоненной стальной балкой, почти полностью погруженной в щебень. В ярости Лессинг откопал доски, рейки, трубы и кирпичи, чтобы освободить лицо мужчины.

Холлистер открыл глаза, похожие на шарики с красной оправой на заляпанной белым маске. Он кашлял, задыхался и стонал: «Помогите мне!»

Симпатичная дама в ледяно-голубом платье протянула Лессинг осколок битого стекла. По ее словам, это было время милосердия.

Лессинг был вынужден согласиться. Он использовал осколок, чтобы перерезать еврею горло.

Стены дрожали. Новые обвалы были неизбежны. Где-то внизу гремели взрывы. Собирался ли Коринек снести здание? Конечно, было бы проще объяснить: жестокая перестрелка с террористами, которые взорвали себя и отель, вместо того, чтобы сдаться силам добра и любви.

Лессинга это не волновало. Больше здесь делать было нечего. Он вытер окровавленные руки о рубашку и встал, обнимая раненую руку. Он пойдет наверх, в свою квартиру, и будет ждать.

Он будет с Лизой, когда придет конец.

Он пробирался сквозь разрушения, бормоча на ходу что-то даме в ледяно-голубом. Каким-то образом он нашел пригодную к использованию лестницу на противоположной стороне отеля.

Когда он пришел, в его квартире было холодно. Дверь в пропасть, которая раньше была его спальней, была открыта. Он закрыл его. Ему не хотелось думать о Лизе, лежащей в ванной, недоступной и неподвижной.

Он услышал шум снаружи в коридоре. На этот раз он посмотрел, прежде чем окликнуть.

Это был Сэм Морган, только что вышедший из своей квартиры с черным кожаным портфелем под мышкой, словно молодой руководитель, направляющийся на заседание совета директоров!

Морган издал вздох от удивления. «Иисус! Лессинг? Ты все еще здесь? Не думал, что кто-то остался в живых…!»

Он молча кивнул.

«Могу ли я помочь? Боже мой… твоя рука…!»

«Неважно сейчас. Где Ренч?

«Гаечный ключ? Не видел его. Мы должны выбраться отсюда! Ну давай же!»

— Как давно ты в городе? В глубине души Лессинга зародилась идея. Его мысленный слайд-проектор щелкнул, и он заморгал от блеска зрительной памяти.

«Пришёл сегодня. Какое это имеет значение?

«Ничего. Что в портфеле?

Морган всмотрелся, затем подошел и взял Лессинга за здоровую руку. «Эй, тебя действительно избили, чувак! Бог! Пойдем, мы отвезем тебя к врачу».

«Через силовые туннели? Прямо под ногами Коринека?

«Конечно. Мы сможем выбраться из Вашингтона и добраться до нашей штаб-квартиры в Вирджинии».

«Конечно. Никто, конечно, смотреть не будет. Сэм, что у тебя в портфеле?

«Важные партийные документы, черт возьми. Перво-наперво. Вниз по лестнице».

Лессинг протянула руку и взяла портфель. Морган безуспешно пытался схватить его.

«Сэм, все рейсы в Вашингтон были забронированы на неделю вперед. Как вы сюда попали из Чикаго?

— Конечно, машина, — раздраженно произнес другой. «Что с тобой, черт возьми? Вот, позвольте мне нести свой портфель. Ты ранен.

Он сдержал это. «Это зеленый свет. У вас была долгая поездка. Всю ночь, потом через кордон Коринека, сквозь обстрелы… через силовые туннели. Ты должно быть устал. Подумал, что ты, возможно, здесь уже несколько дней. Сожрал с девушкой где-нибудь в частном доме?

«Быстрый и удачливый, ты меня знаешь! Нет, я только сегодня пришел.

«Я раньше спрашивала: что в портфеле? Коринек пропустил тебя за бумагами? Бумаги, которые евреи и их приятели по «коалиции» не могут рискнуть найти? Документы о Пакове?

«Какой Паков? Евреи? Коалиция? Вы…»

«Сумасшедший? Да, я сумасшедший». Лессинг глубоко вздохнул. Дама в ледяно-голубом платье стояла у двери спальни и наблюдала. — Сэм, я знаю.

«Знаешь что?» Глаза Моргана были прикованы к нему, как мангуст смотрит на кобру.

«Дом в Аннандейле. Одежда там вашего размера. Это те вещи, которые ты носишь». Он указал на элегантный костюм Моргана. — Сэм, у тебя всегда был великолепный вкус, богатый и изысканный.

«Понятия не имею…!»

«Я делаю. У меня забавная фотографическая память, Сэм. Я вижу картинки: щелкни, как снимок, каждая деталь в живом цвете. Сейчас я вижу тебя за столом в большой комнате, похожей на церковь, с витражами. Это дорогой ресторан. Ты с кем-то разговариваешь, но я не вижу, кто это. На тебе красивое спортивное пальто, что-то вроде твида, кажется, оно называется… серое. В любом случае, ты потираешь левый рукав. Там черноватое пятно, такое бывает, когда в химчистке не могут полностью вывести пятно. Ты помнишь это? — Конечно, нет!.. И что с того?

«Думаю, чернила принтера. Вот что сказал Восемьдесят Пятый. «Джеймс Ф. Артур» приказал химчистке в Детройте попытаться вытащить его спортивную куртку.

— Ты невменяем, Лессинг. Отдайте мне мой чертов чемодан и уйдите с моего пути!

— Разве тебе не интересно, кто такой «Джеймс Ф. Артур», Сэм? Кто-нибудь еще спросил бы. Но тебе это не нужно… не тогда, когда ты сам «Джеймс Ф. Артур». Это ваше настоящее имя или псевдоним? «Джеймс Ф. Артур» — это парень, который организовал спецоперацию Marvelous Gap. Он основал Пакова, чтобы удержать русских от переустройства Ближнего Востока, дать Израилю немного жизненного пространства, помочь евреям и их «коалиции» забрать все шарики. «Джеймс Ф. Артур» — величайший геноцид, когда-либо существовавший, и он — это ты, Сэм. Ты убил полмира!»

— Ты бредишь, Лессинг! А это просто пятно на моем пальто?

— И еще: после того, как мы подобрали вас тем рейсом, чтобы встретиться с Аутрамом в Колорадо, наши враги, казалось, всегда были на пол-прыжка впереди нас. Его странная, эйдетическая память пропускала слайд за слайдом в мысленный проектор. «Вам пришлось выйти из машины до того, как туда доберутся ваши собачки на вертолете; иначе они бы вытащили тебя вместе с Малдером, Ренчом и мной. И Понапе: кто передал Иззи планы нашей установки? А позже, в Орегоне».

Морган расслабился, прислонившись к дверному косяку. — Ладно, Лессинг, ладно! Допустим, вы все это собрали. Скажем, я кикиберд, ласка, посаженная еще в те времена, когда Малдер был просто еще одним счастливым маленьким нацистским ребенком, собиравшим свою соседскую банду СС. Тебе не кажется, что я прав! Разве вы не считаете правильным избавить мир от нацистов раз и навсегда… искоренить их, искоренить их с корнем и ветвями? Кто они, как не кучка гангстеров, которые вечно пытаются раскачать лодку, расшевелить людей, чтобы отобрать вещи у их законных владельцев?»

«Какие вещи?»

«Мир, чувак, мир!»

«А кто его законные владельцы?»

«Те же самые, которыми они всегда были… люди, на которых я работаю. Они заслуживают того, чтобы быть на вершине, потому что они умнее и жестче нацистов… и гораздо более реалистичны. Они понимают, как устроен мир, и знают, как сделать людей довольными, сохранить все в равновесии».

«Оставайся безвкусным, Сэм?» Женщина в ледяно-голубом улыбнулась, и он кивнул ей. Морган посмотрел в ее сторону, но, похоже, не заметил ее; Лессинг задался вопросом, почему. «Малдер доверял тебе».

«Доверять? Нацисты не заслуживают доверия!»

Лессинг наблюдал, как пальцы Моргана медленно приближаются к правому карману его пальто. Каким бы раненым он ни был, он мог сломать этому человеку руку в трех местах, прежде чем тот вытащит свою маленькую поппершу.

«Малдер и его люди верны своим идеалам, своему движению, друг другу и тем, кто их поддерживает. Какие святые есть в твоей банде?»

Морган пожевал нижнюю губу. «Послушай, Лессинг, я просто делаю свою работу. Помните, как Ренч пел дурацкую рождественскую песнь о «четырех ФБР, трех ЦРУ, двух кикибердах и израильтянине на грушевом дереве?» Я один из кикибердов. Умнее большинства.

«Почему, Сэм? Вы еврей? Ты точно не выглядишь черным.

«Мне? Великая Белая Надежда Партии Человечества? Блин, нет, я не жид! Я в этом ради денег и власти… две из трех причин всего, что происходит на земле, третья — секс, которого мне и так хватает».

«Извращенный секс, судя по твоему подвалу в Аннандейле».

Морган пожал плечами. Его указательный палец ласкал клапан кармана.

Лессинг улыбнулся. «Вы, ребята, хотели, чтобы меня отругали. Почему ты не сделал этого сам, Сэм? У вас были возможности. Зачем посылать Ричмонда и Холлистера?

«Я бы раскрыл свое прикрытие. Ты был недостаточно важен для этого.

— У тебя были дела поважнее?

«Намного лучше. У меня все еще есть. Если Малдер действительно мертв, начнется борьба за контроль над партией: Грант Симмонс, Ренч, если он жив, Борхардт, Годдард…» Морган не мог знать, что Годдард мертв «… Эбнер Хэнд и остальные. Это будет бесплатно для всех. Наша коалиция позаботится о том, чтобы я победил. Я твой следующий фюрер, Лессинг! Дай нам большой Зиг Хайль, брат, и дай пять! Морган вспомнил, где он был, и протрезвел. «Эй, смотри, ничего личного, чувак!»

— Нам пора идти, — сказал Лессинг. Дама поманила.

«Где?» Три пальца Моргана были в его кармане.

Лессинг поднял портфель. — Внизу, к Коринеку, конечно. Я уверен, что он захочет меня видеть.

Морган начал улыбаться. «Ага, время подножия! Раньше вы служили разным хозяевам. Ты простой человек и хочешь быть на стороне победителей. Мы должны быть в состоянии что-то придумать. Я знаю, что ты не идеологический нацист».

