Елена Чубенко

Синие горы

© Чубенко Е.И., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Предисловие

Правдивая книга Елены Чубенко

В рабоче-крестьянской державе высоко ценились деятели и особо писатели, вышедшие из народа; и заслужено, ибо народные выходцы ведали о радостях и горестях простолюдья не понаслышке. Эдаким писателям, разумеется, талантливым, стелилась ковровая дорога в отечественную словесность. И всё Богом отпущенное народу по совести и попущенное по грехам выпало истинно народным писателям: свет и сумрак души, радости и горести, и всё воплотилось в сочинениях, словно списанных с уст народных.

Случалось, иные народные выходцы столь далеко от народа убредали в мир творческой богемы, что и забывали, как пахнут пропотевшие крестьянские рубища. Прозаик Елена Чубенко не вышла из народа, а, явившись на белый свет и взросши в крестьянском мире, в народе и осталась — и светлой русской душой, и народным словом. Да и живёт в забайкальском селе Улёты…

В давнишнем очерке я толковал о деревенской прозе, а ныне повторю избранные мысли… В шестидесятые годы в русскую словесность вошли певцы крестьянского мира, словно певчие в храм искусств. Вначале по-деревенски робко и стеснительно… лапотники же, деревенские катанки… а в семидесятые — восьмидесятые во всю отчаянно-печальную удаль явилась в русском искусстве деревенская проза — суть, русская простонародная: Василий Шукшин, Фёдор Абрамов, Виктор Астафьев, Евгений Носов, Василий Белов, Валентин Распутин, Владимир Личутин и примыкающая к прославленным деревенщикам добрая дюжина писателей, чьи избранные сочинения порой не уступали и произведениям вышеупомянутых писателей.

Сокрушив рабоче-крестьянскую державу, властители-растлители дум плетью окаянства и безродства вышибали из русских русское; и вроде от русской народности в искусстве осели на донышке лишь жалкие ошмётки. Даже изощрились в похоронных услугах: если на мрачном перевале веков травили русских писателей, всесветно славленных рабоче-крестьянской властью, то после многая лета возопили. Ведали, лукавцы, отмерян век орденоносных деревенщиков, а традиционным русским писателям, в нуже и стуже бредущим вослед, дорогу перероют, и тогда уж христопродавцам вольная воля, оседлают российскую словесность, обратив её из русской в русскоязычную.

На печальном перевале веков вроде почила в бозе русская традиционная литература; уволочили супостаты на погост, упокоили под кликушеские вопли плачеи и крест дубовый водрузили, но вдруг дивом дивным, чудом чудным, словно берёзы посреди чёрной гари, являлись и являются с мудрым и ярким народным словом русские писатели из поколений, идущих вослед Белову и Распутину. И среди них и моя забайкальская землячка из села Улёты.

Проза Елены Чубенко и духом, и словом — в добрых традициях деревенской прозы, знаменитой помянутыми и не помянутыми славными именами. Проза, порой дивящая чудными образами, а порой и чаще — без кружевных затей, по-шукшински пронзительно проста, ибо где просто, там ангелов до ста, а где сложно, там бесов до ста. Елена Чубенко пишет не столь умом изощрённым, сколь сердцем, сострадательно и восхитительно любящим ближних, а без сей любви нет любви ко Всевышнему. Иоанн Богослов поучал: «Возлюбленные! Будем любить друг друга, [ибо] Бог есть любовь и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1-е Иоанна 4: 7, 16).

Герои Елены Чубенко — не болтуны и артисты, не политиканы и мироеды, изрядно надоевшие телезрителям, а простые сельские труженики — доярки, скотницы, трактористы, шофёры. А простой в русском простолюдье — большая хвала ближнему: мол, душевный, нелукавый, бесхитростный. Простых любили, простым доверяли, коли простота не та, что хуже воровства…

Вобрав традиции деревенской литературы, повести и рассказы осветились православной святостью, а посему проза Елены Чубенко — суть христианский реализм. Христианский мотив полнозвучно звучит и без церковной риторики в избранных рассказах: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить?» — кара Господня за святотатство с хлебом; «Апостол Пётр… Филиппыч» — простой сельский шофёр, безунывный, бескорыстно помогающий ближним, с коими сводит судьба; «Царские врата» — Славка, некогда пил, жену колотил, но, отсидев срок, долго каялся, строил церковь в селе и в душе, и, как евангелийский блудный сын «был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся» (Евангелие от Луки 15: 24); «Унеси мои грехи» — деревенский самосуд над бывшим карателем из НКВД и покаяние карателя; «Вовка-травник», как и Слава из рассказа «Царские врата», — бывший лагерный сиделец, пришёл к покаянию и очищению от скверны; повесть «Синие горы»— православный мотив при описании сельского юродивого, по пророческому духу созвучного Василию Блаженному и Ксении Петербургской.

У всякого серьёзного писателя при любом даровании есть заглавное сочинение, как, скажем, «Прощание с Матёрой» у Распутина, «Привычное дело» у Белова; у Елены Чубенко — повесть «Поцелованные солнцем», где оживает военная и послевоенная деревня.

В рассказах и повестях Елены Чубенко песнь песней семье — малой церкви, где небесно возвышенная любовь супругов до глубокой старости, до гробовой доски — любовь, подобная любви святых благоверных князей Петра и Февронии Муромских, покровителей семьи и брака («Моя косуля Лизонька», «Я ждал тебя, Мотя» и другие произведения).

В семейной «малой церкви», царит и взаимная любовь между родителями и детьми, между дедушками, бабушками и внучатами (Повесть «Синие горы», рассказы «Да Бог с ним, с пальтом!», «Стёпка нашёлся», «Слышишь меня, дочка?» и прочие произведения).

Среди героев нынешней книги Елены Чубенко изрядно сельских стариков и старух, запечатлённых с любовным знанием их печалей и радостей. И сей поклонной любовью рассказы созвучны прозе Валентина Распутина о деревенских старухах. Умиляли меня при чтении рассказы, где описаны нежные отношения бабушки с внучкой («Отчайвали», «На море-окияне»).

Столь впечатлил меня рассказ «На море-окияне», что я не удержусь и приведу отрывок:

«…Нехотя начинаю собираться, глядя на маму, которой и меня жалко, и бабушку, тащившуюся за мной по холоду. (…) За пять минут натянув на себя всякие «теплушки», подхожу к бабушке. Та надевает поверх моего пальтеца своё пальто. О-о-о! Это не пальто, а сказка. Оно длинное, до пола, из чёрного драпа, на вате. (…) Сверху моего тёплого платка меня ещё и завязали и перепоясали маминой шалью.

Мы выкатываемся из ворот, как два колобка. Тени от фонаря причудливо нас растят сначала до обычного человечьего роста. А потом и вовсе в великанов, и мороз становится не таким страшным. Хотя он такой, что провода жалобно воют на столбах какую-то их нескончаемую песню. Снег скрипит и скрипит под валенками. Я иду, как в тёплом шалаше, придавленная пальто. Со стороны вижу, что бабушке холодно:

— Баб, ты не замёрзнешь без пальта?

— Не-е, доча, у меня кухвайка тёплая и шаль! — как можно бодрей отвечает бабушка и почаще семенит ногами.

Я тоже бодрей начинаю перебирать ногами в своём шалаше. Она, чтобы отвлечь меня от лютой стужи, говорит:

— Щас бы шли-шли — раз и кукшин нашли! С золотом! Чо бы мы с ём сделали?

— Купили бы шоколадок!

— Не-е, доча. Мы б уехали туда, где тепло! Там всё время трава растёт. Косить её будем!

— И купили бы заправдишную пуховую шаль маме, чтоб ей не холодно было на работу ходить!

Продолжая транжирить свалившееся на нас богатство, доходим до бабушкиного дома, прикрывшего уже глаза окон ставнями. Дом её — шестой по счёту от нашего, но эта зимняя дорога, попутная Млечному пути, откуда нам подмигивали озябшие звёзды, казалась мне такой длинной!»

Книга Елены Чубенко правдива в прямом смысле, ибо герои — хорошо знакомые прозаику сельские жители, и события не вымышлены, а доподлинно известные ей случаи сельской жизни. Воспевающая высокие нравственные, духовные начала в душах героев проза Елены Чубенко откровенно поучительна, назидательна, что является истинным назначением искусства.

Анатолий Байбородин

8 марта 2022 г.

Кукушка, кукушка, сколько мне жить?

Нина Васильевна, заведующая почтовым отделением, уже неделю не могла найти себе места. Ещё бы: единственный сын женится, жить бы да радоваться. Ан нет! Будущая сватья категорически против того, чтобы свадьбу играли в доме жениха, а на второй день, как полагается, у невесты. Заладила с первого дня, как о решённом: оба дня свадьбу празднуем в доме невесты, то есть у неё, сватьи. А сын после подачи заявления в ЗАГС уже и жить туда, к сватам, перешёл, будто все эти 25 лет в родном доме ему в тягость были.

И получается, что родители жениха и их дом вроде как девятая вода на киселе, только мешают.

— Присвоили парнишку. Поди, можно и не соваться на свадьбу? — горестно вопрошала сама себя Васильевна ночами. Злилась, нагнала себе высокое давление, не спала. Муж Николай, судя по его виду, вроде и не огорчился:

— Их дело. Как придумали, так и пусть делают. Не лезь ты к ним, ради бога.

И телячья его безропотность просто выводила из себя Васильевну. Будь он посерьёзней, ударил бы кулаком по столу — и поставил бы точки над конфликтом. Нет, как овца на заклание, помалкивает. И от этого было ещё горше и обидней.

— Колька! Ты чо-нибудь можешь сказать сроду раз по-мужицки? Неужели тебе всё равно?

— Не всё равно. Но чо беситься-то из-за всякой мелочи?

— Мелочь? — Синенькая жилка на её шее предательски дрогнула и затрепетала, слёзы готовы были вот-вот пролиться на старенькое домашнее платье. — Будто мы пустое место! Тогда вообще пусть не женится на ней, раз там такие командиры в семье.

— Но ишо чудней. Иди чо-нибудь делай да сама себя не накручивай, — миролюбиво вставил Николай и бочком-бочком выскользнул из раскалившейся от нервов кухни в сени, оттуда в ограду.

Солнце утопило двор в своих лучах. Казалось, день был рождён исключительно для того, чтобы радовать всё вокруг: куры самозабвенно купались в земле у поленницы, растопорщив крылья и по самые подмышки набив их мягким илом. Шарик, развесив осоловелые уши, лениво наблюдал за курами. Иногда приподымал одно ухо для порядка, когда птицы очень уж начинали галдеть. Неожиданный апрельский снег давно растаял, и трава нынче лезла из земли, как на дрожжах, — первые кучерявые кустики крапивы у самого забора, юная перламутровая лебеда, вездесущий пырей среди поленьев и штакетин и на солнцепёках. Хоть и боролись с травой всё лето, но сейчас, первая, весенняя, она радовала глаз и мила была изголодавшемуся по зелени человеку и животине. Кошак — и тот обрадованно жевал побеги, неведомо кем наученный подлечиться от земли-матушки.

Слыша за спиной непрекращающиеся стенания супруги по поводу сватьи, «форменной Салтычихи», Николай неторопливо пошёл за баню. Вроде для заделья, попутно взял в руки лом, для обмана бдительности жены. За баней благополучно приземлил лом у угла. Достал из-под лавки болотники, мигом поменял домашние калоши на любимую обувь. Прихватил лежащую на вышке удочку и споро пошагал по тропинке за огород. Кладка через заплот жалобно всхлипнула от его шагов, а он, перемахнув изгородь, неспешно подался к реке, что была в ста метрах от огорода. Выросший возле речки, он считал её если не членом своей семьи, то уж частью самого себя точно. Присев на любимый старый тополь, принесённый сюда прошлогодним половодьем, раскатал голяшки болотников и, блаженно жмурясь, уселся поосновательнее. Снял кепчонку, подставил лицо солнечным лучам и подумал, что похож сейчас, наверное, на своего Шарика, блаженно распростёртого у собачьей будки.

— Ле-по-та! Настоящая благодать! — доложил он речушке своё состояние. Он восторгался вслух привычной и такой каждый год новой картиной нарождения лета из крошечного кокона весны. Одуряюще пахли тополя, спешившие расщёлкать свои набухшие смолистые почки. Ветки вербы на противоположном берегу были полны гомоном, будто там, вдали от человеческих глаз, открылся какой-то птичий базар, где торговали буквально всем — первыми жуками и мошкой, солнечным светом, свежим, гуляющим напропалую с каждой веткой, речным ветерком.

Вспомнилось неожиданно, как в такой же май давным-давно познакомился он с Ниной, только приехавшей в деревню. Познакомились-то смешно: возвращалась она с работы к дому, а дождь к обеду налил в переулке полную лужу, от края до края. Он шёл навстречу. Нина, в туфельках, на местную лужу не рассчитанных, остановилась в недоумении. А он, не задумываясь, подошёл, взял её на руки, как ребёнка, молча перенёс через лужу, звучно хлопая своими сапожищами по грязи. Потом, не оглядываясь и не дослушав её «спасибо», ушёл. Помнится, поразился её махонькому росточку. Местные-то девки крепкие, запросто не подымешь, да и свалиться недолго. А эту пичужку поднял и не понял: весу, что в баранушке.

Потом уж, познакомившись толком, часто гуляли с нею по берегу реки, вслушиваясь в перекатные разговоры струй, птичьи переполохи. Юркими молниями чертили воду береговушки, вспархивая из норок в обрыве берега. Но больше всего нравилось Нине слушать кукушек за речкой. Перекликались они с одного края острова до другого, наперебой хвастались, кто больше накукует годков. И Нина часто просила: «Перенеси меня за протоку. Хочу рядышком постоять, послушать». Нес её Николай туда бережно, как в первый раз в переулке. А она станет под тополем, бывало, замрёт и спросит: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить?» Смотрит счастливыми глазами на своего Кольку и, как дитё малое, считает, сколько годков ей кукушки насулили[1].

Радовались они своему крошечному домишку, когда впервые переступили его порог. Украшала его Нина как могла занавесками с выбивкой, и казалось, что милее их уголка не было. Потом родился сын Сашка. Всю душу в него Нина вложила, потому как Бог больше не дал ребятишек, двоих потом не смогла выносить, скидывала. Потому дороже парнишки и не было никого на свете, видели в нём своё продолжение. Наверное, и сломалось что-то в ней с того момента, как поняла, что он будет спешить не домой, а в чужую избу.

Раскрутив леску с удилища, Николай насадил на крючок кусочек хлебного мякиша. Собственно, рассчитывать на улов смысла не было — надо было на восходе подаваться или на вечерней зорьке. Но выслушивать дома от жены бесконечные варианты разговора с несгибаемой будущей родственницей не хотелось.

Досадливо поморщившись от нахлынувших мыслей о предстоящей свадьбе, пошёл Николай по берегу, с удовольствием втягивая ноздрями речной свежий дух.

А я в ответ на твой обман

Найду ишшо кудрявее,

А наш роман — и не роман,

А так, одно заглавие… —

потихоньку затянул он полюбившуюся ему песню из какого-то недавнего кино.

Сколько ни бросай попусту леску в воду, а домой идти надо. Выходной и так прошёл почти бесцельно. И до темноты по берегу не побродишь, хоть и очень хотелось. Да и время вечерней уборки уже подошло. Вздохнув, пошёл Николай к своему огороду. Привычным путём вернулся к бане и провёл обратный ритуал: поменял болотники на калоши, уложил удочку на её законное место и двинулся в сторону дома.

Супруга, к его удивлению, притихла. Видимо, отсутствие зрителя в его лице позволило закончиться концерту.

— Плитку погляди, что-то совсем как неживая, — буркнула жена. — Второй час мясо варю.

Безропотно взяв в руки старенькую плитку, Николай сел на табурет и с удовольствием поковырялся в её чреве. Хоть что, лишь бы не возвращаться к навязшей в зубах теме свадьбы.

— Отжила, однако, плитка, мать. Либо выбросить, либо конфорку новую искать.

Помыл руки и присел к столу. Налил стакан чая, взял кусок калача и, щедро намазывая его сметаной, отправил в рот.

Супруга даже не присела. Стоя у печи, незряче глядела куда-то мимо него и всё повторяла обречённо на разные лады:

— А мы вроде как никто, и звать нас никак…

Николаю стало не по себе. Жена переживает, а он тут как будто с голоду умирал. Встал, аккуратно стряхнул крошки со стола в ладонь, запил их чаем и пошёл к двери.

— Убирайся там сейчас в стайках, а я одёжу поглажу, поедем же завтра. На поклон, — язвительно завела снова жена, глядя в стремительно удалявшуюся его спину.

Ночью брызнул тихий дождик. И утро следующего дня было таким возмутительно ярким и безмятежным, с голубым свежепостиранным небом, что меньше всего хотелось куда-то ехать спорить или ругаться. Николай с тоской поглядел на угол бани, за которым притаилось его рыбацкое счастье. Но после обыденного ритуала дворовых забот выгнал за ворота ярко-оранжевую «Ниву». Зашёл домой, переоделся в чистое и уже вместе с женой вышли.

— Мы зайдём в дом, а ты им сразу и скажи, — начала Нина. — Мол, мы подумали и всё-таки считаем, что надо первый день у нас. Я так, мол, решил.

Николай, коротко взглянув на жену, улыбнулся, представив себе эту картину.

— И чо ты лыбишься? Смешно? А из дома нас выставят, тоже смешно будет?

— Нинка, мы никуда ишо не приехали, ты уж скандал затеваешь. Остынь.

В дом сватов шли напряжённые, будто лом проглотили. Не успели войти — сват Пётр Алексеевич волочит на веранду длинную широкую скамью.

— О, Николай, хватайся за тот конец. Упрел, паря, с лавкой. Мамина ещё, полсемьи садились за столешницу.

Николай с облегчением схватился за торец скамьи, пропустив в дом супругу. После того как тяжеленная лавка благополучно была поставлена под стенку веранды, будущие сваты присели на неё.

— Посидим, Никола, да покурим тут. Щас там мою не переслушаешь, — тоскливо сказал сват и полез в карман клетчатой рубахи за измятой пачкой «Севера».

Николай обрадованно устроился рядом и даже машинально потянулся за папиросой, но вовремя опомнился. Бросил ведь курево лет десять назад, как Нина стала задыхаться от запаха дыма.

— Моя тоже не подарок, Алексеич. На всяк пожарный не мешало бы даже поменять дислокацию, в рукопашной сойдутся, дак как бы нам не прилетело.

— Думашь, долетит?

— У моёй не заржавеет. Если не сама, дак черти помогут, — пошутил Николай, но на душе было тягостно.

— Хоть бы к детям не лезли, — о своём тоже подумал и высказал Алексеич.

— А чо твоя запотеяла у вас гулять всю свадьбу? Не по-людски как-то? — поинтересовался Николай.

— Мол, у дочки тут подруг куча, у нас друзья. А дом большой супротив вашего, у нас ведь четыре комнаты. И, мол, у вас родни всего шесть человек, а у нас под тридцать соберётся. Не хочет вам обузой быть.

Вспомнил Николай свой домишко, который состоял из кухни и зала. Спальные места делились попросту: на диване, в зале, спал сын, а они с Ниной в кухне. Да и то после армии сын больше ночевал в тепляке, тоже больше похожим на курятник. Кивнул согласно головой. Что тесно, то тесно.

— А с парнем-то нашим ладит твоя?

— Душа в душу вроде пока, — как-то неуверенно ответил сват. — Да моя-то что, лишь бы у них с дочкой ладно всё было. Мы и домик тут им присмотрели, от колхоза.

— Я тоже своей говорю, что лишь бы сами жили. Какая разница, у кого бу…

Именно в этот момент из дверей веранды выскочила Нина Васильевна. Несмотря на интеллигентнейшее платье из тёмно-синего крепа с белым кружевным воротничком, вела она себя как деревенская продавщица Галя, когда очередь ломилась в закрытые ещё двери:

— Колька! Заводи машину! Куда там, шибко культурные! Разве можно нам, со свиным рылом, в калашный ряд! — И, матюгнувшись, стремительно пролетела к воротам.

Алексеич встал, горестно проводил глазами сватью и подал пятерню для прощания:

— Высокие стороны не пришли к согласью… Так хрен и выпьешь за одним столом, сват…

— Да уж. Ну ладно. До встречи. Пойду свою успокаивать.

— А я свою.

С тем и разошлись грустные сваты.

В салоне машины только что не искрило от повисшего напряжения. Метров сто жена ещё терпела, только пыхтела оскорблённо, но потом завелась:

— Ты хоть понимаешь, что тебя, как дурака, на эту лавочку выманили? Выманили, чтобы ты не мешал, как дерьмо под сапогами? Штоб они подохли там все!

— Ладно, успокойся. Грех так людям желать, — как можно спокойнее сказал Николай, стараясь не заорать. Всё-таки за рулём, и дороги ещё километров пятнадцать.

— От святой какой человек! Ох, и святой! — пропела издевательски жена. — Но я не молчала! Я ей всё высказала, чо про их думаю! А с тобой ишо дома поговорим! А Сашка-то? Я ведь думала, что скажет им, мол, не могу маму с батькой обидеть. А он, гляди-ка, точно телок на верёвочке — что приказали, то и делает. Но длинным ему век покажется при такой тёще! Ох, длинным. И небо с овчинку… — Нина, выплеснув всю горечь, скорбно замолчала.

До дома доехали в предгрозовой тишине. Николай сосредоточенно держал руль своими огромными ручищами, а жена, искоса взглянув на его пятерню, подумала, что если бы он разозлился на неё, то от удара этой ладонью она, наверное, даже не упала бы, а улетела далеко вперёд. Потому что росточком своим она едва доходила ему до подмышки.

Усевшись на стул возле порога, Нина сбросила туфли, которые порядком надавили ей ноги, поменяла платье на лёгкий домашний халат и, подойдя к чайнику, включила его.

— Чо делать-то? А? Что ты молчишь? Как с этой свадьбой быть? Ни в какую она, заладила: у нас будем гулять — и всё.

— Но у них же изба бравая, большая. Да и пусть у них. Мы свой вклад внесём, вина купим, мяса привезём, чо там ещё полагается? Платье невесте, кольца? — попытался примирить жену с ситуацией Николай. — Зал у нас крошечный, даже если кровать вынесем, там два стола всего и вместится. Может, оно и лучше будет, если всё-таки у них?

— Ни-ког-да! Тогда свадьбы не будет!

— Ну што ты удумала? Вы, две дурочки, ладу дать не можете, а дети окажутся виноватые! Голову тебе проверить надо, — психанул и Николай.

Нина, взявшая буханку, чтобы нарезать его в тарелку, окончательно выйдя из себя, вдруг запустила в него этим хлебом:

— Трус!

— Хлеб-то! Хлеб при чём? — даже задохнулся Николай. Вспомнилось, как берегли с дедом каждый кусочек. — Дура, тебя б дед за это так вожжами отхлестал, на всю жизнь бы запомнила. — Нагнулся, поднял хлеб, бережно обмахнув рукой, положил на стол.

Жена обессиленно рухнула на стул и заревела. Потом ушла в зал, легла на кровать и утихла.

Выкатив за ворота старенький «Урал», Николай поехал к конторе. Заделье было: нужно было договориться о времени поездки на участок утром следующего дня. Да и насчёт мяса к свадьбе переговорить там же с кладовщиком и начальником участка.

Вернулся через часок. За разговорами с мужиками, шутками о предстоящей свадьбе обзабылся о семейных распрях и, распахнувши ворота, въехал на середину двора с привычной улыбкой.

Заглушив мотоцикл, подался в дом и неожиданно услышал всхлипывания жены. Она сидела на высоком пороге дома. Закутав руку, как ребёнка, прижала её к груди и, баюкая, причитала:

— Чо делаетца-то? Чо делаетца…

— Што случилось? Обварилась? А? — бросился к ней Николай.

— Я вроде руку сломала, Колька-аа-а, — ещё горше заревела она.

Перепугавшись, Николай присел возле неё, аккуратно распеленал руку. Так и есть: неестественный изгиб и отёк руки ниже локтя не оставляли сомнений: рука сломана.

— Как же тебя, Нин, угораздило? — расстроился он. Жалко её было, дурёху. Сама себя довела с этой свадьбой до беспамятства.

— Как, как… На ровном месте запнулась на кухне, Бог твой меня, видать, наказал.

— Чо он мой-то? — Оба они знали, что бабкина икона висела в доме больше для порядка, как положено.

— Да об половичок возле стола зацепилась тапком и улетела через табуретку, вон туда, куда хлеб-то улетел. Реву сейчас и думаю, неужто Бог сразу и наказание придумал? А? — Она с таким испугом посмотрела на мужа, что у того душа зашлась:

— Да не придумывай ты, дурочка моя. Просто ты на нервах. Не заметила этот половик, будь он неладен. — Осердившись, схватил половичок, открыл двери и швырком выбросил его через сени прямо в ограду.

— Все мысли у тебя об этой свадьбе, вот и проглядела. Собери мало-мальски манатки[2]. Поедем в больницу. Можа, загипсуют и отпустят, а может, и положут. Или покажи, где чо достать, я сам соберу, — спохватился он.

Через полчаса уже ехали в больницу. Жена стонала, когда машину трясло, и Николай старался ехать как можно спокойнее. Как он и предполагал, в больнице одним посещением не обошлось.

После рентгеновского снимка и осмотра хирургом Нину положили в стационар. Он помог разместиться, занес сумку с вещами, и неловко помогал ей прилечь и укрыться.

— Чо теперь со свадьбой-то? — всхлипнула она, морщась от боли.

— «Чо-чо!» Стряпать будешь с одной рукой да столы накрывать, — прервал он. — Далась тебе эта свадьба.

Через недельку Нину выписали домой с уродливым гипсом, захватывающим и плечо, и локоть, и полторса. Не понравилась она Николаю. Странная какая-то стала. Глаза бегают, смотрит подозрительно на всех.

Ещё в машине дотошно стала расспрашивать, что о них говорят люди.

— Кто мы такие, чтобы о нас говорить? — удивился он.

Добравшись до дома, занёс вещи, усадил Нину за стол, в надежде, что, попив чаю с родного колодца, очутившись в своих стенах, станет она прежней. Пусть даже и ворчливой — он привык. Только бы не было этого странного выражения глаз, которыми она вглядывалась в него, в окна, в зеркало у порога. Но Нину не отпускало.

Она долго подозрительно всматривалась в хлеб на столе, потом отодвинула его в сторону и заговорщицки прошептала:

— Ножик возьми и порежь сам. Мне нельзя.

— Понятно дело, неловко одной рукой. Я не сообразил, — схватился он за нож и хлеб.

— Не-е-е, ты не понял, — опустила она голову и заплакала. — Это из-за того хлеба…

— Нина! Не пугай меня! У тебя просто сломана рука! Что с тобой? — всполошился он, жалея, что не посоветовался с врачами сразу, в больнице. Видел ведь её глаза, незнакомые, будто внутрь себя смотрела. Может, какие лекарства от нервов бы дали.

Нина замолчала, утихла. А потом порывисто, как ребёнок, ещё раз всхлипнула.

— Брякнула не подумавши, не городи лишнего. Мнительная ты стала с этой свадьбой, честное слово! Выпей чайку и приляг, отдохни. Хорошо? А я пойду корову подою, задержался, покуда ездили с тобой.

Пока жена лежала в больнице, доить пришлось, конечно, ему. Большого ума не надо, с детства матери помогал, да и тут порой приходилось, когда Нине некогда было. Взяв с вешалки старый халат, вышел на веранду. Прихватив подойник, пошёл в стайку, где уже требовательно подавала голос Чайка. Укрыл колени халатом, сел под корову. Первая струйка молока звонко по-птичьи цвиркнула о дно ведра и потом начала перекликаться с другой. Будто две невидимые в темноте пригона птицы переговаривались негромко и умиротворённо. Вздыхала о чём-то корова, оглядываясь на Николая. А потом стала вредничать, уже в конце дойки, тревожно переступала с места на место, пришлось задержаться. Накидал сена в ясли. Зашёл на веранду, процедил молоко, сполоснул марлю и вывесил её на веревочку у крыльца. Войдя домой, тихонько заглянул в зал — и обомлел. Резанула по глазам перекинутая через головку кровати верёвка, и неловко сидящая на полу Нина, уже набросившая петлю на шею.

На непослушных ногах бросился к ней Николай, трясущимися руками вызволил голову из петли, прижал к себе.

— Што ты удумала, глупенькая ты моя. Што ты, Нина! Ты забыла про кукушку? Разве столько она тебе куковала, — горячечно шептал он, отползая с женой подальше от злополучной верёвки. Нина безвольно висела на его сильных руках, с бледным лицом, в котором не было, казалось, ни кровинки:

— Не хочу жить, не хочу, — едва слышно прошептала она.

— Как ты так решила одна за всех? За себя? За меня? А я хочу без тебя жить? — приподняв отчего-то ставшую тяжёлой жену, Николай сел с нею на кровать и, не спуская с рук, стал баюкать её, как маленького ребёнка.

— Всё наладится, всё! Ты только представь: у Сашки родится девочка. И она будет похожа на тебя, такая же крошечка, как ты. Будет топать тут по дому своими ножками в перевязочках, а мы к ней будем тянуть руки — я и ты. Дед и бабушка. Как ты можешь бросить это всё? Скажи, скажи, что сделать, чтобы ты успокоилась? А? Родненькая моя, — уже со слезами продолжал он шептать над женой свои мольбы.

— Боюсь я теперь. Свози меня в церковь, а, Коля? — неожиданно попросила она.

— Свожу, свожу. Прямо сейчас поедем, — обрадованно схватился за идею Николай, сроду и лба не перекрестивший. Он даже не представлял, как он будет искать в большом городе церковь и кто их там будет ждать уже под вечер.

Накинув лёгкий плащик на плечи Нины, поддерживая её за талию, вышел вместе с нею в ограду и, боясь даже на секунду оставлять её одну, усадил в машину.

Дорога до города заняла почти два часа. Всю дорогу он пытался о чём-то говорить и как-то расшевелить присмиревшую жену. Нина молчала, а иногда откидывалась назад, безвольно закрывая глаза. В городе добрые люди подсказали, куда ехать. По великому счастью, двери храма были открыты. Николай, так же поддерживая жену, подошёл к свечной лавке:

— Нам бы батюшку. Дело такое, безотлагательное, — умоляя, произнёс он. Прихожанка устало улыбнулась:

— Удачно успели. Он только вернулся из поездки и пока не ушёл. Сейчас я его позову.

Спустя несколько минут пришёл и священник. Николай усадил супругу на скамеечку, потому что она была совершенно обессилена, ноги подгибались. Подошёл к батюшке и, чуть отойдя внутрь храма, коротко рассказал о своей беде. Тот внимательно выслушал, покивал головой, потом встревоженно спросил:

— Крещёная?

— В детстве бабушки крестили в деревне.

— И слава богу. Хотя бы так. Идите туда, посидите на скамеечке, а мы с нею побеседуем.

Разговор с Ниной был долгим. Издали доносился приглушенный её плач. Николай хотел было подойти к ним, но женщина из свечной лавки мягко его остановила:

— Это без вас. Не мешайте, пусть исповедуется. У нас золотой батюшка. Он обязательно поможет.

Чуть позже Николай увидел, как Нина опустилась на колени перед крестом и Библией в правой части храма, а батюшка укрыл её голову частью своей одежды и говорил что-то, неслышное Николаю.

И, странное дело, на душе у Николая с этой минуты стало спокойно. Даже руки, которые часто подрагивали, пока ждал жену, успокоились. Он посидел ещё, пока к нему подошли и Нина, и священник:

— Всё у вас будет хорошо, слава богу. Вовремя вы успели, — ободряюще кивнул он головой Николаю. А тот, поглядев в глаза жены, поразился: исчезло из них безучастное, потерянное выражение. Они стали ясными, живыми. И он готов был поклясться, что в них плескались какое-то умиротворение и радость.

Нина крепко обняла его здоровой рукой:

— Поедем домой, Коля. Прости меня, дурочку… Спасибо, батюшка… — поклонилась священнику, и тот привычным жестом благословил обоих, обдав напоследок запахом ладана от одежд.

В машине по дороге домой Нина сидела тихо. Поглядев на напряжённо ещё сидящего Николая, сказала:

— А ведь и верно батюшка сказал: лишь бы любили друг друга. Какая разница, в чьём доме будет свадьба, правда, Коль? — повернула она к нему высвеченное золотистым светом встречной машины лицо.

— Верно, Нина, верно, родная моя. — Придерживая руль левой рукой, он нашёл и погладил её ладонь, невидимую в темноте. И впервые за эти дни легко и открыто улыбнулся:

— Слава те, Господи. Домой едем.

Прости меня, дочка

Олька как-то не задумывалась, почему у неё такие старенькие мама и папа. Есть родители, и ладно. У половины класса отцов вообще нет — с войны не вернулись. А у неё есть.

И вот однажды, когда она училась уже в седьмом классе, в дом неожиданно привели гостя — высокого, статного мужчину, наряженного красиво, по-городскому.

Хозяйка, увидев гостя, поперхнулась и даже не нашлась что сказать.

— Ну, здравствуйте, Лидия Ивановна, Николай Григорьевич. Здравствуйте! Наконец-то я до вас добрался.

— Доча. Иди на улицу пока, — отправила Ольку Лидия Ивановна.

— Зачем же? Разве я для этого ехал? — возразил мужчина и снял длинное тёмно-синее пальто, а потом внимательно поглядел на Олю. И ей показалось, что в глазах у него блеснули слёзы. Хотя с какой стати плакать чужому дядьке при взгляде на деревенскую девчонку?

Отец хмуро уселся на маленький стульчик возле плиты и всё порывался закурить. Так и не закурив, настороженно исподлобья поглядывал на гостя, разминая в узловатых пальцах папиросу.

Мать обессиленно уселась на табуретку, махнула рукой дочке, мол, оставайся. А потом, приблизившись к ней, сказала тихо и обречённо:

— Вот, Оля, папка твой.

— Как… папка? А тятька тогда кто? — Олька с недоумением посмотрела на мать, на пришлого незнакомца, на сидящего за печью отца.

— А мы тебе твои родные дедушка с бабушкой. Вот так, доча. Спасибо, Александр, что вспомнил про дочку, — с непонятным вызовом высказала Лидия Ивановна.

Николай Григорьевич вышел, напоследок глухо бросив:

— Чайник хоть поставь, с дороги же человек. Пойду баню растапливать.

Олька всё равно не могла взять в толк, о чём вообще разговор. А Лидия Ивановна сидела у стола безучастно, с потемневшим лицом, но видно было, что она едва сдерживается, чтобы не расплакаться. Олька тоже уселась на диван и, сдвинув светлые брови к переносице, строго сказала пришельцу:

— Рассказывайте.

Мужчина сел рядом с Олькой на диванчик и стал говорить, поглядывая на Лидию Ивановну:

— Мы с Анечкой, мамой твоей, познакомились в войну. Служили тут рядом, в авиаполку. Она была связисткой, а я механик. Познакомился и с её родителями, решили после Победы расписаться. — Он поднял глаза на Лидию Ивановну. — А в конце войны наш полк переводили в Казахстан, и 9 мая пришёл приказ о передислокации. Но Ане нужно было уже рожать. Она вернулась сюда, к родителям. А я вместе с полком передислоцировался в Казахстан. Даже не попрощался с родителями Ани.

9 мая 1945 года ты и родилась. — Олька с широко раскрытыми глазами согласно кивнула. — Но мама твоя умерла в родах. Об этом мне Анина подружка из вашего же посёлка написала. И что тебя забрали дедушка Коля и бабушка Лида. А мы ещё несколько лет мотались по аэродромам, восстанавливали взлётные полосы, поднимали авиацию после войны. У меня даже не было своего дома, — как будто извиняясь, произнёс он.

— А мы с Николаем тебя и растили как дочку, — завершила его рассказ Лидия Ивановна. Налив в чашки чай, расставив угощение, она пригласила за стол гостя и Ольку. — Поговорите. А я пойду пока коров подою, телята орут.

Олька наскоро выпила чашку чая, не притронувшись к еде. Чувствовалось, что и мужчине тоже не до этого: он с волнением вглядывался в Олино лицо, порывался ещё что-то сказать, но молчал. Потом снова сел на диванчик, взял в руки чемодан. С заминкой произнёс:

— Иди сюда… доча.

Олька присела рядом, чуть отстранившись от него. Мужчина раскрыл чемодан и достал оттуда газетный сверток. Развернул его подрагивающими руками, достал несколько фотографий. На каждой из них была изображена девушка лет двадцати. И совсем не нужно было каких-то долгих рассказов или признаний, чтобы понять, что там, на этих снимках, ещё жила её мать: смеялась у двери какого-то помещения, обнималась с невысокой подружкой, примеряла пилотку. Она была почти полной копией Ольки: такие же светлые брови, удивлённо вскинутые вверх, волнистые волосы, ровный прямой нос, крупный улыбчивый рот и ямочка на левой щеке, как у Ольки. На фотографиях она выглядела чуть постарше своей дочки.

Рядом с нею на двух карточках был парень, в котором легко узнавался сегодняшний гость. Оля, разглядывая фотографии, трогала пальцем материнское лицо, губы, глаза, поглаживала ладонью изображение материнской фигурки. Не хотела показывать свои чувства при чужом ей человеке, но не сдержалась и безутешно, по-детски, заплакала.

Отец обнял её, какое-то время молча сидел, придерживая в объятиях и не давая ей разрыдаться.

— Ты прости, меня, девочка моя, что так поздно приехал за тобой. Ты тут всем была обеспечена, а у меня ни кола ни двора, только работа. Родительский дом под Киевом немцы разбомбили, погибли мои все. Женился я только в сорок девятом, в Белоруссии. Своих детей нет. Сына и дочку жены подняли на ноги и решили с нею забрать тебя. Дать хорошее образование, выучить. Я обязан это сделать в память о твоей маме.

Оля молчала, утирая слёзы, которые никак ей не подчинялись. Отец снова распахнул свой чемоданчик:

— Совсем забыл, гостинцы ж тебе вёз. Смотри! — И из нового газетного свертка достал и встряхнул в руках школьную форму. Олька в восхищении не могла произнести ни слова. Настоящую форму она видела только в городе, куда ездила на смотр художественной самодеятельности. В их классе в посёлке такой формы ни у кого не было. К мягкой шерстяной ткани полагался и чёрный фартучек, и белый атласный воротничок.

— Это мне? Правда? — у Ольки перехватило дыхание, и опять выступили слёзы. В школу она донашивала вещички старшей сестры, давно уже выросшей. Стоп! Получается, Катя ей не сестра. А… тётя. Вот уж новости так новости свалились сегодня на Олькину головушку. И Толя, и Алексей ей, выходит, не братья, а дяди? Потому-то у них уже свои дети, а она всего-то в седьмом классе. Как много сегодня становилось понятным. Правда, известие о возможном отъезде в далёкую Белоруссию пока ещё не вместилось в маленьком Олькином сердечке. Она не могла представить такое даже в самых смелых мечтах.

Весь остаток дня Олька и её новый отец, точнее, настоящий отец, не расставались. Она расспрашивала его о своей матери, о её привычках, характере, даже о любимых песнях.

Лидия Ивановна, как нарочно, старалась не попадаться на глаза, придумывая себе всё новые и новые дела по хозяйству. А отец, вернее, дедушка, топил баню. Олька никак не могла привыкнуть к тому, что у неё сегодня сразу появились и мама, и папа, и дедушка, и бабушка. К вечеру в баню сходили вначале Николай Григорьевич, потом — Александр.

— Но теперь мы, доча, — позвала её Лидия Ивановна. И Олька, послушно взяв полотенца, пошла следом. Ей хотелось поговорить с матерью, посоветоваться относительно отъезда. В том, что семья отпустит её с отцом, она и не сомневалась. Тятька, хоть и строгий, но поймёт. И, усадив мать рядышком на широкой скамье в предбаннике, Олька сказала:

— Ты не думай ничего, мам. Для меня ты всю жизнь будешь мамой, потому что вырастила, — сразу заявила она матери, оставшись наедине в полутьме предбанника. — Даже если я уеду с отцом, я никогда тебя не забуду, что ты для меня сделала. Почему только вы мне ничего о ней не рассказали?

— Ты решай сама, доча. Ты уже взрослая почти, — вздохнула Лидия Ивановна. — Ты точно хочешь всё знать? — почему-то переспросила она. И, глядя на уставившуюся на неё Ольку, начала говорить:

— Тогда слушай. Николая на фронт не призвали — на шахте тогда работал, бронь от шахты была. Аня сама пошла в военкомат, после учёбы её направили почти домой — в N-ский гарнизон связисткой. Это ж рядом. Вместе с ей и её подружка Верка служила, из нашего же посёлка. В авиаполку доча и познакомилась с Сашей. Ему иногда давали машину, «виллис», и они приезжали в посёлок. Привезут, бывало, продуктов, тушёнки. Здорово нам Аннушка помогала, поддержала меня с ребятишками. А отцу, то есть деду твоему Николаю, зять не понравился с первого взгляда. Заладил:

«Хохол он! Поматросит да и бросит». Она потом уж старалась без Саши приезжать, чтобы батьку не злить. Хотя, по мне, парень да парень, как все. — Лидия Ивановна надолго замолчала, пока Оля не коснулась её руки. Та, вздрогнув, продолжила:

— И вот Победа пришла! У конторы по радио объявили про конец войны. Вой по селу и слёзы, и песни, и пляски. Кто плачет, — через дом похоронки были, кто радуется, что теперь живые домой вернутся, что война эта проклятущая кончилась. И подъезжает к нам этот «виллис» с полка. Мы с батькой из ворот, навстречу. Выходит Аннушка, одна, идёт к воротам. И сразу видно, что беременная, никуда уж не спрячешь живот. — Лидия Ивановна снова замолчала, незряче глядя в пыльный угол предбанника с суматошно бившейся под потолком паутиной.

— Голову гордо держит. Он, батька-то, увидел — и как сдурел. Бегом в ворота, мы следом. А он уж с вожжами навстречу летит, как давай её охаживать. — Лидия всхлипнула, заново переживая ту встречу. — По лицу, по животу, по спине. Я повисла на руках у него, кричу: «Не трогай, не зашиби ребёнка!» А в него как бес вселился, ополоумел. Меня как мотанёт в сторону, я под поленницу улетела. Сбил её с ног, она вниз животом упала — и ни звука. А он её по спине вожжами…

Лидия надолго замолчала. Молчала и Олька, зажав ладошкой кривящийся в крике рот, только слёзы катились, поблёскивали в темноте.

— Потом? — хрипло напомнила о себе.

— Слышу, как резанул крик Аннушкин. Я уж тут из последних сил на коленках к нему, схватила за ноги, кричу: «Запрягай, Христа ради, везти надо, рожает»! Он как отрезвел. Бегом коня в телегу запряг, шубы накидал, положил её и поехали. Я её фартуком вытираю, ведь даже лицо в крови. Добрались до Захаровской амбулатории, а Аннушка стихла, только иногда застонет, тронет меня рукой да прошепчет: «Спаси ребёнка». Довезли, Колька на руках её в амбулаторию занёс. А там парнишка-студент. Добрые-то врачи ещё с фронтов не вернулись. Давай он с нею возиться. Мы сидим ни живые, ни мёртвые. Колька весь белый, и я того гляди на пол упаду. А от Аннушки ни звука. Потом ты закричала. Маленько погодя парень вышел. Говорит, что ребёнок будет жить, а мать не смог спасти, кровотечение сильное.

Так вот и стала я твоей мамкой. А он отцом. Тяжело было, мне уж 44 года было. Но выходили: старшие ребятишки помогали, коровушка выручила.

— Где мама… похоронена? — неживым, тихим голосом спросила Олька.

— В деревне, рядом с бабушкой.

— Почему ты никогда мне не говорила об э…том. — Ольку прорвало рыданиями. После ревели обе, уткнувшись друг в дружку. Голосила, как в тот страшный день, Лидия, и тихо, по-щенячьи, подвывала Олька.

Жаром исходили закопчённые стены бани, но Ольгу трясло от открывшейся горькой правды.

— Если б не ты, моя ты родненькая, не жила бы я с того дня. Глядеть на него не могла. Да и сейчас не могу его простить, хоть и каялась перед иконами. Тяжело это — всю жизнь в себе этакую тяжесть носить — непрощения. А ты рядышком — вот и живу, грех его перед дочкой искупаю, что не уберегла её. Пусть смотрит сверху, что всё у тебя ладно. А я через тебя заново прорастаю, вот и смысел мой весь.

Помолчав, баба Лида притянула к себе застывшую в оцепенении Ольку:

— Решай, как тебе быть. Поедешь — неволить не стану. Родная кровь, отец. Раздевайся, да мыться пойдём.

В полной тишине мылись Лидия и Олька. И показалось заплаканной бабе Лиде, что в белых березовых волнах распаренного веника плавает, как ангел, дочка её, Аннушка, та, довоенная, с необстриженными ещё косами. Все кровинки подсобрала, и лицом, и фигурой вышла Оля в мать.

Уже перед самым выходом спросила Ольга:

— Мам, но почему он так, а? Родная ведь дочка.

— Хто ево знат. Неместный же он, не забайкальский. Это мы тут всех приветим, пригреем, простим. А он родом с Иркутска. Рассказывал, мол, в Гражданскую колчаковцы набрали в отряд всех, кого поймали. Он с ними в теплушках добрался до Омска, там стояли два месяца. Убёг, да не в Иркутск, на родину, а в Забайкалье, чтобы снова не загребли ни красные, ни белые. Стал у нас тут работать на шахте. На хорошем счету, награды вон за уголёк. Колчака я ему в сердцах иногда всё ж припоминаю. Сначала-то думала — уйду, брошу его, а куда бросишься одна тогда? Кто кормить нас будет? Жить где? А потом свыклось. Старшие пристроены, в городе, а ты у меня как свет в окошке, доченька — поскрёбушек.

Наутро Ольга собралась в школу. Мать ходила по кухне тихонько, будто тень какая. Не поднимая глаз, напоила чаем Александра и Ольку. Та, наскоро выпив стакан чая, остановила отца, который, надев награды, собрался идти в школу с нею по документы и легко объявила:

— Не ходи, отец. Не поеду я отсюда. Тяжело маме будет. Одну дочку она потеряла да вторую. Не смогу я её оставить.

Понял всё Александр. Даже не стал уговаривать. Обнял, отвёл в сторону:

— Спасибо, что назвала отцом. Боялся этого не услышать. Я… понимаю тебя. Но ты знай, что я у тебя есть, всегда жду. Поедешь куда учиться — помогать буду. А может, потом как раз и учиться к нам приедешь? У нас и на врача, и на учителя можно выучиться. Слышишь меня, дочка?

— Остаёшься? И правильно, — выдохнул Николай Григорьевич. — Как мы тут без тебя, — резко шагнул за печь, присев, закурил и судорожно выдохнул дым в приоткрытую топку. И от дымка ли, от жара ли заслезились глаза старика…

Апостол Пётр… Филиппыч

— От придумали! От придумали! Об чём бы ни говорили, всё про эту корону! — Филиппыч сердито сплюнул, и, бросив пульт в угол диванчика, пошёл на кухню, к жене.

— Ворону? Опеть прилетела? — Супруга, давно слегка глуховатая, что-то увлечённо намешивала в тазике, наверное, опять гоношила тесто.

— Сама ты ворона, Господи, прости… — беззлобно буркнул Филиппыч. Со своей Ниной Георгиевной душа в душу прожил уже почти шестьдесят годков. И сам не Ален Делон, и её менять на годом посвежее уже и резона не было. А если серьёзно, то, считай, все шестьдесят и ждала его из рейсов. Если знала, что вернётся поздно, не спала, пока свет его фар не мазанёт своей яркой кистью по окошкам избы. Покуда он ворота раскрывает да машину в ограду загоняет, она уж и чайник сгоношит. Чудом откуда-то горячее спроворит, на стол ставит. Волшебница, да и только, Нинуха его родненькая. К нему всю жизнь уважительно: «Петро» да «Батька», как ребятишки звали. Ребятишки уж сами давно батьки, живут отдельно, а они с Георгиевной теперь сами себе, радуют друг дружку.

Ворона-то, к слову, была у них знакомая. Считай, каждый день прилетит в огород, кругами ходит вокруг собачьей миски. Потом ковыляет в край огорода. Старый пёс Верный, возмущённый покушением на его корм, идёт за вороной потихоньку. Потом, не утерпев, как пацан, мчится и гонит воровку до края огорода. Ворона, неожиданно легко взлетев, возвращается по воздуху к чашке и уворовывает что-то оттуда, пока уставший Верный плетётся обратно, свесив набок язык.

— Дак чо ворона-то? — Старушка домесила тесто и уже сноровисто лепила какие-то лепёшки, раскладывая их любовно на металлическом листике, затейливо шлёпая в серединку каждой ложку голубицы.

— Корона, говорю. Всё про эту болезнь в телевизоре-то. Голова кругом! Бывало, концерт какой, кубанский хор, к примеру, или картину какую дельную покажут. Я б щас «Дальнобойщиков» ещё раз поглядел.

— Вот ты на дальнобой-то не насмотрелся на работе… Неужто всё ишо охота? — жалеючи, как на ребёнка несмышлёного, смотрит на него Нина. — Дома чистенько, валенки тёплые, мёрзнуть нужды нету. Што вот тебя куда-то тянет-то?

— Молчи ты. «Тё-ё-ёпленько». Чо бы понимала? Там только в гараж зайдёшь, такой дух родной. А уж если в кабину сел да дорогу увидел, дак петь охота. Конечно, поездил бы ишо, да начальству видней. Видимо, опасаются, чтобы «кондратий» по дороге не схватил, — невесело улыбнулся Филиппыч.

Нина Георгиевна понимающе кивнула головой. У Филиппыча уже второй десяток лет стоит кардиостимулятор. Рейсы свои давно откатал с лихвой, после пенсии ещё две пятилетки проездил. Частник сильно не спрашивает паспорт, лишь бы все водительские категории были. У молодых пижонов по нынешним временам новая тачка, да не первая, а категория водительская одна, да и то порой «левая», купленная. И зовёт их старик чаще «водятлы». Звание «шофёр» заслужить надо. Вот и с ним не спешили расставаться, тянули, всё уголёк в комхоз возил.

Руки у Филиппыча, как пиджак с орденскими колодками у ветерана, всё выдают. Чёрные руки у него. Сколько уж лет как на отдыхе, а въевшийся мазут не отошёл у ногтей. Да и разбитые пальцы никуда не спрячешь. В общем, две почерневшие пятерни, каждая из которых спокойно закрывает полностью кепочку-восьмиклинку — подтверждение пролетарско-водительского прошлого.

— Пока кулебяки твои пекутся, пойду курево прикуплю да на почте сканвордов прихвачу.

— Маску не забудь.

— Да есть у меня в кармане. Нужна она мне, как собаке пятая нога, — буркнул дед и подался из дома, сминая в кулак давно валявшуюся в кармане куртки несвежую марлю с веревочками.

На почте было многолюдно: выдавали пенсию. Под подбородками у каждого голубела медицинская повязка. Филиппыча уважительно пропустили без очереди. Взяв сканворд, подался в магазин. Прикупив сигарет и продуктишек, шёл к дому, основательно уминая огромными валенками свежеподсыпанный нынешней ночью снег. Воробьи, распушив пёрышки, грелись на ветках возле домов. Деловито сновали синички, разведав места, где нежадные хозяева разложили крошки и сало. Снег вкусно поскрипывал, искрился в свете яркого солнца. На каждой штакетине красовалась кокетливая белая шапочка. И звонкий этот хруст из-под валенок как-то незаметно бодрил старика. Старался он ступать почётче, будто в этот день ему вести деревенский парадный строй. Даже вечно ноющие коленки не так сегодня донимали.

Войдя в дом, откашлялся, демонстративно вынул и снова сложил маску в карман. Помыв руки, присел за стол, где отпыхивались вкусным парком лепёшки. Разломив самую румяную, окунул её в сметану, а сверху ещё щедро мазанул ложечкой с мёдом. Георгиевна довольно улыбалась, глядя на его выражение лица. На полу посиживал толстый рыжий кот и, самое странное, выражения лиц старика и кота были похожи. И Нину Георгиевну это умиляло.

Утром следующего дня Филиппыч закашлял. Даже не оборачиваясь и не подходя близко, Нина Георгиевна услышала в этом кашле что-то чужое. Так, пожалуй, сам её дед своим чутким ухом слышал в двигателе чужеродный звук. Прокурив всю жизнь, он кашлял практически каждый день. Но эти звуки она знала, как свои пять пальцев, отличая и утренний кашель, и вечерний, по тональности. Сегодняшний утренний ей не понравился. Уже к обеду у старика поднялась температура.

По сотовому Георгиевна вызвала «скорую», и деда молниеносно увезли. «Снеговики» в белых одеждах стремительно надавали ей рекомендаций, залезли острыми палочками в нос и рот, выдали таблетки дезраствора, которым она должна промыть всё в доме. О результатах её анализов пообещали доложить и упёрли деда в неизвестном направлении.

Георгиевна сунулась было намывать полы, но потом испуганно бросила это дело. Осторожно поставила ведро и швабру за печку, подошла к иконам и стала молиться. Со слезами попросив Николу-батюшку заступиться за Филиппыча, послать ангела-хранителя в больницу, села за телефон звонить сыну:

— Саня, сынок! Деда в город увезли с ковидлой. Не, со мной всё нормально. Нет температуры. И кашля нет. Да нормально, говорю. Ума тоже нет. Не успели увезти, а я взялась полы мыть. Приказали с хлоркой. Дура-дурой. Чо дура-то? За покойником только вслед моют. Тьфу ты. — Бабка неожиданно всхлипнула. — Не, сынок! Не приезжай. Это я так, на себя злюсь. Конешно, худо будет, позвоню. А ты там доследи, куда его положили-то. Сотовый у него с собой.

Филиппыч через часок был уже в приемнике областной больницы. Всю дорогу, чтобы отвлечься от накатывающей головной боли, слушал движок уазика, на котором его везли, и тихонько ругался. Машина по техническому состоянию была примерно равна ему, с кардиостимулятором и изношенной ходовкой. Но находящихся в брякающем нутре пятерых «ковидников» УАЗ исправно довёз в больницу.

В вестибюле приёмного покоя сидел народ: примерно половина дедовой деревни по численности. Кто-то сидел, безучастно дожидаясь, пока позовут. Женщина в сером пуховике нервно ходила возле скамеек, беспрестанно звонила друзьям, но на неё ворчали, чтобы не нагнетала обстановку. Тучный мужик маячил, тяжело дыша, от окошечка к окошечку, добивался, скандалил и всё равно сидел потом, как все. Опять возмущался, одышливо кашлял, задевая соседей. Старая бурятка в синем атласном дыгыле[3], устав, видимо, сидеть на металлической дырчатой скамейке, опустилась на пол, где по периметру проходила толстая батарея отопления. Там и сидела с непроницаемым лицом, прижавшись спиной к теплу. Мимо носились «снеговики» в защитных костюмах, по одному — по два уводили людей из очереди куда-то в чрево больницы.

Филиппыч посиживал молча. В рейсах приходилось и подольше сидеть без дела, точнее, стоять. На заснеженных перевалах всякое случалось. Растележится, бывало, «Фрэд-американец», соберёт пробку на перевале. По шесть, а то и больше часов стояли.

Тех, кто здесь наводил суету, не одобрял. Бабская затея, а скандалят больше мужики. И дураку было понятно, что врачам сложно справиться с такой толпой в одночасье.

Но плохо было, что дедов организм, кажется, сдавал. И, глядя на тех, кто ещё не уведен медиками, Филиппыч вдруг понял, что он может не дождаться своей очереди. Старый потому что.

Вначале его мелко трясло, так что зуб на зуб не попадал. И он с завистью смотрел на бурятку, сползшую на пол, так как на полу у батареи было точно теплей. Но понимал, что оттуда он со своей температурой и скрипучими коленками без помощи не встанет. А ждать, когда его поднимут, стыдно. Да и бурятка, сидевшая там, мягко повалилась на бок и попросту легла возле этой трубы. То ли спать захотела, то ли было ей так плохо, что хотелось лечь неважно где.

Филиппыч унял дрожь, поплотнее обхватив себя руками. Кашель, до этого не столь частый, стал трепать с такой силой, будто внутри у деда ожил какой-то старый мотоциклишка, который никак не хотел завестись. Чёртов «движок» то совсем уже заводился, то начинал перебоить, и тело деда трясло так, будто ехал он по грунтовке на конной телеге. Отчётливо вспомнилась эта повозка. Едет он с матерью за деревню. Маленький совсем, лет, пожалуй, шести. Трясёт нещадно, а ему хочется спать. И хоть брошено на телегу накошенное сено, всё равно трясёт и трясёт. И очень хочется попить воды, которая лежит в котомке. Но мать не останавливается, а всё погоняет и погоняет коня. «Не спи, Петя, не спи, — просит его она, — скоро, совсем скоро приедем». Странная она, как будто ей совсем не жарко, — думает Петька и тянется к ней рукой, чтоб тихонько вытянуть из-под ноги котомку с водой. Мать оглядывается, и Петька видит, что никакая это не мать, а «сугроб» с какими-то бумажками.

— Цыдыпова где? Где Цыдыпова? — допытывается «сугроб» у Филиппыча.

А он, сомлевший от какого-то банного жара, заполонившего теперь приёмный покой, и сказать ничего не может.

Потому что не может понять, куда делись мать, телега с сеном, на которую он хотел прилечь. Становится совсем уж жарко, но понимает, что нужно помочь этой старой бурятке, показать, где она лежит. И потянувшись показать, сваливается туда же, к ней, понимая, что не так уж там и плохо, возле батареи…

Очнулся Филиппыч утром следующего дня, когда подошедший «сугроб» ставил ему капельницу.

Мотоцикл, который жил теперь внутри стариковского нескладного тела, так и не заводился, но периодически пробовал это сделать, и тогда кашель сотрясал Петра Филиппыча так, что казалось, даже голова оторвётся. Всеми силами старался он тогда придержать иглу, чтобы не выскочила из вены.

Коротко отзвонился жене: «Приняли, лечут. Как ты? Ну, и слава богу. Пока не звони».

Полдня таскали по кабинетам. Делали снимки, анализы. Уложили, «привязали» к капельнице. К удивлению старика, палата оказалась двухместной. А он боялся, что будет со всей компанией из вестибюля, включая бурятку. Завалился там, на глазах у всех, стыдоба. Приступами кашля мучился кто-то, кто лежал справа. Лица его толком не было видно из-за тумбочки.

От кашля у Филиппыча, а может, и не от кашля, а вообще от этой проклятой «ковидлы» страшно болела голова. Она казалась перезревшим арбузом, который уже не в силах сдерживать стихию созревшей мякоти и вот-вот лопнет. Дня четыре старик жил в каком-то странном полусне, то пропадая в какую-то яму, то являясь оттуда. И вовсе не пропадал в этой яме или не улетал в вышину только потому, что караульной вышкой стояла рядом капельница, к которой он был привязан.

И снова и снова возвращался он на свет божий, благо лежал у окна и свет этот видел. Пока при памяти, пару раз отзвонился сыну:

— Жив, лечат.

Тот, что справа, в перерывах между приступами кашля пожаловался:

— Однако помру я.

— С чего это ты взял?

— Давление у меня, вес лишний. Это фактор риска. Сразу доктора сказали.

— Кем работаешь, что сразу поверил?

— Специалист я, из городской администрации.

— Оно и видать, специалист! Сколь лет-то тебе? Сорока нет? Рази это годы? Где это ты наслушался, что помирать положено?

Сразу видно, не шофёр! Мне приказу такого не было, например, от старухи, помирать. Чо прикажет, то и делаю, — пытался балагурить Филиппыч. — Я, можеть, ишо в баню с ей мечтаю сходить.

Тот, что с фактором риска, больше не отвечал. Переждав очередной приступ кашля, Филиппыч в сердцах сказал ему:

— Значить, ты просто ссыкливый, и ни при чём тут давление.

Наутро, когда ему капали очередную поллитру в уже одеревеневшую руку, возле мужика с давлением засуетились «сугробы». Головная боль в висках бухала каменным молотом по чугунной наковальне, Петру было не до соседа. Когда капельницу унесли, он с удивлением обнаружил, что и соседа тоже нет.

— Перевели? — уточнил у медсестры, принесшей очередную порцию лекарств.

— Умер…

Пётр Филиппыч примолк. Чугунная наковальня в голове снова загудела с удвоенной силой, а сам он полетел куда-то вниз. Очнувшись, со страху зажмурил глаза: рядом с кроватью ходил… Бог. Такой, каким он привык видеть его на картинках: с бородкой, с усами, длинными волосами и с большим крестом на груди. Глядя на Филиппыча, Бог молился. Старик закрыл глаза, вспомнил, что даже не попрощался со своей Ниной и безутешно заплакал. Кашель неожиданно прекратился, стихла боль в голове, и понял он, что умер, и не поцеловал своей старухи на прощание. Было от этого горько.

— Батюшка! Ложитесь, я вам капельницу поставлю, — глухо прозвучало где-то рядом.

Филиппыч открыл глаза и скосил взгляд направо. «Сугроб» прихватил за руку «Бога», уложил его в свободную кровать, а потом подкатил к нему капельницу.

— В жизни не был так рад попу, как щас, — проскрипел Филиппыч. — Но я тебе точно напенделяю, как ходить начну! Ты пашто меня так пужаешь-то? Я ж думал, меня уж на том свете Бог встречает. Реву лежу, что старуху напоследок не потискал.

После капельницы Филиппыча слегка отпустило. Хотя, если верить медсестрам (а под «сугробами» прятались медсестры, что было хорошо заметно по приятным округлостям спереди и сзади), так вот, если верить медсестрам, капельниц Филиппыч получил уже семь штук. Он встал и попробовал пройтись по палате.

— Штормит, будто по балде балонником дали, — выставил он себе диагноз. Потихоньку, придерживаясь за головки кроватей, прошёлся по палате. «Бог» лежал бледный, закрыв глаза. На лбу его выступила обильная испарина, а тело его стала трясти неукротимая дрожь.

— Это! Кто-нибудь там! — Филиппыч на своих худых заплетающихся ногах подался к двери, боясь, что не успеет. Не понравился ему батюшкин видок. Высунув лицо в коридор, он дозвался пробегающую мимо сестру. Та, едва бросив взгляд на батюшку, стремглав убежала. Вернулись втроём. Выдернув капельницу, стали колоть уколы. Филиппыч притих: без него тут суматоха, а он ещё, не ровен час, в обморок брякнется.

— Почему вы не сказали, что у вас аллергия на какие-то препараты? — сурово пытал батюшку старший «снеговик». А если бы сосед ваш не успел, вы бы и умерли.

— На всё воля Божия, — слабо проговорил тот.

— Нету такой воли — без спросу умирать, — буркнул Филиппыч. Потом потихоньку прошествовал к своей кровати и, ровно складной метр, сложился там, натянув до подбородка одеяло. Происшествие с Богом — обнаружение его у собственного изголовья, а потом служба ангелом-хранителем уже у батюшкиной постели вымотали старика. Неожиданно для себя он уснул и почти не кашлял.

Следующий день мало отличался от предыдущего. Разве что у Филиппыча прибавилось хлопот с батюшкой. Испугавшись реакции на капельницу накануне, старый водитель стал присматривать за новым соседом. Годами тот был, конечно, моложе, а вот здоровье-то подкачало. А может, дело и не в здоровье. Судя по всему, он смирился с неминуемой смертью. Поэтому в те часы, когда кашель хоть немного, но успокаивался, он, закрыв глаза, безучастно лежал на кровати, не двигаясь и пугая Филиппыча.

— Божественный? Ты не молчи там! Говори чо-нибудь, — просил Пётр Филиппович.

— Какой я божественный… Грешник убогий, — не открывая глаз, отвечал батюшка.

— Грешник, говоришь. Не закатывай тогда глаза да не пугай меня. У меня батарейка, сердце слабое. А ты пугаешь. Раз грешник, надо жить, я слышал, у вас не полагается без исповеди уходить. Грехи, поди, тяжкие?

Батюшка долго молчал, Филиппыч завозился, и тот ответил:

— Уныние — тяжкий грех.

— Во-от! А ты полёживаешь, унылый. Открывай глаза, рассказывай мне што-нить. Тебе сколь лет?

— Немного за сорок, — нехотя ответил священник. — Уже пожил. Как вас зовут-то?

— Чо? Пожил он! Ты в два раза меня моложе. А нюни распустил! Даже меня подняли на ноги! Тебя там твои старухи в церкви ждут. Меня одна моя, да и то я переживаю. А тебя — целый табун. Да ты вперёд меня домой полетишь, только ряса будет заворачиваться. — Филиппыч разошёлся не на шутку. — Петром меня зовут, Петром Филиппычем. И я не я буду, если тебя на ноги не поставлю, или я не Пётр.

— Апостол? — первый раз улыбнулся батюшка.

— Сам ты апостол. Я шофёр. Вот до тебя на этой кровати мужик лежал. Почти твой ровесник. Толстый такой. Начальник какой-то, я не запомнил. Не успел лечь, сразу заныл: «Помру я. У меня давление высокое». И што ты думаешь? Помер ведь!

Батюшка приподнялся и заинтересованно посмотрел на Филиппыча.

— Помер! Потому што задачу себе поставил: помереть. И ты туда же: воля Божия. Какая воля, если эти остолопы не спросили, на что у тебя аллергия?

— Это и есть воля Божия.

— Это у нас ещё легко болезнь протекает. Кислородную маску не дают, как другим, на полсуток. В реанимацию не волокут. Вставать, ходить чуть-чуть можно. Щас капельницу снимут — гулять с тобой пойдём. Я тебе покажу кое-что, — доверительно произнёс старый водитель, который в моменты, когда отступали кашель и боль, совершал короткие разведвылазки.

После капельницы, несмотря на сопротивление батюшки, старик прихватил его под локоток и подался из палаты в коридор, где потихоньку слонялись те, кого «корона» отпускала. Двери палат в коридор были распахнуты. Филиппыч прокуренным пальцем показывал вправо:

— Видишь, старухи вокруг стола сидят, чай третий раз пьют? Вот… Чо побледнел? Мутит? От вида еды? Нормально. Скоро сам запросишь есть. Дальше пошли. Во, видишь, слева четырехместка? Клали туда самых молодых. Троих вынесли! А почему? А потому што крылышки опустили: всё, мол. А старухи чо? А старухи спорят, когда правильно рассаду садить, в феврале или в марте. Разницу сечёшь, отче?

В палате Филиппыч заставил батюшку лечь на живот и делать дыхательные упражнения, которые им показал врач на обходе.

— Полагаю, достаточно, — устало сказал батюшка.

— Ты посмотри на него, полагает он. Ты по сколь минут кажин день молишься?

— Часами. При чём тут это?

— При том, батюшка! Это сильнее молитвы. Разработаешь лёгкие, будешь молиться и петь, что вам там полагается. Нет — сипеть будешь, и то коротко. Спишут тебя с поста. А позанимаешься, помолись-ка, отче, за наших девчат. Ох, и мучаются они с нами. Сомлели там в этих маскхалатах, в масках, в очках. Бедняжки…

Вспотевший, обессиленный священник упал лицом в подушку, но потом, откашлявшись, снова занялся дыхательными упражнениями.

— Пётр, а сам-то почему… не занимаешься? — через силу прохрипел своему физмучителю.

— А мне бы курнуть. Это б дело, конечно. А попыхтеть я ещё попыхчу. Разведаю, где бы курнуть можно, терпеть уже сил никаких нет. Старухе позвоню, а потом пойду в разведку.

А потом сарделькоподобным своим пальцем сноровисто набрал номер телефона, отвернувшись к окну, произнёс:

— Нинок! Ты как там без меня? Дрова не таскай помногу, по два-три полешка, ладно? В магазин не ходи, харчи всё одно свои есть. Не, долго не буду, тоскливо тут. Бабы бравые? Есть, куда им деваться. Бурятка одна особо приглянулась, бравенькая, прям бросился на неё! Нин, конечно, шучу. Только курить охота. Ладно, не ворчи.

Довольный, прицепил сотик на зарядку и чему-то улыбнулся в окно.

— Вот так, отче! Нина меня дома ждёт. Некогда залёживаться. Всем ливером чую — скоро выпишут! Есть захотел, а это великое дело!

И впрямь, утром следующего дня Филиппыча предупредили о предстоящей выписке. Сводили на снимки. Правда, через часик забежала очередной шуршащий «сугроб» и стала пытать, где его документы.

— Моё дело шоферское — куда путёвку выписали, там и лежу. А накладные мои где-то у вас.

«Накладные» никак не могли отыскать. К поискам присоединился сам Филиппыч. Пришёл довольный:

— Чо ты думаешь, батюшка? Мои документы сразу при поступлении забросили в кабинет, где мёртвых списывают. По возрасту решили, что залечат, и для облегчения работы все документы старичья в мертвецкий кабинет, — рассмеялся он, сверкнув стальными зубами с правой стороны. — Не на того напоролись! Я себе жизнь дважды продлил, между прочим. Ампулы мне афганец один подарил. Мол, станет если невмоготу в пути, кольнешь себе прямо через штаны и до больницы дотянешь. С войны у него остались. Но и вот. А я одну на случайного попутчика извёл. Запомирал у меня в кабине. Вколол ему и в медпункт на всех газах. А вторую-то свою ампулу — на напарника. Инфаркт с ним случился, до больницы далеко, но успел я. Поставили его на ноги. А потом меня шарахнуло через три года, но тут Нина моя спасла. А здесь, среди врачей, и вовсе не резон отходную петь! А тебя, батюшка, на снимок тоже требуют. Иди бодренько. Выше клюв, победа будет за нами!

Выпытав у батюшки, что показал снимок, старик успокоился. Хоть и медленно, но у батюшки тоже шло на улучшение. Старый шофёр записал номер сотового своего «Бога», сделал ему напоследок строгое внушение относительно уныния и, помявшись неловко, заговорщицким шёпотом спросил:

— Ты мне, отче, скажи, как мне бабку в рай пристроить? Чо сделать, штобы попала в хорошие условия, а? Не сейчас, конечно. А на перспективу? Я-то точно попаду в ад. Ругался, курил, выпивал, знамо дело. Собак брошенных подбирал, правда. Голодных кормил, когда подвозил. А она у меня — чистый ангел. А там, можа, какая тонкость есть, раз сделаешь это — и в раю? Жалко будет, если она в преисподнюю. Она ж такая. Как тебе сказать… Ээ, не поймёшь ты, батюшка… Да она меня и не бросит, поди. Скажет: «Меня к Петру моему». Чума! Пока, батюшка… Помолись потом за неё да и за меня, если случай такой выпадет.

Синие горы

Август пришёл в деревню на вкрадчивых мягких лапах, как разнеженный кот. Грелись на солнцепёках кабачки, наливались оранжевым тыквы, и только-только зарделись щеками первые ранетки, манящие к себе шкодливую пацанву. Июльский жар сменился спокойным умиротворением засыпающего лета. Ближе к вечеру село заливал золотистый предзакатный свет. Черёмушные кусты расправляли повисшие в жару листья, а мелкая животина спешила от речки к дому, слыша призывное бряканье вёдер с кормом. Убыстряет шаг и Людмила: задержалась в магазине с разговорами.

— Ведро инигрета съела, а я вонатый, — гнусит Толька, подскакивая рядом с соседкой. Зовет он её без затей — «Людка», хоть она постарше его матери. А если уж совсем точно, то в возрасте «ягодка опять». Сорок пять нынче стукнет.

Людмила торопливо идёт от магазина к своему немалому хозяйству, а Толька — соседский парень, привычно провожает её до дома. Ягнята ещё на полпути встречают, нетерпеливо блеют и спешат следом, как собачонки.

На привычный вопрос Тольки про дела она рассмеялась:

— Каки дела, сосед? То работа до пота, то наешься, да пузо заболит.

Тут Толька и выдал про «инигрет». Интересный он, Толька. Вроде дурак дураком, куда уж денешься от диагноза. Потому за глаза и зовут «Толька-дурачок». «Рояль» в деревне не зря появился, таких музыкантов ещё нарожают, не приведи бог. А как скажет — диву даются люди. Всё в тему и по делу. Вот и тут: ведь наворотила вчера Людмила винегрета в охотку. Литра на три кастрюля была, так всю её до верха настрогала. И подъедали этот винегрет целый день, да она ещё и селёдочки бочковой прикупила. С докладом про меню по улице не бегала, а Толька, как в воду глядел, взял и выдал. Так-что, сама «вонатая», что правда, то правда. Так Толька виноватых называет.

Работа у Тольки ежедневная и важная, как раз по его развитию. Целый день мечется от магазина по улицам: встречает и провожает покупателей по домам. Старухам сумки поможет поднести, заглядывая в лицо, смеётся, одергивая свою синюю в клетку рубаху. У каждой интересуется, как вот сейчас у Людмилы:

— Каво купила? Сама всё съешь? Паря, ты скупая!

— Ты бы женился да не скакал, как жеребец. И баба тебе будет чо-то куплять.

— А чо? Вырасту — женюсь. Женюсь, дети пойдут. А чо такова? — расцветает он в улыбке, вытирая рукавом под носом. Несмотря на лето, там вековечная сырость.

— Дак ты сначала сопли уйми, — незлобно посмеялась Людмила. — С соплями разве найдёшь жену? Тебе такую надо?

— Иди ты! Все нашли, даже пьяницы, пашто я не найду, — озадачивался он, расстраивался и, развернувшись, снова хлёстко шагал к магазину встречать нового собеседника. Край криво застёгнутой рубахи летел за ним раненой клетчатой птицей, дёргался, не поспевая за шагом.

Несмотря на совсем детский умишко, он в свои девятнадцать про невесту не для красного словца говорил. И женился бы, если бы его тайные желания читали. Да кто это в деревне дурачков всерьёз понимает? И про пьяниц не просто так. Оба родителя были выпивохи со стажем. И, по-хорошему, зашить надо было рот суровой ниткой обоим, да и родилку мамане ниткой прихватить, чтобы не рождались больше ущербные толяны. Да вот задний ход в таких делах не придуман.

«А зря», — думала Людмила, открывая калитку в свой двор. Двор был как двор. Обычный, деревенский, с курами, коровами, пустыми и полными вёдрами. Но Людмилка точно знала: в этом доме живёт счастье. И измеряется оно не количеством коров и не копяками сена в зиму, и даже не колхозной зарплатой. Счастье тихое, никаким безменом[4] его не взвесишь, метрами не измеришь. Это её Алексей. Любит он её с самой молодости. И хоть нынче вместо тонкого её стана теперь погрузневшая фигура и руки, как грабли, а чувства с Лёшей у них прежние. Даже не верится, что им давно за сорок. По сей день с поля ей тайком цветы привозит, чтобы дети не увидели. По сей день просит, чтобы воду сама не носила: всё думает, что ей что-то может повредить. А куда беречь? Скоро уже внуков можно ждать. Лишь бы с ним, с Лёшей, всё нормально было, потому что без него ей ни один день не в радость. Трактористы в жизни своей, кроме кабины да пыли, мало радости видят. И горько им аукается поле колхозное. Пару раз пенсию получил — и нет тракториста. И хоть Лёше до пенсии ещё долго, а Людмилка уже переживает: не захворал бы.

По пути к крыльцу задрала повыше палку, поддерживающую верёвки настиранного белья. Под тяжестью мокрых вещей они провисли, но длинная жердина высоко взмётывала постирушки. Полоскались на ветру ярко-красные платки и платья, синие мужнины рубахи, будто это вовсе не двор Людмилин, а какой-то океанский лайнер с флагами, как на картинке в журнале «Вокруг света». Сыновья, парни-погодки, сейчас в армии, поэтому всего две верёвки крест-накрест, а то бы и все четыре были.