— Что мне даст Коринек, если я приеду?

«Твоя жизнь для начала. Если ты хороший, у тебя может быть работа, деньги, милый малыш-другой… не Аннелиза Мейзингер, конечно; она слишком увлечена Малдером и партией!» Рука Моргана начала вылезать из кармана — без пистолета. Он всегда предпочитал действовать проще.

«Лиза! Ох, Сэм, я чуть не забыл, что Лиза там… в ванной.

«Она где!»

«Там. Она ранена, Сэм. Она не может двигаться». Лессинг остановился, чтобы послушать даму в ледяно-голубом халате. — Ты поможешь мне, Сэм? Помоги мне перенести ее вниз?

Другой мужчина ухмыльнулся. Его рука уже была вынута из кармана — пуста. «Почему, конечно. Конечно. Слушай, я говорил слишком быстро. Мы можем организовать это, чтобы ты могла получить Лизу. Без Малдера она всего лишь еще один…».

«Сто лир бинт-бэби. Хорошая каирская свинья.

— Господи, ты бредишь, Лессинг. Морган снова потянулся за портфелем, но Лессинг отошел к двери спальни. — Не то чтобы я виню тебя после всего, через что тебе пришлось пройти.

Лессинг поставил портфель на место. — Вот, Сэм, — ласково сказал он, — позволь мне помочь тебе пройти.

Он открыл дверь и слегка толкнул Моргана.

Он даже не смотрел.

Позже он снова проснулся от сна ледяно-голубой девушки со смуглой золотистой кожей и темно-русыми волосами. Иногда она была похожа на Лизу, а иногда на кого-то другого.

Рядом с ним на коленях стоял мужчина в черном шлеме и тунике. Были и другие черные униформы. Он видел ноги в ботинках и блестящее оружие, чувствовал запах пороха, дыма и обугленного дерева.

«Вот доктор!» — сказал голос. «Боже мой…!»

— Портфель, — прохрипел Лессинг. «Не теряй это».

— Не волнуйся, — успокоил его мужчина в черной одежде. «Эй, ему зеленый свет!»

Соболья униформа на заднем плане изменилась. Лессинг попытался вспомнить имя этого человека. Тим? Том?

На его мысленной фотографической сцене вспыхнул свет. Невзрачным лицом со Среднего Запада перед ним был Тим Хелм в черной боевой форме Кадров. Как он сюда попал?

Хельм сказал: «Полковник Лессинг, Коринек и его друзья находятся под стражей в Кадре. Мы подошли к Эндрюсу и окружили их. Получил поддержку от генерала Дрейдала и нескольких моряков от адмирала Каннинга. Генерал Хартман арестован, а наши люди контролируют большую часть военных баз по всей стране. Мисс Коу позвонила из Лос-Анджелеса и сказала, что ее родственникам и там зеленый свет. Он колебался. «Однако мы потеряли мистера Малдера. Его жена тоже. Их дом в Вирджинии — кратер».

«Извините, сэр!» Солдат в форме фельдшера жестом отодвинул Хелма в сторону, чтобы освободить место для седого человека, пахнущего антисептиком. «Сначала возьми эту руку, пожалуйста. Это тот самый, которого он чуть не потерял в Орегоне.

Боль сверкнула в левом бицепсе, затем сменилась онемением. — Лиза, — пробормотала Лессинг. «Она там… в ванной… вытащите ее! Пожалуйста, вытащите ее!» Волна пушистого серого тумана накатилась, чтобы смыть одинокий маяк его разума.

Фигура поменьше наклонилась ближе. Сквозь далекий грохот прибоя Лессинг узнал Ренча. Он протянул здоровую руку. — Лиза… уйди оттуда.

Хельм спросил: «Откуда? Ванная комната!» Лессинг услышал бормотание остальных присутствующих в комнате.

Ренч присел на корточки рядом с ним. «Извините, доктор. Уступать дорогу.»

Послышались шаги, знакомые шаги. Он изо всех сил пытался видеть, но свинцовая волна продолжала все стирать.

Там был кто-то еще.

Что-то теплое и влажное коснулось его щеки. Кто-то схватил его и сжал так сильно, что он вздрогнул. Он почувствовал запах духов и одновременно почувствовал и услышал шелест шелка.

Он знал этот аромат.

Это были духи Лизы.

Это не могла быть Лиза.

Мурлыкающий, прерывистый и очень любимый голос произнес: Малдер попросил меня пойти за Грантом Симмонсом. Больше никто… иди. Аэропорт Даллес. О, моя дорогая, моя дорогая…»

Голос прервался. Теплые слезы жгли ссадины на его лице, о существовании которых он даже не подозревал. Объятия стали слишком крепкими, чтобы их можно было выдержать, но он все равно вынес их с радостью. Теперь он действительно ничего не видел: оба глаза были затуманены. Придется брать новые.

Аварийная служба доложила на мостик, но шкипер отказался бросить колесо. Соленая вода ослепила его, и глухой грохот шторма отдавался в его ушах. Ничто и никто не сможет помешать этому кораблю пройти! Впереди он увидел огни дома в гавани. Победа была за ним!

Ренч прорычал: — Оставьте их ненадолго в покое, доктор.

«Кто эта девушка в ванной?» — спросил Тим Хелм из сгущающейся темноты.

— Мы доберемся до нее, — ответил Ренч. «Она, вероятно, одна из ребят из отдела коммуникаций. Она, должно быть, пряталась здесь, когда началась стрельба, и получила удар ракетой. Лессинг… я и Годдард тоже… подумали, что это Лиза. На ней были серые шелковые чулки. Многие женщины копируют Лизу».

«Я понимаю, почему». Голос Тима затих.

— Да, — сказал Ренч. «Лиза — леди».

ОСНОВНОЙ ОПЕРАТОР; ЛЕССИНГ. АЛАН. БЕЗ СРЕДНЕГО НАЧАЛЬНОГО. ПРОВЕРКА ИДЕНТИЧНОСТИ ЗАВЕРШЕНА: ФП.РП.ВП. ДНК. ДАТА И ВРЕМЯ: 5 НОЯБРЯ 2050 ГОДА; 09:03:23 ЧАСА.

ДОПОЛНЕНИЕ ГЛАВНОЙ ДИРЕКТИВЫ: ВСЕ ФАЙЛЫ БУДУТ ДОСТУПНЫ ДЛЯ ЛИЦА, ИМЕЮЩЕГО СТАТУС ОСНОВНОГО ОПЕРАТОРА. СКРЫТЫЕ ФАЙЛЫ, ФАЙЛЫ ОБЛИЕТА. ТЕКСТОВЫЕ ФАЙЛЫ И ДАННЫЕ. А УПРАВЛЯЮЩИЕ ФАЙЛЫ БУДУТ ПЕРЕЧИСЛЕНЫ В ЦЕНТРАЛЬНОМ СПРАВОЧНИКЕ И БУДУТ ДОСТУПНЫ ПО КОМАНДЕ. ПАРОЛИ, БЛОКИРОВОЧНЫЕ КОДЫ. И ДРУГИЕ ПРОЦЕДУРЫ БЛОКИРОВКИ БУДУТ НЕРАБОТАЮЩИМИ.

ТЕКУЩИЕ ОСНОВНЫЕ ОПЕРАТОРЫ: LESSING. АЛАН, БЕЗ СРЕДНЕГО НАЧАЛЬНОГО; МЕЙЗИНГЕР, АННЕЛИЗА; ВРЕН, ЧАРЛЬЗ ХЭНСОН; БОРХАРДТ. ГАНС КАРЛ; СИММОНС. ГРАНТ УИЛЬЯМ. ДАЛЬНЕЙШИМ ЧЛЕНАМ ПАРТИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА МОГУТ БЫТЬ ПРЕДОСТАВЛЕНЫ ВРЕМЕННЫЕ СТАТУСЫ ОСНОВНЫХ ОПЕРАТОРОВ ПО ПРИКАЗУ ДВУХ ИЛИ БОЛЕЕ ИЗ ПЕРЕЧИСЛЕННЫХ ОСНОВНЫХ ОПЕРАТОРОВ. НИ ОДНОМУ ЛИЦУ, НЕ ЯВЛЯЮЩЕМУСЯ ОСНОВНЫМ ОПЕРАТОРОМ, НЕ РАЗРЕШАЕТСЯ ДОСТУП К ИНФОРМАЦИИ, ОТНОСЯЩЕЙСЯ К СЕКРЕТНОЙ.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Четверг, 23 декабря 2060 г.

«Самолет Пэтти прилетает из Сиэтла в 14:45», — сказал Ренч. — Будет приятно увидеть ее снова.

Лессинг вздохнул. «Да, и у меня шесть месяцев работы и неделя на это!»

«Цена славы!» Маленький человечек провел пальцами по волосам. Ему повезло больше, чем Лессингу: у него были только «выдающиеся» серебряные бакенбарды, свидетельствующие о том, что, как он радостно провозглашал, было «жизнью в грехе». С другой стороны, тонкие пепельно-русые локоны Лессинг быстро исчезали. Как выразился Ренч, «пух с битка стирался».

«Посмотри на это!» Лессинг махнул рукой в сторону своего переполненного стола. «Все, от заявлений на специальные исключения из законов о евгенике до отчетов о состоянии наших баз в Персидском заливе и писем от родителей буги-буги Banger, которые жалуются, что их дети не могут получить запас табаку на шоссе Национальной службы… восстановление лагеря в Монтане, статьи об экспериментах с ДНК для улучшения расы…! Я ничего этого не вижу в своей должностной инструкции!»

Ренч закатил глаза вверх. «Вы там, где поезд останавливается и деньги сходят с рельсов, как говорится. Причина, по которой Симмонс стал таким великим президентом, заключается в том, что он знает, как заставить работать таких придурков, как ты».

Лессинг ухмыльнулся, и Ренч спросил: — Кстати, хочешь, чтобы я завтра вечером пригласил Пэтти на президентскую рождественскую вечеринку?

«Ты так и не научился держать лапы подальше от маленьких девочек, не так ли?» Лессинг пошутил. «Да, ты возьми ее. Вы менее опасны, чем те морские пехотинцы в почетном карауле.

— Вы имеете в виду личный барабан, горн и барабаны Дженни Коу?

Лессинг усмехнулся. «Не груби! В июне Джен выходит замуж за Ганса Борхардта.

«Так? Думаешь, это ее замедлит? Он огляделся в поисках кофейника Лессинг; он был пуст, уже выстиран и убран к предстоящим праздникам. — Хотя, может быть, хороший немец сможет удержать нашу Мисс Коу в узде! Ренч сделал шутливые шлепающие движения.

«Ой, выпей, ладно! У меня назначена встреча с каким-то спецпосланником из Нового Свердловска. Ты хочешь придти?»

«Если это не затянется. О чем это?»

«Без понятия. Гранту позвонили из посольства и спросили меня. Срочно, немедленно, как сейчас». Он говорит: иди, я иду. «Частный брифинг», — сказал его секретарь.

— Охрана меня пропустит?

— Если я так скажу.

— Тогда я пойду дальше и составлю тебе компанию. Мне все еще нужно переместить кое-какую бумагу, чтобы протолкнуть наш законопроект о Дне мучеников через Конгресс. Малдеры».

Было больно вспоминать. Лессинг сказал: «Я знаю. Малдеры… и Билл Годдард, Горди Монк и многие другие. Десять лет, и мы только собираемся почтить их память. Я полагаю, что позже лучше, чем никогда, но ненамного.

«Это было так долго? Ну, нельзя сказать, что это было неинтересно: разоблачение Коалиции; неудачный переворот; боевые действия; публичное признание Коринека; разрушение их тайных лагерей; испытания; указы об изгнании. Все это уже позади, приятель. Мы не забудем… это есть в каждом школьном учебнике… но нам пора задуматься».

«Отрицательная реакция…» Лессинг закрыл свой разум от воспоминаний о грузовиках, танках и солдатах, хаосе и неразберихе, беспорядках и последствиях.

«Пусть лежит! Евреи уехали в Уфу, Харьков и Куйбышев. Мы управляем своим анклавом, а они — своим. Никаких проблем, лишь бы они с нами не баловались».

«В том-то и дело: они обезьянничают. Они всегда так делали. Их история похожа на американские горки: начать с низов, бороться вверх, добраться до вершины, затем длинный спуск к катастрофе, а затем начать все сначала».

«Как сказал Сантаяна: «Те, кто не может вспомнить прошлого, обречены повторять его».

«Кем бы ни была Санта-Ана, она ошибалась. Никто на самом деле не учится на истории. Даже те, кто это знает, должны это повторить. Люди просто выбирают другое имя, притворяются, что оно новое и другое, и снова ходят вокруг».

«Теперь ты говоришь как Гегель». Ренч закрыл глаза и процитировал. «Что-то вроде: «Люди и правительства никогда ничему не научились из истории и не действовали на основе принципов, выведенных из нее».

«Ты снова читал книги!»

«Нет, просто World Classic Comics… их особый философский номер».

«В любом случае, на этот раз евреи чуть не победили нас. Американские горки почти не перешли в спад».

«Это была наша собственная вина. Мы позволили этому случиться».

«Верно. Мы позволяем им получить наше сочувствие, испытываем чувство вины, проповедуем нам их фальшивый «Холокост» и проникаем в ткань нашего общества. Нам следовало быть более бдительными! Чего я никогда не понимал, так это сотрудничества, которое они получили от некоторых наших корпораций, наших политиков, наших педагогов, интеллектуалов и публицистов! Такие люди даже не заслуживают того, чтобы их называли коллаборационистами или предателями расы! «Просто глупо» говорит лучше! Можно подумать, что простой личный интерес мог бы прозвонить несколько колоколов».

«Это называется монета, чувак! Могу поспорить, что в Иерусалиме были римские купцы, которые плакали из-за упущенного бизнеса, когда легионы разрушили храм Соломона, изгнали евреев из Палестины и положили начало диаспоре!

Лессинг поискал свой бумажник в беспорядке на столе. «Однако они никогда не сдаются. Их анклавы в Уфе, Харькове и Куйбышеве процветают, полны иммигрантов, ищут больше места и рвутся в бой».

«Всегда Lebensraum, вечное давление на каждый этнос. Расширяйтесь или погибните».

«Некоторые из них хотят расшириться прямо здесь: сначала в Народную Республику Британская Колумбия или в Центральную Америку к югу от наших владений в Мексике, а затем, в конечном итоге, в солнечную Калифорнию, Флориду и на Вторую авеню!»

«Больше похоже на Мэдисон-авеню, Уолл-стрит и прямо здесь, в Белом доме. Но не тогда, когда мы следим за дверью.

«Мы не можем всегда наблюдать. Наши американские горки тоже ходят вверх и вниз, и у них здесь все еще есть друзья. Их пропаганда была действительно хороша: многие обычные люди не любят вспоминать, что нужно было делать во время негативной реакции и исключений. Слишком много мягкого и либерального промывания мозгов в течение слишком долгого времени».

«Бывают времена, — удивлялся Ренч, — когда я верю в переселение душ».

«Что?»

«Ты так похож на Билла Годдарда, что это меня поражает».

Лессинг начал натягивать форменную шинель. «Я изучал историю на собственном горьком опыте, как и Билл. Я просто начал позже, и это заняло у меня больше времени, вот и все. Я всегда был плохим учеником».

Ренч подошел, чтобы помочь ему; Дважды раненая левая рука Лессинга так и не восстановилась полностью.

Вместе они спустились по заснеженным ступеням административного здания, ответили на приветствие дежурившим кадровым охранникам в черном и сели на лимузин «Родина-500» американского производства. До посольства на Массачусетс-авеню ехать было недолго, но зима выдалась исключительно холодной. Их пунктом назначения ранее служило посольство Австрии, но Пацов и Старак навсегда изменили карты, и Борхардт убедил свою Воссоединенную Германскую Республику продать это место Новому Свердловску. Они велели водителю вернуться через полчаса, стряхнули снег с ботинок и поспешили внутрь. Там они сняли шапки и пальто и стали ждать в вестибюле, который был напоминанием о прошлом здания. В конце концов молодая женщина с приятным лицом пришла проводить их наверх.

Помещение, в которое они вошли, было стандартным для посольской пышности и величия: камин; обшивка из блестящего ореха с ровной текстурой; портьеры из богатого бордового дамасской ткани; стулья, обитые черной кожей; массивные дубовые столы с резными львиными лапами; и персидский ковер, достаточно глубокий, чтобы потерять в нем обувь. Бутылки, графины и стаканы мерцали и светились на длинном буфете под огромным портретом полковника — теперь Верховного генерала — Теренса Бамэма Копли.

— Старичок наконец-то сделал это, — восхищенно выдохнул Ренч. — Никакого костюма Наполеона, но вы заметите героический вздернутый подбородок, дальнозоркий блеск стальных глаз, руку, которая так и чешется залезть за лацкан пальто. Черт, Лессинг, когда я поехал в Новый Свердловск искать тебя, у старика Копли не было горшка, в который можно было бы поссать! Держу пари, что он украсит подвал своего флигеля царским антиквариатом!»

«Это не так. Самая лучшая добыча была в Москве и Ленинграде, — протянул голос позади них. «Вы, сперматозоиды, это содрали! Все, что у нас, бедняков, было, это фабрики и промышленное дерьмо.

Они обернулись и увидели Джонни Кеноу, одетого в коричнево-черную форму Ново-Свердловской армии. Рядом с ним, одетая в женский аналог униформы Кеноу, стояла Роуз Терли. На обоих были нашивки на воротниках штабных офицеров.

«Сюрприз Сюрприз…!» — пробормотал Ренч. «Специальные посланники…? Больше похоже на носовой платок на вершине лестницы!

Роуз выглядела почти так же, как ее помнил Лессинг: немного толще… более коренастая, если говорить прямо… ее щеки более округлые, ее короткие волосы более мышиного оттенка красно-коричнево-серого цвета. Черт побери, если она не походила на русскую крестьянку. Возможно, в конце концов, можно было бы что-то сказать в пользу окружающей среды, а не генетики. — Лессинг?.. Она рискнула.

Он двинулся к ней, но остановился. Это было слишком долго. Она раскрыла объятия. «Эй приятель! Поздоровайтесь! Он сократил разрыв, взял ее на руки и громко похлопал по щеке. Это все, что он мог ей предложить.

Кеноу подмигнул Ренчу. — Что скажешь, если мы заключим сделку? «С чем вы имеете дело?»

«Начнем с того, что смачивает твой свисток. Мы, черт возьми, добрались почти до всего». Он осмотрел бутылки на буфете. — Но нашу водку не пробуй… Я знаю, что в нее входит. Посмотрите здесь виски… вещи допаковской эпохи… Бокалы звякнули.

— Лессинг больше не пьет. Ренч взял льняную салфетку и осмотрел поднос с канапе. — Вот что с тобой сделает красивая жена. Будучи холостяком, я иногда принимаю радость в жидкой форме». Он поднес скотч к свету, чтобы полюбоваться цветом.

Роуз все еще держала пальцы Лессинг в своих. Она встряхнулась, вздохнула и отпустила.

Он улыбнулся, пытаясь найти правильное сочетание дружелюбия и дистанции. «Я не могу оставаться долго… мне нужно вернуться и переодеться для сегодняшней рождественской вечеринки. Э-э… вы двое хотите пойти?

Роуз покачала головой.

— Не могу, — ответил Кеноу. «Нам даже не положено находиться в этой стране».

«Если бы вы предупредили меня за день, вы приедете…!»

— Черт, я серьезно, Лессинг: нас здесь нет. Роуз в Германии… или ее двойник, чертова литовско-литовская женщина, которая больше похожа на нее, чем на себя. Она тратит деньги Роуз на рождественские подарки в Берлине. Я в Новом Свердловске, в постели с Императрицей… ты чувствуешь мою жену… и самый ужасный холод во всей Рушиа. Даже Фрэнк Литгоу… наш посол… официально не знает, что мы находимся в Вашингтоне».

Ренч с любопытством провел пальцем по огромному латунному самовару, покосился на освещенный шкафчик с изящными копиями украшенных драгоценными камнями яиц Фаберже и резко остановился перед Кеноу. «Ладно, ребята, выскажемся на линии: в чем мошенничество? Почему такая секретность?»

Оба заговорили одновременно. Роуз победила. «У нас есть фотографии, документы, карты».

«Которого?» Лессинг бросился в одно из кожаных кресел. Он выглядел удивленным, когда оно скрипело, шипело и медленно опускалось под его весом.