Дочка Варя металась в огороде с лейкой. Судя по скорости, торопилась в клуб. Дорожки были столь же обильно залиты водой, как и грядки.

— Пашто столь воды-то расплескала? Опять, поди, по две лейки хватаешь? — ещё не услышав ответ, Людмила уже увидела за гороховыми джунглями отброшенную большую лейку. — Нельзя такую тяжесть тебе подымать!

— Да я только раз принесла по две, а так по одной, — отмахнулась дочка.

После перенесенной операции аппендицита родители остепеняли дочурку, но куда там: «Кто в деревне по одному ведру носит? Старухи да калеки. А тут ещё в клуб ансамбль приезжает! И по три ведра схватишь, лишь бы успеть полить и собраться», — думает девчонка, вытягивая из бочки очередную лейку. Грядки кажутся бесконечными: помидоры, морковка, укроп, вислоухие плети на огуречной грядке, под которыми полёживают зелёные колючие красавцы. По пути, между делом, Варюха схрустела уже два огуречка и даже вытащила из земли морковку. Пока маленький хвостик, чуть побольше пальца на руке, и Варька, оглянувшись на окна дома, тут же сунула недоросля обратно в грядку.

— Варька! Ты ж уже большая! Когда умишко-то нарастёт? — кричит от веранды мать, заметив совсем уж детскую дочкину проделку:

— Ей же ишо месяц наливаться!

Покончив с поливкой, Варя рванула в дом собираться. Деревенские сборы без особых затей: ноги в бочке вымыть, пятки мочалкой оттереть. В баню забежать, голову бегом помыть. Найти в шкафу платье понаряднее, перетянуть талию тоненьким ремешком. А потом выскочить в ограду с расчёской и прямо под лучами вечернего солнышка досушить волосы.

И, если мать успеет остановить, забежать на кухню и что-то сжевать, уже на ходу. Варюха уже не восьмиклассница, а студентка техникума. Да не просто студентка-второкурсница, а отличница и на этих каникулах попробует поступить в институт! В клубе у неё сегодня будет самый настоящий городской наряд: пышное платье и высокие каблуки-сабо. Лишь бы пятки не подвели. Грязь с грядок — дело въедливое!

Крутанувшись перед зеркалом, звонко процокала Варюха по крылечку.

— Я из клуба к бабушке ночевать уйду. Обещала ей. Слышь, мам?

— Слышу. Она уж хвастала мне, что вы сговорились. Почо ты эти колодки-то надела? Все ноги вывихнешь! — ахнула вдогонку, глядя на уродливые туфли. — Только не блажи в клубе долго, ждать ведь будет! — крикнула уже вслед в раскрытое окно.

Подсвеченная вечерним солнышком, удалялась дочкина фигурка в августовскую теплынь и таяла в закатных лучах. Тёплой оранжевой кисеёй окутывали деревню сумерки, неохотно отпуская солнце на ночлег. Скрипками пели комары, гобоями мычали усталые коровы. Медленно брели они по домам и несли на своих боках надоедливого овода. И так не хотелось Людмиле отпускать этот вечер, наполненный привычными делами, заботами. А более всего — умиротворённостью от того, что дочка рядом.

Муж пришёл с работы, когда уже совсем стемнело. Неторопливо намывался возле бани, отфыркиваясь от воды, поджидал, когда супруга подаст полотенце и лёгкую свободную майку. Людмила поливала сверху из эмалированной кружки на багровую шею и бугристые плечи, поросшие рыжеватым курчавым волосом.

— Пары подымали?

— Не, в Кирилловой. А там корчёвнику! Больше с трактором валандались, — фыркая от попавшей на лицо воды, рассказывал он, а потом долго с удовольствием растирался стареньким махровым полотенцем, казавшимся до смешного малым в его огромных руках. Оглянувшись, не увидел рядом дочку, притянул к себе Людмилу и с удовольствием обнял.

— Ты чо это?

— Ничо, — насмешливо передразнил интонации жены. — Иди корми. Изголодался я, — со знакомыми с молодости нотками пропел вслед. Людмила поспешила на крылечко, стараясь, чтобы походка была лёгкой, будто ей снова двадцать, на крайний случай, всего тридцать лет.

Почаёвничали в тишине. Парни в армии — тихо стало теперь в избе, непривычно. Бывало, вечером то магнитофон крутят, то мотоциклами тарахтят до полуночи.

— С дочкой повеселее, да, Лёш? Дом-то как ожил после её приезда. Вот убежала на полчаса раньше — и затосковали. К осени опять улетит пташечка. Куда денешься — учиться надо, — погоревала Людмила за столом. — Но скоро ребята начнут возвращаться с армии, токо успевай встречины ладить. Варька-то отрезанный ломоть, поди, городского кого найдёт.

Поулыбались, с гордостью поглядывая на фотографии своих солдат, что, по деревенской традиции, красовались за стеклом буфета. Будто рядышком с батькой и мамой посиживают парни.

А Варюхин путь в клуб тем временем лежал через собственный огород. Так быстрее, чем улицей. Вплоть до изгороди отцом ещё с весны были простелены широкие доски на дорожки, чтоб ноги не мочить в росе.

Концерт в клубе, который раньше всегда радовал, сейчас показался Варе простеньким. Хотя, конечно, чужие гости всегда были интереснее своих доморощенных артистов. С другой стороны, ансамбль из соседнего села почти уж свой: раз в два-три месяца обязательно приедут, сделают концерт, а потом танцы в фойе. Кучкуются у крылечка парни: на крыльце те, кто уже отслужил в армии, на мотоциклах — помельче, ревниво на своих девчонок поглядывают. Больно уж ласково да весело те на музыкантов заглядываются. Варюхе эти переглядывания неинтересны: парни в городе посовременнее деревенских. Да и вообще жизнь в городе, словно фейерверк на праздник — яркая, искрящаяся, ни минуты спокойной нет. А в селе — как в стоялом болоте, никаких изменений. Хотя, если долго не бываешь — скучаешь.

Обычный деревенский клуб, простенькие плакаты на стенах, портреты участников войны, старенькие шторы и стулья разной степени инвалидности — всё было привычным, будто никуда и не уезжала. И немудрёные песни под две гитары были знакомыми, потому что уже не в первый раз тут звучали. Героями вечера, конечно, были эти парни из ансамбля, залихватски терзавшие электрогитары и ударную установку. Улыбнётся кто-то из них в зал, а у каждой из местных невест сердце замирает: ей улыбнулся!

После концерта, сняв свои ненужные в ночи сабо, Варя, отвязавшись от ухажёров, почти бегом по знакомым с детства тропинкам поспешила к бабушкиному дому. Найти его можно даже с завязанными глазами. Бежала туда Варя и маленькая из школы, и когда постарше стала. Любила свою бабулю так, как, пожалуй, все деревенские ребятишки любят — потому что по-иному просто нельзя. Родители чаще на работе, а бабушка — вот она. Да и повзрослев, не сразу расстаются со своими бабусями. И постряпушки там самые вкусные, и кровать — мягкая, и огурцы вкуснее, чем дома.

Зайдя в баню, Варя отмыла тушь с ресниц, умылась и тихонько прошмыгнула в дом, где дожидалась уже расстеленная кровать. Кровать тоже была необычная. Самый нижний матрац был набит соломой и сеном. На нём лежит стандартный, магазинский. Но тот, нижний, всё равно источал запах пшеничной соломы и травы, потому, пожалуй, и спалось на нём как в раю.

Проснулась Варюха от запаха свежих блинов, когда солнце уже щедро залило прибрежные вербы растопленным маслом первых лучей. От постукивания сковородника о сковородку сразу захотелось есть. Блинный запах царил по всему дому, а многообещающее шкворчание из печи уже манило за стол. Варька довольно потянулась, а потом резко уселась на кровати, опустив на яркие, почти оранжевые половицы ступни:

— Баб, ну и краска у тебя на полу, как апельсин! Я ни у кого такой не видала.

— Нитра! Маленько в магазин привезли, и мне досталась. Говорят, некрепкая супротив сурика. Но сохнет лихоматом. И шипко уж мне цвет глянется.

— И мне. Баб, у тебя там блины, да?

— А то ты не слышишь? Я ж знаю, что любишь. — Баба Аня заработала сковородником побойчее, выбивая исстари понятный домашний ритм: поварёшкой о сковородку, сковородником об её край, днищем сковородки о печь. И потом всё заново.

Поймав ногой под кроватью тапочки, Варюха выскользнула из дома в ограду. Наскоро поплескавшись под рукомойником, прикрученным за крылечком, поглядела на небо. Солнце уже оторвалось от сопки, где ночевало и вальяжно поплыло от реки в другой край деревни.

— Можа, огуречки малосольные будешь? Дак возьми там в сенцах. Они, однако, уж просолели, — надоумила из кухни бабушка.

А Варьке только этого и надо: завернула в темный уголок в сенцах, где на старой табуретке возвышалось эмалированное ведро с торчащими из-под крышки усами укропа. Подняв крышку, выудила парочку шершавых огурчиков и, не утерпев, тут же надкусила один.

— Каво ж аппетит портить? Садись за стол, не сухомять! — кышкнула её к столу бабушка.

— Детство, баб, вспомнила! Как не давала им даже сутки полежать, таскала один за другим, — смеётся довольная девчонка.

Отношения у Варюхи с бабушкой — самые душевные. Когда дед помер, Варя частенько приходила к бабушке ночевать. Посильно в доме помогала, хотя бабушке не помощник нужен был, а живая душа, чтобы было с кем чай попить. Чаёвничала бабушка с толком, не на бегу. И приучила маленькую Варьку пить чай из блюдца, да ещё и вприкуску с кусковым сахаром. Имелся у неё и сахар этот, и даже щипцы, которым его колоть.

Прикатив домой на каникулы, Варька, хоть и студентка уже, на всех парусах летела по деревенской улочке к бабушкиному дому. Спрятанный под раскидистым кустом черёмухи домок ещё издали подмигивал чисто намытыми стеклами глаз. И, едва ступив за калитку, попадала она в мир своего детства. Каждая доска на крылечке, да что там доска, каждый сучок был знаком до боли. Мать — колхозный агроном, дома почти не бывала, пропадая то на полях, то на току. И расти бы Варюхе в батькином тракторе, кабы не бабка: с нею, как у Христа за пазухой. Сколько секретов друг другу поведали — только им двоим известно.

А уж сколько словечек от своей бабульки переняла Варюха, не счесть. Порой кажется, что в каждом слове — бабушкина присказка. Спать ложится, а три самых простеньких молитвы, заученные с бабушкой, прочитает. А бабушка не отстаёт. Чирки свои называет «красотки», переиначив кроссовки на свой лад. Поглядела на чудные внучкины чулки по прозванью «малютки». Варюха тогда со смехом растягивала на пальцах струящийся капрон, показывая припрятанную длину чулка. Через пару дней баба Аня, распустив свои хлопчатобумажные чулки гармошкой, посмеивалась:

— Мои малышки совсем с ног упали. Твои-то на чём держутся?

Позавтракав, Варюха шустро прибралась на столе. А потом уж высказала свой секрет:

— Хочу попробовать нынче поступить в институт.

— Дак ты же учишься? Куда ишо поступать? — встревожилась старая. Внучкина учёба даром не проходит: баба Аня уже знает, что такое «сессия», «зачёт». И в эти страшные дни усердно молится о даровании ума своей студентке. Каждой пятёрке радуется, точно зная, кто помог.

— У нас один мужик тут был, зачитался и сдурел. Учишься же, почо ишо куда-то, головушку мучить. — Бабушка сокрушённо села у печи на табурет, положила на колени свои корявые маленькие руки и пристально вглядывалась в лицо внучки. Может, уже заучилась, вот и несёт всякую ерунду?

Обняв бабульку, чтобы успокоить, притиснула Варя её к себе и тоже загрустила. Хабаровск далеко от дома, затоскуешь — не прибежишь.

Баба Аня, выглянув в окно, увидела, что в грядке с батуном похаживают цыплята.

— Караул! — её как ветром сдуло. Варя едва поспевала следом.

— Цыпа, цыпа… цыпа! Идите, маленьки мои, идите, вылазьте на свет божий, — елейно выводила бабка Аня и трясла плошкой с нарубленной травой и мешанкой, которую успела прихватить на веранде. Но зловредные цыплята ни в какую не высовывались из луковых джунглей в грядке, до этого старательно оберегаемой и лелеемой. Сейчас гряда потерпела сокрушительное поражение — мелкая цыплячья поросль кощунственно мельтешила среди молоденького лучка, деловито его разрывая, выискивая в корешках всё самое вкусное. Лучок, что вчера после прополки стоял, как стройные ряды на параде, сейчас упал в лёжку.

— Гады вы, гады косоглазые! Чо натворили. Ты погляди, чо натворили! Ах вы, пропащи души! Сёдни же головы всем отрублю… — Елейные нотки пропали, и в голосе запогромыхивал металл, который, впрочем, не мог напугать никого во дворе.

Возле грядки хозяйка длинным прутом кое-как выгнала разорителей на тропинку, где уже могла стратегически развернуться. Погоняя выводок к пригону, стремительно прошла к воротцам из огорода, удивляясь собственной неосмотрительности: толком не прикрыла цыплят, и вышло сплошное разорение.

Видя, что помощь уже не требуется, Варя взяла с поленницы коромысло и знакомой тропкой пошла к колодцу. Журавель радостно скрипнул от первых прикосновений, послушное ведро занырнуло за водой. Не утерпев, Варюха попила через краешек ведра, остатки воды вылила в грядку моркови. Достала воды ещё. Наполнив принесённые вёдра, унесла их в баню. Это тоже был их с бабушкой ритуал — стирка, а вечером баня.

Метаясь от колодца к бане, оставляя на земле мокрые плешины от плеснувшейся воды, подумала неожиданно, что и ехать никуда уже не хочется. Может, и ни к чему её затея с далёким институтом? Отучится в областном центре и вернётся домой. И на выходные и праздники можно прибежать. Хотя… Скучно тут. Как подумаешь, что всю жизнь вот так цыплят из грядок гонять, картошку сажать-копать, воду на коромысле носить, такая тоска на сердце нападёт. Даже если станешь, к примеру, учительницей или фельдшером, всё равно жизнь не изменится.

Вспомнилось у колодца, как определили бабушке в квартиранты городскую учительницу. Вода у неё постоянно плескалась из вёдер, обливая голые ноги, и она звонко взвизгивала и смеялась.

Всё у этой учительницы было красивое, недеревенское. Босоножки, например, напрочь убившие прелесть новых деревенских сандалий. У босоножек был каблучок. Варюха с подружкой Маруськой, увидев такую красоту, в тот же вечер присели в своём кукольном домике, долго и старательно пыхтели, вырезая в сандалиях дырку на пальцах, как у настоящих босоножек. Маленькими гвоздиками, вынутыми из старой дранки, приколотили каблуки, приспособив пробки от вина. Гвоздик заколотили через подошву в пробку, и вся недолга.

Из отрезанного от старой куклы кусочка резины сделали лак для ногтей, тоже ничего сложного. Просто плеснули туда ацетона. Был он не красный, как у учительницы, а телесного цвета, но очень красивый, блестел, как настоящий. Дело было за помадой. Насобирав из своих копилок всё, что там было к тому времени, вскладчину купили одну помаду с красивым названием «Елена. Москва — Париж». Красивее Варюхи с Маруськой уже никого и не было в улице.

За все эти модные дела получили обе. Особенно досталось за сандалии, которым бы сносу не было, а они, оказывается, испортили. Хотя с этой дыркой на носке их можно было носить, когда уже стали малы.

Но окончательно учительница добила, когда достала из своей сумочки авторучку с четырьмя «запасками». Не с одной синей, как у всех, а с четырьмя! Они повиновались щелчку на ручке.

— У меня тоже такая была. С одиннадцатью пастами, — между прочим, заметила тогда Варюха. Приврала, конечно. Хоть бы с шестью. Нет, одиннадцать приплела.

— Не бывает таких, — с улыбкой засомневалась учительница, Наталья Евгеньевна её звали.

— Бывает! Бывает.

— А где она? Покажи!

— Да я её давно потеряла.

Да уж. Не все детские воспоминания в бабушкином дворе были радостными. Вот и наивное детское вранье Варюхино всплыло в памяти.

Погостив дома ещё четыре дня, она собрала свой чемоданчик: учебники русского языка, биологии, литературы, совсем чуть-чуть вещичек, потому что книжки заняли почти всё место. Вечером перед поездкой посидела с бабушкой, взяла заботливо высушенное в русской печке мясо, раскрошенное в крошку.

— В кастрюлю кинешь горстку, да картошину туда. Вот тебе и суп, — наказывала та, поглаживая Варюху по худенькой спине, где каждое ребро прощупывалось. — Да ешь там ладом, не жалей денег. Я с пенсии помогу, отправит тебе батька через почту. — Баба Аня махнула обречённо рукой и, отвернувшись к иконе, перекрестилась, пряча появившиеся слёзы.

Утром следующего дня Варюха уселась в отцовские «жигули», помахала рукой матери и бабушке, стоявшим у ворот, и кивнула отцу:

— Всё, поехали.

Больно уж хотелось скорее уехать из деревни в новую жизнь. В том, что она будет новой, большой и яркой, Варюха ни капли не сомневалась. Училась она всегда хорошо и, уж совершено точно, заслужила жизнь другого уровня, не болотно-деревенскую, а, как на американских горках, с головокружительными взлётами.

Людмила с бабой Аней остались у палисадника, некоторое время смотрели вслед. Вроде наобнимались и нажалелись перед дорогой, а уже затосковали.

— Щас полью в садочке цветки, да чаю попьём, мама. Иди ставь чайник, — отправила хозяйка старушку в дом. А сама, прихватив у завалинки ведро, расплескала воду из бочки на яркие георгины и двухметровые веснушчатые лилии, гордо вскинувшие оранжевые вихры над палисадником. Даже в пасмурный день они, как солнышки, освещали нарядный их двор. А сегодня день обещал быть жарким.

Уже заканчивая поливку, увидела, что Толька несёт к скамеечке у её ворот какие-то штакетины. Присмотрелась: из принесённой охапки возле лавочки он мастерил какую-то городушку.

— Толя, ты какой хлам тут наволочил? Каво строить взялся?

— Церкву. Ты чо, Людка, не видишь? Я вон даже крест сделал. — И радостно поднял над головой связанные в крест деревянные рейки, обвитые проволокой. — Молиться будешь.

— Иди ты отсуда! Крест он ишо не городил коло меня! — испуганно стала гнать его от дома Людмила. Неприятно торкнуло что-то в грудине, заколотилось в висках. — Иди-иди, строитель. Дома городи, да чашше молись, штоб матка протрезвилась. — И для острастки вышла из палисадника с ведром к Толяну. Сердитая, раскрасневшаяся, даже вознамерилась толкнуть ногой его строительство. Парень присмирел, притих. Собрал молча свои стройматериалы и, уходя, буркнул:

— Всем надо крест городить. — А потом заорал сердито: — И тебе, Людочка, в перву очередь! Вотачки!

Сама не своя вошла она в дом, где на столе уже парили чашки с чаем.

— Чо-то лица на тебе нет, — забеспокоилась мать.

— Переживаю. Успеют ли к самолёту? Да и шофёр-то он ишо молодой, — начала было хозяйка, да осеклась. И про Толяна смолчала. Мать-то в годах, сейчас же давление подскочит.

— С Богом пусть едут, не переживай, — в свою очередь успокоила её мать. Тоже не спала всю ночь, сон какой-то неладный приснился. Молилась потом, встав затемно, Николе-угоднику, чтобы чистую дорогу дал девчонке. Самолёты эти окаянные! Кто их выдумал? Страшно, хоть из дома девку не отпускай.

Так, пряча своё волнение за молчанием, допили чай и разошлись.

— Избу-то не мети вслед, не сдогадайся, — предупредила мать Людмилу напоследок.

А новенькие «жигули», которым ещё полгода не исполнилось, важно катили Варюху в новую жизнь. Очень уж ей хотелось сменить кооперативный техникум на технологический институт.

Билет на самолёт был сто раз проверен. Кошелёк — десять раз ощупан через тонкий бок сумочки. Дорога была ровной, утро солнечным, иван-чай алыми всполохами отцветал, коридорами вдоль трассы расстилался. И платье на Варюхе было красивым, и волосы ради поездки не в косы заплетены, а по-городскому — по спине рассыпаны. И казалось, всё в этой жизни сложится как надо. Но, видать, у Бога были свои планы на этот день.

Совсем уж близко от города отец, выйдя на обгон какого-то грузовика, увидел вдали встречную машину — военный ЗИЛ. Замежевался, резковато повернул руль, пытаясь встать в свой ряд. А опыту шоферского было всего два месяца по своей деревеньке. И улетели «жигули» под откос вместе с Варюхой, её планами и намертво сцепившим зубы Алексеем, кувыркалась машина, как подцепленная ногой жестяная банка.

Полёт был прерван куском бетонного ограждения, на который машина плотно наделась крышей. И было всё как в книжках: вся жизнь перед глазами, и брызнувшие дождём лобовые стёкла, и непонятно откуда взявшийся песок…

— Живая? Доча, ты живая? — послышался отцовский хриплый шёпот. Он ворочался где-то рядом, пыхтел, выбираясь из покорёженной консервы-машины.

— Живая! Живая. Не переживай. — Варя всхлипнула от страха. — Только придавило меня чем-то. Щас я.

Она протиснулась в измятое окно, с трудом освобождаясь от чего-то, что давило ей на спину. На коленях выползла наружу. В последний момент уже поняла, что ползёт по осколкам от лобового стекла, но боли не чувствовала.

Отец, увидев, что она выползла, пошатываясь, как пьяный, приблизился, обнял, и какое-то время они стояли молча, глядя на страшно исковерканную машину. Их машина ещё пять минут назад была новенькой, блестящей, как пасхальное яйцо, а эта?

— Доча, чо ж я натворил-то, а? Бестолочь я. Чо наделал… — выдавил он через силу сквозь сжатые зубы. — Но живая хоть, слава богу… — не сдержался и сдавленно проглотил какой-то пыльный сухой комок.

На трассе остановились машины, бежали люди. Варюха, очуманевшая от всего произошедшего, подобрала с насыпи выпавшую во время полёта туфлю, попыталась её надеть, но не получалось согнуться. Потрогав занемевшую спину, обнаружила шишку величиной чуть не с кулак. Но особых разрух в теле не ощутила.

— Ты, пап, жди милицию, а я поеду в аэропорт на попутке, билет ведь на руках, — виновато сказала она. Ведь именно она, дура непоседливая, подсказала отцу, что он успеет обогнать. И тот, перестроившись уже в свой ряд, снова вышел на обгон.

Какая-то женщина тоже пощупала осторожно шишку на её позвоночнике, сокрушённо покачала головой:

— Неладно у тебя там, на спине, не ладно. Езжайте быстрее к врачам. Тут часть стоит, у них свой госпиталь есть.

Пристроив у кого-то из местных машину в ближайшем огороде, отец повёз Варюху на попутке в госпиталь.

Присев в машине, Варя ощутила, что боль в спине стала нарастать. Сначала в горячке и не почувствовала ничего. Поэтому старалась сидеть осторожно, не двигаясь. Отстранённо смотрела на мелькающие придорожные кусты и осознавала, что едет в обратную от аэропорта сторону и все планы кувырком. Как это так? Почему с нею? Запоздалый страх приступил вплотную, охватил и трепал её теперь частой дрожью. Зуб не попадал на зуб. Отец, придвинувшись, обнял её аккуратно и придерживал, чтобы остановить этот нервный колотун.

В госпитале дежурный врач скомандовал прилечь на кушетку. Потрогав спину, сразу объявил: «Компрессионный перелом позвоночника. Ни в коем случае нельзя садиться. Лежи!»

Отец враз посерел, плечи опустились. Вглядывался во врача, ожидая ещё каких-то слов, а их не было.

— Вы водитель? А у вас что? Руки вперёд вытяните, присядьте.

— Ничего-ничего. У меня всё нормально Главное, ей помогите, — растерянно просил отец. Со своей Варюхой-горюхой он облазил все окрестные сопки в поисках грибов и ягод, но на мотоцикле, который водил уж больше двадцати лет. А новенькие «жигули» пока были для «погляду», больше времени был в комбайне. Какая нечистая дёрнула его согласиться ехать в этот путь самому? Можно было и соседского парня, Гриху, попросить, — ругал он себя последними словами, наблюдая, как дочку, шуструю и вёрткую егозу, переворачивают двое медбратьев, укладывая поудобнее. А она смотрит на него виновато, и в глазах слёзы. Из города вызвали машину скорой помощи.

— Я с вами в город, — начал было Алексей, обращаясь к врачу, который по телефону сообщал в милицию об аварии.

— Нет, мы ещё двоих больных повезём, и два сопровождающих. А вы давайте к машине, туда сейчас приедет милиция. Машину пока с места ДТП не увозите, указали подождать, — попросил доктор.

Разбитого, уставшего Алексея отпустили к оставленной машине.

— Бог своё, черт своё, — утешала Варю санитарка, намывавшая полы в приёмнике. Она же принесла кусочек домашнего пирога, так как вставать категорически не разрешали. А потом поила из чайничка, с носика. — Гадкое тут место — рядом с кладбищем. Трёх уж похоронили с нашего села. Около могилок, и столько аварий, как специально! Вас ещё вот Бог отнёс, живые, — перекрестилась она.

Странное дело, но после этих слов Варюха немного успокоилась: и впрямь, могла бы и совсем погибнуть. Живая, и слава богу. И отец жив!

Приехавшая скорая только называлась так гордо. На самом деле ехала она тихо, трясло немилосердно. На распяленных носилках внутри машины было совсем худо. Варюха поймала себя на том, что потихоньку постанывает. Ей очень хотелось, чтобы кто-то пожалел её в это время, хоть и болей особых не было. Просто ныло в спине.

В больнице бригаду скорой встретили у входа, долго катали Варюху по коридорам, похожим на какой-то бесконечный лабиринт. Брали анализы, делали снимки, писали какие-то бумажки. И когда она наконец оказалась на кровати в одной из палат, она обрадовалась, что этот бесконечный день заканчивается.

Завернувшись в одеяло, она мгновенно провалилась в сон. Неведомо как оказалась рядом баба Аня. Сидя рядом, гладила её по спине, трогая шишку и качая головой, просила никуда не ездить. Но она снова куда-то ехала, и опять перед глазами был тот самый военный ЗИЛ. И снова отец сворачивал в сторону обочины. А она, решившись, выпрыгнула из машины.

Проснулась Варюха от звука падения собственного тела, очутившись на полу рядом с кроватью. Испуганные больные вызвали медбратьев. Те осторожно переложили девчонку на кровать, а потом на всякий случай привязали поперёк кровати скрученной простынёй.

— Не езди сегодня больше никуда, поняла? — улыбнулся ей один из медиков. — Я тебя привязал.

Остаток ночи Варюха проспала, как будто ничего и не случилось. Молодой организм благополучно вытолкнул из себя, как занозку, аварию, а скопившаяся за день усталость, боль и долгое ожидание скорой помощи сыграли своё дело: уснула молниеносно и без сновидений. Но на любимую позу, на бок, не покушалась, помня о привязанной поперёк тела простыне.

А утром опять навалилось осознание: никакой поездки в институт не случилось. Неизвестно, что будет в ближайшем времени, так как врачи ничего определенного, кроме общих фраз, пока не говорили. А самое страшное — как известие об аварии перенесла баба Аня. Как ей об этом сказали родители? Как там мама? Отец, наверное, винит себя. Лёжа под одеялом, Варюха глотала слёзы, стараясь не всхлипывать, чтобы не беспокоить соседей.

Пришедший во время обхода доктор — круглолицый, напоминающий весёлый арбуз, хоть немного внёс ясность:

— Переломы компрессионные. Сейчас главное — покой, лежать на досках, ни в коем случае не садиться. Срастётся, ты ж молоденькая. Но месяца два полежишь. Потом полгодика на больничном, садиться нельзя будет.

— А учёба? — Варюхины глаза чуть не вылезли из орбит. Ей казалось, что вся эта история самое большое на пару недель.

— Пока надо забыть про учёбу. Хочешь, попроси учебники, тут учи. Сдашь всё экстерном. Кстати, наслышан, как ты вчера с кровати ещё раз улетела. На всякий случай будем тебя пока привязывать. Такое часто после аварий случается. — Помолчал, потом грустно добавил: — Учё-ёба… Радуйся, что жива осталась и сама ходить будешь. Видно, кто-то за тебя крепко молился. Тут вон рядом лежит ровесница твоя после ДТП. Никого не узнаёт, не говорит. И никогда, ты слышишь, никогда не встанет! Единственный ребёнок в семье. Мамка её на коленях полы тут моет и молится. Лишь бы рядом дозволили сидеть. Вот там беда. А ты «учёба»!

Потом доктор обходил каждую из лежащих. С иной говорил совсем чуть-чуть, насмешливо, с другой — долго и строго. С Варюхиной соседкой, гундявой бабкой лет семидесяти, практически не говорил.

— Не вставали? Почему? Чем дольше вы будете себя беречь, тем хуже для вас. Вы так и не адаптируетесь. Вы вполне можете уже вставать на костыли. А если намерены лежать, то, пожалуй, завтра и выпишем вас.

Не слушая занывшую старуху, шагнул к следующей кровати. У бабульки в гипсовом сапожке со шпорой засиделся. Та, маленькая, как воробышек, готова была хоть в пляс. Спрашивала, как ей вставать с «этой бедой». Демонстрировала умение подтянуться на кровати, схватившись за вожжи, привязанные к головке кровати. Хвастала «царапучкой» — проволочной петлёй из алюминия. Посиневший большой палец воинственно торчал из гипсового сапожка, и даже неопрятный гипс на нём выглядел, как залихватская кепка. Бабушка-воробышек рассказала врачу, что приспособление ей сделал гипсовщик Сергей, которого, как поняла Варюха, все обожали. Царапучкой бабка лезла в широковатый сапожок и чесала ногу. Варька порадовалась, что хоть гипсом её в этой больнице не наградили.

После обеда Сергей пришёл и сам: высокий, нескладный, в коротких штанах, похожий на Юрия Никулина на арене. Он проверил, как схватился гипс у лежащей возле окна женщины. Её торс больше напоминал мумию. Для неё он принёс подобие хоккейной клюшки из проволоки. Конец клюшки был обмотан гипсом, как будто к клюшке прилипла миниатюрная шайба. Медик помог женщине встать и показал, как орудовать клюшкой, царапая спину. Когда Сергей ушёл, женщины наперебой взялись его хвалить, какой он понятливый и обходительный. Получалось, что гипсовщика, страшненького, на Варин взгляд, длиннолицего и нескладного, любили все без исключения. «Мумия» со смехом рассказала, как он ей вырезал отверстие внизу гипса, чтобы она могла ходить в туалет, раскрывая такие подробности, что Варька краснела, а оставшаяся часть палаты заливалась смехом.

— Сказал, чтобы сегодня всё испробовала. А если будет неудобно, он завтра снова мною займётся.

— Короче, ты с утра уже топай к нему в гипсовочную и говори, что неудобно, мол, займись мною ещё раз, — со смехом рекомендовали ей подруги по палате.

Вечером тётя Нэлля, рука которой была загипсована, как у примерного школьника, поднявшего руку вверх, звонко закричала:

— Четырнадцатая команда, на выход!

Варюха скосила глаза на дверь. Все, кто был не привязан к кровати вытяжками, приподнялись с постелей и, достав костылями из-под кровати судна, костылями же потихоньку погнали их к туалету. С санитарами в больнице был полный швах. Полы мыли приходящие к кому-либо родственники, они же выносили судна за лежачими. А те, кто двигались, утром и вечером «играли в футбол», гоняя судна под предводительством тёти Нэлли, гордо несущей чьё-то «неходячее» судно в руке. В коридоре порой сталкивались с командой 13 или 12 из соседних палат. Веселее было, когда шла 12-я палата, — мужчины после аварий. В коридоре раздавался громкий гогот, и Варюха немного завидовала ходячим. Ей было нельзя погонять судно вместе со всеми. Только лежать и семафорить глазами в потолок.

С судном, будь оно неладно, история была почти плачевная. Представить, что кто-то понесёт Варюхины «накопления», было неприятно. Решила потерпеть — всё равно кто-то из своих приедет. Терпение давалось не в тягость — есть, лёжа на спине, было неудобно. А значит, и судно по серьёзным делам пока не к надобности. И лежала Варюха почти впроголодь, попивая жидкий противный чай из поильника, таская с тумбочки баранки и сухарики. Когда всем приносили суп, ей давали только кашу. Однажды она попросила себе первое. Поставленная на грудь тарелка опасно колыхалось. Дело закончилось мокрыми щеками, облитыми каким-то рыбным супом. С первым пока решила завязать.

Пришедший как-то вечером медбрат спросил:

— А может, волосы обстрижём? В крови ведь всё. Ещё вшей заведём.

— А, режьте, — махнула рукой Варька. Сама себе она представлялась страшным поцарапанным чучелом с грязным колтуном на голове. Ей было всё равно, что чистенький, в белоснежном халате медик с красивыми добрыми глазами касается её волос своими длинными пальцами с аккуратными ногтями. На Варюху вообще накатило какое-то безразличие.

Виктор, так звали медбрата, достал из кармана халата ножницы, отрезал добрый хвост прядей, для удобства сдвинув все волосы на одно плечо. Варя просто приподняла голову и прикрыла глаза. Волосы у неё были до пояса, и она ими очень гордилась в доаварийной жизни. И она боялась, что, взглянув в момент «обрезания» на медбрата, попросту разревётся.

Хоть и не видела перед собой зеркала, пальцами рук она ощущала, что в волосах песок и запекшаяся кровь. Осколки лобового стекла здорово поцарапали шею и висок.

— Нагрею тебе завтра воды, попробуем ещё и помыть, — пообещал медбрат. Улыбнулся виновато, видя её сожаление по поводу упавшей на кусок клеенки бывшей косы.

Бабки-разведчицы вечером вовсю подшучивали:

— Приглянулась, однако, медбрату. Нам ничо не намывает, ничо не стрижёт. А тебе, вишь, воды нагреет. — Тётка Нэлля закатилась смехом.

А Варе было не смешно. Ей казалось, что в этой больнице она валяется всю свою жизнь. Недавние дни, когда она крутилась в огороде, бегала на речку или в клуб, казались нереально далёкими, сказочно счастливыми. По вечерам, когда в палате зажигали свет, особенно сильно хотелось домой. При мысли о далёкой бабуле, о её припасах, заботливо уложенных в чемодан, слёзы сами по себе начинали катиться из глаз.

— Студентка! Хвастуша несчастная. Ещё и папку подставила. «Обгоняй, успеешь. Мы же торопимся», — вспоминала свои последние перед аварией слова и готова была саму себя раздавить за них.

По счастью, утром следующего дня в больницу прибежала старая знакомая, бабушкина квартирантка Наталья. Похожая на взъерошенную ворону, она влетела в палату, быстро нашла Варюху и, обняв, прошептала:

— Слава богу, нашла. Твои позвонили мне домой, с почты. А сами ни больницу не знают, ни отделение. Обзванивала, нашла, сообразила, где ты.

Узнав, что у Варюхи затевалась «баня», попросила воды, тазик. Медбрат разрешил перевернуться на живот, помог сместиться поперёк постели, а между кроватями поставил тазик с водой. Варюхина горемычная голова удостоилась тщательной помывки. Наталья осторожно ощупывала голову, массировала с пеной кожу, смывая дорожную грязь, насохшие корочки…

— Бедненькая ты моя. А я тут совсем рядом живу и ничего не знаю. Беда с вами. Есть же мой телефон у родителей, почему же сразу не позвонили?

— Растерялись, наверное. Как они там?

— Нормально. Переживают, конечно, мать плачет. Я им всё расскажу, как ты и где. Прибегут.

— Нет, нет! Скажи, чтобы не ездили. Я не хочу их пугать. Пожалуйста, скажи, что всё нормально, но посетителей не пускают особо!

Мягким полотенцем Наталья протёрла Варюху. Дойдя до коленей, испугалась:

— Это ещё что?

— Ничего страшного. Из машины выползала, стеклышки поцарапали.

— Ты покажи хирургу. Ранки как свежие. Может, там стекла ещё много?

— Ладно! Покажу. Они с моей спиной возились, а про коленки я и не жаловалась, — созналась Варя.

Пришедший вечером на вечернее дежурство медбрат с удивлением посмотрел на Варю:

— Да ты у нас красавица! Пушистая, золотистая, — рассмеялся он, — зря я тебя обкорнал-то, ой зря! Может, помыли бы сегодня, и всё было бы хорошо.

Варюха и впрямь выглядела в этот день куда лучше, чем в первые дни. Укороченные волосы, отмытые от налипшей крови и песка, распушились. Неумелая стрижка — справа до плеча, слева до середины лопатки, неожиданно сделала её какой-то хрупкой и немного неземной. Волосы пушились вокруг головы. Даже лицо, казалось, посветлело, утончилось, и глаза стали больше.

Виктор, привязывая Варюху на ночь, задержался чуть подольше и даже присел рядышком.

— Ты не переживай, Варюха-горюха. Переломы нестрашные, спинной мозг не задет. Главное, не садись рано, чтоб осколки не сместились. И всё заживёт. Завтра тебе разрешат переворачиваться и лежать на животе. Начнут с тобой делать лечебную физкультуру, специалист у нас есть такой, инструктор ЛФК, — тронул он узенькое запястье Варюхи.

— Судно мне подай, — проскрипела некстати соседка.

— Я один не справлюсь, сейчас с помощью приду, — пообещал Виктор и, досадливо улыбнувшись, убрал свою руку.

Баба Надя славилась не только плаксивостью и жалостью к себе. Процедура укладывания её на судно была целым ребусом. Как ни старались два медбрата, устанавливая судно под её телом в положенном для этого месте, как не подтыкали со всех сторон холодные клеёнки, на простыне в любом случае образовывалось мокрое пятно. Это приводило медбратьев в ступор.

— Бабуль, у тебя, может, дырочка в другом месте? Ты ж феномен! Мы всё перекрыли, а у тебя опять потоп, — изумлялись они. Потом начиналась процедура замены белья на кровати. Баба Надя вопила на все три этажа, и у всех, даже неходячих, была мечта выйти из палаты.

После того как эпопея с туалетом и сменой белья окончилась, Нэлля ворчливо заметила, повернувшись к бабе Наде:

— Всю малину ты сбила со своим судном. Какая тебе разница, подадут судно или нет? Всё одно мокрая. А тут така любовь намечалась.

Варюха уставилась в потолок и сделала вид, что разговоры вовсе и не о ней. Отвернуться и зарыться в одеяло было невозможно.

Но зато на следующий день был настоящий праздник. Ей разрешили переворачиваться на живот! Спина от непрестанного лежания уже чувствовала стыки досок под матрацем. И очень хотелось поменять позу. Инструктор лечебной физкультуры, симпатичная усталая женщина с рыжими кудряшками, помогла перевернуться на живот. И сразу показала несколько упражнений, которые разрешено делать. Правда, стоять на коленях было невозможно. Докторша заинтересовалась Варюхиными коленками, пригласила хирурга. Тот, осмотрев колени, убежал, а вернулся с лоточком и инструментами. Из поцарапанных коленей достал несколько крупинок стекла размером с гречку. Коленки густо замазали зелёнкой.

Но зато после этих болючих процедур принесли обед. И впервые за пять дней Варюха поела суп. Это был обычный больничный суп с крупной перловкой и какими-то лохмотьями в виде мяса. Но какой же он был вкусный! Она съела его весь, а остатки ещё и помакала кусочком хлебушка.

В положении лёжа на животе можно было не только мыть голову, но и рисовать, и писать, и есть. Жизнь потихоньку налаживалась.

Сергей по Вариной просьбе принёс испорченные листы фотобумаги, на обороте которой она с удовольствием рисовала лица своих соседок, а на память — бабушкино лицо. А первым делом написала письмо домой, маме и бабушке, чтобы сильно не переживали. «В гости ко мне не надо, всё хорошо. Еды хватает. А в палаты сильно не пускают, ворчат», — приписала в конце. Больно уж не хотелось, чтобы мама и бабушка увидели её, беспомощно лежащую на этих досках и сиротски тощем матраце. Будут потом слёзы лить. Письмо сходила и сбросила в почтовый ящик тётя Нэлля, у которой были с собой конверты. Оказывается, лежала она уже второй раз. А переломы получала, падая в приступе эпилепсии. Разговорилась как-то вечером:

— Да, девки. Такая вот беда со мной. Завалюсь, так не пугайтесь, медбратьев зовите, — грустно улыбнулась она. — Три месяца ходила с одной рукой. Выписалась, две недели дома побыла, а тут снова приступ. Упала и сломала вторую. А ещё говорят, что бомба в одну воронку не падает. Падает, ещё как! Потому я тут все ходы-выходы знаю, куда сходить, кого спросить. Как родная тут стала. Конверты, открытки и с 7 Ноябрём, и с Новым годом заодно беру — мало ли когда лихоманка опять затреплет.

Тот ужас, что возник у Вари в первые часы от аварии, от звучания диагноза, от мрачных перспектив и внезапно обрушившихся планов и надежд, стал проходить. В больнице увидела, что травмы бывают куда страшнее, случаются и у старых, немощных людей. А самая страшная, изломанная судьба была в седьмой палате — подключенная к бесчисленным проводкам и аппаратам девчонка с забинтованной головой, о которой как-то рассказал врач. Её мать все эти дни была рядом, порой приходила и в 14-ю палату, мыла полы, повторяя: «Выздоравливайте, ради бога».

И получается, у Варюхи ничего особо страшного не случилось, и впереди целая жизнь. Будто бежала-бежала и запнулась. Упала. Лежит на земле, и вот-вот встанет, понесётся дальше. А самое главное, поняла, что добрые, участливые люди есть везде, и в больнице тоже.

Вездесущая тётя Нэлля вечером строго спросила:

— Варька! У тебя когда стул был?

— Какой стул? — прикинулась непонимающей Варя.

— Не дури! Человечий стул! Вот тебя ни разу не футболила.

— Я ещё маленько потерплю.

— Сколько дней ты терпишь? У тебя там заворот кишок произойдёт, доиграешься.

— Не произойдёт. Я мало ем.

— На клизму напрашиваешься? — не унималась Нэлля. Клизма была всеобщим пугалом. Мало того, что и в хорошей-то ситуации естественный процесс проходил в обществе, так в случае клизмы ещё и при помощи дюжих санитаров или медбратьев. А в случае с бабой Надей это был вообще концерт. Но ещё страшнее была угроза:

— Вот твой медбратик-то обрадуется.

Вечером, при очередном «пристёгивании» к кровати, Варюха постаралась выгнуться еле заметным мостиком. Как только медбратья ушли, опустила спину на матрац. Под «ремнём» оказалось свободное пространство. Пока остальные засыпали, Варюха представляла, как ей ставят клизму, и умирала от стыда. Дождавшись, когда все уснули, поползла к изножью постели, выскользнув из-под простынной петли, аккуратно встала. Голова пошла кругом, пришлось даже ухватиться за головку кровати. Постояв несколько секунд, Варюха осторожно, будто лом проглотила, пошла в сторону выхода из палаты.

— Куда? — шёпотом спросил кто-то с постели.

— Тихо, я скоро, — так же тихо ответила Варя.

Когда уже возвращалась обратно в палату, её чуть не сбил молодой парень в коляске. Не сдержавшись, громко прошептала:

— Ты поосторожнее! Лихач!

Утром во время обхода бабки не преминули поябедничать лечащему врачу на упрямую девку без «стула».

— Нет, всё нормально, я сходила, — улыбнулась Варюха врачу и покраснела. Тот, не поверив на слово, пропальпировал живот и успокоился, — никаких грозных признаков каменных завалов в животе у спинальницы не было. Напротив, живот упал чуть не до позвоночника. Бабки огорчились: вечернее представление сорвалось.

А потом в палату прикатил на инвалидной коляске черноглазый улыбчивый парень с «самоваром» на ноге.

— Где тут у вас девчонка-то, старые? — весело завопил он, перепугав некстати спящую бабу Надю. Та умудрялась храпеть в любые часовые промежутки — после завтрака, перед обедом, после обеда, и перед самым ужином. А в часы бодрствования жаловалась на боли и жуткую бессонницу. От весёлого крика парня она проснулась и слезливо запричитала:

— Сроду раз сон пришёл, а ты, аспид калешный, орёшь тут.

«Аспид», похожий на цыганёнка, шустро зарулил прямо к Варюхиной кровати, припарковался.

— Володька, — подал для знакомства парень руку. — Ты уж прости, что я вчера чуть не наехал на тебя.

Рука у него была маленькая, но крепкая, с почерневшей возле ногтей кожей, и жесткими мозолями.

— Варя.

— Тоже лихач? — улыбнулся новый знакомый.

— Нет, мы с аварии с папой.

— Я и говорю — лихач. Здесь почти все после аварий, исключая бабусь. Эти просто в доме упали, а мы все — скоростные. Я, к примеру, водитель «скорой помощи», мне сам Бог велел летать.

— Это ты на «скорой» себе ногу повредил?

— Ну да. За больным торопились.

— Ой, хорошо, что меня не ты вёз! Я бы вторую аварию не пережила, — рассмеялась Варя. С этим смешливым «лихачом» было легко и просто.

— Вот наш второй этаж — «лихачи», после ДТП. Третий — косачи, там глазное отделение, у них у всех один глаз заклеен. Они «косачи» или «пираты». Четвёртый — «самогонщики». Там урология, у всех после операции трубочка из бока торчит и капает в бутылочку, — весело рассказывал он о больных собратьях.

— А ты давно тут катаешься?

— Месяц уже. Дома отдохну — и снова сюда, «самовар» подтягивать, — показал он рукой на страшную конструкцию на ноге, проткнутой в нескольких местах спицами.

— А ты? Надолго сюда? Что врачи говорят?

— Не знаю. Вроде два месяца. — И Варька неожиданно для себя заревела. И не хотела, а слёзы сами полились. Может, потому, что Вовка был почти её сверстником. А может, из-за того, что на ногу его больно было смотреть: спицы пронизывали её насквозь и кончики спиц прикрыты пробками от пенициллина.

А вообще был он компанейский, ему можно было довериться. — Погоди, погоди, — растерялся он. — У тебя ж всё целое, гипса нет. Значит, не страшно. Прекрати сырость разводить. Ты в шахматы играешь? Ну, тогда жди, я за шахматами, щас приеду.

«Газанув» воображаемой педалью, он так же стремительно укатил в коридор. Не прошло и пяти минут, как появился снова, с коробочкой шахмат. Аккуратно поставил на колени доску, расставил фигуры и жестом пригласил ходить. Игра и впрямь отвлекла от тоскливых мыслей. Варька с удовольствием двигала фигуры — спасибо отцу, научил ещё в детстве. Правда, лёжа играть было не очень удобно. Начинала болеть шея, которую всё время приходилось тянуть вверх и вбок, чтобы видеть фигуры.

Вошедший в палату доктор, увидев, что Варя не лежит на спине, а опасно изогнулась, без лишних разговоров смёл шахматные фигурки себе в карман, доской отвесил лёгкий подзатыльник «лихачу» и жестом показал ему на выход.

— Горб размечталась получить? Ещё раз увижу — поедешь домой.

Варя подняла виноватые глаза на доктора.

— И не гляди так на меня. Сказано — нельзя, значит, нельзя, — буркнул и, выпятив свой живот-арбуз, удалился. Странное дело, но после ухода гостей из палаты настроение заметно поднялось. Загомонили бабки.

Игнатьевна, та, шустрая, с сапожком из гипса, взявшись за тканевую петлю, раз за разом поднималась от подушек, подтягиваясь к ногам. Баба Надя, глядя на неё, ныла:

— Ты маленькая, вот и подымашься. А во мне центнер весу. Я не смогу себя поднять. Мне дайте трое мужиков, один не удержит.

И в этот момент в палату вошёл Алексей Петрович — Варюхин отец.

— Папка! Папка! Я тут! — закричала ему Варя, потому что отец растерянно оглядывал палату, пока наконец не увидел кровать, где лежала дочка. Свет из окна слепил его, он близоруко щурился, силясь рассмотреть лежащих, а потом медленно подошёл к ней. И Варя увидела, что за эти дни он сильно похудел, щёки впали, широкая прежде спина как-то ссутулилась, а брюки держались за счёт ремня. К тому же на висках вылезла седина. Ни одного дня в больнице не испытывала она такого ужаса, как сейчас. Будто отец приехал к ней спустя десять лет, состарившись.

— Ой, папка! Ты чего так похудел-то? — Слёзы сами собой покатились по лицу. Варя моргала старательно, пыталась их скрыть, да куда там — льются речкой. — Садись, садись, скорей рассказывай, как там наши? Как мама, бабушка?

Отец присел на краешек прикроватной тумбочки, ещё раз оглядел дочку и, выдохнув, сказал:

— Нормально всё. Косим сено помаленьку. Переживаем из-за тебя. Мать хотела приехать, Наталья говорит, мол, нельзя много гостей. Как ты-то? Что врачи говорят?

— Нормально. Жить буду, — улыбнулась она и неожиданно погладила отцовскую руку. Даже руки у него похудели, и отчётливо проступили на них серо-синие вены.

— Вот, тут яблоки и виноград, мытые. А я пойду найду нож, дыню порежу. — Он тихонько подался к выходу из палаты, несколько раз оглянулся на дочку.

А Варюха, забыв от радости, что нельзя прилюдно вставать, поднялась и на цыпочках стала обходить кровати, раскладывая в ладони и на тумбочки виноград.

— Ты чего это ходишь-то? — изумилась баба Надя.

Нэлля только хмыкнула. Она видела, что уже второй раз по ночам Варюха потихоньку уходила в туалет. В этот момент с порезанной дыней возвратился в палату отец.

— Так ты ходишь? Сама? — спросил он и, усевшись на дочкину кровать, протёр кулаком глаза. — Мне ж сказали, что сломанный позвоночник, я весь исказнил себя.

— Да он по-хорошему сломан. Компрессионный называется. Нерв не задет. Хожу тайком, а садиться вот точно нельзя.

— Но я тогда обрадую своих-то, — радостно выдохнул отец. — Мы ж там все зачуманели, как жизнь будто кончилась. А куда позвонить, с кем поговорить — и не сообразим, чурки деревенские. — И слезинку незаметно кулаком стёр со щеки, но всё равно Варя заметила. От греха подальше тихонько занырнула в постель, пока не попалась врачам. А отец, обрадованный увиденным, посидел ещё немного и заспешил на вокзал, домой, с добрыми вестями.

В рейсовом автобусе он сидел на самом первом сиденье, нетерпеливо заглядывал вперёд. Проезжая злополучное кладбище, напротив которого перевернулась машина, вгляделся в дорогу. Обочина как обочина, некрутая. На мотоцикле бы просто съехал, и всё. А тут без сноровки перевернул свою коробочку. О том, что машина, ещё неделю назад сверкавшая новеньким лаком, превратилась в помятую жабу, не думалось. Сегодняшний день подарил самое главное — он увидел, что Варя ходит. Ночные кошмары с обездвиженной дочкой ушли из головы!

Он вспомнил, как вернулся тогда домой поздним вечером, в день аварии. Сел на крылечко и окаменел, обхватив голову. Ничего не шло на ум. В глазах была дочка, лежащая на больничной кушетке. И в это время с полей приехала жена. Хлопнула дверца газика, послышались её шаги.

— Но, всё ладно? Успели на самолёт? — спросила она сразу. И он не нашёл ничего лучшего, как сказать: «Я ведь её сегодня убил». Жена как стояла, так и упала наземь. Подбежав к ней, поднимал её с земли, а у самого куда-то враз пропали силы. Упав рядом на коленки, трепал по щекам и бормотал:

— Авария у нас случилась. В больнице она. Слышь, Люд? В больнице, говорю.

Ох, и получил он тогда от своей Людмилы за это «убил». Про аварию уж молчала — сама же настояла на том, чтобы именно он отвёз дочку. Страшные же слова доктора «позвоночник сломан» сказал уж утром следующего дня.

Не хотел потом в дом заходить: всюду видел заплаканные глаза жены. Почернела вся, будто состарилась за час. И всё чаще останавливалась у бабушкиной иконы. Сроду, бывало, лоб не перекрестит. И икона стояла на божнице, как память о бабушке. А больше по стародавней деревенской традиции, как у всех, чтобы было куда на Пасху яичко положить. А тут всё стоит да стоит напротив неё, шепчет. Сама себе тоже простить не может, что прогнала в тот день Тольку-дурачка с его «церквой» от ворот. Рассказала потом мужу, да и разревелась. Мол, строил бы церкву да крест и молился под её воротами, блаженный, может, беда бы и обошла дом.

Бабе Ане про аварию рассказывать пока не стали. «Выпишется девчонка, потом уж расскажем», — решили на семейном совете. Улетела, сдаёт экзамены, вот и весь сказ. А про то, что сам худеть на глазах начал — понятно. Сенокос в разгаре, не до жиру.

В общем, грустно жилось в деревне без Варюхи. И добрые вести, что вёз Алексей домой, были как раз вовремя.

А в больнице в этот день Варю было не узнать. Как будто засохший цветочек на окошке водой полили. Ожила. И будущее уже не так страшило.

А тут ещё «лихач» Вовка привёз газету, свёрнутую трубкой. Улыбаясь, развернул свёрток: внутри лежал букетик лесных ромашек. Варя обомлела. В серых стенах больницы эти ромашки казались нереальными. Она молча смотрела на них и даже забыла, что следует говорить в таких случаях. А Вовка любовался реакцией и улыбался во весь рот.

— Как ты догадался, что я их люблю?

— Не знаю. Как-то само собой получилось.

— А как ты их нашёл в городе? Это… мне?

— Смешная ты! Конечно! Как, как… Наколдовал.

— Ой, колдун нашёлся. Фёдора на рынок сгонял два раза, — без особых церемоний «сдала» лихача тётя Нэлля.

— Тёть Нэлль! Полчаса без нашего Фёдора невмоготу? — в отместку кольнул Нэллю шустрый водитель.

Тётя Нэлля раскраснелась до яблочного оттенка, замахала здоровой рукой и быстренько вышла в коридор:

— Жарко тут. Охолонусь маленя, — бросила напоследок.

Довольный Вовка расхохотался.

— Дядя Федя лежит со мной в палате. Рука сломана, на мотоцикле улетел. У вашей правая рука в гипсе, у нашего — левая так же загипсована. Соберутся да смеются друг над дружкой. А он ещё и поёт. Выйдет покурить, а там скамейки под соснами. Вот и распевает. Ваша Нэлля и присоседилась петь. Подруживают, в общем.

— А нам говорит, на процедуры ходит, — улыбнулась Варька.

— Я его и отправил на рыночек, через дорогу. Говорю, попроси ромашек кого-нибудь принести. Он заказал, а через день ещё пошёл — принесли. А что ещё хочешь с рынка?

Варьке хотелось бы, конечно, дыню, как та, что принёс отец. Но просить такую наверняка дорогую покупку стыдно.

— Морковку люблю, пока она молоденькая, — поскромничала она.

Стоит ли говорить, что намытая до прозрачности юная морковка на другой день уже торчала победно хвостиками из большой пластмассовой чашки на тумбочке Варюхи. Она довольно хрустела ею, доедая уже третью. Рядом на постели недовольно морщилась залежавшаяся бабка Надя. Задорный хруст был не по зубам бабке Наде. Точнее, не по дёснам. С зубами у неё было совсем неважно. Бодрствуя, она умудрялась придерживать рот в приблизительной анатомической форме, а уснув, начисто забывала, и губы поджимались куда-то под нос, туда же подтянув и подбородок.

«Хорошо, хоть у меня зубы не вылетели во время аварии», — нередко испуганно думала Варюха, поглядывая в сторону спящей соседки.

От долгого лежания в одной позе временами казалось, что матрац стал толщиной в сантиметр. Стык досок под ним ощущался совершенно явственно, и чувствовались не только края досок, но и сучки в них. Перевороты на живот уже не особо спасали.

От накатывающей тоски спасали «лихачи». В один из выходных Володька устроил гонки по коридору на инвалидных креслах. Четверо на колясках веселились так, что даже лежачие тянули головы в сторону дверей, хоть что-то увидеть. Варюха тихонько подошла к открытой двери и, прикрываясь створкой, выглядывала в коридор. Её ночные вылазки для палаты не были секретом, а врачам знать о преждевременных вставаниях с кровати не стоило.

Гонки закончились, как в 1905 году — разгоном демонстрации, хорошо, что не расстрелом. Каталки отобрали, лихачей загнали в палату на кровати. Но тут дядя Фёдор, присев на диванчик напротив своей палаты, взялся распевать семейские песни. Медики не препятствовали: по крайней мере, самые отпетые «лихачи» не носились по коридору, а лежали и слушали. Нашлись и те, кто подпевал. С третьего этажа пришли «косачи» с одним заклеенным глазом, среди которых был даже солист казачьего ансамбля.

Пели до самого отбоя, и Варьке было обиднее всего: ей очень хотелось тоже петь, но показываться на глаза медикам было категорически нельзя. Хотя лежать и слушать стариковские песни тоже было здорово. Даже бабки, беспрестанно жалующиеся на свои болячки, присмирели и тихонько подпевали.

Лежать бы Варюхе и впрямь два месяца, да сорвалась однажды, намучившись на досках. Решила размяться. Воспользовавшись воскресным днём и отсутствием врачей, встала с постели и, прихватив из туалета швабру и веник, стала потихоньку убирать в палате. И надо же: в тот момент, когда залезла с веником под кровать, зашел врач-травматолог. Оказывается, он дежурил в эти выходные. От возмущения он потерял дар речи. Старухи в палате притихли, а Варька самозабвенно шуровала веником, не замечая сгустившейся тишины. Потом стала пятиться назад, пока не ткнулась своим задом, потерявшимся в необъятной больничной сорочке, в коленки рассвирепевшего врача.

— Это што такое? Это… постельный режим? Собирайся, завтра же вон отсюда. — Доктор едва сдерживал себя.

— Я… пыль, думаю, уберу.

Доктор круто развернулся и вышел. Варя обомлела. В голову пришла страшная мысль, что через недельку всё то, что тут срасталось и лечилось, снова разрушится и будет она ходить горбатой, колченогой. А ещё хуже — придётся потом всю жизнь вот так лежать, как она тут лежала первые недели. Отвернувшись к окну, представляла себя такой немощной и глотала непрошеные слёзы. Вечером толком не могла уснуть, ворочалась-ворочалась и решила извиняться перед врачом до тех пор, пока не разрешит долечиться.

Но на другой день, к обеду, Варьке уже принесли справку о лечении, где чёрным по белому в конце было приписано: «Выписана за нарушение режима».

Доктор к обеду сменил гнев на милость. Рассказал, как следует себя вести в ближайшее время, сколько времени ограничивать тяжести, сколько ещё не садиться, успокоил, что самое страшное позади. И главное — выдержать щадящий режим.

— Молоденькая, всё зарастёт. Главное, этот год поберегись. И не садись раньше времени — горб вырастет! Дома — жёсткая постель. Тоже доски под матрац. Знакомую твою я уже известил, родных вызовет, приедут.

Приобняв, легонько направил в сторону лестницы. А на освободившееся место уже катили каталку с очередной страдалицей.

В вестибюле поджидали и дядя Фёдор, и грустный Вовка, который с самого утра крутился возле ординаторской, пытаясь уговорить доктора отменить выписку. С женской половиной Варюха рассталась легко, а вот мужская часть травматологии никак не могла распрощаться. Если бы не полосатые пижамы, так и махнули бы с Варюхой по главной улице города: один на каталке, второй с рукой, загипсованной, как в пионерском салюте.

— А я уже уточнил, когда прилечу спицы подтягивать, — торопливо крутит колёса своей каталки по больничному двору Вовка. — Я тебе всё напишу. — Он преданно заглядывает в лицо выписанной «лихачке», а глаза — как у грустного щенка.

— Даст Бог, встретимся ишо, — прекратил провожанки дядя Федя. Прижал Варюху к своему круглому пузу: — Чо дак, приежжай в гости. Завсегда буду радый.

Варе уже хочется рвануть, как обычно, на всех парусах от унылого здания больницы, и только медлительные провожатые сдерживают этот порыв. А внутри у неё будто струнка какая звенит — жесткая больничная койка позади. И впереди её ждёт дом! А всё остальное — после выздоровления, и про это пока лучше не думать.

Обняв на прощание своих «лихачей» Варюха, не оглядываясь, пошла с больничного двора к своей старой знакомой — учительнице Наталье. Обычный автобус отпадал: сидеть было нельзя. А стоять часов пять ей пока было не под силу.

Середина сентября выдалась по-августовскому тёплой и ласковой — стояло бабье лето. Тополиная аллея светилась солнечной позолотой. Тончайшие паутинки пролетали и путались в волосах. Варюха заглядывалась на свою собственную тень и радовалась, что бежит своими ногами, без всяких костылей и колясок.

Поджидая отца у знакомой, написала заявление об академическом отпуске, а Наталья пообещала унести его в учебную часть техникума. Совсем скоро приехал отец, на «жигулях», с соседским парнем Грихой, закадычным другом Варюхиных братьев. Был сосед постарше их на пару лет, уже отслужил в армии и, помимо колхозной машины, водил и легковушку своего отца.

— Вот она, ваша Варюха, ещё краше, чем была, — улыбнулся он, весело взглянув на девчонку.

— Это ты ещё не знаешь, как мы её повезём, — поскрёб затылок Алексей. — Лёжа надо. Наказали, чтобы даже дома, мол, на досках спала.

— Чо это не знаю? Вот, всё предусмотрено: полезай в заднее купе, — распахнул парень дверцу.

— Не просто на досках, а на ровненьких, — вспомнила Варя свой корявый больничный лежак и с удовольствием устроилась на упругом диванчике «жигулей», слегка согнув колени.

— Нормально? Доча, удобно? — оборачивался к ней отец.

— Нормально, пап. Как в гробу, — рассмеялась она, оценив вишнёвый бархат обивки сидений.

— Чо? — Лицо у отца даже побелело, а Гришкин затылок дернулся и замер.

— Ну, обивка красная. Что вы, я ж пошутила… — расстроилась Варя, видя их реакцию.

— Ещё раз так пошутишь — получишь, — пообещал Гриха.

Варя знала, что от него можно и схлопотать. В детстве всегда играли вместе — Гриня с братьями и она. «Мы партизаны. А ты, Варька, фашист», — приказывал он. Пацаны уползали по зарослям картошки и кукурузы, а она выслеживала. Если пыталась требовать себе партизанскую должность, то Гриха с братьями попросту запирал её в «плен» в сарайчик. Вспомнилось, как однажды она позвала пацанов сходить на «синие горы». В обычном «зелёном» лесу бывали с отцом или бабушкой, а до синих гор всё никак не могли добраться. Договорились, забравшись на «синие горы», прицепить на дерево красный флаг, чтобы потом посмотреть, будет ли он виден из села. Для этого провели целую военную операцию.

Варюха заговаривала бабушке зубы в огороде, а Ванька и Санька прокрались в дом. Из «гробового узелка» бабушки отрезали метра три красной материи, припасённой для обивки гроба. Нарядились в родительские резиновые сапоги, потопали за деревню. Толька-дурачок честно провожал их километров пять. Нещадно палило солнце, хлопали по тонким икрам широкие литые сапоги. Вся компания уже порядком устала, а синие горы даже не приблизились. Хорошо, что вернувшийся в село Толька сдал их, как стеклотару. И Грихин отец с Алексеем догнали «туристов» уже перед самой Щучьей курьёй. Поскидали их в коляску. За красный флаг получили каждый в отдельности.

Дорогу домой в соседской машине Варюха благоразумно проспала. С её ростом заднее сиденье «жигулей» — самое то, после долгого лежания на досках. Отец впереди тихонько переговаривался с водителем и от родного отцовского голоса было уютно и спокойно. Не шумели больные в коридорах, не храпели бабульки, только Вовкина грустная улыбка нет-нет, да и всплывала в памяти.

Потолок у машины скучный, минут через пятнадцать уже надоел и стал расплываться в неяркое молочное облако, которое пролилось на неё и затопило сном.

Дорога была долгой, но оттого, что вела она к дому, не угнетала, а, наоборот, с каждым километром добавляла нетерпение. Хотелось поскорее к маме и бабушке, порадовать их своей ходьбой. «Перепугались они», — рассказывала ей в городе Наталья. Дом не бросишь, одним днём в город не сбегаешь. Вот и жили весточками от знакомой учительницы, да единственной встречей отца с Варюхой.

Когда машина свернула в сторону села, Варя не утерпела — умудрилась встать на колени, чтоб увидеть приближающиеся дома. Деревня за время её тридцатидневного отсутствия никуда не делась, осталась такой же, но Варе казалось — стала краше!

Ровными строчками расписывала пашню скошенная пшеница, вдали виднелись два комбайна с подборщиками. Степь ещё не окончательно пожелтела, а деревья и вовсе большей частью ещё были зелёные. Слепила стальным блеском речка, и Варьке стало жалко кусочек лета, которое она так бесславно провела на больничной койке. И пол-лета пропустила, и в институт не поступила, и в техникум пока не пойдёшь: сидеть-то нельзя!

Дома за стёклами окошек увидела лица матери и бабушки. Не утерпев, выскочили они из избы к воротам, встречать свою страдалицу. А Варя, выйдя из машины, размялась, повернувшись всем торсом вправо-влево, а потом потянулась кверху.

Мама, обняв у ворот, испугалась:

— Тебе, можа, нельзя так? Чо ты крутисся? Сидеть нельзя, а ты тут со своей акробатикой?

— Можно. У меня много лечебной физкультуры. — И с разбегу обняла спешившую навстречу бабулю. Родители, как ни таились, сказали ей всё-таки про аварию.

Обняв свою кровинку, баба Аня разревелась, но быстро взяла себя в руки: у внучки костылей или гипса нет, голова, глазки целые, бегает вон, как стрекоза, значит, всё не так страшно. Господь отнёс.

Обнимая бабушку, вкусно пахнущую какой-то стряпнёй, Варюха вдруг впервые за это лето поняла самое главное: жизнь в деревне не заканчивается. А вовсе наоборот, начинается.

— Чо, Людка, приехала твоя Варька? — Толька-дурачок тут как тут.

— Приехала, слава богу! — обрадованно перекрестилась Людмила.

— Вот я и говорил — молиться надо! А ты: «чо строишь, чо строишь», — довольно захохотал Толька и побежал по улице в сторону магазина. И летел за ним, не поспевая, клетчатой птицей угол криво застёгнутой рубахи…

Ужин в доме в этот раз получился необычный. Родители и бабушка сидели за столом, а Варя ела прямо с верха холодильника, который как раз по высоте доходил ей до шеи. Было это намного удобнее, чем есть лёжа. Но родные глядели на неё с такими трагичными лицами, что пришлось ей рассказывать про своё лечение в больнице в ярких и смешных красках. Она так показывала в лицах и бабу Надю, и тётю Нэллю, что мало-помалу сидящие за столом развеселились.

Уже к концу ужина в сенях что-то загрохотало. В дом заглянул довольный Гриня в кучеряшках стружек.

— Дядя Лёш, пойдём, доски поможешь мне занести, Буратине нашей, — позвал он. Вдвоём с хозяином внесли четыре гладенькие доски.

— Ой, Гриша. И так тебе сто спасибо, что привёз девку нашу. Чо ж ты беспокоился ишо и об досках, — распереживалась мать.

— Устала же Варя, такая дорога долгая. Да и сейчас вон, стоит ещё, прилечь бы надо. А у нас станки у бати: шлифанул, делов-то. А чаю налейте, ещё не садился дома.

Людмила сгоношила на стол тарелку, нагрузила туда дымящегося плова, налила чай. Гриня присел вместе со всеми, но потом подхватил свою тарелку и чай, перебрался с посудой на холодильник. — Посмотрю, как в этом ресторане кормят, — улыбнулся он, не слушая возражений хозяйки.

Поужинав, ушёл домой, пообещав хозяевам присматривать за Варюхой, пока те будут на работе.

Уснула Варюха в этот вечер без сновидений. Правда, позабавил процесс сваливания в кровать, без усаживания. После нескольких вариантов придумала самый лучший вариант: червяковое вползание. Алексей, взглянув на дочкины попытки, тихо ушёл: всё ещё не мог простить себе ту злосчастную поездку.

И потянулись деревенские будни. Хотя после душной больничной палаты нахождение дома было настоящим праздником. А тут ещё Гриха неожиданно решил взять над нею шефство. С утра забегал, следил, чтобы она не поднимала ничего тяжелее чайника с водой. Сам растапливал печь, выносил корм теленку и поросятам, расспрашивал её о других поручениях.

Так было и в первую неделю, и во вторую. Варя потом не утерпела и, прихватив Гриню за рукав, подозрительно спросила:

— А ты почему не на работе? А? Тебе Ванька и Санька поручили помогать? Ты зачем им сказал? Мы же не хотели их расстраивать!

— Ничего я им не писал. Они ещё перед армией попросили за тобой доглядывать. А попробуй догляди. Тебя ж не поймать. Потом вообще в город уехала. А тут удачно совпало. — Он осёкся, не договорив. Потом поправился: — У меня отпуск, а у тебя травма. Потому удачно, что могу выполнить их просьбу. По-товарищески.

— Не надо тут комедию ломать! — Варюха с размаху уселась на стул и вдруг вспомнила, что ей категорически нельзя садиться. Испуганно вскочила и пошатнулась от страха. Но ещё больше испугался Гриха:

— Варечка! Больно? Погоди, — аккуратно взял её на руки и почти бегом унес на кровать. — Не больно? Точно не больно? — Даже пот выступил у него над переносицей. Убедившись, что Варя в порядке, бессильно уселся прямо на пол у кровати.

— Ты меня так не пугай. Я так за тебя боюсь, что даже у меня самого заболело в позвоночнике. Пойду я. Завтра прибегу.

Варя, едва хлопнула за ним дверь, на цыпочках подошла к окну и посмотрела вслед. Немного кривоногий Гриня шёл медленно, непослушные вихры топорщились на затылке, как в детстве. Остановился и оглянулся беспокойно на её окна, а потом только пошёл дальше.

Утром следующего дня он задержался. Варя даже забеспокоилась, пару раз выглядывала в окно. Часам к десяти он снова был на своём «медбратовском» посту.

— Может, бабе Ане что-то помочь надо? — спросил он, когда домашняя мелочовка была уже сделана, и Варя готовила обед.

— Не, она у нас молодец. Справляется сама. Крепкая моя бабуля. Не зря мы ей смертный узелок распотрошили, — рассмеялась Варя, опять вспомнив давнюю проделку с флагом.

— Варь, и ты тоже помнишь про синие горы? — удивился Гриха. — Я вчера смотрю на сопки и вспомнил наш поход.

— А мне они в больнице в голову лезли, мои синие горы. Думаю, не сходила, а теперь и вовсе не получится, — загрустила неожиданно Варя.

— Делов-то! Наливай в термос чай, хлеба положи. А я побегу домой, соберусь — и поедем. Мы ж теперь на колёсах, в какие хочешь дали доберёмся. Ведёрко небольшое возьми, черёмухи нынче вал.

Обрадованная Варя быстренько облачилась в старенькое трико, отцовскую энцефалитку и материнский платок. В сумку сложила хлеб и чай, чуток зеленого лука. Гриня минут через десять уже был готов, стоял у ворот. Привычно распахнул дверцу автомобиля и помог Варе разместиться.

— Давай сначала к бабуле, а то потеряет меня, — предупредила Варя водителя. Баба Аня, узнав о поездке, сразу в слёзы: «Тебе же лежать надо, а ты собралась куда-то».

— Баб Ань! Она и будет лежать, вон, лежак с нами. А я тебе черёмушки подберу на пироги, а, баб Ань? Достань-ка нам свой горбовичок, — дипломатически под руку подвёл её к амбару.

— Но, коли так, ладно. Бери посудину, — успокоилась старушка и подала Грине двухведёрный горбовик из легкой дюральки. Убедившись, что внучка уже улеглась на заднем сиденье, уважительно посмотрела на Гриню, а потом старательно перекрестила вслед отъезжающую машину.

— Но, Варюха, горбовик нешутошный. Засучивай рукава, раз нас из-за черёмухи только отпустили, — посмеивается парень. Дорога шла через колхозные поля. Укатанные во время уборочной разномастной техникой дороги были сродни асфальту: каменной плотности, ровненькие, только местами были высохшие глубокие ямы от минувших летних дождей.

Варька, полёживая на сиденье, дышала ягодным ароматом, который источал горбовик. Деревянное его днище за всю долгую службу впитало столько соков, что в салоне машины, казалось, было тесно от голубичного и брусничного духа.

По закрайку дальней пашни полукругом стояли черёмушные кусты-исполины, обожаемые всей деревней, особенно ребятнёй. На исходе сентября ветви были унизаны ягодой. Черёмуха маслянисто блестела, нарядно обрамляла сарафанно-красные листы, изредка медленно падающие на землю.

Гриня, прихватив ведёрко, стал возле первого же куста и проворно набирал ягоды.

— А ты прогуляйся пока, только далеко не броди. Соскучилась, поди, по лесу в больнице своей! — крикнул ей вслед. — И осторожней, не оступайся!

Варя подалась от черёмух к березовой рощице, где от редких порывов в кронах падали вниз глянцево-желтые и пятнистые листья. Листопадный дождь не был безмолвным. Чудилось Варе, что листочки тихо-тихо переговаривались друг с другом, медленно вальсировали в каком-то им понятном танце и потихоньку затягивали в этот танец и её. После дороги и шума двигателя наступившая тишина была какой-то нереальной, колдовской. И больше всего хотелось никуда не уходить, а кружиться бы здесь в этом золотом дожде, а потом тихо улечься на жёлтый ковёр и смотреть, как сверху всё прибывают и прибывают золотые парашюты.

Журавли неровной строчкой пытались сшить сентябрьское небо, чтобы в рваные прорехи не пролезли тёмные холодные тучи. Но зыбкое их шитьё расползалось. И всё дальше к югу уплывал клин под сиротскую песню-плач.

Варька слезливая с этой аварией стала. Смахнула непрошеные слёзы, оглянулась, не видел ли это Гриха. Потом потихоньку подалась к нему, помочь хоть немного с ягодой. Но тот, внимательно оглядев Варюху, весело скомандовал:

— Заскучала, чо ли? Поехали дальше, к Прижиму. Там до синих гор рукой подать.

Варюха снова уютно устроилась на сиденьях, куда предусмотрительный Гриня бросил старый полушубок. Дальше он ехал совсем тихо, стараясь, чтобы машину как можно меньше трясло. С большими предосторожностями проехал ещё несколько километров к местечку Прижим, где черёмушные кусты склонялись над самой водой. Река в этом месте круто изгибалась своим блестящим телом, а у противоположного берега билась в крутолобые прибрежные скалы, поросшие наверху могучими соснами. За первой скалой высилась гряда зеленовато-синих сопок, а за ними — ещё одна, незаметно сливающаяся в вершине своей с такого же цвета небом.

Возле воды, внизу, была удобная площадка. Гриня спрыгнул туда первым, подал руки Варе: — Держись. Только не прыгай!

Та потянулась к рукам, но парень ловко подхватил её и опустил рядом с собой, не дав сделать ни шага самостоятельно.

— Да я бы са…

— Молчи. Сказали же — нельзя прыгать пока. Знаю, что ты всё «сама». Но не сейчас. Смотри лучше: тут синие горы ближе всего, их видно. Но пока с тобой туда нельзя. Дорога очень плохая, только на «шестьдесят шестом», а там прилечь негде. Но честное соседское: как только тебе будет можно, поедем в хребёт. Там самые что ни на есть синие горы. Замётано? — Стоя рядом, он придерживал её за талию, чтобы не оступилась и не упала в воду.

— Замётано! — Варюха не могла наглядеться на долгожданные синие горы, которые и впрямь казались совсем близкими. И неожиданно поймала себя на мысли, что ей нравится, как он поймал её сейчас на этом маленьком пятачке и то, как бережно сейчас поддерживает. И вспомнилось опять его вырвавшееся «Варенька», когда она плюхнулась на стул. Чтобы проверить свои догадки нарочито качнулась, вроде оступилась. Но Гриня широкой пятернёй прижал к себе — не шелохнуться.

— Интересно, Гриня: живёшь в такой красоте и не видишь. Неужто, чтобы увидеть всё, нужно аварию эту, смертельно испугаться? Ладно, что-то меня понесло… Пойдём, черёмуху ещё пособираем, бабуля ждёт, раз посулили. — И неохотно высвободилась от придерживающей её надёжной руки.

Гриня выскочил на крутой берег, снова подал ей руки и подтянул наверх. Варя вдруг разглядела его глаза:

— Гриха, а у тебя глаза-то в крапинку, как у кота.

— А у тебя, а у тебя, как… — Он неожиданно замялся.

— Что у меня?

Но парень замолчал. Часа два собирали ягоды. Высыпали в горбовик одно ведро, второе.

— А давай-ка поедим, Гаврош, — позвал наконец Гриня.

— Чего это я «Гаврош»?

— Да смешная ты в этой куртке дядь Лёшиной. Она тебе как платье. Давай на капот выставляй еду. Я термос достану.

Общими силами соорудили на капоте стол, Гриня достал отварную картошку. Уплетали домашние припасы, запивая горячим чаем с молоком. Варька с набитым ртом вспомнила:

— Ты не представляешь, как я хотела в больнице лук со сметанкой и отварную картошку! Принесут эти дурацкие каши-размазни, а у меня лук в глазах стоит, полная миска.

Плотно подзаправившись, опять принялись за сбор черёмухи. Ближе к вечеру оба походили на шахтёров — руки чёрные, лица черные от ягод и размазанной по лицу мошки. Умывшись, собрались и поехали домой. Добравшись до деревни, первым делом завернули к бабе Ане, вручили ей тяжёлый горбовик. Та всплеснула руками от радости: запасы сушёной черёмухи давно истаяли. А свежую набрать некому — все заняты.

— Вот порадовали старуху! Спаси вас Господь! Устала, доча?

— Нормально, баб! Я, как принцесса, провалялась больше. Это всё Гриня.

— А тебя уж мать искала. Езжайте с Богом. Ой, чуть не забыла! Какой-то парень заезжал чужой, с друзьями на городской машине. Казачок такой цыгановатый, на костылях. Я сказала, что в лесу ты, так посулился ещё вечером заглянуть. Говорит, что в больнице вы лежали. — Баба Аня замолчала, глядя на Гриню. А тот, побледнев, резко развернулся и вышел с ограды.

Каким-то чужим, незнакомым голосом спросил Варю, идущую следом:

— Довезти до дома? Или дойдёшь? — спросил, стараясь не глядеть на неё.

— Баб, если ещё раз подъедет, скажи, что мы снова уехали в лес, — крикнула бабушке уже из машины Варя. Улеглась на свою лежанку, тронула его ладошкой по затылку и тихо сказала: — Не хочу я, Гриш, никого видеть. Давай лучше снова к нашим синим горам. Там так хорошо. — И, помолчав, с улыбкой добавила: — С тобой…

Стёпка нашёлся

— Дядя Вася! Поторопись ты, температура так и не спадает! — прокричала из глубины «скорой» зарёванная молодая мамаша. Водитель, Василий Семенов, широкоплечий увалень с багровой крепкой шеей, увидел в зеркале заднего вида, что фельдшер согласно мотнула головой, и прибавил газу своей многострадальной «санитарке». До райцентра ещё минут двадцать пылить.

Они проехали уже больше получаса, и плакавший от самой сельской амбулатории ребёнок затих. Нехорошо как-то затих, и водитель запереживал. Мать — совсем сопливая ещё девчонка, в какой-то несерьёзной шапчонке, как школьница, с самой ещё нянчиться, а она уже мама.

У Василия к детям отношение своё, болючее. Потому что не дал Бог им с Галиной детей. За какие провинности? Ему там, вверху, наверное, лучше известно. Дело у обоих к сорока, а пелёнками да мокрыми ползунками в доме и не пахло.

Вскоре и райцентр показался, а потом и больница. За думками неотвязными вроде быстро и добрались. Чтобы не остудить мальца, Василий припарковался прямо к крылечку, заглушил двигатель. Фельдшер выпустила мамашу, взяла документы, а он понёс следом полиэтиленовые пакеты с вещами малыша и матери. Та бегом по крылечку — и в дверь, не отрывая взгляда от личика ребёнка в покрывальце. Того и гляди, запнётся со своей ношей. Водитель на всякий случай торопливо шёл рядом.

Войдя в детское отделение, оставил у входа свои туфли, в носках прошёл к кабинету сестры-хозяйки, передал вещи. Повернулся уходить и чуть не растоптал малыша, — взлохмаченное существо, в несвежей, мокрой на груди, маечке. Было ему, пожалуй, около двух лет.

— Фу-ты ну-ты! Что ж ты под самые ноги-то?! Чуть не порешил, — выдохнул облегчённо опешивший мужик.

Малыш и не подумал убежать или испугаться. Наоборот, обхватил его джинсовую ногу ручонкой и стал обходить огромного дядьку кругом, задрав кверху личико. На круглой щёчке прилипшая каша. Золотистые волосёнки колечками от пота. Колготки не по размеру, одна штанина спустилась и волочилась следом, как серая змейка. Наступит на неё — упадёт!

Легко, как пёрышко, поднял мальца на руки, подумал: «Кукушка какая-то, небось курит в песочнице. Сидит там, смолит, а дитё без догляду — не ровён час, дверями пришибут».

Был малыш до того лёгок, что, казалось, полый внутри, как бумажная трубочка. И от лёгкости этой беззащитной, цыплячей, будто что-то оборвалось внутри. А ребятёнок ручонками шею обнял и прилип — не оторвать.

В сестринской мальца ворчливо приняла медсестра:

— Опять в самоволку сбёг? Горе с тобой… Но побегай пока, тут никто не обидит.

— А кто его обижал? — зацепило Василия слово. — Тут каво обижать-то? Цыпленок трёхдневный.

— Мамка с папкой, знамо дело, кто, — буднично доложила медсестра. — Рожают по пьяни да не кормят. А то отправляют по соседям хлеба клянчить. Вот эти доходились. Стёпка чуть в кювете не утоп. А сестрёнка постарше, ей семь лет, пневмонию заработала. В лёгких обутках в апреле — это ж какой мамой надо быть, чтоб отправить? Совсем мозги пропили. Отказ маманя на обоих написала, ещё в апреле. Ждём теперь очередь в детдом. Одежонку собираем. Господь бы помог, чтоб место скорей нам выделили. Хоть бы два направления дали, а то и по раздельности придётся.

Медсестра ещё что-то говорила, но Василий уже её не слышал. Крепкая его шея, уже загорелая под весенним солнцем, казалось, ещё хранила на себе почти невесомое колечко детских рук. Шумно затокало в ушах и виске.

«Господь помог… Господь помог. В детдом?» — сокрушённо мотнул головой и побыстрее вышел, чтоб не увидеть снова парнишку.

Назад ехал Василий так же споро, как и с больным. Фельдшер пару раз схватилась за скобу над дверью и спросила:

— Николаич, чо летишь-то? Успели. Давай потише. Вся голова, как барабан уже, от нашей телеги.

— Успели, Таньча. Это точно, — хмыкнул он. Мысль, мелькнувшая у него в больнице, завладела теперь каждой клеточкой. Всем своим существом понял он сегодня, как не хватает ему вот этого доверчивого колечка рук на шее.

Высадив фельдшера у дома, он, не заезжая никуда, помчался в библиотеку, где за столом сидела его супруга. По счастью, посетителей не было.

— Это… У нас будет ребёнок.

— Два! — рассердилась жена. О том, что детей не будет, не один уж врач им рассказал, подробно всё объясняя по бумагам с исследованиями. И лишнее напоминание о несбыточности материнства, как будто об её бабьей ущербности, больно ранило. И слёзы не замедлили блеснуть на глазах, злые и отчаянные.

— Можа, и два. — Василий, придвинув ногой стул, сел на него верхом и стал сбивчиво рассказывать о малыше и о его непутёвом семействе.

Галина слушала, недоверчиво качая головой. Взять отказника и раньше мысль приходила, только боязно обоим было. Добрые-то люди от детей не отказываются. Кто из него потом вырастет? Родительскую кровушку да судьбину с рук, как варежку, не скинешь. Поговорят-поговорят с мужем, да махнут рукой на эту затею. Да всё в эти курорты да лечения пока верят. Хоть и поздно уже, а в прошлом году опять вот на Аршан ездили.

Но прислушиваясь к рассказу о том, как малыш чуть не утонул в кювете, притихла.

— Главно, походит на тебя, помнишь, карточка твоя детская? Один к одному. Надо ж такое, — обмолвился ещё муж. А потом решился:

— Поедем завтра, а? Галь? Давай поглядим токо, а потом уж тебе решать.

— Давай-давай, — неожиданно осердилась она. — Что ты спрашиваешь? Сам же всё знаешь. Карточку эту приплёл для чего-то. Раз уж торкнулся он тебе в душу, значит, не зазря. Поехали. По работе в библиотеку районную надо. Подписку попутно оформлю да документы сдам — и отгул не надо просить.

Утром, ни свет ни заря, вытолкав коров в стадо, Галина надела платье понаряднее, накинула плащ, взяла сумочку и вышла за ворота. Там от нечего делать в третий раз натирал свою машину муж. Она и так у него блестела всё время, как самовар на Троицу, а тут — будто в ЗАГС с невестой собрался.

В райцентре в детском отделении больницы он сразу увидел вчерашнего малыша. Тот так же, как и накануне, бродил по коридору, смешно косолапил. Упавшие колготы делали его похожим на семенящего медвежонка. Майка на нём была сухая, но явно с чужого плеча. Лямочка спадала и спадала на локоток, и он нетерпеливо её поправлял, смешно дёргая острым плечиком. Галина замерла. Сходство личика мальчонки с её детским фото и впрямь было поразительным. И от этого её бросило в озноб, буквально зуб на зуб не попадал. «Мой? Как специально Бог на него показал, что ли?» — пришло в голову.

— Куда надо идти? — Она беспомощно оглянулась на мужа.

— К заведующей отделением, наверное. Она всё расскажет. — Василий правой рукой придерживал жену, у которой так и не кончалась какая-то нервная тряска. Оглянувшись, увидел семенящего за ними мальца. Отпустив жену, наклонился и опять, как вчера, взял дитё на руки. Обнаружил, что соскучился по этому Пёрышку, и вечер накануне и всё сегодняшнее утро вспоминая это ощущение неимоверной лёгкости на руках.

— На-ка, и ты тоже. Возьми… — спохватился и неловко передал мальчика жене. Та и вовсе оторопела, но потом собралась, перехватила малыша поудобнее извечным женским движением, невесть откуда у неё вдруг взявшимся, будто сам Господь подал поудобнее. Медленно пошла вслед за мужем в кабинет с табличкой: «Заведующая отделением Нина Васильевна Мальцева».

Доктор сидела за столом, торопливо писала какие-то бумаги. Подняла глаза на вошедших. Василия-то она знала как водителя «скорой помощи» из амбулатории, а вот вошедшую женщину видела впервые.

— Кого-то опять из Новопавловки привезли? — устало улыбнулась она вошедшим. — А Стёпка наш чего к вам природнился?

Опять носился по коридорам. Беда с ним! Никак не усидит в палате. Ирина Васильевна, забери беглеца, уложить поспать бы надо! — прокричала она кому-то в коридор.

— Погодите, не отсылайте пока… — Василий помялся. — Нина Васильевна, я знаю, он у вас отказник. У нас беда, детишек своих нет. Всё ждали, лечились, да все жданки прошли. А тут увидел его вчера, с головы не идёт. Забрать хотим. С чего начать?

— Милые вы мои! — Доктор просто обомлела, улыбнулась, потом внимательно стала их рассматривать. — Как же я рада… Стёпка у нас — любимец всеобщий.

Потом бросила улыбаться и стала строгой:

— Только вот не один он. Сестрёнке семь лет. Одного мы не отдадим. Нельзя их разлучать. Давайте, я сейчас её позову вроде как за братишкой, а вы взгляните на неё и решайте потом. У нас тут отказников всё равно разбирают. Детишки неплохие. Не доедали, конечно, но в целом без патологий. Девочка просто педагогически запущена. В первый класс должна была пойти, читает по слогам. Мальчишка тоже любит, когда ему книжки читают, говорить чистенько начал.

Врач замолчала. Потом тихо добавила: «Мир не без добрых людей, дай им Бог здоровья. Не решитесь, всё равно кто-нибудь заберёт».

Галина вздрогнула и посильнее прижала к себе притихшего малыша.

— Ирина Васильевна, позови Наташу за Стёпкой. Совсем от рук отбился! — опять покричала в коридор заведующая.

Через минуту в кабинет вошла девочка, невысокая, худенькая, выглядевшая лет на пять. Осмотревшись, увидела братишку на руках у чужой женщины. Насупилась, оглядела всех и позвала:

— Стёпа, пойдём с няней. Иди скорей на ручки.

Стёпка замотал русой головёнкой и уткнулся лицом в волосы Галины, потом, повернувшись к сестре, хитро разулыбался.

— Ладно, Наташа, мы сами его занесём. Беги полистай книжки. Пусть пока посидит.

Когда нахмурившаяся девочка вышла, врач объяснила:

— Сказали ей, что ждём места в детские учреждения. Боится, что их могут разлучить, пришла вон сама не своя. Переживает. К Стёпе привязана очень — с первых его дней в няньках в доме была. Заболеет он, бывало, она ложилась с ним вместо мамы на лечение. Подкормим их тут, оживут. Мама пьёт, папы нет. Давайте так. Вы сейчас идите и поговорите, посоветуйтесь меж собой. Всё-таки двое малышей, не один. Может быть, не усыновление, а просто опека? Я вам напишу, какие нужны документы для оформления. От нас заедете в районо, там вам тоже подскажут, что и как. Оба работаете? Вот и здорово. Дом свой, хозяйство? — Доктор говорила вполголоса, примечая, что Стёпка уже засыпает, устроившись, как бельчонок, на груди у Галины. А та даже дышать старалась тихо-тихо, чтобы не разбудить его. На вопросы отвечал Василий, поглядывая на присмиревшую жену.

Расставшись со Степаном, супруги вышли. Малыш так и не проснулся. Заведующая попросту забрала его и, точно так же приложив к себе на грудь, потихоньку унесла в палату.

— Удивляюсь, — улыбнулась она. — То всем отделением утихомирить не можем, а тут как паинька, спит. Неужели чувствует что-то?

В машине Василий, глянув на жену, предупредил:

— Шибко-то не обнадёживайся. Хто их знат, чо придумают с бумагами. Крючкотворы ишо те, знаю я их.

— Не пугай меня, Вася! Мне теперь чудиться будет, как я его держу на руках. Поехали скорей.

— Галь, а то, что двое их? А? Не схлюздим?

— Издеваешься? Я и не думаю, что одного. Как их разлучать? Звери мы, что ли?

В районо в кабинете с табличкой на двери: «Инспектор отдела образования» встретили супругов две женщины. Старшая, нарядно одетая, в бирюзовых побрякушках на пальцах и шее, услышав про больничных отказников, начала говорить об ответственности за приёмных детей, назидательно, будто доклад читала:

— Это не магазин. Нельзя так скоропалительно решать. Детей ведь не меняют на других, смирненьких да здоровых. Поезжайте обсудите всё дома, а потом уж начнём говорить предметно, — тянула она волынку, покручивая на толстом пальце колечко, вглядываясь в него.

— А с чего вы решили, что скоропалительно? Мы двадцать лет живём, всё не решались на это. Не в сто же лет усыновлять? — оторопел немного Василий от её слов.

— Вот и я о том. Двадцать лет думали, что-то останавливало. Что? А тут в одночасье решили. Это ж не просто — ребёнка забрал и увёз. Нужен пакет документов. На этих, кстати, уже и согласование из областного центра пришло. Мы как раз этот пакет уже собрали. — И она провела ладонью по увесистому скоросшивателю с бумагами.

— Какой пакет? — оторопел Василий.

— Такой пакет, — нервно зыркнула на него чиновница. — Дети практически оформлены, три месяца собирали бумаги! — повысила она тон. — На той неделе передадим их в город. А вы присмотрите себе другого малыша. И соберёте свой пакет.

— Да как вы так можете? «Пакет»! Вместо того, чтобы помочь по-людски, вы тут про какие-то пакеты! Пишите, что нужно собрать, мы соберём! — вспылил Василий.

— А вы тут голос не поднимайте! Это государственное учреждение! Требую то, что положено по закону. Вот список! Собирайте. Подберём вам малыша, — сунула она в руки Василию густо исписанную бумагу.

— Нам не надо подбирать. Мы уже решили, — начала Галина. Она до этого помалкивала, боясь как бы ни испортить дело. После душевного разговора с доктором из детского отделения общение с начальницей из администрации было тяжёлым и уже заранее казалось безнадёжным.

— Подождите в коридоре, — кивнула головой в сторону двери инспекторша.

Галина вышла первой, по пути сжав руку Василия, чтобы не сказанул напоследок чего лишнего. В приёмной встревоженно глянула на мужа, прошептала:

— Может, сунуть им что? Мяса привезти или денег? А? Я уж придумала, где кроватку ему поставим, где Наташу разместим, а они тут с этими пакетами. А? Давай придумаем что-нибудь, а? — И это «а» с каждым разом звучало всё настырней, и слёзы наготове. Супруг-то знал — если уж Галька затеет что-то, сделает во что бы это ни стало.

— Мы воруем их, что ли? Мы ж по закону просим сделать? С какой стати им совать чо-то? — Василий уже говорил, не таясь.

В кабинете за дверью отчётливо слышно, как зашумел электрический чайник.

— Галина Алексанна, как быть-то? — распечатала пачку печенья коллега инспекторши. — Жалко бумаги — столько собирали на эту семью. С медкомиссиями возились. Место жалко: с таким трудом выбили — пропадёт. А с этими, — кивнула она в сторону двери, — возни не оберёшься. Выехать надо, жильё обследовать, сами характеристики пока соберут, медосвидетельствования. Пусть потом усыновляют из города, не от нас.

— Резонно. Машину сейчас надо выбить, съездить туда для обследования, это не раньше той недели, мне уже говорили. А тут сроки горят, поэтому… — Она не договорила. Дверь распахнулась и в кабинет ворвался Василий.

— Чаи гоняете? Вам за это платят? У вас ребятишки в кюветах тонут, а вам!.. Вам без чая никак? Хорошо устроились, крючкотворы… — оборвал себя с усилием, потому что Галина дёргала его за рукав.

— Вы что тут устроили, гражданин Семёнов? В коровнике у себя хлопайте дверьми! — вскипела начальница.

— В коровнике? Я и там смогу! А с тебя нигде толку, ни тут, ни в коровнике не будет. Человеком нужно быть, раз с людями поставлена работать. Мы тебе: «определились, забираем», а ты — «подберём». Да я щас к прокурору пойду, раз так.

— Успокойтесь. Присядьте, — примиряющее заговорила вторая, видимо, хорошо зная свою начальницу. — Ситуация такая. Просто так детей не отдают. Решение выносит суд. А до суда необходимо собрать кучу документов. Сможете свозить меня к вам на обследование жилья? У нас нет своей машины.

— Какой разговор. Так бы и сказали сразу. Поехали!

— Давайте с часа дня, после обеда. Где вы работаете?

— В больнице на «скорой». Жена — библиотекарь.

— Вот. До обеда пробегитесь по своим организациям, запросите характеристики, может, какую уже и напишут. Судимости не было?

— Какая судимость? Я двадцать лет за рулём, в горячих точках был, награды есть.

— Ну, вот и вовсе хорошо. Документы об этом соберёте тоже.

Василий выдохнул с облегчением — кажется, дело пошло. Выйдя из здания, завёз жену в районную библиотеку, а сам помчался в отдел кадров больницы. Проезжая мимо храма, перекрестился:

— Господи, помоги!

Дальше колесо закрутилось стремительно. За каких-то два часа собрали, наверное, уже половину «пакета», будь он неладен.

В час дня уже стояли возле здания администрации, поджидая молодую инспекторшу. Та, подхватив папку с бумагами, села позади Натальи и дорогой расспрашивала их о хозяйстве, работе и даже о службе в армии.

— Травм, контузий не было? Вам ещё медкомиссию пройти, нескольких врачей, — предупредила она.

— Да не псих я, не переживайте. Разозлился, уж извините.

В деревне, войдя в ограду, чиновница восхищенно огляделась. Коровником и не пахло. Дворик был аккуратно зацементирован, всюду идеальная чистота. В огороде видны были стожки сена, оставшиеся после зимы, вокруг них ходили телята. Везде, начиная с резных ворот, чувствовались хозяйские руки.

В просторном доме на четыре комнаты не хватало, казалось, только ребятишек — всё остальное имелось. Даже письменный столик для работы с уроками был, библиотекарь работала вечерами с документами.

— Собственно, сейчас у вас только нет детских спальных мест?

— Да я, если надо, прямо сейчас куплю, при вас. У нас есть в магазине кроватки. А девочке — вот, тахта хорошая в этой комнате.

— Ясно, ясно. Спасибо. — Инспекторша стала заполнять какие-то бумаги. Попросила позвать двух местных депутатов, о чём-то переговорила с ними, продолжая писать акты.

— Вот, не знаю, поймёте ли вы меня, — осмелилась и подошла к ней хозяйка, держа в руках альбом. — Смотрите, — открыла она корочки и пальцем показала свою фотографию. С неё поглядывала щекастая девочка лет двух-трёх. — Похож Стёпка на меня? — Да, — неуверенно согласилась инспекторша, которая этого Стёпку, честно говоря, толком не помнила. Много их, стёпок, разве всех упомнишь.

— Во-от! Я и говорю. Может, прямо Господь специально нам на него показал, — робко предположила Галина.

Пока Василий вёз специалиста назад в район, та подробно объясняла, что ещё нужно для окончательного принятия решения. Оговорилась:

— Только не скандальте, пожалуйста. А Галине Александровне я всё расскажу. И не переживайте из-за детского дома. Потянем немного время, не отдадим. Хотя там у главврача и без них проблем хватает. Каждый год то два, то четыре отказника, лишние расходы на бюджет больницы.

Три недели прошли как в горячке. В каждую поездку в райцентр вёз Василий гостинцы в знакомую палату, к Стёпе и Наташе. Стёпка уже бежал навстречу и, довольный, посиживал на руках, наворачивая домашние пирожки. Сестрёнка тоже перестала дичиться, робко подходила и стояла рядышком. Один раз ещё и Галину привозил к детям — в больнице справки собирали, и для разговора с детьми. Тогда и рассказали Наташе, что хотят забрать её и Стёпку к себе.

Пока крутилась бумажная карусель, в один из визитов решился — пошёл к главному врачу.

— Сергей Гаврилович, ребятишек готовим на усыновление, — начал он с порога.

— Из детского отделения? Знаю, Василий Палыч, очень я рад за вас и за них!

— Да, уже почти всё готово, осталось решение суда дождаться. Они тут у вас уже почти три месяца.

— Да, в детские учреждения попасть — ещё та морока. Но выделили два места на этих, ждём.

— Вот я и пришёл. Выделили, говорите. Не ровен час, заберут их отсюда. А у нас уже все согласования есть. Мать их отказ написала. Отца нет, с отчимом росли. Одна бумажка осталась — за судом. А нам жалко, живут тут в казённом доме. Лечение уже не получают, заведующая обсказала. Им бы сейчас баньку, молочка свежего, — поднажал Василий. — Весу-то у обоих, как у котят. Вы ж знаете меня. Двадцать лет у вас на глазах — не летун. Медики заключение написали — хворей у нас никаких нет, — испытующе поглядел на главврача. — Разрешите пораньше взять, до решения? Пусть пока детишки привыкают? Да и полезнее будет на деревенских харчах, не на больничной синей каше? А? Сергей Гаврилыч?

Главврач покрутил ручку в руках, выстукивая ею какой-то ритм по столешнице, потом сказал:

— Иди пока в гараж, я тут переговорю кой с кем. Минут через сорок зайдешь.

Василий подался в гараж. Но стоять без дела не было никакой силы. Завёл машину, поехал в магазин. В отделе детской одежды на глазок повыбирал футболок, штанишек, два нарядных платьица. В продуктовом отделе попросил коробку и набил её соками, конфетами, яблоками. Довольный, поехал к больнице. Уже знакомым путём прошагал в кабинет главного врача.

Тот разулыбался:

— Ну, я тут всех достал. И опеку, и прокурора. С областной больницей порешал. Там вообще не против. Дети-то уже здоровые, только дефицит веса, а мы их держим, место занимаем, кормим. Пиши в отделе опеки расписку, что несёшь за них ответственность до решения суда, а мы тебе уже документы на выписку подготовили. Давай-ка поедем в опеку вместе.

— Не помешает, — согласился Василий.

Спустя час все формальности были улажены. Ребятишек вывели из детского отделения. На двоих у них был жёлтый рваный полиэтиленовый пакет вещей. Медсёстры расцеловали Стёпку и Наташу, усадили в салон машины. Взглянул Василий на растоптанные детские войлочные сапожонки, которые были уже не по сезону. Вдобавок девчонкины сапоги были густо покрыты плесенью: сунули их мокрыми в пакет, когда дети поступили. Снова, уже с детьми, поехал в магазин и докупил обуви, пока летней. Хорошо, продавщица толковая попалась: выбрала и покрепче, и покачественней, и впору. А весь пакет старых вещей и заплесневелые сапоги, уходя, выбросил в урну.

— Ну вот, на первое время пока это сгодится, а там с мамкой поедем и прикупим остальное, — отрапортовал он ребятишкам. Те прижались друг к другу на заднем сиденье и посиживали, сверкая глазёнками. Стёпка начал крутить ручку стеклоподъёмника.

— Э, не пойдёт! Доча, — вырвалось неожиданно у Василия, — ты сядь с краешку, а его в серёдку посади. Как бы он не выпрыгнул дорогой, парашютист.

Наташа, вскинувшая глаза на это «доча», улыбнулась робко и поменялась со Стёпкой местами. Василий проверил, заперты ли дверные замки, и поехал домой. На районной заправке, заливая бензин, попросил оператора сделать звонок Галине. Дал номер телефона и попросил сообщить жене, что едет с детьми. Пока ехал, всё ловил глазами парочку своих маленьких пассажиров, и веря, и не веря в то, что позади сидят те, ради кого они с Галей сон потеряли, двигали мебель, устанавливали кроватку. Ради кого по-новому завертелась их прежде спокойная жизнь.

Жена встретила в воротах. Немножко растерянная, но радостная. Переняла из рук в руки Стёпку, второй рукой обняла Наташу.

— Но пойдёмте в избу, мои бравенькие. Я уж заждалась. Батька, поди, тихо ехал?

— Не-е, торопился, — смущённо сообщила Наташа, всё ещё робея перед этими людьми.

В кухне был накрыт стол: каждому тарелка пельменей, блины, сладкий пирог, чай.

— Будут гости? — встрепенулась Наташа. Больше всего испугалась графина с красным вином. Не похожи были дядя Вася и тётя Галя на пьяниц, а графин стоит.

— Нет, это я вас ждала. Моем руки — и за стол, — повела хозяйка ребятишек в закуток за печью, где был умывальник. Стёпку Галина придержала на весу, намыла ему ручки и личико, с каким-то особым трепетом ощущая радость каждого своего движения, связанного с этим новым для неё событием. Хоть и выполняла она порой эти обыденные дела с детьми в библиотеке, но никогда не ощущала того, что испытала сейчас. Села за стол, скрывая накатившую на неё волну этого нового чувства за старательным угощением всех, кто сел рядом:

— Давайте не манежьтесь. Стёпу сегодня с рук покормим, а завтра батька стульчик принесёт специальный, к столу, сам будешь кушать, — пододвинула стаканчик Наташе и налила из графина жидкости: — Пей. Это компот с ревеня. Сплошные витамины.

— А сегодня мама Стёпку покормит? — переспросил Василий, не столько для того, чтобы дети привыкали к этим словам, сколько самому это слово доставляло теплоту и покой.

Ребятня с дороги промялись и с удовольствием уплетали за обе щёки, а Василий любовался на них да на свою мамку. Та раскраснелась, платок сбился с головы, всё внимание уделяла Стёпке, а сама ни одного пельмешка и не проглотила.

Всё спорилось сегодня у «молодых» родителей: и банька быстро вытопилась, и коровы вовремя пришли. И Наташа, стоя сбоку, смотрела, как мама Галя доит Ночку. Потом Галина даже разрешила девчонке попробовать это сделать. Вдвоём тягали соски, умудрились забрызгать молоком Стёпку и папу Васю. И от гуся Стёпку спасали, и руль в «жигулях» уже учился крутить мальчонка. Потом все вместе загоняли телят в пригон, Стёпка сидел на руках Василия, но хворостину держал, как полагается.

— Это чьи такие галчаты? — из-за забора потянулась к ним сморщенным, как прошлогодняя картошка, лицом бабка Филимониха. — Вроде и не племяши ваши, но вот этот-то — вылитая Галька. Ой, бывало, залезет на крышу да дражнит меня. Ох, и отбойная росла! — Филимониха приходилась крёстной Галине и по сей день роднилась, на именины несла подарочек.

— Наши, чьи же ишо, — радостно доложил Василий. И тайком махнул рукой бабке, мол, потом обскажу. Та смекнула, разулыбалась и чуть позже вошла в ворота, неся в руках поллитровочку прошлогоднего земляничного варенья.

— Берегла-берегла ланишное[5], да видал чо — сгодилось! Угошшайтесь, батька-то не натаскал ягод, — подала баночку Наташе, вглядываясь в её лицо.

А потом, когда вечер развесил сиренево-дымчатые шторки над сопками, а солнце улеглось там спать, мама Галя понесла уже полусонного Стёпку в баню.

— Батька, ты полотенце возьми да минут через пять за ним придёте с дочей. Его заберёшь, а мы с Наташей помоемся, мы же с ней девчонки.

Окончательно сомлевшего мальчишку отправила в дом, а сама стала наливать в тазик воды для Наташи.

— Вот тут, доча, у нас баня. Давай, головушку помоем шампунькой да больничную ржавчину отмоем. Потом и заснёшь бравенько. Давно уже в больнице, а там бани нету, — ворковала она, намывая девочку. Та хоть и дичилась, но с удовольствием подставляла худенькую спинку с тонюсенькими рёбрышками и выпирающим, как у худого котёнка, позвоночником. У Наташи дома бани не было. Мать, если была трезвая, просилась на помывку к соседке. Но случалось такое нечасто.

Отправив девчонку в дом, Галина стянула с себя мокрую ночнушку и намылась сама. Торопилась. Да ещё изнутри точила мысль: не совершили ли они ошибку? Когда придёт чувство, что ребятишки — свои, кровные? И придёт ли оно? Почему у неё ощущение, что ребятишки — это гости и они уедут?

Потому и не плескалась, как обычно, подолгу, а быстренько сполоснулась, чтобы детишки без неё не уснули. Надо постараться к ним привыкнуть быстрее. Подружки своих рожали, да и то порой жаловались, что не могут привыкнуть, что с ними постоянно дитё, а тут уж большенькие, готовые, «чужие». Всё равно это слово каким-то змеем вползало в сознание и ворошилось там. Перекрестившись, отогнав от себя это «чужие», поспешила она в дом.

Прибежав, обнаружила, что Стёпка полёживает в своей кроватке, Наташа рядом — кроватку пододвинули к тахте. А муж, усевшись на пол в уголке между ними, рассказывает, как у них выводились гусята:

— Приходим мы с мамкой, а их там! Все серенькие, а один белый.

— Жёлтенькие они все, покуль маленькие. Иди уж мойся, сказочник, — скомандовала Галина. Как только Василий поднялся, уселась на тахту к Наташе, по пути укрыв поплотнее мальчишку. Тот уже засыпал.

— Мы так хотим, чтобы вам у нас понравилось, — начала она говорить с девочкой, как со взрослой. — Я знаю, что у вас в семье плохо было, а мы с отцом, — в который раз с каким-то замиранием сердца произнесла она новое звание мужа, — очень хотим вас вырастить, как своих. Чтобы наш дом стал вашим и мы всегда жили вместе с вами. Стёпка-то маленький, привыкнет. Может, потом и помнить не будет, как он тут появился. А ты уже большая девочка. Ты согласна остаться с нами? Навсегда? Пойти учиться в школу? Стёпку потом туда провожать вместе будем?

Наташа уставилась на неё строгими карими глазами, молчала. Потом отвела взгляд в сторону, полежала так некоторое время. Галина испуганно ждала ответа. Девочка села на постели, подтянув коленки к подбородку, укрыла их одеялом, и, выглядывая из этой норки, вдруг тихо-тихо спросила:

— А если я вам не подойду, вы Стёпку оставите, а меня в детдом? — И взглядом своим как обожгла.

— Да что ж такое ты говоришь? Глупенькая ты моя! Да разве ж для того мы тут бьёмся с бумагами, чтобы тебя в детдом? Да как ты это придумала. — Галина расплакалась.

— Мне из опеки так сказали, что посмотрите-посмотрите да спихнёте меня в детдом, а себе маленького возьмёте, — заревела и девочка.

— Да только дурак так придумать может. — Галина уложила её в кровать и прилегла рядом, всхлипывая и обнимая. — А тут в деревне-то дураков нету. Таких девчаток в детдом отдавать? Полоумные мы, что ли?

И накатило тут на неё, опять до слёз: да как же их можно обмануть? Куда ж их отдавать, и так обездоленных с рождения? Значит, и правда они её дети, те, которых так долго ждала. Давилась слезами, гладила остренькие плечики девчонки, успокаивая теперь уже и себя.

Так и уснула бы, обняв её, да возвратился из бани супруг. Потихоньку сползла на пол с тахты и на цыпочках вышла в кухню. Налив красному, как помидор, мужу кружку чайного гриба, подала выпить.

— Спасибо! — хлопнул он одним глотком чуть не полкружки. — Уснули? Как они?

— Нормально, — не стала она его расстраивать разговором. — Пристали, видать, в дороге, да и для девчонки всё равно нервы. Понимает уж всё. После баньки-то уснули вмиг. Маленько с Наташей поговорила, а Стёпушка почти сразу завернулся и спать.

— Ну и слава богу!

Стёпка с первых дней освоился, видно, привык в больнице к разным людям. Охотно шёл и к Василию, и к Галине, которая бы не спускала его с рук, если бы не домашние дела. На работе, по счастью, ей дали внеочередной отпуск, пока вопрос с судом не решился.

Маленький непоседа лез во все углы, того и гляди, покалечится. Подпол открывают — Василий его на руках крепко держит, чтоб не улетел вниз. По лестнице на чердак и то умудрился забраться на четыре ступеньки, хорошо, Наташка заметила, сняла. Наташа не сразу оттаяла, но заботы со Стёпкой сделали своё дело: братишка рядом, значит, всё хорошо. А тут ещё и бабка Филимониха рада-радёхонька: внучата, считай, появились. Свои-то далеко, а эти вот, за забором.

Да и вообще с того дня всё у них заладилось: и документы быстро сделали, и суд вовремя состоялся, и заведующая детским отделением там была, и опека, как ни кривила лицо надутая начальница, поддержала заключение об усыновлении и удочерении. Хорошо, что молодая инспекторша пришла на суд и прошёл он без лишних передряг. Так и стали Василий с Галей родителями почти в сорок лет.

Не всё, конечно, было ровно. Это в сериалах всё гладко да сладко. А тут порой чуть не до инфаркта дело доходило. Как-то, года три уж спустя, как дети жили в семье, Наташка (лет одиннадцать ей уж было) сорвалась и на попутке уехала домой, в Сретенку. Думали, что в лес, за земляникой бегала с соседями, — а она уж вон где! Да хорошо, вовремя хватились: Стёпка проговорился, что нянька маму захотела увидеть. Поехали тогда Василий с женой в Сретенку. Какой поехали — полетели. Пока мчались туда, чего только ни передумали. Это ж догадаться: такой крохе — и на попутке с чужим мужиком. Мало ли что у него на уме!

Нашли там, через сельсовет, дом, где жила Наташина да Стёпкина мать. Дом без окон, рамы украли. Двери сняты с петель. Внутри коровы от паутов спасаются, жаруют. А на кровати, на голой панцирной сетке, их Наташка сидит, слезами заливается.

— Не реви, доча… — только и смог выдавить из себя перепуганный до смерти Василий. — Никто не обидел? А? — спрашивает, а сам ответ боится услышать.

— Не, никто… Я вас обидела, наверное. Мамку захотела увидеть ещё разок, а её тут и нет. Думаю, хоть гляну, как она теперь живёт, — утирая слёзы, тихо сказала она. — Глянула — никого. Даже печка вся разломана.

— Доча, а дырка на платье от чего? — опять со страхом спрашивает отец.

Наташа помолчала, понурив голову, а потом, подняв глаза, рассказала:

— Думаю, всё равно мамка придёт. Я себя под кроватью за платье к полу гвоздём прибила. Чтоб с нею остаться, хоть на недельку. А она, оказывается, наш дом бросила. Соседка потом мне сказала, когда телят с дома выгоняла. Да ещё, говорят, в Александровку замуж вышла… опять. — И снова заревела, закрывая ладошкой дырку от гвоздя на подоле.

— А ты так соскучилась… по маме? — Галина сама не ожидала, что у неё так ревниво прозвучит этот вопрос. Сам собою вырвался, уже не поймаешь. — Тебе плохо у нас?

Наташа как-то по-взрослому строго взглянула на Галину, отрицательно качнула головой.

— Не соскучилась. Нет… Я хотела её увидеть, рассказать, как можно было жить! Мне даже во сне иногда снится, как мы жили. Как плохо мы жили… — Девчонка прерывисто вздохнула. — Мы родились и жили в этом доме. Мама пила, сколько я помню. С утра куда-то убежит, придёт, уже пахнет от неё вином. А то приходит с мужиками… Меня за двери выставит, на крючок закроется изнутри. Я даже у собаки в конуре ночевала. Потому что она забывала открыть дверь… Летом ещё ничего, а зимой холодно. Но зимой к бабушке убегала часто. Она добрая, в бане меня отмывала. Вшей выводила.

Василий широко открытыми глазами смотрел на свою Наташку, и мурашки по коже холодком. Чтобы не выдать волнения, крепко сжимал руки в кармане куртки, и, будь его воля, снёс бы сейчас полдеревни трактором за то, что все так равнодушно смотрели на этих деток.

Всхлипнув, девочка продолжила рассказывать:

— Бабушка умерла, когда Стёпка уже родился. Нам совсем плохо стало. Стёпке ещё года нету, а у нас еда — одни макароны. Утром, вечером, в обед. Нажарит их целую сковороду и уйдет. Бывало, мамки по три дня нет, мы эти макароны едим. А они засохнут и станут как будто неварёные.

— А с района опека-то эта была у вас? — с ужасом спросила Галина.

— Да, два раза. Один раз нам даже печку растопил водитель, который их привозил. У нас холодно было. А я боялась сама топить. Потому что надо было своровать дрова у соседки.

— Как? Ты ходила воровать сама? — Василий даже поперхнулся.

— Конечно, сама. Она валяется на кровати, просит принести. Я и несу. По два полешка. Она потом встанет и растопит сама печку. А за едой почти каждый день меня отправляла, просить у соседей… — Наташа опустила голову, голос совсем стих, едва слышно звучал. — Последний раз, когда ходили, вода талая по кювету шла. Мы перебирались по досочке, и я Стёпку не удержала на руках, он… — Она виновато замолчала.

— Не рассказывай больше, доченька, сил нет слышать, — взмолилась Галина, прижав к себе бедную беглянку, целуя её в макушку, в лицо, в плечи.

Потемнело лицо, закаменели скулы у Василия. Он не мог даже представить, что такое возможно творить с детьми, с родными детьми. Хорошо, что он не видел и не знает эту пьяную мамку…

И злость, и горе брали от того, что ему раньше не пришла в голову мысль взять детей. Господи, а если бы они утонули в этой грязной вешней канаве? Как бы они с женой потом жили?

— Ну, дом проведала, да и ладно. Поедем домой? А то Стёпка там бабку Филимониху до смерти заиграет со своим лисапедом, — осторожно тронув жену и дочку, пошёл он к машине.

Обняв крепко девчонку, ехала Галина, баюкая потихоньку, успокаивая и девчонку и себя. Растирал грудину Василий, всё ещё тревожно оглядываясь на своих девок. Вот тебе и «привыкли» к маме да папе.

А ещё как-то случай был. Стёпке уж восемь было, Наташка заневестилась. Соседские ребята вечером провожали, до полуночи мотоциклами у палисадника ревели. И вот девчата с парнями в будний день подались в Щукинскую заимку. Бор там вырос отменный, оттуда вся деревня рыжики волочила вёдрами. Василий с Галиной днём на работе, на выходные только хотели за грибами подаваться. Не утерпели дети: Наташа взяла Стёпку с собой, ухажёр на батькином «Урале» девчонку сзади усадил, Стёпку в коляску. Двое других мотоциклистов на ИЖах, девчата с ними. До бора добрались, грибов напластали, обратно ехать, хвать — а Стёпки где-то нет. «Вот только крутился — и нету». — Наташа потом дома рассказывала, захлёбываясь слезами. Кричали-кричали — нет парня! А ветер как раз поднялся, сосны гудят в вершинье, может, где Стёпка и откликался или звал, да разве услышишь? Четверо остались в лесу, а Наташа со своим ухажёром в деревню, за помощью.

А Стёпка пока и не знал, что потерялся. Поднявшись на гребень поросшей сосной сопочки, увидел нетронутый кружок рыжиков. Складешком, как взрослые учили, срезал аккуратно, сразу плотно укрыв грибами дно пластикового лёгкого ведёрка. А рыжики как будто дразнились: приподняв свои кепчонки, задирали краешек хвойного покрывала: вот, мол, мы где. Срезая крепенькое колёсико одно за другим, радовался Стёпка. Молодая сосновая поросль надёжно прятала рыжие семейства, но Стёпке с его ростом как раз было впору пролезть под сосновыми навесами, у самых корней. Попадались и коричневые маслята, но он их не брал, берёг место под рыжики. Вот удивятся отец и мамка, когда увидят его ведро. Спустился ниже, и ведёрко быстро стало наполняться. Вверху лес гудит от ветра, а внизу тишина, благодать. Насобирал ведёрко, подался в сторону, откуда пришёл. Туда-сюда повертелся — горелых сосен, откуда поднялся на сопку, и не видно. Но благо, что запомнил, как отец учил выходить к речке, если заплутал. Покрутил головушкой — и к реке, что с сопки видна была. Пока добрался, солнце уж с зенита спускаться стало. Шёл вниз по течению, как и наказывал когда-то отец. Комары надоедают, лицо саднит, исцарапался весь. Есть хочется, а еды с собой никакой нет. Шипишка по берегу ещё неспелая.

Сереть уж начало, стих ветер, только с реки тянуло холодком. А он всё пробирался и пробирался через кусты, стараясь не терять из виду берег. Грибы давно высыпал, а потом и ведёрко бросил: несподручно, за ветки цепляется. Так и дошёл до летней дойки. Доярки уже садились на машину, собираясь домой. Удивились, глядя на неместного парнишку.

— Ты чей будешь, орёлик? Ой, прицарапался весь! Комары посъели!

— С Новопавловки я. Семёнов. Папка мой на «скорой» ездит, — только и высказал пацан да и разревелся со всей моченьки, хоть и не хотел.

— Моя ты! Как тебя суда-то занесло?

— Грыбы собирал, — всхлипывая, сказал Стёпка.

Водитель подал парнишку на кузов, доярки подхватили. Потом крикнули пастухам, попросили еды. Кто-то принёс из бытовки кружку чая, калач, сахар кусочками. Загудел ЗИЛ — поехали в деревню. Прижался Стёпка к мягким, тёплым дояркам, калач с сахаром съел, чаем больше облился, чем выпил, но повеселел. А переживания не отпускают: как там мама с папкой? Обыскались, наверное… Сразу на въезде в село остановились доярки у конторы и позвонили в соседнюю Новопавловку. По берегу — километров шесть, а кругом — больше десятка. Пока доберутся за беглецом, стемнеет. Да и переживают там, наверное, рассудили доярки.

Забрала Стёпку домой одна из доярок, живущая с краю села, как и договорились с заведующей почтой из Новопавловки. Там уж вся деревня на поиски уходила.

Дождался Стёпка отца. Тот мигом примчался на «жигулях», с заплаканными Наташкой и мамой на заднем сиденье. Стёпка голову опустил, думал, ругаться будут. Но его так взялись тискать и целовать, едва оттёр потом щеки.

Уже сев в «жигули», покаялся: «А ведро-то я потерял! И рыжиков целое ведро пришлось высыпать»…

Рассмеялись родители облегчённо и покатили скорей домой.

А в 2000 году был дочкин выпускной. Шла последняя линейка, вручение аттестатов. У Наташи всего одна четвёрка, остальные пятёрки. Мужики сидели на стадионе, степенно покуривали, а выпускники и мамаши отправились в школу, сюрприз какой-то подготовили для учителей.

В это время к скамейкам на стадионе подошла незнакомая худая женщина в неопрятном сарафане и черной бейсболке, почти закрывавшей лицо. Сарафан был неуместно ярким для испитого обличья, больше девчонке какой бы пошёл. Василий сидел на скамейке в последнем ряду и всмотрелся в подошедшую. Она явно была неместной. А потом по каким-то смутно знакомым жестам и по приметной горделивой посадке головы узнал в ней давнюю подругу, с которой ещё до армии месяца три в любовь поиграли. Он тогда в райцентре на шофёра учился, а она после кооперативного техникума практику проходила. Потом разбежались, да и забылось. Ни она ему не писала, ни он. Была она, к слову сказать, из соседнего со Сретенкой села. Марина, кажется, звали.

— Маринка? Ты? Или обознался?

— Маринка, Маринка, — хрипловатым баском, больше похожим на мужской, ответила. — Я думала, не узнаешь. Это вашу награждали за хорошую учёбу?

— Нашу, — с гордостью ответил он.

— Нашу… — горько хмыкнула она. — Нашему бы, Васёк, уж 23 года было, да не уберегла.

— А что с твоим случилось? — переспросил он.

— С нашим, — уточнила она, глядя прямо в глаза. — Посиделки-то перед твоей армией сыночком закончились. Ты в армию, а я рожать. От греха подальше замуж выскочила. Пил он, колотил меня. А Серёжка, сынок твой, утонул в три года.

Синее июньское небо вмиг стало чёрным. Показалось Василию, что он оглох и онемел от новости, от этого продолжения их с Маринкой давней, вроде безобидной истории. Представился ясно этот неведомый ему сынок, неживой, лежащий на траве, вокруг которого толпятся люди. И так стало страшно и пусто, хоть кругом крутился народ.

— Я потом разбежалась с первым-то, да и… Нарожала ещё двоих. Вы вот их и забрали, — сгорбилась она на скамейке. Черная тень от бейсболки закрывала глаза, сухая в частых морщинах кожа обтянула скулы. И весь её вид был таким чужим, таким непраздничным и неуместным на этом праздничном стадионе.

— Кто тебе сказал, — даже охрип Василий от всего услышанного, — что они здесь?

— Про вас-то? Какая разница, кто. Приезжали тогда вы дочу искать, вас там, в Сретенке, видели и запомнили, срисовали. Да и кое-кто из шоферов знает тебя.

Василий попытался проглотить крепкий комок, вставший поперёк горла, и не мог.

— Не дёргайся ты — не заберу. Некуда мне их везти. Мать я давно похоронила. Дом наш — и тот разобрали. Безнадёга… По забегаловкам на трассе работаю. Пойду, не хочу показываться Наташке. Узнает, переживать будет, жалеть… А ты расти их. Береги! Раз Серёгу нашего не сберегли. Понял?

Оглянулась ещё раз на него и со слезами в голосе ещё раз хрипло выдохнула:

— Понял?

Василий в ответ молча кивнул.

А она поднялась и пошла, выпрямляя спину. По пути выбросила бейсболку, взяв её за козырёк и ловко запустив в палисадник. А потом опять сгорбилась и пропала за тополями и черёмухой в школьной аллее.

Раздавленный, опустошённый, сидел Василий на скамейке. То, что только что произошло, казалось каким-то дурным сном, в котором не должно быть места его детям. Но там, в этом сне, оказывается, был и его сын Серёжа.

— Господии-и! Понял я… Понял, — глядел в небо Василий невидящими глазами и волю не мог дать чувствам. Сдавило что-то в груди, не отпускало.

А тут подбежали и Галя, и дочка, переодетые к концерту. И Стёпка на велике прикатил: опоздал к торжественной части. Затормошили отца, вручили аттестат и похвальный лист. Обнял сразу всех, чувствуя, что оттаивает внутри этот горький комок. Расцеловал всех крепко, слёз стараясь не показать, и подтолкнул к сцене:

— Идите уже, артистки. Мы с сынкой за вас болеть будем.

Царские врата

Славка из Дорошинска две вещи делал профессионально: пел и пил. И были эти вещи между собой неразрывно связаны. Пел с детства с бабками да тётками, под чьим попечением находился с малолетства. А те пели, потому что привычны были: избу моют — поют, огород пропалывают — поют, с сенокоса едут на кузове — опять поют. Это не касаясь праздников. А на праздники и вовсе песня, как чай из самовара, лилась и лилась.

Тётки эти, материны сестры, рано овдовели и вернулись к своей мамане в деревню, то есть к Славкиной бабушке. И там, где другие материться учились, Славка выучился петь. Лет с десяти, пожалуй, заявил, мол, песни всё время в голове складываются.

После школы в училище культуры выучился, в своё село вернулся. И быть бы ему человеком, да приучился в городе выпивать в студенческой компании.

Вернувшись в село, стал работать в местном клубе художественным руководителем сельского ансамбля и разных кружков. Заводной, весёлый. Хоть и росту небольшого, а заиграет — и кажется, что краше его нет. Баян слова выговаривает, не мелодию. Девчата вокруг вились, но он приметил ещё во время учёбы в училище Ларису. В первый отпуск съездил за ней в город и привез в своё село. Девчонку приняли тут же в клуб, в библиотеку, благо старая работница как раз ушла на пенсию. Лариса Славкина, на первый взгляд, и не красавица, невысокая, но с такими беззащитными карими глазами, что в библиотеку даже народ почаще стал заходить, на глазищи её полюбоваться. Да и не только читатели, сам Славка раз пять до обеда забежит из своего кабинета в библиотеку на свою ненаглядную посмотреть.

Молодым специалистам выделили квартиру, и началась у Славки жизнь самостоятельная. Потому что ещё он профессионально умел делать детей: один за одним погодки Ленька и Таня, потом, спустя 8 лет, — белоголовый Шурик.

Только вот за этот десяток лет разладилось у Славки в семье. Как какой праздник или событие у земляков — зовут, потому что интереснее его никто праздники не проводил: и споёт, и спляшет. И на гармони, на которой уже никто в деревне не умеет играть, мастер. Даже на спор в верхонках играл. Играет так, что слёзы сами собой бегут. А праздник без застолья — не праздник. А застолье без рюмки, что справка без печати.

Помаленьку-потихоньку так втянулся, что сам потом праздники искал. А если не находил, так устраивал праздник на работе. Спрячет за стопкой журналов «В помощь клубному работнику» поллитровочку, — и весь день весел да распевен. Правда, характер стал портиться, ему слово — он пять поперёк. Дошло до того, что с завклубом подрался, колонки расколотил. Милицию вызывали, дело завели.

По первой судимости дали условно, да только к худому это привело. Решил, мол, поигрались и простили. Дома стало неприютно, без мужского догляда и ребятня растёт, и жена мыкается — дрова добывать некому. Всё через копеечку, а их у библиотекаря не так и много. А народ как будто не видит, и по-прежнему Славка — первый гость на гулянках. И снова наливают, наливают.

Потухли глаза у Ларисы, будто кто ясные окошки серой пеленой в непогоду затянул. Фигура погрузнела, оплавилась тающей свечой. И заглядываться на неё как-то перестали. Если провожали взглядом, то жалеючи и её, и ребятишек.

Первый раз Славка поднял руку на жену, когда младшему, Сашке, было три года. Избил её, приметив, что вытащила она из кармана его зарплату. Даже не избил, а тряхнул, грубо схватив за отвороты куртки у самого лица. Она испуганно зажмурилась, и от того, что не противостояла ему, а покорно сжалась, ожидая удара, стало ему ещё обиднее: толкнул её, вроде и несильно, но спиной и затылком об угол дома приложилась. Старший пацан, Лёнька, услышав крики, выскочил из веранды и, увидев, как отец замахнулся, с криком: «Сто-о-ой!» бросился на отцову руку. Схватив её, повис всем телом, как щенок, и скулил, скулил, не останавливаясь: «Не трогай мамку!» И глазищи мамкины, только не беззащитные, а затравленные какие-то.

Неожиданное заступничество сына отрезвило. Махнув безнадёжно рукой, побрёл со двора. Ночевал в клубе, в каморке для музыкальных инструментов, где у него имелся лежак из старых декораций, застеленный каким-то тряпьём.

Отработав через пень-колоду наутро свои часы, занимаясь с бумагами, подумывал, где бы похмелиться. Купить было не на что, в долг не давали. К обеду побрёл домой, в надежде не только пообедать, но и потребовать хотя бы часть денег. Жена была в отпуске, и на работе в клубе встречи не случилось.

Стоя у плиты, она помешивала какое-то варево, безучастно глядя в окно.

— Лариска! Ты мне хоть стольник дай, долги раздать.

— Зачем лез в долги? У тебя трое ребятишек! Ты думаешь, как их кормить, во что одеть?

— Думаю! Дай деньги, раздам долги, а остальное — твоё. Я больше не буду занимать. Завязываю завтра.

— Да ты двадцать раз это говорил. Стыдно хоть? А перед детьми? Им же в школу стыдобушка идти: одеты в самую худую одежду, да ещё папашу славят чуть не в каждом доме: там у ворот упал и уснул, там подрался, там репетиции на работе сорвал. Люди пришли, а руководитель пьяный! — Жена сдерживала себя, говорила ровным тоном, чтобы не завестись при ребятишках, маленького не испугать. Но резковатые движения половника выдавали то, что творилось на душе.

— Не зуди! Налей тарелку, пойду долги раздавать. — Громко бряцая носиком умывальника, Славка умылся, пригладил пятернёй былой чуб и с размаху сел за стол. Жена так же размашисто сунула ему тарелку борща, отрезала хлеба и положила рядом с тарелкой.

Славка хватанул ложку и грязно выругался — кипятком обожгло всё нёбо.

— Сказать што ли не могла, что горячий? — взьярился он.

— Ты не видел, что у печи стою, размешиваю? Совсем мозги расплавил пойлом своим?

— Давай деньги! Подавись своим обедом, — выскочил он из-за стола и шагнул к ней. Жена испуганно попятилась, а потом бочком-бочком переместилась к комнате, где притих младший. Старших пока не было из школы. Славка прикрикнул:

— Деньги где? — снова схватил он жену за плечи, дыша вонью перегара прямо в лицо.

— На! — Крутанувшись, она вывернулась, взяла на серванте кошелёк и бросила его прямо в лицо мужу. Тот, выбрав из кошелька несколько купюр, вышел из дома.

Раздав долги в магазины, на остаток купил и пол-литра. На праздники давно никто не звал, да и не хотелось уже играть там клоуна-весельчака…

До самой ночи оставался в каморке. Намеревался пойти домой, да тут же вспоминал глаза жены, когда требовал с неё деньги. Стало стыдно. Вспомнилось давнее: как везли из роддома первенца. Как он потом не мог работать — отпрашивался каждый час, чтобы взглянуть на розовые пальчики и пяточки ребёнка. Как всё не мог поверить, что это — его кроха, его создание… Куда всё ушло?

Утром, проснувшись в душной своей каморе, вскочил, бросился домой. Пообещал ведь начать жизнь без долгов и пьянок. Светило ранее солнышко, тёплым светом заливая его улицу. Пустые старенькие качели, где так любили баловаться ребятишки, раскачивались от порывов. Бежал он по улице, навстречу свежему ветерку с реки и знал: теперь-то уж точно не запьёт. Будто ветром этим свежим речным в одночасье выдуло всю дрянь из головы.

Поднявшись на крылечко, подивился, что нет ни одной детской пары обуви. Да и Ларискиной тоже. Вначале и не подумал, к чему это. И только войдя в дом, сходу приметил, что исчезли и детские, и женские вещи — с вешалки у двери, со стульев, с бортиков детской кроватки. И это сразу резануло по глазам.

— Ушла?! Ушла, паскуда! — скрипнул зубами Славка и в каком-то упоении взялся крушить всё, что попалось под руку: посуду, табуретки, детскую кроватку. И в этот момент нелегкая, видать, принесла Саню Ковальца, местного водителя. Зашёл сказать, что увёз жену на поезд, чтобы не искал по деревне. Распалённый их побегом, метнул Славка топор в уходящего из избы Ковальца. Хорошо, трясущиеся с похмелья руки подвели — топор пролетел мимо, задев плечо уже на излёте.

Потом был суд, и упекли Славку в казённый дом на долгих пять лет, сложив и условный прежний и свежий сроки.

Хорошо, что покушение на убийство отмели, а то вообще бы показался длинным век деревенскому худруку. На всю жизнь остались в ушах скрипы тюремных решетчатых дверей. Казалось, что день состоял из этого бесконечного скрипа, тюремной вони и кашля сокамерников в СИЗО.

Во время прогулок на «выводке» с тоской смотрел в неправдоподобно синее небо, цедил, как будто парное молоко, свежий воздух. И чудилось ему, опьяненному этим воздухом, что стоят перед ним Лариса, Лёнька с затравленными мамкиными глазами, Танюшка, почти уж невеста, вся обличьем в отца, да маленький Сашок. И порой Славка думал, что, если бы не эти видения, давно бы на себя руки наложил. А тут глаза их останавливали. Доказать он им должен, что не совсем пропащий человек. Только как?

Душа плакала. Ни одного звука песенного не возникло в голове. От предложенной должности завклуба в ИТК, где на колченогом стуле красовался баян, отказался, как от отравы: «Пил, навык потерял, руки трясутся», — соврал в администрации. Решил для себя, что за гармошку или баян в жизнь больше не возьмётся.

Но нет худа без добра: пока сидел, от водки отвык, резьбу по дереву изучил не хуже, чем песню под баян. Делал в промзоне резные рамы под зеркала, полочки и кашпо, нарды, но больше всего полюбил вырезать иконы. Отвернётся от всех к окну, к свету, и режет втихомолку, ни с кем не общаясь. Склонит голову пониже, чтобы слёз видно не было. А они накатывали за работой часто. Вспоминал, как обижал жену и детишек. Снились во сне, какими глазами смотрели на своего отца-дурака. «Режь вот теперь досочку, вырисовывай глаза укоризненные, скорбные. Так тебе и надо, артист недоделанный», — корил себя за верстаком.

Вернулся в деревню, как пришибленный. Худой, как велосипед, глаза провалились, скулы подвело, под чёрным козырьком кепки и лицо чёрное, страхолюдное. Буйно невестилась той весной черёмуха, и под Славкиным окном — тоже.

Смотрел он на цветущий куст, вспоминал, как привезли этот росток, чуть выше колена, из-за реки и вдвоём с Ларисой сажали под окном кухни. Мечтали, как вырастет и будет радовать цветом весной. Дышал Славка черёмушным ароматом и, казалось, уплывал куда-то ввысь, где не было ни пьянки, ни колонии, а были только он и Лариса с детьми. Задирал он голову, смотрел незряче в небо, до рези в глазах. Присмотрится — никого нет.

«Страшный, как атомная война», — обрисовывала потом продавщица в магазине первую встречу со Славкой-тюрьмой, как его окрестила скорая на язык деревня.

Хорошо, квартиру сберегли, не растащили. Завклуб своего племяша туда временно поселил, тот как раз женился. В клуб Славку, конечно, уже не взяли: судимостью подпортил свою и без того подмоченную репутацию. Жил одиноко, калымил на строительствах и мелких ремонтах, вырезал по дереву. Поговаривали, что не пил, но покуривать коноплю начал. Опять же, никому на этом деле не попался: с компаниями не водил дружбы, на праздники его больше не звали. Темы для разговоров в деревне быстро найдут. Одна тема — Славка-тюрьма, а вторая — Васильковы.

Там тоже история не из лёгких. Жили они на соседней улице и раньше, в Славкиной дотюремной жизни, они почти и не встречались по работе. Надежда до пенсии работала в бухгалтерии колхоза, муж её Иван шоферил. С виду семья как семья, да вот тоже беда не обошла: одна дочка уже умерла от онкологии, а тут и вторая заболела.

Когда Славка вернулся в деревню, Васильковы взялись строить на пустующем подворье церковь. Поговаривали, что почудился недавно Надежде голос под утро: «Строй храм». Одни считали — тронулась умом от дочкиной болезни. Вторые понимали, что с той бедой, что к дому подступила, за любую соломинку схватишься.

Надежда к Ивану своему — давай строить! Хорошо, у мужика душа золотая: не стал вредничать, не счёл блажью, и взялись за строительство, благо тёщин дом не успели продать. Домишко на подворье стоял ещё крепкий. Умерла тёща года три назад, и за домом присматривали, картошку в огороде сажали. Но заборы все позавалились, стайки — упали. И по деревенской традиции Васильковы собрали «помочь». Народ подсобрался, больше пенсионеры. Стайки и заборы поснесли, распилили на дрова. Старую тесовую крышу сняли. Лесхоз древесиной помог. В общем, работа потихоньку пошла. Славка в это дело особо не лез: боялся, что начнут вспоминать старое, про семью расспрашивать. И строительство шло без него.

Когда к остову дома уже пристроили прируб для алтаря, пошёл к Васильковым, которые пропадали на стройке до темна. Дело было уже под вечер. Войдя в помещение, снял шапку, огляделся. Изба была плотно усыпана стружкой, всюду лежали доски, рейки, бруски. Надежда с Иваном обшивали вагонкой прируб.

— Надь, на минуту можно? — Славка как-то оробел. Вроде и не храм, а изба обычная, но на полке уже две небольших иконы. И дух какой-то особенный.

— Можно. Чо, Слава, помочь пришёл? — Женщина устало улыбнулась. При свете одной-единственной лампочки было заметно, что она очень сдала последнее время. Дочка-красавица таяла на глазах. Только волосы после «химии» отрастут под чалмой — снова анализы плохие. И чудилось Наде, что с этими анализами и её жизнь потихоньку истончается, вместе с дочкиной ниточкой. Потому строительством занималась самозабвенно, исступлённо, будто с возведением этой церквушки появится какой-то кабинет для разговора с Богом, где можно будет напрямую договориться.

Взяв с полочки тетрадку, она провела какие подсчёты, отчёркивая карандашом строки. Потом прокричала мужу, орудующему электрофуганком:

— Ещё штук тридцать понадобится, Вань. Дак чо пришёл-то, Слава?

— Хотел спросить, а где поблизости можно покреститься? Ты ж в этом деле разбираешься.

— Вот молодец! — Надя даже посветлела в лице и разулыбалась. — А как тебе это пришло-то? Вроде в тюрьме, не в монастыре жил?

— Там и пришло. Иконы там вырезал. Батюшка был свой, тюремный. Но там не хотел креститься. Там вроде как для УДО, для показухи. А я для сердца хочу. — Славка застеснялся чего-то, отвернулся в сторону окна и глухо высказал наболевшее: — Может, потом получится семью свою найти.

— А ты потерпи маленько. Ещё чуть-чуть поднатужимся всей деревней, да и первую службу можно проводить. Колокольню и заборы, цветники позже. Главное, чтобы алтарь был, иконостас. Царские врата бы надо.

— А какие они — царские? — заинтересовался Славка.

— Ну, ты ж в церкви хоть раз был? Ворота, из которых выходит священник. Двери резные такие.

— Резные? А неверующий может их делать? Некрещёный? Да и судимый, — помрачнел Славка.

— Да если с чистой душой, так чо и не помочь. Тем более ты покреститься надумал. И тебе, даст Бог, зачтётся.

— Да мне уж зачлось раз, — невесело улыбнулся Славка. — Потому и хочу покреститься, покуда ещё не занесла нелёгкая в тюрьму. Там не собрался, на воле хочу.

— Можа, Господь и помог тебя припрятать, покуда никого не зарубил. А там вот побыл, пить бросил. Глядишь, всё и наладится. На всё воля Божия. А то бы, может, уж где под забором помер или в канаве по пьяни утонул… Господи, отнеси, — перекрестилась она на икону. — Давай-ка я тебе нарисую эти ворота, как я представляю. Может и правда, поможешь? Чисто из фанеры не глянется мне, большим мастерам заказывать — дорого. А ты вон в лесхоз какие красивые калитку и арку вырезал.

Славка присел на старенький табурет, поджидая, пока Надя рисует ему эскиз. От работы оторвался и Иван. Вопросительно взглянул на Славку, взял рулетку и кивком подозвал Славу, тут же замерил ширину между стенами. Подошёл к жене, дал размер, потом, тяжело взгромоздившись на табурет, проверил высоту комнаты и подписал вторую цифру.

— Представляет она, прораб нашёлся, — улыбнулся он, глядя, как супруга увлечённо разрисовывает эскиз для Славки. Подошёл, придвинул к себе табурет и основательно уселся, сложив на коленях свои ручищи. Неторопливо снял кепчонку с седых волос, в которых запуталась стружка, встряхнул кепку. Сбил об коленку опилки и, глядя на Славку серыми строгими глазами, сказал:

— Короче, если берёшься помочь, пойдём, покажу пиломатериал. Завезу тебе, когда скажешь. Хочешь — тут делай. Всё равно не целиком будешь делать, а фрагментами.

— Не, мне дома сподручнее. Инструмент весь имеется, верстаки длинные, приспособленные. Да и тесновато у вас тут.

На том и порешили. С этого вечера занялся Славка воротами. Нашёл в библиотеке цветные иллюстрации по храмам, подобрал интересный узор — вроде как пшеница, перевитая вьюнком, по периметру и виноградные кисти сверху. А потом про всё забыл: так хотелось сделать эти ворота. Чтобы ни у кого таких не было. Одним словом — Царские. Будто открылись они перед ним, ещё не сделанные. И казалось ему, что сделает их — и как-то само собой всё у него наладится. Хотя, честно сказать, не представлял, как. Где семья, толком и не знал. Жена от алиментов отказалась. Написала, что боится, что дети потом к старости его обязаны будут кормить и выхаживать. Слышал, что они вроде в Улан-Удэ. Писем ему никто из детей не писал. А вот слова «На всё воля Божия», Надеждой ему сказанные, как-то вошли голову, хоть он себе и не представлял, как тут эта воля вывернется, чтобы семья объявилась заново.

Лился пот со лба на золотистые вензеля из дерева, сопел Славка, нагибаясь пониже и рассматривая льющийся из-под резца узор, щурился, прикидывая, как провести линию, чтобы не испортить. Не до еды стало. Картошку с утра в печку забросит, чтобы испеклась, пожуёт и запьёт её прямо из носика чайника.

Красиво с воротами этими получалось, чего и говорить. Только вот самый верх заготовки, арочный, не давался. Как заколдованный. Как будто кто под руку подтолкнёт, чтобы не получилась затейливая резная ветвь.

Забежала как-то Надежда взглянуть на работу.

— Не пьёшь тут? Не видать что-то тебя стало… Ох ты, Слава! Да какой ты рукодельник-то стал! Как же это ты смог так красиво! — оторопела она от неожиданности. Ещё не завершенные фрагменты ворот уже удивляли своей узорчатостью, как будто песня витиеватая, замершая в дереве.

— Погоди ты, Надь, хвалить. Не получается вот тут верх. Будто под руку каждый раз кто толкнёт. Столько заготовок перепортил, — пожаловался он.

— Дак надо у батюшки благословения попросить!

— Мне? — Славка хмыкнул. — Да он меня попрёт ещё со двора.

— Ты зря это. Сходи, как в районе будешь. А я тебе пока иконку принесла. Ты ж всё-таки для церкви делаешь, соберёшься утром да и скажи: «Господи, помоги! Господи благослови». Мы-то с Ваней поминутно так. Сам знаешь, какая беда подстёгивает. И вот веришь, Слав, взялись делать, а ведь дочке лучше! Четыре месяца уже ремиссия.

— Ладно. Поставь вот на полку, над верстаком, — махнул он рукой в сторону полки с зеркальцем и пачкой «Примы».

Надя, подумав минутку, зеркало аккуратно переставила на подоконник, а пачку унесла на припечек. Так и поселился над верстаком со створками врат лик Божий.

Хоть и несильно рассчитывал Славка на помощь с Его стороны, но работу теперь начинал с короткого: «Господи, благослови». Вначале и смысла особого не вкладывал, делал, как Надя подсказала, а потом неожиданно поймал себя на мысли, что дела пошли побыстрее. И тогда стал относиться к этому серьёзнее. В тех же книгах, что брал для рассмотрения вариантов резьбы, присмотрел несколько молитв, стал их повторять, перед тем как начать работать. А потом вёл-вёл узор, будто песню пел под свой говорливый баян.

Видя, что получается, подивился и, не веря ещё, стал просить перед образом, чтобы помог Он снова обрести семью. Но Бог, помогая с резьбой, никак не желал пособить с семьёй. Ни писем, ни звонков. И Славка даже укорил как-то молчащего Бога: — Говоришь, «всесильный». А где теперь мои, не подскажешь…

Потом, правда, одумался. Покаялся: «Сам виноват, дурак был».

Пару раз, пока Врата делал, заходил к нему участковый. Разговаривая, оглядывал все углы, расспрашивал, чем занят Славка. Порадовался, что мужик при деле, помогает, получается, всей деревне. И Славка решился: попросил лейтенанта поискать, куда уехала жена: «Наладилось у меня вроде всё. Без работы не сижу, люди с заказами постоянно.

Может, помогал бы им. Пособи ты мне, Петрович».

Петрович где-то через месяц рассказал, что в области жена не зарегистрирована, значит, выехала куда-то.

Спустя три месяца ворота были готовы. Пока стояли возле верстака, стали примелькавшимися и даже вроде обыденными, хоть всю душу в них вложил. А когда вдвоём с Иваном поставили их в церкви, душа возликовала: получились не ворота, а Врата. И именно Царские. Золотились они, как спелая пшеница в поле в солнечный день, и осветили немного сумрачную избу, придав ей торжественность и озарив этим неярким золотым свечением.

— Вот ведь, Слава, какие у тебя руки! Ты ж даже не понимаешь, что ты смастерил! Как ты догадался про хлеб и виноград? Это же к причастию! — Надя смахнула крупные слезинки, которые часто теперь наготове. — Пойдём, поужинаешь с нами. Я там сготовила маленько. А креститься если не передумал, дак помогай: завтра привезут купель в ограду, а в субботу батюшка будет крестить здесь, в воскресенье проведёт первую службу. И причастишься, это обязательно.

За ужином Славка расспросил о Крещении и пообещал прийти пораньше носить воду. Полночи не спал. Давно спустился на село вечер. В раскрытую форточку тянуло черемухой. Недавно отцвела, опавшие снегом лепестки носило лёгким позёмком. Рясная в этом году была черёмушка, будто специально Славку дожидалась.

Утром следующего дня взял у Надежды специальную телегу под две фляги. Стал возить от колонки воду в купель. Привезти нужно было двадцать фляг. Тачка была удобная, с ровным дном, как раз под две фляги. Дорога от колонки до подворья недлинная, по асфальту и дело спорилось. Но после шести рейсов началась какая-то непонятная история. Фляги, до этого смирно стоявшие, приплясывали, будто вёз он их по горной дороге. Седьмым рейсом на ровном месте запнулся, вроде и успел выпрямиться, но обе ёмкости кувыркнулись из телеги. Одна раскрылась, и вода вытекла.

Матюгнувшись, пошёл обратно, заполнил пустую флягу и двинулся к купели. Вылив воду, пошёл в очередной раз. И снова началось непонятное: то фляга не закрывается, то из закрытой ёмкости выплескивается наружу.

Измучившись, привез две последние, осталось вылить. Открыв крышку, стал выливать и услышал крик Ивана, который полировал перила в церкви:

— Ты чо мимо купели-то льёшь?

Осоловело Славка смотрел на землю, где жадно впитывалась целая фляга вылитой воды.

— Не понял… Я ж в купель выливал, на бортик ставил. Я хорошо помню, — смотрел он на лужу возле купели.

— Пойдём вместе, — позвал Иван.

Наполнив снова две фляги, поволок Славка свою ношу к купели. И строптивая фляга буквально начала плясать, выскакивая из тачки.

— Вон чо-о-о, — перекрестился Иван. — Крестись давай. Не пускают тебя черти к купели. Перекрестись, это дело такое, скажи: «Господи, помилуй». Не хотят, чтобы ты от них уходил.

Недоумевая, Славка перекрестился и прошептал: «Господи, помилуй». Может, внушил себе, а может, и впрямь стало полегче: фляги бросили плясать и были благополучно вылиты в купель.

К обеду следующего дня приехал батюшка, провёл службу в недостроенной ещё церкви. И, пересилив себя, встал Славка на исповедь. Страшно было, будто перед оглашением приговора в суде, даже думал умолчать что-то. Но после того, как сказал: «Грешен, Господи», страх исчез. И полилась из него слезами непутёвая жизнь, с её пьянками, побоищами, блудливыми похождениями, припомнил, как жену, детей обижал. Будто в голове за всю его жизнь зрел какой-то грязный нарыв, который непременно надо излить, выбросить, иначе смерть.

А потом торжественно и легко стало на сердце, будто родился заново. Казалось, не идёт, а плывет над полом, настолько легко стало ступать.

Вместе со всеми на подворье новорожденной церкви в тот день был крещён бывший гармонист и, по его понятию, тоже стал новорожденным. Одеваясь после купели, обратил внимание на небо. По голубому его ситцу ровненько, как по линеечкам, рассыпались легчайшие перья, которых до крещения не было. И решил Славка, что это добрый знак для него. Ведь все недобрые знаки были уже.

Время шло. Церковь была достроена. Теперь по мере возможности вечерами шёл туда и Слава — помогал Ивану, чем мог. Нужно было делать звонницу, трапезную надумали сделать. Везде были нужны руки.

Месяца через три, рано утром, прибежал он к Наде. Голос срывается, глаза в слезах, руки ходуном ходят:

— Надь. Позвонила мне с Улан-Удэ сестра жены моей. Там они, оказывается. Сын мой старший в аварию попал. Лежит в больнице тяжёлый. Кровь нужна моей группы. А у меня ни копейки. Помоги ты мне, отработаю потом тут у нас, на церкви.

— Слав, какой разговор. Погоди. Сейчас пробежимся тут по бабкам, соберём тебе на дорогу.

И впрямь, полчаса не прошло, Надюха, светлая головушка, насобирала нужную сумму: и на билет хватит, и маленько помочь семье.