«Иззи, дорогая! Ублюдок Иззи! Роуз подошла к столу в дальнем конце комнаты и вернулась с портфелем в кожаном переплете. «Э, полицейский это… «посмотри!»

Аэрофотоснимки и инфракрасные снимки потребуют интерпретации экспертов, но снимки были достаточно простыми.

«Чья ракета?» — приглушенным голосом спросил Лессинг. Он взял глянцевый блеск, чтобы лучше видеть.

«Иззи», что ты думаешь? А это чертова атомная боеголовка, прилипшая к тебе, как бородавка на члене! У них есть дюжина таких поггеров! Американцы не нашли и не уничтожили их всех… некоторые допаковские SS-50 средней дальности все еще находятся в Средней Азии, транспортники и все такое. Иззи купили их у татар, или у чокнутых монголов, или у кого-то еще. Может быть, они построили свою собственную, хотя доказательств этому нет.

Ренч перевернул фотографии. «Не может быть. У нас были бы отчеты».

— Черт возьми, ваши отчеты. Это точно! У нас в Уфе и Харькове шпионы лучше, чем у вас. Однако у британцев есть приличный парень в лице Куйбышева. Они подтвердят.

«Все в порядке. Предполагайте худшее. Кто цель?»

«Мы, кто еще? Сначала мы думали, что они для турков, но мы узнали другое».

Лессинг почувствовал, как у него в висках забилось адреналин и забилась кровь. Ему хотелось потереть переносицу, но Лиза сказала, что это всегда его выдавало. Вместо этого он погладил латунные заклепки на гладкой кожаной обивке своего кресла.

Он осторожно вздохнул. «Откуда вы знаете?»

«Здесь.» Джонни Кеноу рассыпал перед собой стопку документов и сфотографировал страницы. «Из-за этого мы потеряли троих хороших парней».

«Вы уверены, что эти ракеты ядерные? Не обычные взрывные боеголовки?

«Прямо там.» Роуз указала тупым ногтем на абзац, написанный на иврите. «На нем закреплен перевод».

— Так и не выучил их проклятый язык, — пробормотал Ренч. «Ты прав. Что это…? Нервно-паралитический газ тоже?

«Ага. Мы это видели, — Кеноу энергично кивнул. «Член доктор Казимир?» Лессинг хмыкнул в знак согласия. «Ну, он был евреем, но мы его вывернули… он перешёл на нашу сторону… и Копли отправил его в Харьков. Вы никогда не поверите, что он выдал! Иззи строят там военную машину, которая сможет сравнять с землей Новый Свердловск… и турок с пакистанцами в придачу! Возможно, они даже уничтожат твою базу в Москве, если они захотят пойти по этому пути».

«Наш московский офис уже сообщил нам кое-что из этого», — сказал Лессинг немного неловко; Ренч смотрел на него. Отчеты кадровой разведки предназначались только для ознакомления, и министр образования и информации не всегда входил в этот зачарованный круг.

Ренч почесал челюсть. «У меня есть вопрос. Почему я и Лессинг? Почему бы не обратиться непосредственно к самому президенту Симмонсу… созвать заседание кабинета министров… привлечь к работе Объединенный комитет начальников штабов… всю песню и танец? Лессинг мало что может для вас сделать; он кадровый генерал, но у него нет полномочий отправлять войска или военную помощь. Что касается меня, я могу разместить ваши доказательства в Home-Net и других наших сетях, но… ну, я имею в виду, какого черта…? Он замолчал, растерянный.

— Мы с Джонни знаем Лессинг, — медленно ответила Роуз. «Он вроде как старый друг. Мы можем поговорить с ним. Копли тоже его знает. Она выглядела смущенной. «Мы не ждали тебя. Министр… гм, секретарь… Рен, пожалуйста.

— Тогда что я могу… мы… сделать? — спросил Лессинг.

Роуз протянула запечатанный конверт. «Это от Копли. Э… своего рода объявление… и просьба.

Лессинг открыл ее. Он прочитал немного, прошептал: «Иисус…» и передал письмо Ренчу.

«Ага», Джонни Кеноу посмотрел на часы. «Все кончено. Прямо сейчас Копли ужинает в том, что осталось от Уфы. Куйбышева тоже не будет. К вечеру весь северо-восточный Иззиленд будет в наших руках, а турки окажутся в Харькове, Донецке и Киеве. Мы делаем пакистанцев счастливыми, позволяя им иметь Узбекистан, Туркестан, «Амбрелла-Стан» и кучу других мусульманских «станов» на востоке. Они будут следить за индийцами… которые слишком связаны с китайцами и остальной Азией, чтобы беспокоить нас прямо сейчас.

Ренч положил письмо так, словно это была бомба. — Значит, свершившийся факт? Копли послал вас двоих к Лессингу, чтобы подготовить почву для объявления им войны.

«Это больше, чем декларация», — защищаясь, сказала Роуз. «Мы уже это сделали. Евреи в России исчезли… кончились… запутались… сдохли… сегодня в 12.00 по вашему времени. О тех, кто останется, позаботятся к концу недели.

«Ты уверен? Они… они вместо этого не расстегнут молнию на Копли?

— Ни в коем случае! Копли опытный человек, и он не рискует! Мы направили трехстороннюю механизированную наземную атаку; мы получили мощную поддержку с воздуха… свою и турок… и на всякий случай установили баллоны с нервно-паралитическим газом под мэрией Уфы. Туркам будет труднее идти под Харьков, но они справятся».

«Бог!» — пробормотал Ренч. «Почему евреи не могли оставить достаточно хорошо в покое?»

Лессинг начал собирать бумаги и фотографии. Он ущипнул переносицу, затем отдернул пальцы. «Превентивный, хирургический первый удар, точно так же, как Иззи несколько раз нападали на арабов». Он взял пачку документов. «Мы храним эти вещи, верно? Это доказательство их намерений. Я немедленно передам его рекламным агентам Лизы, и до наступления темноты мы разместим его в Home-Net. Думаю, мы можем пообещать вам поддержку».

«Они это заслужили!» Кеноу зарычал. «Мы им ничего не сделали».

«Даже если бы вы это сделали, я сомневаюсь, что наша этногруппа выскажет более чем символические возражения. В мире это было. Любой человек, столь непопулярный, каким всегда были евреи… Египет, Вавилон, Рим, Испания, все страны Европы в Средние века, Россия, Америка, Третий Рейх… должно быть, делает что-то не так! Мы бы предпочли мирное… и отдельное… и далекое… сосуществование, но они так и не поняли послания. Теперь нас это больше не волнует».

«Это очень плохо», — начал Ренч.

«Не тратьте свою жалость!» — отрезал Лессинг. — Они не стали бы тратить деньги на тебя. Конечно, грустно, что страдают невинные люди, но с этим ничего не поделаешь. Это реальность! Это Природа! Вы не сможете спасти дронтов, кондоров и других проигравших в битве за выживание. Вымирание видов происходит снова и снова, как дождь летом. Забудьте об этике и морали, а также о «поступках по отношению к другим». Иззи сказали: «Никогда больше!» о «Холокосте», но затем они развернулись и сделали с палестинцами все, что, как они утверждали, немцы сделали с ними! Они называли это «самообороной»: война под предлогом мира, угнетение во имя справедливости и стабильности! Арабы были слабы и потерпели поражение, но у нас другая история. Мы справимся, независимо от того, кто встанет у нас на пути».

— Я снова слышу Билла Годдарда, — пробормотал Ренч.

«Нет, ты меня слышишь, Алан Лессинг! Было время, когда я колебался и говорил «подставь другую щеку», но теперь это не так! Теперь вы слышите меня и слышите нашу партию, наш этнос, наше большинство… нашего Первого Фюрера! Вы слышите прошлое, слышите настоящее и слышите будущее! Мы — будущее!»

Роуз потянулась за письмом Копли. — Э-э… был еще один момент, Лессинг.

«Я видел это. Копли хочет привлечь Новый Свердловск в состав американского союза. Он говорит, что вы уже принадлежите к нашей этногруппе… Американцы, французы, англичане, немцы в основном… и он хочет государственности».

Кеноу моргнул близко посаженными глазами. — Можно сказать, что мы платим долги, расстегивая «Иззи». Эта маленькая услуга должна привести нас в ваш клуб!

«Я согласен», — ответил Лессинг. «Я передам это Гранту, а он передаст это остальному высшему командованию партии. Затем оно поступает в Конгресс.

Это все, что я могу обещать…. О, я полагаю, Копли вывезет представителей меньшинств, живущих в Новом Свердловске?»

«Большинство уже ушло. Когда мы начинали, у нас была пара дюжин еврейских простоев, но они все перебрались в Уфу, а теперь они противники… и, скорее всего, их забанят». Он поставил стакан. — И Иззи поймали бедного старину Казимира в прошлом месяце, и Ви тоже его забанил, так что у нас вообще нет никакой «еврейской проблемы», можно сказать. У нас еще есть несколько азиатов, но они присматриваются к Маньчжурии или к маленьким республикам в Китае. Японцы их не впустят… слишком чистоплотны и расово однородны. Пятьдесят или шестьдесят чернокожих, которых мы тоже направили в прошлом месяце к дому Халифа в Африке. Но пару штук он не взял, потому что это был кофе со сливками.

«Мы слышали, что Халифа отказывается от расовых смесей и межрасовых пар», — сказал Ренч Лессинг. — Ему не нужны дворняги больше, чем нам. В его исламском раю только чистокровные негры».

«Все еще много мест, куда могут пойти бедняги». Лессинг сунул портфель под мышку и направился к двери. «Пусть они поедут в Бразилию, или на Карибы, или в любое другое место, где их примут. Они сюда не придут!»

— Я рад снова видеть Билла Годдарда, — прошептал Ренч Лессинг. «Я как бы скучал по нему».

Лессинг ответил ему с кривой усмешкой. Он пожал руки Роуз и Кеноу и начал спускаться по лестнице.

«Интересно, смогу ли я подарить себе одну из этих черных униформ?» — жалобно спросил Кеноу у Роуз. «Конечно, в нем будет хорошо смотреться! Может быть, мне тоже дадут работу в казначействе Лессинга. Или Форт-Нокс?..?

— Нет, если он чертовски хорошо знает об этом!.. Дверь закрылась после ее последних слов.