— Езжай, езжай с Богом, Слава. Как не помочь, родная кровь, — всхлипнула Надя напоследок, сунув ему туго свёрнутый в рулончик катышок денег.

А через десять дней в доме у Нади зазвонил телефон. В трубке голос Славы:

— Надя, как быть-то мне теперь? Подскажи.

Надежда встревожилась:

— Слава, чо опять? С тобой всё в порядке? Ты где? Как старшенький?

— Всё хорошо, поправляется помаленьку. Кровь в первый же день сдал ему, да потом ещё раз сдавал. А в квартиру-то приехал я, в двери вхожу, а маленький как бросится ко мне, обнял, кричит: «Папка приехал. Папка! Ты не уедешь?» Повис на мне…

— Дак и хорошо, Слава! А Лариса как?

— Плачет, просит остаться. Как быть-то мне? А? Я ж должен вам там всем.

— Слава ты, Слава. Сам уж решай. Деньги… Разве это долг? Деньги? Ты вон какие всем нам Врата сделал — Царские, ни копейки не попросил. А им цены нету. Зовут, так оставайся. А лучше забирай своё семейство да возвращайся домой: и квартира есть, и огородик, и работу найдёте, и школа под боком. Господь, видишь, как тебя через эти Врата вразумил.

Лизонька

Когда Миха поехал учиться в технарь, отец сурово морщил брови и помалкивал. Особых наказов у него и не было, а если бы были, сложновато было их вставить в речь жены. Уж та-то насчёт наказов была мастерица. Вплоть до того, как супы варить, как брюки быстро выстирать, а главное — «учиться бравенько, штоб родителев не позорить».

Провожая за ворота, за которыми уже газовал на колхозном уазике соседский парень, отец придержал рванувшего было к машине парня за руку и силком усадил на скамейку у ворот:

— Всё запомнил, что тебе мамка обсказала?

— Все-ё, батя!

— «То» да «потому» мусолить не буду. Одно скажу: девок там не порти зазря. За первую встречную поперечную не хватайся, с умом выбирай. Вот ежели тебе без ей тоска давить будет, значитца, твоя. — Батя-я-я! Какие девки?! Я учиться еду! — Мишка, обняв отца, прижался к шее, почувствовав себя на какую-то секундочку тем пацаном, что встречал отца с пахоты. От смеси запаха трактора и отцовского дегтярного мыла — другого он не признавал, засолилось в уголках глаз. Ещё не хватало, как девчонка какая! Мишка рванул в УАЗ, плечом стараясь стереть предательскую мокрую дорожку на щеке.

— Не кобелируй там, понял? — сурово прикрикнул вдогонку отец, хотя Мишка, наверное, его и не услышал. Качнувшись на паре луж, уазик рванул за поскотину, наматывая на колеса дорогу от деревни.

Мишка, трясясь на ухабах, придерживался за металлическую ручку над головой и оглянулся на свою деревушку. Туман, поднимающийся от сопок и полей после вчерашнего дождя, расслоился на белые клочки и стремился оторваться от тёплых ночных лежбищ, чтобы растаять в небе. Лохмотья туманных овчин скрывали уже часть улочки, где был Мишкин дом. Он вспомнил, как стремился скорее выскочить за ворота, поджидая машину, чтобы не слушать материнских наказов. И подумал, что сам, будто туман, стремится скорей взмыть от мамкиной груди в небо.

УАЗ спешил вверх, подымаясь к хребту и через силу одолевая последние километры на самой его вышине. Водитель Лёха переключал рычаг каким-то залихватским движением ладони, ударом посылая его вперёд, а когда УАЗ кряхтел, силясь взобраться на кручину, Алексей смешно морщился, сжимал губы и, казалось, всеми своими внутренними силами помогал двигателю справиться с подъемом.

Зато на спуске с хребта машина козлила не в меру, так что и Лёха, и Мишка только успевали своими задами ловить сиденья. Чего-чего, а ям и каменюк на дороге хватало с избытком.

Оглянувшись с хребта на дорогу, что осталась позади, Мишка загрустил. И подумалось, что зря, может, так торопился выпрыгнуть из отчего дома. Дом, с серой крышей из дранья, похожей издали на кепку, огород и речка за ним остались уже далеко вдали и даже с самого высокого хребта не разглядишь…

На поезд успели вовремя. На станцию Миха даже и поглазеть не успел, как шумным драконом налетел на крошечный вокзал поезд. Казалось, даже и остановиться толком не успел, а вот уже дёрнулся поезд-Горыныч и полетел дальше, разрывая своей тушей туманные одеяла, оставляя от них горючие торопливые слёзы на стёклах.

В вагоне кто-то досыпал утренние сны, кто-то уютно позвякивал ложечкой, размешивая сахар в стакане. Возле Михи

Михи соседствовала семейка — взлохмаченный отец на верхней полке и супруга его, видимо, — напротив Михи. Она усиленно прикармливала непослушного пацаненка, который одновременно делал кучу дел: глотал кусочки вареного яйца, запивал чаем, стараясь не расплескать его, а шкодливые глаза метались между полками — отцовской и соседней напротив, верхней, где кто-то ещё кутался в простыню. Наружу торчала узкая стопа второго подростка.

— Лежебока! Говорила тебе, не тянись, вставай. Поели бы спокойно. Теперь вот молодого человека будем беспокоить, — увещевала мать невидимого за простынёй соню.

— Ничего, ничего, — отмахнулся Мишка. — Я могу у окна постоять, кушайте. Кормите своих пацанов, — улыбнулся он женщине, убежденный, что узенькая стопа принадлежала второму парню, постарше.

Сверху раздался тихий смех. Из-под простыни показалось милое девчачье лицо, обрамлённое золотистистым облачком волос. Свесив голову вниз, девчонка спросила с усмешкой:

— Мам, пацана кормить будете?

А потом, расставив руки крестом между полками, упругой тростинкой качнулась и спрыгнула вниз, ловко приземлившись рядом с оторопелым Мишкой. Он отшатнулся к окну и старался не глядеть на упавшую сверху девчонку. Больно уж она была хороша! Волосы золотились в солнечных лучах, метавшихся по плацкарту, то терявших, то вновь выхватывающих своим светом её пряди.

Глаза отливали зелёным и смеялись, даже если она не улыбалась, когда взглядывала на него. Казалось, они были налиты светом бегущих мимо поезда зелёных перелесков.

«Видать, здорово я её насмешил, дурак деревенский. Пацана кормить», — сердился он сам на себя за неумелую встречу и полное неумение вести себя в таком обществе. Опустив голову, краешком глаза видел немыслимо тоненькую талию, которая находилась настолько рядом с ним, что казалось, протяни он сейчас руку, и всю зараз бы обхватил. От мыслей про талию растерялся Мишка и покраснел. Даже руки для верности сунул под краешек матраца, будто придерживаясь за полку.

А она, ощущая, видимо, его смущение, приподняла руки и закрутила растрепавшиеся со сна волосы в пучок на затылке, который заколола неведомо откуда взятыми шпильками.

— Чай будешь с нами пить, кавалер? — И шутливо тронула его локотком под бок.

— Спасибо, я потом, — ещё больше растерялся Мишка.

— Чего потом-то? Из дома-то давно? — насела на него мамаша.

— В шесть утра выехали, на поезд спешили.

— Ого-о-о! Давай-ка. Лиза, дуй к проводнику, бери на двоих чайку, — скомандовала мамаша.

Когда Лиза вернулась, покачиваясь в такт движению поезда, к своему столику, Мишка уже знал, что меньшой — Пашка, мамаша — Анна Ивановна, а отец семейства, упорно давящий матрац — Иван Николаевич. Всё бы ничего. И с этой частью семейства Мишка доехал бы без проблем. Но как только он видел лицо Лизы, он опять потерял всякое равновесие. И была тому зловредная причина.

В деревне Мишку любили все, зная его характер. Больно уж он был жалостливый и беззлобный. Только вот беда, с малолетства с ним приключившая хвороба какая-то подпортила ему лицо: при улыбке сразу виден был явный перекос губ. Правда, владение отцовской гармошкой начисто затмевало этот физический недостаток, но Мишка всё равно его стыдился и старался не улыбаться при посторонних. А при любом удобном случае просто разворачивал свою любимую гармонь и улыбался, улыбался, сколько душеньке угодно, наклонив вихрастую голову к мехам, вроде как их прослушивая по-докторски.

Но тут-то гармони не было! Он отворачивался к окну, старательно разглядывая мелькающие перелески, крошечные домики в лесу, мосты и реки, и скромно прихлёбывал чай из стакана с подстаканником. Семейство тоже продолжило завтрак и Лиза нет-нет, да и двигала к нему то кусочек ватрушки, то хлеб и сыр, угощая.

— Спасибо, я пока не проголодался, — мямлил он, боясь даже представить, как Лизины пальчики коснутся его корявой руки.

За лето на сенокосе он обзавелся целым панцирем из мозолей и шрамов и старательно прятал руки под столешницу и краснел от очередного приглашения угоститься.

— Лизка! Ты совсем мальчишку запугала. Не лезь к нему. Видишь, раскраснелся, как мак за поленницей, — рассмеялась Анна Ивановна. — Иди вон в коридор, а ты, Иван, спускайся да тоже пей. А то так целый день просидим, а парню расположиться надо.

— Нет, нет. Я пока тоже постою. Кушайте, пожалуйста. — Мишка выскочил к тамбуру и остановился у окошка, перевести дух.

Но Лиза и не подумала дать ему передышку. Подойдя, стала рядышком, так же, как и он, взялась за поручни у окна. Стоя рядом, покачивалась и тоже разглядывала убегающие рощицы и щётки елей, подпиравших небо. В светло-коричневом лёгком платьице, в лёгких тапочках на босу ногу, с загорелыми тоненькими ножками она походила на изящную косулю. Точно! Видел их Миха в лесу летом, порой прямо на прокосы, а то и вовсе к табору выбегали. Солнцем шёрстка подсветится и стоит она, изящная и трепетная, как струнка звонкая. Кажется, тронь её, зазвенит и взмоет вверх.

Стоя сейчас рядом с Лизой, он, как там, на прокосах, вздохнуть боялся, чтобы не спугнуть эту замершую рядом с ним красоту. Дышал тихонько, глаза поднять боялся и видел только её загорелую руку, которая параллельно его руке держала поручень. — Ладно, ты извини нас… Соседи у тебя шумные, — начала первой говорить Лиза. — Извини, что покушать толком тебе не дали.

— Нет, нет. Нормально. Я попил чаю, да и ладно пока. Я ж не работал, — улыбнулся он и повернул к ней голову.

— Давай, ты пока стесняешься, на завтраке, а обедать будешь по-человечески, ладно? — Лиза ободряюще взглянула на него и тут только заметила его недостаток. Забывшись, он улыбнулся открыто, как дома, не прячась, и изъян был особо заметен.

Тут только до неё и дошло, от чего был так стеснителен этот парень за столом и отчего так старательно разглядывал пейзажи. Он просто панически боялся её реакции.

— А ты не стесняйся, — по-простому сказала она, сама от себя этого не ожидая. — У тебя такая добрая улыбка и куда она завалилась — вправо или влево — не так и важно, — и сама так улыбнулась ему, что самые сумрачные уголки плацкарта, казалось, осветило само солнышко.

— Да я… — Мишка аж задохнулся.

— А глаза у тебя красивые, как у артиста итальянского.

Мишка опустил глаза. Честно говоря, и глаз своих он тоже стеснялся. У всех парней глаза, как глаза, суровые. А у него такие ресницы, да ещё загнутые, как у коровы! Вечно одноклассницы предлагали «махнуться». Девчоночьи, в общем, глаза. И даже длинный чуб не особо спасал, видны были эти чёртовы ресницы!

— Ты куда едешь-то?

— В Иркутск, в техникум, — ответил Мишка. Слава богу, разговор выходил на обыденную разговорную тропу.

— Ух ты! И я туда. У нас там тётка. Вот едем в гости всем семейством, а я останусь учиться.

— А у меня никого. Но обещали общежитие, — рассказал о себе и Мишка.

— Вот здорово. Ещё не приехали в Иркутск, а у меня уже будет знакомый, — облегчённо рассмеялась Лиза. — Не так страшно!

Всю дорогу до Иркутска Лиза рассказывала, как она мечтает стать геологом и что экономический техникум — только первая ступенька. Родители, совсем как Мишкины, давали ей наказы: материнские касались еды и экономии, отцовские же со строгостями, как и у Мишкиного отца. И Мишка улыбался, слушая их разговоры. А потом уговорил Лизу поменяться местами. Лежал теперь на матраце, на верхней полке, уложив голову на руки, заглядывая в окно. Несмотря на скорость, можно было разглядеть пробегающие мимо красоты: весёлые речки, бегущие по каменистым перекатам, овраги.

Больше всего нравились крошечные домики в лесу. Для путевых обходчиков, думал Мишка, мечтая пожить в таком домике, на краю овражка.

Лежа на животе и иногда поглядывая вниз, Мишка даже себе боялся признаться, что красивее овражка, что получился на спине у Лизы, он не видал: в вырезе платьица видны были её плечи и лопатки. Она тоже лежала на животе, положив голову на руки. Лопатки образовали на спине нежную загорелую ложбину, с которой он совсем позабыл и про уплывающие вдаль перелески.

Засыпая, улыбался в темноту и подумал, что совсем он неладный. Главный отцовский наказ не выполнил: «Не хватайся за первую встречную».

«А получилось всё, как по наказу: не могу я без неё. Как и утра-то дождаться?» — думал он, ворочаясь на полке и затаённо вслушиваясь в её дыхание. Его и слышно совсем не было, но так хотелось его услышать, ведь она совсем рядом, в метровой досягаемости. И сна ни в одном глазу!

Поезд суматошно выстукивал по рельсам свой ритм, то разгоняясь и громыхая разбитой телегой, то стихая. Лиза проснулась, и Мишка это почувствовал. Молча свесил руку вниз, а она, приподняв свою, коснулась её кончиками пальцев. Будто током его пронзило. Не будь над ним крыши вагона, взмыл бы, наверное, над составом и пару кругов, как ястреб, над горами сделал. Так, в этих летящих солнечных мечтах и уснул, подумав напоследок, что даже поезд не просто стучит, а выстукивает: «Ли-зонь-ка. Ли-зонь-ка».

На вокзале при расставании он взял её адрес. Без труда устроился в общежитие, началась учёба. Но ровно через две недели он понял, что хочет её видеть каждый день. Точнее, понял-то он сразу, когда она ещё уходила с вокзала и… поменял техникум! Благо деревенские отметки были крепкими, а учебного времени прошло всего ничего.

Учился с Лизой на одном курсе, провожал её домой каждый день. Казалось, что и день-то начинался не с первыми лучами солнца, когда он торопился от общежития к техникуму, а с первой её улыбкой от дверей аудитории. Порой невмоготу было дождаться её прихода, и он спешил вниз, перепрыгивая по две ступеньки зараз, чтобы встретить её у двери в здание. И каждый раз, когда она бралась за ручку двери и потом шагала в вестибюль, он смотрел на неё, пронизанную солнцем, и вспоминал косулю на прокосе.

Самое главное, во что он поверил, находясь рядом с нею — что он ей понравился. Понравился, несмотря на его изъян. Признаться, сильно от изъяна он и не страдал, не девчонка же.

Хотя, чего уж душой кривить, страдал, да ещё как! Это только в книжках написать: «Не страдал». Да и поставить точку. А тут… На танцульках в деревне девчонки выбирали не его. А однажды, когда он вечером вместо гармошки нервно схватил косу и шагнул за огород, к нему подошёл отец.

— Чего это на ночь глядя, Миха? Братья-то вон, в клуб бегут.

— Путь бегут. Мне и тут хорошо, — буркнул он отцу. — А мне-то зачем на танцульки? Чтобы услышать от какой-нибудь: «С кривым не пойду». Лучше телятам сена покошу, покуль жара спала.

— Стой-ка, сын. Погоди. — Отец вытащил оселок из-за голенища, чиркнул свою косу, передал оселок сыну. — Ты пойми, сына. Есть у тебя эта отметина, только не портит она тебя. А лучше делает. Ты не на лицо ращщитывать будешь, а на нутро. А нутро у тебя хорошее. Жалостливый. Животину не обидишь, не токмо человека. Не врун и не трепло. А гармошка у тебя не поёт, а разговаривает. И я на тебя как на мужика надеюсь. Счастливая та будет, которая в тебе это углядит, не переживай. Твоё к тебе придёт.

На третьем курсе Миха после занятий стал бегать в соседний «Универсам», подрабатывая грузчиком. Правда, с Лизой пришлось пореже видеться вечерами, но она, узнав, что он подрабатывает, всё поняла и вопросами не донимала. Ей у родни, конечно, жилось веселее, чем парням и девчонкам в общежитии, где порой считали копейки до стипендии.

Посчитав первую полученную заработную плату, Миха почесал затылок и на выходных побежал на вокзал, где парни разгружали вагоны. Весной, прибросив свою «бухгалтерию», пошёл к Лизе.

— Пойдём, Лиз, на Маркса, погуляем? — предложил он ей.

— А чего не на Набережную? — улыбнулась она, зная его пристрастие именно к Набережной.

— Надо…

На улице Маркса, рядом с площадью, был ЗАГС. Подойдя туда, Михаил поплотнее обнял Лизу за талию и повёл на крылечко. Та на минутку остановилась, округлив глаза.

— Заявление надо нам подать. Прямо сейчас. Это важно.

— Погоди, погоди. Почему?

— Важно, говорю тебе. Важно, значит. Сегодня, здесь и сейчас.

— У меня даже паспорта с собой нет.

— А я захватил его с комода, — улыбнулся Мишка и достал и свой и её паспорта из кармана.

Заявление в ЗАГСе приняли и назначили дату регистрации — через месяц.

Свадьбу праздновали всей деревней. Приехавших парней и девчат — однокурсников едва собрали на третий день. А две подружки Лизиных нашли здесь себе ухажёров. Местные ухажёры — это вам не городские — хваткие, на новых девок падкие. И на Новый год в деревне праздновали ещё две свадьбы — парни своего не упустили!

Так и появились после техникума в родном Захарово три новенькие пары специалистов: и в лесхоз, и в колхозную бухгалтерию. Председатель колхоза Николай Гаврилыч нарадоваться не мог:

— Молодцы, робяты! И вас по колхозной стипендии отучили да ишо и в плен девчат набрали. Правда, што девки — чужой товар. Кто-то учил, а вы умыкнули, — посмеивался он довольно. Помимо чисто кадрового интереса грел душу и личный — приезжая молодуха, что привёз и его сын, очень по нраву была. Умница, красавица.

— Теперь знай декретные отпуска оплачивай, ребята-то наши все кровь с молоком, — хитро подмигивал он кадровикам в бухгалтерии.

А Мишка с отцом и старшими братьями уже достраивали новый дом. Непроходимая тайга, темная, непроглядная, расступалась, когда Миха заезжал по лесной дороге на отцовском верном 157-м ЗИЛе между двух сопок в отведенную деляну. Высыпались из кузова братья, степенно выходил из кабины отец, Кузьма Васильич. Разминались, неторопно разбирали бензопилы и шли по лесниковым пометкам к высоченным звонким соснам. Струился сквозь вершины неяркий зимний свет, даря неяркую позолоту стволам, а Мишке в каждом блике виделся свет Лизонькиной улыбки.

Лиза настолько пришлась по сердцу всему селу, что Мишка порой вполне серьёзно подумывал — не она ли местная? А он, может, пришлый? Отчего каждый зовёт её «Лизонька»? А ведь были в деревне языкастые, не приведи бог, только попади на язык.

Почему все, даже замшелые деды, улыбаются ей вслед? Первое время даже ревновать надумал, было дело. Но потом понял: его Лизонька. Только его. И лишь ему улыбается так, как тогда в поезде: как будто заглядывает в самую серёдку и переворачивает там всё горячими ладонями.

Трое парней родились у Миши и Лизы с интервалом через год каждый. Акушерка из амбулатории только хмыкала: «Но, паря, и снайпера вы! Каждый по 3800, каждый по 52 см. Чем калибруете? На четвертого замахнётесь?»

Лиза только улыбалась. Знала: Мишка только посмотрит на неё своими итальянскими глазами, а она уж забеременеет, такая в нём сила.

Подрастали пацаны, стали заглядываться на невест. И вот уже Мишка, отправляя старшего в город, наказывал ему: «Девок зазря не ославляй. Поймешь, что твоя и без неё никак — как я без нашей мамки, — вези домой. Строить дом зачнём».

Приехав с работы, поправившись с хозяйством, спешили супруги к речке или в лес: грибы обожали собирать, как ошалелые, и пацанов сызмальства к этому делу приучили. Пока Лиза с ребятнёй на опушке крутится, Михаил уж к таганку котелок приладит, чайник, и всю свою ватагу накормит. На покосах, наворачивая литовкой по свежим травам, краешком глаза косил за Лизанькой — та отставала от него ровно на столько, чтобы не мешать друг другу.

— Ш-ш-ших — ухала Михина литовка.

— Вжи-и-и-их — звонко вторила ей Лизина коса — чуть поменьше, чем его, и звук получался короче. Две косы, как будто песню одну вели на два голоса, и у Михаила от этих звуков снова и снова замирало сердце. А то остановится косу оселком прочертить и поглядывает на Лизу. Та тоже тормознёт размеренный сенокосный шаг и стоит, поджидая его кивка — чтоб и её косу подладил. И так она была похожа на тех косуль, которых видел тут с юности, что плакать хотелось Мишке от свалившегося на него счастья. «Твоё к тебе придёт» — вспоминал отцовские слова. И душа пела…

— Пришло! Моё!

Как век не было — исчезли колхозы, но связывала теперь супругов другая общая работа. Михаил мастером в колледже в райцентре, а Лизонька — тут же бухгалтером. Выросли сыновья. Старшие уж и невесток в дом привозили знакомиться. Остались прежними только дом да лес с речкой. Каждую неделю бежали они в лес, как молодые. Если не сезон, то просто побродить, пофотографироваться, на вскрывшуюся речку посмотреть, на пушистые выводки верб перед Вербным воскресеньем.

И всё казалось хорошо, только часто Лиза стала жаловаться на головные боли. Они то приступали, то отходили, потом снова шли на приступ, и Лиза уже не ограничивалась одной таблеткой. Помучившись с головными болями, попросила мужа: давай съездим в город, сил больше нет, может, давление не могу унять, или что ещё там мудрое…

Домой возвращались через неделю. Лиза старалась улыбаться, а Миха не видел дороги. Это был рак. Врачи сказали, что лечиться уже поздно… Лиза сгорела через два месяца. Она таяла на глазах, больше лежала на постели, улыбаясь виноватой светлой улыбкой, если он глядел на неё.

— Всё нормально… Иди… Мне полегче сегодня, — гнала Миху от себя, чтобы не разрывать ему душу своей беспомощностью и болью, которую всё труднее становилось скрывать. Мишка метался от врачей к церкви. Молился как мог перед образами, зажигая свечи одну за одной, просяще глядя на иконы…

— Господи, спаси, Господи, рабу божью Лизоньку, — шептал он, а дальше не мог. Перехватывал горло спазм, и, держа этот горький комок в горле, одними глазами уже просил о помощи, молил.

— Меня забери, Господи, только её не трожь, — упрашивал второго святого.

В первый пасхальный день этой горькой весны Лизоньки не стало. Ей было 48. Всё, что было потом, — хлопоты, похороны, поминки, было вроде и не с ним. Чужими, не своими глазами он наблюдал за происходящим, как в немом кино, не слыша ни звуков, ни окриков. Казалось, что у него выключили все чувства и он уже умер. Но по странному стечению обстоятельств этого никто не замечает. И ему надо бы лежать рядом со своей Лизонькой, придерживать её странно узкие кисти рук, касаться родных плеч.

Весь год проходил, как в каком-то нелепом полусне. Всё, что он делал, было по привычке. По привычке ухаживал за скотом, по привычке ставил чайник, не особо заботясь порой, есть ли в нём вода. По привычке ходил на работу, потому что там, вне дома, кажется, была ещё жизнь: шумели пэтэушники. расспрашивая о тракторах, он показывал им плакаты и двигатели в разрезе и даже, кажется, улыбался. Но всё нутро его жило в той, прежней, жизни, где была Лиза. Он буднично с нею общался в доме — с портретами, отражением её в стеклах, выходящих во двор. То она кормила курей, то стремительно шла за огород с коромыслом, а в ведрах высилось горкой простиранное бельё.

Лёжа ночью в постели, он явственно ощущал рядом Лизонькино плечо и даже ловил её дыхание. Потом, на какое-то время наступал в голове просвет, как с тяжёлого похмелья, и он остро понимал, не будет никакой Лизоньки. Ревел в подушку. Рычал по медвежьи, изливаясь слезами, благо дом на отшибе, и никто не слышал его стонов. И услышал, так и не понял бы — будто ветер громче завыл в тихую вроде ночь.

На страничке в «Одноклассниках» чуть не каждую неделю менял свою фотографию: и на каждой он снова был с Лизой, как и раньше: летом, осенью, зимой, весной. Он бы и закрыл свою страничку, да сыновья выходили по ней на связь, как было принято ещё при Лизе, и принятый этот порядок не хотел нарушать: всё должно остаться, как при ней.

После мартовских каникул, год спустя после смерти Лизы, торопливо шёл по коридору училища и увидел её, свою Косулю — яркую солнечную, без всяких намёков на болезнь.

— Лизанька! — бросился к ней и обнял свою родную, горячую, желанную…

Похоронили их рядом, как и мечтал он год назад.

— Обширный инфаркт, — рассказали детям в больнице. — Молниеносная смерть, невозможно было спасти.

— Не смог без Лизоньки… Не смог, — утирали слёзы бабы. — Позвала оттуда. Вишь, как бросился-то к ей, сердешный.

Унеси мои грехи

Больше всего Светке хотелось, чтобы пазик ехал побыстрее, а дымный город остался в воспоминаниях, и только. Сверкнули на солнышке за пыльными стёклами дорожные указатели, торопливо мелькнули фасонистые пятиэтажки военного гарнизона, соседствующие с убогими двухквартирниками.

«Скорей, скорей отсюда», — думала вчерашняя студентка. Она хваталась за поручень сиденья на щедрых выбоинах пригородной трассы и всё равно то и дело ощутимо задевала головой стекло сбоку.

Место своего назначения на комиссии в облздраве она выбирала по одному принципу — подальше от города, от суматохи и, главное, от разбившейся в осколочки студенческой любви. Плакать и страдать по поводу неудавшегося счастья она устала. А в комиссии по распределению только рады — в деревни особо никто не рвётся. Больше через влиятельных знакомых и приблатнённых искали места в городских больницах. Ни тех, ни других у Светки в родне не водилось.

Вот и поехала туда, куда Макар телят не гонял: в деревню со смешным названием Замакариха. И с жильём там, говорят, проблем не было — при фельдшерском пункте есть комната с печью, считай, малогабаритка. Светке, выросшей в пригороде Читы в обычном доме, это не казалось смертельным.

Пазик лихо мчал вдоль сопок, покрытых отцветающим багульником, и Светкина будущая жизнь в Замакарихе рисовалась теперь примерно таким же цветом — нежно-сиреневым, багуловым.

Первая остановка была в райцентре. Пока пассажиры обедали, ей в районной больнице оформили запись в трудовой, выдали фельдшерский саквояжик и ключ от фельдшерского пункта.

— Завтра и приступишь, — напутствовала главный врач, — народ уж замотал своими звонками. Полгода всего без фельдшера, а жалоб выше крыши! Отработать нужно три года! — строго глянула она на вновь прибывший кадр. — Санитарка там есть, пенсионерка наша, поможет обустроиться.

Проследив, как кадровик внесла запись в Светкину трудовую книжку, главврач черкнула кривульку, гулко шмякнула печать на номер приказа, полюбовалась оттиском и своей подписью и торжественно спрятала документ в сейф за спиной, перекрыв на мгновение этой спиной и сейф, и даже часть полки. Ключ хранилища прощально проскрипел в замке. Светкино будущее оказалось надёжно заперто в углу за спиной главврача, туго обтянутой белоснежным халатом шириною примерно в метр. Зато взамен был вручен ключик от медпункта.

Почти полдня ещё автобус пыхтел по забайкальским сопкам, наматывая на колёса дорогу. А окончательно выдохся, заглядывая в сёла справа и слева от основной трассы, собирая там немыслимую пыль в шторки, пассажирские кепки, платочки и сумки. Дверцы автобуса, как худые мехи, шумно вздыхали на ухабах, впуская в салон свежую дорожную пыль. Даже львиная шевелюра водителя покрылась серым облачком. От колдобин оно взлетало от волос и опускалась медленно, являя при свете солнышка хорошо заметный нимб над шоферской головой.

Водитель беспрестанно шутил, преимущественно с молодыми пассажирками, снайперски выцеливая в зеркало их глаза. Фикса на передних зубах, пожалуй, ослепляла встречный транспорт от его улыбок на собственные шутки.

В Замакарихе автобус остановился ровненько у крыльца медпункта.

— Больничка! Станция Березай, кому надо — вылезай!

Шофер, которого все звали по-свойски Васька-баламут, подмигнул на прощание и пообещал заезжать в каждом рейсе, измерять давление. На слове «давление» сделал такое ударение, что все пассажиры рассмеялись, стреляя глазами по ловконькой Светкиной фигурке. И она поскорее рванула из автобуса, злясь на хамоватого водителя. Ещё и едва не потеряла свою фельдшерскую амуницию, досадно зацепившуюся на выходе о подлокотник.

Поставив на облезлом крылечке больнички свой чемоданчик и дорожную сумку со справочниками среднего медперсонала на все случаи жизни, притулила туда же кожаную сумку фельдшера и минуты три ковырялась с замком.

— Уйди ты, чума безголовая! — послышалось сзади. Светка непроизвольно свела лопатки от окрика. — Уйди, а то щас как дам, — раздался недовольный голос совсем рядом, а потом прямо к ногам Светки подкатился пушистый кошак с наглыми глазищами. Следом появилась и хозяйка «Чумы безголовой» — седовласая бабка в платочке, властно взяла ключ и одним движением открыла замок:

— Он маленя неладный, замок этот. Кем и сделанный, по конец рук? Отопни эту заразу, а то собьёт с ног, бессовестный. — И сама же кончиком старенького тапка подвинула важного кота, усевшегося прямо у ног.

— Но, здоровенько, милая моя. С приездом! — схватила рюкзак и сумку и, не охнув, внесла их в медпункт. Поставив у столика на пол, проворно развернулась:

— Значить так. Дом — двухквартирник. За стенкой живу я с дедом, я же караулю твою половину. Тут и медпункт, и твоя квартирёшка. Маленькая, но твоя! Уборная в огородчике, — махнула она рукой куда-то за плечо. — Баню у меня топить будем. А я санитаркой до пенсии работала при фершале. Зовут меня тётка Арина.

— А меня Света, — только и успела вставить своё имя приезжая.

— А меня — тётка Катерина, — неожиданно раздался довольно зычный голос от соседней изгороди, через дорогу. Оттуда за встречей фельдшера уже велось пристальное соседское наблюдение. Забыв о неразвешанной стопке выстиранного белья, Катерина оценивала ситуацию, исходя из каких-то своих мерок.

— Пойдём, значить, Света, к нам, попьёшь чаю с дороги. А потом начнёшь обустраиваться. И не крути носом, пойдём. Дед у меня уж и чаю наварил, и картошки нажарил, поклюёшь. — И тётка Арина демонстративно отвернула Свету от бабки Катерины.

Светка и не думала крутить носом. Есть с дороги хотелось, а перспектива перехватить жареной картошки и вовсе окрылила. О продуктах из дома она и не подумала. Схватив ключ со столика, она рванула за тёткой Ариной.

— Не закрывай. Нихто тут не шкодит. Моды такой нету, — скомандовала та и пошла впереди.

В соседской квартире за столом с газетой в руках восседал дед, похожий на домового, — глянцевая лысинка в коричневых пятнах, будто мох на крепком камне, пушок над ушами, голубые улыбчивые глаза, почти спрятанные в бесчисленных морщинках. Светке почему-то вспомнился врубелевский Пан из иллюстрации в «Крестьянке».

При виде своей хозяйки и молодой стройной особы Пан бросил на стол газету, втянул живот, распрямил плечи и шагнул к ним. Выставив церемонно руку, похожую на суховатый корень старой лесины, представился:

— Ляксандр Петрович!

— Ой, куды там с добром! «Петрооович!» Дед Саня, да и всё, — осадила тётка Арина дедовы политесы. — Слава те, Господи! Встретила, — доложила бабка запросто иконе в углу и, перекрестившись, занялась столом.

Петрович поставил на стол сковородку с жареной картошкой, хозяйка споро налила чай. По кухне она крутилась, как заводная, то и дело отталкивая ногой кота с пути.

Нарезала хлеб, сало, занесла из сенцев чашку сметаны. Потом поставила на стол горочку блинов, которые стояли на закрайке печи и были такими уютно-тёплыми, источавшими кисловатый запах дрожжей, что у Светки защипало в глазах.

«Совсем как дома», — подумала она, присаживаясь на табуретку.

Дружным кружком по-семейному уселись за стол. Даже кошак, проскользнувший с крылечка в дом, поотирался у ног хозяйки, выпросил себе рыбы, припасённой для него в специальной чашке в холодильнике.

— Видал чо, гальянов клянчит. Душа винтом! Балует его Санька, — беззлобно ввела в курс дела тётка Арина. И тут же, без перехода, перескочила на волнующую её, видать, тему:

— Ты вот чего, девка. Стены-то у нас тонкие. Давай без кобеляжу, — поводила на столе вилочкой замысловатые узоры. — Прежняя-то докторица тут такое вытворяла, что хоть из дома беги. Хорошо, что уехала. — И подчеркнуто сурово положила вилку на стол, как бы выставляя шлагбаум между той фельдшерицей и этой.

— Понятно, тётя Арина, — рассмеялась Светка — Мне бы к работе привыкнуть. Учёба — одно, работа — другое.

— Известное дело. Все с этого начинают, — поддакнул и Петрович. Супруга строго глянула на него, мол, знаток! Дед молча схватился за газету, пряча усмешку в губах.

— Давай не стесняйся, а то внук прилетит с работы, и не успеешь, — подтолкнул он Светкину руку к сковороде. — Внук с нами живёт.

Ужин у соседей получился знатный. С холодным молоком, румяной жареной картошкой, блинами, намытой свежей зеленью первого лучка.

Придя в свои апартаменты, разительно отличавшиеся от пропитанных духом стряпни соседских стен, наскоро разложила у себя скромные пожитки, нагладила имевшимся в квартирке утюгом белоснежный халат. Полюбовалась стопочками своей одежды в почти пустом шкафу. Всё ей здесь нравилось. Даже эта суровая пустота на полках и в уголках радовала: у неё теперь своя взрослая жизнь и это ей теперь заполнять свои углы. И теперь в её шкафах и подушках не будет места слезам и переживаниям.

Наскоро побрякав умывальником, вчерашняя студентка упала в кровать. Засыпая уже, вспомнила, что надо было бы черкнуть матери письмецо, но сил уже не оставалось. «Можно и с почты завтра позвонить маме на работу», — только и успела подумать.

Едва коснулась подушки, как перед глазами снова замелькали сосны с островками припрятанного у стволов багульника, а под ногами, казалось, продолжали урчать внутренности усталого автобуса, переваривавшего дорогу.

А потом Светка куда-то стремительно провалилась, провалилась и выдернул её оттуда дикий петушиный крик.

Удивилась: «Откуда в автобусе петух?» — и открыла глаза.

На будильнике была половина пятого утра! Предвестники солнечных лучей только подсвечивали черемуху за окошком и голубенькие шторки, а само солнце, пожалуй, ещё только собиралось на работу и пока валялось за сопкой. Но петух жил своим временем!

— Да уж! — Света завернулась в одеяло поплотнее и проспала до самого будильника, приехавшего с нею в сумке — до семи утра.

Одеваясь, увидела в окно, как мимо забора проплыл на лошади веснушчатый пастух в порядком помятой широкополой шляпе.

Мычащие коровы торопливо, не особо нуждаясь в понуканиях, топали к степи, раскинувшейся за огородами. Задрав головы, втягивали ноздрями ветерок из-за поскотины. Пряные запахи влажной земли, преющей под солнечными лучами прошлогодней травы и первой, уже потянувшейся кверху зелени манили скотину на волю.

Минут через десять в дверь уже постучала тётя Арина. Со смешком прокричала из-за двери:

— Дохто-о-о-ор! Иди-ка чаюй с блинами, да за работу. Люди-то скоро пойдут. Им обещали с сёднишного дня приём.

— Неудобно, теть Арина. Я сварю сама. У меня тут всё необходимое есть! — путаясь в одёжках, прокричала Света.

— Иди-иди. Чо у тебя есть-то? Чайник и вода? Обзаведёшься хозяйством, продуктов прикупишь, потом и хозяйствуй отдельно, всё честь по чести.

Резон, конечно, в этом был. Кроме чайника, воды и пустой посуды, в Светкином жилье пока ничего не было. Продукты нужно было купить, разведав, где магазин.

Наскоро попив чаю у соседей, надела с вечера наглаженный халат, спрятала волосы под белый колпачок и, стараясь не волноваться, важно перешла в соседнюю комнату — на работу.

На крылечке медпункта, возле ещё не открытой двери, уже стояли пациенты: несколько пожилых женщин и двое парней.

К чести предыдущего фельдшера, документация и инвентарь были в образцовом порядке. Но в очереди на крылечке назревал шумок.

— Вы ж у нас, дамы, кто? Пенсионерки! Во-от, а мы — рабочий класс. Нам в рейс. Мы мигом, — басили мужские голоса.

Не успела Света повязать поясок на свой форменный халат, как в кабинет вошли два парня, которых будто нарочно собрали для демонстрации вариантов сельского мужского ассортимента: один блондин, с выгоревшими на солнце белыми волосами и раскрасневшимся на солнце носом, второй — жгучий брюнет с орлиным носом. Он у него соперничал длиной с козырьком кепки, сшитой из пестренького ситца.

— Доктор! Спасите, — с ходу начал брюнет.

— Погоди, Колян, я первый, — дергал его за рукав блондин.

— Стёп, не дергайся, пока в обморок не упал, — рассердился брюнет.

— Погодите. Что случилось? Успокойтесь, — насторожилась молодая фельдшерица, потому что опыта у неё было кот наплакал: медсестринский, да и тот в детском отделении. Успокаивало, что первый пациент, по крайней мере, не с преждевременными родами.

— Перегрелись на солнце вчера, а нам в рейс. Видите, у Стёпки даже нос обгорел, наверное, температура, — начал брюнет, отодвигая Стёпку на кушетку. А сам подошёл вплотную к Свете настолько, то она была вынуждена отступить. Потом, спохватившись, что именно она — хозяйка помещения, отодвинула пальцем сопровождающего:

— Давайте вы подождете на крылечке. А я осмотрю больного… — начала было командовать ситуацией.

— Не-не! Вы меня послушайте, я в рейс, а он подождёт. — И Колян стремительно сорвал с себя футболку.

— Совершенно не нужно раздеваться, давайте смерим давление, и можете быть свободны.

— Нет, вы меня послушайте! Я ж тоже перегрелся, — наступал он на неё, демонстративно поигрывая мышцами груди. Мышцы были хороши: не заморенный науками студент, а вполне сформировавшийся сельский Геракл.

— Коль! Погодь маленя, — ожил до этого молчавший Стёпка. — Мне надо скорей осмотр да в рейс. — Голос у него был низкий, с хрипотцой, очень походивший на голос Светкиного любимого актёра — Караченцова.

— Чо это «погодь». И мне в рейс! — снова напористо приближался к фельдшеру чернявый.

— Ой, рейс! Доярок за огороды вывезти. Не смеши. А мне-то в райцентр! — мотнул своим обгоревшим на солнце носом Стёпка в сторону дороги из села.

— Доярки, между прочим, — живые существа, — загорячился брюнет. — А ты доски везёшь. И отойди, а то подвину.

— Колян, я те «подвину»! — угрожающе стал подыматься с кушетки Степан. Светлые его брови, нос картошкой, соломенные вихры как-то не вязались с угрожающим тоном. Хотя то, как парни пошли друг на друга, сомнений не оставляло: шутливая, на первый взгляд, перепалка перерастала во что-то серьёзное. Света всерьёз опасалась, как бы местные хулиганы (она была убеждена, что это были самые что ни на есть отпетые хулиганы!) не разнесли вдребезги шаткие столики-полочки медпункта. Чего-чего, а драк в общаге повидала более чем достаточно. Струсила и, закусив трясущуюся губу, метнулась разнимать сельских гладиаторов. Оторвав Стёпку от Кольки, неожиданно оказалась между ними, как в клетке с двумя львами.

Парни зажали её в «коробочку», пытаясь через неё дотянуться друг до друга, попутно проверяя упругость её плеч и бёдер, и довольно лыбились. Потом, видя, что Светка вот-вот заревёт, рассмеялись и стремительно смылись из медпункта.

Обескураженная «доктор» поправила сбитый в потасовке фельдшерский колпачок и халатик. Переведя дыхание, вышла на крылечко, где наверняка должны быть посетители. Но там уже никого. Остались только старые знакомые: баба Арина и соседка её, Катерина, с любопытством ожидавшие итога схватки между внуками.

— Твой-то побойчей, — уважительно вынесла вердикт Арина.

— А твой зато видный, плечистый, — подхвалила бабка Катерина — Отправляла своего вчера встретить фершалицу с автобуса. Говорю, донеси чемодан, не переломишься. Лень! Одно слово — лень. Твой, поди, уведёт девку.

— Ой, караул! Рот раззявила да любуюсь! Опара-то убежит, — вспомнила вдруг Арина про прикрытый наквашенником таз с опарой. — Пироги ведь завела с утра.

— Чо это ты, без заделья? — удивилась Катерина.

— Батьке сегодня уж двадцать лет как нету. Помянуть надо…

— Хорошо тебе, хошь знаешь, где лежит, когда помёр. К могилочке сбегаешь. А моёва-то как увезли в тридцать семом, так и следушка не осталось, — всхлипнула соседка, скорая на слёзы. — Как спомню мамины рассказы, так и реву. Сама-то шипко маленька была, а она-то всё плакала. Шипко горько ей было, что один из тех, кто увозил-то, с нашей же деревни был. Ох, бединуу-у-ушка… — завытирала слёзы Катерина.

— Не реви, милая моя. Не реви, каво уж теперь. Спеку, да обоих и помянем.

Арина шустренько метнулась в сторону своей ограды, с сеней уже слыша кислый хлебный дух. Квашня и впрямь уже подняла полотенце. Задержись ещё минут пять бабки у крылечка — и лови потом тесто по столу!

Катерина, сокрушённо мотая головой, подалась в своё подворье. По пути занесла дров в баню и двинулась к крылечку.

Но, обнаружив, что и Арина ушла, круто развернулась и потопала обратно к медпункту. Вылезшая майская трава смягчала шаги, шла она тихонько, пробуя землю впереди себя носком обуви, будто боялась оступиться и упасть в эти радостные зелёные щётки своим осенним старушечьим телом.

Взойдя на крылечко медпункта, ещё раз оглянулась на Аринин двор и, не постучавшись, вошла внутрь медпункта.

— Света, доченька, худо мне, — одышливо присвистывая всей грудью, начала она. Потом медленно осела на кушетку, широко расставила для основательности ноги в коричневых чулках, затейливой гармошкой спустившихся на калоши.

— Что случилось, бабуля? Рассказывайте. — Фельдшер уже пришла в себя после показательных выступлений местных парней. И решила, что уж настоящему-то больному, то есть бабке Кате, она уделит максимум внимания и своих знаний.

— Карточка у вас есть?

— Ой, погоди ты с карточкой. С людями надо говорить, а не гумажки рассматривать. В дыхалке чо-то свистит, грудь распирает. Ой, худо-о-о, ажно лихотит. — От волнения баба Катя встала и начала ходить.

— Присядьте. Присядьте прямо тут! Сейчас я вам давление измерю. — Заволновавшаяся Света взяла тонометр и, обхватив манжетой сухонькую руку бабы Кати, заработала «грушей». К счастью, давление не грозило вылететь за рамки шкалы. Да и свист из груди бабы Кати стал поскромнее, не такой разбойничий, как вначале.

— Он какие руки-то у тебя внимательны, так и ходют, так и ходют по-учёному. Видать, на пятерки училась! — залюбовалась повеселевшая болезная молодой фельдшерицей.

— Да не жалуюсь, троек не было. Вы не волнуйтесь. Дышите спокойно, — повеселела и Света, боявшаяся криза или, не дай бог, инфаркта в первый свой рабочий день.

— А родители живы-здоровы? Хто будут? — любопытничала соседка.

— На железной дороге оба работают. Мама в управлении, отец водит локомотив… Вы таблеточку под язык всё-таки положите, — попутно прослушав пульс, сунула таблетку старушке.

— Вот вишь, какая молодечик. Прям как подарок нам, — старательно обихаживая валидолку языком, как лампасейку, баба Катя совсем отвлеклась от болезни:

— Дак ведь сразу легче стало. Погляди-ка. А не замужем ишо?

— Нет, что вы. Какой замуж! Учёба сложная. Пока не до замужестваа.

— Вот я и говорю. Прям как найденная тут, — окончательно взяла быка за рога Катерина: — У нас ведь тут ребят-то вал, а невесты-то все в город укатили. Хошь волком вой. А парню, ему догляд нужон, а то разбалуется! Двадцать пять — это, шшитай, уж перестарок. В ранешно время уж по трое ребятёшек было.

— Это так. Фамилию-то назовите, я в карточке запись пока сделаю. — Успокоившаяся Светлана подошла к картотеке.

— Григорьева Катерина Васильевна я, извесно дело. Вот Колька у меня. Тоже, между прочим, выучился, автошколу ДОСААФ закончил, — многозначительно повысила она голос на названии Колькиного места учёбы, — а покуль не женился. Можа, ишо где поучится. Хотя уж пора бы, пора… — И испытующе поглядела на Светлану. Автошкола ДОСААФ, по старушечьему разумению, должна была произвести неизгладимое впечатление. Потом перевела взгляд сначала на обшарпанные половицы, потом на свои калошки и подчёркнуто безразлично спросила: — А ухажёра-то нету дома?

— Нет. Нету. Откуда ему взяться.

— Вот и бравенько. А пойдём-ка ко мне домой, у меня и блины с утра слаженные. — Посчитав вопрос решённым, Катерина поднялась.

— Ну что вы. Я ж на работе, — улыбнулась Светлана, поняв, к чему была «болезнь» бабы Кати.

— Ой, брось ты. К тебе сегодня никто и не придёт. Ребяты уже были. И я пришла. А Аринке — ей сроду ничо не сделаетца… За всю жизнь ни одной таблетки не выпила. Закрывай свою богадельню, и ко мне. — И, приобняв докторицу за талию, повернула её к двери. Света растерялась от такого напора. И обидеть старушку неудобно, и уходить с поста в первый свой рабочий день — не очень правильно. Спасла её в этой скользкой ситуации бабка Арина.

— Света, доча! — заполошным баском закричала она из своей ограды. — Брось ты эту хворую. Её ишо и лопатой до инвалидности не приведёшь. Тут мне худо, шагнуть не могу. Тырка по лопасти проехала, нога в вертуке отказала!

— Когда это успела в аварию попасть? Чо заблажила-то? — подозрительно заинтересовалась соседка.

— Тритёводни ишо. А сёдни вот как вступило: не шагнуть! — Бабкин голос из-за забора слабел с каждой минутой.

— А что такое «тырка?» А «лопасть?» А, баб Катя? — вполголоса попыталась сориентироваться в мудрёной болезни Света. — И вертук?!

Окончательно выздоровевшая Катерина Васильевна, потуже затянув на затылке узелок платочка, разворчалась:

— Во-от, а ишо, говоришь, на пятёрки училась! Колесо тележно ей по ноге проехало, а нога-то отказала ходить, отнялась. Иди, милая… Иди, догляди её, она ведь заваливатца теперь будет на кажном шагу. Так-то она хлёско ишо бегает, не угонисся, карахтерная на ногу. Жалко, если сядет. А про Стёпку-то, внука, говорить начнёт, расхваливать, дак не слухай… Балабол он! Хулюган. Под Святки так ахнул бревном мне в угол дома, щекатурка упала! Кутью бил!

Не дойдя до своей калитки, обернулась и ещё раз предостерегла ворчливо:

— Хулюган!

Положив в саквояжик нужные, по её разумению, для лечения «вертука» медикаменты, Света шагнула к бабе Арине, втайне надеясь, что уж та точно не симулянтка, как трое первых в этот день посетителей.

Не прошло и пяти минут, как баба Катя без всяких признаков недавнего недуга метнулась по каким-то задельям в улицу и ненароком глянула в окошко в доме Арины.

— Так и есть! Опять, однако, невеста мимо!

«Невеста» мирно чаевала за столом с дедом Саней и бабкой Ариной, заливаясь смехом: видать, хозяин вспоминал чего-то из своей явно боевой молодости. Да и бабка Арина сидела за столом пряменько, горделиво держала голову, как под короной, а не под деревенским платком, и никакая старушечья хворь её не кособочила.

Изредка пылили по улицам вёрткие грузовички, а чаще сновали мотоциклы — привычная деревенскому народу техника, одинаково любимая и стариками, и молодыми, и даже пацанвой. Для них владение отцовским старым «Ковровцем» или фасонистым «Восходом» было сродни умению езды на велике: если тебе 11–14 лет, у тебя есть ноги и руки — ты просто обязан уметь ездить на отцовском железном коне.

Видя порой краешком глаза в окно этих мотоциклистов, Светка приходила в ужас: не дай бог, кто-то упадёт с этой трескучей техники! Ребятня летала и по просёлочной дороге, и через мосток, где видна была ещё одна улочка, уходящая своим краем в лес.

Село наискосок перечеркивала мелкая, но быстрая Макариха — украшенная лохматыми чёлками вербы с обеих берегов речушка. В тальниках, судя по мелькающим удочкам, сидели деревенские рыбаки.

Глядя на мелких гольянчиков и пескарей в плошке кота, с одного раза можно догадаться, что и дед Саня — любитель рыбалки посреди села. Душевно было у стариков, да ещё и тазик стряпни с собой дали, утром чай попить. Как ни отнекивалась Света, постряпушки пришлось нести домой перед собой в вытянутых руках. Их запах приятно украсил казённость её комнатушки.

— Нет, что ни говори, работа в деревне в радость, — улыбалась она своему отражению в зеркале.

Первый день работы принёс Светке только хорошее. Даже утреннее недоразумение, во время которого её слегка помяли и потискали, к вечеру казалось не досадным, а смешным. Тем более о внуке Стёпке за соседским столом было рассказано столько хорошего и смешного, что он показался уже вполне милым.

Днём Стёпка был на работе, поэтому пришлось приезжей верить на слово старикам. А уж районная газета с его портретом и очерком об уборочной на первой странице и вовсе была призвана доконать городскую «докторшу».

Остатки дня Светлана приводила в порядок подзапущенную картотеку, проверяла графики соблюдения прививок, писала первоочередные планы, проверяла списки хронически больных, в общем, занималась бумажной работой, с радостью и любопытством поглядывая в окно в надежде на какого-нибудь случайного больного. Никого! Как специально! Какая-то хронически здоровая деревня ей досталась, что ли…

Ловила себя на мысли, что готова даже выйти из дома и погонять на велике. Или осмелиться и сесть на настоящую лошадь!

В общем, планы были вполне сельские и житейские. Спохватившись, бросилась в магазинчик, что увидела неподалёку, и подкупила себе продуктов.

— Соседи, конечно, хорошо, но ведь у них не столовая, — пристыдила Светка саму себя, вспомнив о баб Арининых блинах и сметане. Бычки в томате с отварной соседской картошкой тоже были ничего!

Прикупила себе в «Смешторге», именно так он и назывался, и продуктов, и кое-что по необходимой хозяйственной мелочовке, которой не оказалось под рукой, забежала в отделение связи и созвонилась с домом. Заодно познакомилась с заведующей почтой — седой смешливой Тамарой Васильевной и хорошенькой почтальонкой Ленкой — тоненькой, черноглазой девчонкой, приехавшей погостить до сентября к родным. Тамара Васильевна доводилась ей тёткой, и Ленка ей помогала в сортировке газет и писем.

Ленка дала приезжей честное слово, что покажет все местные грибные и ягодные места и местную купальню. Потом Ленка проводила Свету до дома, рассказав по пути о местных жителях и достопримечательностях.

Вечером Света уже чувствовала себя практически аборигеном: знала, в котором часу погонят мимо стадо домой, как будет выглядеть веснушчатый пастух Серёга, которого все зовут «ковбой Мальборо», чьих он будет, и насколько громко будут встречать коров собаки со всей округи, и чью собаку следует остерегаться.

Знала даже, с какой скоростью промчатся мимо Колькин газик и Стёпкин зилок.

Дед Саня моментально и накрепко обучил Свету всем тонкостям автомобильной промышленности страны и местного колхоза, в частности:

— Если сначала курицу задавит, а потом так тормозами будто «Кы-ы-ы-ыш-ш-ш» сказал — значит, Стёпка на своём, а если куры орут и «кш-ш-ш» нет — значит, Колька летит.

Под вечер парни появились дома. А когда стемнело, уселись в аккурат на брёвна напротив Светкиной квартиры. Светка притихла в своей комнатке, не зная, как реагировать.

И вдруг вопли «Бони-М», надоевшего в общаге до тошноты, разнеслись во всей округе. И тишина деревенского вечера, который так разительно отличался от городского, была разрушена. «Варвара жарит кур», — вовсю измывались над непонятным языком парни и укатывались со смеху, залихватски перебивая солистов.

«Концерт» длился минут пятнадцать. Появившиеся бабки заправскими участковыми прекратили всю эту музыку, потребовав прекратить изгальство, пообещав поломать «чёртову балалайку» и оборвать «женилки». Что уж было страшней из всего этого, но концерт быстро затих.

Утро следующего дня свалилось на Светкину голову так же рано, как и предыдущее: солнечными лучами, запутавшимися в голубых подшторниках, заполошным криком петуха.

Новорожденные листочки черемухи уже распрямили свои зелёные лёгкие и дышали свежим утренним ветерком, с радостным шелестом переговаривались с воробьями и настойчиво оглаживали стекло лёгкими касаниями, отчего по занавескам струилась веселая рябь. Чуть позже мычание коров за окном заглушилось шумом первой проехавшей автомашины. Ещё до звонка будильника Света выскочила из постели, умылась и выскочила на крылечко. Наблюдать каждый раз восход солнца и пробуждение дня было упоительно.

— Какая ж красотень! — шумно выдохнула Света, вспоминая унылые утренние подъемы в студенчестве. Ни одного такого городского утра, напоенного красками и звуками, она не помнила.

К началу рабочего дня на крылечке никого не было. Довольная фельдшер снова взялась за картотеку и составление прививочных списков.

По окну мелькнула тень от явно высокого человека, и тут же раздался стук в дверь.

— Да, да, входите, — обрадованно пригласила Света, которой не терпелось кого-то полечить.

В медпункт, старательно вытирая ноги, зашел мужчина лет тридцати, который слегка сутулился, скрывая гренадёрский рост.

— Присаживайтесь. Фамилия?

Мужчина опустился на кушетку, оберегая при этом ногу.

— Семён Писаренко, из строительной бригады.

— Что случилось?

— Да вот спрыгнул с крыши во время ремонта, да на доску с гвоздём. Думал — лёгонько, хватился, а крови уж полсапога.

— Ой! Снимайте сапог скорее!

— Да я уж помыл ногу-то в бочке, перевязал сам как смог. А мужики пугают столбняком. Говорят, сыворотку какую-то надо вколоть. Вы уж поставьте, а то прикинется болячка. А нам телятник срочно надо перекрыть, покуда дождей нет.

Уложив долговязого строителя на кушетку, Света сняла домашнюю повязку, внимательно осмотрела рану на стопе, промыла перекисью, обработала и крепко перевязала. Набрав в шприц препарат, не оборачиваясь, попросила:

— Раздевайтесь. Сейчас укольчик поставим.

Усевшись, Сенька расстегнул рубашку, оголил плечо, но Света остановила:

— Давайте в ягодичную мышцу.

— Каво? От придумала… — Покрасневший Сенька расстегнул ремень брюк. Но, как только Света приблизилась со шприцом, неожиданно побледнев, мягко свалился на кушетку.

Обескураженная фельдшер от неожиданности ойкнула, бросила шприц на лоток и стала торопливо искать нашатырь, который, как назло, куда-то запропастился. Успела ослабить ворот рубашки и со смоченным нашатырём шариком приблизилась к Семёну. И именно в это время в двери медпункта влетела молодая рассерженная женщина, раскрасневшаяся от бега:

— Так я и знала! Бессовестная. Ещё и халат напялила! — заявила она. Запыхавшись, оттолкнула Свету от Семёна.

— Погодите, в чём дело? Не мешайте мне! — Света взялась за ремень брюк, приспустив их, ловко вогнала сыворотку в положенное место.

— Я покажу, не мешайте! Ты зачем мужика моего раздела? Ещё и штаны снимать! Он просто ногу… — крутила она толстым пальчиком у носа докторши… — ногу гвоздём поранил! До этого тут была одна! Ишь ты, шалава! Нашлась на нашу голову! — выпаливала она обидные фразы прямо в лицо Свете, тряся при этом взмокшими от пота кудряшками.

— Да я хотела поставить укол противостолбнячный, а он упал, — пыталась было прояснить ситуацию Света, от обиды раскрасневшаяся не хуже незваной гостьи.

— Знаю я ваш укол! Вишь, зачастил тут! — затрясла жена за плечо Семёна: — Вчера ремонтом интересовался, сегодня уж развалился здесь, — оттолкнула горячим бедром Свету в сторону окна.

— Погодите, дайте, я приведу его в чувство! — буквально заорала Света и бросилась с ваткой в руке к Семёну. Тот, уловив нашатырь, открыл глаза, замотал головой, пытаясь понять, что произошло. Наваждение в виде ревущей жены не исчезало, и он устало опустился на кушетку снова, поплотнее запахнув ресницы.

— Я тебе приведу. Я вас обоих приведу! — никак не успокаивалась ревнивица, подступая так близко, что были видны мелкие капельки пота под глазами.

Неизвестно, чем бы это всё окончилось, если бы в историю сражения не вмешались неожиданные силы с фланга. Подкрепление обозначило себя ещё более громкими воплями, появившись перед медпунктом на боевой сельской тачке для мусора. Упираясь калошами в землю, толкала перед собой тачку уже знакомая Светке баба Катя. Побуревшее от натуги лицо залилось потом, платок сбился на самую макушку и выглядел более пиратской повязкой, чем смиренным старушечьим платом. На тачке восседала ещё одна старушка, худенькая до невозможности, но с отёчным раскрасневшимся лицом, заплывшим правым глазом и несуразно большой нижней губой, тоже нездорово распухшей.

Бабка Катя, привёзшая её, рассерженно толкнула крикливую ревнивицу:

— Уйди, полоротая! Фершал тут для дела приставлен, а ты со своими поревнушками! Она, между прочим, с Колькой моим сухарит. Иди-иди, Лизавета, тут, вишь, Людмилка наша того гляди глаза закатит…

Лизавета, так и не смирившись, бросилась прочь, размазывая слёзы по широким щекам:

— Ну, приди только домой, кобель, приди.

Света, тоже в слезах от несправедливости бабского оговора, снова сунула нашатырь строителю. Сенька, придя в себя окончательно, растерянно оглянулся.

Рассердившаяся не на шутку баба Катя командовала:

— Иди свою дурочку догоняй. Да, не дай бог, окошки вышшалкает докторше в доме. Я палномоченному скажу. Ей двадцать четыре часа дадут, штоб выехала с деремни!

Прихрамывая, Сенька понуро зашагал с крылечка в сторону калитки, вяло цыкнув на бросившуюся было за ним собачонку.

— А вы кого тут доставили и молчите? — Встрепенувшись, Светланка схватилась, как за соломинку, за исполнение своих непосредственных задач, к которым, собственно, и приставлена была. Порывисто, совсем по-детски всхлипнула, задавливая в себе слёзы, и приступила с расспросами к отёчной старушонке на тачке:

— Что с вами?

— Дак разве тут успеешь слово вставить? — развела руками баба Катя. — А Людмилку-то и не расспрашивай. Молчит после больницы. Пошти уж третий год ни тык, ни мык, паларизованая она, кровоизлияние было.

Несчастная бабка Людмилка, мыча, показывала то на лицо, то на небо. Света вопрошающе поглядела на сопровождающую.

— Вот ведь дурочка-то, Людмилка! — продолжала баба Катя, утерев пот с лица платком и заново покрепче повязав: — Дак задумала умирать. Не ходит ведь толком пошти три года. Внука на вышку загнала, штоб он оттуда старые вешши поскидал. Мол, помру, а манаток полный чердак.

Бабка Люда отчаянно жестикулируя, подтвердила всё жестами.

— И что дальше-то? — Света, никак не понимая причин, начала нервничать.

— Внук ей валенки старые кидает с вышки, а в одном — осинник, видать, был, — повышает голос баба Катя, будто разговаривает с полупарализованной Людмилкой, а не с умницей-докторшей: — Но и осы-то тучей с этого валенка да на Людмилку. Накусали её не знай скоко раз. А та забыла про свою каталку да удирать! Убежала к самой речке! Вот лицо и заплыло, а ноги оттуда не несут. Пришлось вот на тачке — хорошо, с краю деревни была у Петра. Как бы худо не сделалось, можа, какой укол ей?

— Что же вы молчите-то! Про ревность тут разговоры. Ей срочно укол ставить нужно! Ведь может и шок анафилактический развиться… Как себя чувствуете? Дышать не трудно? Не жарко? Сейчас мы ей укольчик. Везите её срочно к крылечку — и на кушетку.

— Сама дойду, — буркнула вдруг «немая». Не обращая внимания на замолчавших людей, выкарабкалась из тачки, придержавшись за подол Катерины, и медленно заковыляла к крыльцу. Бабка Катерина, судя по разинутому рту и выражению глаз, тоже потеряла дар речи.

— Думала ж, помру, к чертям шабаччим, — шепелявит Людмилка. — А манаток, как у цыгана в кибитке… А тут эти чёртовы осы! Коляска завязла в воротах, но не помирать же от ос! Схватилась да побежала. Забыла, што не ходячая… Бегу… Думаю: чо творю, чо творю? Я ж не ходячая! А они меня жучут! Дак и в шшаку, и в бровь, и лытки всё посъели. Реву невголось, а она язва, даже за язык и то кусила!

— Дак ты приставлялась, чо ли? Што немая, да не ходячая, — подозрительно поинтересовалась баба Катя.

— Тьфу на тебя. Рази можно? Это, видать, осы меня вылечили, — прошамкала пострадавшая. После чего со всеми мерами предосторожности бережно была заведена в медпункт.

— Во-о, а я, как дурочка, её с полкилометра пёрла на тачке на этой! — сокрушённо выдохнула Катерина и, узрев подошедшую на шум Арину, во второй раз начала пересказывать историю про ос, утирая пот снятым платком.

Арина только руками взмахивала от удивления: болезненность бабки Людмилки была в деревне у всех на виду. Замолчавшая старуха сиднем посиживала дома и если уж изредка перемещалась по деревне, то только на специальной каталке, которую достали по большому знакомству в городе дети Людмилки. Обретение речи и движения несчастной сиделицей было сродни воскрешению Лазаря — о чём и перешёптывались удивлённые подружки, пока в медпункте шли процедуры.

Из открытой форточки периодически возносились хриплые стоны и выкрики болящей. Старухи примолкли, многозначительно переглянулись.

— В уборну! — выйдя на крыльцо, каркнула осипшим голосом бабка Людмилка.

— Каво? — Катерина всё ещё не могла взять в толк, что Людмилка теперь практически здорова.

— Глухня! В уборну, говорю, хочу. Вези скорей!

— Нет, паря. Иди! Я тебя поддоржу и шагай сама, покуда ходули твои шавелются. У меня вся спина от тебя отнялась. Давай-давай, пошли. А ты, Арин, телегу Петру укати, покуль я эту притворшицу домой сопровожу.

Светлана, выйдя на крылечко, только головой качнула: все её пациенты довольно бодро семенили по улице, и пустая тачка, которую волокла бабка Арина, радостно погромыхивала на ямках, поднимая пыль.

Пока на горизонте не было ни одного болезного, Светка позволила себе потянуться всем телом, с наслаждением вдыхая запахи летней зелени. Беленький халатик при этом так художественно обрисовал её изгибы, что глаза подошедшего от своего дома деда Сани сверкнули, как у кота под столом. Смолчал, только кашлянул сзади. Света обернулась:

— У вас-то всё нормально, Сан Петрович? На что-то жалуетесь?

— На старуху, моя хорошая. По девкам не разрешат бегать, — хохотнул сосед. Кое-как оторвав взгляд от голых коленок Светланы, завёл разговор:

— Ты, милая моя, ухажера-то в городе не оставила?

— Ой, дядь Саня! Знакомая песня, — с облегчением рассмеялась фельдшерица. — Не оставила, нету, некогда! Стёпка точно лучше Кольки! Колька — балабол, а Степка — луччий шофёр и у его награды. И в газете про него пишут!

— Награда, милая моя, награде рознь. Смеёсся вот. Вон, наш парторг знаешь, как награду получил? — И, не сдержавшись, первый захохотал.

— Про награду парторга мне ещё никто не говорил. И за него тоже сватаете?

— Оборони Бох! Во-первых строках сообщаю, што он женат. Хотя, к слову, до вашего брата охотник. На всяк случай коленками вот так не сверькай, если придется с ним свидеться. К той нашей фершалице шипко неравнодушен был. Один раз моя старуха на его ведро воды после стирки вылила, будто не видела, что под забором постаивал, в гости хотел зайти.

— А про награду-то, дядь Сань? Интересно ж.

— Дело было к юбилею Великого Октября. Награды многим светили — урожай по осени хороший был. Погода тот год браво подфартила. А ему шипко уж охота было не знак «Победитель соцсоревнования» или «Ударник пятилетки», как всем, а орден «Знак Почёта». Да на ВДНХ съездить от колхоза на халяву. Во-о-о.

— И что? — Света даже привстала.

— Поехал он в область, к инструктору обкома, что по наградам гумаги составляла. Мёду набрал, зверинки, самогону — вечерок скоротать, она вдовая. Приежжат, а у ей канализацию прорвало в фатере. Приехал, как нарошно, к обеду. Ну, мужик в доме! Разве цаца городская будет руки пачкать? Вот и вожжался с говнищем до темна. Орден, правда, получил к Семому ноября… Но! — Дед назидательно поднял палец. — Про это дело колхозники узнали, да и посмеиваются… Мол, от какого это ордена назьмом городским прёт…

— А как узнали-то?

— А у нас разве скроешь? Сам же и проболтался. Когда обратно ехал, хоть и постирался в городе, а несло за версту. Да бог с ней, с наградой. У нас щас другая беда. Колхоз-то едва живой. Прям беда! Коров сокращают! Всё какой-то бартер. Запчастей ни на трактора, ни на машины. Зарплату, как в ранешны времена, пшеницей дают. Худо дело, девка.

— Да слыхала, дядь Сань, не с луны прилетела. Вот почему так, а? Городу есть-то всегда надо? — Света присела с Петровичем на скамеечку у крылечка.

— Не знай, почему так. Будто там, вверху, и не подозревают, что пшеничку-то вырастить — солярка нужна. На солярку цены подняли. А за пшеничку нам — копейки. В ранешно время бы за такое такой спрос учинили, что сразу бы всё нашлось, а сейчас — попустительство одно. Тогда ведь разутые, раздетые, а план за пятилетку перевыполняли. А тут всё есть, а колхоз рушится. Не пойму ничего!

— А в городе тоже не сладко. Камвольный, говорят, едва дышит и Машзавод лихорадит. Работы нету.

— Вот и говорю, порядку не стало. Машзавод-то ещё до войны поставили. А сейчас нате — доруководились! На носу девяностый год, а мы без войны всё теряем. У нас там полдеревни работает. — Дед Саня замолчал, сердито растирая плечо.

— А мы тут с внуками. И те скоро убегут. Вот и присватываемся к тебе все: женится внук, значит — тут останется. Ты ж теперь коло нас, как привязанная. За городского замуж даже не думай — не отдадим! — Окончательно расставив точки над политической ситуацией, дед подался к дому, углядев возвращающихся старух.

А Света, включив утюг, принялась наглаживать ещё не развешанные шторы, чему-то улыбаясь при этом.

Потом накипятила в ведре воды, постирала халатик и личные вещички, и только собралась нагреть воды ещё, как из розетки, куда было сунулась с вилкой кипятильника, полыхнул синий язычок. Вскрикнув, замахала рукой — показалось, что даже руку обожгло. Отставив руку в сторону, Света полюбовалась на отменный тремор: рука тряслась, как для пособия по Паркинсону.

И именно в это время мимо окошек торопливыми шагами прошёл домой Степан. Светлые вихры золотило солнышко, не особо торопившееся на ночёвку. А уши, подсвеченные вечерним заревом, смешно полыхали, как пионерский костёр. Не заметить его было просто невозможно:

— Степаан! Вас просто Бог послал! У меня в сейчас в розетке как щёлкнет! И дым из розетки! А я ведь в этом не разбираюсь, — торопливо окликнула его Света с крылечка.

— Делов-то! Я тут как раз мимо проходил. Вот угощайся! — Стёпка щедро сыпанул в ладони, которые она едва успела подставить, барбариски. — Я щас, я мигом! — И скрылся в квартире.

— Кто ж тут так насоединял? Погоди, я сейчас ещё под патроном лампочку гляну, что-то мне не нравится, как она мигает. Говорил же мне дед, чтоб доглядел, мол, всё на соплях уже!

Крутнувшись к дому, принёс стремяночку и заодно поменял что-то под потолком. Делать особо не спешил, или уж по натуре небыстрый, или же попросту не хотелось уходить из маленькой квартирки. Светка уже разорила полгорсти конфет.

Спустившись на пол, соседский мастер почесал затылок и решительно сказал:

— Надо все розетки проверить. Не дай бог саданёт, к нам потом спрос — не сберегли доктора. — И, не ожидая возражений или согласия, прошёл в другую комнату.

Света, довольная, что проблема решилась, как по заказу, двинулась следом, исподволь любуясь широкими плечами и ручищами Степана.

— Никто не обижает тебя?

— Не-ет. Наоборот, — улыбнулась она соседу.

— Что наоборот? — испугался Степан. — Пристаёт кто?

— Не-е-е-ет. Уважительные все.

— А Колька? С пряниками не подкатывал?

— Нет. А почему с пряниками?

— Дак он у нас прянишная душа. Без них никуда. — Стёпка улыбнулся, вспомнив про давние Колькины причуды, и пошёл с ревизией электропроводки по всему периметру.

А Света, прихватив выстиранное, стремглав бросилась в ограду. Халату следовало до утра хорошенько просохнуть, а она и не подумала вывесить его на верёвки на солнышко. Развешивая бельё, заметила макушку Николая. Присев на скамейку у ворот, он краешком глаза примечал движение в ограде. И, увидев Светлану, демонстративно отвернулся к речке и начал насвистывать мелодию из известного мультика — песенку из «Бременских музыкантов».

Колька был при полном параде: современная рубаха с белыми погончиками, которые так удачно подчеркнули цвет волос, и кепка из джинсы. Прослушав знаменитый «бременский» мотив, Света не удержалась и зааплодировала, а потом, привстав на чурку у забора, выглянула сверху на довольнющего Николая. Тот, увидев её, разулыбался ещё шире.

— А что, трубадуры в вашей деревне вот так запросто ходят и насвистывают серенады?

— Не, ну а чо? Потрубадурить нельзя? В кино ты не слишком бежишь, вот на серенаду только и выглянула.

Появившийся на крыльце Степан недовольно буркнул:

— Ты это, Трубадур, трубу не боишься потерять?

— А ты чего тут? Что-то я у завгара не видел путевку на рейс в медпункт.

— Помочь меня попросили! А ты вот чего припёрся?

— Стёпа-а, ну зачем ты так? Человек просто так проходил, да ещё и песню спел, — похвалила Светка заметно сникшего Николая, — Николай, да ты просто артист!

— Намёки понял. Не дурак. «Стё-ё-ёпа», — ехидно передразнил он Светкины интонации. А потом размашисто зашагал в сторону реки.

— Ой, Степан! Ушёл он. И забыл на скамеечке, — бросилась к месту, откуда сорвался Николай, и обнаружила там кулёк, из которого просыпались пряники. Стёпка машинально взял один и с удовольствием зажевал мятную мякоть.

— Хороший он, Колька-то. Правда! Друг мой закадычный! Жалко, ты одна к нам в деревню приехала, без подружки. А то бы мы её тоже быстро замуж отдали!

— Как у вас тут всё просто. «Тоже», — главное!

— А чего мудрить? В город махнуть — большого ума не надо. А кому деревню оставить? Да и не люблю я город. Тут у нас вон какая красота. Это ты ещё за речкой не была. Скоро саранки пойдут. Кукушкины башмачки. Эх, разве в городе такое увидишь?

Стёпкино лицо опять раскраснелось, — неловко стало, что цветочками восхищается, будто он уже сейчас показывал свои заречные красоты.

— Вот только комары донимают. Так это потому что речка рядом. Сейчас стемнеет, лягухи концерт закатят. Слыхала хоть раз? Бери кофту, пойдём слушать.

Света шагнула в квартиру, а Стёпка, постояв на крылечке, следом — забрать стремянку и закинуть домой.

Закутавшись в зелёную дымку, улетала с берегов весна в черемуховых облаках. А сюда, в деревню, к Макарихе, спешило лето с душистым тополиным настоем, который можно пить большими глотками, с запахом прели и юной березовой листвы, с рыбаками на закатном берегу, облепившими тарелку озера по краю, будто там мёд, с невидимыми жаворонками, поющими свои нескончаемые трели, и с лягушачьими серенадами. Заходились лягушки в любовном экстазе.

— И впрямь, оказывается, поют! — улыбалась Света, будто не замечая, как невзначай обнимает её Стёпка.

Прятала она лицо в букетик с саранками, не замечая, что нос и подбородок уже вымазались в оранжевую пыльцу. А Стёпка, улыбаясь, думал, что в пыльце она похожа на апельсин, что редким подарочным чудом затёсывался зимой в бумажный пакетик новогодних колхозных подарков.

Дни бежали за днями. Света уже изучила всех пожилых односельчан, побывала и в других домах, где проживали самые маленькие крохи. Патронаж проходил вовремя и в срок, и мало-помалу новенькая фельдшер становилась в деревеньке своей. Привычка бегать вечером, после работы, к речке вместе с Ленкой и ребятнёй приводила в восторг и детишек, и их родителей.

Дед Саня и тот стал чаще сбривать свою сивую бородёнку, а проходя мимо, унимал шарканье калош и старался подтянуть пузцо. На удивлённый взгляд Стёпки сердито пояснил:

— Чо это я перед молодухой, как последний размазня ходить буду.

— Какой молодухой? — прикинулся непонятливым Стёпка.

— Уйди с глаз моих. Перед нашей молодухой. Попробуй упусти!

Стёпка только рассмеялся. На походы с докторшей пока не хватало времени. Хорошо, Ленка, забегая с письмами из города, развлекала Светланку, а потом о чём-то секретничали по вечерам и заливисто хохотали. Зато на танцах по субботам возле Светланки он был рядышком. И провожания домой случались каждый раз по самым длинным маршрутам…

Утро этого дня ничем необычным отмечено не было. Так же радостно, будто только что родился, ни свет ни заря проорал петух. Так же степенно прошли мимо окошек коровы за поскотину, и так же важно проплыл на лошади местный ковбой, лениво пощёлкивая бичом.

Солнце привычным путём обогнуло утёс, прокатилось по крутым верхушкам сопок и, оттолкнувшись от них голенастыми лучами, выпрыгнуло в безбрежность июньского неба, будто промытого за ночь до непостижимой голубизны, отороченного по сопкам нежно-розоватой белой опушкой. Лето нынче начиналось не с томительного разбега, а вело себя так, будто давно уже обосновалось в этом уголке возле речки.

Вода в Макарихе уже к концу мая стала тёплой настолько, что самые смелые не только бродились с марлевым неводом для пескарей, но и, побросав сандалии, приседали до пояса, громко подбадривая самих себя воплями.

— Робя! Да уже тёплааая! Слышь чо! Прыгай давай!

Девчонки «грели воду», размахивая руками, поднимая брызги. И выкрикивая:

— Баба сеяла горох и сказала «Ох!». — Приседая на оханьях в воду, поднимали такой визг, что Светка по-доброму завидовала ребятне и ждала вечера — сбегать с Ленкой на речку.

К середине дня старухи потянулись к магазину — захватить привезённый из райцентра хлеб, которого часто не хватало всем желающим. Очередь у магазина длинная, цветастая, разговорчивая. Проехавший мимо автобус с любопытством проводили глазами: в середине недели из города обычно мало кто приезжал, автобус вхолостую делал крюк и возвращался обратно за поскотину выскочить на «федералку».

А тут на остановке дверца автобуса «выплюнула» одного пассажира — в помятом с дороги костюме, с неказистым чемоданчиком. Пассажир был при шляпе, при очках, чем заметно отличался от местных, подпирающих палисадник мужиков.

— Интересно, к кому это гость сдалёка? — первой высказалась баба Катя, выйдя из магазина с покупками. — Тилигентный, сразу видать.

— Щас у его и спросим, — предложила баба Арина самый рядовой способ утолить любопытство. Поправила платок, вытерла калошу об калошу. Сочтя, что вполне прилична для такого интеллигентного гостя, двинулась навстречу.

Старичок, приподняв шляпу, поздоровался:

— Доброго всем дня, уважаемые. Не подскажете, есть в деревне Дорожковы?

— Не-е… Никого не осталось. Давно жили, шшитай, пол-улицы было Дорожковых. Кто до войны потерялся, кто в войну, всех разметало, — охотно доложила Катерина.

— Как? Никого? — Приехавший растерянно поглядел за село, куда уже покатил автобус, волоча за собой шлейф пыли.

— Родня твоя, поди, — полюбопытствовала Арина.

— Да. Родные. Думал, может, тут кто остался из своих. Жена умерла, дети далёко. А корни тут… А гостиница тут есть?

— Нашёл чо спросить. Сроду не было.

Мужчина растерянно топтался, перекладывая чемодан из руки в руку.

— Ну, пойдём ко мне, — решилась вдруг Катерина. — До завтра остаться придётся. Автобус-то второй раз токо утром к нам зайдёт. Я своего старика схоронила три года назад, хоть поговорю с тобой вечером, всё не так тоскливо будет. — Не обращая внимания на шиканье Арины и попытки приостановить неуместное гостеприимство, продолжила: — Дом большой. Гостиниц у нас в деревне отродясь нету. Поди не обидишь?

— Ой! У голодной куме одно на уме! Гляди, не ссильничал бы! Кому мы нада! — съехидничала Арина. Мысль, что Катерина спокойно ведёт в дом совершенно чужого человека, злила. Мало ли что у него на уме. Может, какой грабитель. Рожа-то нехорошая! И сказать ей впрямую — ни то ни сё, сколь ни одёргивала — не понимает!

— Тьфу ты! — Отодвинув с пути Арину, Катерина решительно пошла вперёд, показывая гостю дорогу к её калитке. Дома, не довязываясь с лишними расспросами, поставила чайник, показала, где рукомойник. Умывшись, гость достал из кармана пиджака расчёску, причесался перед гардеробом с большим, до полу, зеркалом. Выпрямился перед своим отражением, а потом, взглянув на портреты на стенах, заметно сгорбился и стал их разглядывать. За этим занятием и застала его хозяйка.

— Но чо ж стоишь-то? Пойдём чайвать.

Не успели чинно расположиться возле стола, как в дом зашла Арина.

— Меня старухи в разведку отправили. Боятся тебя одну на приезжего-то отставлять, — остановилась у порога, впрямую разглядывая приезжего.

— Не чуди, где ты их успела увидать, старух? Садись чай пить. Любопытство распирает, поди?

— Распирает. Но расскажи, мил человек, кто тебе Дорожковы-то были?

— Погоди ты, — остановила её Катерина и налила ещё одну кружку чаю. — Дай обопнуться с дороги человеку. Всё ж таки в возрасте.

— Родня наша. Родители наши дружны были с Гаврилом да с Анной. А вы не знаете, где кто-нибудь из их семьи? — приезжему, видимо, самому хотелось побыстрее что-то узнать.

— Всю семью в тридцать семом поразорили. Гаврилу забрали ночью. Увезли. А семью на другой день пришли выгонять с дому. А пост был, и как раз забирать пришли в пасхальный день, — стала вспоминать хозяйка. — Мясо в печке томилось в чугунке. Анна схватила чугунку, руки обжигает, а она к телеге с мясом, куда всех детей кинули. Отобрали, горлохваты! Семь детей из избы выгнали, одну шубу на всех в телегу бросили. Ни подушки, ни одеяла.

— А куда их?

— Кто ж знает, — мрачно ответила Арина. — Заикаться-то боялись, не то что расспрашивать. Вечером на угол бани котомочку повесят, бывало. Всё думали, что может, кто вернется, хошь набегом, да поесть возьмёт из дома.

— А Сазоновы рядом жили? Они что-то могут рассказать?

— Э-э-э. — Соседки переглянулись. — И Сазоновых знали? И тех тоже сгнобили, — подняла к божнице голову Катерина и перекрестилась.

— Только старших? — уточнил старик.

— Нет… — Катерина мотнула головой. — Забрали деда Никифора, сыновей его Алексея и Петра, увезли. А молодухи, с бабкой Никифорихой, с Николаем, да детишками в ночь ударились в бега. Понимали, што и им покою не будет. «Враги народа»!

— Да-а, — поддакнула Арина, у которой уже и слёзы блестели в глазах. — Рассказывал отец-то мой, как на плоты их бегом-бегом посадили, курочек несколько в корзинку. А курочка яичко снесла, пока грузились. Вот маленькая девочка держит яйцо в руке, а оно возьми да упади в воду. Заплакала так горько девчоночка; плоты мужики столкнули и уплыли они.

— А потом, потом куда они? — не унимался и выпытывал гость.

— Потом уж, после войны, писала старшая дочка их в деревню. Мол, остановились на станции, потом пешком перешли через хребет и стали жить в Иргени. А Николай-то, средний сын Никифора, работал на заработках и помер на станции этой от воспаления, — вытаскивала из запасников памяти сведения хозяйка дома. А Арина поддакивала:

— Но-о-о, слыхала я. Молодуха-то за ним на санях зимой на станцию через этот хребет ходила. Потом волочила его, мёртвого, домой туда хоронить. Попростыла, да потом так долго хворала. Лежала в больнице с малярией. А дети в землянке там одне.

Старик всё ниже и ниже опускал взгляд, Катерина спохватилась:

— Но не к ночи спомнили… Царство всем небесное… Человек приехал на родную землю, а мы всё о грустном. — Метнулась к шкафу, потом в сенки, принесла на столик варенье, стряпню.

— Ишь, какая хлебосольная хозяюшка, — въедливо ковырнула Арина, — У вас, можа, всё уж сладилось, а меня тут принесло.

— Ой, не борони чо попадя… «Сладилось», — шикнула Катерина. — Я ведь, чума такая, даже не спросила, как зовут!

— Он чо! Как зовут-то, гость нежданный? — схватилась и Арина.

— Владимир Петрович, — чуть привстал приезжий.

— Вот, Петрович, и думай. Родина твоя, говоришь, а тут и невеста без места, картина-Катерина! Есть у нас ишо одна вдова. Но страшная. На её даже мухи не садятца. А Катерина у нас, шшитай, ишо кровь с молоком.

— Хто страшная? Я страшная? — уже от двери начала бабка Людмилка, с ещё не до конца сошедшими со щёк отёками от укусов.

— Ох, ты и хитрушша, — в голос рассмеялась Арина. — То не дай бог, какая хворая, а тут про сватовство услыхала, уж прилетела. Седни-то кто накусал?

— Ну заюлила. Ты про кого это — «Мухи не садятся»? — сурово допытывалась Людмилка, разобиженно тряся губами.

— Шуткую я, Катерине цену набиваю! — Арина ловко поставила под Людмилку старенький табурет. Та грузно села на него, оправила складки юбки и стала внимательно глядеть на гостя, слеповато подавшись вперёд. Засмотревшись, уронила увесистую клюку прямо на пол. Петрович, согнувшись, припал на коленки, подхватил клюку из-под столика, поправил ножичком отставший кусочек бересты на рукояти, подал хозяйке. Снял пиджак, повесив его на спинку стула, остался в рубашке, из-под которой просвечивала тельняшка.

— Петрович, не лазал бы ты там по полу с этой клюкой. Што уж мы, нелюди какие, сроду раз мужик у нас тут затесался, а мы тебя на ремонтные работы.

— Ну да… Надо бы для красоты сразу на божницу, — съехидничала Арина.

— А чего с мужиками-то у вас худовато? — проявил заботу приезжий.

— Дак тебе ж толмачили, что. Какие в тридцать седьмом задержались, на фронт забрали. А с фронта, сам знаешь, поди, по сколь народа пришло, — грустно доложила Арина.

— Это да. Сам-то воевал? — Катерина подвинула старику свежий чай.

— Воевал, конечно, воевал.

— А войска какие? Моряк, поди, раз тельняшку по сей день носишь? У меня меньшой мнук в моряках щас, — не оборачиваясь, показала заскорузлой уработанной пятернёй в стекло буфета, где красовалась карточка морячка в лихо заломленной бескозырке с надписью: «Тихоокеанский флот».

— Нет… Я сухопутный. — Старик сурово застегнул рубашку на все пуговицы.

— Награды, поди, имеешь? — любопытствовала Катерина, важничая перед соседками гостем.

— Да не в наградах дело. Кто фронт прошёл, он вроде как очистился от всего. — Старик встал. Видно было, что тяготил его этот разговор и не по себе ему от расспросов. Покрутив в руке стакан, прислушался к себе и, потирая левую сторону груди, снова прошёлся перед фотографиями на стенах. Бабки примолкли, но, не отрывая глаз, следили за приезжим.

— А где мне можно прилечь? Худо как-то, сердце ноет.

Катерина сорвалась с табуретки.

— Пойдём. Пойдём. Покажу тебе! От ведь дурочки старые, уморили человека с дороги. Щас постелю! — метнулась в дальнюю комнату. Соседки, неодобрительно покачав головами, вышли из избы. Но в сенях, по-хулигански переглянувшись, затянули:

Сронила колечко, со правой руки,

Забилось сердечко о милом дружке…

— Чо вот запридуривались, — зашикала на них выскочившая вслед Катерина. — Человек спать запросился, видите же — худо ему! А вы тут заголосили!

Арина с Людмилкой, помогая друг дружке, сковыляли с крылечка и упрямо продолжили:

Ушёл он далёко,

Ушёл по весне,

Не знаю, в которой искать стороне.

Катерина, прикрыв калитку, остановилась и задумалась. Воспоминания, волей-неволей поднятые за столом, царапали изнутри ржавой колючкой. И хоть среди перечисленных гостем фамилий не прозвучала её родная, она помнила и о своём незабываемом горюшке. Отец её тоже сгинул в тридцать седьмом — и ни слуху ни духу вот уж полвека. Был Василий, да весь вышел. Куда вышел — никто не знает…

Скрипнувшая сзади половица вытолкнула из воспоминаний. Оглянувшись, увидела Петровича. С посеревшим лицом он стоял у двери, налаживаясь выйти. Встрепенулась:

— Ты чо поднялся-то? Отлежись.

— Хотел спросить: речка далеко от дома?

— А чо речка-то? Помыться, что ли? Дак у меня баня со вчера ишо тёплая. Сполоснись с дороги. Да и речка недалеко, вон за огородами.

— Хорошо-то как: баня, речка за огородами. Мечтал я так пожить, — оглянулся вокруг Петрович.

— А и живи, в деревне домов-то дивно пустых. Кто помочней, на машзаводе да на камвольном, тут у нас неважнецко с работой. Мужицки руки в деревне завсегда лишними не будут. Дома побросали, никому они не надо. А желающих коровам хвосты крутить мало остаётца.

— Непривычный я теперь к деревне. Одному, поди, не справиться будет, — засомневался приезжий.

— Помогу где, по бабской линии, — брякнула Катерина, потом, испугавшись, как ей показалось, заинтересованного взгляда, поняла, что высказалась как-то не так, хохотнула неловко:

— Да не-е-е. Постираться помочь или с огородом. Спечь, может, что-то. Хотя я последнее время больше по мужицкой — и сено косить самой, и дрова рубить. Внука с работы не дождаться.

— Во, дрова рубить само по мне. Да и сено — руки, поди, вспомнят, — взглянув на руки хозяйки, приметил и набрякшие вены, и кривые, как скрученные, пальцы:

— У тебя-то, землячка, руки и правда мало отдыха знали, — неожиданно для самого себя погладил руку Катерины. Та запоздало спрятала руки за спину, потом почти сердито махнула в сторону бани:

— Иди уже, сполоснись да спать. Я внука попрошу, штоб потише брякал посудой. Поздно прибежит.

Вечер упал на деревню с неизвестно откуда приблудившейся тучей — мягко и стремительно. Туча долго гнездилась на заречных распадках, переместилась к восточному краю деревни и основательно уселась на ночлег у самого села.

Даже коровы поторопились домой с пастбища, хоть и манила к себе только вылезшая травёнка. Громыхая натруженными копытами по дороге, шуровали по домам, распуская длинную слюну до земли — верный признак приближающегося дождя. К ночи он брызнул на деревню — третий уж за весну, и опять ко времени. Черемухи и тополя подставляли шустрым струям зелёные ладошки, нешумно аплодируя дождю, стёкла в окнах светло и радостно поблёскивали от вспышек молний.

Катерина, присев на кровать, сняла с головы платок, расчесала тугой узел, распустив волосы по спине. Натянутая за день немудрёной причёской кожа побаливала, и она с удовольствием растёрла голову своей пятернёй, похожей на громоздкую пятипалую расчёску с кривыми шишковатыми зубьями. Пробор распался, и вспомнилась старая ветеринарша из колхоза: «Волосы, говоришь, не держутся, на пробор распадаются? Хвораешь чо-то. Верная примета. У баранухи если шерсть распадается, значит, хворь какая-то её нутрит».

Вот и у Катерины нутрило что-то этим вечером. И ладу дать не могла, почему. То ли расспросы колыхнули старое. То ли какая-то ускользающая мысль, и беспокоила уже не сама мысль, а то, что не может её поймать и высказать. Уснула вроде. Гимн по радио заиграли — встала, собралась было идти к умывальнику, а радио стихло. Полночь, оказывается! Проворочалась до трех ночи и потом только забылась. Гроза после полуночи стихла.

Утром, помня о госте, соскочила с постели завести блины — напоить чаем перед дорогой. Вчерашняя туча с дождём ушла, промыв деревне окна, в которые уже просилось солнышко.

Внук сутки не приезжал из мастерских, которые были в соседнем селе. Заглянула в комнату — гость лежал в кровати. Приоткрыв глаза, тихо сказал, едва разлепляя сероватые губы:

— Худо было, побоялся будить. Может, таблетки какие у вас есть?

Потому в середине восьмого часа баба Катя уже стремительно пролетела по тропинке к квартирке фельдшера. Заполошно постучав в окошко, покричала:

— Света, доча! Пошли скорей ко мне. — Потом только, наклонившись, подтянула совсем упавшие на калоши чулки, мельком подумав, что ещё чуть-чуть — и потеряла бы их по дороге.

— Что случилось, баб Катя? — Света уже была на ногах, утиралась полотенчиком, и торопливо раскручивала бигуди с двух хвостиков.

— Да гость мой затяжелел. На сердце жалуется. Как его на автобус такого провожать? Отправь да потом думай, доехал живой или нет. Может, глянешь его, до автобуса то ишо два часа, таблетку, может, какую ему?

— Хорошо, давайте посмотрим вашего гостя. Пойдёмте.

Торопливо перейдя дорогу, обе скрылись за забором бабы Кати.

— Где у вас руки помыть? — Света тут же увидела рукомойник у двери и шустро побрякала носиком умывальника.

Подойдя к лежащему на кровати мужчине, измерила ему давление, послушала сердечный ритм и тихо о чём-то расспросила, пока баба Катя тревожно искала в своей коробке из-под чая таблетки уже для себя.

Поколдовав над гостем, оценив нездорово синеватый цвет губ, Света подошла к примолкнувшей у печи Катерине и тихо сказала:

— Аритмия. Симптомы не очень хорошие. Ему бы дня три отлежаться, по такой жаре не ездить. Я понимаю, что он чужой, но, может, разрешите ему полежать пару деньков?

— Да рази я бревно какое, хворого на улицу отправить. Канешно, какой разговор, пущщай отлёживается.

— Вот таблеточки: давайте их два раз в день, — положила она на стол упаковочку лекарств и выскочила в улицу, оставив озадаченную хозяйку в расстроенных мыслях.

А Света, выскочив в улицу, торопливо двинулась в сторону медпункта и буквально нос к носу столкнулась со Степаном.

— Степан? Что-то случилось? Опять солнечный удар?

— Не-е, не солнечный, — уныло пробасил Стёпка.

— А какой? — тревожится она, поглядывая на Степана.

— А молодых шоферов, если сердце болит, сымают с работы? Я ведь машину люблю! — озабоченно поделился с нею своим горем Степан.

— Да о чём ты говоришь, Степан? Какое у тебя может быть сердце? Ты ж только в армии отслужил? Может, продуло и прокалывает, так это невралгия. Никак не сердце.

— Не-е… болит и болит. Ноет ночами.

— Давно это у вас?

— Да как тебя увидел, так и заныло.

— Стёп, ты меня не пугай, — облегчённо рассмеялась Света. — Я ведь ещё всего боюсь. Боюсь — а если вечером вызовут к больному, а я не смогу помочь? Мне это даже снится. А как ночью бежать в другой край деревни? Я его даже не вижу — во-о-он как далеко…

— Делов-то. Я ж буду провожать, — обрадовался Стёпка.

— Ты ж после работы? Тебе отдыхать нужно. — Света испытующе глянула на Стёпку.

— Как я буду отдыхать, если тебя одну в ночь понесёт? Нее-е, я провожать буду. — И достал из-за пазухи газетный сверток, а оттуда крошечные первые цветочки.

— Ой, в газету-то зачем?

— Чтоб Колька не догадался. Хотя куда ему… Он-то, знаю, пряники припрёт. — И, рассмеявшись, круто остановился у крылечка медпункта.

— Всё, я полетел в гараж. — Стёпка круто развернулся и размашисто двинулся в сторону колхозного гаража. А Света, почерпнув из бочки у калиточки стариков воды в поллитровую банку, бережно внесла в медпункт букетик голубых полевых незабудок. После встречи со Степаном день показался радостным и светлым. И прямо под окном она услышала голос Семёна невидимому спутнику:

— Потерпи чуток, сейчас фельдшерице всё и расскажешь. Вот чего, скажи на милость, вы там наелись? — Света даже вздрогнула, сразу вспомнив обморочного Семёна и крикливую его жёнушку.

— Да ничего. Как всегда, чай попили на работе, — послышался и знакомый резкий голос его супруги. — Килька какая-то в консерве. Хлеб. Всё.

— Вот! Отравились, поди, концервой-то! Говорил тебе, из дома бери еду!

— Да не хочу я из дома. Консерву чо-то захотела вот и купила по пути.

— Вот-вот. Тошнишься теперь всё утро со своей килькой. Глядеть страшно. Вся белая уже! Плохо вот, что накричала ты тогда на докторшу-то. Стыдно.

— Да ничего стыдно. Подумаешь, прикрикнула раз. Я извинюсь. А ты сиди уже здесь! Пошли скорей, плохо мне опять.

Дверь медпункта распахнулась, и Лизавета вошла в приёмную. Света, ожидавшая гром, молнии и огонь с мокрыми завитками на лбу, обнаружила перед собой жалкое, измученное подобие прошлой Лизы, бледная, притихшая, она посмотрела на Свету, готовая уже расплакаться.

— Проходите, сейчас разберёмся, — спокойно сказала фельдшер и усадила Лизавету напротив себя.

В ожидании супруги Семён нервно вскакивал со скамеечки пару раз и даже закурил. Обследование затягивалось. Через плотно закрытую дверь ничего не было слышно. А войти туда после своего позорного обморока было как-то стыдно.

«Как бы там опять не начала скандалить», — успел подумать Семён, потянувшись в карман за второй сигаретой. Дверь распахнулась. От неожиданности он вскочил. К его удивлению, вышедшие фельдшер и Лизавета таинственно улыбались.

— Семён, а сколько лет вы женаты? — вдруг ни к селу ни к городу спросила медичка.

Семён, перепуганный с утра состоянием жены, призадумался:

— Почти десять. А что? Это килька?

— Вынуждена вас огорчить. Это не килька.

— А что? Что ты ещё ела-то? — испугался он.

— А вы скоро отцом станете. — Медичка разулыбалась так, будто именно она скоро станет мамой. А Лиза порывисто обняла молодую фельдшерицу и чмокнула в щеку:

— Дошли наши молитвы! Десять лет не слышал, а тут услышал! Светочка! Если будет девочка, видит Бог, твоим именем назову. Это вы нам привезли такое щастье! Ты уж прости меня, что я накричала тогда, ребятишек нет, вот и ревную его к каждому столбу.

Лиза аккуратно сошла с крылечка, и Семён взял её за руку. О Свете они, казалось, тут же забыли, чему она была даже немножко рада. Проводила парочку глазами и даже самую малость помечтала, что когда-нибудь и она вот так же обрадует кого-то новостью о маленькой «кильке»…

Так бережно Семён даже свои новенькие «жигули» не водил. Он вёл Лизу по селу, как королеву, придерживая под локоток. Не мог налюбоваться ею, её русыми завитками, красивой полной шеей, щеками с ямочками. Казалось, уже сейчас её облик стал совсем другим, подсвеченным изнутри светом нарождающегося материнства. И улица казалась светлой, и молодая черёмуха под окнами…

У самого дома, где колхозным грейдером пробуровили глубокий кювет, оглянувшись в улицу — не видит ли кто, — поднял Лизавету на руки и перенёс до самой калитки.

А у бабы Кати в доме было сумрачно. Шторы на окошке плотно занавесила, чтобы прихворнувшего гостя не беспокоил яркий свет. Таблетки, назначенные докторшей, старательно разворачивала и по часам выдавала гостю. Ближе к вечеру он повеселел. Стал поговаривать об отъезде. Выйдя на улицу, оглядел деревенский рядок домов, выстроившихся, будто на парад, под июньским солнцем — по этой улице завтра проедет автобус.

— Шипко-то не загадывай. Даст Бог, оклемаешься — поедешь, а нет, дак и полежи ещё, — остепенила его хозяйка, памятуя про наказы медички. Отправлять из дома больного человека было стыдно.

Неспешно идущие от магазина по улице бабка Людмилка и Арина, углядев через палисадник Катерину и приезжего гостя, не сговариваясь, повернули в ограду. Принесённые попутно булочки и сероватая халва из магазина оказались впору: соседки уселись было почайвать. Лишь Людмилка опустилась на стул подальше от стола и снова стала внимательно разглядывать гостя, мелко тряся головой и разглаживая растопыренной негнущейся пятернёй складки на платье.

— Мил человек, а ты сам-то чьих будешь? — снова да ладом приступила к расспросам Арина.

— Мы сколь ни глядели, не признаём. А так ведь вроде всех знаешь, — поддакнула Катерина, хоть и зыркнула неодобрительно на Аринку, досаждавшую гостю второй день. — Ночь не спала, гадала, чей ты.

— Я, вообще-то, неместный. Из соседней деревни, — неохотно откликнулся старичок.

— Чо-то ты мутишь. То местный был, гостить приехал, а то уж из соседней деревни. Родители твои хто были? Мы и в соседней всех знаем. Церква-то одна на три деревни была, — въедливо, как заправский участковый, копала Арина.

— Как вам сказать, — начал было старик и опустил глаза на свой чай, замешкавшись с ответом.

— А так и говори, Воронок, — каркнула со своей табуретки бабка Людмила. — Поди думал, что не признаем? — Старик дёрнул сухой шеей и метнулся глазами к Катерине, потом к Людмиле.

— Ты чо-о, Людмилка? — испуганно шатнулась от стола хозяйка.

— Воронок, Воронок! Не ошибаюсь я! — Бабка Людмилка для крепости слова стукнула клюкой в пол, боясь, что ей как больной несильно и поверят. И от этого глухого стука старик сжался, опустил плечи и стал смотреть на столешницу, где стояла поставленная ему кружка.

— Тот самый? Што тут земляков во враги народа записывал? — Никак Катерина не хотела верить в услышанное, и пятилась назад. Разглядывала, теперь уже по-новому, гостя, выискивая в нём черты, которые помнились в детстве и юности, а потом постепенно стирались из памяти. Она оглянулась на подруг, напрягшихся и замерших в напряжении.

— Тот! Вот ведь гад! Глаза прячет. Я ему тут всю душу наизнанку — расписываю, кто-где. — Арина будто очнулась, не могла себе простить, что рассказывала приезжему то, о чём он сам, наверное, помнил.

— Да как у тебя совести хватило на эту землю ступить? Да как она тебя носит, гад ты! Ты ж фашиста хуже! — Катерина хватанула высохшим ртом воздух. Глаза застила пелена. И в самой глубине своей души она ещё чаяла надежду услышать: «Ошиблись вы, бабоньки!» Но старик потерянно молчал, передвигая от ладони к ладони эту ставшую теперь ненужной кружку.

— Ну-ка, повернись к свету! Ты это! Ты! — тихим шёпотом заговорила Катерина. — За што ж ты так со своим же народом? Ладно бы пришлый, чужак. А ты ведь всех знал! — И, собравшись, спросила о самом страшном:

— Тятьку-то моего за что? С тобой ведь работал. А ты чужому навету поверил. Забрал его! Какие он мог листовки писать? Он же неграмотный. — Согнулась и, прижавшись к углу печки, беззвучно заплакала, утирая слёзы концом фартука.

— А Фока Иванович? Какой он был кулак? Одного жеребёнка и Библию нашли. А угнали, и всё. Следочка не осталось! Ведь ты мог отказаться! — наступала на старика и Арина.

— Да если бы я отказывался, то расстреляли бы меня! — закричал старик, обращаясь к Арине. А та не унималась:

— Иуда ты, душу свою продал! Сколь тебе платили за кажную душу загубленную?

— Кто платил? Вы хоть понимаете, что и в НКВД, как под топором, ходили? Разнарядки идут и идут. Вынь да положь врага народа. Лимиты нам приходили. На первую категорию к расстрелу и на вторую — в лагеря. Только выполнишь лимит — а там дополнительное постановление, ещё плюсом первую категорию! Боялись мы все! Боялись! Даже соревновались — чьи губернии больше дадут врагов народа. Лишь бы самому не быть убитым.

Он замолчал, обвёл их всех затравленно глазами:

— Но я-то только возил в район. Пацан! Мне ведь восемьнадцать всего было! А доносы тут на местах и без меня строчили, сами искали то троцкистов, то вредителей, свои своих же и предавали. Сами! — сунулся он с крючковатым

обвинительным пальцем прямо к раскрасневшемуся от волнения лицу бабки Арины.

— Гад ты! «Сами», — взвилась та. — На тебя ж надеялись — как же, чекист со своей деревни. А ты вон как! Катьку свою и то не пожалел, сучий ты потрох!

— Катьку не трогайте! — заорал старик, обводя всех побелевшими от злости глазами.

— Не трогайте? — Не сдержавшись, Арина схватила Воронка за борта пиджака и стала трепать своими вроде некрепкими старушечьими руками, в которых вдруг вызрела лютая сила: — Да их за Красноярск, все одиннадцать душ! Сгибли бы там, если б не матка! Посадила двоих, кого смогла, на плот да по Енисею в ночь отправила. Катьке восемнадцати не было, а брату поменьше… Добрались до города, потом в Читу смогли вернуться — добрые люди не перевелись. Парень-то как учился! После школы в Москву учиться отправили, в университет. Во как учился! На фронт уже с университета поехал, так с поезда сняли по указу Сталина. И именно он строил Череповецкий комбинат, а потом им всю жизнь руководил. Во как! Выжил! — всхлипнула она, вспоминая горемычную свою тётку, так и сгинувшую под Красноярском. — Назло тебе, вам всем! Героем Труда стал Дорожков!

— А Катя? Катя? — со страхом и затаённой надеждой переспросил старик. Сухая кожа на его шее у кадыка металась, как будто готовилась плотно обвить горло.

— Ткачихой на камвольном проработала. Умерла уж. Простудилась тогда, — уже поспокойнее ответила Катерина, вспомнив покойную горемыку-подругу. — Рано умерла, болячек много было с Енисея этого клятого…

— И смылся куда-то от нас. Боялся, что прибьют? Поди, всю войну отсиживался где-нибудь. Ишь, рожа-то круглая какая, — опять разозлилась Арина, вспомнив чиненую спину своего мужа-фронтовика, его покалеченную руку.

— Отсюда уехал, под Иркутском ещё служил. В Пивоварихе.

— В Пивоварихе? Так там же всех, кто тут уцелел, закапывали во рвы. Сватья моя оттуда, — подошла Катерина к соседке и, округлив от ужаса глаза, горячечно зашептала: — Говорит, страшно даже рассказывать, не то што видеть, чо там нашли потом. Попов наших со всей округи там, говорят, расстреляли. Сатана ты! Сатана во плоти! — перекрестившись, бросилась на старика. Тот, очумевший уже от криков и слёз, зло оттолкнул Катерину и, ссутулившись, быстро пошёл со двора в сторону реки.

Но Катерина, обрётшая молодую не по годам силу и прыть, догнала его, развернула и прижала к поленнице:

— Куда?!

Приезжий, затурканный бабками, стал спиной к нагретым на солнце дровам и, ощущая их тепло, не глядя на старух, стал, оправдываясь, почти на крике, говорить:

— Не закапывал я там никого! Не закапывал! Шофёр я! Я ведь там, в Иркутске, и года не проработал и поехал на учёбу. Оттуда меня направили в Омск. Уехал, а потом война началась. А то бы и меня там же в эти рвы положили. Всех зарыли, кто командирствовал тогда. — Успокоив дыхание, стал говорить поспокойнее: — Куда бы я делся? Директивы, постановления. А вначале — в свою же деревню. Мол, ты лучше народ знаешь. Попробуй, не изыщи врага народа. Потом уже не мог, попросился отсюда.

— Кровушки напился? — Катерина зло уставилась на него.

— Не мог я в глаза людям смотреть! Не мог! — тоже разозлился он. — А в Иркутской тюрьме того страшней. За ночь несколько раз вывозили людей в овраги. Тройки без остановки судили… В эту самую Пивовариху. Я потом, когда уже уехал в Омск, всё лица эти видел. Как они просили передать весточку своим, как письма товарищу Сталину писали, мол, он не знает.

Как меня выпустили с виду, не понимаю. Всех ведь в распыл пустили, кто командовал тюрьмами, расстрелами. В 1938-м начали с Ежова, потом начальника НКВД Иркутска Лупекина. А за ним и других потянули. А меня, видать, эта учёба спасла — потеряли меня с виду.

— Я спрашиваю, воевал или прятался? — наступала Арина. Мужнина боль по ночам от ранений припомнилась и жгла.

— Воевал! Да я на войну-то ехал с мыслью: «Лишь бы убили!» Как назло, ранило только пару раз. Думал, кровью вину свою смою. Вперёд, за Родину! За Сталина! Выжил. — Старик сокрушённо замолк. Людмилка, присев на лавку, молча жгла его глазами. Ненавидяще глядели и Арина, и Катерина.

Не видя ни прощения, ни сочувствия в глазах слушавших его старух, продолжил:

— А жить-то не могу с этим грузом! Не могу. Понимаете вы или нет? Семью не смог завести. Кати не было, другую не хотел. Чтоб кровью своей гадючьей дитя рождённое не замарать. Понимаете вы? — с надеждой оглядел окруживших его людей и увидел стоящего у ворот деда Саню. Когда тот подошёл, не видел. Но и Санино лицо не сулило ничего доброго.

— Где ж нам понять. Сироты мы все. Ты вот без детей, а мы без дедов, без батек, без братовьёв. У нас сначала в тридцатых подметали. А потом война — дома никто не отсиживался. С войны-то вернулись не все. А те, кому ты «помог», ни один не вернулся. Да ты же хуже фашиста, гадина такая! — Старое, забытое плескалось в Арине горячим варевом внутри. Вспомнились отцовский страх, исчезающие из села мужики, подружки, вынужденные убегать после того, как увозили отцов; губы тряслись, в груди горело огнём.

— Вона ты какой, гость дорогой, — спокойно начал дед Саня, но левая щека его, перечёркнутая когда-то осколком, дёргалась. — А я думаю, про кого это бабы боронят второй день. — «Приезжий. Приезжий»… — Саня передохнул и снова пошёл на Воронка:

— Ты войну и Сталина не трожь, паскуда. Мы, мы её выиграли. И не видел я вас там впереди. — Голос у него сорвался от волнения. Не мог себе простить, что эту оборону старухи изначально держали без него: — Вы в блиндажах гумаги писали… Только у тебя, наверное, наград поболе, чем у меня, хоть я всю войну в кабине под огнём прошёл, а ты за столиком бумажки писал!

— Да сам пришёл, и, слава богу, — придвинулась к нему Арина, — без наград, да живой.

— Я тебя вспо-о-о-омнил, — чуть отодвинув жену в сторону, дед Саня пошёл на вжавшегося в поленницу приезжего. — Как ты тут гарцевал в кожаночке, мандатом своим махал. Конечно, щас при шляпе, да седенький. Думал, никто не узнает? Война, мол, тебе искупление принесла. Не-е-е, милок. Не принесла. — Саня решительно шёл к старику, и, не перехвати его сейчас Катерина и Арина, не известно, чем бы всё кончилось. Арина-то хорошо знала цену этой дергающейся в шраме щеки.

— Погоди. — Вжавшийся в поленницу старик торопливо стал рассказывать теперь уже Сане, суетливо, заискивающе, боясь, что не успеет сказать чего-то самого главного:

— На войне, первый раз когда ранило, волочил меня рядовой. Трое суток пёр волокушу, в лесу прятались — немцы кругом. Попали в окружение, но волочит меня. А у меня касательное, голову мне перебинтовал, лицо в крови. Выдохся парень, жалко мне его. Говорю, брось, один вернее уйдёшь. «Нет, товарищ командир!» Потом и его зацепило. Кое-как обмотал ногу и волоком опять. Добрались до своих. А в окопах потом узнал он меня. Усмехнулся и говорит: «Вона как, командир. И враг народа тебе сгодился», а я…

— А что ты от нас хочешь? Чтоб пожалели тебя? — перебила бабка Людмилка, молча наблюдавшая за баталиями. Лицо суровым стало, тёмным. Как лик на иконе.

— Мол, дитя малое. Запутался? Простите? Накося! — Сунула кукиш прямо в лицо старику Арина. — Отрубила бы тебе щас голову. Дак тебя даже ржавой лопатой нельзя… споганить её об тебя… Прости меня, Господи! — заплакала и уселась прямо на траву возле Людмилки.

— Не могу я умереть. — Старик рухнул на колени: — Непрощённый. Проклятый. Не могу! Простите хоть вы, Христа ради… Плохо мне камень этот в себе носить.

— Не-ет, живи, иуда! Ходи пресмыкайся. У каждого прощения проси. Совести хватило приехать сюда. Видно, решил из колодца родниковой воды напиться, куда раньше наплевал! — Катерина брезгливо спихнула ногой с крылечка вынесенный из дома чемоданчик старика. Затянувшиеся «проводы» заканчивались.

Калитка с визгливым скрипом распахнулась и в ограду вошли Света и Стёпка.

Увидев заплаканных старух и приезжего, в неудобной позе согнувшегося над чемоданчиком прямо на земле, фельдшер бросилась его поднимать:

— Вам опять плохо? Вы зачем встали? Что случилось?

— Не трогай его. Руки об него не марай! — сухо ответила Катерина.

— Во-во, — мрачно каркнула бабка Людмилка.

— Вы что? Вы что говорите-то? Что случилось? — непонимающе уставилась Света на такого беззащитного сейчас и жалкого старика, у которого к тому же проблемное сердце.

— Изверг он! Народ наш в кутузку в тридцатые годы увозил. Воронком даже промеж себя его звали. Измывался над людями. Не лечи его, лекарства не изводи. Нашёл, куда прийти! — закричали наперебой соседки, такие милые и добродушные до этого.

И до Светланы вдруг дошло, кто был этот человек. Дёрнулась, чтобы встать, отшатнулась, отпустила руку, на которой пыталась было прощупать пульс. И по тому, как кисть плетью упала на чемодан, и потом и по глазам старика поняла ещё что-то, чему пока и названия не было. Снова взяла эту почти безжизненную руку, вцепилась в пульс и неожиданно властно прикрикнула:

— Тихо всем! — И повторила уже просительно: — Тихо, пульс не слышно.

— Тиха, вам сказали! — цыкнул и Стёпка.

— Успокойтесь, дышите глубже. — И, обращаясь уже к старикам, строго спросила: — Вы что, судьи? Кто вам дал право судить? Когда вы успели разобраться? За час? За два? Нельзя так!

— А тут, знаешь, как было? Тоже несильно разбирались, — буркнул дед Саня.

— А вы снова хотите такого? Не разобравшись, судить тут его вашей улицей? А? — Она глядела то на одну, то на другую женщину. Те молчали.

Старухи присели на лавку в ограде, дед Саня, понурив голову, глядел за палисадник, в улицу. А Света, метнувшись в дом, вынесла воды и из флакончика стала отмерять капли.

— А я не поняла, чо это ты со Светой-то? — неожиданно обратилась к Стёпке баба Катя.

— Нешто сговорил, а, Стёпушка? — подошла к внуку Арина. Степан, подождав Свету, аккуратно притянул её к себе за плечи и, не скрывая широченной улыбки, объявил:

— В общем, мы решили после уборочной свадьбу играть. А вы, это… развоевались.

Баба Арина счастливо разулыбалась на все свои четыре здоровых зуба и прижала к себе внука, умостившись у него где-то под мышкой, а второй рукой — Свету за упругую талию. Катерина, взглянув на троицу, ворчливо подытожила:

— Так и знала. Опять с-под носа увели. Размазня, не парень! Но всё одно радость: фершал в соседях. — Прихлопнула ладонями по бёдрам Катерина.

— А с этим-то что делать? — Людмилка клюкой показала в сторону забытого в какой-то момент всеми старика. Тот, взяв на крылечке чемоданчик, глухо бросил, не поднимая головы:

— Пойду я. — И, обращаясь к молодым, выдохнул: — Пусть у вас всё сладится.

— Иди, иди, кровопивец! Не надо нам твоё благословенье! — крикнула вдогонку Арина.

— Не надо! Зачем вы так! — расстроилась Светка. Ей казалось, что всё село сегодня должно радоваться их решению.

— Нелюдь он, — огрызнулась Катерина.

— Но вы-то — люди! Больше полвека назад всё это было! Да разве мы сейчас здесь, со своей колокольни, сможем что-то понять? Да он и не доедет никуда. Понимаете, из дома своего, с родины, не доедет?! — наступала на стариков фельдшер.

— Может, это и хорошо, помереть на родной земле… — Приезжий устало поставил на землю чемоданчик. — Поди пойми, кто прав, кто виноват тогда был? Мечтал я — приеду домой, упаду на эту землю, прощения попрошу. К людям брошусь, поговорю. В Ингоду зайду. Снилась она мне. Бежит, искрится, вроде разговаривает. Весёлая такая. Казалось, забреду в Ингоду, умоюсь, попрошу: «Унеси мои грехи», она и унесёт… Только, видать, нет у меня родины. — Голос его стал совсем глухим, еле слышным. — Испоганил я её. И дома нет. А вы, — обращаясь к Светке, в первый раз прямо взглянул ей в глаза, — живите. Берегите друг друга. Дороже этого ничего в жизни нету.

Бегущая мимо калитки Ленка, с толстенной почтовой сумкой, весело крикнула стоящим в ограде людям:

— Драсьте!

— О, внучка-то, хорошо, что не зна… — начала было Арина и поджала язык. Даже закрыла рукой рот. Катерина сердито шикнула, строго глянув на соседку, и та виновато опустила голову.

Девчонка остановилась, уставившись на Катерину серыми глазищами, и живо переспросила:

— Чья внучка?

Крутнулась на своих каблучках, лицом к Людмилке, только платьице метнулось:

— Чья внучка, спрашиваю?

Молчали бабки, опускали глаза.

— Как «внучка»? — Света придержала девчонку за запястье. — Чья? Баб Катя? Баб Арина? И вы… не сказали ему, что у него тут внучка?

— Чья внучка? — как вкопанная, остановилась Ленка, вглядываясь в старика.

— Моя? Моя? — приезжий захватал воздух сероватыми губами.

— Это кто? Мой дед? — Ленка снова крутнулась, чтобы поглядеть на каждого из стариков: — Мой родной дед? Что вы молчите-то?

— У тебя бабушку звали Катерина Прокопьевна? — неверяще переспросил старик.

— Да… Я ничего не пониманию. Баба Катя говорила мне, что мой дед в войну погиб. — Ленка тронула запястья старика, не отводя от него своих огромных глазищ, словно пыталась убедиться в правдоподобности этих рук.

— Живой я остался. — И старик тоже не отрывал глаз от этой тоненькой девчонки. Слова давались ему с огромным трудом: — Только вот Катю свою потерял. — И слёзы проточили дорожку в щеках.

— Дед! — Ленка бросилась на шею к старику, безотрывно гладила его щеки, волосы, стирала непрестанно бегущие слёзы: — Дед! Мой дед! Мой родной дед! Ты искал её? Так мы ж только недавно вернулись сюда, на родину! Бабушка Катя-то уже умерла! Дома хотела умереть!

— Маленькая ты моя, вылитая Катя! — шептал старик.

— А ты только приехал? Я ж так мечтала, чтобы у меня был дед! Я знала, что ты найдёшься! Я даже знала, как от тебя пахнуть будет. Махоркой, как от деда Сани! Родненький мой… Настоящий живой дед! Мой! — Всё ещё не веря, Ленка гладила и гладила старика по худеньким плечам, не отпуская его из рук.

А потом, обернувшись к старухам, спросила:

— Вы чего замолчали-то? Вы почему ж сразу мне не сказали? А? Пойдём! У тебя же здесь есть дом! — перехватив из его рук чемоданчик, вывела старика из ограды.

Всё так же ярко светило солнце, осеняя своими лучами деревушку и притихших стариков на скамейке.

— Чо вот ей сказать. — Дед Саня озадаченно скрёб затылок, потом коленку. — Обрадовалась-то, родимая. Катерину жалко, а тут дед. Как ни крути, родная кровь… Не знал он, видать, что Катя тогда беременная уже была.

— Пусть уж. Бог ему судья. Чо нам теперь лезть, — опустила голову Катерина. — Девчонка-то обрадовалась — сил нету смотреть. — И Катерина, закрыв лицо передником, расплакалась, выплёскивая весь этот день слезами на старенький ситец платья, распяленный на узловатых коленках…

Солнцем поцелованные…

В избе, на бревенчатой стене в передней, портреты курносых парней. Они настолько похожи друг с другом, что для человека постороннего — вроде как один и тот же парень, только один пораньше, а второй попозже снят заезжим городским фотографом.

Только бабка Матрёна своих парней не путает. Помолившись на кухне на закопчённые образа и привычно сунув в устье печи чугунок, отходит в сторону, где висят в простенке портреты, и ритме молитвы продолжает разговор:

— Матвеюшка, потепле там обутки попроси, ноги-то не подстуди. А то опять ползимы прокашляешь.

И, переведя заслезившиеся глаза на другой портрет, обращается к другому:

— Федька, присматривай там за Матвейкой. Неслух он, известно дело, а без догляду ишо залезет куда. Придумал чо: «В танкисты подамся!»

Развернувшись от портретов, снова шатнулась в кухню, хлопотать возле печки и разговаривать с Богом, жалуясь на непослухмянных ребят. Блуждает по лицу спокойная улыбка от разговора с сынами. Даже глубокие борозды у рта и щёк стали помягче на какую-то долю минуты. А потом, подсвеченные огнём из печи, вдруг делаются пугающе глубокими, сразу обозначив бабкин возраст.

— Анютка! Ты пашто разутая по избе бегаешь? Одень обутки! Да и кофту надёрни, эвон какая стужа на улице, — переключается бабка Матрёна на выскочившую из комнаты девчонку-сироту. Анютка уж почти год живёт у стариков, осиротев в военное лихолетье. Приютили без лишних разговоров, по-соседски.

А Елисей Иваныч ковыряет при слабом свете из окна валенки, отбрасывая в сторону изношенный запятник, сучит постегонки и на бабку свою обеспокоенно поглядывает:

— Совсем чудная после похоронок на Фёдора и Матвея стала. Сыновей уж год как нет, а она с ними, как с живыми, разговаривает, хотя похоронки-то, вон, за божницей приткнуты и коляным[6] своим уголком о смерти напоминают. И в церковь супруга ходила, и бабки чего-то отшёптывали, только всё равно с похоронок тех сама не своя Матрёна.

Хмыкнет дед Елисей, как с крепкого самосада, да снова в валенках крючком вышивки свои стариковские шьёт. Бровями лохматыми подрагивает, слыша в очередной раз, как жена к Матвейке обращается. Присевшей подле него Анютке глазами на бабку указал:

— Опять чудит…

Снега этим утром навалило столько, что вся колхозная работа пока встала. Скотина вся с кормом в сараях стоит, дрова ещё есть, и на охоту сегодня бригадой идти не надо. Только-только для фронта сдали три зверя да семь коз. Себе немного ливеру взять разрешили, и на том спасибо. С утра выходил за огород, на Ингоду посмотреть. Вот-вот должна стать.

Речка пока только ломко пробует на вкус первые забереги, а потом лениво струится дальше, умиротворённо поблескивая на поворотах. Мимо притихших к зиме деревень, уснувших на берегу лодок, торопится туда, куда хотелось бы с весны добраться, да всё некогда. Ещё чуть-чуть, и она притихнет, окончательно побеждённая зимой. Зябко поводя плечами, плечами, рождая трещины до самого дна, будет лежать она в снегах, а где и вовсе голая, обнажая исподнее: дно, тину на камнях, вмёрзшие в лёд листочки. Солнечные обманчивые лучи среди февраля, прикасаясь к отполированной ветрами поверхности, будут дарить речке воспоминания о жарких июльских днях, о поцелуях тополиных веток и об июне, когда берёзы и вербы полоскали в воде свои зелёные юбки и зябко вздрагивали коленями из высокой прибрежной травы. А пуще всего речка тосковать будет о поцелуях под вербами да тополями. Некому пока целоваться. На войне мужики. Даже девчат подбирать стали, а какие и сами туда просятся.

Настудивши спину и мшистый седой затылок на ветру, вернулся Елисей в дом, накрепко привязанный, как и все дома в деревне, дымной верёвкой к стылому небу. Матрёна, увидев его, засуетилась быстрее:

— Давайте чай пить, покуль все собрались. — Подладила на стол серые лепёшки, чугунок с картошкой, а дед Елисей поставил на столешницу самовар-певун, высвистывающий умиротворяющую мелодию.

— Деда, а я стихотворение сочинила! — Анютка, не утерпев, пружинкой вылетает из-за стола, заскакивает на сундук и старательно, как в школе, декламирует:

С дедой мы на фронт пойдём,

И фашиста разобьём!

Уходи, поганый враг,

Не уйдёшь, получишь, гад!

— Ишь ты, «с дедой»! — радуется Елисей, поглядывая на девчонку. А у Матрёны своя думка, высказанная ненароком:

— Ребяты ушли на фронт, и эта туда же… Ох ты, горюшко.

Услышав глухие постукивания за дверью, Анютка приникла носом к обмёрзшему стеклу:

— Ой, что-то бабка Аня бежит.

Замерли старики. В нынешнее время с добрыми вестями редко кто ходит по деревне. Вытянули шеи, смотрят на вход.

Притворив тяжёлую дверь, ступила в кухню соседка. По годам Матрёнина ровня, но до того высохшая и исхудалая, что старая шубейка того и гляди свалится с костлявых плеч.

— Ой, а я к вам со слезами опять. Из соседнего села вести худые принесли: кума Верка ходила на мельницу, бус сметала в мешочек, чтоб домой принести, — начала она разговор.

— Мельница далеко, на отшибе. А кума голодная была. Почти всё, что где-то подсобирает, ребятишкам отдавала. Но и упала на мельнице, с голоду. Замёрзла, пока сообразили, где поискать, — стирает слёзы Аннушка заскорузлой верхонкой. Глаза у неё слезами намытые-настиранные на сто рядов. — Уже и схоронили. С кумой-то растревожилась, и тут сыновья из головы не идут. Вот и пришла к тебе — кинь на картах на моих ребят, — поглядела на Матрёну, потянувшуюся за рушником, и виновато перекрестилась на портреты Федьки и Матвейки.

Матрёна, вытерев руки, на столе замусоленные карты раскинула. Сели вокруг стола, Анна поджала сухие растрескавшиеся губы жёсткой складочкой, смотрит на хозяйку не отрываясь. Брови страдальческим домиком под платком сложились, того гляди — рухнет домок на готовые пролиться слезами глаза. Глянула Матрёна на карты, на Анну мельком и зачастила скороговоркой:

— Выпадает им дорога дальняя. Можа, наступление какое. Обоим дорога… А может, ранетые были, а теперь обратно на фронт? Вишь, одному даже дама сердешная падает. Медсестра какая или докторица. Но живые обои падают, не переживай, — успокаивает соседку.

— Обоим, говоришь? Слава те, Осподи. Снятся худо, будто дом новый строят с батькой. А дом-то новый, это ж шипко худой сон… — сокрушённо качает головой соседка, но глаза повеселели.

— Живые, говорю, обои. Не думай, чо не надо, — гладит Матрёна худенькие Аннины плечи и украдкой поглядывает на сыновей в портретах. — Худая ты стала, милая моя. Ешь, поди, худо? — Да я уж привыкла помаленьки ись, ребятишкам хоть бы.

— Но-о. У цыгана кобыла тоже привыкла. Токо привыкла не ись, да сдохла, — невесёлым смешком хохотнул Елисей из-за печки.

— Я ведь чо натворила-то, Моть! — понижает голос Анна. — В колхозном сарае меж досок дырочку проковыряла шшепкой да размол оттуда сыплю в ковшик по горсточке-две. Домой приношу, баланду в ковшике завариваю девчонкам. Не могу глядеть, как они тают. У их же самый рост сейчас должон быть. А на их плаття, как на веретёшках! Скараулит кто меня — посодют!

— Караул, милая ты моя. Ты хошь аккуратней! Фёклу-то вон, за шесть колхозных баранух на семь лет упекли! — испуганно крестится на образа Матрёна. — А чо она могла сделать? Баранухи-то безголовые. Каво с их возьмёшь. Только зашли на заберег попить, да и провалились под лёд. Посадили на семь лет! Никто и не подумал, что мужик у Фёклы на фронте и рябятишек табун, и в самой в чём душа доржится.

— И не говори… Я пока везла ребятишек в детдом, чуть с ума не сошла. Плачут да домой просятся, всё одно, мол, сбежим.

Не сдюжил опять хозяин, встрял в бабский разговор:

— Ох, и ума у тебя, Анна! — качнул головой сокрушённо, а для наглядности из двух поленьев решётку соорудил, выглянув из-за неё на соседку сердито.

— Хорошо, вы вон Анютку-то Лизину к себе пристроили. Как у Христа за пазухой девчонка. И вам веселей. А ты слухайся их, доча. Они хорошие, старики-то! — приобняв девчонку наспех, поспешила бабка Анна за дверь.

А Елисей, покуривая возле приоткрытой дверцы печи самосад, помалкивал. Никому не скажет, что в колоде нескольких карт не хватает, из тех, что худое сулят. Побойчей пошла домой соседка. Пришла-то, бедная, едва живая. И сам он повеселей стал ковыряться шилом в валенке.

А тут опять на крылечке шаги, и в дом Верка влетает. Раскраснелась, полушалок вот-вот развяжется и упадёт.

— Тётка Матрёна! Дядя Лисей! Там Пашка ваша в улице. На полуторке привезли! Вот! — Верка рухнула на табурет у стола, выпалив новость, и с улыбкой на круглых щеках смотрела на хозяев.

— Какая Пашка? Наша? — застыл у печи Елисей, схватил отброшенный было валенок в руки, а потом и сам, и Матрёна суетно бросились к окну, выглядывая в улицу. В сереньком мороке заоконного утра никого и видно не было. Тем неожиданней скрипнула входная дверь, впустив в домишко клуб морозного пара. Он долго не мог угомониться, располагаясь поудобнее, пока совсем не опал, явив хозяевам раскрасневшуюся вошедшую.

— Доча-а-а-а… — простонал Елисей Иваныч, признав в ранней гостье свою Пашеньку.

Упала к батьке на плечи Паша и зарыдала. Вся силушка солдатская враз куда-то ушла, и стала она обычной батькиной дочкой. К тому же беременной. Матрёна туда же — со слезами и обниманиями. Только и успевает фартуком слёзы вытирать — то себе, то Пашке своей. А та держала их обоих, пахнущих домом, дымком печи, махрой и ещё чем-то родным и таким теперь близким, неверяще трогала материнские плечи, платок, отцовскую безрукавку и обливалась слезами.

— Погоди не тискай шипко-то, отец, — сообразила Матрёна. Отодвинувшись в сторону двери, поглядела на фоне окна на поплывшую фигуру дочери.

— Когда рожать-то, доча? — тихо спросила.

— К концу декабря, мам…

— Слава тебе, Осподи, хоть дома да в тепле, — кивнула головой мать, снова протянув руки и обнимая дочку.

— Вона ка-а-ак, — протянул опешивший Елисей Иваныч. — Ладно, мать! Какая разница, когда рожать. Как приспичит, так и родит! Солдатского сына али дочку! Сымай шинель-то, дочка! Живая, само главно! Живая, жива-а-а-ая… — пристукнул кулаком по косяку двери, чтоб унять боль по тем, двум, что теперь безмолвно смотрят со стен, а потом бросился помогать Матрёне расстегивать крючки на шинели. — Ташши с припечки валенки горячие. Ознобилась поди.

Поставив у двери рюкзак, стянув с заметно отёчных ног валенки и сняв шинель, Паша осталась в гимнастёрке, которая коробом топорщилась над большим животом. Торопится Матрёна с тёплыми валенками, припадает на коленки Елисей, чтоб помочь переобуться, а Пашка стесняется такой непривычной родительской ласки.

— Я сама, сама… Тять, поседел весь. А платочек-то, мама, тот же самый. А это что у вас за Снегурочка? — глядя на выглядывающую с печки Анютку, спросила родителей, ощущая промёрзшими ногами баюкающее домашнее тепло.

— Наша теперь. Батька её на войне без вести пропал, а мамка-то на себя руки наложила, — понизив голос, проговорил Елисей. — Мы с бабкой её и забрали. Батька её на покосе много нам помогал до войны. Лапиковых помнишь, доча? Так вот, ихняя. Живёт да живёт у нас, она добрая, ласковая.

Обняв обеих девчат, прижимает к себе: — Вот тебе, Анютка, и Паша наша!

А Матрёна всё никак свыкнуться не может с новой Пашкой:

— Бледная какая, осунулась. Кос нет. Красоту такую извела!

Смеётся Пашка:

— Отрастут, мама, отрастут косы. Была бы голова целая.

— «Косы, косы!» Чо они — косы? Одна насекомая от их на фронте…

— Чо война сделала с тобой, доча? — не может наглядеться Матрёна на кровинушку. На курносом носике — веснушки, лицо бледное, осунувшееся. Короткие волосы, неровно остриженные повыше плеч, перехвачены на макушке гребёнкой.

А та прижалась спиной к печке-спасительнице и глаза зажмурила, чтоб сон её счастливый никуда не убежал. На гимнастерке тускло серебрится «Отвага». Разглядев, какая медаль у дочери, Елисей беспомощно моргал ресницами, крепясь, чтобы не расплакаться.

— Эка-а-а! — Подтянул живот, горделиво распрямил плечи, и, взяв Пашу за руку, подвёл к Матрёне: — Слышь, мать, «Отвагу» не каждый мужик получает, — за бравадой прячет жалкую слезу. Старается не показать её дочке-солдату, жалея безмерно, унимает горький комок в горле.

— Пойдём, пойдём, Матвеюшке покажем да Федьке, — прихватив Пашку под локоть, засеменила Матрёна к портретам, показывая её безмолвным братьям.

— Тять, она не знает? — одними губами спросила, оглядываясь на отца.

Елисей только безнадёжно махнул рукой, а вслух нарочито сурово рявкнул:

— Мать, ты бы на стол налаживала! Чего ж девку-то голодом в родном доме морить? Да ещё и не одну. Давай, давай…

Матрёна суетливо выставила на стол чугунок с картошкой, поджаренный в латке ливер, самовар, распыхтевшийся с утра возле загнетки.

— Хлеб токо худой, доча. Не пойми с чего ладим. У нас же пшеничку-то всю почти на фронт забирают. Рассказать, с чего печём, дак заплачешь. — Елисей разглаживает ладошкой штанину на коленке, поглядывая на свою старуху. — А про ребят-то знает, знает, конечно. — Не сдержавшись, с крошевом скрипнул зубами. — Вот токо чудная сделалась. Похоронки через неделю друг от дружки пришли. Сначала на Матвейку. Через неделю на Федьку. Ревела, а потом упала без слов. Потом замолчала, почитай на два месяца. А потом как заговариваться стала. С Богом разговаривает да с ними, как с живыми. Пробовал было её растормошить, злится, будто не то ей говорю, — тихонько шепчет отец Пашке в ухо, пока Матрёна суетится, добывая в сенях квашеной капусты.

Паша давно известным путём шагнула к рукомойнику помыть руки. Наверное, с завязанными глазами бы сделала эти три шага от стола в запечье. И от гвоздочка в стене, где висел рушник, даже от лохани под рукомойником исходило такое ощущение дома, что поминутно давила в себе Паша непрошеные слёзы. Не верилось, что увидит свой тихий закуток.

За столом родители подталкивали Паше кусочки повкусней. Вспомнив о привезённых подарках, Паша бросилась опять к рюкзаку и достала две фабричные упаковки махорки отцу. Матери подала бережно завернутый в тряпицу чёрный хлеб. Нюхнув хлебушек, прижала Матрёна его к груди и закрыла глаза, чтобы ещё раз убедиться, что пахнет настоящим ржаным. А Паша, ещё раз нырнув в нутро вещмешка, достала чёрный кусочек мыла. Матрёна нюхала и мыло, потом приладила кусочек на полку, объяснив на ходу:

— Мы уж забыли, как оно пахнет. Щёлок да гужир выручают. Вот уж угодила, так угодила!

Анютка, как щеночек маленький, затаённо следила за раздачей подарков. Увидев её ждущие глаза, из самого дальнего уголка вещмешка Паша достала желтоватые куски сахара, выделенные ей в госпитале на дорогу:

— Держи солдатский сахарок, Нюта!

Положив рядышком тряпичную куклу, взяла Анютка сахар в ладошки, не веря ещё в богатство. Даже чай пить за стол не пошла, уселась на сундуке, бережно мусоля во рту кусочек. Глаза, как звёздочки, мерцают из уголка.

Подсев к столу, Паша взяла из чугунка первую картошину, исходящую горячим паром. Подцепила льдистую капусту и долго держала её во рту, вспоминая забытый аромат и вкус. Нарочито обстоятельно разжевывая каждый кусочек, тянул и тянул время отец, не решаясь подступиться к главному. Матрёна тоже ерзала на лавке, поглядывая то на Пашкин живот, то на лицо, с заострившимся носом, коричневыми пятнышками вокруг губ и подтянутыми скулами.

— А мы вот с матерью всё думаем, хто отец-то у ребёночка будет? — приступил первым Елисей.

— Ко времени ли лялька-то, доча? — не сдержавшись, всхлипнула Матрёна, положив на стол недоеденную картошку, заутирала глаза серым запоном.

— Лялька всегда ко времени, мам. Воюет он, отец наш. Раненый был, думала, не дотащу до окопа. Двое первых-то в тот бой маленькие были, а этот — здоровый, а глаза-то, как небушко. Лежит на спине, белый весь, руками шинелку на живот тянет. А на живот глядеть страшно! Совсем уж почти доволокла — артобстрел, батюшки светы! Собой закрыла, чтобы не порешили вовсе. Спину мне да ногу правую повредило в том бою. Фуфайка да кирзачи в лохмотья, а у самой — лёгкие ранения.

Елисеевы брови встревоженно метнулись вверх.

— Лёгкие-лёгкие, — успокаивающе дотронулась она до корявой батькиной руки. — Дотянула его. Хорошо, листвы палой в березняке много, там полегше было волочить. Как дотащила, и не помню толком. В госпитале потом лежали почти рядом. Его два месяца выхаживали. А меня оставили при госпитале, когда раны затянулись. — Она обхватила маленькими ладошками широкую кружку с чаем, привычно отогревая руки. А Елисей глядел на эти маленькие ладошки, представляя, как цепляется она этими девчоночьими руками за коренья, стылую землю, пытаясь сдвинуть волокуши с раненым, как беспомощно плачет от страха, и такая боль захлёстывала за неё и за всех тех, кто был под этими бомбёжками, что боялся сам заплакать тут, за столом, напугав своих девчат.

— А «Отвагу» когда получила?

— А это ещё раньше, тять, зимой 1942-го, под Сталинградом. 29 человек с поля боя тогда вынесла. И ещё там командира убило, ну, так получилось, что в атаку взвод подняла. — И Пашка взглянула на отца с гордостью, потому что больше всего гордилась этой мужицкой медалью.

— Двадцать девять. — Елисей Иваныч больше не нашёлся что ещё сказать. Опустив голову, пытался унять в груди сердце, и казалось, что плачет оно там горючими слезами, которые вот-вот прожгут изнутри суконную безрукавку. Представить, что его маленькая белоголовая Паша, какой она помнилась и снилась в тревожных снах, волочит здоровых, как кони, мужиков, пусть и раненых, он не мог. — И спасать, и в атаку поднимать. Дожились, девчаты воюют. Да ишо такие мелкие, — пытался пошутить он и гладил худенькую Пашкину спину. Пашка была самой младшей в семье, росточку крохотного, тяжёлую работу сыновьям доверяли. А тут на тебе — ломовая лошадь!

— Война, тятя. Кто спрашивает, мужик ты или девка? Нас Родину послали защищать.

Матрёна, услышав её слова, запричитала: — Родину? Да, её нужно защищать! А кто ж моих сынков защитит?

И, встав к портретам сыновей, заблажила:

— На холоде там, попростынете. Я вам носков навязала, пять пар, со школы кисеты будут отправлять, приложу. Каждому по две пары, да может, командиру ещё отдадите.

Паша, ещё не привыкшая к Матрёниным разговорам, с недоумением глядя на отца, тихо спросила: — Каждый раз так?

— Мать! Не надо им отправлять, у них всё есть, — остановил тот жену.

И чтобы скорее уйти от опасной темы, заторопил:

— Я ведь сегодня, как на заказ, баню с утра топлю, покуль работы нету. Иди-иди, помойся с дороги. Плешши там на камни ладом да хлешшись веничком берёзовым. Поди, уж дух банный забыла. Сдирай с себя войну-то, доча, рогожей её дери.

Собирая из сундука чистое бельё, Матрёна наказывала в дорогу:

— Аккуратней там, слушай его боле.

Спохватившись, перепугалась даже:

— Да ведь нельзя тебе много пару-то, в положении, да с дороги! Иди луччи ты первый. — И толкнула Елисея к выходу, снабдив узелком с исподним.

Посуетившись возле стола, прибрав посуду, пошла к божнице, рассказывая Богу, поди уж в третий раз, что дочка дома, со слезами помолилась:

— Слава тебе, Господи!

А за спиной крестилась на родные иконы и Пашка. Приобняв мать, спросила тихонько, оглянувшись на печь, где притихла Анютка:

— А вот ты веришь, мама, что Он там есть?

— Есть-есть! Даже не сумлевайся!

— Я ведь тоже в Бога поверила. Уезжала комсомолкой, а вернулась верующей, — неожиданно призналась она, вспомнив, как в штыки воспринимала мать её комсомольские посиделки и собрания.

— Слава те, Господи! Я давно тебе говорила, что зря вы тут отшатнулись от Бога. Мало ли чо в вашем консомоле скажут? Потому тебе тогда крестик и надела, — шептала она дочке, трогая рукой крестик на тоненькой Пашкиной шее.

— Да я сначала не обращала на него внимания: крестик да крестик. Пока учили нас в училище, вроде не до него было. Да и фронт далеко. А как приехали туда да попали под первую бомбёжку! Мама! Как же это страшно! — заметалась Пашка у окошек, заново переживая первый свой ужас и страх:

— Испугалась я, струсила! Вжалась в окопе в землю, фуфайкой голову прикрыла, руками, лежу, реву. Прошу Боженьку: «Господи, сохрани, не дай в первый день помереть». И пронесло. И так каждый раз: обстреливают, когда волочу их, раненых-то, плачу бывало, что силы мало. Мужики попадаются один крепче другого. Упираюсь и тоже: «Господи, помоги! Спаси и сохрани».

— Вот-вот! Чо тебе и говорила! И ладно, што так, — обнимая Пашку, снова и снова разглядывая её — новую, родную и чужую одновременно.

— Вот и обходилось как-то. Когда Колю-то своего волокла, думала, с ума сойду — больно уж рана тяжелая была. Волоку, молюсь и маюсь — неужто не смогу? Бывало ведь, что тянешь его, тянешь, утешаешь, а он… умер… Но вот обошлось.

— И слава богу! Я Его тоже тут просила. Он уж, однако, от меня пристал, больше с ним и говорила, чем с людями, — виновато призналась мать Паше.

А Пашке хотелось рассказать матери самое, как ей казалось, главное:

— Однажды в госпитале нашла я книжку разорванную. Стала разглядывать, а это молитвенник. Немного листочков осталось, большую-то часть раненые растеребили, наверное, скурили. Госпиталь большой — в кулацком доме на два крыла. Школа там до войны была.

И вот однажды налетели два «юнкерса» и давай утюжить деревеньку, где госпиталь размещался. Одно крыло накрыло бомбой! Мамоньки мои! А у нас в основном неходячие, даже не выбежишь! Давай я листочки с этими молитвами вырывать, на раненых раскладывать, кричу им: «Молитесь! Молитесь Христа ради! Может, отнесёт Господь!», — кажется Пашке, что в ушах тот самый вой от приближающегося «юнкерса». Упала лицом в спасительные материнские колени и закрыла уши, чтобы не слышать ничего из того страшного дня. Гладит испуганная Матрёна растрепавшиеся короткие волосы и шепчет привычное «Осподи Исусе», боясь даже представить себе те самолёты, беспомощных раненых и мечущуюся среди них дочку.

— И всё, — потихоньку успокаивает в себе Пашка воспоминания. — Мам! — опять заметалась по тесной кухоньке: — Улетел фашист, змеюка подколодная. А тут с улицы санитары прибегают, мол, наши зенитчики один самолёт сбили за рекой. Как мы радовались, мама! А я потом раненым говорю: не теряйте листочки-то мои, с молитвами. Носите с собой. Он, поди, спас. Политрук один там был, раненый, нога по колено оторвана. Всё воспитывал меня, что негоже креститься комсомолке. А тут плакал и благодарил меня за молитву. Домой говорит, детям увезу, расскажу. Молился, мам, как миленький! Думали ведь, что всему госпиталю каюк придёт.

Сама того не замечая, Паша металась между столом и печью, стремясь передать ту радость, что охватила всех после счастливого спасения от неминучей, казалось, беды.

Поддерживая рукой живот, вернулась к главному: — А потом-то, мама, как поняла, что ребёночка жду, так, как только минутка свободная, молитвы шепчу. Какие вспомню, какие сама сочиню. Хоть и минуток-то там свободных несильно довелось увидеть.

— Вот и слава богу, что тако просветление-то у тебя. И не переживай. Вырастим ребятёнка. От нас тебе поддержка токо будет. Ребят нету теперь, — горестно мотнула головой и поджала губы, теребя краешек фартука.

Пашка пытливо глянула на Матрёну.

— Нету, — просто и буднично подтвердила Матрёна. — Знаю, конечно, что сгинули. За деда боялась, думала, хватанет сердце где-нибудь в лесу и не выползет. Лёхко ли — сразу две похоронки. Захватался за сердце сразу. А сёдни-то, вишь, как с тобой летает, как на крылушках. А то нянчились тут друг с другом. Он меня караулит, я его. А тут вон какое нам щастье двойное пришло! Зыбочка ваша на вышке лежит, а я песни ребятёнку петь буду.

И совсем уж неожиданно тоненьким, срывающимся голосом запела ту песенку, что будто вчера звучала в Пашкиных ушах: «Наша деточка в дому, как оладушка в меду».

— Как оладушка в меду, сладка ягодка в саду, — потихоньку заподпевала и Паша. Анютка тут же рядом подсела, баюкая свою куклу:

Мамке радость, бабке сладость

Деду аленький светок.

Окутанный паром, ввалился дом Елисей, шумно нахваливая:

— Бра-а-аво распелись! Дуйте в баню. Голоуши не выскакивайте, шаля завяжите! Анютка! Подсоби там Паше-то. Да пригляди ладом за ей.

Проводив девчат глазами, устало опустился на лавку у печи, вытирая пот с лица:

— От бабам-то щас разговору будет про Пашу. А и бог с ними. Умный промолчит, дурак осудит, а нам всё в жизни надёжа новая — ребятёнок.

— Всё одно, Лисеюшка, — вздохнула жена. — Да хоть пять раз она в подоле принеси — лишь бы сама живая. Как гляну, какая она стала — усталая, смученная. Страшно становится, что она там перетерпела. Теленочка с тобой от коровы волочим да запинаемся. А ей здорового мужика вытащить надо. Да не одного… Господи, твоя воля, за што такое наказание бабскому роду?

— Не говори, Мотя. Как они дюжут, наши бабы? Голодные, полураздетые. А норму давай! А попробуй её не дай. Да как им дожить-то до мужиков своих, — со злостью на фашиста ковырял и ковырял Елисей Иваныч драные валенки, вытирая всё ещё катившийся после бани пот со лба. Горели обутки на солдатках, как на огне, хорошо, хоть подшить ещё было кому.

Немного погодя с новой порцией морозного пара ввалились в дом румяные, как матрёшки, Паша и Анютка. Паша обессиленно уселась на лавку у входа, широко, по-бабьи, расставив ноги, на которые заметно уже спадал живот. От влажного пота исподняя рубаха промокла, и отчетливо за нею просматривался шишковатый пуп. Паша поддерживала живот руками и улыбалась:

— Как хорошо, когда не чешется тело! Не верю, что исподнее чисто! — шептала она, боясь нарушить свою банную идиллию, поглаживая живот руками. — Тять, а банька-то, как прежде, горячая да духмяная. Травы по-прежнему собираешь?

— А куды деваться? Из лекарств в деревне ничего нет. Да и фершала уж второй год нет. Анна Васильевна, как сын и муж погибли, уехала к своим. Травушкой и живём, хвори лечим. Хины нам оставила, тоже от всех болезней, — начал было Елисей.

Матрёна оборвала:

— Всё ладно у тебя? Не перепарилась? Но и ладно, ложись, доча, отдыхай, его не переслушаешь сейчас. И я пойду помоюсь, соседку с ребятней позвала. Вы не ждите меня.

Обняв Анютку, Паша ушла за занавеску, где загодя Матрёна настелила постель.

Засыпала Пашка к ночи чистая, в родительском дому. Жмурила счастливо глаза и всё не верила, что она во всём выстиранном, что не ухнет где-то над головой снаряд. А острожные, шаркающие шаги возле печки и вовсе делали войну какой-то далёкой и нереальной.

Когда мать ушла, Паша прислушивалась к толчкам в глубине своей, улыбалась, гладила островерхий живот крепкими шершавыми ладошками и шептала во тьме: «Понежься в тепле. Вот ты и у бабушки, солдатик мой маленький. Есть, видать, Господь-то на небушке. За папку нашего помолимся». Засыпая, нашёптывала раз за разом:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речёт Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое. Бог мой, и уповаю на Него… Уповаю на него…

С утра Матрёна, прикрыв запоном чугунок распаренного в печке с ночи варева, метнулась через дорогу — к соседке Дарье. У той уж и мужик погиб, и сын. А ребятишек — полные лавки вокруг пустой столешницы.

— Ой, спаси Бох тебя, милая ты душа, сколь раз уж выручишь да выручишь, — всхлипнула соседка, учуяв в стылом воздухе аромат мясного варева.

— Ешьте, мой добыл зверей. Ливером маленько разжились, разрешили бригаде.

Заметив робость соседскую, прикрикнула даже:

— Ешь сама, ребятишек корми ладом. Ой, а у нас ведь радость какая — Паша наша домой вернулась!

— Да неужто? Ой, слава те-е, Господи! Слава те-е, Господи, — перекрестилась Дарья, а руки до лба не донесла, трясутся и падают безвольно — своих сразу вспомнила, не вернувшихся.

— Ишь чо. Руки до лба силы нету уж донести, — горько заметила Матрёна. — Покорми да собирайся к нам — Пашу встретить.

А Пашка всё ещё беспробудно спала в родительской кровати, укрытая для верности поверх одеяла батькиным тулупом. Промёрзла дорогой, на чём только ни добиралась до родной деревни из Читы. А как поезд прошёл мимо Петровска да Яблоневой, так впору выскочить в окошки да через хребет бежать. А сегодня с утра, казалось, даже дверь старалась не скрипеть, хоть и ходьбы хватило Матрёне: гоношила из скудных своих припасов стол.

К обеду в дом насобирались бабы с улицы. Обнимали Пашку, тискали, ощупывали глазами и её саму, и гимнастёрку с «Отвагой». Все вместе подладили стол и расселись. В кои-то века радостная весть — живой солдат с фронта пришёл, пусть и бабского роду. Штаны — солдатские, мужицкие. А рубаха сверху — широкая, охватистая, бабья — прикрывающая извечное женское, округлое. Не весточкой скорбной в дом пришла и не письмом коротким. Настоящая, живая!

Пробовали немудрящее Матрёнино угощение, картошку с солёным диким мангыром и расспрашивали Пашку.

— Холодно там? Одёжу-то тёплую вам давали? — спрашивала бабка Анна.

— Орден-то за чо дали? — перебивала Вера.

— Раненых я с поля боя вытаскивала, Вер.

— И сколькех ты вынесла? — неверяще переспрашивала почтальонка Рая, склонивши голову набок и так вот, искоса, глядя на низкорослую Пашу.