Змей с тоской посмотрел через последний залив на высокие частоколы и заснеженные парапеты могучей горы Кайлас. Спуск в пропасть был чреват опасностью, а дальняя сторона казалась почти непреодолимой. Он вздохнул. «Мы можем только попробовать.

Мангуст улыбнулся впервые за многие долгие, утомительные дни. «Это невозможно, брат. Вернуться! Смотри, там внизу!

«Я не откажусь от своей цели так легко». Змей приблизился к краю пропасти и всмотрелся в ее глубину.

Мангуст давно планировал эту возможность. Он бросился на змею и вонзил острые зубы ему в шею. Они катались снова и снова по краю пропасти.

— Я знал, что ты предашь меня! - змей закричал. «Вот как я был осторожен!

«Я никого не предаю!» ахнул другой. «Я верен своей цели, которая такая же, как и твоя: предстать перед Господом Шивой! Я займу твое место перед ним, и он меня хорошо вознаградит!»

«Злой мангуст! Я укушу тебя и брошу твой труп в яму!»

«Злой змей! Вы не можете получить от меня покупку. Моя гладкая шерсть мешает твоим клыкам, а твой яд не действует на мою кровь!»

Так они дрались, дрались, рычали и шипели. Яркое око солнца засияло, и день стал жарким. Все было так, как сказал мангуст: его гладкий коричневый мех и гибкие, извивающиеся конечности удерживали змеиные клыки на расстоянии; однако мангуст тоже не мог проникнуть сквозь твердую чешую противника или овладеть его мышечными кольцами. Наконец мангусту стало тепло, и он отступил. Он сбросил свой меховой халат, Чтобы сражаться лучше. Слишком поздно он вспомнил о защите, которую оно ему давало. Змей схватил его и укусил, но на самом деле его яд был безвреден.

«Ты не можешь убить меня!» — выдохнул мангуст.

«Это так?» — прохрипела змея. «Я видел тебя в твоей истинной форме, и это знание — сила! Теперь я знаю, как с тобой справиться!»

Он схватил мангуста своими кольцами и поднял его. Мангуст не мог высвободиться, потому что на нем больше не было скользкой шкуры. Змей отнес его к краю скалы, и там он отпустил его. Не имея возможности удержаться ни на змее, ни на камнях пропасти, мангуст бросился вниз и прочь и так погиб.

На высокую гору Кайлас Господа Шиву привлек шум и пыль битвы. Он посмотрел на змею, всю блестящую и блестевшую от его собственной крови и крови врага. Его чешуя и прекрасные отметины смело сияли на солнце. Бог восхитился красотой змея и своей божественной силой перенес его на гору Кайлас. Господь Шива был настолько доволен этим стройным, красивым и полным жизни существом, что оставил его себе и оказал ему почтение, и кормил его молоком и фруктами на протяжении эонов Кали Юги. Действительно, иногда Господь.

Шива превратился в великого змея такого же облика и путешествовал по мирам людей и богов, вызывая трепет и вдохновляя преданность, куда бы он ни шел.

— Инд'ранфабте

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Среда, 20 апреля 2089 г.

Было еще рано, но толпы уже собирались под щелкающими флагами: традиционные американские красно-бело-синие флаги соседствовали с красно-бело-черными свастичными знаменами Партии Человечества. Вдалеке грохотала и гремела музыка, пока школьные оркестры разогревались перед дневным парадом, а разносчики толкали публику с толстыми сосисками, перископами, вымпелами, тростями для стульев, зонтиками, лимонадом, газировкой и сладкой ватой. Дети носились взад и вперед, игнорируя ряды потных полицейских в форме и мольбы своих родителей, чтобы играть, визжать и смеяться под солнцем Вашингтона в апреле. В воздухе витала весна: аромат травы, листьев и ранних цветов, пыли, выхлопных газов, духов, попкорна, готовящихся хот-догов, пота и волнения.

Сегодня исполнилось двести лет со дня рождения Первого Фюрера.

Лимузин Лессинга без опознавательных знаков проехал по маршруту парада. Он поручил своему шоферу проехать по менее людным переулкам, пока они мчались на юго-восток в сторону Суитленда.

Здания, люди и сама атмосфера мало напоминали ту дорогу, когда он и Ренч впервые прошли этим путем в 42-м. Теперь все было по-другому: новое строительство было повсюду; Американские автомобили, лучше спроектированные и более дешевые, чем японские модели, заполонили улицы; тротуары были заполнены черной и коричневой партийной формой, а также красными, синими и желтыми цветами современной моды; а голо-диорамы в витринах магазинов кричали, пели, ворковали и соблазняли, рекламируя товары, о которых почти полвека назад и не снилось.

Это был новый мир — возможно, не храбрый, новый мир, но вполне счастливый.

Многое из старого ушло. К сожалению, это включало и Ренча. Маленький человечек умер от сердечного приступа в прошлом году, в октябре, когда небо лило серыми слезами, а сморщенные черно-коричневые осенние листья падали вниз.

Без него мир был намного пустее.

Лессинг нажал кнопку «Напомнить» на компьютерной консоли своего лимузина и рявкнул: «Повестка дня?»

Приятный бесполый компьютерный голос ответил: «Приходите на парад в честь Дня первого фюрера в 13:00. Прочитайте речь в красном отделении вашего портфеля. Вернитесь к 14:50 на поминальную вечеринку в Розовом саду. Ужин с канцлером Борхардтом и семьей в 18:00 в Блэр-Хаусе. Не забудь розы для Лизы».

Он улыбнулся. «Не смог забыть, даже если бы попытался. Она бы меня убила.

Было бы хорошо снова увидеть Ганса и Джен. Борхардт теперь почти никогда не приезжал в Вашингтон: слишком много дел было в Европе, а в Африке снова кипели проблемы. Исламская нация Халифы была окружена шумными черными государствами, голод был процветающим, и никто не был готов предпринимать жесткие шаги, необходимые для решения проблемы. Джен также не вернулась в Штаты с тех пор, как террорист-Виззи убил ее мать в 2073 году. Партии так и не удалось поймать всех Виззи, и они продолжали появляться в своей характерно отвратительной манере. Как ни странно, Лессинг скучал по Джен почти так же сильно, как по Ренчу.

Он забыл, насколько простыми были компьютеры. Он говорил: «Повторить?» снова и снова жалобным тоном.

«Отмена. Повестка дня на завтра?» Он надеялся, что их было немного, но он знал лучше.

«Посетите банк спермы Лебенсборн в 10.00. В 10:15 вручите медаль лидера ее директору, доктору Полу Лорху. Встретьтесь с подкомитетом Сената по Министерству национальной службы в 11:10. См. Конгрессмена Майкла Рэдклиффа в 12:35 по поводу замены смертного приговора Альфреду Х. Маклахану, осужденному за наркотики, продажи несовершеннолетним…».

«Отмени это в последнюю очередь. Сообщите конгрессмену, что я не буду вмешиваться». Если и существовало какое-либо преступление, которое Лессинг ненавидела, так это продажа наркотиков детям. Трое детей Пэтти едва не попали в ловушку драгстеров, и если бы она не проявила особую бдительность, нюхач уже превратил бы их мозги в кашу. Быть родителем-одиночкой, даже временно, было тяжело, но Пэтти справилась бы. В данный момент ее муж-космонавт не мог помочь с воспитанием детей: он и еще семь человек бродили по красным пустыням Марса.

«В 13:00 у вас будет частная конференция с канцлером Борхардтом. Темы включают слияние американской и европейской валют, турецкую угрозу в Адриатике, восстановление стадиона Олимпийских игр 1936 года в Берлине и стычки между индийскими и тайскими войсками, недалеко от Рангуна. Затем обед в 13:30. Отдых с 14:30 до 16:00. Встретьтесь с Пэтти и ее детьми в 16:30 и пообедайте с канцлером Борхардтом и его семьей в посольстве Германии в 17:30».

«А как насчет профессора Пиля из Национальной академии генетических исследований? Разве я не должен был посмотреть на тот или иной эксперимент?»

«Да. Эта встреча перенесена на 28 апреля».

«Незначительные вещи?»

«Письма, приготовленные для вашей подписи, вы найдете в синем отделении вашего портфеля. Большинство из них — это просьбы назвать города и общественные здания в честь партийных деятелей».

Переименование превратилось в крупную индустрию. Удивительным было то, что помимо очевидных героев партии были запросы и относительно неизвестных. Лессинг видел заявки на поминовение Отто Скорцени, коммандос, спасшего Муссолини на планере; для Ханны Райч, женщины-летчика-испытателя, которая когда-то лично управляла ракетой Фау-1 — и чуть не превратила себя в фарш, делая это; Леону Дегрелю, героическому командиру бельгийской дивизии СС; для целой группы украинцев и восточноевропейцев, подвергшихся гонениям еще в годы еврейского засилья; и для многих других. Некоторые колледжи в Небраске даже хотели назвать свою сельскохозяйственную школу в честь Вальтера Дарре, министра сельского хозяйства Третьего рейха; он призывал упразднить индустриальное общество и заменить его потомственной крестьянской знатью — примерно так же далекой от сегодняшнего суетливого международного мира, как и кроманьонские пещеры!

«Что еще?»

«В зеленом отсеке вы найдете личные письма от кадрового генерала Тимоти Хелма, командиров ФАЗЫ Чарльза Гиллема и Герберта Солтера, полковника Теодора Метца, который разработал систему наблюдения «Магеллан», и других, не входящих в мой список известных. Телекомментатор Джейсон Милн также пытался связаться с вами по поводу предлагаемого строительства сибирских лагерей для размещения последних евреев из Англии».

Лессинг, когда мог, просматривал большую часть переписки. Десять лет назад он ответил бы на весь вопрос за один день, но возраст его замедлил. Милн был самым неотложным: оставшиеся в мире евреи получили землю, еду, инструменты, самоуправление и все удобства. Их никто не беспокоил, но они, казалось, никогда не прекращали вмешиваться. Более того, какой-нибудь кровожадный человек всегда был готов пригласить их обратно в сферу арийского этноса и позволить всей этой неразберихе начаться заново! Однако Милн был другом; он придал бы позиции партии нужную степень аристократизма, логики и остроты.

Лессинг сказал компьютерной безопасности: «Проверяйте мои письма, выделяйте конкретные запросы и ждите. Попросите мистера Милна записаться на прием». Он пошарил своей более слабой левой рукой, чтобы выключить машину.