— Не считала. Правда, не считала. И не орден это, медаль. Под Сталинградом вынесла больше 20 человек за бой.

— А круглая-то стала… — понимающе начала Рая.

— Да помолчи ты, приметливая, — одернула Раю бабка Анна. Паша, прихватив гимнастёрку с сундука, выскользнула за занавеску, переодеться.

В дом, брякая подмерзшими костылями, вошёл недавно вернувшийся с фронта Ганька. Был он самым первым в деревне возвратившимся с войны солдатом, живым и почти что здоровым, по нынешним меркам, протезная деревяшка вместо ноги не в счёт. — Здорово, хозяева, — разулыбался вошедший и Елисею, и всему бабьему царству.

— Здоровей видали, — не утерпела, ковырнула Рая, поглядывая на деревянную «ногу».

— Здорово, Ганька. Ну, как ты? — засуетился Елисей, пододвигая Ганьке стул и попутно освобождая его от старенького пальто и солдатской шапки.

— Да живу помаленьку, только вот обрубок мой постоянно ноет. Интересно дело: нога под Ленинградом. А ноет тут… Матушка мне заговоры какие-то читала, чтобы не мерещилась нога, да не помогает. Даже зудит, зараза, коло пятки. А ей же нету, — удивлялся Ганька, поглаживая деревянную свою «коленку».

Всезнающие бабы загалдели: — Какие заговоры! Надо богородскую траву пить да хмель, чтоб спалось спокойнее.

Елисей, сворачивая Ганьке самокрутку с привозной махры, рассказывал громко, стараясь, чтобы слышала за занавеской Пашка:

— Ганьку-то с фронту привезли месяца три назад, медсестра сопровождала. Думали все, что не жилец больше Ганька, но организма взяла своё — одыбал парнишка.

— Правда, новая нога не выросла, худо заживает: скриплю зубами по ночам, кручусь на постели. И эдак повернусь, и так — всё ноет да стреляет, — жаловался Ганька, поддымливая с Елисеем по очереди в приоткрытую топку.

— Ну, здорово, солдат! — Ганька разулыбался вышедшей к гостям Пашке, а та, обнявшись с ним, бережно усадила его снова на табурет:

— Здорово, здорово, служивый! Эх ты, родная солдатская душа! — приобняла его вихрастую голову. — Мам, чего ж не угощаете соседок?

Матрёна, спохватившись, стала приглашать женщин за стол:

— Угощайтесь, чем богаты, тем и рады.

Неторопно бабы двинулись к столу, но степенность порушила Рая: круто развернувшись у стола, запела частушку, пытаясь разношенными валенками выбить дроби в аккурат возле Ганькиной деревяшки:

Девочки, девчоночки,

Не будьте гордоватые,

Любите ранетых солдат,

Оне не виноватые!

За столом пробовали Матрёнину капустку. Робко брали по крошечному ломтю солдатского хлеба, нюхали. Заслезились глаза у солдаток Дарьи и Анны: «Настоящий хлебушко-батюшка… С нашим-то не сравнишь, с мёрзлой картошкой да с мякиной».

Налегали на ливер, который редко-редко перепадал от добытчиков фронтового пропитания. А Пашка ещё и угостила всех из санинструкторской фляжки. Задохнулись-заподкашливали бабёнки, сраженные солдатским лекарством. От повторного глотка отказались — порешили мужикам, которые не уместились вместе с ними, оставить на второй стол.

— Вот и радость нам нечаянная: солдаты пришли. За Победу, бабоньки, пусть поскорей приходит, — провозгласила тётка Дарья, бригадирша колхозная. — За солдатиков наших, Пашу и Ганьку! — Охнув от неожиданной крепости, скомандовала: — Надо нам Ганьку-то прикрепить за кем-то, а то уташшут в соседнюю деревню, там с мужиками совсем беда.

Вера, раскрасневшаяся от жара печки и от грамульки спирта, метнулась в запечку и неожиданно, даже для самой себя, обняла Ганьку:

— Я думаю, за мной его закрепим, — расхохоталась в самое его ухо, разгоревшееся от близости печи и ещё более опасной близости Веры.

— Да ты сдурела, чо ли? Ты ж его приспишь! Погляди, какая ты и какой Ганька! — аж подлетела с лавки Рая.

— А я его аккуратненько, в зыбочке держать буду, — озорно рассмеялась Верка. — В зыбке буду баюкать, валенки ему куплю!

— Всё б надсмехались, дядя Лисей. Никакой сурьёзности! — пытается сурово отвертеться от горячих Веркиных рук Ганька.

— Ганька! Да у ей сурьёзности эвон, целая запазуха, куда сурьёзней-то! — приобняла Верку Дарья, казавшаяся супротив крепкой девахи воробейкой.

— Ну да, Вера! Мы бы с тобой покрупней ребят с поля боя уволокли. Весу в тебе поболе, чем моего, — с грустью улыбнулась Пашка.

— Паша, доча. А ты приглядывалась к им, раненым? Наших-то там не видала? — заглядывая в глаза, спросила тётка Анна, с такой надеждой всматриваясь в Пашу, в её руки, будто уже видела там в них кого из своих мужиков.

— И правда, доча? У Анны-то трое там. Может, видела? — И все бабы подались лицами к Паше, цепляясь за каждое движение бровей, рук, глаз: только бы не пропустить весточку, которую она сообщит.

— Может, Паш, моего видела? — туда же встряла Рая-почтальонка.

— Не, миленькие мои. Если б кого видела! Это ж счастье-то какое — земляка своего увидать, — отвечала Пашка. Про то, что все раненые чаще всего в крови и не видать ни лиц, ни глаз, рассказывать не стала, чтоб не тушить те искорки, что горели в глазах у каждой соседки.

— А твой-то мужик — фронтовик? Воюет? Или дохтур?

— Да не муж он мне. — Пашка не стала кривить. — Земляк он наш. Из Читы. Вытащила из-под огня, собой закрыла. Под Прохоровкой это было. Слыхали, может? В июле сорок третьего. Меня тоже тогда ранили. Лечились вместе в госпитале, уж больше года назад. Жалел всё, что не он меня спасал, а я его. Говорит, не бабское это дело — война, дома я должна быть. Вот и списал нас, к дедушке с бабкой, подчистую, — улыбаясь, виновато оглядела всех в застолье.

— Поди, и женатый? — зазмеила и без того тонкими губами Рая.

— Женатый, — отрезала Пашка, не пряча глаз. Понимала, что в своей деревне этот вопрос зададут первым. Непривычно отрезала, по-мужицки. До войны тихонькая да мягкая была, как трава у берега.

— Вот какое тебе дело, а? Человек токо с дороги. А ты к ей в душу лезешь! — заступилась за Пашку Дарья.

— Вот-вот. Так вот медали и зарабатывают, — понимающе кивнула Рая. — Командирчик какой, при должности, женатый. Тут тебе и «Отвагу» на грудь и отпуск со списанием. Кому война, а кто коло чужого мужика под бочком полёживал.

— Помолчи! — как кнутом, стеганула Дарья.

— Ты мне, бригадир, не затыкай рот. Ишь, героиня приехала, с брюхом. Мы думаем, они там воюют, жилы тут рвём! — с каким-то остервенелым повизгиванием выкрикивала почтальонша. — А некоторые по чужим мужикам воюют.

— Ты-то рвёшь? — тут уж понесло Дарью, с малолетства света белого не видевшую из-за работы.

— Помолчи уж. То шшитоводствовала, а то вот почтой заведуешь. Ни на лесу, ни коло быков не чертоломила. А твоего мужика ни в войну, ни без войны никто не заберет. Кому он нужен-то, чучело поперёшное!

Бабы за столом загудели, кто-то жалостливо поглядывая на Пашку, кто-то на разбушевавшуюся почтальонку.

— Знаешь, говоришь, как медали зарабатывали? — Пашка чуть отодвинула стул от столешницы и встала, прикрывая ладонями живот. Показалось, что накрыло её взрывом, и сразу и не понять, живая она или нет, гулко ухает в ушах стук собственного сердца, и в голове гул, как от авиабомбы:

— Твоего, говоришь, не видала ли? Твоего? Да вы знаете, каких я там их видела? Лица нет, кровь и земля. Рук иногда тоже нет или ног. Кишки на полметра, вперемешку с землей… Орёт он дурным голосом. Мамку зовет. И не поймёшь порой, старик или молодой. Волочишь его, бедненького. А тебя в пути ещё пару раз то минами накроет, то с танков или, того страшней, с самолёта… И кажется, нету этому ни конца и ни края. И что кругом только те, кто орут и молят: «Сестричка». А вы представляете, как это — тащить мужика, который тебя тяжелее, когда в тебя ещё и стреляют?

Пашка уже не говорила, а шептала свистящим тихим шёпотом, от которого всем стало не по себе: — А вы знаете, как это — лежать в окопе, в мокром снегу, когда на тебе месяцами не стиранная одёжа? Когда вши пилотку на голове подымают? Когда телогрейка колом от чужой крови?

Молоденькая Верка (когда Паша уходила на фронт, Верка была совсем дитём) крикнула:

— Помолчи, тётя Рая! Паша! Рожай, миленькая моя! Рожай! От кого хочешь, лишь бы родился кто. Тебе ещё повезло. А мы-то от кого рожать будем? — Слёзы полились по щекам речкой, заголосила. — На всю деревню мужиков четыре старика да три фронтовика! Пацанов с быками до полусмерти на пашне с десяти лет заездили. А придёт ли ещё кто домой? А кто потом поля-то наши пахать будет? Тётя Рая? Ты? Дак ты старая будешь! Не слушай ты их. — Обняв Пашку, Верка разрыдалась. Все знали, что похоронка на её ухажера довоенного — Кольку, пришла в деревню с месяц назад. И девятнадцатилетняя Верка в одночасье стала старше. Ямочки на щеках превратились в тёмные впадины, а глаза уже не блестели искорками, как они блестели всякий раз, когда она была рядом с Колькой. Даже косы, которые раньше были вокруг головы задорной «корзинкой», казались сейчас тяжёлой спутанной верёвкой вокруг шеи. Пашка бросилась за занавеску. Сняв гимнастёрку, легла на кровать и закрыла уши ладошками, чтобы не слушать разговоры.

А за столом не унимались.

— Верочка, выручалочка ты наша! Двадцать ишо нету, а постарела как, — запричитала старая Анна, привычно утешая расплакавшуюся Веру. — Бабского веку крохи отломила, а горюшка уж на полжизни. Замотали мы тебя, как мужика тут, заездили.

Веркин плач отрезвил было Райку. Но неожиданно масла в огонь подплеснула Матрёна.

— От ты и я-я-я-язва, Рая! А ты сама-то первую свою девку от Семёна ли родила? Чо-то я в твоём роду рыжих не помню? Да и в Сенькином.

Райка, притихшая после Дарьиного разноса, снова взвилась над лавкой:

— Ты уж напраслину-то не возводи! За своей не досмотрела, мало вожжами лупцевала, а на меня льёшь.

Матрёна не попускалась:

— Никто с деревни не даст соврать. Ходи-и-или разговоры!

— Не, вы видали? — От неожиданно свалившегося обвинения Райка пошла по кругу, будто собираясь в пляс: — Я то не такая, как ваша тихоня. Все, кто за столом сидят, мои кровиночки.

— А я и не спорю. Твои. Только вот с батьками-то мутная история, — цепляла её хозяйка, слушая за спиной одобрительный соседский смех.

— Был слушок, — поддакнула и Анна. — На чужой роток не накинешь платок. — И глянула осуждающе в сторону праведницы Раисы.

А та и не подумала сдаваться и снова перешла в наступление:

— Вон и в Новопавловке одна такая героиня пришла, с брюхом, — вытягивая шею, разозлённой гусыней шла мимо занавески, за которую убежала Пашка и кричала: — Все бабы там на фронте походные жены, зря люди говорить не будут.

— Зря тебе, видать, налили, токо добро перевели. А я щас у Федьки или Матвейки спрошу, они-то воюют, всяко разно по-боле твоего знают, — буднично заявила Матрёна и развернулась к портретам сыновей:

— Федька-а-а, слыхал, чо деется-то? — заблажила привычно. — Пашка пришла с фронту. Не видались с ей там? Ляльку ждёт. А вы не переживайте, мы её с дедом в обиду не дадим. Сами-то как? Не мёрзнете? Ох, у нас и стужа. Дак тут хоть печка рядом.

В доме стало тихо, слышна была даже беззаботная капель из рукомойника. Анна ткнула Райку под бок костлявым локтем: Довела Матрёну!

— На божницу ещё посадите вашу Пашку! — буркнула та.

Елисей, до сей поры удрученно смоливший в нутро печки, приподнялся и нарочито весело, хоть и нелегко это ему далось, прикрикнул:

— Бабоньки, зря, однако, вам налили? Мотя! Может, нас с Ганей покормишь?

Спохватившись, и Матрёна вернулась к забытому хлебосолью:

— Ганька, прости нас, дурочек! Иди к столу, угостись, чем Бог послал, и ты, Лисеюшка. Токо облизнулись, как мы солдатское лекарство пробовали?

Ганька с достоинством уселся за стол, вытянув протез вдоль лавки.

Бабы за печью потихоньку гомонили, успокаивая всхлипывающую Веру.

Чтобы навовсе прикрыть скандал, Елисей зазвал за стол повторным заходом и Раю-скандалистку:

— Садись, Рая. Ох, и звонкодырая же ты, прям беда. Недаром тебя колхозным радивом прозвали. Налью ишо тебе, штоб успокоилась, — плеснул на дно кружек всем по глотку. А потом, приподняв вверх почерневший от дратвы палец, обращаясь ко всем, не глядя на Раю, сказал:

— Планида мужицкая такая — баб своих защищать. А мы не пойдём, вражина сюда придёт. Спокон веку мужик русский вставал стеной, чтоб дома баба да ребятёшки спокойные были. Гордиться надо, что они, мужики наши, такие. Не струхнули, а призвали их и пошли… И девки вот, — глянул он за занавеску, куда скрылась Пашка. — Герои они все, кто на фронте пороху нюхнул.

Но в Райку чисто бес вселился:

— Много их таких героев придёт! Воевали там с нашими мужиками!

— Ты, тётя Рая, язык-то придержи! — тут уже не вытерпел Ганька. Вечно тихий, улыбчивый парень двинул по столу ладонью, а потом, терзая кисет в руках, никак не мог унять дрожь в пальцах. — Придержи, говорю, ты ведь ничего не знаешь, как ты можешь!

Райка рванула было от столешницы, но неловко зацепила протез и не ожидавший того Ганька кулём свалился с лавки.

— Рай, да ты что же делаешь? — придержала за плечо Раису бабка Анна.

— А что, я неправду говорю? Да и ты, праведник! Откуда мы знаем, где ты ногу потерял? Может, специально под пулю полез, чтобы в госпитале отлежаться да домой, а? Девок тут мяконьких успеть прихватить? — наступала она на раненого, оцепеневшего от её слов.

Вера встала перед Раисой: — Тётя Рая, да как вы так можете про Ганю говорить? — От обиды за парня в её глазах блестели злые слёзы. Казалось, ещё секунда, и Вера рванёт в бой, сметая зловредную соседку.

— Да не лезь ты, свиристёлка, тебя-то кто за язык тянет! Иди домой в игрушки играй, дура переросшая!

— Да не было у меня игрушек, отродясь не знаю я, что это такое. — Верка аж задохнулась от несправедливости.

Ганька, выдохнув колючий комок обиды, решительно отодвинул в сторону Веру и пошёл на Раису:

— Знаю, что плохо тут вам, голодно, только ты и сотой доли не испытала того, что им там пришлось на войне испытать, сестрёнкам нашим! Мы ж на их молиться рады были, когда они в бою подползали и волокли нас, раненых, с передовой. Три раза меня вытаскивали! Три раза раненый был, сдохнуть мог там, если б не они, родненькие наши! Материмся, плачем. Землю грызём от боли. Нас там десятками. А ей надо скорей, сначала помощь оказать, потом тянуть в лазарет. Одного волочит, другой рядом слезьми плачет! Да как у них там сердце-то их бабское не лопнуло от нашего горюшка! — почти кричал он, и боль бешено колотилась у него на виске, под лоскутом обгорелой кожи. — А ты, тётка Рая, знаешь, что такое лодку на переправе с ранеными вести через реку? Которая вся под огнём?

— Вот именно! — подхватила Вера, давая Ганьке передышку. — Ты ж у нас вечно на речке со страха визг подымала, когда в ягоды нас переплавляли!

Глянув в сторону Веры, Ганька продолжил: — А тут они, две девчушки на разбитой посудине! Да я сколь жить буду, молиться буду, что такая, как Паша, меня переправила с плацдарма! Лодка едва живая, кто лежит на дне, касками воду вычерпывает, другие в лодку лезут. Плачет она, гребёт и перед нами прощения просит за то, что не успевает. А у нас ли его просить было? Кто к ним с уважением, как к сестрёнкам, а кто по-скотски, под юбку залезть норовил. Молчи, молчи лучше! — уставился он на Раису безумными от боли глазищами, хотя вряд ли и видел её сейчас.

— А руки у неё, как лохмотья, в кровь порваны вёслами! — продолжил он горькие свои воспоминания. — Она даже не помнила, сколько раз за сутки ходила туда и обратно на переправе… — Эх ты, тётя Рая! Дура ты!

— Да пошёл ты, юродивый, — неожиданно устало бросила та ему в спину.

Анютка, до этого наблюдавшая из-за печи за взрослыми огромными глазищами, вдруг выскочила и встала перед Раиской:

— Замолчи, тётка Рая! Не трожь Пашу! У неё ребёночек будет и она рядом — мамочка. Живая мама! Выжила там, посреди войны, да ещё и родит нам ребятёночка! Я ему как сестрёнка буду, а Паша мне — как мама! Как солнышка всем нам подарит! А от тебя только грязь! Грязь! — Выплеснувшись криком, Анютка прижалась к Матрёне и заплакала.

— Но… последний грыб встал на дыб! — опустошённо выдавила из себя Раиска.

— Хватит, хватит скандалу наводить, Рая, пошли по домам. Нечего людям надоедать. Прости нас, Матрёна, и ты, Елисей, зла не держи. Надорвала нас война-то, ох, как надорвала, — бормотала бабка Анна, собирая шубы и шалюшки, подталкивая всех к выходу. Первой вылетела из дома Райка, прямая, как клюка, напряженная. Кажется, тронь её — и искры отлетят в стороны. Её уже никто не задевал, от греха подальше. Вера и Ганька замешкались у ворот — Вера пропускала Ганьку. А тот сторонился, пропуская её. Рассмеялись и остановились в застенке, за домом.

— Ганя, тебе больно?

— Есть немного, да только эта боль-то — ерунда. Вот тут у меня свербит, словно червяк точит, — Ганька в темноте прикоснулся к груди.

— Прости ты её, Ганя! Ведь не ведает она, что творит.

— Да я на Раю зла не держу, я на войну в обиде. Вот и у тебя жениха отняла, а я инвалид, никому не нужный.

— Эх ты, Ганя-я-я! Как это — никому не нужный? Да вы сейчас все на вес золота будете. Кто с одной рукой, кто с одной ногой, кто без глаз.

— Во-во, любой окурок, — с горечью произнёс парень.

— А Паше я даже завидую, правда, завидую, Ганька. Хоть и на фронте, а любовь свою встретила, да ещё вон и ребёночка родит. Мы вчера на ферме считали, сколько нас тут осталось, женского полу. Ой, как много. Посчитай, в кажном доме вдовы, девки. Парней-то уже семнадцатилетних из училищ на фронт подбирают.

— Это уж точно, пацанов. Я сам-то, как туда попал, понимаю, что война, что убить могут. А ребячество жило в душе. Как-то лежим в окопе, а через дорогу на дереве белки. Давай спорить, кто попадёт в белку, ну не дураки ли? А затишинка как раз. Я говорю — попаду! Выстрелил, белочка исчезла.

Они смеются — просто убежала. А я-то знаю, что попал. Шасть через дорогу. А немец заметил, гад! Как начал с миномётов плеваться. Потом уж по потёмкам я кое-как переполз, зацепило в плечо, но лёгонько. Даже в санчасть не пошёл. А землячка моего, Генку, убило там осколком. — Ганька сжимает шапку, прижимая её к губам, глушит свой же крик: — Дураки! Дураки! Обидно, что даже не в бою, а по дурости.

— А похоронки, Гань, почти в каждый дом. Тётя Тася на мужа и на обоих сыновей уже получила. Кончится ли война эта проклятущая. А, Ганя? — о своём думает Верка, сжимая сухие Ганькины ладошки.

— Перед вами мы в долгу. Знаешь, Вер, страшнее всего был бабский спрос в каждой деревне, в городе: «Докуль отступать-то будете?» Скрозь землю бы провалился от стыда, только в глаза эти ваши не смотреть. Можно было бы, я б на деревяшке этой воевал, только чтоб Гитлера, гада поганого, своими руками удавить. Чтоб прийти сюда и, вам в глаза глядя, сказать: «Всё!» А они там воюют, а я тут, обрубок несчастный!

— Эх ты, вояка. Пойдём, Ганя, по домам. А то продрогнешь. Я провожу тебя, нам же по пути. Холодно стоять-то…

— Да помню я, Вер, что по пути, — спохватился Ганька и сам уже обхватил Верины ладошки и поднёс их ко рту, согревая своим дыханием: — Пойдём, пойдём…

А в избе тихо. Матрёна только тут обнаружила, что Пашки нет в комнате — выскочила когда-то, а она и не приметила со своими шумными гостями.

Обеспокоенно заглянув в окна, старуха подошла к сундуку, и устало села под портретами. Перекрестившись на божницу, подняла голову к сыновьям:

— Матвеюшка, Федькя-я! Сидите тут, ничо не знаете. Пашку-то, как председательшу, на машине привезли. С фронта приехала. Самая настоящая медаль у ей на груди. «За отвагу». Во какая у вас сестрёнка боевая, живая, слава богу… Только вот с брюхом она, — виновато крестится Матрёна. — А хоть и с брюхом! — рассудительно увещевает саму себя: — На то она и бабская доля, с брюхом ходить. Как без этого? Не будь я тогда с брюхом, кто бы щас в танкисты подался, а, Матвей? А тоже ведь война шла, Гражданская. Не осуждайте там шипко девку. И не переживайте, мы с батькой в обиду её не дадим.

Анютка у печки только качнула головой, потом решительно шагнула к Матрёне:

— А мне сегодня мама приснилась. Уходит от меня по полю, а потом оглянется и рукой помашет. Я хочу её догнать, а она мне так пальцем погрозила, нельзя, мол. Я остановилась, а она, радёхонькая, помахала мне и пошла. И такая она красивая. Платье любимое, с белым воротничком…

Матрёна испуганно взмахнула руками:

— От ишо придумала… Догнать. Не надо её догонять.

— А во что мы лялечку завернём, как Паша родит?

— Ой! Правда, доча! Давай-ка посмотрим в сундуке.

Занырнув в сундук, Матрёна достала мужские рубахи, ещё какие-то лоскуты. Вдвоём с Анюткой начали резать на столе, выкраивая пелёнки.

— А вот ещё! — бежит к столу с беленькой рубашкой от сундука Анютка. Взяв в руки рубашку, Матрёна вдруг выпрямилась и строгим, чужим каким-то голосом сказала:

— Эту не дам. Крестильная, Матвейкина. — Тут же взяла из рук Анютки вторую:

— А это Федькина.

Положив на стол ножницы, отошла к портретам на стене. Судорожно прижав рубашки к лицу, нюхала скрытый между ниточками и швами запах в надежде, что он ещё живёт там. Тонкий, едва уловимый, а может, и почудившийся, он исчез. Спрятав лицо в находку, постояла она, вытерла набежавшие слёзы, прижала рубахи к губам, целуя, прятала в них вырвавшийся плач. Потом обречённо подошла к столу и сложила крестильные рубахи аккуратной стопкой в приготовленное для пелёнок.

Елисей, сгорбившись, сидел у печи, покуривая в неё, терзал душу мыслями. Жалко ему было Пашку. Ох, как жалко. Да куда попрёшь против деревенской молвы!

— И чо ты сел-то? Как колода! Сидит каво-то, кыхыкает! Девка голоушая выскочила — и нету сколь время! Иди погляди, где она. Ладно, если с Веркой ушли. Иди-иди, кряхтит там… — неожиданно смело разошлась Матрёна на старика. Тот будто этого и ждал. Нахлобучив шапку на голову, схватил шубейку и бросился на поиски дочки.

А Пашка сидела в пригоне, у яслей, спрятавшись там от скандала в доме. Уселась на мешки с соломой возле коровы и, слушая тягостные утробные вздохи Ночки, унимала себя. А ещё успокаивала расходившегося малыша, который выставлял то локоток, то коленку, то пяточку. И весь живот от этого буквально ходил ходуном. При свете луны, заглядывающей в дверной проём, гладила ладошками отбеленную материнскую нижнюю рубаху, казавшуюся шевелящимся сугробом.

— Терпи-и, солдатик мой. Не бомбёжка, переживём. Ох, и кусаются бабы, — глотала слёзы, катившиеся с заветренных щёк к уголочкам губ. Вытащила из-под себя скомканную верёвку, на которую уселась впотьмах, теребила пеньковый её конец. Тут дочку и нашёл Елисей. Скрипя валенками по снегу, забежал в сарай:

— Пашка! Ты чего это убежала-то? Хорошо, что по следам сдогодался, куда ты! Ты… ты чего это удумала? — Припав на коленки возле дочки, он схватил её за руки, отбросил в сторону верёвку: — Брось ты эту Райку слушать. Она ж как пустобрёх, мимо ни разу не пройдёт, чтоб не облаять, — успокаивал он.

— Да ты что, тять… Думаешь я там выжила, чтоб у тебя тут в петлю залезть? Да уеду я от вас! Уеду, чтоб стыда не хлебали из-за меня. Денек отдохну и уеду!

— Шта-а-а? Шта-а запотеяла! Уеду! Я те уеду! От живых тятьки с маткой она уедет! — гремел Елисей, в душе обрадованный, что у дочки и дум про верёвку не было. Корова, и та облегчённо выдохнула, казалось, прислушивалась к разговору, прядала ушами.

— Женатый он, тять. Грех это, разве ж я не понимаю. Земляк наш, с города. Семь лет до войны прожил с женой, врач она, а детей Бог не дал. А я пока его выхаживала, прикипела, как к родному. Из-за ранения на передовую меня больше не послали. Оставили при госпитале. День на операциях, а вечером около него посижу. Поговорим с ним — и вроде как дома побываю. А он потом, как выписался, в госпиталь нет-нет, да и заскочит: то раненых своих завезет, а то просто меня увидеть.

Вот и получилось, что такой у нас папка будет, чужой. Прости ты меня, тять, прости, Христа ради. Уеду я отсюда, уеду! Чтоб вам не краснеть за меня. Ты не переживай, — глядя в сторону, мимо отца, говорила Пашка. Понимала, что стоит глянуть в отцовское лицо — и разрыдается.

— Даже не думай. От живых тятьки с маткой она уедет, — обняв в темноте дочку, баюкал её Елисей Иваныч, утихомиривая и скопившееся её так и не прорвавшееся наружу рыдание, и заметные толчки будущего ребёнка. Злясь на собственное косноязычие, не находил каких-то важных и нужных слов:

— Никакой это не грех, слышишь ты. Не грех. Человек родится — разве это грех? Это ж счастье великое! Убивают вон, сжигают целыми деревнями, это вот грех! У меня ведь тоже, доча, за душой такое имеется! Так и не знаю, грех или счастье. — замолчал он. Прокашлявшись, продолжил:

— В германскую я в плен попал, ранетый. Нас разобрали ихние кулаки, в работники. Нога моя зажила. И стал я по хозяйству работать. Куда денешься, думаю, всё одно потом выпытаю дорогу да и убегу. А, можа, думаю, сами отпустят. Но и приглянулся я хозяйской дочке. И хозяин во мне души не чаял, не противился ей. Я ж, не смотри, што невысокий, молодой был, удалюцкий, как конь чертоломил. — Тяжело вздохнув, Елисей без нужды разминал в руках соломенные охвостья. Потом, собравшись силами, продолжил:

— Родила она от меня двойню, слышь, дочка. — В темноте лица Елисея не было видно. В полумраке хлева Пашкины глаза, с пол-лица от изумления.

— Но-о-о. Рыженькие оба, как наши Федька с Матвейкой. Кровь-то моя, она сильная, — блеснули слезой Елисеевы глаза. Вытерев их торопливо кулаком он продолжил: — Год я их пронянчил. А потом революция, парень её возвратился с войны, с которым они обручены были. И фатер, батька по-ихнему, от греха подальше, меня отправил в Расею. Так-то вот. И собираются Матвейка-то с Федькой на войну, в сентябре, а я им вот тут же, Паш, говорю: «Попадутся вам в рукопашной рыжие, дак не убивайте их, Христа ради!»

Они мне: «Ты чо, тятя? Фашиста в живых оставлять?» А я им, мол, рыжие — все, как солнцем поцелованные. Грех это — детей-то солнечных убивать. Ушли они на фронт, а я тут все углы промолил, штоб отвёл от них беду и от тех, рыжих! — опять вытирает лицо шапкой старик. — А если они с той стороны придут? Вот и рассуди, Паша, кто тут прав, кто виноват, раз жизнь так крутанула.

— Погоди, погоди, тять. Погоди… А мама, а мы? Как потом мы-то, раз она там? — не могла взять в толк оторопевшая от признания Паша.

— Перво время-то шипко тосковал по своей Анне. Ханна её по-ихнему звали, а по мне — Аннушка. А потом уж тут, лет через пять, Мотю встретил. Потому вы у меня и поздние, ребятишки-то. — Вздохнул тяжело, как будто куль с пшеницей пронёс. — А вот, доча, не вымолил Федьке-то с Матвейкой доброй судьбы. А может, Бог за тех, оставленных, наказует…

А тут ещё ты — «уеду», — опять кое-как притоптал в себе тяжёлый вдох Елисей. — Я те уеду! Да у тебя сто процентов рыженький должон родиться! Моя кровь-то, она крепкая! Женатый он там у тебя или холостой, какая теперь разница. Мне надо, штоб у меня хоть один внук появился, по пашне со мной бегал, по двору. Штоб я учил его в тальниках удочку делать, свистульки ему резал. Федька-то с Матвейкой со своими тракторами и по девкам побегать не успели.

— Тять, ну, ты и выдумал, про немцев-то… — Пашка на какое-то время даже забыла про свои напасти.

— Какой выдумал, доча. Вот те хрест! Нас ведь трое с деревни в неметчину попадали. Не веришь, у деда Ивана спроси. Успокоилась? Пошли домой, — обрадованный Елисей заботливо помог дочке подняться с мешков и суетливо семенил рядом, придерживая колючую шинелку, чтобы не свалилась с плеч. — Не застудилась бы, — ворчал, заглядывая в лицо.

Когда отец с дочкой пришли в дом, гостей уже не было. Только Матрёна обеспокоенно заглядывала в окошки, убирая со стола, да рассказывала безмолвным Федьке и Матвейке про Пашину медаль да бабскую напраслину.

Несмотря на неудавшиеся праздничные посиделки, Паша мгновенно, как только нырнула под отцовский полушубок, уснула, странным образом успокоенная разговором с отцом. Фронтовая привычка сказалась — спать даже стоя, прислонившись к брустверу окопа, если не стреляют и не нужно ползти кого-то выручать. А у тятьки сам Бог велел. Только успела поглядеть на стенку перед глазами и вспомнить, как маленькая, засыпая, придумывала целые картины из трещинок и бугорков на стене: и кабан по лесу бежит, и конь с копной сена на санях по замерзшей речке поспешает. Было странно, что, несмотря на войну и бои, которые были теперь где-то неправдоподобно далеко от родного Забайкалья, этот конь с сеном и кабан остались прежними.

А Елисей всё ворочался на лавке у печи, вспоминая и эту злосчастную верёвку, от вида которой ухнуло где-то под сердцем. И Ханна вдруг вспомнилась, хотя сколь лет уж не вспоминал, будто не с ним, а с кем чужим это было. Ребятишки вспомнились, те, рыженькие первенцы, которых он и звал-то по-русски, Петька и Иван, невзирая на то что Аннушка по-немецки их окрестила Питером да Иоганном. А потом перед глазами стояли Федька и Матвей — упрямые, набычившиеся, которые никак не могли взять в толк, почему они должны хоть одного фашиста оставить в живых. Пусть они и трижды рыжие бы попались…

Подождав, пока по всему дому стихнут звуки, встал Елисей со своей лавки и пошёл к божнице. Тускло маячило сизым светом окно, поблескивало стекло на портретах сыновей. Прохрустев промороженными в лесу коленками, опустился Елисей Иванович на половицы, которые терпеливо помалкивали и, глядя в тёмное лико иконы, стал молить: — Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние твое; победы православным христианам на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство… Дай, Господи, силы Паше разрешиться от бремени. Помоги, Господи, жене моей, Матрёне, выстоять все невзгоды, дай силы людям дожить до Победы… Победы прошу, Господи, Победы русскому воинству…»

Елисеевы слёзы видел только Господь, но терпеливо помалкивал. Сколько слышал он за эти годы мольбы, молчаливо внимая каждой и не отвечая ни единым словечком. Но на сердце после этого разговора с ним становилось легче. Вот и Елисей Иванович после этого упал на лежанку возле печи и как в траву тёплым летечком провалился — до самого утра проспал, пока не услышал тихие шаги Матрёны по кухне.

А следующий день подготовил Пашке новое испытание.

Проснувшись утром чуть позже родителей, вышла она в кухню. Умывшись, прислонилась спиной к печи, растирая поясницу, и поглядывала на мать, хлопотавшую рядом. В сенях раздался деликатный постук. Дверь, отороченная перевитым жгутом соломы, нехотя распахнулась перед чужим человеком. Свои не постукивают. В дом вошла высокая сухощавая женщина, пальтецо которой и манера повязывания платка безошибочно выдавали неместную.

— Простите, мамаша, а Нагаевы здесь живут? — начала она, обращаясь к бабке Матрёне, но потом увидела выходящую из-за занавески Пашу.

— Прасковья? Вы? Вы-то мне и нужны, — робко начала она, расстегнув пару пуговиц пальто, шагнула навстречу. Паша оглянулась на мать, на Анютку, выглядывающую с печи, в глазах у которых тоже был вопрос: кто же такая ранняя гостья?

Елисей, собравшийся выйти к скоту, поздоровался с нею и заторопился по своим делам, бросив на ходу Матрёне:

— Но приглашайте человека к столу. Замёрзла, видать. Потом спытаете, по каким делам.

Увлекая Пашу за занавеску, утренняя гостья, взяв её за плечи, посмотрела в глаза и, упав обессилено на пол, к коленям, стала громким шёпотом просить, пытаясь заглянуть прямо в глаза Паше, через мешающий огромный живот:

— Паша… Христа ради, отдайте мне ребёнка. Вы молодая. Вы родите себе ещё!

Паша оторопела, не поняв даже сначала, о чём речь.

— Я не понимаю, о чём вы? Как это — отдать ребёнка? Какого? Моего?

Заглянувшая за занавеску Матрёна, взглянув в глаза Пашке, вспомнила их вчерашнее выражение за столом, и тихонечко стала вытягивать незваную гостью подальше от неё.

— Погодите! — взмолилась гостья. — Погодите, говорю вам! — От её робости и скованности не осталось и следа. Не дожидаясь приглашения, она расстегнула пальто, основательно уселась возле бабки Матрены и торопливо стала говорить уже ей:

— Отдайте мне этого ребёночка. Мы шесть лет прожили с ним до войны. А ребятишек не было. А тут письмо от него, что встретил землячку, Пашу. Винился он передо мной. Ждёт, мол, Паша от него ребёнка. Чтобы, мол, я его не ждала, а судьбу свою устраивала. — Ковыряясь ещё замерзшими с дороги пальцами в сумке, достала злосчастное письмо — помятый треугольничек, протянула его Паше. Паша отпрянула назад.

— У нас с ним всё по-честному было, с детдома ещё, — зачастила женщина. — У нас, кроме друг друга, никогошеньки нет. У вас, — снова обернулась она к Матрёне, — понимаете, и муж, и Паша ваша, и девочка вон какая-то. И родит вам она ещё, замуж выйдет, а у меня никого не будет, — горячечно твердила она старухе, моляще глядя в глаза, не отпуская край передника. — Отдайте! Отдайте мне ребёнка! — уже кричала она. — У меня никого! Никого нет!

Паша молча пятилась и пятилась назад, пока не уперлась ногами в сундук у стены. Глаза наполнялись слезами, и казалось, пришедшая женщина плавала в каких-то туманных озерках. Анютка порывисто обняла Пашу и прижалась всем тельцем.

Вошедший с улицы Елисей, поняв по сбившемуся платку Матрёны и заплаканной Пашке, что дело неладно, шагнул к Матрёне.

— Погоди, девка, никавокать-то. Вернётся с фронту, да и простишь его. Пашку мы, конечно, никому не отдадим, а уж дитё тово чудней! Как ты такое удумать-то смогла? — очнулась, как от дурного сна, Матрёна. — Ни боже мой! — и перекрестилась для верности. — Ишь чо удумала! У меня два сына на фронте сгинули. А ты — «отдайте»! Иди отсюдова! Ишь, вырядилась! — зашлась в крике Матрёна, стала пинать ногами чемоданишко приезжей. А потом, сев на табуретку посреди избы, заплакала:

— Я двух сынов там оставила, Господь нам ребёнка даст… А ты придумала — отдай его тебе. Иди луччи от греха подальше. Вернётся твой…

Гостья, глянув на обитателей избы непонимающе, закричала громко, перекрикивая Матрёну:

— Да умер он! Не вернётся! Умер в госпитале от ран, полгода назад. Разве бы я осмелилась к вам идти? Вы поймите, я хочу, чтобы у меня хоть бы кровиночка его осталась. — Не сдержавшись, разрыдалась.

— Что-о-о? Что ты сказала? — Пашка медленно, как будто сквозь тину болотную, брела к приезжей, пытаясь прочесть по губам, что она говорит. Она перестала слышать, воспринимать её речь, а потом и вовсе стала отталкивать гостью руками, как будто этим можно было оттолкнуть и известие, что привезла гостья.

Скривилась от неожиданного надсадного воя летящей авиабомбы, и неожиданно каким-то краешком сознания ощутила, что никакая это не бомба, — завыла она сама. Подхватив в беремя заболевший живот, охнув от резанувшей боли внизу, упала за занавеской на кровать и закричала тяжело, по-животному. Матрёна, оттолкнув гостью к лавке, бросилась, крестясь, за занавеску, где рыдание снова переходило в крик боли.

— Иди, милая, иди, откуда пришла! В улице в доме с белыми ставнями тётку Анну крикни, мол, рожает девка-то, — подтолкнула её к двери.

Приезжая, рванула пальто так, что затрещали и посыпались на пол пуговицы. Бросилась к умывальнику и, торопливо намывая руки, крикнула Матрёне:

— Не нужно никого! Я же врач! Готовьте воды, воды побольше, и во что завернуть. Бельё какое-нибудь. Только чистое!

Анютка встревоженно занырнула на печку и зажимала уши каждый раз, когда возобновлялся Пашин крик. Метались по дому Матрёна и Елисей — с водой, с тазом, с холстинами. Плакала Анютка, когда крики Паши становились, казалось, нестерпимыми.

— Слушай меня! Тужься! Тужься, говорю, — властно командовала докторша. Матрёна только успевала исполнять команды приезжей. Утешал Анютку дед Елисей, вызволив с печки под своё крыло, обнимал и тихонько шептал на ухо:

— Потерпи, Нюта, не боись. Дело-то житейское. Посидим рядышком. Там без нас управятся.

— Деда, а война скоро кончится?

— Скоро, милая! Скоро! Покатился немец к дому. Теперь ему обратно уж силушки не будет к нам лезть! Ох ты, Господи! Помоги разрешиться от бремени, — крестился он попутно, отворачиваясь к иконам…

А Пашин крик стал стихать, будто обессилела она совсем. Елисей встревоженно закрутил шеей. Не нравилась ему эта тишина, прерываемая тонким стоном. И вдруг стон перерезало детским криком, сначала слабеньким, а потом всё более уверенным.

— Дед, у тебя слёзы-то в бороду катются, — засмеялась Анютка, размазывая тёплыми ладошками сначала свои, потом дедовы слёзы. Из-за занавески вынырнула Матрёна, наскоро сполоснув руки под рукомойником, подбежала к Елисею:

— Ой… Слава те, Господи, внук у нас, Лисеюшка, внук, — обняла дедову голову и расплакалась. — Дай стул-то, присяду. Ноги трясутся. Господи, как будто сама родила. Ой, намучилась Пашенька. Сидите тут! Пошла я к ей.

А потом в кухню вышла и приезжая и тоже к рукомойнику:

— Внук у вас, Елисей Иваныч! Рыженький, в деда, а глаза синие. Папкины, — оглянувшись на занавеску, потянула Елисея за собой в угол кухни.

— Может, поговорите со своими? Отдайте мне ребёноч…

— Тише ты! Тише! Куда отдать-то! Нехристи мы што ли, своего ребёнка отдать? Оставайся тут! Дом у нас фершалицын пустует…

Фершала второй год нету. А ты нам позарез нужна. Верка вон с Ганькой сухарят. Верка-то с её телом и тройню принесет! А тут у тебя уже и крестник есть, — убеждал он докторшу, приобняв её, как дочку, вертя перед носом крючковатым чёрным от дратвы пальцем. — Оставайся! Родней родной нам всем будешь!

— Ой, не знаю я, — колебалась она, беспокойно оглядываясь на звуки за занавеской.

— Что знать-то! Сама ж говоришь, нету никого у тебя. А тут крестник расти будет! Зовут-то тебя как? От, голова баранья, даже и не спросил! Клавдия?! — обрадовался Елисей. — Оставайся, голубиная ты душа. Сам Бог, видать, тебя сёдни к нам прислал, Клава! Погоди! Анютка! У тебя куклу-то как зовут?

— Федора, деда, — Анютка прижала к себе неразлучную свою тряпичную подружку.

— Во как. Значить, у нас Матвейка родился! Вот так вот! Федора да Матвейка у нас сызнова будут! Рыженький, солнцем поцелованный тоже… Можно глянуть-то? — И, не дождавшись согласного кивка, аккуратно ступил в сторону занавески, сообщив на ходу сыновьям на стене новость:

— Парень у нас! Матвейка! От так от! Дядьками вы стали…

Придумал какую-то «любовь»!

— Дед, а дед! Ты вставать будешь или нет? — Поза и интонации у бабы Кати, как у сержанта-сверхсрочника. Кто духом послабей и дрогнул бы. А дед бровью не повёл, пристально разглядывая заупрямившийся ремешок от часов: какого-то рожна сегодня вредничал, никак не попадая в свои скрепочки. Приладив ремешок на запястье, дед поворочался и сел в кровати поосновательней. Сетка её провисла почти до пола.

Насобирав из «джентльменского набора» четыре таблетки, баба Катя бережно несёт их в одной ладони. А в другой руке — стакан с водой.

— Да я же сёдни пил, — вяло начинает дед, но старушка обрывает:

— Каво ты врёшь. Пил он! Я уж курей накормила и печку подтопила, а ты ишо и вставать не думал. Пей давай. Смотрю, смотрю, не косись, — подталкивает его под отечную колотушку руки, заставляя засыпать таблетки в рот. Проглядит — и в иранку сбросить может. Глаза у него стали чудные: то вроде без проблеска жизни, безучастные. А то вдруг заиграют какой-то детской хитринкой. В этот момент он потихоньку шкодит: прячет таблетки, считая, что его уже перекормили всякой химией. Разум тоже играет в прятки. То он есть и дед обсуждает новости из телевизора и радио, вспоминает родню до пятого колена. То какой-то сквозняк по мозгам, который выдул последние двадцать лет, и он с утра засобирается на работу, с которой распрощался давным-давно, убеждая супругу, что опоздал к началу службы.

Дед честно запивает таблетки, ворча:

— Сколько их можно пить. Ничо ж не болит.

— Потому и не болит, что пьёшь! Вставай, умывайся да чайвать будем.

Подав руку, помогает приподняться из кровати. Тот, зевая и почесываясь, потихоньку вываливается из объятий своей старинной люльки и, надёрнув тапки на отечные тоже ноги, по-медвежьи переваливаясь, плывёт в другой край избы — к рукомойнику.

Баба Катя терпеливо ждёт за уже накрытым столом. Под полотенцем паруют стопкой блины, исходят паром две чашки — большая — дедова, поменьше — бабкина.

— Хошь доктора в телевизоре и ворчат, что вредно, но как вот поись-то, без блинов, без сала, — продолжает спорить с невидимыми профессорами баба Катя. — Врут всё! А штоб мы поскорей с голоду помёрли. И пенсию платить не надо. А я не поем, так и заснуть не смогу.

При подходе деда к столу успевает и стул поудобней поставить, и тарелку из-под широкого локтя убрать, и торжественно открыть румяную горку.

— Когда уж успела блинов-то напечь? — совсем по-детски удивляется дед, протягивая руку к самому горяченькому, сверху.

— Дак не всё ж лежебоки, койку мнут! — парирует бабка, пододвигая ему ближе вазочку со сметаной.

Утренние посиделки с разговорами затянулись на добрых полчаса, пока дед не начинает ёрзать в поисках опоры для руки.

— Пристал? Но, щас помогу, — поднимается со своего табурета бабка и опять подаёт ему руку.

Взявшись за её маленький кулачок, тоже, к слову, отёчный, дед начинает подыматься. С третьей, а то и с пятой попытки ему это удаётся, и он потихоньку пускается в обратный путь.

— Погоди! — опять по-сержантски останавливает бабка. — А гимнастика? Ты вчера ещё сулился, что будешь шевелиться. Разве ж ты не понимаешь, што я тебя не смогу поднять, если ты совсем сляжешь? Давай-давай, занимайся, — на всякий случай добавила голосу и, обогнав деда по пути в комнату, встала наперерез.

— От же ты зуда-а-а! — машет головой дед. Прислонившись к косяку двери спиной, стал маршировать на месте. Так, вероятно, ему казалось. На самом деле ноги, обутые в растоптанные чуни, походили на ленивых цирковых медведей, которые не хотели шевелиться и подымались на дыбы только под резкий окрик дрессировщика.

Суровая бабка-сержант, взглянув на старательные попытки «гимнастики», неожиданно покатилась со смеху:

— Ты гляди, не схудай! Разошёлся. Аполлон Полведерский…

Деду только этого и надо. Буркнув «хватит», поплыл в сторону своей коечки, по пути опираясь — то на угол кресла, то на угол печи, и, подойдя к кровати, перехватившись за её головку, тяжело занырнул в её спасительную глубину, как в гамак.

А баба Катя, присев у окна, пододвинула к себе другой лекарственный коробок, вытащила свои таблетки и выпила утреннюю дозу. Устало посидела, грустно поглядывая на дедову стопочку таблеток. А потом, спохватившись, опять пошла обратно:

— Но чо, недвижимость моя? Улёгся? Дай-ка, гляну, носки не тугие? Не пережимают ноги? Не болит ничо? Дай, я маленько ноги разотру.

— Да чо их шевелить? Нормальные.

— Да они уж ничо не чувствуют. «Нормальные», — растирает осторожно отечные лодыжки, пугающе холодные под рукой, встревоженно глядит в лицо деду.

— Давай, носки тёпленьки оденем? Щас я с печки подам. Совсем у тебя кровь-то не ходит, ишь замерзли ноги.

Укутав деда, снова села за стол напротив божницы, позабыв про немытую посуду и подняв глаза к иконе в углу над столом, перекрестилась. Помнит, как крестилась в первый раз, размазывая по лицу сажу и кровь. Чего уж тогда она наговорила молчаливой иконе, не помнит. Не до того было. Было ей тогда 28 лет.

Ветер в тот день гудел, как сумасшедший. Морок раскинулся над деревней дырявым смурным плащом, в котором от порывов то тут, то там появлялась новая рванина. Песок несло над деревней. На зубах песок этот скрипел, глазам было больно от въедливых соринок. Казалось, никогда не кончится этот ветреный день. После утренней дойки, повязав пониже платок, чтоб глаза защитить от хлёстких ударов ветра, торопилась она домой с фермы. И за огородами на дороге увидела неожиданно, что столб с проводами завален, а под ним лежит что-то, издалека зеленеющее на фоне серой земли.

А потом захолодело внутри и ноги чуть не отказали: в этом зелёном узнала она мужев мотоцикл. Не помня себя, бежала к столбу, к клубку спутанных проводов, среди которых он корчился, пытаясь выползти. Одежда на шее и на ногах тлела, разгораясь на ветру. Глянул на неё полубезумными от боли глазами, шевельнул рукой, на которой трепыхалась неопрятными лоскутами тлеющая фуфайка с коричневой дымной ватой, пытаясь отогнать её этим жестом от смертоносных проводов.

Не обращая внимания на провода, которые опасно искрили в местах соприкосновения, подскочила к нему и, не касаясь руками, ногами в спасительных резиновых сапогах выталкивала его из смертельного клубка жалящих проводов в кювет. Молча, сжав зубы, размазывая по лицу слёзы, упрямо толкала и толкала ногами его подальше от смертельной опасности, превратившись в бесчувственную машину, не давая воли сердцу, чтобы не обхватить его голыми руками и не упасть рядом.

И потом только, поодаль, рухнула на коленки, сняв свою фуфайку, гасила его тлеющую одежду, осторожно пыталась стянуть её, а потом увидела, что на помощь бегут люди. Домой его вели под руки, бросив всё ещё тлеющую фуфайку. В порванной, полуобгоревшей рубашке, он шёл, качаясь как пьяный, из-за шока, вероятно, не чувствующий боли. След от огромного ожога был на шее, на руках и на ноге виднелся сквозь дыру в штанине.

Дом, испуганные глаза ребятишек, поиски ножниц, куда-то запропастившихся. Срезанные полусгоревшие лохмотья одежды на полу. И её торопливые молитвы к Богу, как будто от того, насколько быстро она их прочтёт, зависела скорость «скорой помощи».

Из больницы его выписали только через четыре месяца, в августе. Сожжённая под шеей кожа срослась рубцами, будто к шее кто приложил огромную короткопалую пятерню. Чужая, уродливая, она по-хозяйски обхватила горло, сдавливая его при каждом неосторожном движении. Второй шрам был на ноге, выше колен — огромный поджаренный блин. Раны только-только затянулись молодой кожей, любая одежда причиняла боль, и ходил он по ограде в широченных трусах и майке, широко расставляя ноги, как моряк во время качки, чтоб не причинять боль одеждой.

Спасительный преднизолон, которым снимали в первые недели боль, и стал теми дрожжами, на которых стройный её Николай и стал «подыматься», сначала до восьмидесяти, потом до ста, а потом и поболее килограммов. Конечно, на килограммы и глядеть не стала — лишь бы одыбал и ожил. С годами затянулись все раны, даже рубцы стали не такими пугающими. А самым страшным сном много лет был сон о том, как она его вытаскивала из искрящих проводов.

Вспомнилось, как однажды, в декабре, приехал он из соседнего села, где временно работал сменным, и постучал в дверь, уже в ночи. Шесть километров шёл с трассы домой, обындевел, как Дед Мороз. Испугалась, ругала, оттирала, отпаивала горячим чаем. Растирала задубевшие ноги. Бог отнёс. Даже не чихнул назавтра… «Затосковал да и поехал», — улыбался он ей оттаявшими губами.

Много чего вспоминается Катерине. Как за всю их жизнь ни разу, считай, не расставались — роддом да ожог не в счёт. Свадьба вспоминается — и смех, и грех. Отправили его в соседнее село работать. Скучали друг по другу, а работа — никуда не денешься. У неё — почти неделя отпуска. Вот и поехала в гости. Пожила там у него четыре дня, собралась домой, а паспорта в сумке нет. С собой ведь брала. А он сидит рядом с сестреницей (квартировал у неё), улыбается тихонько. Потом подаёт из кармана своего пиджака. Берёт она паспорт, листает, а там… штамп о браке!

— Это што такое?

— Ничо. Пошёл в сельсовет, — он в одном помещении с клубом. Говорю, моей некогда прибежать, распишите нас. Вот и расписали.

Время — обед. Хозяйка, взглянув на «молодую», споро стала наставлять на стол горячее с плиты: картошку жареную, карасей, щи. — Саня-я-я! Иди, свадьбу гулять будем, — смеется, подзывая с ограды своего мужа. Пообедав вчетвером, стали уж планы строить, что дальше делать. Перебралась Катерина в Новониколаевку, три года там и прожили, а потом в свою деревню вернулись с двумя народившимися уже малышами.

— Эта… Иди-ка сюда, — позвал из спальни дед. Баба Катя снова сорвалась с места. Стоя у изголовья, глянула пытливо:

— Чего?

— А щас утро или вечер?

— Утро, конечно! Ты ж блины со мной ел.

— А сама-то таблетки пила? Или токо меня травишь?

— Пила, пила, не переживай.

— Запереживаешь тут. Тебе вперёд меня никак нельзя. Я ж даже с койки без тебя не вылезу. — И глаза деда глядели в этот раз вполне осознанно и серьёзно. — Ты бы телевизор, что ли, включила. Картина, можа, какая идёт, про любовь, — улыбнулся он, переключившись с хмурой мысли.

— Придумал тоже, «любо-о-овь». Разе она есть? Сказки! Дурь одна в этом телевизоре. Давай-ка, я лучше тебя побрею, — поднявшись с кресла, привычно включила бритву и стала сбривать щетину, сбавляя нажим на месте старого шрама на шее, а потом аккуратненько протёрла лицо влажной салфеткой.

— Вишь, ты ишо у меня молодой, — улыбнулась она, пригладила неровно остриженный ею же чубчик и прижала его остриженную головушку к груди…

Я ждал тебя, Мотя…

Когда тебе лет семьдесят и две трети из этого, а то и больше, ты месила ногами в литых сапогах навоз на скотных дворах фермы, то уж чем-чем, а статью да здоровьишком не похвастаешься.

Вот и Матрёна Николаевна из этих, «ферменских». В сенцах есть уголок, где ещё висят пара халатов-спецовок и залоснившаяся на животе фуфайка. Если прижаться к ним в потёмках носом, то можно уловить запах силоса. Ох, тот ещё продукт! Бывало, раз на пять-семь платки простираешь, занесёшь их с мороза домой, ломкие и льдистые, оттаять да досушить, а они и испустят на радостях силосный дух на всю избу…

И хоть видно в окошко, что на месте фермы теперь пустырь, только старая, просевшая хребтина от склада ещё маячит, обозначая в крапивных зарослях бывший колхозный участок, фуфайка в сенцах нет-нет, да напомнит запашком о ранешном…

А уж артриты, да кто ещё там мудрёный, что накрепко прицепились к рукам, к ногам да к коленкам — те и дня не дадут позабыть приснопамятные «три тысячи кг надоев от каждой коровы», будь они неладны…

Поглядывая на занемогшего деда, Матрёна достаёт из посудника старую жестяную банку из-под чая и вытаскивает оттуда документы.

— Сможешь один завтра без меня-то? — больше для успокоения собственной совести спрашивает у деда.

Тот только вздыхает. Отёчной пятернёй чешет когда-то знатное пузцо…

— А чо нам теперь мочь-то. Молодой… горячий… С вечера в штаны надую, утром — сухой, — одышливо балагурит дед.

Понимает, что день без её ворчания, терпеливых подношений таблеток по часам, чаеваний за столом, куда он пока в состоянии подходить, покажется длинным. А Матрёна, прицепив расшатанные оглобли старых очков к ушам, выискивает паспорт, справки и ещё какие-то важные бумажки, без которых врач нынче и глядеть не станет.

Собрав весь свой архив в пакетик, для верности перевязала его шнуровой резинкой и положила в ещё один. Туда же поставила поллитровочку сметаны и в другой пакетик — вчерашних тарочек с черемухой. Зайдя в спальню за печку, наказывает:

— Помногу не лежи, ходи помаленьку. А то опять отечёшь, как колотушка, никакой фурасемид не поможет. Чай варить будешь, дак про чайник не забудь…

— Што я, дурак уж совсем…

— Да обои неумные… Я вон позавчера его не долила да включила. Ладно, сразу вспомнила! Каво теперь обижаться, раз уж чудные на голову стали. На двор-то пойдёшь, дак кухвайку одевай, ты потный весь, сразу же просквозит. Хиусок холодный. Руки сразу терпнут, — продолжает она поучать старика, проворно подсобирывая платье, кофту понарядней и доставая из шифоньера почти не ношеную стёганую куртку.

По-хорошему бы, и ехать никуда не надо… Голова, пожалуй, полжизни проболела, не до лечения было. Понятно дело, ветром продувало. Дорога к ферме через поле, а он там гулял, ветер-то, только завихренья ходили! На ферме до поту наломаешь хребтину, домой скорей. Опять ветер в затылок, перебирать влажные завитки, голову студить. Это себе Матрёна такой диагноз выставила. Может, и другая причина, да кто ж её искал…

А тут новая хворь приключилась, у стариков же почти каждое утро новая хворь. Как кончился список, считай, помирать можно… Заболели вены на ногах, будто тянут невидимые электрики жи-лушки по ногам в разные углы. Места от боли найти невозможно, а под коленкой ещё и нарос бугор с ладошку, брусничного цвета.

Утренний автобус в восемь уж подсобрал редких пассажиров — кого в «безработицу», кого по врачам, и Матрёна, зажав между коленок свой пакет, досыпала у стылого окошка утренний сон. Снилось ей, что она проспала на дойку. Бегает по дому, собираясь, Иван, ещё молодой и крепкий, уже надёрнул свои вещи — пиджак, кепку. И два раз уж возвращался от машины — поторопить её. Покрикивает. А она бы рада, да рука как будто отнялась, не даёт возможности одеть фуфайку. За окном снова засигналила доярочья машина. Матрёна проснулась, оторопело огляделась на пассажиров, тоже нехотя просыпавшихся перед райцентром. Дорогу переходили унылые утренние коровёнки, которых нелёгкая гнала по весенней голой степи, с которой только сошёл снег. Автобусник раздражённо подал сигнал второй раз, и Матрёна окончательно проснулась, растирая одеревеневшую во сне, видимо, от долгого сидения, руку.

Через три часа Матрёна Николаевна уже посиживала у старой подружки, которая укочевала из деревни в райцентр к внукам. Сидя за столом, приноравливалась есть левой рукой:

— Правая-то как отерпла в автобусе и что-то в ей заклинило, — жаловалась она подружке.

— Ты б зараз показала хирургу, раз с венами обратилась!

— Шипко я им нужна! Думала, можа, схлопочу инвалидность. Всё какую таблетку задаром дадут! Рассказываю ему, жалуюсь, он пишет и пишет, головы не подымая от гумажек. Мои все перебрал, свои пишет. Потом подает гумажку — вот, мол, написал вам, какая мазь, два раза в день мажьте. А я осердилась: мужик хворый день дома один лежит, а он меня даже не потрогал! Мазь-то я и без него мажу! Говорю: «Вы хоть у меня под коленкой-то пошарьте!»

Обе старых телятницы расхохотались.

— Погоди-ка… — Анна бросила улыбаться. — А ты правой рукой вообще не можешь ись?

— Нет. Я ж тебе говорю. Отерпла в автобусе.

— А чо у тебя шти из рота проливаются?

— Да тороплюсь, они, поди, и льются, душа уж домой вся едет, к Ваньке, а я всё ещё тут.

— Погоди, погоди. Однако тебя паларизовало! У моего так же рот кривило и рука неладная была!

На такси Матрёна снова добралась до врачей. По совету подружки сразу заявила, что у неё парализация, и загремела на пару недель в терапию.

Просилась домой за халатом и тапками, чтоб деду наказы сделать да няньку ему найти, да куда там — сразу в коридоре завалили на носилки. Лежала, очуманевшая от капельниц, и переживала за деда. Хотела было сходить на телефон — прирявкнули, чтоб не вставала.

К старику в деревню приехала внучка, сердито погромыхивала ведрами и чайниками, злясь на неспешный хворый мир и тоскуя о стремительной круговерти своей здоровой девятнадцатилетней жизни. И хоть зла с её стороны особо не было, дед чутьём понимал свою ненужность. Интерес к жизни потерял и всё реже стремился поймать глазами за окном воробушков, что прилетали каждое утро на черёмушную ветку.

Казалось, что без Матрёны и воробьи стали невесёлые, а нахохленные, злые, ссорились между собой. Небо, как назло, было серым, непроглядным и никак не могло разродиться ни снежком, ни солнечными лучами. Внучка, приехав ухаживать за ним, коротко бросила: «Положили бабу в больницу. Парализованная она, хоть бы отошла!» От этой ломкой, пугающей фразы стало Ивану ещё хуже. Ни вставать, ни пить таблетки не хотелось. Смысла лежать тут, ожидая, когда на соседнюю кровать привезут Матрёну, не видел. Парализованные в деревне были, повидал за свою жизнь. Ни рукой, ни ногой шевельнуть толком не могут, старой колодой повдоль койки лежат. Представить такой свою Матрёну не мог. Жмурился зло, пытаясь отогнать такие мысли, смахивал едучие слёзы, которые то и дело скатывались в овражек возле щёк.

— Дён двенадцать, поди, будут лечить? — спросил однажды внучку, загибая седьмой листок на численнике.

— Не знаю, — коротко буркнула она, мусоля пальцем по сотовому телефону.

На исходе второй недели Матрёна вернулась домой — похудевшая, растерянная. Издалека заглядывала на окна, на герани за стеклом, с множеством пожелтевших листочков, и осыпающимся цветом. Хоть и дорога от остановки до дома короткая, а ноги едва донесли. Тяжело с непривычки, после двух недель лежания на больничной кровати.

Распахнув двери, глянула в передний угол, на чёрную доску иконы, лика на которой давно уж было не разобрать.

— Слава тебе, Господи. — И бросила на пол пакет с бумажными причиндалами.

— Иван, живой тут? — И тихонько прошла за печку, к кровати.

Стаявший, как свечка, муж улыбнулся слабенько.

— Дай-ка скорей руку… Я ждал тебя, Мотя…

Присев на кровать, Матрёна взяла исхудавшую руку, прохладную, будто не она, а он шёл по стылому огороду к дому.

— Ты чо это, мой бравенький, чо это! Холодный-то такой, — расплакалась и, взяв мужевы ладони в свои, стала торопливо растирать и согревать их своим дыханием.

— Потерпи-и! Щас я печку ладом натоплю, чаю с тобой напьёмся. Стосковалась я по нашему чаю, несладкий он там, в больнице, — торопилась высказать она сокровенное в мужевы руки. — Думала, не дождусь, покуль оттуда выпустят, да с автобуса бегом к тебе, — стирая слезинки, частила она. — Чёрт бы в её не попадал, в больницу!

— Ходишь сама?! Слава тебе, Господи. А я думал, не дождусь. Не хворай так больше, — едва слышно сказал он и, погладив жену по ладошкам, улыбнулся. Слезинка покатилась в неопрятную серую щетину и сгинула там…

Отчайвали

Термосы тогда ещё только-только входили в обиход. Бледно-зелёный пластиковый корпус, широкая крышка, она же кружка, и хрупкая, как первый лёд в лужах, колба!

Мы шагаем с бабушкой на её покос. Я, подобно щенку, вьюсь вокруг бабушки. Успеваю пробежаться и в канавах у дороги, и вспугнуть из-под ног каких-то птичек, и самой испугаться их неожиданного взлёта прямо перед глазами из травы. А бабушка шагает размеренно, но всё равно споро. Покос ленивых не любит и прийти к табору нужно, пока роса ещё на траве.

За плечами у бабушки котомка, сделанная из обычного мешка. В уголки снизу замуровано по мелкой картошке. Благодаря ей лямки не сползают с уголков.

Мы проходим дорогой через кукурузное поле и заходим в «Крюкову». Местечко уютное, между двумя сопками. От дороги к вершинкам сопок выскочили пугливые березки и трепещут наверху своими зелёными сарафанами. А у пугающе глубоких оврагов сурово постаивают многолетние сосны, карауля, чтоб туда кто-нибудь не сверзился. Они же обрамляют дорогу, давая по утрам прохладную тень.

Придорожное сенцо — наше. Это полоса метра по два — три шириной от дороги к лесу. И в светлых полянках между сосен травянистые кружочки разнотравья, которые тоже можно косить. По каким-то правилам того времени косить можно только на закрайках, пока колхоз не откосится на больших лугах.

День на покосе такой же, как всегда: бабушка косит, я переворачиваю вчерашние валки, по малости лет к косе не допускаюсь. А мне и с граблями хорошо. Почти вприпрыжку ношусь по покосу, на лету ковыряя валки, где успев их причесать на солнечный пробор, а где и нет. За это получаю ласковый нагоняй от бабушки:

— Не торопись ты, свиристёлка моя! Ладом их ставь дыбком. Пушшай солнышко-то их просушит, — подучивает она на ходу, выставляя валки на попа одним ловким движением. Кажется, что валок у неё один, длинный, неторопливо поворачивающийся к солнцу взлохмаченным вихром. А грабли такие ловкие в её узловатых руках, что сено вообще кажется привязанным к ним.

К обеду, когда я уже устала от поскакушек по полю, бабушка зовёт меня чайвать. День у нас с нею необычный. Вместо чая с привычного костерка, который она наскоро соорудила бы из сухих тальниковых прутьев, у нас сегодня настоящий китайский термос! Он с уже готовым, в доме ещё налитым, чаем! Не знаю, кто радуется больше — я или бабушка, для которой термос тоже в диковинку.

Торжественно расстелив полотенчико у ног, она достаёт из котомки калач, конфеты, огурцы, вареные яйца. А потом осторожно откручивает крышку термоса. Довольный термос пыхнул на нас парком из горловины, выдохнув его вместе с пробкой, а мы, почти не дыша, разливаем чай в «люминиевые» кружки. Вот ведь чудо! Чай, налитый ещё в семь утра, к полудню ещё совсем не остыл. Осторожно, чтобы не обжечься, чаюем, восторгаясь китайской придумкой.

— От ить ушлые-то! Чо придумали, хошь и неруси, — удивляется бабушка, разглядывая термос и парочку рисованных журавлей по корпусу.

— Только шипко, говорят, лебезный, матка наказывала, не дай бог, мол, стукнете, сразу сломается, — в пятый, а то и в десятый раз предостерегает она меня.

По дороге на покос сама несла термос в руке. Благо все наши причиндалы — коса и грабли, были спрятаны тут же, по

кромке покоса в густых тальниках. Да и тут побаивается: наливает сама, не особо доверяя моему опыту десятилетней девочки. Пообедав, приступили к работе. И хоть после обеда не сильно охота разворачиваться, поспешаем, потому что тучки заходили у горизонта, как акулы вокруг корабля, как бы нам не расчесали заново наши валки!

Собрав из валков пару копёшек, прячем вилы, грабли и косы в тальники. Бабушка связывает остатки еды в котомку, а я хватаю термос.

— Не сломай, — наказывает вдогонку бабушка.

Неужто я не понимаю! Такая драгоценность… Важно вышагиваю, удерживая ручку в ладошке, а потом зацепив её на запястье. И такая я была культурная и модная с этим термосом — и не выскажешь.

И вдруг резиновый ремешок соскальзывает с моего запястья и китайское чудо падает в заросшую травой бровку дороги. И перезвон осколков — торопливо ссыпавшихся куда-то в нутро термоса.

— Можа, не сломался? — приходит в себя бабушка. Осторожно-осторожно развинчиваю крышку и уже под нею слышу противный хруст.

— Баб, а говорят, их можно склеить?

Бабушка смотрит на горку высыпанных на траву крошечных осколков и молча качает головой. В каждом осколке плавает по моей слезинке. И день сразу стал мрачный и надоевший.

— Не реви, пропади он пропадом, китаец этот! Скажем мамке, что это я уронила. Да и чай с его несладкий, как с банного веника напаренный. На костре будем варить, как и раньше! Не уроси, пошли…

На море-окияне

Зима, упав нынче добрым снегом к началу декабря, выдалась мягкая, безветренная и со смешным, по нашим меркам, морозом. Всего под двадцатник. Иду потемну домой и под скрип унтов возвращаюсь в декабрьские вечера моего детства, которые были хоть и лютые по морозам, но такие согретые домашним теплом.

Вечер. Валяюсь на кровати, прижавшись боком к печке-спасительнице. Дом у нас вечно холодный, потому что огромный, переделанный из старого клуба. Пока печка топится — тепло. Недаром зимой, в самые лютые морозы, заносили «буржуйку». Ревматически изогнутое колено её трубы запускали в дымоход отогреваться, и печка шумно гудела, пожирая листвяк, опасливо пламенея щеками. И первое запомнившееся слово «жижа» (горячо) — было именно об этой зимней спасительнице.

Лежу у большой печи, полируя её спиной. Листаю очередное сокровище из библиотеки. Мама дверь на крючок не закрывает: «Поди, бабушка придёт». И точно: ближе к восьми, а то и девяти вечера приходит моя бабулька. Шаль в куржаке, брови в инее.

— Ох, и сту-у-у-ужа! — выдыхает. Мороз, тискавший бабушку всю дорогу, обессиленно упал на пол клубком пара и потерялся в углах дома. Бабушка, сбросив верхонки у порога, сразу садится к печке спиной. Мама, уставшая и ещё толком не согревшаяся после работы, вздыхает:

— Охота тебе идти по морозу.

— Да одной неохота ночевать, — виноватится она. — Думаю, может, ночлежницу свою сомушшу… — Бабушка смотрит в мою сторону, и я запоздало пытаюсь принять сонный вид. Мама, взглянув на меня, тут же «сдаёт»:

— Не, не спит, токо и знат шуршать книжкой! Подсобирывайся пока. Мы с бабушкой чай попьем.

Мама наливает чай, пододвигается к столу сама, и бабушка присоединяется, нехотя отлипнув от печкиного бока. Попив накоротке чаю и обговорив домашние новости, бабушка начинает на меня поглядывать: я ведь могу сыграть смертельно уставшую и засыпающую внучку.

— Пойдё-ём, у меня тёпленько, не то што у вас, и молоко топлёное, с пенками.

— На улице стужа, баб! — ломаюсь я, хотя коричневые пенки — весомый аргумент, против которого я точно не устою.

— А я ж не одна, я с пальтом! — Она действительно вошла в дом в пальто, накинутое поверх фуфайки. Сейчас оно, безвольно раскинув рукава, блаженно греется на спинке стула у печи.

Нехотя начинаю собираться, глядя на маму, которой и меня жалко, и бабушку, тащившуюся за мной по холоду. Мало-помалу принимаю своё обычное состояние (которое бабушка характеризует «соловей в попе, петь не поёт и сидеть не даёт»). За пять минут, натянув на себя всякие «теплушки», подхожу к бабушке. Та надевает на меня поверх моего пальтеца своё пальто. О-о-о! Это не пальто, а сказка. Оно длинное, до пола, из чёрного драпа, на вате. Не на вшивеньком, продуваемом ватине, а на вате. Лет этому пальто, наверное, двадцать, а то и тридцать. И венчает эту цитадель тепла воротник. Не крошечный лоскуток из «чебурашки», как в моём пальто, а массивный воротник, прикрывающий и плечи, и часть спины. Он из котика, если верить бабушке. Мне жутко жаль этого «котика». Наверное, это не котик, а котяра, судя по размерам! Но он так ласково льнет к щекам и подбородку и не колет, в отличие от маминой шали, которую она называет «под вид пуховой». Обожаю этого Котика! Пока идём к бабушке, он даже не успевает нахолодиться от мороза и просто ластится к лицу, погреться моим паром изо рта. Сверху моего тёплого платка меня ещё и завязали и перепоясали маминой шалью.

Мы выкатываемся из ворот, как два колобка. Тени от фонаря причудливо нас растят сначала до обычного человечьего роста. А потом и вовсе в великанов, и мороз становится не таким страшным. Хотя он такой, что провода жалобно воют на столбах какую-то их нескончаемую песню. Снег скрипит и скрипит под валенками. Я иду, как в тёплом шалаше, придавленная пальто. Со стороны вижу, что бабушке холодно:

— Баб, ты не замёрзнешь без пальта?

— Не-е, доча, у меня кухвайка тёплая и шаль! — как можно бодрей отвечает бабушка и почаще семенит ногами. Я тоже бодрее перебираю ногами в своём шалаше. Она, чтобы отвлечь меня от лютой стужи, говорит:

— Щас бы шли-шли — раз и кукшин нашли! С золотом! Чо бы мы с ём сделали?

— Купили бы шоколадок!

— Не-е, доча. Мы б уехали туда, где тёпло! Там всё время трава растёт. Косить её будем!

— И купили бы заправдишную пуховую шаль маме, чтоб ей не холодно было на работу ходить!

Продолжая транжирить свалившееся на нас богатство, доходим до бабушкиного дома, прикрывшего уже глаза окон ставнями. Дом её — шестой по счёту от нашего, но эта зимняя дорога, попутная Млечному Пути, откуда нам подмигивали озябшие звёзды, казалась мне такой длинной!

Кое-как дотащив на себе это пудовое пальто, я вваливалась в дом. Холодным стожком стояла у порога, пока бабушка, включив свет, не начинала меня распаковывать. Расстегнув, развязав, раскутав, усаживала на кровать и дальше я уже сама сдёргивала с себя свои одёжки.

У бабы, правда, куда теплей, чем у нас! Домик махонький, но тёплый. По пути к столу бабушка задвигает вьюшку в печке — протопилась уже, торкает вилку чайника в розетку. Перед сном мы выпиваем ещё по кружке чаю с топлёным молоком, до которого я с малолетства охотница из-за шоколадно-коричневых пенок. Нагло выловив пенку, съедаю её, запив чаем. А потом — на печку. Ставни закрывают домик от порывов ветра и назойливого гудения проводов и печка — самое то после нашей прогулки! Раз уж бабушка привела, то, значит, просто обязана разрешить мне там спать! На чувал сначала кочуют мои валенки, прогревать промерзшие подошвы и смотреть тёплые сны…

А бабушка рада-радёхонька «ночлежнику». Подставив табуретку, потушив свет, кряхтит и гнездится рядышком, на старую шубу. Вот он, этот момент, за который можно простить и 40 градусов мороза и даже полуночное шатание по улице! Дедова шуба топит нас в запахах зимы, дров, дымка. От начавшихся прогреваться валенок вовсю уже несёт прелым духом растаявшего снега и шерсти. Сковородки, засунутые в нишу над плитой, добавляют шкварочный дух, от которого скорей хочется утра с горячими блинами.

Я, отдышавшись от запахов, начинаю канючить:

— Баб, расскажи сказку…

— Ой, доча, да я пристала.

— Но хоть маленечко, баб!

Бабушка сдаётся и начинает, уютно придвинув меня к себе:

— На море-окияне, на острове Буяне, не на небе, на земле, жил старик в одном селе. Было у него три сына. Старший умный был… детина… средний… — дыхание бабушки успокаивается, а потом и вовсе теряется в завитках шубы.

— Баб! Чо дальше-то? — тереблю я её за плечо.

Встрепенувшись, бабушка заводит снова да ладом:

— На море-окияне, на острове Буяне, не на небе, на земле… жил старик в одном селе… Было у него три сына. Старший умный был…

Дальше третьего сына мы с ней не уходили и обе счастливо засыпали. По ночи уже бабушка уходила от меня на свою кровать, дать отдых нагретым косточкам.

Подлечилась баба Феня

Баба Феня по дому ходит, как все бабушки: где за косяк схватится, где на спинку дивана обопрётся. Только глаза ещё живёхонькие. И кажется, бегают по дому вперёд ног и мыслей: вон там, за печкой, тенёта паутины, смахнуть бы надо. Полотенце у рукомойника уже несвежее, покипятить не мешало бы. Молоко на плите вот-вот убежит. Только вот ноги, холера их забери, никак за мыслями да планами не поспевают!

Дом у бабы Фени новый, построенный ей как участнице войны, фронтовичке. Нервов поистратила прилично. Хорошо ещё, что построили его прямо в ограде у старого домика. Там и жила, бегая к строителям через каждые два часа. Даже хворые ноги перестала чувствовать, стало просто не до болячек. Казалось, с новым домом половина молодости вернётся! Да не тут-то было…

Закочевала баба Феня, приняла поздравления. Да и потерялась. Ходит по дому, понять не может, всё кажется, что в гостях. Старый, хоть и ветхий да не такой просторный, но обжит, обихожен, каждый сучок в стене или косяке на сто рядов промыт-отполирован. Затоскует баба Феня, соберётся и идёт в старый дом, приспособленный теперь под амбар, погостить. Походит по старым половицам, потрогает подоконники и переплёты оконные. Вспомнит, как рамы эти с мужиком ставили и называли их «новые рамы», душу отведёт да и домой возвращается.

А сегодня с утра давление кружает. Покидывает бабу Феню то вправо, то влево шатнёт, хорошо, дверей теперь много, в обе комнаты, успевает сама себя ловить в косяках. Дверей много, а жильцов — она одна. Кроме косяков-то, и поддержать некому…

Достав сахарницу, приладила на шишковатый нос очки, выбрала таблетки от давления и отломила ещё половиночку к утренней дозе.

— Погода, поди, ломается, вот голова и чугунеет, — ставит себе диагноз многоопытная баба Феня и вглядывается в хмурое мартовское небо, настёганное ветками черёмух. Кусты безжалостно третий день треплет пронизывающий ветер. В дверь постучались.

— Заходите, заходите, — обрадовалась баба Феня. Перед Днём Победы зачастили к ней гости: то ребятишки с учительницей, подсобили дрова сложить, то сельсовет раз за разом. А тут женщины незнакомые, неместные.

— Добрый день, Федосья Яковлевна. Мы из соцзащиты и клинической больницы. Диспансеризация ветеранов войны и тружеников тыла. Как себя чувствуете? Присядем, поговорим?

Баба Феня на ходу включила самовар, который перед этим долила водой, и с готовностью присела за стол, достав привычный пакет с документами — справки больничные, ветеранские документы. Там же наградные орденские книжки и ордена. В юбилейный год замучилась их доставать, перестала запрятывать подальше в комод, держала на виду, на серванте.

Женщины оказались уважительными и внимательными. От чая, правда, отказались, порасписали кучу бумаг, расспросили, кто её навещает на дому, бывает ли фельдшер. Измеряли давление, посетовали, что посократили всех специалистов, и достали прибор — проверить глазное давление. Накапали в глаза какое-то лекарство. Насилу проморгалась баба Феня.

— Да я вижу-то неплохо ещё. Читаю почти без очков. Редко какой раз нацеплю, про лекарства прочитать, — оправдывалась баба Феня. — Ноги вот побаливают, на фронте застудила. Теперь болят, ох, и ноют перед ветром.

— У нас с собой прибор для профилактики катаракты и глаукомы, — засуетилась одна из посетительниц.

— У меня вроде нету ишо катарака-то этого… — неуверенно начала баба Феня. — Давление вот с утра, а так-то я ишо дюжая.

— Мы проверили глазки, у вас уже вовсю идёт процесс. И мы бы порекомендовали вам этот прибор приобрести. Стоит для вас всего 1700 рублей, как участнику войны пятьдесят процентов скидка.

Услышав о скидке, баба Феня засомневалась. Перспектива слепнуть или, того хуже, ехать за новыми глазами в больницу её не радовала.

— Вот смотрите. — Женщина закапала в глаза другой препарат и стала водить прибором по сморщенным векам бабы Фени, больше напоминающим уже не веки, а сухонькие крылышки бабочки.

— Открывайте! Ну как, лучше видно?

— Да половчей, — обрадовалась баба Феня.

— Ну вот, а вы сомневались, берите, остался всего один.

Обрадованная баба Феня засеменила к комоду, достала оттуда, заслонившись сухоньким своим задком, жестяную коробочку из-под чая. Отсчитав там две тысячи, подала женщинам.

Старшая из них тут же отсчитала 300 рублей:

— Приберите на место сдачу. И давайте, я вам покажу ещё раз, как проводить сеанс лечения. Проводить нужно два-три раза в неделю. Усаживайтесь поудобней.

Баба Феня села в кресло. А медработница, включив прибор в розетку, попросила закрыть глаза и стала проводить манипуляции, напоминающие массаж. Баба Феня, грешным делом, чуть не задремала, даже вроде всхрапнула. Но потом сторожко глаза открыла: бабёнки-то незнакомые.

Минут через пять женщина отключила агрегат, посоветовала убирать его в коробочку, чтоб не упал. И снова отказавшись от чая, посетительницы удалились.

Баба Феня поразглядывала коробочку с нерусской надписью. Упаковала свой агрегат и пошла к телефону — звонить подружке, которая слепла куда быстрей, а денег на «глаза» не было.

Отзвонившись и пригласив старуху на сеанс, взяла сдачу и пошла к комоду. Открыв ящик, сунула руку под стопочку подшторников, и обомлела. Коробочки, в которой копились её похоронные — 85 тысяч, не было! Метнулась к столу — может, запамятовала да вытащила их на стол… Не было…

Охнув, сползла баба Феня в кресло. Чувство было, как на войне, когда в землянку прилетел снаряд. Троих разметало вместе с бревенчатым накатом, а она, падая, ещё успела заслонить собой приехавшего в дивизию сурового штабного полковника. Шумело потом в голове, рот был полон земли и ноги были ватные.

И тут тоже гудело в голове, с тяжёлым редким буханьем. И ноги стали чужие, а во рту была противная горечь.

— Рассуропилась, про давление им да про глаза, курица я старая, — бессильно уронив узловатые руки на подол, плакала баба Феня, жалуясь безмолвно глядящему на неё Боженьке в углу.

Звонить в сельсовет или дочке просто побоялась. Где кого найдёшь? Да и отругают её за беспечность. Председатель-то ведь предупреждал, осторожней, мол, с документами да с гостями. Не ровен час, какой недобрый люд нагрянет. На ветеранскую пенсию-то охотников много.

А она, как дурочка полоротая, без всякой опаски совсем чужих баб-проходимок впустила. И от мысли, что её, как ребёнка малого, обвели вокруг пальца, становилось ещё горше.

Дня через три только, не выдержав укоризненного взгляда с божницы, баба Феня насмелилась да рассказала председателю сельсовета о своей беде, взяв с него честное слово, что не выдаст её дочке.

— Федосья-я-я-я Яковлевна-а-а! — только и смог выдохнуть председатель. — Похоронные, поди, твои?

— Они… — поджала губы баба Феня.

— Чо делать-то будем? Три дня прошло. Люди-то, сама говоришь, неместные?

— Дак жить будем, даст Бог… Помирать-то не на што, — нашла в себе силы улыбнуться баба Феня. Глянула на Боженьку и он ей вроде согласно глазами поддакнул: мол, будем!

Да бог с ним, с пальтом!

Чего уж мне так нравилась школа с самого первого класса — ума не приложу! Как всем нормальным ребятишкам, нужно было бежать оттуда, а не туда. Но у меня было наоборот. Летела утром туда самая первая, едва увидев, как в глубине школы загорелся огонёк. Он означал, что техничка пришла на работу и скоро пойдет щелкать выключателями по всему периметру, зазывая тёплыми золотистыми окошками промёрзших с дороги ребятишек.

А я жила напротив — дорогу между домами перебежать, дедов Спиридонов огород, вторую дорогу — и вот я в школе.

Тётя Таня у входа улыбнётся:

— Опять первей всех? Пятерки захватывать? Замёрзла, поди?

— Не-е, не успела.

— Давай вареги-то, на батарею положу. Тут и высохнут, и не потеряешь.

Тётя Таня, наверное, лучше других знала, сколь часто менялись у меня варежки, которые я теряла, как последняя раззява, в неделю по два раза. Поэтому у меня они нередко были разные, серая, к примеру, и чёрная. Нередко мамины, а то и вовсе бабушкины, которые, впрочем, терялись с такой же скоростью, как и мои. Даже возмутительные детсадовские резинки через вешалку не спасали варежки от сиротства. Непостижимым образом варежка оставалась одна!

Порой я прибегала на крылечко школы ещё «первей» тёти Тани или тётки Аксиньи — её напарницы. Притоптывая ногами по крыльцу, минут семь, а то и десять ждала техничек, от нечего делать ворочая огромный замок на двери. С приходом тёти Тани ныряла в спасительное школьное тепло, окунаясь в запахи школы.

Даже не выскажешь, какой он, этот школьный дух. Запахи столовой, школьных досок, убелённых мелом, гераней в классах, запревших тряпок для пола из тесной «кандейки» для уборщиц. Тётя Таня включает «свой» свет в тесном школьном вестибюле. А я прыжками несусь по коридору, включая для начала через один выключатели коридора и, конечно, в своём классе. Потом уж бегу в раздевалку, с гордостью водружая пальтецо туда, где мне хочется, а не туда, где есть место!

Однажды зимой уроки закончились достаточно быстро: в школе было прохладно из-за крепкого мороза, упавшего тем утром на деревню. Войлочные сапожки дома мне торжественно сменили на новые, негнущиеся ещё валенки, в которых я сразу запоходила на неуклюжего гуся. Пока доковыляла в школу, раздевалка была уже увешана гроздьями пальтушек. Потом, правда, все пальто пришлось накинуть на плечи — в школе было прохладно.

Мы отсидели за партами пару или больше уроков. И нас отпустили домой. Руки от холода не особо выводили буквы в тетрадках, и получались какие-то неладные кривульки, и мама упорно не хотела «мыть раму».

Домой пришлось нестись вскачь, мороз заставлял. И вот у палисадника, который я обегала не по тропинке, а напрямую, чтоб сократить путь, меня занесло в нетронутый ещё ребятишечьими ногами сугроб. Прыжок вперёд уже не получился. Валенок (традиционно «маленько поболе, на вырост») снялся в глубине сугроба с ноги.

А сугроб-то ещё новорождённый, некрепкий! И осыпавшиеся края моего следа похоронили валенок! Нелепо задрав ногу, я зябко бродила руками в снегу и не могла его найти.

Бросив под ногу рукавичку, пыталась стать устойчивей. Но куда там! Одна нога, которая в валенке, в сугробе, а вторая в носке — на весу. И вся моя прыть семилетней первоклашки улетучилась.

Я стояла и ревела, размазывая синюшными руками слёзы по лицу и отчаянно себя жалея. Так глупо замерзающую в снегу!

Ещё вчера мама предостерегала меня от того, чтоб я долго не бегала на речку или по улице. Морозы, мол, ноги обморозишь. А тут — пожалуйста. Валенок потеряла, носок на ноге — так себе, и пока доберусь до дома, я точно ногу обморожу.

Перспектива рисовалась такая безрадостная, что слёзы бежали в три ручья и с каждой секундой саму себя становилось жальчее.

Ребятни, как назло, рядом нет, старшие ещё учатся, остальные вышли в другие ворота.

И приголашивала я, наверное, в голос, потому что неожиданно сзади пришло спасение! Сойдя с привычной дороги, к школе подбежала возвратившаяся с дойки тётя Катя. Увидев меня в положении замерзающего аиста на одной ноге, она тут же занырнула обеими руками в снег, пошуровала там своей доярочьей спасительной пятернёй и выволокла мой горемычный валеночек. Вытряхнув из него снег, обстучала им по коленке. Протерла внутри углом рабочего халата, а потом, сняв с меня носок, растёрла горячими ладошками ногу. Надев носок обратно, спросила, засовывая мою ногу в нахолодившийся валенок:

— Вторую-то не отморозила?

— Не-е.

— Но дуй домой скорей да матке скажи, чтоб натёрла чем тебя. Да не лети шибко, а то обои потеряешь обутки.

Домой я «придула» за пару минут. Ноги здорово подстыли. Мама, увидев на щеках мерзлые дорожки моих слез, переполошилась.

Пришлось рассказать, прибавив трагизма и слёз, чтоб здорово не попало. Говорила ведь мне, чтоб не летала, как «девятый ветер».

Мама, узнав о моей потере валенка и о тетькатином появлении, обрадовалась:

— Слава те, Господи, что Катя седни маленько задержалась на дойке…

Схватила из буфета бутылку с каким-то натиранием, стала растирать мои покрасневшие ступни своими настойками. Ноги под её шершавыми руками сразу загорели и стало жарко. А потом распахнула гардероб, где за нашими пальтушками висело её осеннее пальто: красивое, синее, с белыми ворсинками, будто с сединой. Было оно, я так думаю, дорогое, и надевала его мама по великим событиям, «Шерсть… Чистая шерсть… Дорогое оно. Чо таскать-то в кажин след», — отнекивалась она, когда я предлагала в него нарядиться.

А тут, схватив это пальто, усадила меня на койку, укутала растёртые ноги, почти по пояс запеленав меня в сине-седые полы.

— Мам… Ты чего… Дорогое же оно, — запереживала я, глядя, как мамино драгоценное пальто лежит у меня под ногами.

— Да Бох с им, с пальтом! Тёпло ногам-то?

Отпустило…

Бабка Анна обеспокоенно поглядывала на свою кошку. Её опять до неприличия округлило и совсем некстати вспомнилось Анне, как она пыталась рассовать предыдущий приплод — рыженьких комочков, к которым уже привыкла.

— Бессовестная! Скоко можно их собирать, котов этих! Куда вот их опять, добро твоё… Вон, опять уж на столбе Серёгин кот сидит. Невеста… без места, — ворчала баба Аня. Рыжуха, вытянувшись на паласе, бережно размещала живот и блаженно прижмуривала глаза.

Благодаря любвеобильной кошке уже у многих соседок и знакомых бабы Ани были её рыжие «подарки». А держать троих или четверых кошек в планы хозяйки не входило — и без того шумно было в ограде: то куры, то поросята. В общем, в этот раз баба Аня решила не мудрить и со всем выводком рассталась сразу, стоило кошке на минуту отлучиться от коробки. В деревне — не в городе, сюсюкать не привыкли. Поголовье сами всю жизнь регулировали и здравый смысл одерживал верх над эмоциями. Зато, наверно, и бездомных собак и кошек по деревне не было — все были при хозяевах.

Кошка, родившая в привычном ей месте — в нижнем ящике шкафа, была перемещена в коробку, в углу дивана. А в нужную минуту котята исчезли. Вернувшаяся Рыжуха, осмотрев коробку, бросилась к шкафу. Нет! Обратно к коробке… Не найдя котят, потерянно ходила за хозяйкой, укоризненно мяукала, не веря в вероломство старой.

А та сердилась на саму себя, на свой опрометчивый шаг. Корила, что парочку котят хотя бы не оставила. Жалея родиху, поменьше давала есть, чтоб не прибывало молоко. Кошка же всё не теряла надежд: в поисках металась от «родилки» к коробке, встревоженно выскакивая даже на веранду.

Баба Аня мрачнела. Голова разболелась от переживаний. А тут ещё кошка, свернувшаяся в углу коробки, выглядывала укоризненно, — казалось, преследовала глазами, не отпуская из силков своей боли и сиротства.

На третий день баба Аня облегчённо ушла из дома к дочке помочь с готовкой обеда, пока всё семейство занималось на огороде укладкой поленниц. Готовила обед, подходила к оставленной на попечение правнучке. Умилённо поглядывала на её розовые пяточки, которыми та мелькала, будто уже ехала на крошечном велосипедике. Торопилась к печи, а потом обратно, к крохе. Правнучка пускала счастливые пузыри, и баба Аня, довольная, агукала с нею, угоняя от себя мысли о кошке.

Когда, после дочкиных забот, вернулась домой, то в коробке увидела свою Рыжуху, счастливо вылизывающую рыжеватого котёнка с уже открывшимися глазками. Тот безмятежно барахтался под шершавым языком, задирая лапки и сверкая такими же, как у правнучки, розовыми подушечками.

— Это ещё что? Зачем приволокли своего? Забирайте! — пытаясь придать строгость голосу, вопрошала баба Аня.

Дочка виновато буркнула:

— Да жалко мне её, мам! Он даже на неё похож, наш-то. Все равно у нашей два.

Рыжуху было не узнать. Огородив пришлого котёнка кольцом из передних лапок, она заботливо намывала его от ушек до хвоста и, казалось, всё ещё не верила в своё неожиданно возвращённое материнство. Когда дочка сунулась подтолкнуть котёнка к соскам, благодарно облизала и её руки.

— Дурочка ты старая! Ты, што ли, не понимаешь, что это не твой? — стыдила баба Аня кошку.

— Ну не ворчи, мам. Пусть живёт, — уговаривала дочка, зная суровый материнский характер.

— Да у ей, наверно, и молоко-то уже перегорело, — сдаваясь, проворчала, но уже с заботливой ноткой в голосе, баба Аня и

Аня и отошла.

Дочка прибежала ещё и вечером. Котёнок тыкался в живот, где уже подтянуло соски, не тронутые с момента родин. Дитёныш чуть отощал. Пришлось тыкать носом в крошечное блюдечко. Забирать и везти обратно рука не поднималась.

Назавтра утром обнаружили, что доить свою приёмную мамку рыжик взялся столь же ретиво, как и родную. А спавший было животик котёнка снова округлился.

— Дак, до чего хитрущщая! Я только с кухни пойду в переднюю, она меня обгонит — и скорей в коробку. И не отходила от него уж больше суток. Вот тебе и скотина непонимущая, — улыбалась баба Аня. И, присев рядом с коробкой, корявыми своими руками гладила Рыжуху с усыновлённым котёнком, чувствуя, как в груди отпустило тяжёлый, давивший уж четыре дня комок.

В ягодах

Нонешна ягода всю округу с ума свела. Cколь лет её не было такой, сумасбродной. По одной, по две бубочки[7], бывало, висит, да и та на землю падает, как ветки коснешься, от жары! А нынче благодать! Вот бабы одна другой и хвастают: в Естихворихе голубица шибко бравая. Другая — не, в Багадашихе — о-о-о-ой, куды с добром!

Тётка моя маме звонит: «Галька! Ты знаешь, какая нонче голубица в Падях? Ты такую сроду даже не видала, не то што брала! Приезжай, пока люди всю не схватали! Поналетят, как век не евши, да стопчут, как бараны!

Усидеть после этого мама просто не могла. И если б я её не повезла, она бы эти восемьдесят километров просто пробежала, брякая ведрами. Приехали к тётке. Посидеть за столом, чинно почаевать — никакой силы нет. Обе аж все обутки под столом сшоркали — скорей им надо в ягоды. Братан подогнал свой грузовичок, уселись они в кузов шестьдесят шестого и довольнющие поехали за речку.

Ингода мелкая тот год была. Перебрались по перекату на ту сторону и ровнёхонькой дорогой под арками берёз двинулись к ключу. У ключа спешились, братан поехал дальше, на свой покос. А мы, брякая посудой в котомках, споро шагнули через покосную падь, изрытую дикими свиньями, к горе.

Ягодникам моим многие годы — на двоих почти 140 лет! Но про гипертонии мгновенно забыли, через чушачьи рытвины вперёд меня несутся. Глазами уже сопку справа и слева оббежали, хоть до неё ещё с полкилометра ладом. Тётя Нюра потоньше, попрогонистей, а мама за каждый лишний килограммчик сейчас себя, поди, материт. Пару раз то одна, то другая оступятся в мягкие рытвины, завалятся. С кряхтеньем встают, пересмеиваются:

— Видал, ходоки! Ишо и ягод не видали, уже заваливаемся, как кобылы старые! Каки теперь с нас ягодники…

А по глазам вижу: зря прибедняются, зря присбирывают — сейчас не удержишь ни одну, ни другую. В ягоды-то с обеими с малолетства ходила, помню, что никто их по лесу догнать не мог.

В падушку между сопок углубились. Красота кругом… Золотистые пуговки девятильника оторачивают лесные наряды. Оголили коленочки берёзы и осинки, колокольчики по самые эти коленки поднялись, щекочут ласково. Багульник болотный пьянит, голова сразу кругом. Цветы, трава на ключевинке — ковром, зубровка томительно пахнет, в детство запахом сенокосным манит — на покосе-то всегда ею пахло. Ноги во мху пружинят, вперёд нас вскачь несут.

Господи! Такой голубицы мы и вправду сроду не видели. Она была сплошным синим ковром: справа, слева, впереди, сзади. Сам-то, мой, нас, дурочек, изучил уж вдоль и поперёк, ступил в голубичную поляну, выбрал лесину повыше, рассупонился под ней, выдавив в пригоршни мазь от комаров. Намазался деловито, свернув с тропы, просто прилёг на бочок и начал собирать ягоду. Мы, как баранухи с пригона, — табунком вправо, влево. Остановились, начали брать. А ягоду даже трогать жалко: крупная, в сизом тумане. А уж сладкая! Не оторваться, если начал её пробовать.

Тёткины корявые руки мелькают привычно, как на дойке. Приглядываюсь: точно, движения доярки: обоими руками споро «выдаивает» ветки вокруг себя, незаметно перемещается правее и правее. Мама — то же самое. Только влево. Струйки ягод текут и текут в набирники. Вот уж первые литры ягоды аккуратно переливаются в ведра. Оханье по поводу невиданной голубицы утихает, разговор перетекает плавно в бытовое русло: «Сколь нынче скота поукрали, не приведи господь… Руки бы поотрывал по самую… опу етим ворюгам! Прямо чуть ли не в деревне застрелили три головы, стёгны вырубили и бросили, собаки бессовестные!»

Мирный разговор незаметно становится громче и громче — собеседницы отдалились друг от друга. Ещё пять-семь минут и — помалкивают. Обираю кружок под рукой, поднимаю голову — не видать ни одной, ни другой.

— Мам! Мам, мама-а-а-а!

— Каво надо? — издалека кричит.

Схватив свои посудины, бегу туда.

— Ой, но тут бравые ягоды! Да сладкий кружок! — восторгается мама. Припав на коленку, начинаю обирать рясный куст, второй рукой разминаю успевшую уже онеметь поясницу. Не успею толком перевести дыхание, маму как ветром понесло в другую сторону.

— Куда? Давай тут соберём! — пытаюсь протестовать.

— Давай-давай. — А сама уже за чепурильником не видна. Куда деваться! И я следом, так как в этих местах сроду не была, боюсь отстать. Мамино ведро стремительно, несмотря на быстрое перемещение от полянки к полянке, наполняется. Меньше часа не прошло — ведро полное. Плетёмся к выбранной нами лесине, где отаборились. Развязав котомки, достаем свободные посудины, набранную ягоду в ведре аккуратно платочками сверху обвязываем, по ходу дела выбирая запавшие на ходу веточки, шишечки и багуловые листочки.

— Глянь, Нюрка-то уж была! Ведро-то полнёхонько стоит! Это сколь же она обсвистала?! — удивляется мама посудине своей сестры.

Глотнув чаю с бутылки, снова углубляемся в ягоды. «Сам» пытается нас урезонить: «Не бегайте, берите тут!»

Но куда там! Удрали.

Возле сломанной поваленной лесины снова присели, натрапив[8] на рясный[9] кружок. Мама, устав, присмирела вроде надолго. Я тоже усаживаюсь поосновательней.

Кажется, весь мир соткан из тускловатой зелени голубичника и синевы ягод. Туманность с ягод с наступлением жары сходит, прячется у самых корней голубичника нежной прохладой. Звенящая тишина только усиливается звоном комарья, облюбовавшего свеженинку — нас, то есть.

Глаза смотрят на мир уже из-под порядком искусанных век, которые не особо хочется раскрывать. Сбоку на нас из-за чепуры налетает тётя Нюра. Семиминутная «сидячая» идиллия разрушена!

— Вы каво тут берёте? Но, паря, вон там шибко уж бравые ягоды. Каво у вас тут? У меня крупней. — И убедительно бидончик под нос нам суёт.

Ягода как ягода, тех же размеров, во всяком случае, наша ничуть не мельче. Обращаю внимание на её глаза, увеличенные за стёклами очков, смеюсь:

— Тёть Нюр, ты очки-то сыми!

Та, сняв очки, обезоруженно смотрит на содержимое своего бидончика, затем решительно водружает их на нос и убеждённо говорит:

— Но уж! В очках-то крупней…

Снова убегает на свой «золотоносный» кружок. Мама, не утерпев, едва разогнувшись, с низкого старта уносится в ту же сторону, тихонько ворча при этом, что «Нюрку сами черти не удержут!».

Поняв, что я однозначно проиграю своим «хворым» старухам, плетусь к табору. Примостившись возле уютного бока мужа, начинаю смиренно собирать ягоду, поглядывать на его довольное лицо. Он тоже в первый раз попался на такой ягодный год. Усевшись неловко, как медведь, обставил себя посудой и потихоньку набирает её, удивляясь прыткости тёщи.

— Как вы не понимаете, что она везде одинаковая? Зачем ноги бить, когда можно не сходить с места, — вразумляет меня.

Согласно киваю. Услышав с лесу: «Доча-а-а-а, ты каво там берёшь? — срываюсь и улетучиваюсь к маме, подозревая, что она снова нашла голубицу с бычий глаз!

Набрав по два ведра и по пятилитровому бидончику, собрались у табора перекусить. Усевшись на землю, расставив отёчные ноги в калошках, мы устанавливали в коленках зыбкие бутылки с чаем, доставали узелки с яйцами, пирогами, огурцами, луком. Варить чай на костре — время жалко, обошлись домашним, уже прохладным. Промялись, набегавшись по чепурильнику[10], и припасы быстренько подсократили. После обеда снова, как ерничиной[11] настёганные, сорвались в бега. Мой даже фразу договорить не успел, а нас уж унесло. Вполне приличные дома лица тут, от комариных укусов, превратились в какие-то лепешкообразные образины. Веки нависают не под, а над очками, смех и грех, только медведей пугать!

Часам к четырём я взмолилась: пойдемте к ключу! Сил нет! Пока доплетёмся, там уж машина наша подъедет.

Обратная дорога оказалась, вопреки всем законам, в сто раз длинней. Запнувшись о каждую кочку, попав в каждую рытвину и зацепившись за любой мало-мальски заметный корешок, тащили свои черепки к ключу, где была намечена встреча с транспортом. Ягод получилось у каждой по два ведра, по два-три бидона, короче говоря, тока в зубах ничего не висело.

— Почо вот, почо по столь хватали? — сокрушалась мама, едва переставляя ноги. — Пропаду завтра, вся хребтина отнялась, ноги отстегнулись от самой спины! Отходилась, паря! Сроду больше не пойдём…

Ключ встретил весёлым говорком. Под зелёными подолами берёз, среди почерневших корневищ весело бурлил, с каждым корешком наособицу здоровался и торопился к Ингоде, где любой камушек его ждал и знал. Расставив у дороги свои котомки, скорей стали опускаться в ключевинку. Обжигающая вода была немыслимо вкусна, смывала следы комариных пиршеств и размазанную по лицу и рукам голубику. Я черпала воду пригоршнями и жадно пила, смывала зудящие укусы. Казалось, усталость стекает меж пальцев и уносится торопливыми струйками…

— Ну вот, ожили помаленьку, слава тее, Господи… — перекрестилась тётя Нюра и тут же, забывши о том, как каялись, что ходили в последний раз, добавила: — Завтра, можа, опять пойдём…

Пьеса «вот так и живём»

(деревенские байки)

В основе пьесы — подлинные истории, подсмотренные в сёлах Забайкалья. (Речь преимущественно диалектная, семейская.)

Действующие лица:

Анна — хозяйка подворья, 55–60 лет.

Катерина — ровесница Анны, соседка с синяком.

Завклубша — Анфиса Ивановна.

Толян Петухов — сосед.

Бабка Мария — слепая соседка.

Санька — муж Анны.

Иришка — внучка Анны.

Танюшка, 25 лет — жена постояльца.

Фольклорники — группа из нескольких человек.

(Сцена — общая ограда трех домов, плетень, за которым дом. Впереди на авансцене — колодец.

Утро, мычат коровы, Катерина и Анна заполошно выходят на общий переулок и скрываются — выгонять коров. Анна перед этим ходила к теленку, старательно «не замечая» мужа. Саня, встав, разминается у плетня, потом вяло ковыряет ножом грабли. Старухи возвращаются по домам.)

Сцена 1

(Грохот копыт, сосед, Петухов Толян, кричит из-за плетня.)

Толян: Саня! Маленько подсохнет, да поедем грести?

Саня: Поедем, куды деватца-то… Поедем! Солнышко то к одиннадцати уж всё насухо прогреет. От ведь дожж-то вчера некстати!

Толян: Да ну! Жара вон какая к обеду. Быстро просохнет.

Саня: Ты давай подсобирывайся, а я пойду у Антохи попрошу дробовик. Вдруг сызнова медведь к табору подойдет?

Толян: Сашк! Ну чо ты, как маленького-то меня! Какой медведь!

Саня: (обиженно): Какой-какой! Самый што ни на есть медвежий. Ты вот не спросил — где твой дробовик, а туды же, в сумлення.

Толян: А точно, чо Антохин-то? А где твой!

Саня: Во-о! Дошло! Но слушай, значится! На прошлой неделе-то, когда мы выехали косить, я к вечеру пошёл с удочкой по берегу. Но дробовик-то на плече, сам знаешь, тут без дробовика-то страшновато, коло зеленки. Блёску-то закинул! Опа-а! А он, Михайло Иваныч-то, через речку ко мне, на рысях! Я, мил человек, удочкой попустился, да на листвянку. Хорошо рядом росла коло обрывчика. Как дробовик выронил, даже не помню! О-о-о! А он его понюхал, дробовик-то, да веришь, не — в щепки расколотил об камни!

Толян: Не фига-а-а-а!

Саня: От тебе и не фига! А потом давай дерево-то моё трясти! А там попробуй зацепись ладом! Ну я и свалился на ево! Ору-у! Он от меня наутек, а я к костру, к мужикам. Бегу! Обутки растерял. Мне ерник ТРАВОЙ казался! Прибежал, они говорят: «Каво спугался-то, Саня?» Говорю: «Я на медведя свалился, он от меня убежал… О-о-ой! Завалились вповалку, ржут, как жеребцы, врун ты, мол, Саня! А потом троём мне пальцы разжимали, а тама шерсть медвежья, с загривка… Свалился да об его схватился. Помню, что он заорал, а в роте у ево всё красно!

Толян: Ой, Саня! Но ты даёшь! От ты врать. «В роте у ево всё красно!»

Саня: (психует) Я врать! Да у кого хошь спроси с нашей бригады!

Толян: Да ты и про тайменя рассказывал, как он чуть тебя в Ингоду не уташшил… Но-о… Как же! Вырос он для тебя такой! Таскать тебя… Сдался ты ему раз в сто лет! Не знаешь сроду, за какой конец удочку брать, а туды же… рыбак! Вот я — рыбак, карасей с озера ловил, в сковороду токо голова влазила!

Саня: Трепло ты! Одно слово — трепло! Видал я твоих карасей, куры глотали — не давились… Рыба-а-ак! Да я вот эту самую кепку прилюдно сжую всухомятку, если ты мне хоть одного такого карася покажешь!

Толян: А не подависся!

(Дерутся смешно. Выбегает бабка Анна. Разогнала мужиков, прикрикнув, чтоб убирались на покос.)

Сцена 2

(Анна хлопочет на подворье, несёт на общий стол самовар. К Анне с грохотом вёдер из-за кулис приходит ещё одна старушка, Катерина, со слезами и жалобами, с зародившимся синяком на скуле.)

Анна: Чо такое опять?

Катерина: Дак, несла с колодца воду на коромысле, да за подсолнух зацепилась ведром. И упала. Да чо упала-то, милая ты моя, со всёй силушки.

Анна (пытаясь помочь, резкими махами рубит от капусты пару листов, пугая стуком ножа Катерину и решительно прилаживая лист к синяку): Щас вытянет! У меня ведь у самой вон синячишша-то! (Поднимает подол, слегка показывает синяк у бедра или колена.) Тоже ведь вывернула к бане, да, видать, рано. Каво-то в голове как кружану-у-уло! Улетела, как сроду на ногах не стояла. Ой, паря, кажная шшепка норовит уронить, дожились. (Смеются.)

Катерина: Фершал сказала «витаминоз», вот мушки перед глазами и летают.

Анна: Какой там витаминоз! За зиму по корове съедим да по чушке! А к весне мушки у нас залетают. Не витаминоз, а старость собачья, Катюха. (Смеются.)

(В ограду стремительно врывается завклубша Анфиса Николаевна, модненько одетая немолодая уже женщина.)

Анфиса Николаевна: Драсьте, мои милы! Драсьте, мои хорошие! Тут такое дело, миленькие мои. К нам приехала экспедиция. Ну, помните же, в прошлом году тоже приезжали, с самой республиканской культуры. И снова вот, из области. За песнями… Щас наверно, к вам придут. К бабке Нюрке заходили, сидели, а потом к вам в улицу, я присоветовала.

Катерина: Какая спидиция! Каво ишо придумали? Флюрографию делать?

Анна: Да ну, каво боронишь то! Какая флюрография? Это про песни опять нас пытать зачнуть, помнишь, лани приежжали так же, с Бурятии? Вот опять адали артиски будем тут выступать.

Катерина: Карауул! Каки артиски? Я с синяком да ты подбитая, не артиски, а хронтовики.

Анна: А знаешь, Николаевна. Отказываемся мы. В прошлом годе пели на конкурсе, в области, между прочим! Выиграли перво место. А ты фотопаратор купила, сыну, получаетца, да шторы в клуб. А нам хучь бы по осьмушке чаю!

Катерина: Либо товару на платте либо просто платочек…

Катерина и Анна (наседают на завклубшу чуть не в один голос): Легко ли, на день скота, огород бросить, а ты во как!

Анфиса Николаевна (решительно плюхается на стул): Не уросить тут мне! Я не купила, а мне дали, и товар на шторы, и фотоаппарат! Кто это вам насвистел, што сыну? Девоньки, милые вы мои! Но не подведите! Будет вам чай. Самый што ни на есть сладкий, со слоном! Ведь таких, как вы, и нету нигде сроду! Вы ж у меня бравенькие, как картинки!

(Достает из портфеля кокошники. Начинает лепить прямо на головы старухам, отбрасывая капустные листы с головы Катерины.)

Анна: Ну-ка, милая, убери эту городьбу! У нас. Слава богу, ишо все кички целые! Нарядимся, дак, получчи твоих корон будет!

Катерина: А я не буду. Куды с таким синячишшем! Да и правда, старые мы уж. Никаво не помним, да ишо и в синяках. (Явно набивая себе цену.)

Анфиса Николаевна: Ну, бабочка Катечка! Замажем мы тебе синячок. Да им и не синячок! Им главно песни! (Поёт частушки, старухи, не выдержав, присоединяются, поют вместе, приплясывая.)

Анна: Ладно уж, Катюха, не шаперься… Споём, чо нам, привыкать, што ли. Бох с ём, с фотопаратором.

(Поют, приплясывают все. Анфиса убегает, сталкиваясь в воротах с Саней, тот на ходу ущипнул её за бочок, известный балагур.)

Сцена 3

Катерина: Кспидитор твой идёт. Глянь-ка на ево… Тверё-ё-ё-ёзый! Глянь, глянь… помело ташшит!

Анна: Иди-и-и-и он! Я с ним второй день не разговариваю!

(За плетнем Саня торгуется с Антониной, пытаясь вручить ей помело и попутно тиская, к неудовольствию супруги, бабки Анны. Входит с еловым помелом в руке, решительно подаёт его Анне.)

Саня: Но здоровенько, Катерина. Всё! Развожусь, в общем! (Демонстративно не смотрит на Анну.)

Анна: Чо такое? Вы каво это всёй улицей задуриваете? Поветрия разве какая началась навроде грыпа?

Саня: А кто ишо разводится?

Катерина: Кто… Амелька, сосед, пока Тоня-то в больнице была, сорвался с катушек. Не пил ведь девять годов.

Саня: Ну, Амелька! У Амельки свои резоны, у меня свои. А у меня поводов для разводу два! Едем с городу вчера со своёй. Сын везет. Я у ей, как у человека, прошу: «Купи четушечку», а она: «Нет, и всё! Нет! И не проси!» Разведусь! Разведусь, и никаких делов. Познакомлюсь с двадцатилетней и женюсь.

Катерина: А она за тебя пойдет, молодая-то?

Саня: Куда деватца. Пойдет! Я ж ишо бравый. Токо вот в кафе-то её боюсь вести.

Катерина (не расслышав): В постель?

Саня: В КАФЕ! Тетеря глухая!

Анна (с усмешкой): В постель луччи бы забоялся!

(Саня игнорирует, будто не слышит.)

Катерина: А чо там, в кафе-то?

Саня: Дак буду сухарь в чай мочить. Она сдогадаетца, што я без зубов пошти. Да ишо взапятки. Второй-то повод посурьёзней. На стройке-то у меня, на гараже стропилиной стукнуло сзади, сорвалась стропилина, но и зубы токо ляскнули — вылетели! Караул! Все аж замерли. Видано ли дело, от удара челюсти вылетели! А ить я помолчанки свои на казённы заменил, нихто и не знал! Хожу, посверькиваю. А тут они улетели вниз, в стружку. Их все давай искать, а я криком исхожу: «Токо не наступите, шипко дорогие». Но, а потом смеху, конечно, думали, что живые же зубы, а оне, видал как, государственны. Вот я с расстройства маленя и выпил! (Заглядывает под стол, опираясь на Катеринины коленки.)

Катерина: Караул. Девонька ты моя. Дак и тут што ли зубы ишшешь. Каво ты там лазишь под столом! (Саня лезет на крышу, ищет у трубы.)

Анна: Саня, каво там делаешь?

Саня: Зубы, говорю, ишшу.

Катерина: А пашто на крыше?

Саня: Дак перебрал с вечеру лишку, ушёл за баню. Рвало шипко, они там и вылетели опеть. Нижнюю челюсть в конуре у Серого нашёл, а верхнюю как черти с квасом съели. Думал, можа, вороны уташшили к трубе, они там все гнездились с весны… Ну, моя-то, конечно, в слёзы. Ругаемся, пыль до потолка… Разводимся, говорит.

Анна (в нервах): Твои зубы две наших пенсии, а ты найти не можешь.

Саня: Но вот, всё б деньгами меряла. (Заглядывает во все мыслимые уголки, слазит.) Ладно, бабка Петиха дедовы дала на пока.

Катерина: Караул! И ты их носишь? Он же покойный!

Саня (с вызовом): Куда деваться. Ношу! Подошли они мне! Водкой прозинтифицировал. Этой… как её, «Корягой» приклеил. Свои найду, верну. Вот и ишшу хожу везде.

(Анна демонстративно сидит, поджавши губы.)

Катерина (смеется): Ты у моёва Шарика глянь ишо в конуре. Чума!

Анна (в сердцах): Но-о-о, да у нашего, под хвостом!

Саня (Катерине): Да думаю, выпивал, всё одно мимо не прошёл. Можа, тут у тебя где сунул их машинально на шкап какой.

(Катерина смущается, шикает, показывая глазами на Анну.)

Анна: Не поняла чо-то я, Кать? Он и у тебя, получается, бродил, бродня моя?

Катерина: Да заходил, не дала я ему ничо! (Переводя разговор.): Нюрка, бросьте вы в молчанку играть. Погляди на ево… Сам не свой!

Анна: (примирительно): Но, не знай, Ляксандр. Не припомню я чо-то, што ты в зубах тут ходил…

Саня (весь этот разговор ищет зубы, подходит к колодцу начинает вглядываться в сруб; наклоняется в колодец, старухи пугаются, отговаривают его): Бабы! Вроде вон, там, в уголке на срубе зубы, али мне чудитца? (Опасно зависает над колодцем.)

(Старушки, удерживая, обнаруживают в карманах платочек с завязанной там челюстью! Обрадованный Саня приплясывает, поёт.)

Саня: Вообчем, Анна, на тебе помело, печку загребать, от всёй моей пашти холостой души! А мне маленечко… грамм пятьдесят налей. Прозинтифицировать зубы! Да и старухе отдать, тоже обработать надо.

Анна: Обойдесся!

Саня: Прозинтифицировать!

Анна: Не, Саня, и не проси! Нальёшь, да скандалу опять. А за помело, канешно, спасибо. А то старый то совсем уж стёрся, как голик.

(Саня уходит, напевая суровый мотивчик.)

Катерина: Нюр, вот бы его закодировать, как Сеньку — завфермой. (Хохочет.)

Анна: Што ли его кодировали? Не слыхала. Вижу, што бросил выпивать, да, думаю, сам, вот молодец… кремень!

Катерина: Кремень! Дак зоотехник придёт на ферму, а он выпимши, да выпимши… И валяется порой, как куль, в бытовке. Но и вот. Дояркам к вечерней дойке прийти, а он полёживает! Но и зоотехник крутнулся к магазину. Взял банку икры кабачковой да в штаны-то ему и вытряхнул.

Анна: Да што ты!

Катерина: А он, говорят, даже и головы не поднял. Но и тут доярки собрались, и зоотехник, вроде как токо што подъехал, да при людях-то его давай трясти… с этими штанами, а штаны-то, как на грех, светло-желтые, спецуха какая-то… Ой, хохоту там было! Доярки, поди, неделю с языка начальника-то своего не спускали. Все его кусали, мол, с натуги, поди, на работе. Такое дело. Всё! С тех пор как отрезало, уж пошти год.

(Бабки покатываются с хохоту.)

Саня и Толян (неожиданно подошедшие к плетню): Дурак, да и всё, ваш зоотехник! Даром што образование высшее! Разве можно так над мужиком изгаляться!

(Бабушки разворчались на мужиков вновь, выпроваживая их на покос.)

Сцена 4

(Рассказ о фильмах идёт под размотку и скручивание клубков.)

Анна: Ой! Картину бы не прокараулить по телевизору. А ты вот вчера глядела эту картину, серию, ну эту, «Судьбы загадочное завтра»?

Катерина: Не… Я по другому каналу глядела картину, а этот чо-то не поглянулся. Шипко переживательный. И так лиха хватает.

Анна: А я доглядела вчера. Ну, паря, и жизненная! Чижолая, правда. Там два друга пошли в армию, но и один попал в плен в Афганистане. Мучился, мучился, над ём издевались, как собаки! Бежать сколь раз спробовал, всё не получалось. А тут его невеста ждала. Но и вышла замуж за бизнесмена: уж шестой год прождала этого. А он всё ж таки сбежал!

Катерина: Подивись, ребятушки.

Анна: Но-о. И вот у ей свадьба, а он в деревню возвратился и именно в этот день! Назначил ей свиданье на берегу и она к ему ушла.

Катерина: К кому?

Анна: О господи! Да к Ване! А взамуж-то отказалась за этова, за богатея. А бизнесмент разозлился — гостей вон сколь приглашено, и в городе где-то там девицу нанял, нечижолова поведения!

Катерина: Да ты што-о! Ужась. Форменный ужась! Оне в городи пашти все такие…

Анфиса Николаевна (из-за плетня): Бабоньки! Вам про одно, а вы про другое! Про ничижолое поведение! Вы мне согласие дали на гастроль? Чо людям-то сказать? Приведу я их к вам?

Катерина: Обожди ты, свиристёлка! (К Анне.) И чо?

(Анфиса уходит.)

Анна: Подобрали ему там девку, похожую на ету, на Настю. А друг бизнесменов, гадкий такой губастый артист, пошёл на берег с двумя друзьям. И этово Ваню-то отмудохал! А ево, Ваню-то, цыганы подобрали и в больницу увезли. Подлечили в больнице, и он вернулся в деревню.

Катерина: Чо дальше-то, Нюр? (В эмоциях порой роняя клубок на пол.)

Анна: А этот гад губастый его всё подкарауливает да подставляет. Ево милиция насмерть затаскала, дак токо за одно отпустят, он опеть ево подставит. То за кражу какого-то племенного коня, мол, Ваня ево цыганам сдал, то за кражу сейфа. То потом за убийство бизнесмена.

(Мотают пряжу с рук в клубок.)

Катерина: Какова?

Анна: Какова, какова! От не глядела и как немтырь какой, ничо не понимашь! Дак его потом даже за убийство посадили. Да этого бизнесмена убили, а на Ваню спёрли… Отвертка там приметная была, Ванина.

Катерина: Но дак, а куды денесся, девонька ты моя… Раз отверка такая приметная. Караул! Посо-о-одют!

Анна: Но и в тюрьме опять же ему повезло: главный там тюремшик послушал его, говорит, мы поможем тебе, Ваня. С тюрьмы тут двое вышли, он с им записку, так, мол, и так, найдите, кто убийца… Ну, они и взялись, почишше милиции.

Катерина: Оно так. Эти-то возьмутся, дак найдут с-под земли. Хошь в какой картине.

Анна: А тут Настя-то воспитывала ребёнка, взяла ево в роддоме. И тут этот бизнесменов батька-то и говорит: я всё ему отписываю наследство после сына. И тут приезжает эта, девка с города, што на свадьбе под вид Насти была. Она ж пять дней жила у этово бизнесмена под видом невесты-то, но и пузатая уж. Тожа давай про наследство. Но ей вроде ничо не отломилось!

Катерина: И правильно… Вы вчера глядели телевизор-то? Да про этих, про фараонов рассказывали. Дык, до чо поганый люд! Чо их копать? Каво там искать?

Анна: Што правда, то правда! Вон кака хворь там зарытая — нет, лезут туды, как дурные! (Намывает у колодца цветы, опрыскивает.)

Катерина: Какого-то святого Луку ли каку ишо оказию выкопали вон где, и по всему свету ево ташшут! Чо им трясти — мертвый человек! А ему никакой жизни от людей нету! А ишо каково-то люду там набальзамировали, дивно, восемьдесят тыщ! Хоронить нельзя было — речка их подымала и их в мумии делали. Дык, чо удумали — костную муку с их делать! Ето рази мыслимо! И што, што оне старинные — ЛЮДИ же, рази можно их на муку…

Анна: Ой, не говори… Чо то аж лихо стало! Помрешь, а тебя нехристи каки на муку сделают! Избу ж как-то надо собиратца мыть. Черт бы её не мыл! Раньше за день выбелишь и кухню, и переднюю. И в пять на дойку убежишь…

(Из окна «дома» вытаскивает кактус. Брызжет на него из рта водой. Катерина уносит кактус в телегу у плетня и моет другой цветок.)

Катерина: То-о-очно… А щас — горе одно. Посудник с бухветом прибрала — и затрясло — чай надо с конхветкой. До беленки ишо и дело не дошло, а уж хвораю. Беда! А бывало, на дойку-то пойдём…

Анфиса Николаевна (перебивает): Но беда! Милы вы мои! Вас же не переслушать! Лучше бы слова какие вспомнили. Побежала я. Перевстрену их, по идее, уж освободиться там должны, да приведу потом к вам.

Анна: А чо не похвастала, как на курорте-то? Подлечилась?

Анфиса Николаевна (расхохоталась): Ой-ёй, бабы! Разве нас можно посылать? Деревню-матушку. Покуль летела, полсамолета насмешила! Еду подали, вся запечатанная, не расколупаешь. Коробушки-то эти распечатала да ем. Вку-у-усно. А какой-то брикетик ладу не могу дать, с чем ись. Думаю, десерт. Жую, а он неподатный! Потом глянь, а сосед-то в кресле раскрыл брикетик. Салфетку достал оттудова да руки вытирает! Хоть скрозь самолёт провались!

(Катерина с Анной смеются.)

Катерина: Ой, а Тонька-то наша! Та ишо чудней. У врача на приёме побыла, та назначила грязи — трусы, носки пишет. Тонька побежала в киоску, купила. Прихожу, говорит, в грязелечебницу-то, подаю книжку, трусы, носки подаю — пойдут или нет? А медсестра уж на топчан грязи наложила, это грязью оказываются, трусы да носки.

Анна: Да, паря, не нашему брату ездить.

Катерина: Павел Василич вон рассказывал, зашел, в кабинке висят серы каки-то чулки. Думает, для процедуры спецодежда. Напялил их кое-как. А их бабенка забыла. Вернулась да давай искать. Все санитарки там чуть не перемерли, хохотавши…

(Анфиса, махнув рукой, убегает.)

Анна: А щас на этой неделе про Ефросинью-то кончится и про Кармелиту начнётся.

Сцена 5

Саня (Ожидая, пока подсохнет сено, всё ещё не уехал. Опять заходит в подворье и обращается к Катерине): Слушай её больше! Вот ведь замучила меня с этими Кармелитами, да Татьянами… Дак ведь, не дай бох, перепутаешь какую. Чо обид-то, пока заново три серии не перескажет!

Анна: Не мели чо попадя! Сядет смотреть картину да заснёт! Я потом другой канал включу, а он глянет его пять минут, да у меня: «А чо, она ишо не родила?» — «Кто, говорю?» — «Да Татьяна!» — «Так та-то Татьяна в другой картине!»

Саня (злится): Дурят вас этим тиливизором, лучше б носки вязали километрами, как путные старухи! Я вот, к примеру, седни с утра уже заплот на задах починил и чайник запаял бабке Нюрке.

Катерина: О-ой. Да знаем мы, что ты мастерной. Мясорубку разберешь и соберешь с закрытыми глазами, и запчасти останутся! (Хохочет.) Цену-то шипко уж не набивай!

Саня: Ой… всё б только зубы мыть. Вот ты с молодости, Катюха, такая! Зато я на Нюре и женился. Я ведь, знаешь, как к ей отношусь. «Врешь» сроду друг другу не сказали! Душа в душу сорок пять лет!

(Саня гоголем ходит вокруг старух, напевая плясовую и приплясывая в такт. Присаживается в телегу на кактус. Рёв, Анна и Катерина врассыпную.)

Саня: Эх вы-ы-ы-ы… гадюки-и-и-и!!!

(Чуть не плачет, поворачивается, пытаясь вынуть иголки. Женщины ловят упирающегося Саню, в телеге на живот положили, видны плечи, голова. Выдергивая колючки, приговаривают.)

Катерина: Да не стесняйся ты, всю жизь в одной улице…

(Снимают с него штаны, выдергивают колючки, Анна мажет зеленкой. Саня вскрикивает на каждый жест вынимания иголки…)

Катерина: От щас тебе припо-о-о-омню! Кто нам тритёводни наврал?

Анна: Чо опять?

Катерина: Дак идём мимо ево кучей. Говорим, чо-то сидишь на лавке, ничо не соврешь… А он нам: некогда мне, бабы. Щас моя деньги вынесет да в магазин побегу за клиянками. Но мы все туда, конечно. Очередь заняли, весь обед простояли, пока Галя-продавщица пришла. А их там и в помине не было! Врун!

Саня: Сами ж просили соврать.

Анна: Я думала, Сань, ты умный, а ты притворяесся! Он месяц назад вообще учудил, стыда головушке. Тоже идёт мимо баб в улице, они говорят, мол, чо-то не шутишь седни. Привыкли уж, что как клоун! А он им: «Какие шутки! Кто-то вон на поскотине повешался!» Ой, бабы туда! Душа заходится — кто там, чей! Прибежали, а там и правда, поперёк перекладины ворот кто-то висит, пригляделись — фуфайка. Дак, до сердечного приступа дошло! Дурак ты, Саня!

Саня (обиженно): А ты-то чо, тоже на меня?!

Анна: Дак старый же вовсю… а всё б шутковал. (Катерине): На той неделе пока меня в доме не было, тоже устроил! Пришла, смотрю — куль пшеницы в воротах. Он с этим Толяном мне говорит: «Мать, где ходишь? Надо пшеницу?» Я ему: «Конечно. Куры вон, того гляди, пятки обтопчут, не лишняя будет». — «Неси бутылку, — говорит, — за бутылку привезли». И я, дура старая, всучила им бутылку! Только утром разоблачила, что за свой же мешок своей же бутылкой рассчиталась!

Катерина: Ну-ка, ну-ка!! Саня, как на духу мне ответь. Зимой ишо мне принёс медвежий жир за поллитру. Я коленки мажу, грудь, когда закашляю, чо-то не шипко и помогат. А молодуха недавно стала жарить картошку и пожарила на нем, достала с подполья. Я говорю, ты чо, это ж медвежий жир! А она смеется. «Это комбинжир, — говорит, — чо не чухаешь, как пахнет?» Представь, Анна? Саня! Наврал ты мне про медвежий-то?

Саня: Катюха, главное в лечении — вера! Пособило?

Катерина (машет на него палкой): Я те-е-е щас пособлю!

Саня: И ты главную мою инструкцию не соблюла! Медвежий жир на грудях мужик должон растирать, это старинное лечение.

(Старухи отчаянно хлещут Саню пряжей, он убегает.)

Катерина: О-ой, паря-я-я, засиделась я у тебя. А ить за водой курям шла.

(Уходит, слышно из-за кулис: «Цып цып, цып…»)

Сцена 6

(Приезжает внучка Анны, Иришка. Вбегает в ограду, обнимает бабу Аню, целует бабу Катю, которая, увидев Иришку, обрадованно несёт тазик стряпни.)

Анна (отчитывает): Ой, глянь-ка, приехала! Чо помолчанке-то? Брякнула бы с вечера, я бы квашню поставила, хлеба свежего спекла да каких-нибудь тарочек…

Катерина: Вот беда, вечно второпях, не спросясь, не сказясь! И моя такая же. Хорошо, вот у меня вчерашние пироги! (Осуждающе): А ты што это одела, это што за штаны?

Внучка: Джинсы, баб Катя!

Анна: Жинцы? Пошто старые-то, чо люди скажут?

Внучка: Да новые, баб!

Анна: Как новые? Ты их когда купила? Так с нова и с дырками?

Внучка: С какими дырками! Это модно так.

Анна: Скоко стоют? (Внучка шепчет на ухо.) Скока-скока?

Внучка: Американские ж, баб!

Анна: Ой, нету у вас ума! И што, што мериканские? Всучили вам ношеные штаны, а вы и рады! А они коляные — не приведи господь! На банный угол скроены! Ешь давай лучче.

Внучка (ест немного): Не буду, всё! Фигуру, баба, беречь надо смолоду.

Анна: Я тебе дам, не буду… Нашла об чем говорить — фигура. Дурь каку-то придумали! Вон к Катьке Анька приехала — едва в ворота входит — вот это хвигура! Обратно поехала, села в «жигули», так они чуть боком не стали. Бравая стала Анька, чо и говорить… Токо голову-то зря покрасила. Срамота!

Катерина: Но-о-о… Ты видала? Взяла да выкрасила их в сивый свет — но есь ум или нету? Глаза намазала, и так черная, как головёшка, да ишо раскрасилась… Да ишо наденут на себя каку-то отымалку, вот уж модно!

Анна: Вон кака молоденька, а волосси уж сивые! Не успеют они поседеть! Спробуй токо, спорти голову, я с тобой чикатца не стану, космы-то расчешу! Вы ж, когда родитесь, Бог-то зазря, што ли, на вас глядит: кому чо личит, тому и дась — кому беленьки волоски, кому череньки, кому рыжи…

Внучка: Баб! Да я и не собираюсь, брось ты греметь!

Анна: А вы беретесь да ломаете! Паря, природой всё умно предусмотрено — лучче своёво цвету ничо не придумаешь! Да расстегни ты пуговку-то! Этак и переломиться можно — так брюхо втянуть!

Внучка: Ой, даже живот разболелся. Полным-полно! Как арбуз!

Катерина: Конешно, куда тебе ись, он же к спине у тебя прилип, желудок-то! Ешь ещё да сымай эту дерюгу! Ой, чижолые, коляные — как их можно носить? Возьми вон там, в передней избе, платте мамкино… Да не этот, а вон тот, светастый! Во… Я ей лучше, чем в пошивочной, сшила, погляди, как рукав ловко! Куды вашим жинцам тягатца с моим платтем!

Внучка: Баб! Забыла же! Клеёнку тебе новенькую купила, такую забавную! (Раскрывает, показывает клеенку в рисунках божьих коровок.)

Анна (в ужасе): Ты почо мне таку клеянку гадкую купила — с бухарашками. Ись сядешь, глянешь, — они кругом ползают. Аж залихотит… На капусте тучей всяки разны, да ишо на столе! Дык придумают же таку гадось… Были раньше клеянки в клеточку — самы бравы для кухни — немаркие и ноские. А эти с каково-то гомна сделаны — на второй день уши вверх скрутютца, не вида, ни полвида… У ей же снизу не товар, а какая — то промокашка ранешна… (Подавая посуду): Убирай, доча, посуду… Я чо-то пристану с этим огородом, да со скотом, как собака, ни до чего! Кажинная шшепка с ног роняет… Возмёсся за посуду, она за тебя в три чёрта беретца… Пашто-то же в руках силы никакой не стало, всё валитца… Да потише ты летай, опять чо-нибудь расколотишь.

(Внучка убегает в дом, спустя какое-то время грохот падающей посуды.)

Анна: Но! И чо я говорила! Поди, бабушкин заварник сломала?

Внучка (в окно): Не-е-е! Тот, что я тебе на 8 Марта дарила, баб. Я тебе новый куплю!

(Баба Катя уходит, баба Аня отправляет внучку спать, вечереет. Дождалась мужа.)

Анна: Живой? Сидалище-то твоё как? Ты уж прости нас, не специально ж мы. (Обнимает, тайком принюхиваясь.)

Саня: Как стеклышко, не принюхивайся.

Анна: А чо тогда концерт тут закатывал? Чекушку требовал!

Саня: Да нужна мне твоя чекушка! Охота было тебя разговорить. Два дни молчишь ходишь. Будто я тебе чужой. Веришь, не: сено гребу там, на покосе, а грабли даже невесело ходят. Да ещё раздумался, что коровёнку эту нашу старую резать нынче. Вообще худо, Нюр. Вся ведь жизнь у нас с тобой в этих телятках да в коровах.

Анна (со слезами): Ой. Молчи уж лучше про корову-то, Саня, на ночь глядя. Глаза-то у ей — человечьи. Как будто понимает, што мы этот год про её говорим… Сгорбилась каво-то вся. И невесё-ё-ёлая, Сань! Не рви ты мне душу на ночь глядя, Сань. (Пьет воду у колодца и плачет робко): А можа, оставим её? Она ж стельная у нас. Как ты накосишь на двоих, а? И тебя жалко, и её.

Саня (обрадованно): Да я то что! Накошу! Тебя жалко. Руки-то уж не держут.

Анна: А она, Сань, ещё на первую нашу телочку походит! Помнишь, как сошлись да нам первую телочку-то твои дали? Как мы косили с тобой двоём по ночам?

Саня: С тех пор, однако, и полюбил покосы эти. Потому што ты там молодая, шустрая! Вокруг меня с граблями этими, в глаза мне заглядываешь. И сердится-то друг на друга не за што было. Эхма-а, Нюрочка… Чо ж она, жизнь-то, такая короткая…

Анна (обрадованная разрешением вопроса о корове): Чо она короткая! Дети выросли. Сами ишо трепыхаемся. Внуки вон уж наросли, Санька! Ой, Иришка ж приехала. Токо не шуми, спит давно на чердаке.

Уходят в дом, Санька обрадованно заглядывает на чердак.

Сцена 7

(Утро, прогон коровы. Катерина и Анна возвращаются в ограду. Звук отъезжающей машины… крики…)

Мария (вслед отъезжающей машине): Да вы чо-то путаете! Господь с вами!

(Анна, выскакивая из дома, вводит в ограду пожилую соседку, бабку. Марию. Та плачет.)

Катерина: Чо ревешь-то? Скажи толком. Душу мне не трепай. Не трепай, говорю, нервы… Чо получилось-то? Обидел, поди, постоялец твой? Не снасильничал?

Мария: Ничо не обидел! Сколь меня обижать-то, битая да грабленая. Забрали ево-о-о… повезли, повезли-и-и…

Анна: Ты ж нахвалиться не могла, работящий да веселый. Не пьет. Объясни ты толком, не реви ты налихоматушку.

Мария: Откудова я знаю! Приехали, значитца, седни к обеду, понятых назвали, Леньку с Галькой ихней, но и давай по избе шастать: брякают, все достают… Потом слышу, понятым-то: «Вот смотрите, конопля. Подпишитесь».

Катерина: Санцию должны сначала от прокурора дать! Вот так!

Мария: Потом, значитца, давай с меня показания снимать. Так, мол, и так, кем приходится… Я им, как на духу: на постой попросился. Рассказал, мол, покуда работал в отъезде, бабенка бросила да уехала. И ушёл со своёй деревни. Жилья нету, я и пустила. Говорю, дельный, говорю, работящий, крыльцо подладил, свиней кормил, курочек. Варил нам обоим. Они мне: «А вы видели, как он употреблял наркотик? А как клал его к вам в комод?»

Катерина: От грамотеи! Оне, што ли, не видют, што старуха слепая!

Мария: Тут уж я не стерпела да матом на их. Говорю какой «видела». Я пятый год день по петуху различаю. Закричал, значитца, новый день. А света не вижу ни граммочки. Каво бы я увидела. Какую траву, прости господи…

Катерина: И что дальше-то? Пей чай. Пей, да не трясись ты, не тебя ж забрали-то.

Мария: Дак што, што… Забирают! И ваши не пляшут! А меня такое горе разобрало. Своих обоих похоронила через тюрьму эту клятую. Старшего-то сколь потом от туберкулёза выхаживала, да всё без толку. И этого забирают. С добра разве он подался от бабы-то, говорит же, что бросила!

Катерина: Беда с тобой, баб Марусь, сколь горюшка со своими хлебнула, да с этим приголашивашь, как по покойнику. Брось-ка убиваться. Чо он тебе, и правда неродной ведь.

Мария (заплакав ещё горше): Так ведь родных всех схоронила и к этому уж привязалась. Всё ш таки четыре месяца прожил, да ещё: «бабуля, бабуля»…

Анна: Ладно (прихлопнула по столу ладонью), хватит! Впредь удумаешь какова проходимца брать. Дак спросись! Мы в четыре глаза ловчей разглядим его!

Мария (сообразив): Ой, бабы, а ведь трава-то в комоде не его! Сынова трава. Он ведь всё покуривал, говорил мне. Что от лёгких, а я, дурочка, ему верила. Наверно, и покуривал таку беду. Ой-ёёё… подвела парнишку… дурочка старая… (Плачет.)

Анна (утешает): Разберутся! Не все они там, в милиции, дураки!

Внучка: Баб, чуть не забыла! Тут тебе с военкомата прислали.

(Подает большой конверт.)

Анна: Васильевой Анне Петровне. Ой, батюшки светы, мне, значитца…

Катерина: Откудова это тебе? Ну-ка, распечатывай.

Анна (распечатывает, там фото): Ой, бабы! Это ж обелиск, где батька мой похоронен! Вот, глядите. Ой, не могу, Маруся, у тебя валидола нету?

(Усаживают, дают валидол.)

Катерина: Ты читай, читай…

Анна (плача, читает): Здравствуйте, дорогая Анна Петровна. Мы получили ваш запрос о поисках места гибели отца, спешим вас успокоить: ваш отец не оставлен где-то в безымянной могилке. Он погиб возле нашего села Ковалево, это недалеко от Воронежа. Тогда здесь был страшный бой, много красноармейцев полегло. Как рассказывали старожилы, погибло почти всё подразделение. Даже санинструктор. Вашего отца ранили в живот, его принесли в село. Женщины ухаживали за ним всю ночь делали перевязки, но лекарств не было. И операцию сделать никто не мог. У него и нашли медальон с вашим адресом. И все данные. Мучился долго. До утра. В бреду всё звал доченьку Нюру и жену. Катю.

Похоронили его утром, в братской могиле вместе со всеми погибшими. Его фамилия высечена на памятнике, а за памятником ухаживает вся школа. Не переживайте, пожалуйста. А будет возможность, приезжайте, мы вас встретим. Школьники Ковалевской школы».

(Анна рассматривает фото обелиска, перечитывает письмо. Плачет.)

Катерина: Вот оно как, вишь, чо-о. А мой-то тятька без вести пропал, почитай в первые месяцы пришла маме гумага… Она всё не верила, а старухи её успокаивают, мол, по картам выходит — живой он. Так и металась года три, то плачет, а то молится. А тут, однажды, в сорок третьем году, я давай с утра реветь: папка на плашкоуте ждёт! Мама мне, мол, ты чо доча, Христос с тобой. Два года ни слуху ни духу, а я реву одно — на плашкоуте, и всё! И выревела! Собрались мужики на конях к переправе. А он и правда стоит на том берегу, бабы! Одна гача пустая, костыли… Винтовка именная с собой, наградили его там… Вот так мой батька пришёл, да раненый весь. В сорок седьмом уж и помер, всё осколки выходили, втору-то ногу тоже отняли к тому времени. О-ой, всё ночами воевал. Всё боялся, что обузой станет, ни минутки без заделья не сидел: всей деревне обутки шил, корзинки плёл.

Маруся: А мы-то не дождались тятьку. Уж сколечко мама молилась, а всё не вымолила. А похоронку-то принесли, дак я и сейчас помню.

(В ворота стремительно вбегает молодая женщина. Обращается.)

Танюшка: Кто из вас баба Маруся?

Мария: Я.

Танюшка: Бабулечка, милая моя, у вас, говорят, мужчина поселился? Скажите, где он?

Мария (в слёзы): Забрали его, забрали, токо што.

Танюшка: Что такое? Как забрали? Я ведь четыре месяца искала, куда он уехал из дому. По молчанке, никому ничего не сказал. Пока ездила к подружке, ту прооперировали. Ему кто-то сказал, что я убежала с мужиком. За три дня собрался и уехал… Дурачок! Как можно было поверить в первую сплетню! Дикость какая… (Плачет.)

Мария: Милая ты моя, бежи вон к сельсовету. Можа, ишо там. Бежи да обскажи, что трава-то у меня в комоде от сына осталась. Сын-то, судимый у меня был, ни при чем парнишка-то твой… Я ж ведь слепая, порядки-то не наводила, давно б сожгла, чо лишнее. Да не вижу ни фига!

(Женщина, бросив плащик на руки бабушки Марии, убегает.)

Сцена 8

(Приход собирателей фольклора А бабки заплаканные и расстроенные. Фольклорники поют сами, задавая тон сцене. Бабушки хвалят костюмы.

Вбегает Танюшка, все к ней.)

— Ну что?

Танюшка (радостно повиснув на бабке Марии): Спасибо вам, бабулечка, миленькая! За то, что жил тут у вас. За то, что жив-здоров, за то, что не озлобился! Детдомовский же он. И идти-то некуда было. Только, баб Марусь, проблема у нас…

Мария: Ойё-ё! Чо опять?

Танюшка: Да пока нас не было, пока я его искала, в дом наш погорельцев сельсовет пустил, пять ребятишек у них. Ну и нам их гнать сейчас не с руки как-то… Лето-то кончается. Куда им? Можно мы у вас поживем, пока им дом достраивают?

(Все женщины радостно шумят.)

— Конечно… Живите, и нам спокойней, тяжело ей, незрячей-то.

Саня: В общем, как говорится, береги зубы в старости, а семью смолоду. Живите, конечно, ребяты… Может, нам на всю улицу Снегурочку какую сострогаете… Тоскливо нам тут, старичью-то. Да и Маруся к тебе привыкла, вишь, то Лешкой назовёт, а то сынок, слышу я ведь всё в огороде-то. Вишь как… У Бога всего много, и слёзы, и радость. Вот так и живем!

(Фольклорники поют финальную песню.)

Я люблю тебя, август

Август после двадцатого щемяще тёплый и короткий. Дыши — и не надышишься, уже скоро вся эта роскошь и зелень пожухнет. А погрустить времени нет… Грибы начались и — понеслась душа в рай! С утра — в лес, а потом остаток дня моём, чистим, маринуем и жарим. К вечеру в доме, будто в бане…

Баня! Ещё же баня… Иду к ней в состоянии, которое сын называет фразой: «Ушатаная, как старый «москвич». Кажется, я усну, не дойдя до порога. Ходовка подводит, то и дело оступаюсь в потёмках в зарослях картофельной ботвы. Ныряю в бане в жаркий запах свежих досок от недавно настеленного пола и нынешнего свежего веника. Желание упасть прямо там и уснуть пропадает от душистого березового опахала… Оживаю, плавая в березовом облаке распаренной розовой тучкой! Умираю и возрождаюсь, заныривая лицом в кадушку с холодной водой.

Выхожу в огород на темнеющую среди ботвы тропку и теряюсь второй раз, в тёплых волнах августовского вечера, в пряном запахе укропа, в смолистом духе от поленницы: невидимая в потемках, она источает солнечный аромат дня. По дорожке от бани к дому, а там — Млечным Путем от гаража прямо в небо.

Августовское небо лечит от всех невзгод. Когда смотришь на него, всё остальное кажется таким ничтожным. И дневные заботы кажутся смешными перед этим опрокинутым на тебя чёрным куполом со светящимися дырками. Села, прислонилась горячей спиной к прохладной стенке гаража, запрокинула голову в небо и злюсь на собственную косноязычность. Хочется написать это небо, а как?

Когда я была маленькой, я так ждала август с его звездопадами. И числа с седьмого по вечерам пропадала в огороде. Тайком от всех выходила около полуночи на окраину огорода и, бросив папкину фуфайку, ложилась на землю, в заросли зелёнки и разговаривала с небом…

В потемках колосья пшеницы и метёлки овса перед глазами огромные, чёрные и лохматые. А между ними подмигивает многоокая Вселенная, каждой планеткой наперебой семафорит мне, от Алькора и Мицара приветы шлёт… Август!

Я люблю тебя, Август… Как жалко, что ты уходишь…

Благодать

В душе растёт паника и тревога. Дым из-за сопок. Весенние пожары перерастают в летние. Всепроникающая пыль. Земля в огороде, как пепел. То ли садить всё, то ли махнуть рукой.

И вдруг — радость. Гроза! Тучи! И вот уже первые капельки дождя робко по металлической крыше: тук-тук-тук.

— Да! Входи!

Скорей взять с божницы икону и на улицу — мыть распятие под первыми капелями, как бабушка учила. Торопливо шепчу всё, что знаю, — скорей, скорей, пока редкие капли не иссякли, лихорадочно договариваюсь с Богом:

— Дай маленько хоть дождика земле, спаси, Господи, люди твоя, — торопливо произношу полузабытые бабушкины молитвы, растирая ладонями потемневший крест.

А дождик, сначала робкий и застенчивый, набирает мощи. В паре с громом, молодцевато громыхающим по металлическим скатам деревенских крыш, набрал силушку да как да-а-а-ал!

Вода льётся с небес радостно, буйно, падая в оголодавшую без дождей землю. Почти мгновенно огород мокнет, покрывается мелкими лужицами, в которые летят новые и новые уже не капли, а струи дождя. И земля, радуясь каждой травинкой, каждым листком, встречает эту дождевую симфонию аплодисментами, вскидывая вверх крошечные мокрые ладошки в каждой лужице. Пьёт-пьёт земелька водицу, улыбаясь мокрыми листами малины, кабачков, которые иногда лишь уворачиваются от хлёстких струй, а больше-то — счастливо умывают свои зелёные лица.

Стою у окна на веранде, глядя, как струи дождя расчерчивают весь огород в косую линейку. А молнии расписываются вверху этой небесной тетрадки. Вижу пузырьки воды в лужах — верный признак того, что дождь надолго. Хочется от восторга кричать. Вспоминаю, что вообще-то уже бабка, и просто улыбаюсь, прижавшись носом к стеклу.

А наутро иду по привычной тропе в степи, где хожу всю весну, с первых солнечных тёплых дней.

А степь-то тоже, как человек, радуется. Лютики маленькими солнышками счастливо тянутся к большому родственнику на небе. Подснежники, вылезшие в самую жару, так и не набравшие толком росту, давно отцвели. Украшены теперь не знаменитой сиреневой вергулькой, а седым пучком волос. Радостно кивают почтенной сединой, благославляя на рост каждую травинку, что дождалась этой благодати. Пырей торопливо тянется вверх. С начала июня даже не особо пытался, скручиваясь в колючий гвоздик от сухости.

А теперь вот он — прикрывает прошлогоднюю ветошь, и степь уже не узнать. Цветущая, пружинящая под ногами, дурманит своими влажными ароматами.

Жаворонок торжественно подаёт с небес вчерашнюю симфонию дождя, томительно и щемяще выводя каждую нотку, купаясь даже не в нотках, а во всей этой неоглядной синеве.

И, кажется, только тут начинаешь понимать, что такое БЛАГОДАТЬ и как остро хочется в ней жить.

Дождь из детства

Дождь… Дождь в детстве. Он ведь был совсем не таким, как сейчас… В переполненный солнцем июльский день откуда-то из-за речки прилетала чёрная туча, подгоняемая разбойничьим посвистом ветра. Этот же разбойник стремительно пролетал по улице, ворошил на ходу унылые прически сморенных жарой черёмух, по-хулигански взмётывал бабки-Фёклин сарафан, заставляя её быстрей бежать к воротам. Бич, которым она гнала на поле свиней, торопливой змейкой бежал за ней следом в ограду.

А потом первые крупные капли дождя летели сверху стремительно, приземлялись в калёную землю и горячие ложбинки между лопаток, холодили только что разогретое солнцем тело, скатывались струйкой вниз… Как крошечные водяные бомбочки, крупные капли взрывались на земле, поднимая такие же крошечные фонтанчики пыли и воды. А потом завесой с неба падала вода, заполняя собой всё пространство, вытесняя солнце. Запах смоченной пыли сменялся непостижимой свежестью умытого дня, истомлённого жарой…

Столь же стремительно ветерок выгонял нашкодившую тучу, и солнце виновато подмигивало из-за неё, мол, на минутку отвернулось, с кем не бывает…

Мокрая земля протискивалась между босых пальцев ног — неповторимые ощущения! Бежать переодеваться не было уже никакой нужды, потому что солнце, исправляя свою оплошность, начинало ещё ласковей согревать нахолодившиеся плечи и ноги, закручивая смоченные дождём пряди в кокетливые завитки по вискам… И мне, мокрой, с грязными пальцами и этими завитками на висках, казалось, что я самая красивая сейчас на этой улице…

Началось… лето в деревне

Как начинается лето в деревне? С первых листочков, скажете вы? Ничего подобного, оно начинается с большого кочевья. Сначала в первые тёплые майские дни наводится порядок в заброшенном за зиму тепляке: что не нужно, сжигается, банки-склянки выносятся в огород к бочке с водой. Принесённым с речки песком всё это тщательно моется. Полки углового шкафа, того самого, который на крючках вешается в углу, отмываются и застилаются чистыми газетами. И на эти полки торжественно шествует из огорода намытая, несущая на своих боках солнце, посуда.

Известь шумно пыхает в ведре в уголке двора, под кустом бузины, набрызгивая горячие белые веснушки на ствол и молодые листья. После того как кипящие брызги угомонятся, мне разрешается взять кисти из ковыля: одну новенькую, ещё не измочаленную о неровные стены, и вторую, — жалкий хвостик прошлогодней кисти, которой нужно пробелить углы.

Мама заводит месиво из глины, подладить русскую печь. По осени в ней коптили мясо. Внутри печи лежит поддон с закопчёнными душистыми опилками, которые напоминают о зимних копчёностях. Всё это тоже кочует на солнышко, отмываться, а мы с мамой в две руки белим наше временное жильё.