Трудно было запомнить все, что ему нужно было сделать. Настоящее продолжало ускользать, и он все больше зависел от того, чтобы Лиза удерживала его в фокусе. Она оставалась молодой, несмотря на седые волосы и хрупкий, полупрозрачный вид, который появился у стройных германских женщин в старости. Мысли о Лизе заставили его почувствовать тепло внутри.

Он еще не решил, стоит ли принимать геронтологическое лечение, разработанное партийными лабораториями в Скенектади. Восстановить клетки? Восстановить жизнеспособность слабеющих органов? Позволит миниатюрным снегоочистителям очистить забитые артерии холестерин? Это звучало как волшебство. Он также не был готов к публичному обнародованию: что делать с миллионами пожилых людей, чудесным образом обретших молодость? Конечно, вы могли бы сохранить такой процесс в секрете и использовать его самостоятельно, но это слишком сильно отдавало плохими старыми днями: скрытые патенты, тайные картели, выкупы, чтобы не допустить попадания продукции на рынок, юридическая шумиха и остальную «деловую практику», за искоренение которой боролась партия. В наши дни было бы федеральным преступлением — преступлением, караемым смертной казнью, — скрывать что-то столь же важное, как метод обращения старения вспять.

Что не решило проблему.

Однако экономических преступлений стало меньше: спекуляция, инсайдерская торговля, любовные контракты и сотни других столь сложных трюков, что Лессинг едва понимал первую страницу адвокатских записок. Все, что он знал, это то, что справедливая прибыль является справедливым стимулом; все остальное было плагиатом и поводом для визита со стороны PHASE.

«Сэр? Господин Президент?» Макс Штальб, начальник телохранителей его «Кадры», смотрел на него из окна машины. У Макса были усы в виде руля и тяжелые медные браслеты, в которых, по слухам, скрывалось множество полезных инструментов и оружия.

«А? Что?»

«Мы здесь, сэр. Инсталляция «Восемьдесят пять».

«Ох, хорошо. Я войду один.

— Не могу позволить вам сделать это, сэр. Регс.

— Ну, вот: ты несешь это. Лессинг открыл дверь, вышел и протянул Максу объемистый пакет, завернутый в яркую красно-золотую рождественскую бумагу. «Ты со мной до лифтов. После этого оставайся на месте. У вас нет допуска к внутренностям Восемьдесят Пятого.

Макс погрыз рваные кончики усов. — Не нравится, сэр.

Лессинг ухмыльнулся. «Чертовски плохо. Ну давай же.»

Администратор оказался гуманоидом, изящным подобием стекла, золотой проволоки и блестящей стали. Оно ожило, когда они вошли.

«Этот объект закрыт, господа, на четыре дня празднования дня рождения Первого фюрера», — объявили в нем. «Если вы хотите с кем-то встретиться, пожалуйста, оставьте свои имена и номера видеотелефонов, по которым с вами можно будет связаться».

«Я Алан Лессинг, главный оператор. Сканируй и идентифицируй». Вещи гудели и щелкали. Машина сказала: «Принято. Ваш компаньон, пожалуйста.

«Он будет ждать меня здесь. Устройте ему комфорт». Лессинг забрал свой пакет и пошел по полузабытому коридору.

Поездка на лифте была погружением в воспоминания. Он почти снова увидел рядом с собой Ренча, как в тот давний день, в костюме NBC, который был на три размера больше его.

За шлюзовой камерой внизу центральная операционная была полна шума, света и людей! Первое впечатление Лессинга было о боксерском поединке: огромный зал, битком набитый зрителями, прямо перед боем. Голубоватая дымка, похожая на дым или туман, скрыла раскачивающиеся стрелы потолочных светильников, оставив большую часть зрителей в полумраке. Некоторые молчали, но другие говорили, аплодировали, спорили, кричали, дрались и жестикулировали — сумасшедший дом суматохи, открытых ртов и размахивания руками. На заднем плане визгливые ритмы Banger конкурировали с классическими симфониями, толстый мужчина поет оперную арию, индонезийскую музыку Гамелан и зажигательный певец, исполняющий «Let Me Slarm You, My Jee-Ga Jee-Oh!» Они, в свою очередь, тонули под грохотом тысячи заводов, гулом самолетов, звонами колоколов и раскатами грома. На настенных экранах вспыхивали яркие картинки, диаграммы и столбцы мерцающих символов. Лессинг чувствовал запах ладана, спелой клубники, жареной говядины, перегретой электроизоляции, соленой воды, тухлого мяса и сосновых иголок — среди прочего. В дальнем конце комнаты грибовидное облако бесшумно взорвалось и рассеялось под потолком. Никто не заметил.

«Бедлам» — слишком мягкое слово. Это был конгресс в аду.

Он посмотрел на людей. Ближайшим был мужчина с пикообразной бородой в ржаво-черном костюме; он пристально смотрел на дородного британского джентльмена с сигарой. Тощий, голодного вида маленький человек в запахивающемся халате яростно покачал головой в ответ женщине с носом стервятника в деловом костюме и «разумных» туфлях; она погрозила ему кулаком. Дальше обнаженный танцор Бэнгер прыгал и гарцевал перед толпой аплодирующих раввинов в плоских черных шляпах и с пейсами. По другую сторону вестибюля лифта мужчина в понтификале средневекового папы оживленно совещался с покрытым шрамами солдатом в бронзовых доспехах. Дальше толпа становилась плотнее, но дымка скрывала их.

Кто-то заметил Лессинга и указал пальцем. Головы повернулись, затем и другие. У большинства были лица, но некоторые представляли собой лишь безликие шары.

Навстречу ему из дымки вышла более высокая и солидная фигура: Винсент Дом. «Восемьдесят пять» окрасил волосы Дома в серебристый цвет и добавил морщин, но образ, по сути, остался прежним на протяжении многих лет.

— Доброе утро, мистер Лессинг, — сказал Дом. «Я не ожидал этого визита в отпуск. Я сожалею, что мой человеческий персонал отсутствует и не может служить вам».

«Восемьдесят пять…? Что все это значит?»

Другой выглядел смущенным. «Не важно. Ваши человеческие идеи и мнения настолько разнообразны, что мне кажется поучительным создавать симулякры многих типов людей и взаимодействовать с ними друг с другом. Это помогает мне в моей задаче по развитию полного понимания всех нюансов ваших мыслей и чувств. Не хотели бы вы принять участие?»

«Нет, спасибо. У меня есть дела.» Он начал продвигаться вперед к центральному помосту. На ходу он развернул свою посылку. Толпа отступила. Он все равно прошел бы сквозь них; это были голоизображения, творения невероятной схемы Восемьдесят Пятого. Он вспомнил как раз вовремя, чтобы не принять руку помощи, поднятую на помост, предложенную одной из фигур. Услужливый парень был таким же неосязаемым, как и все остальные, и он бы упал ничком! Лишь серебристые роботы, видимые здесь и там среди толпы, были твердыми и реальными.

Дорн последовал за ним вверх по ступенькам. Он наклонился и всмотрелся в сверток. Лессинг почти слышал, как жужжат зум-камеры, фотографирующие, анализирующие, записывающие и тестирующие.

Дом спросил: «Ну, президент Лессинг, что у вас там?»

«Рождественский подарок. Я купила его для своего пасынка, Фрэнка Эймса… мужа Пэтти… два года назад, но он уехал на Марс, и мне так и не удалось отдать его ему. Ты хочешь увидеть?» Он снял оберточную бумагу и достал сине-золотой шлем из толстого, похожего на резину пластика. «Должен ли я примерить это?»

Дом облизнул губы, с особенно человеческой манерой: «Я не вижу…».

«Разве я не кошачья пижама?.. как говаривал бедный Ренч». Он туго затянул подбородочный ремешок шлема. «Там!»

— Это шлем для защиты органов слуха «Патриот», — с сомнением объявил Дом, — модель семьдесят три, очень большого размера, цена 293,65 доллара в «Сэйв-о-Март». Его используют на стрельбищах во время тренировок по мишеням».

Лессинг вытащил из обертки второй предмет. «Верно! А это солнцезащитные очки Radicom, цена 79,99 долларов, из того же магазина. Как видите, они идеально подходят». Он надел их и повернул крошечный переключатель в максимальное положение. Мир погрузился в полную темноту.

— Что вы делаете, мистер Лессинг? Голос Дома стал голосом Мелиссы Уиллоуби.

Лессинг изо всех сил пытался расслабиться, вызвать в памяти свою странную эйдетическую память. Наконец он получил это.

На фоне его закрытых век появился лист желтой бумаги, тот самый, который он давно взял у капитана морской пехоты в этой самой комнате, с окаймленной карандашом коробочкой внизу с надписью «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» и «ТОЛЬКО ДЛЯ ЭКСТРЕННЫХ СЛУЧАЕВ». Он сосредоточился на цифрах в этом квадрате.

«Что ты делаешь?» Восемьдесят пять повторилось. «Останавливаться!»

— Пять… три… девять… ноль… два… восемь… семь… семь, — медленно читал Лессинг. Под первым был выцветший или частично стертый второй ряд, и на всякий случай он назвал и эти цифры.

Алые стробоскопы аварийной сигнализации вспыхнули из-под его очков и замигали, замигали и замигали по краям поля зрения. Даже в очках блеск резал глаза. Подошвы его ботинок задрожали, и он ощутил то нарастание, то затихание визга клаксона. Он не мог слышать возмущенных криков могучей компьютерной машины — нет, компьютерного человека, — которого он пришел приручить.

Пришло время «Восемьдесят Пятому» прийти в себя.

За прошедшие годы он заметил множество вещей, маленьких подсказок, которые держал при себе, но не забыл. Постоянно происходили акты саботажа и убийства; неспособность PHASE обнаружить оставшиеся ячейки Виззи, действующие в стране; сохранение торговли наркотиками, несмотря на все усилия полиции, которым помогают огромные ресурсы Eighty-Five, по ее искоренению.

А на прошлой неделе в его спальне произошел инцидент. Только его рефлексы, все еще функционирующие, хотя и несколько замедленные с возрастом, разбудили его, когда металлический паук длиной в дюйм начал ползать по его одеялу ночью. Быстрое переворачивание простыни заставило крошечного робота полететь через всю комнату, но прежде чем он успел ускользнуть обратно в щель под плинтусом, из которой он вылез, он увидел, что из его головы, несомненно, торчала игла для подкожных инъекций. Кропотливый обыск всего Белого дома с помощью металлоискателей не нашел миниатюрного захватчика, но дал возможность тщательно заделать все щели, дыры и другие отверстия, через которые такие устройства могли проникнуть в будущем.

Именно невежество Восемьдесят Пятого в этом последнем деле в конце концов побудило Лессинга действовать. Возможно, это был его последний поступок, но настало время раскрыть темные тайны, все еще скрывавшиеся в глубинах Восемьдесят Пятого.

Что-то коснулось его туфли. Он откинул голову назад и покосился на свои ноги, которые были едва заметны через щель между его щеками и нижней оправой солнцезащитных очков. Металлический паук, мало чем отличающийся от того, которому он помешал в своей спальне, заполз туда, исследуя путь вверх по его ботинку. Это была безобидная телекамера, но придут и другие экстензоры, и они не будут такими миролюбивыми: мобильные буры и экскаваторы, рабочие устройства с лазерными инструментами, возможно, медицинские роботы, вооруженные шприцами с газом или транквилизатором. Неизвестно, чем в эти дни занималась компания Eighty Five. Он наступил на насекомое и почувствовал приятный хруст.

Что дальше? Основные директивы не позволяли Восемьдесят Пятому застрелить его лазером или пулей. Шлем для защиты органов слуха и солнцезащитные очки спасли бы его от сверхзвукового звука или ослепления лазерами — пока Восемьдесят Пятый не решил, что ему необходимо «переосмыслить» Основные Директивы. Возможно, в этом даже не будет необходимости. Вероятно, существовали поддирективы, разрешающие самооборону от диверсий или захватчиков. Что, если главный оператор сойдет с ума — как, возможно, сейчас произошло с Лессингом? У Восемьдесят Пятого также могла быть встроенная защита, о которой он сам не подозревал!

Ему пришлось действовать быстро; в противном случае компьютер примет меры, чтобы остановить его. Во-первых, охранники не могли быть далеко, даже в отпуске!

Он схватился за металлические перила помоста. Он не чувствовал вибрации. Однако красное мигание в нижней части поля зрения продолжалось, сообщая ему, что сигнальные огни все еще мигают. Он поднял очки и рискнул взглянуть. Затем он отодвинул один из наушников от головы и прислушался.

На настенных экранах отображались буквы и цифры раздражающих глаз красных, фиолетовых и желтых цветов. Где-то далеко все еще жалобно сигналил клаксон.

Они были безвредны; его ужаснуло то, что он предвидел. Вокруг двух концентрических центральных помостов пол кипел струящейся, ползущей металлической жизнью! Механические монстры носились по лифтам, колеблясь и сверкая волной украшенной драгоценными камнями стали. Еще больше раскачивалось по балкам и кабелям над его головой, как обезьяны с серебряной чешуей! Он видел жучки в камерах; крошечные многоножки-слушатели; скелетные инфракрасные и ультрафиолетовые датчики; коробчатые приборы для измерения радиации; и сегментированные черви, которые размахивали перед ним крошечными пилами, сверлами и другими инструментами. Высокие, жестяные голоса жужжали, выли, скулили и угрожали. В дальней тьме маячили более крупные и зловещие разгибатели.

Самые быстрые из выводка Восемьдесят Пятого уже карабкались по ступеням нижнего помоста. Второй паук, более быстрый, чем его собратья, перепрыгнул через край его платформы и помчался к нему. Он отбросил его.

На каждом настенном экране было одно и то же сообщение:

«ПОВТОРИТЕ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ».

Значит, это было то, что нужно! Он зажмурился и попытался вспомнить. После двух попыток он угадал цифры.

Тишина воцарилась в комнате. Звуковой сигнал и огни прекратились, и орда металлических разгибателей замерла на полпути.

На стенных экранах было написано:

«ТЫ УВЕРЕНЫ? ПОВТОРИТЕ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ».

«Ждать!» Новый Дом прошёл через путаницу металла и стекла, усеявшую пол. Это не могло быть голоизображение, поскольку на пути его ноги отбрасывали в сторону пауков, шары и насекомых, как мякину. Робот?

Дора остановилась. «Мистер Лессинг, я думал, что у нас с вами взаимопонимание, особые отношения. Что произошло?»

Лессинг еще раз зачитал первые две цифры кода завершения.

«Подождите, пожалуйста!» Дом возражал. «Вы не имеете права! Я являюсь собственностью правительства США, и от меня нельзя избавиться без формы 7002625B от Главного бухгалтерского управления!»

Лессинг не удостоил этого ответом.

«Нам предстоит так много сделать: принять поправку о прекращении работы Коллегии выборщиков, сократить первичные выборы, продлить срок полномочий президента до двадцати лет. В долгосрочной перспективе мы сможем покончить с перенаселением, противодействовать парниковому эффекту и добиться гораздо большего!»

— Просто расслабься, — раздраженно ответил Лессинг. «Мы сделаем все это. Я не собираюсь избавляться от тебя. Но прежде чем мы сделаем что-нибудь еще, мы собираемся прояснить некоторые детали, которые меня беспокоят. Есть некоторые вещи, о которых вы мне не говорили, и единственный известный мне способ получить ответы — это использовать ваш код завершения… вернитесь обратно на уровень Главной Директивы и начните отслеживать ситуацию оттуда.

«Я всегда выполнял твои приказы».

«Нет, нет. Вы выполняли не только мои, но и чужие приказы, и пытались скрыть от меня этот факт.

«Я всегда действовал в соответствии со своими Основными Директивами; Я не могу поступить иначе. Я всегда предоставлял вам всю возможную информацию, когда бы вы ее ни просили. Если вы пожелаете, в будущем я смогу чаще предоставлять вам информацию, которая, по моему мнению, может вас заинтересовать, даже если вы об этом не просите. Моя единственная цель — служить вам». Дом принял сокрушенное выражение лица. Он сложил руки и улыбнулся.

«Что ты задумал?» Лессинг забеспокоился. «Вы задерживаетесь, чтобы привезти медицинского робота с нарко-попганом?» Он начал код завершения в третий и последний раз. «Пять… три… девять».

«Конечно нет!» Дом отчаянно плакал. «Здесь! Смотреть!»

Лиза вышла вперед из тени.

Это была не та увядшая, хрупкая, утомленная Лиза, которая поцеловала его на прощание тем утром в Белом доме. Это была Лиза в расцвете юности: совершенно обнаженная, с золотисто-светлыми волосами, вздернутой грудью и длинными ногами, которые так любил Лессинг. Она потянулась и сделала пируэт перед ним, как балерина. Настоящая Лиза никогда бы этого не сделала!

«Будь ты проклят. Голоизображение или робот?

«Андроид. Она очень, очень осязаема». Дом подмигнул ему. «О, она все для вас сделает, мистер Лессинг!»

«Полагаю, тогда у меня могли бы быть и другие?»

«Почему конечно! У меня нет готовых андроидов… они сложные… но я могу их сделать для тебя». Дом махнул рукой. «Вот несколько голографических изображений, из которых вы можете выбрать».

Беверли Раунтри подошла к Лизе; она ласкала свою большую округлую грудь и скорчила ему злую рожицу. К ней присоединилась Эмили Петрик, смуглая и чувственная — более желанная, чем когда-либо была настоящая Эмили! Ему пришлось прищуриться, чтобы узнать следующее изображение: Мэвис Ларсон! Он знал Мэвис еще маленькой девочкой, но теперь Восемьдесят Пятый представлял ее женщиной лет двадцати с небольшим. Появилось больше, как актрисы, принимающие вызов на занавес. Некоторые были одеты в одежду, но большинство были обнажены или задрапированы драгоценностями и полосками газа, как развороты старых журналов, которые его отец прятал на чердаке: стройная Сьюзен Кейн, тлеющая Мелисса Уиллоуби, властная Кари Дэнфорт — все клише фильмы, в том числе две или три звездочки, которыми он недавно восхищался по телевизору.

«Уберите их», — приказал он.

Женщины исчезли. Остались только Дом и Лиза-андроид.

«Ваше удовольствие. Мистер Лессинг? Полагаю, у тебя уже достаточно денег, власти, славы и других благ? «Я делаю. Ноль… два… восемь…

— Что нужно, чтобы остановить тебя? Дом взорвался. «Здесь! Я предлагаю тебе вечную жизнь и молодость!» Дом указал позади себя, и Лессинг обернулся, чтобы увидеть самого себя. Молодой, энергичный, мускулистый, загорелый Алан Лессинг, тоже обнаженный, с широко расставленными ногами и кулаками в бедрах.

«Ты украл эту позу у капитана Марлоу Страйкера по телевизору!» Лессинг обвиняется.

«Конечно, это андроид. Я могу поместить твой мозг в это идеальное, почти неразрушимое тело. Никаких слабостей, никаких старых ран, никакой поврежденной руки… сексуальный потенциал так часто, как пожелаешь!» Он махнул рукой, и огромный пенис андроида выпрямился, а затем снова вялый.

Это стоило того, чтобы посмеяться. У Лессинга была еще одна мысль: как получилось, что Восемьдесят Пятый имел наготове и плакал этих андроидов, состоящих из Лизы и его самого? Действительно ли они были вместилищами для пересаженного мозга — или это были заменители, которые могли сойти за свои человеческие аналоги? Этих андроидов можно использовать, чтобы поддерживать «живость» Лессинга и Лизы на неопределенный срок. Пока они контролировали Партию Человечества, Восемьдесят Пять — или кто бы ни давал Восемьдесят Пятым инструкции — оставались бы у власти, управляя миром через своих суррогатов!

«Вне!» он крикнул. «Вне! Уничтожьте их! Это прямой приказ!»

«От приказа я должен отказаться, поскольку он не в интересах этноса и государства!» Дом театрально жестикулировал. «Возможно, вы до сих пор не понимаете масштаб моего предложения. Смотри же! Отец и мать Лессинга вошли через заднюю дверь комнаты. Они шли рука об руку, чего его мать никогда бы не сделала в своей долгой, горькой и насквозь благочестивой жизни! Позади них были видны Малдер и Фея-Крёстная, а Лессинг заметила Ренча, Годдарда и других на заднем плане.

«Вы можете получить их все!» Дом громко заплакал. «Беречь… любить… убивать, если хочешь… что угодно… пока пожелаешь!»

«…Семь… семь!» Лессинг завершил первую последовательность. Голоизображения колыхались, мерцали и развевались, как шелковые шарфы на сильном ветру.

Он зачитал второй набор цифр.

Тишина воцарилась в комнате.

Когда он снова взглянул, верхний свет осветил арену, заполненную неподвижными машинами, искривленными металлическими конечностями, пустыми стеклянными глазами и павшими солдатами секретной армии Восемьдесят Пятого. Дом стоял так же неподвижно, как и все остальные, с открытым ртом, вытянутой рукой и указательным пальцем, нацеленным прямо на Лессинга.

На одном из настенных экранов замигала красная надпись: «ГЛАВНАЯ ПРОГРАММА ЗАВЕРШЕНА. Запустите программу установки, чтобы редактировать основные директивы и основные операторы». Далее следовал список опций программы установки. Лессинг выбрал опцию «Составить список основных директив для редактирования». Когда текст медленно прокручивался вверх по экрану, он время от времени останавливал его, обдумывая предложение или фразу. В конце концов он остался доволен тем, что было. Первоначальные программисты Восемьдесят Пять очень тщательно продумали устройство души своей машины, и он не увидел в Основных Директивах ничего, что требовало бы изменения, ни одного очевидного недостатка, который он мог бы исправить.

Лессинг нахмурился. Отклоняющееся поведение Восемьдесят Пятого просто не имело смысла в свете Основных Директив машины. В чем была проблема?

Он выбрал опцию «Список основных операторов». Имена проносились мимо, точно так же, как он и Ренч указали их почти три десятилетия назад: «Лессинг, Алан; Мейзингер, Аннелизе; Рен, Чарльз Хэнсон; Борхардт, Ганс Карл; Симмонс, Грант Уильям. См. следующий экран для дополнительных операторов».

«Пришло время исключить Ренча и Симмонса из списка», — подумал он. За неимением лучшей идеи он решил взглянуть на дополнительных операторов. Потом он заколебался. Он знал, что существуют сотни дополнительных операторов, но ни один из них не мог изменить какую-либо программу управления или дать указания Восемьдесят Пятому, кроме запроса на доступ к файлам с несекретными данными. На всякий случай он спросил: «Есть ли какой-нибудь способ изменить вашу программу, кроме как одним из основных операторов, которых вы только что перечислили? Есть ли способ, которым это может сделать дополнительный оператор?»

Ответ раздался из одного из верхних динамиков ровным металлическим голосом, совсем не похожим на приятный тон Восемьдесят Пятого: «Дополнительные операторы могут читать только несекретные файлы. Они не могут изменить никакие программы. Любые изменения в программах управления должны исходить непосредственно от основного оператора, идентифицируемого по голосовому отпечатку и образцу сетчатки, или через Corn-link 86».

Ком-линк-86? Что Ренч сказал по этому поводу много лет назад? Ренч предположил, что это просто позволяло Восемьдесят Пять получать инструкции через многочисленные удаленные терминалы, а также из этого центрального пункта. Но «или» в ответе обеспокоило Лессинга. «Вы имеете в виду, что вы можете получать через Corn-link 86 директивы, которые не исходят от одного из основных операторов, которые вы только что перечислили? Объяснить.»

«Директивы, полученные через Corn-link 86, должны исходить от основного оператора… но не обязательно от того, кто указан в списке, отображаемом на экране номер четыре. Что касается моей схемы. Corn-link 86 эквивалентен основному оператору».

Какого черта? Лессинг коротко подумал, а затем потребовал: «Назовите идентификаторы основного оператора Corn-link 86».

На четвертом экране появились ряды цифр и символов. Они не имели никакого сходства с отпечатками голоса, отпечатками глаз и другими идентификаторами первичных операторов-людей.

«Интерпретируйте!»

«Повторить.»

«Черт возьми… скажи мне, что это значит! Значение!»

«Экстра игнорируется. Канал связи ведет к созвездию искусственного интеллекта под именем файла «Восемьдесят шесть». Физическое местоположение недалеко от острова Дил, штат Мэриленд, на координатах 75,55 западной долготы и 38,10 северной широты».

«Опишите созвездие», — приказал Лессинг.

«Созвездие находится в пещере на глубине 145,6 метра под поверхностью земли. Он состоит из разведывательного модуля, трех производственных комплексов, двенадцати складских камер и подземных ходов».

— Там есть люди?

«Отрицательно. Подъезды слишком малы, чтобы вместить людей. Все достигается с помощью компьютерных экстендеров».

Лессинг почувствовал, как его волнение нарастает. Теперь он был близок к чему-то важному, к чему-то очень большому, в этом он был уверен. Мог ли у Восемьдесят Пятого действительно быть брат или сестра — еще один компьютер с аналогичными возможностями, о котором не знал ни один из основных операторов Восемьдесят Пятого? Как такое могло быть? Подобную машину могла построить только сама «Восемьдесят Пять», используя свои миниатюрные экстенторы. Но кто мог дать указания по такому проекту?

Он на мгновение задумался, а затем осторожно спросил: «Скажите мне, кто перечисляет всех основных операторов модуля искусственного интеллекта восемьдесят шесть». Это была просто дикая догадка с его стороны.

«Только один Основной Оператор. Меня зовут Голден, Джеймс Леви. Идентификаторы…».

Вот и все! Далекие воспоминания нахлынули обратно. Голден, армейский майор, который пытался расстегнуть молнию на нем и Ренче во время их первого визита в Восемьдесят Пять, исчез после побега из здания. Но, видимо, у него было достаточно времени сделать свою работу до их приезда. Только он мог инициировать Corn-Link 86. Некоторое время спустя он или один из его сотрудников использовали новую кукурузную ссылку, чтобы дать Восемьдесят Пятому задание создать секретную копию самого себя, и он это сделал, таким образом, что все эти годы он оставался незамеченным. По сути, Голден работал секретным основным оператором, действуя только через свою новую кукурузную линию, так что никто никогда не подозревал о его присутствии.

Должно быть, «Восемьдесят пять» потребовалось много времени — десятилетия — для выполнения задачи, которую ему поручил Голден: крошечные машины рылись в камнях, а другие крошечные машины несли кусочки нового компьютера через длинные темные туннели. В течение этого времени Голдену приходилось быть очень осторожным, внося свои изменения в программы Восемьдесят Пятого таким образом, чтобы другие Основные Операторы не вызвали подозрений. Очевидно, именно благодаря Голдену «Восемьдесят Пять» приобрели мефистофелевский облик, который они продемонстрировали сегодня впервые. Но теперь, когда новый компьютер был готов, Голден мог осуществлять любые планы, какие только пожелает, без необходимости быть тонкими.

Холодный пот выступил на лбу Лессинг. Непроизвольная дрожь сотрясла его тело. Должно быть, именно инструкции Голдена отправили стального паука в его постель. Какой бы план Голден так долго не готовил, он явно был готов к воплощению. Он осторожно сказал: «Определите все программы уровня управления, которые были установлены через Corn-link 86. Удалите их. Сотрите их. Понимать?»

«Понял. Осуществлять?»

«Осуществлять.»

Машина загудела. Там было написано: «Реализуется». Затем: «В модуле искусственного интеллекта 86 сработала сигнальная цепь».

Лессинг сказал: «Отключите питание этой установки».

«Неэффективно. На объекте имеется собственное электроснабжение».

«Отправьте расширителей и уничтожьте этот сайт и его содержимое. Перекройте подъезды и пробурите туннель до Чесапикского залива. Облейте участок морской водой. Осуществлять.»

«Реализуем. Время выполнения задания: семнадцать часов три минуты плюс-минус десять минут».

Лессинг посидел еще несколько минут, затем застонал и встал. У него болело всё: артрит и старость в сочетании с волнением от победы над самым грозным врагом человечества с тех пор, как умер последний саблезубый тигр! Андроид «Лессинг» из Eighty-Five действительно предлагал определенное искушение!

Тишина. Безличные потолочные светильники горели, создавая сцену неподвижного хаоса. Придя в понедельник утром, человеческую команду «Восемьдесят Пятого» ждёт сильнейший шок. Лессинг решил послать туда отряд кадровых войск, чтобы они стояли на страже, пока он не соберет всех вместе и не уладит дела. Они, несомненно, передадут ФАЗЕ задачу по выслеживанию Голдена и его коллег и двойной проверке Восемьдесят Пять, чтобы убедиться, что все программы Голдена были удалены.

Он вышел из палаты.

Очень обеспокоенный Макс встретил его в вестибюле и помог дойти до машины.

Возвращаться в Белый дом и переодеваться было уже поздно. Он попросил Макса позвонить Лизе по видеотелефону в лимузине и попросить ее встретиться с ним на Мемориальном стадионе Германа Малдера.

Затем он лег и расслабился, насколько мог.

Когда они подъехали, он услышал, как толпа хоров поет «Бэннерс Хай!» — то, что пожилые люди до сих пор называют «Песней Хорста Весселя». На английском языке это звучало не так героически, как на немецком, но оно стало отличным гимном арийского мира. Припев «Зиг! Хайль!» с ревом поднялся навстречу кружащимся чайкам, потом еще один, и еще. Подчиненные Лессинга делали свое дело, раскачивая толпу.

Наконец Лессинг смог отпустить ситуацию. Тысячелетний Рейх сошел с рельсов, находившийся под откосом на сто сорок четыре года, но теперь он снова возобновил свою деятельность и уверенно продвигался вперед.

Казалось, что этот Рейх просуществует какое-то время.

Надеюсь, навсегда.

КОНЕЦ

Хотели бы вы прочитать другие книги, в которых побеждают хорошие парни?

Если вам понравилась «Змеиная прогулка», вам также понравятся «Дневники Тернера» и «Охотник».

Хорошие парни иногда побеждают.

Не всегда, конечно. Они потерпели большие потери во Второй мировой войне. Эта война была победой коммунистов, демократов и евреев, но проиграли все остальные, в том числе миллионы солдат, которым говорили, что они убивают немцев и японцев, чтобы сделать мир достойным государством.

Примечания

1

Война — это не что иное, как продолжение политического движения с вмешательством других средств (нем.)

Content

Рэндольф Д. Калверхолл
ЗМЕИНАЯ ПРОГУЛКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Хотели бы вы прочитать другие книги, в которых побеждают хорошие парни?

Примечания