Часа за три-четыре тепляк из неприглядного серого помещения постепенно превращается в чистенькое, ещё полупустое, с намытыми полами жильё. Из дома торжественно переносим чайник, чашки и прочие кухонные причиндалы. На косяки окон, зацепив за пару гвоздиков суровую нитку, развешиваю старенькие шторы, и теплячок словно заулыбался нам, беспокойным летним жильцам, по которым он тосковал в зимние, стылые вечера.

Но чего-то не хватает! Лета не хватает! Я срываюсь за огород, пока кипятится чайник. С первых же тополинок у протоки торопливо срываю ветки, которые, пожалуй, именно сейчас — то самое «яичко ко Христову дню» — на них и зелень и стойкий смолистый аромат, который окутывает меня всю. Я ведь не просто сорвала пять веточек, я вся ещё и вывозилась тополиную смолу! И самое главное, там ещё и «бусы» — соцветия, которые потом дадут тополиный пух. Пока они не больше смородиновых ягод, зелёные.

И для того, чтобы быть самой настоящей красавицей, достаточно дома взять нитку с иголкой и нанизать тополиные корольки на нитку, а то и две — на мониста. И ничего, что через пару дней они начнут лопаться, раскрывая нежное пуховое нутро. Пару дней я буду красавицей в зелёных бусах!

С речки стремглав несусь домой, через дорожку по картошке в тепляк. В руках ветки и будущие мониста. Влетев в двери, торжественно ставлю на стол в трехлитровку букет тополовых веточек.

Пока меня носило к речке, мама уже застелила постели, разложила ещё какую-то утварь. Чинное чаевание на «даче» начинается.

Вот оно, счастье! В тепляке пахнет извёсткой, летом, каникулами! Это значит, что у меня три месяца купаний-загораний, покосов. Конечно, прополок-поливаний, как без них. Летом сооружается в ограде печка-времянка, на которой стоит огромная чугунка для варева еды свиньям. Там весь вечер уютно пыхтит картошка, булькает пшеница, распариваясь величиной в горошину, и всё это сладким дымком окуривает вечерний дворик. Кстати, если очень хочется есть, пшеница эта с сахаром улетает на «ура». А ещё лето — это эра «взрослого» кино с 10 вечера!

И совершенно ничего, что через пару дней в доме начнётся сущий бедлам: будут выноситься на воздух зимние одежды, стираться шторы и занавески; побелки и покраски будут производиться по типу цунами: что ни день, то страшней.

Все «цунами» это будет длиться и неделю, и две, а то и три, если с покраской ставней снаружи. Но заходить потом в блестящий, с зеркально-красивыми полами, небесно-синим потолком, такими же подоконниками дом — одно сплошное удовольствие. Непривычно чистый и чопорный, он отдыхает от нас, шумных, галдящих, торопливых. Он чем-то напоминает музей. По полу ни в коем разе нельзя ходить даже в тапочках. Сначала в носках! И то, если помыть предварительно пол, так как краска «липнет». Потом на этот зеркальный пол бросят дорожки старых штор, и осторожно, чтобы, не дай бог, ничего не поцарапать, можно пройти к гардеробу или комоду за какой-то вещью. Не так остро и необходимой, но вот хочется пройтись по этим царским хоромам, и я точно придумаю, за чем мне обязательно нужно туда сходить!

А покрашенный оранжевой нитроэмалью комод будет вредничать, намертво присохнув к новой краске всеми своими ящиками, и с большой неохотой раскроет свой зев.

Тепляк, такой необжитый в первые часы после вхождения в него, обрастет нашими рубахами, трикушками, посудой, цедилками для молока, покосными котомками, узелками и много ещё чем. Все это будет копиться до самой середины августа, до тех пор, пока тепляк не станет похож на цыганский табор.

За печью будет стоять ведро с малосольными огурцами, которые поминутно хочется таскать из-под крышки. Пахнут они упоительно укропом и черемухой. И ведро кажется бездонным. Потому что в него подкидывают и подкидывают новые порции огурцов.

А когда огурцы на гряде начнут желтеть, понимаешь — совсем скоро первое сентября. И так грустно станет, хоть плачь. Прощай, летняя вольница…

Листья жгут

Они родились не так давно из маленького клейкого бутончика, из развернувшейся, счастливо охнувшей почки. Они так радовали нас своей новорожденностью и запахом распустившегося юного оперения. Клейковину с почек хотелось унести с собой, на самых кончиках пальцев, чтобы вместо изысканных духов дышать этим запахом юности.

А потом, умытые первым майским дождями, они давали жизнь и нам. Злым, авитаминозным, скукоженным и серым после долгой зимы. И, глядя на них, хотелось лететь, а не идти по этой Земле.

А потом… Потом они умели давать тень нам в жару. Умели спрятать нас от любопытных глаз — в каком-нибудь самом забытом всеми уголке. Подставляли свои окрепшие уже плечики под немилосердное июльское солнце. Скармливали самые свои нежные кромочки прожорливой гусеничной братии — чтобы до нас всякая червоточина не добралась. Давали приют птичьей мелюзге — для отдыха и гнёзд. Много заботушки на всё лето. А тут — покоричневели и усохли, замерзли… Упали…

И стали ненужными, стали мусором! И вот уж кто-то: «Надоели!» Подметает, зло чиркая колючей метлой по земле и собирая их, раненных первыми морозами, в одну общую кучу… И все подхватились: «Мусор! Мусор! Сжечь!»

И, загибаясь от немилосердного жара в жалкую трубочку, задыхаясь от дыма, превращаются они в пепел, сохраняющий какое-то время форму скорчившегося листа. Ещё и рисунок листочка виден на белеющем пепле. А потом рассыпались в прах.

Кучу пепла замели землёй и благостно-лицемерно друг дружке улыбнулись. «Прибрались».

Всего-то надо тепла

Дед Мороз устало брёл по селу… Подарки были положены куда следует. Кому-то коньки, кому — бумажный пакетик с яблоками и мандаринками, но чтобы пахли, как в детстве, кому — резина на старые «жигули». Полмешка планшетов и айфонов были разложены самым маленьким. Дед Мороз недовольно фыркнул — не с души было дарить малышне такую ерунду, применения которой он и придумать не мог…

— А привязались-то к ним как… дурачки, — ворчал дед… — Не понимают, что живой-то человек лучше, чем эта игрушка.

— «Как без рук… как без рук», — неожиданно передразнил кого-то и даже сплюнул с досады.

Проходя мимо окошек крайней избы, всмотрелся. В всполохах ёлки была видна у окна женская фигурка. Тоненькая, не понять, молодая или старая, просто фигурка, потерянная в ночи. В руках безжизненно отсвечивал тусклым мониторчик, будь он неладен, тоже какой-то современный телефон-айфон.

— «Ждёт, наверное, что кто-то напишет» — подумал Дед Мороз. Больно уж не по себе было от этой её одинокой фигурки, голых озябших плеч и глаз, опущенных к полу.

— А я и писать-то не умею, чёрт старый. И подарков ей не отправлено. Чужие — не могу. Инструкция, лимит. И мимо — не могу! — Поскрипев огромными валенками в нерешительности, он свернул к окну. Оглянувшись, распахнул свою безразмерную шубищу и старательно прикрыл ею всё окно. Наклонился, ещё раз поглядел за стекло.

Женщина, постояв какое-то время, распрямилась, досадливо отбросила в сторону свой глухонемой мониторчик и нырнула под одеяло, свернувшись в тёплый комочек.

Постояв ещё минут десять, Дед Мороз на цыпочках отошел от окна. «Ну вот. Всего-то тепла нужно было», — думал он, запахивая свою нахолодившуюся на ветру шубу. А потом споро пошагал дальше, улыбаясь в усы.

Держи меня, брат, держи

Вечерняя мгла подкралась к селу и, подсвеченная оранжевым от скатившегося за увал солнца, притаилась у деревни. Затихли к вечеру неутомимые мотоциклы, припылённые газики уткнулись носами в заборы у домов. Замурзанные «Беларусы» кучковались у колхозного стана, а трактористов развозила «летучка», обозначая остановку у дома целым облаком дорожной пыли.

К сельскому клубу через часок потихоньку тянулась молодёжь: нарядные девчата, парни, толком не успевшие переодеться. Свежие рубашки соседствовали с рабочими штанами, заправленными в кирзачи. Впрочем, это мало кого смущало. А вот девчата форсили в модных брюках-клёш, не привычных для деревни. Хороши они были тем, что прятали загорелые девчачьи коленки от комаров и позволяли вечером побродить допоздна, без боязни ночных кровопивцев.

На экране оживало ежевечернее кино, зрители добродушно похохатывали в темноте над приключениями героев. А к клубу в это время подъезжали на больших ЗИЛах «гости» из соседней войсковой точки. Каким чудом им удавалось улизнуть после отбоя в самоволку, деревенским девчатам было неинтересно.

Чутким слухом прислушивались местные красотки к звукам за стеной кинозала. И после гудения могучего автомобиля некоторым непоседам не сиделось. Сто причин придумают, лишь бы улизнуть за двери. Выскальзывали в темноту, за клуб, где уже ждала приоткрытая дверца военного ЗИЛа.

Так когда-то убёгла и Наташка. Маринка, старшая, не раз пыталась было удержать сестрицу за локоть, да куда там!

Далеко за полночь Наташка тихонько царапалась в растворное окно, и Маринка, костеря сестру угрожающим шёпотом, открывала шпингалет.

Та, занырнув в окошко, смеялась тихонько над ворчанием, падала рядом, стягивая одеяло на себя.

— Не бухти! Утром всё расскажу…

— Добегаешься. Надо в десятый класс идти, а ты с пузом будешь!

— Не ты же, а я. Я совершеннолетняя, между прочим. Тебе-то дело? — фыркала та.

Маринка, возмущённая ещё больше, сердито отворачивалась, а Наташка прижималась холодной спиной к горячей сестринской спине и отогревалась.

Потом так и получилось. Доучившись в десятом до середины мая, Наташка взбрыкнула, забросила портфель на плечистый трёхстворчатый шифоньер. Портфель растерянно раскрыл свой зев, оттуда наполовину вывалился учебник физики.

— Мы с Серёжей уезжаем на дембель, — объявила Маринка, победно глянув на раззявленную школьную сумку.

Родители, Николай и Анна, только что не подавились за обеденным столом.

— Куда?

— На дембель, — с вызовом ответила Наташка.

— А ты-то откуда дембельнулась? — начал закипать отец.

Наталья присмирела:

— Мы это… Мы с Сережей любим друг друга. Он уезжает домой, на Украину. И я с ним. Мы всё решили.

Мать кое-как совладала с куском мяса, который положила в рот до начала разговора, сипло переспросила:

— Каво? Куда? Ты чо, смеёсся над нами?

— Я щас ей покажу дембель и Украину. — Отец стал медленно подниматься из за стола, но Наташка вёртко крутанулась на одной ноге и смылась в сени. Николай обессиленно упал на скамью:

— Маринка! Ты слыхала, чо она заявила? Ты знала, что она с солдатом крутит?

— Знала, — потупила голову старшая. — Она ничо не слушается. Хоть говори, хоть… — замолчала подавленно.

Родители тоже молчали. Наташка — младшая, избалованная. Не прикрикни — сразу слёзы. В пятом классе даже два года просидела. Всё разрешали с малолетства, вот и доразрешались.

— Рёвом ничо не возьмёшь, не спаромисся с ей. Поперёшная, вся в бабку! Надо звать обоих да расспрашивать, — рассудил отец.

В субботу натопили баню. Наташка ходила по дому важная, принарядилась в кримпленовое платье. Из подъехавшего зилка выскочили двое — старший лейтенант при погонах, в аккуратной форме, и светло-русый солдатик, в пилотке, чудом державшейся на круглой, как арбуз, голове.

— Твой, что ли? — буркнул отец, выглянув в окно. — С начальством что-то пожаловал. Поди, уж накосорезил чо-нить.

— Мой. Не должен. Он смирный. Где накосорезить, так это ко мне, — улыбнулась младшая, довольная, что семейных скандалов не предвидится.

Старший лейтенант, войдя в дом, поздоровался запросто, будто обычный мужик по-соседски зашёл в дом.

— Ну, где тут ваш товар? Я вроде как купец и у меня — самовольщик-молодец. Докатались на кино, орлы. Третью девчонку сватаю в этом месяце. Перед дембелем рассказали всё мне, — обезоруживающе улыбнулся главе семьи и крепко пожал руку.

— Алексей. А это вот наш сержант Оноприйчук, тропу к вам протоптал.

— Николай Иваныч, Анна Гавриловна, — представил отец себя и свою половинку. — Присядем, чо ли?

Уселись чинно. Родители за столом, военные — на стулья возле печки. У жениха, Оноприйчука этого, обильно выступил пот на лице, и он, опустив голову, старался незаметно вытереть его рукавом. Наталья, стоя с другой стороны печи, с любопытством поглядывала на старшего лейтенанта и, не таясь, улыбалась своему Сергею. Тот приободрился и уже гордо держал свою голову, даже с каким-то вызовом. Вот, мол, я каков, принимайте.

Старлей поведал, что через неделю Оноприйчук едет домой. Документы уже поджидают вояку. А с «дембелем» собралась в путь и Наташка, билеты заказаны и на неё, благо 18 лет уже исполнилось.

Родители только переглянулись, а Наташка смиренно отошла к печке и прислонилась к ней спиной. Сержант, не спуская с неё глаз, поднялся из за стола, встал рядом и взял Наталью за руку. — Дак это как? Убёгом, што ли? Сначала болталась без спросу, и непонятно кем поедешь? Ни женой, ни невестой? А ну, как бросит тебя там? Кому ты там нужна будешь, — рассердилась мать. — Не пушшу никуда. Если невеста — расписывайтесь.

— Согласен, — кивнул головой отец, так взглянул на жениха, что пот выступил крупными каплями.

— Резонно, — согласился и старлей. — Завтра вопрос решим. А то я, получается, за девчонку вашу потом в ответе буду.

— Давайте тогда ужинать? — несмело предложила Наташка.

— А давайте в баню сначала, — просяще заглянул в глаза хозяина старлей. В ограде так духом банным пахнет, как дома побывал. Мои на Алтае, в деревне живут…

— Дак, конешно! Мать, давай-ка нам полотенца, всем троим. А ты тут пока с девками стол наладь.

После бани разговор пошёл веселей. Видать, основные расспросы произошли в бане: отец пришёл довольный, посмеивался.

— Намыл, мать, служивых-то. Давно такой баньки не видели, вон, как поросята, розовые. По чуть-чуть можно, Алексей?

— Мне — да, за сватовство полагается. Жениху — нет, — улыбнулся тот и присел на стул.

За столом и порешили всё: старлей разрешает вопрос в сельсовете, чтобы расписали побыстрее. Наташка собирает документы в школе, чтобы потом не догонять издалека. Расставаться хотя бы на время, пока школу закончит, не захотели.

«Сваты» уехали уже после полуночи. Хозяйка убирала со стола с девчонками, глава семейства поглядывал на всех озадаченно. Потом неожиданно сказал:

— Мне старлей больше понравился, чем твой хохол. Простой и надёжный, сразу видно — сибиряк.

— Сердцу не прикажешь, — отшутилась Наташка.

— Иди отсюда, «сердцу»… Надо штоб один раз и на всю жизнь, вон как мы с матерью.

А Маруська, привычно намывая тарелки, поглядывала на младшую сестру и сама и не верила: вот тебе раз-два, и Наташка — невеста. Да ещё и на Украину уедет, где все фрукты растут, а не только картошка с вечнозелеными помидорами, как здесь!

На далекую Украину, в Днепропетровскую область, Наталья отбыла вместе со своим ушастым Серёжей. Первый год даже и письма присылала. Большие, на несколько страниц каждый раз. Дед Ганька и баба Вера перечитывали их соседям по нескольку раз, сразу забрав письма у Анны и Николая.

Дед, пристукивая деревяшкой, припоминал: два дружка моих закадычных там похоронены, в братской могиле. Один меня от верной смерти спас, между прочим. Всё хотел поклониться ему, там, на могиле под Днепропетровском, да какой с меня ездок с этой оказией, — сердито долбил по протезу мундштуком.

— Можа, Наташка отыщет могилку-то. Не Лёнька если б тогда, дак и вас никого бы не было…

Но письма от укатившей Натальи были всё реже. Больше открытки.

И только в середине девяностых Наташка приехала в гости. Старшую дочку оставила со свекровью и мужем, а сама с сыном прикатила: шумная, сдобная, яркая. Николай с Анной наглядеться на дочку не могли, а старики, баба Вера и дед Ганька и того больше рады.

Сашка, щекастенький, круглоголовый и ушастый, как отец, чем-то всё равно смахивал на михайловскую родову. Баба Вера радовалась:

— Наташка! Оказия этакая! Как ты сдогадалась-то приехать-то? Колька-то с Анькой молодые. А мы-то уж старые. Думала, помру и не увижу больше, — всхлипывала она, обнимая Наталью и нюхая вихрастую головёнку правнука. — Гань, слышь, старый? Погляди-ка, как на хохлацком сале девка-то наша раздобрела, — подталкивала она Наталью к деду Ганьке.

А тот млел от того, что вместе с Марининым Ванькой теперь крутился ещё и Санёк.

Парнишки оказались погодки.

— Два правнука — не шутка. Со спокойной душой теперь и в рай можно, — шутил дед Ганька и старательно мусолил в уголке рта пустой мундштук, поглядывая на шустрых шестилетних сорванцов. Кто-то сказал ему, что если правнуков двое, то в рай с и грехами берут.

Сашка оказался таким же непоседой, как и Ванька. Вдвоём облазали все чердаки, обломили ветку у старой ранетки. Поросятам в улице и то жизни не было: с визгом разбегались с прохладной ямки у забора врассыпную, при виде маленьких шкодников.

Прадед, конечно, со своим протезом, не бегун. Хорошо, что старые жили напротив Анны, и пацаны в своих набегах укороту не знали — только и знали носиться между оградами глядящих друг на друга домов.

Молодой дед Коля только успевал запирать ворота на огороде. Увидев, что двое парнишек, оседлав заплот, уже сваливались за огород, стремглав мчался за ними, боясь, как бы не ушли одни на речку.

Взяв тюль и трехлитровку, догонял пацанят и дотемна забавлялся ловлей пескарей в обмелевшей речушке, перегретой солнцем.

А Наташка, приехав в родную деревню, металась по подружкам, гостила у тёток, безудержно нахваливая свои новые края, щеголяя в речи украинскими словечками, так резавшими местный забайкальский слух.

Колхоз как раз разваливался, дышал через раз, стыдливо оголяя крыши коровников и телятников. Шифер с них сымали и раздавали под зарплату. К слову сказать, семь лет назад строили и крыли эти самые крыши приезжие шабашники из Волынской области, из той самой Украины, где всё так хорошо, если верить Наташке.

Наталья ночевала то у родителей, то, к великой радости сына, у старенькой бабы Веры и деда Ганьки. Стариковская деревянная нога вызывала жгучий интерес у пацанов, они примеряли её, а потом даже приноровились сделать из неё коня. Да баба Вера прикрикнула:

— Ноги отдавите, она ж не шутошная. Чёрт бы иё не примерял, бединушку такую. Нашли игрушку. Идите вон, — махнула рукой в залитый солнцем двор. — У дедова мотоцикла полазьте лучше, — кышкнула она их от греха подальше к гаражу, где зять Николай бросил «Иж-Планету» и куда-то неосмотрительно ушёл.

Пацанву как ветром сдуло. Санька, добежавший до мотоцикла первым, уселся за руль, а Ваньку отправил в коляску. Напялив дедовы мотоциклетные очки, самозабвенно гудел, нажимая рычажки на руле. Ваньке роль пассажира была не по нутру.

— Так нечестно! Я первей тебя тут живу! Давай, я за руль, а ты сзади меня сиди, — скомандовал он Саньку. Тот только отмахнулся, не прерывая гудения:

— Тр-р-р-р-р-р-р, — безудержно «газовал» он, только слюни мелкими брызгами летели во все стороны.

Ванька вцепился в его рубаху и стал стаскивать с водительского места. Тот, как клещ, уцепился за руль и вопил:

— Видчипысь, москаляка!

— Я те покажу москаляку, ишо и матерится! — разозлился Ванька и свалил-таки строптивого братана в коляску. Тот, вцепившись в Ивана, потянул его к себе, и там начали мутузить друг друга, оспаривая водительское первенство.

Бабушка Аня, несильно надеясь на стариков, бабу Веру и деда Ганьку, споро подскочила к мотоциклу, схватила по пути старый сливной шланг от стиральной машинки. Не разбираясь в национальном вопросе, щедро всыпала каждому мотоциклисту:

— Я вам щас покажу, махновцы этакие! Варнаки!

Те быстро прекратили потасовку и бросились к старому деду, растирая ушибленные места и в который раз криками смертельно пугая уснувших под заборами поросят.

Дед Ганя, обхватив наказанных ребятишек руками, усадил на крыльце по бокам от себя, гладил вспотевшие головы и степенно втолковывал:

— А сколь раз вам матка говорила: играйте бравенько, да не деритесь, как варнаки? А? Вы ж братья! Друх за дружку крепко доржатца нада. А если вас кто-то обидеть надумает? Двоём-то вы сила, а по одному — соплёй перешибут..

Через пару дней белоголовые хулиганы опять устроили переполох. После обеда, пока взрослые отдыхали, Ванька на правах хозяина пригласил Саньку на вышку зимовья посмотреть на воробьиные гнёзда. Шустро забрались по лестнице под крышу.

Заглядывали тайком через лаз в ограду — не попались ли на глаза старикам? А потом, свалившись на старые берёзовые веники, прислушивались, где громче пищат птенцы.

По-пластунски подбирались к застрехам, к потаённым углам за стропилами, шарили там, пытаясь найти гнёзда, искали воробышков — Ванька обещал показать, как их кормят воробьиные мамаши.

Наглядевшись на прожорливых большеротых птенцов, стали возвращаться назад. И надо же случиться оказии: именно в этот момент сломалась под ним одна ветхая перекладинка. На неё свои и не наступали, знали, что она ветхая. Сашка всем телом ухнул вниз и висел, держась за крепкую верхнюю поперечину руками. Метались в глазах страх и паника. А кричать боялся — всыплют за прогулки по чердакам.

Вдобавок, скосив вниз глаза, Санька обнаружил, что прямо под ним, как назло, стояли два приготовленных дедом черня для граблей, с заострёнными концами. Представив себе, как он упадёт прямо на них, Санька помертвел от страха и жалко выл:

— Вжэ не можу-у-у-у-у-у…

Ванька, растянувшись по чердаку, перехватил его за руки и шипел свистящим дискантом:

— Держись крепче! Держись, братишка, щас я тебя вытяну!

Санька примолк, и Ваня потихоньку-потихоньку подтянул его к лазу. Страх в глазах братанника сменялся восторгом от пережитого приключения. А тут снизу и Марина подоспела, перехватила шустрого племяша, на ходу погрозив сыну кулаком. Зато уж баба Аня, увидев настороженные кверху черенки, схватилась бежать, прятать злополучные недоделанные грабли. А уж потом, прихватив с бельевой верёвки полотенце, подступилась с воспитанием к внукам, щедро отмотав по непоследливым задницам сначала местному, а потом приезжему отпрыску. Проторённой дорогой пацаны кинулись за утешением к старенькому деду Ганьке. А баба Аня, сунув под язык какую-то таблетку, решительно пошагала в глубину огорода в поисках супруга, так некстати оставившего острые заготовки во дворе.

Дед Коля обкашивал на задах межу. Походка супруги ничего доброго не предвещала — уж свою Анну-то он знал! Он усерднее стал махать литовкой, скашивая пырей и полынь у забора. Разговор получился в одну сторону — Анна костерила Николая, а тот молча долбил травёнку, покорно принимая и про некрепкую лестницу, и про грабли, и даже про то, что под старость лет совсем пустоголовый стал. Поширкал оселком литовку, вытер кепкой лоб да дальше пошёл, глубоко вминая литые сапоги в мягкую пашню по краям межи.

Отгостив недельку, Наталья уехала домой, позвав родных в гости. Но скромные колхозные заработки не дали сбыться планам, да и сам колхоз вскоре благополучно помер.

А потом закрутилась перестроечная канитель. И привычный мир стремительно летел в тартарары. Вовсе забыли про зарплаты, судились за «детские» и какие-то компенсации. Медпункт давно закрыли, из всех лекарств в деревне были анальгин и цитрамон. К врачам не на что ездить, даже пенсию задерживали. Одна надежда была — свой огород, да животина в нём выручала.

А жизнь шла своим чередом. Дети росли, родители старились.

Маринка давно стала Мариной Николаевной, учила в школе начальные классы. Дома — муж, дети. Сын уже приписную комиссию — собрался в армию. Смиренно полёживали на местном погосте дед Ганя и баба Вера. Рядышком, в маленькой синей оградке. Дед Ганя на карточке, как живой, — в любимой шапке набекрень, а на казённом мраморном памятнике от военкомата светит всем красноармейская звезда, чтобы не забывали, откуда дед принёс деревянную ногу. Баба Вера в платочке, с затаённой улыбкой рядом — всё, как полагается: жили вместе и упокоились в один год. И место уютное — под черёмушкой, где весной и летом до хрипоты чирикают воробьи, а кукушка, будто и не видит памятников, щедро насчитывает года.

Николай и Анна, как и полагается, тоже потихоньку сдавали позиции: ушли на пенсию, сокращали количество живности в стайках. Маринин муж, Василий, хоть и толковый и расторопный, за двумя дворами не поспевал, ворчал, что пора подсократить тёщино поголовье коров.

Наташка с той поры, с девяностых, как уехала, так будто на другую планету улетела — ни разу к родителям больше не нарисовалась.

Вначале ещё звонила с переговорного, присылала открытки. Хвасталась, присылала фотографии сада, ягод и фруктов. Растила своих дочку и сына.

С годами письма от Наташки стали всё реже, а потом и вовсе исчезли. Появился сотовый телефон, сайт «Одноклассники», куда и перебрались сёстры для общения.

Маринка, правда, стала замечать, что в речах сестры всё чаще проскальзывали словечки про то, как плохо «там у вас» и как отлично устроилась она. А фотографии, которыми она стала буквально закидывать «бедных родственников», это подтверждали: усыпанные плодами деревья, сочные арбузы, груши, черешня, виноград. Даже скинула фотографию, как лопатами выгребают фруктовую паданку с земли за забор, чтобы животные съели.

— Маме с папкой не судьба сухофруктов прислать? Лучше свиньям, хохлуша ты наша, — черкнула она сестре.

— Це ж дорого! Проще вам на рынке купити! Дешевше вийде.

— Понятно, — усмехнулась сестра, досадуя, что вообще затеяла разговор и что сестра будто забыла русский язык.

Переписка постепенно сходила на нет. Речи у Наташки становились всё чуднее. По её мнению, Украина кормила русских-дармоедов, которые сплошь были пьяницы, тупые, безграмотные. И из-за них вот Украина не могла попасть в Европу!

В 2014 году, после того как Донбасс вознамерился было самоопределиться, по радио только и звучала неизвестная раньше никому «Горловка» и «Луганск», семейная компания и вовсе дала трещину: по Наташкиным словам получалось, что наши танки в её полях были закопаны! Маринка переживала молча, с родителями сестринским бредом не делилась. Но мать под Новый год решила первый раз позвонить дочке, услышать голос и поздравить. Разговор получился в одну сторону: мать пыталась возразить дочке, но не успевала. Только беспомощно хватала воздух губами да пыталась рукой поймать несуществующую подпорку рядом, потом, не отключив телефон, сползла на стул и бессильно опустила руку.

— Что там? Опять задуривает? — Маринка разозлилась не на шутку.

— Это, можа, не она? Не могла она так… родной матери? Можа, прихворнула чо да сображай потерялся? — растерянно бормотала Анна, оглядывая дом уставшим взглядом.

Она ли её родила? В этих ли стенах росла девка? Не было ответа. Черёмуха под окошком только сочувственно качала встрёпанной головой да всплескивала ветками.

Промелькнули, будто и не было, годочки. Недалеко от стариковской оградки на горе появился памятник сначала Николаю, потом Анне. Но самое обидное, что и Марина овдовела буквально через два года после ухода матери.

Дочка уже доучивалась в городе в институте, сын работал тоже в городе. Да подрастала двое внучат, которых сын с невесткой привозили к лету.

День крутилась Марина по дому, а вечером одолевала тоска. Никак уж не думала она, что в свои полвека с хвостиком станет вдовой. Горько было и оттого, что близких родных не осталось. Только память.

Сидя в доме, Марина достала старый фотоальбом, перевернула обложку и тут же увидела большую свадебную фотографию. Перевернула и прочла: «Дорогим маме, папе, деды и бабе, сестрёнке от нас. День свадьбы. Днепропетровск…»

Поглядев на портрет родителей на стене, покачала сокрушённо головой.

— Дорогие-то дорогие… А в гости так ни разичку больше не прилетела. В ранешное-то время можно было. Это щас не пойми чо. Кому скажи, что сестру почти потеряла — не поверят. Кого там Верный встречает? Свои вроде, ластится, — успокоилась, глядя в окно.

Привстав от стола, встретила у дверей почтальонку, Ульяну. — Здорово живёшь, Уля. С пенсией? Вот благодать: сиди дома, тебе деньги несут. Проходи, новости расскажи. Что там у вас на почте рассказывают про Донбасс-то? Не слыхать, когда это кончится? — подсовывала табурет Уле:

— По-соседски живём, а тебя не видать, не слыхать, забегалась с этой сумкой. Есть чо доброе в новостях?

— Не-е… Придут за пенсией старики-то, сами не свои. Одни разговоры про это дело. А тут ещё в Корнеевку парня привезли, в цинковом гробу. Первого в районе нашем. Как страшно, тётя Марина!..

— Слыхала. Ой, не приведи Господи. Как вот там родители теперь? Молоденький совсем, на контракт после армии записался. И вот тебе и контракт. Вот и расти ребятишек! — сокрушалась Марина.

— А сынок ваш не торопится к покосу нынче. Бывало, отпуск угадывал к июлю, а нынче не приехал.

— Какие-то учения у них в ОМОНе, уехали. Почти не звонит. Не до покоса ему. Молодуха в городе с ребятнёй сидит, младший-то токо ходить начал. Каки с их помощники? Ничо, найму мужиков или куплю готового сена. В одни руки шипко-то не накосишь.

Раненько мужики у нас уходят. И пенсию не успеют получить, а уж на вечный покой, царство им небесное…. — Марина перекрестилась, оглянувшись на икону. Неожиданная мужева смерть всё ещё не укладывалась в сердце, хоть и год уж минул, второй пошёл.

Ульяна деликатно замолчала.

— Наталья-то ваша как там? Не звонит?

— Не. Сколь лет ни слуху ни духу, родителей не хоронила. Черкнула ей, а она будто и не видела. Как чужие, ей-богу. Чужие и то ближе. — Марина размашисто черкнула в ведомости, получила деньги и вышла проводить почтальонку.

А через несколько дней снова спешила Ульяна в дом Марины.

— Уль, ты чо-то зачастила. Или вторую пенсию мне решили приплатить? — пошутила Марина, увидев Улю. Тут же налила чайник, включила: — Хоть почаёвничаем с тобой. Одной неохота за стол садиться.

— Не. Тут такое дело, тёть Марина. — Улька мялась, не зная, как подступиться. — В общем, сегодня позвонили на почту из госпиталя. Оттуда, с Донбасса….

— Што? С нашего села кто-то? — нетерпеливо перебила Марина, доставая пачку с чаем.

— Ванька ваш, тётя Марина.

Вскрикнула, как подстреленная, Марина, чёрным снегом рассыпались по полу чаинки из пачки. Рухнула на стул, не видя света в окошках.

— Ой, ой… не падайте… Живой! Живой! Раненый, — засуетилась Уля, придерживая соседку за плечи.

— Что? Что «Ванька»? — Марина приподнялась с табуретки, то завязывала, то развязывала платок. Потом, содрав его с головы, размашисто вытерла им лицо. — Ты мне, Уль, всё прямо обскажи, — сдавленно всхлипнула: — Не тяни…

— В общем, звонок на почту был уже к вечеру. Звонит женщина какая-то. Уточнила край, село, потом говорит, что она военврач. Сообщила, что лежит парень из Забайкалья, Михайлов Иван. Только пришёл в себя, до этого в беспамятстве был три недели. Но и назвал село, откуда призвался. И врач-то решила, что нужно сообщить родным, возможно, переживают. Номера телефонов он не помнит, поэтому она позвонила в отделение связи. Вот… Всё, что я знаю.

— Это… Как ей позвонить? Я поеду, — сначала неуверенно, потом убеждённо: — Конечно, поеду! Каво бороню-то… Звонить! Это… Ты тут приглядишь за домом, а? Я поеду. Молодухе-то никак нельзя. Кормит же ещё маленького. Да ей и говорить пока нельзя, покуда всё не узнаю.

— Куда ты поедешь? На другой край земли? Лечат его там, сказала же она, — неуверенно заговорила Уля, потом махнула рукой… — Пригляжу.

И закрутилась суматошная неделя. Уля как самая толковая через Интернет заказала авиабилеты до Москвы и оттуда до Ростова-на-Дону. Ближе самолёты не принимали.

Марина по пятому разу водила Улю по двору и пригонам. Показывала, где и что лежит, кому и сколько корма подкидывать, а потом ревниво наблюдала, как соседка доит Ночку.

— Сойдёт. Она так-то непостылая, паута щас нету, не пришибёт. Слабосисяя, не пристанешь, — успокаивала Улю, а сама заботливо подсовывала Ночке кусок хлеба. Та недоумённо поглядывала на непривычно суетливую хозяйку и терпеливо сносила чужие руки.

— Ты не сообрази каких банок в сумку напихать! Вытаскивают при регистрации на рейс. Билет на ручную кладь только, всё. Что надо, на рынке там купишь. Дешевле намного, поняла? — наказывала всезнающая соседка.

— С пустыми руками, што ли? Как же это так? — расстроилась Марина, вспомнила сразу, как Ванька лез кусочком хлеба прямо в пиалу со сливками, оставляя крошки. А она, дурочка, ворчала. Да пусть бы ел!

Аэропорт, раньше вызывавший страх одним только своим названием, в этот раз пугал только медлительностью. Марине казалось, что каждый этап регистрации на рейс был растянут до какой-то неимоверной длины, невыносимой для неё. Отойдя от стойки регистрации в сторонку, она достала из сумочки таблетки валерьянки и выпила парочку, запив из бутылки с водой. Потом стало поспокойнее. То ли таблетки подействовали, то ли поняла, что вперёд самолёта не убежишь.

В прохладном нутре самолёта, залитого молочным цветом, и вовсе успокоилась: «Господи, помоги! Еду к сыну!»

По счастью, рядом никого не усадили и не нужно было с кем-то поддерживать беседу и отвечать на чьи-то вопросы.

Московский аэропорт, огромный, как город, вначале испугал Марину. Она бестолково крутила головой из стороны в сторону, заглядывала без нужды в билет, потому что всё равно ничего не могла в нём понять и её обуяла паника. Потом, поняв, что может опоздать на следующий рейс, он цепко ухватила за локоть проходящую мимо женщину в полицейской форме:

— Родненькая, подскажи, куда мне тут подойти? В Ростов-на-Дону надо срочно лететь. Сын у меня… там.

Женщина, понимающе окинув её взглядом, бросила коротко:

— Идите за мной и не отставайте.

Довела до одной из стоек регистрации, ещё раз посмотрела в билет:

— Вот тут. Будьте внимательнее, всего доброго.

Спустя час Марина уже размещалась в салоне другого самолёта. Облегчённо вздохнула и сунула в ноги небольшую сумку с вещами. Уля ещё дома дала ей номер сотового телефона:

— Тебя там встретят волонтёры, не переживай. Золото там, не девки. Семьи у всех, а они помогают бойцам. Посулились тебе помочь, наши с ними связываются.

В Ростове-на-Дону она, как было велено, подошла к справочному бюро и набрала переданный Улей номер. Не прошло и трёх минут, как сквозь толпу пассажиров к ней пробралась бойкая женщина лет сорока.

— Леся! — сунула руку для приветствия. — Вы из Забайкалья? Сын в Шебекино? Не переживайте. Всё устроим. Это не в Белгороде, а недалеко от него, госпиталь там. Но придётся подождать ещё сутки. Ждём одного, после ранения. Я его маме обещала. А потом вместе мчим до Белгорода. Я туда гуманитарку везу.

— А раньше я не уеду? Автобусом каким? — расстроилась Марина.

— Уехать-то уедете. Но только до Белгорода. А со мной прямо до госпиталя. И никаких перекладных. Да и покомфортнее. А пока пойдём, поможем нашим девчонкам паковаться.

Марина, увлекаемая Лесей, выбралась из толпы выходящих из аэропорта и нехотя уселась в салон белой потрёпанной «тойоты».

Внутри аппетитно пахло. Марина даже оглянулась назад:

— Как дома пахнет…

Леся рассмеялась.

— Мы дома и готовим. Вкусняшки для ребят. Вся машина пропахла. Да лекарств вот прислали и из Якутии, и амурчане. Ростовские большую посылку собрали с важным. Пришлось лично сюда лететь.

— Молодцы вы. Я про вас слышала от наших девчат. У нас тоже гоношатся, всё собирают, денежки собираем помаленьку, кто с зарплаты, а мы с пенсий. Наших забайкальцев тут у вас ох как много.

— А у нас все «наши», чужих нету. Вся Россия помаленьку шевелится… Но мало… Мало! Сколько всего надо — вы не представляете! Скотча, влажных салфеток, обуви непромокаемой, да много чего. Свечей от геморроя! Ракеты у нас есть, а о мелочи… мелочи не подумали, — сокрушалась собеседница. Потом покрепче перехватила руль и стала внимательнее вглядываться в дорогу. Спустя короткое время припарковались к зданию огромного храма. В цоколь храмового здания вошли через боковой неприметный вход. Внизу было несколько комнат, и в одной из них на столах стояли длинные картонные коробки. Вокруг суетились три женщины. Из-за повязанных на голову белых платочков казались похожими, как сестры. Они стремительно фасовали пакеты, набирая из разных коробок вещи.

— Привет, родные! — весело прокричала им Леся. — Два свежих помощника. Нужны?

— Нужны, милая, нужны, — улыбнулась ей старшая из женщин. Тут же коротко растолковала:

— Ставь сумку свою, вот тебе пакет. В каждый кладешь сладостей, станки, влажные салфетки, батарейки. Обязательно письмо от детей, вот коробка с письмами. В общем, чтобы примерно у всех одинаково было. И потом вот в эти коробки по 20 пакетов в каждую.

Сняв джемпер, Марина устроилась возле стола, и, поглядывая на «сестёр», стала фасовать по пакетам еду и бытовые мелочи. Напротив встала Леся. Руки её только мелькали над столом.

— Когда домой? — спросила ростовчанка.

— Завтра утром. Бойца встретим, я его матери обещала, — ответила Леся, не поднимая головы от пакетов.

— Тогда двигай вон в комнатку напротив. Там диванчик. И спать. Ты за рулём. Поняла? И без разговоров, дорога есть дорога, — властно отправила её женщина. — А тебя-то как по имени-отчеству?

— Марина Николаевна.

— А я Нина Ивановна. Силы если есть, то помоги маленько. Нам к утру всё рассортировать надо, приедут уже, заберут всё ребята, — сказала она. — Две наших помощницы домой побежали, деток посмотреть, а нам вдвоём тяжеловато.

— Конечно, конечно, — приободрилась Марина. Бесцельное ожидание встречи с сыном было бы невыносимым. А так и время быстрее пройдёт, и помощь от неё.

И снова мелькали руки над столами, шуршали обёртками сладости, глухо постукивали друг о дружку банки тушёнки и сгущенки.

«Ребятишечкам моим», — смахивая непрошеные слёзы, наполняла и наполняла пакеты забайкальская помощница. — Вот такие «Баунти» Ванька любит. А вот такие носки, однако, колючие ему будут… — рассеянно думала она, видя за каждым пакетиком своего бойца, представляя, как бы он обрадовался. Подумав, добавила в один из пакетов ещё две шоколадки, обожаемые сыном.

В три часа ночи работа была закончена. Женщины с оглушительным треском разматывали скотч, оклеивали им длинные коробки. Марину отправили в комнатку к Лесе. Стараясь не шуметь, она прошла туда, легла на заранее раскрытое кресло, подложив под голову свой же джемпер. Какие-то минуты перед глазами всё ещё мелькали упаковки, банки, руки, а потом всё это закрутилось пёстрой каруселью, и Марина провалилась в сон.

Проснувшись утром, обнаружила, что Леси на диване уже нет. Испугалась: не уехала ли без неё. Сердце колотилось, казалось, где-то в горле, пока не обнаружила на полу, возле дивана листочек бумаги с коротким текстом: «Заберу пассажира и за вами вернусь. Леся».

Умывшись, Марина поднялась из цоколя вверх по лестнице и с удивлением обнаружила в свечной лавке храма вчерашнюю Нину Ивановну.

— Доброе утро, сестра. Леся скоро подъедет. Бери свечи да пройди к Николаю Чудотворцу, к Богородице. Лишним не будет. Леся-то рассказала, что за нужда тебя сюда пригнала. Иди-иди. Молитвы там на стенах есть. — И указала в центр храма.

Пройдя по кругу вдоль стен, останавливалась Марина у икон и, не зная толком молитв, терпеливо считывала их со стен. А у Николы Чудотворца припала на колени, памятуя, как уважала именно этого святого баба Вера. А ей, тогда ещё маленькой, казалось, что глаза деда Гани и Николы — совершенно одинаковые. И, стоя сейчас перед ним, рассказывала, как родному своему деду, про ту беду, что случилась с их Ваней, слёзно просила помочь.

Тут и нашла её Леся. Наскоро выпили по чашке кофе, приготовленного Ниной Ивановной, через двадцать минут уже мчались в сторону Белгорода.

— А с парнем-то очень хорошо получилось. Встретила его, идём в аэропорту, а он встречает сослуживца. За пополнением тот приезжал, один из командиров. И не пришлось мотаться ему с нами: сразу на армейском транспорте к расположению части и поехал. Дово-о-ольный, — радуется Леся. — Я уж с мамой его созвонилась, всё рассказала. Один сын, думала она, его после ранения отговорить ехать, да куда там. Слушать не стал.

Молоток-парень, из Улан-Удэ. Осколочные в обе ноги, но восстановился быстро.

— А сколько после ранения можно быть дома? — спросила Марина, и, как ей показалось, даже сердце приостановилось в ожидании ответа.

— У всех по-разному. Смотря какое. Да не рвите душу, скоро увидитесь — и успокоитесь, — как можно бодрее кивнула головой Леся. Всё равно домой отпустят, наверняка.

— А скоро мы приедем?

— Ещё часа два — и Белгород. По пути там ещё одну посылку в госпиталь да Вику с собой заберём, разгружаться вдвоём сподручнее.

Почти шесть часов дороги от Ростова-на-Дону промелькнули быстро. Марина незаметно для себя даже уснула, вымотанная ожиданием и непривычным для неё, деревенской, стремительным ритмом дорог.

На окраине Белгорода прихватили ещё несколько пластиковых вёдер с горячей едой, судя по аппетитному парку, и хрупкую женщину с модными ресницами. Правда, руки её, как и у Леси, были больше похожи на деревенские: ободранные, со сломанными ногтями и не очень чистые.

Между собой женщины общались на каком-то непонятном Марине языке:

— Из-за ленточки двадцать пятая пришла. Заказ экстренный — два тепляка срочно надо, птичку, нателка нужна, жгуты.

На ходу с кем-то созванивались, давали указания. Марине стало неловко, что она кого-то обременяет своим присутствием. Вжавшись в уголок между двумя коробками, вглядывалась вдаль. Навстречу то и дело проносились военные машины, а на перекрестках встречались военные регулировщики, придирчиво осматривающие транспорт. Время от времени с оглушительными сигналами их обходили колонны военных грузовиков с сопровождением.

«Куда меня понесло? Дура деревенская…» — с запоздалым испугом думала путешественница, и пальцы рук вздрагивали от панических мыслей.

Шебекино оказалось уютным городом с широкими просторными улицами. Желтая и оранжевая, временами бирюзовая окраска на фасадах, делали городок ярким и каким-то неожиданно пасхальным, несмотря на август. Странным образом пасхальность эта успокоила рвущееся наружу сердце от предстоящей встречи с сыном.

«Всё будет хорошо! Всё будет хорошо. Я с ним рядом, я тут, где сейчас мне и надо быть», — думала она, вглядываясь в образок Николая Чудотворца на панели машины. И оттого, что Никола с глазами деда Гани был тут, ей становилось не так потерянно и одиноко.

Госпиталь находился в здании с мирной табличкой: «Районная больница». Как ни хотелось стремглав броситься к сыну, она остановила себя. Никак нельзя было бросить женщин, которые встретили, везли даром, мало того, привезли еду раненым, а значит, и её сыну.

Оставив свою сумку в тамбуре, шустро таскала внутрь тяжёлые коробки, пластиковые вёдра с горячей едой. Леся и Вика, сгибаясь под тяжестью своих поклаж, благодарно поглядывали в её сторону и подбадривали. Разгрузив легковушку, женщины пообщались с каким-то мужчиной из госпиталя, забрали пустые пластиковые вёдра и баки и стремительно укатили, обняв на прощание Марину.

— Иди, родная! Раз он у тебя здесь, значит, всё хорошо. Тут настоящие волшебники работают, сейчас питерская бригада! — крикнули напоследок.

Уложив кое-как ладонью растрёпанные волосы, Марина с замиранием сердца вошла в здание. Мужчина, принимавший продукты и коробки, подозвал запыхавшегося от суеты парня и, указав на спутницу, попросил:

— Опять мамка к нам. Помоги найти, сын где-то у неё тут тяжёлый. В третьем блоке, на втором этаже смотри.

Бесконечными серыми коридорами и лестницами шла Марина за санитаром. Был он в перемазанной кровью и серой пылью когда-то зелёной медицинской куртке. Сейчас куртка больше походила на спецовку таджика — маляра на стройке.

Они шли через какие-то пустые кабинеты, полы в которых были усыпаны битым стеклом. Многие оконные проёмы были наполовину заложены грудами набитых песком мешков. И, сама того не ожидая, Марина двигалась дальше уже осторожно, пригибаясь напротив окон, будто у неё был какой-то опыт на этот счёт. И казалось ей, что они уже полдня плутают по этим серым коридорам, будто в тяжёлом сновидении с лабиринтами, потому что таких окон, с разбитыми стёклами, наяву в больнице попросту не могло быть…

Санитар, оглянувшись, кивнул головой в сторону окна и проговорил:

— Сегодня не было прилётов. Но бережёного Бог бережёт. Там, в том корпусе, где сейчас все раненые, почему-то поспокойней. А это крыло прямо на семи ветрах, прилетает порой. В пищеблок попали, скоты!

В палату, на которую указал санитар, Марина почти вбежала. По кроватям лежали шестеро. К её ужасу, на какой из них был сын, не понять: все были забинтованы, перемазаны зеленкой, у каждой кровати стояли капельницы. Рядом с одним из парней стояли два медработника. Склонившись над бойцом, колдовали над ним, перекрывая спинами его лицо.

В растерянности остановилась Марина, поставила на пол сумку и позвала, попеременно окинув глазами все кровати:

— Сыно-о-о-ок…

Как по команде, почти все головы бойцов повернулись к двери, и Марина снова встала, как вкопанная. А потом, утерев занемевшей от тяжёлой сумки рукой слёзы, пошла по периметру.

Подходя к каждой кровати, гладила раненого по руке или по плечу — там, где было не забинтовано, или касалась губами вихров на голове:

— Выздоравливай, сынок. Дома тебя ждут.

Неверяще трогали её руки и лицо раненые, а она шла дальше, выискивая среди этих бинтовых мумий своего.

— Поправляйся и ты, сынок… — погладила руку очередного бойца, светленького, как и сын. Тот пристально в неё всмотрелся и грустно улыбнулся — обознался.

Узнала она сына, приблизившись к его кровати, материнским, наверное, чутьём. Потом оглядывала босые ступни из-под одеяла, руку, лежавшую на кромке кровати, с едва приметным шрамом на большом пальце, и макушку с двумя вихрами. Глаза раненого прикрыты сложенным в несколько рядов полотенцем, чтобы не беспокоил свет.

Сомнений не было: это Ванька, её кровинка. Поставила сумку рядом с кроватью и встала рядом на колени. Глядела долго-долго, подрагивающими руками держалась за край кровати. Боялась дотронуться до плеча, чтобы не спугнуть его сон.

К ней подошла медсестра, кивнула:

— Ваш? Мы ему обезболивающий вкололи, пока спит. Не переживайте, поправляется уже ваш парень, — тихо шепнула на ухо, наклонившись совсем рядом. — Отдохнёте чуток? — придержала она за локоть женщину.

Марина встала и, ведомая медсестрой, вышла из палаты. Оглянулась ещё раз на всех и на своего. Не очнулся ли?

В маленькой пустой комнатёнке стояла кушетка с тщедушным покрывалом и сиротской подушкой. В уголке притулился металлический стеллаж, выполнявший функции столика, судя по чайнику и алюминиевой кружке.

— Вот тут располагайтесь. К нам приезжают и жёны, и мамы. Редко, но встречаются отчаюги. Мы не гоним. Некоторые тут и остаются, как санитарки. Лишние руки в радость. А парень наш часа через два только проснётся.

— «Наш»… Вам теперь все наши, — благодарно поглядела на неё Марина, успокоенная уже тем, что рядом с сыном медсестра с бесконечно усталыми, но добрыми глазами.

— Нет, не все. Вэсэушников тоже лечим, пленных… — Медсестра посмотрела куда-то в угол и глухо произнесла. — Раненый в плен попал, значит, выхаживаем, как всех.

— А?..

— А положено так! — От отчаяния в глазах медсестры блеснули слёзы. — По-ло-же-но! В одной палате лечим простреленные вэсэушниками ноги, а в другой вэсэушник лежит. Так же бинтуем, так же обезболиваем. Первое время трясёт их, скулят, — боятся, что расстреляют или мучить начнут. Сейчас уже привыкли, всё время благодарят, теперь боятся, как бы обратно не отправили на смерть.

Медсестра махнула рукой и вышла. Вернулась с горячим чайником. Виновато улыбнулась за свою несдержанность, видимо и убежденно сказала:

— Всё нормально. Живы, выздоравливают — и слава богу.

— Ты не убегай, родненькая. У меня ж тут харчи! — засуетилась Марина, расстегивая молнию на сумке.

— Нет, нет, мамаша. Берегите, тут едоков и без нас хватает. У нас нормально с питанием, а им домашнее не помешает, порой просто бредят картошкой жареной на сале или мамиными пирожками, — устало улыбнулась медсестра. — Хорошо, волонтёры помогают с едой. Порой по ночи пекут, варят, чтоб утром привезти. Бедные, тоже ни дня, ни ночи отдыха не знают.

Без всякой охоты выпила Марина чай, отрезав от домашнего хлеба маленький кусочек. Задвинула ногой сумку под кушетку и вдруг подхватилась искать медсестру. Увидела её рядом: она стремительно несла капельницу в одну из палат.

— Тебя как зовут, милая?

— Наташа.

— От ты… Наташа! Сестру у меня так зовут, — обрадованно напомнила Марина, а потом скуксилась: где теперь она и где Наташка? — Наташа, милая, а моему есть-то можно?

— Можно, мамаша. Но не всё. После операции он. Бульоны, сухарики. Морсы с ягод. Сахара поменьше, — заученно перечисляла медсестра. — Кровь у вас, кстати, какой группы?

— Первой. А что, надо ему? Я могу, сдавала раньше в День донора всегда.

— Хорошо. Не ему. Многим надо. Отдыхайте пока, дорога-то у вас дальняя была. Отдыхайте.

Марина присела на тумбочку, потом, взглянув на часы, неловко свалилась на бок, комком сбив небольшую подушку под голову.

Проснулась от шумных шагов по коридору. Села, заполошно огляделась, не понимая сразу, где она. Испугалась, что проспала долго, вскочила на ноги и сразу же вышла в коридор, оттуда — к кровати, где был сын.

Тихонько подошла и опустилась на колени подле него. Голова была перебинтована, лишь двумя вихрами торчала макушка. Он смотрел в сторону окна и медленно повёл в её сторону глазами, услышав звук от стука коленей о пол. Увидев лицо матери совсем рядом со своим, заморгал беспомощно, закривил губы то ли в улыбке, то ли от боли и беззвучно, одними губами, произнёс: «Мама…», а потом зажмурил глаза.

Марина улыбнулась и осторожно-осторожно стала гладить сына по плечам, по голове, там, где она была открыта, успевая ладошкой стирать слёзы с со своих и сыновых глаз:

— Не… не снюсь. Прибежала к тебе, сынок, — всхлипнула, не удержавшись, потом взяла себя в руки. — Больненько? Ты потерпи, родной мой. Тут вон девчата-сестрички какие, доктор, починят тебя и будешь бравей бравого…

— Мама-а-а… Зачем ты сюда? Зачем? Тут опасно, мама, — произнёс он, старясь, чтобы это выглядело строго, но ничего не мог поделать с собой и улыбался счастливо.

— Ничо-о… Я ж в бой не пойду, я тут около вас. Можа, сгожусь.

— А дома-то кто, мам? На кого дом бросила? Как ты вообще меня нашла?

— Да куда он убежит, дом-то? Стои-и-ит, Улька доглядывает. Ты без сознания-то был, нам и сообщили, что тяжёлый. А мне и сон, главно, приснился, в ночь перед звонком-то. Будто ты за речкой стоишь, у нас там, за огородами, маленький ишо. И зовёшь меня: «Мамама-а-а». А я чо-то растерялась, думаю, как тебя оттуда, из-за речки, выташшить. А днём Улька-то и прибегает, что на почту с госпиталя позвонили, — приговаривала она, продолжая гладить сына.

— Мама, слово дай, что завтра же обратно, — задержал материнскую руку в своей сын и требовательно посмотрел ей в глаза.

— Не, сынок, я отдохну. Пристала в самолёте-то, старая я для перелётов, оказывается. Дня три поживу, ты уж не ругайся. Увидела вот, что ты живой, разговариваешь, руки-ноги целы, и со спокойной душой поеду, — убеждала она его, боясь увидеть тело, скрытое под одеялом, и не зная, что там — раны, бинты или всё нормально. — Я пойду сейчас, найду, где тебе бульончик можно сварить.

Марина говорила приглушённо, быстро, боясь утомить сына. Он и без того выглядел совсем другим. У него были глаза старого человека, много повидавшего на своём веку, и ей было не по себе от этого.

— Сына, а у тебя все операции прошли? Что там было… в тебе? Достали? — неуклюже поинтересовалась она.

Тот впервые за встречу улыбнулся:

— Всё достали, мам… не переживай. Просто от лекарств пока не очень хорошо. И не хитри. Не знаю я, что со мной было. Главное, руки-ноги целы. А то как я на папкином мотоцикле буду гонять?

— Будешь, будешь, сынок. Я в коляске буду сидеть, поглядывать, а ты рулить, — улыбнулась сквозь слёзы мать.

Медсестра аккуратно тронула её за плечо:

— Повидались? Пусть отдохнёт. У нас как раз перевязка.

— Я тут побуду, может, помочь что вам, — с замиранием сердца попросилась мать.

— Нет-нет, мама! Нет… Иди, куда там тебя поселили. Нельзя. Иди, — взмолился сын.

И Марина вышла, тяжело поднявшись с колен. Шла и думала, что вряд ли смогла бы видеть раны на теле сына. Видеть-то смогла бы, а вот стояла бы после этого или упала рядом, не известно. Подошла к своей кушетке, тяжело села и выпила стакан воды, почти не ощущая её сухими губами.

Села на кушетку, шумно втягивая в себя воздух и прислушиваясь к барабанному бою сердца. Чуть позже забежала Наташа:

— Говорите, донорство знакомо? Готовы сдать кровь? Как раз ваша группа требуется.

— Какой разговор, конечно. Сыну? — встрепенулась она.

— Нет, другому раненому. Кровь каждый день нужна..

— Пойдём, пойдём, какой разговор.

Следом за Наташей Марина прошла в процедурку, где на кушетке лежал раненый.

Марина расположилась на каталке сбоку и повыше, медсестра привычно вкололась в вену, и кровь тягуче заструилась по тонкой трубочке в пакет. Мария прикрыла глаза и, чтобы успокоить себя, думала о том, что вот так же где-то переживает о своём сыне другая мама. Места себе не находит, как и она. И она, волей Божию, оказавшаяся здесь, делится своей кровью для спасения чужого парня.

Думы её прервал тихий разговор медсестры и подошедшего доктора.

Наталья, сверкая из-под маски глазищами, возмутилась:

— Первая группа, а мы? Да лучше бы нашему! Я помню, каких мы тут наших после плена выхаживали!

— Нет у нас разницы. Не кипятись! — невозмутимо отвечал врач. — Нет для нас тут наших и нацбата. Все они — раненые. Поняла? Ра-не-ные! — поднажал голосом.

Марина замерла… Вэсэушника, значит, спасала?

— Ты не штурмовик, и не боевик. А медицинская сестра. Сестра милосердия, если хочешь знать. Или что, тоже кастрировать его будешь?

— Нет… Нет… Ну что вы, Алексей Викторыч! — стушевалась медик.

— То-то же. Работай, милая моя… Прости, что голос повысил. Но нельзя нам по-иному. Мы — русские. Мы — врачи, а не палачи. Вот как-то так, — обнял её за поникшие плечи, приподнял за подбородок, чтобы видеть глаза. — И не реви. Скоро всё кончится.

— Думаете, скоро?

— Думаю, да. Русскому главное — что: главное — разозлиться… А мы сейчас злые. — Врач тыльной стороной кисти протёр мокрые дорожки у её глаз. — Не раскисай. Мне без тебя тяжело всё это нести. Давай вместе.

Раненый во время процедуры лежал, возможно, без сознания, а может, под воздействием лекарств. Веки во время разговора медсестры и врача чуть вздрогнули, но глаз он так и не открыл. Это был тот светловолосый парень, которого она в первый день из-за волнения чуть не приняла за своего сына.

Оставшийся день она провела у кроватей раненых. С разрешения медсестёр и санитаров находилась у кроватей, подавала обмотанную бинтами мокрую ложку тем, кому нельзя было пить, следила за капельницами, чтобы вовремя позвать медсестру, подавала утку, гладила раненым руки, волосы, успокаивала, писала под диктовку записки, которые потом можно будет прочитать по телефонам для тех, кому попросили. И, работая, постоянно оглядывалась на кровать сына, убеждаясь, что он тут, рядом с нею. Если бы разрешили, спала бы прямо на полу, рядом с ним.

Когда начинались перевязки, её отправляли в коридор. Чтобы не сидеть бесцельно, раздобыла ведро, швабру и стала мыть полы, со страхом оттирая кое-где присохшие пятна крови. Старалась не думать, кого здесь пронесли, но надеясь, что он жив.

Потом вспомнила про куриный бульон и, поймав одного из санитаров, стала выяснять, где можно купить курицу.

— От госпиталя примерно полкилометра направо — там рыночек такой стихийный. Сходите, может, повезёт, — ответил ей мужчина. — Только аккуратнее. Где много народу, не застаивайтесь, бегом-бегом. Неспокойно у нас тут может быть.

Прихватив кошелёк, Марина подалась искать рынок. По счастью, он оказался недалеко. Взяла там тушку домашней курочки, уже опалённую, зелень и опрометью обратно, стараясь прижиматься к зданию, как научил бывалый санитар. На разбитые стены иных домов старалась не засматриваться и только успевала осенять себя крестом.

Отметила, что и другие прохожие стараются идти быстрее, чем обычно. Праздного шага ни у кого не заметила.

В госпитале сразу же, умывшись и переодевшись в специальный халат, подошла к сыну. Он не спал. Увидел её, слабо улыбнулся и тихо спросил:

— Я ж сказал тебе, скорее уезжай. Заказала билеты?

— Мне медсестры пообещали через сотовый телефон купить. Я сама так не умею. Не переживай. Что-нибудь надо? Помочь?

— Нет, мам… Всё уже сделали. Ты ж не специалист, мам.

— А я зато щас тебе супчику сварю, как дома. Курочка даже осмолённая. Поставлю сейчас. Сынок, потерпи.

— Куриного? — раздалось вдруг с соседней кровати. — А только сыночку или всем?

И снова повернулись в её сторону лица раненых. Мать стремительно рванула на кухню, где были кастрюльки для готовки пищи. Разделала тушку, помыла и поставила варить.

Из лежащего тут же скопившегося хлеба нарезала кусочки, поставила в духовку сушить на сухарики.

Пока бульон готовился, перемыла полы там, где ей разрешали наводить порядок, успевая заглядывать в сынову палату.

Когда курочка была готова, налила бульон в кружки. Натёрла сухарики чесночком и понесла подстывший бульон в палату. Раненые оживились. Вначале подняла изголовье сыновой кровати и подала ему чашку. Глядела на его исхудавшее лицо, кадык, нервно ходивший вверх-вниз, руки, державшие чашку. Они были черные, как у тракториста. На кончиках пальцев надулись ожоговые, изжелта-чёрные пузыри.

Мать молча смотрела на руки, а сын, сделав несколько глотков, сказал:

— Гильзы горячие, мам.

— Пей сынок, пей. Поправляйся, — прошептала она и пошла по палате, угощая через трубочку тех, кто мог самостоятельно пить, другим подавая чашки.

Остановилась у того, которому дала свою кровь, подала стакан с бульоном:

— Пей ладом. Поправляйся. Тоже, поди, мамка дома варила такой.

— Варила. Точно такой же, с сухариками и чесночком. Та вы даже на иё чуток схожи… — Парень отвернулся, скрывая чувства от посторонней женщины.

— Все мамы, наверное, похожи, ни одна не хочет вас тут увидеть. Да и супчик, поди, каждая для всех бы варила, — устало проговорила Марина, отходя к следующей кровати.

Третий парнишка с радостью принял стакан в руки и блаженно зажмурился, вспоминая, видимо, подзабытый уже вкус детства.

— Вот спасибо! Думал, больше не придется, — едва слышно произнёс он.

— Чего это не придётся? Сейчас выздоровеешь, и всё ещё придётся. — Марина стояла рядом, на всякий случай, чтобы не пролил бульон.

— Да он у нас в рубашке родился. Тимоха на «линзе» мяконько доставил, ни разу не встряхнул. А хирурги снимок сделали, а там боеприпас! И во время операции из него снаряд достали. Мало того, что жив остался, так ещё и снаряд этот не сработал. Мы тут всем госпиталем дух перевести боялись, пока его оперировали. Кто и не знал, так вспомнили молитвы, — доложил его сосед.

— Как? — оцепенела от страха Марина. — В серёдке… снаряд? Взорваться мог?

— Мо-о-ог… и сам, и хирург и медсестрички, и сапёры, что рядом стояли. Он даже от операции стал отказываться, мол, взорвётся ещё… Говорят, с тобой взлетим тогда… Ох, мы тут и попереживали!

— Начинённый, да ещё с ним, главное, целую компанию везли, с боем прорывались, — добавил к рассказу ещё один раненый. — Короче, самый крутой у нас он тут. Ему две кружки!

— Пей, пей помаленьку, — придержала она стакан над бедолагой. — Разрешают уже бульончик-то?

— Да, третий день как начали поить бульоном, — успокоил боец. — В госпитале ещё поваляюсь недельку, да домой обещают отпустить, погостить. Детишек у меня там двое. А потом снова на фронт, к своим.

— Господи, помилуй! — ахнула Марина. То, что парень выжил, — чудо. А он ещё и обратно рвётся…

Взяв со стола поднос, она пошла с кружками дальше, стараясь не показывать своего состояния раненым.

Утром следующего дня у Марины с утра подскочило давление. Она сразу это поняла без всяких измерений. Зашумело в ушах, разболелась голова.

— Наверно, погода сменится. Дома ж так бывало. А тут держусь и держусь, без меня хворых хватает, — рассуждала она сама с собой. Потом сунула капотен под язык и присела на свою кушетку.

В коридоре послышали шаги. В комнатёнку санитары внесли ещё одну кушетку. Заглянувшая следом сестра-хозяйка сунула пару простыней, подушку и солдатское покрывало.

— Соседка к вам, тётя Мариша, — с какой-то странной интонацией произнесла она.

— Да я не сбалованная, хоть троих ишо селите. Веселей ночи коротать будет, — повеселевшим голосом успокоила медичку Марина.

Через пару минут в комнату вошла… Наташка! Сомнений не было! Это была именно она: постаревшая, седовласая, но Наташка. Она мельком взглянула на Марию, оставила свою сумку у кушетки, а потом вдруг, как ударенная током, дёрнулась и внимательно вгляделась в лицо сестры.

— Маринка? Ты? — затравленно произнесла она.

— Я. — Сестра поднялась с кушетки и замерла, не зная, как поступить: то ли броситься к сестре, то ли держать оборону. Та расценила это по-своему:

— Не хочеш знатися? Так і повинно бути. Прийшли на нашу землю, як окупанти, і рідній сестрі руку подати не можна?

— Кто как оккупанты? Вы ж бомбили Донбасс. Жизни людям не давали! Сколь ребятишек угробили! За людей их не считали!

— Так там не було українців. Там були сепаратисти і ваші! Отхапать нашу земельку надумали, дармоїди…

— Да ты в своём уме? А по-русски разучилась говорить? Ладно б хохлуша была в пятом поколении. Ты ж своя, забайкальская. Што ж ты метёшь своим языком поганым. Сколь раз вас просили оставить этот Донецк в покое? Людей отсюда даже к нам привозили жить!

Наталья молчала, растирая ладонью колено.

— Ты чего дома-то не сидишь, сирота казанская? Чо сюда припёрлась? — продолжала пытать Марина. — Свои земли отбирать?

— Сын у меня здесь, раненый, — зло бросила ей сестра. — В плену он. Узнала, чуть с ума не сошла. Говорят, тут из наших пленных ленты режуть, кровь выкачивают для своих раненых. Известно, мол, дело, русня. Собаки!

Опустив руки на колени, она посидела ещё какое-то время:

— Прикинулась эвакуированной да сюда, на вашу сторону. Думаю, сгибну, а его найду. Два госпиталя обошла, нету. Попросилась сюда. Уже не таюсь, прямо говорю, что мать вэсэушника.

— Эх ты. «Ленты режуть». Четверо тут лежат таких. Иди, смотри, может, где и твой.

Наталья стремительно рванула через коридор, а Марина — за ней, свернув в первую «Маринину» палату.

У кроватей Наталья оробела, но потом сразу увидела сына, который, не веря глазам, тянул шею от подушки навстречу матери. Это был тот самый «крестник», которому накануне Марина дала свою кровь!

Наталья, только что неприступная, твердокаменная, упала на колени рядом с кроватью, целуя сына в лицо, плечи.

— Сынок, родной. Как ты? Тебя не пытали? Шо за капельница? У тебя кровь не забирают? — едва успевая вытирать слёзы, причитала она.

— Мамо, ты шо? Это лекарства. А кровь мне, наоборот, вливают, нашли кого-то с моей группой. Во время ранения и операции много крови потерял..

— Ранили? Сынок мой, больно? Ох, собаки-собаки…

— Молчи, мамо. Меня б давно вже бросили в канаве сдыхать наши, а тут жив, та ещё и лечут. На них молиться надо, — стыдясь, говорил ей сын.

Марина постояла сзади них, потом молча подошла к Ивану. Опустилась на колени, стала гладить его по голове и тихо говорить:

— Сына, ты узнал тётку-то, Наталью нашу? А этот, хохол-то, это ж… брат твой, Сашка.

— Да ты што…

— Но, Наташка наша, — тихо всхлипнула Марина. — Узнала, что сын в плену. Помчалась выручать. А кровь-то я вчера сдавала ему, получается. От и драсьте, племяш Санёк… — Сокрушённо покачала головой, устало потёрла лицо. — Радоваться бы надо, а я не знаю, чо делать-то. Ведь она на меня, как на вражину, смотрит.

— Сашка, — подал голос Иван. — Слышь?

— Да, Вань. — Раненый вытянул шею в направлении кровати.

— А ты помнишь, как баба Аня нас шлангом, в коляске мотоцикла?

— А як же! Всыпала — мама не горюй! Помнишь, як мы тикали в улицу, а дед Ганька гладил нас на крыльце? — мешая украинские и русские слова, спросил Саша. — Живые?

— Помню. — В глазах у Ивана блеснули слёзы. — Умерли уже деды наши… и баб Вера с дедом Ганей, и баб Аня с дедом Колькой. Всё мечтали вас ещё увидеть… вот.

Наталья, присев на краешек сыновой кровати, вытирала слёзы. Шумно громыхая каталкой, подошли санитары и медсестра, сноровисто переложили Ивана на носилки. Скомандовали и Сашке:

— А ты тоже, потом, после Михайлова. Контрольные снимки сегодня.

— Куда? Куда вы его? — вскинулась Наталья, как встревоженная квочка, кружась вокруг санитаров. Пестрая её кофта ещё больше подчёркивала схожесть с всклокоченной птицей.

— Ты, мать, присядь покуда, — с досадой отодвинул её санитар. — Рану почистить надо, доктор направит за ним. Самое плохое, что могло случиться — уже было. Теперь он у нас и не помрёт. В цокольном перевяжем сейчас его, и снимочек ещё один нужен. — А вы там, того… не специально эти раны ковыряете?

— Мам, ну шо ты ерунду-то городишь? Они меня с того света вытянули, а ты? Тётка, вон, к своему приехала, а мне кровь отдала. Спасибо вам, — поглядел он в сторону Марины.

— Кровь родная, получается… — сказала Наталья.

— Ну, здравствуй, Саша. — Марина присела рядом, и раненый только сейчас понял, что не давало ему покоя эти дни: и мать и давно забытая тётка, вроде и разные, всё равно были похожи в чём-то неуловимом: рисунке скул, характерном разрезе глаз.

— Вот так крутанула нас судьбинушка. Слышь, сестра, если б не раненые, наверно, и драться бы на меня налетела.

— А чо же… я ж оккупант, — горько усмехнулась Марина, разглаживая складки простыни на краю матраца племянника и по-новому вглядываясь в него.

Долго сидели молча. Даже раненые притихли. И вдруг всё здание заполонил пронзительный свист, разродившийся оглушительным грохотом:

— Ложи-и-ись! — неожиданно громко закричал Сашка и толкнул мать на пол. Тут же и сам оказался рядом.

— Ложись, кому говорю! — второй раз прокричал он остолбеневшей Марине, и та неловко плюхнулась у стены.

Где-то совсем рядом прозвучал звук разрыва снаряда, после которого здание ощутимо тряхнуло и, казалось, злая нечисть стала рвать его, давясь стеклом, выплевывая рамы, куски штукатурки, перемалывая и кроша зубами стены.

— Господи, милостивый!.. Сыно-о-о-ок! — бросилась в сторону выхода.

— Лежать! — пополз сначала к ней Сашка, строго мотнул головой в сторону стены, а потом, не отрываясь от пола, перебрался по-пластунски в коридор. Собственно, теперь это был не коридор, а фрагмент коридора. Вторая его часть попросту вывалилась в улицу вместе со стеной и оконным проёмом. За край торчащей наружу доски держался Иван, навалившись на неё грудью. Голова его торчала над деревяшкой, побелевшими пальцами он удерживал себя на весу над провалом.

Широко открытыми глазами он глядел на ползущего к нему Сашку. Несмотря на замотанные бинтами ноги, обвитое белым предплечье, тот, морщась от боли, быстро перемещался к Ивану.

Оглянувшись, прикрикнул ещё раз на женщин:

— Не двигаться! Ждите там! — Достигнув наконец опасного обрыва, подал руку:

— Держись, брат! Держись!

Тот потянулся к пятерне, вцепился в неё обоими руками. Но сил у обоих раненых было предательски мало. И женщины, не сговариваясь, также поползли к сыновьям. Думали, вероятно, что это и есть «по-пластунски», хоть со стороны выглядело это нелепо. Наталья обхватила за ноги Сашку, Марина ухватила за плечи сына и тянули-тянули свой груз подальше от опасной зияющей дыры, внизу под которой виднелась вставшая на дыбы каталка и раскинувшаяся красным крестом медсестра.

Марина делала это молча, стиснув зубы, только слёзы катились по щекам. Наталья приглушённо охала от звуков канонады где-то совсем рядом.

— Держись, брат, держись, — как заведённый, повторял Сашка, которому с таким трудом дался этот марш-бросок в бинтах.

Вчетвером они доползли к широкой колонне в проёме между палатами и прислонились к ней спиной. Наталья, поняв, что теперь все в безопасности, аккуратно обняла обоих парней и тихо заплакала. Потом покрепче сдвинула всех в круг и закрывала ладонями их головы во время отдалявшихся разрывов, целовала в макушки парней, сестру и вздрагивала от канонады вдали.

Что значит «мирное небо»

— Нина Семёновна! Приглядите за новеньким, в вашем классе. Серёжа Быстров. Приехали с мамой из другого региона. Мальчик непростой, побольше тепла ему уделите. — Директор школы Анжела Сергеевна пытливо посмотрела на классную, будто сомневаясь, доверять ли ей новенького. Потом решительно захлопнула личное дело.

— Идите, думаю, не мне вас учить. У вас опыта в два раза больше.

Нина Семёновна, прихватив сумочку и классный журнал, подалась в класс, стараясь держаться попрямее, без предательски сгорбленной спины и шаркающей уже походки. Вспомнила про «опыта в два раза больше» и ускорила шаг.

А директор взяла сотовый телефон и тут же перезвонила:

— Олеся Сергеевна? Доброго дня. Отдали Серёжу вашего в надежные руки, к самому опытному возрастному педагогу. Как вы и попросили, не сказала, что из Донбасса. Хотя, думаю, ничуть бы это не повлияло на его адаптацию. Кто вам это сказал? Да, был случай. Но он был вызван именно бесплатным кормлением детей из семей участников СВО. Дети, они ж максималисты. Не понравилось некоторым, что кто-то ест за деньги, а кому-то привилегии. Нет-нет. Я прослежу, всё будет под контролем.

Третий класс Нины Семёновны был такой же, как и везде: в меру хулиганский, в меру начитанный, были тут и свои «ботаны, и свои оболтусы. Беда одна — не очень дружные. Сколько парт, столько «партий». А Нине Семёновне хотелось, чтобы как у неё в детстве: один за всех, все за одного. А они сидят, тайком поглядывают в свои телефоны, на переменах глаз от них не отрывают.

В этот раз всё было не так. За третьим столом никого не было, хотя ранец на нём стоял. Но именно к этом столу были прикованы все взгляды. Нина Семёновна пригляделась, не понимая, в чём дело. И вдруг увидела: под столом сидел мальчик. прислонившись спиной к стенке стола. В классе похохатывали, переглядывались, смотрели на неё, ожидая реакции.

— Доброе утро! Садитесь, — привычно поприветствовала она класс. — Да, я вижу, что наш новенький пока не обрёл себе места. Надеюсь, никто его не обижал? Даже если он нашёл себе необычный уголок, это не значит, что мы забыли об уроке. Итак, сегодня мы изучаем на уроке чтения «Серебряное копытце». Кто-нибудь из вас уже знает, кто написал это произведение? Нет? Кто-то читал о Хозяйке Медной горы? «Огневушку-поскакушку»? Беда с вами. Вы, кроме сотового телефона, ничего не читаете? — качнув головой, подошла к доске и начала писать фамилию автора:

— Берём тетрадь и записываем: «Павел Петрович Бажов. 1879–1950 годы», — размеренно-привычно диктовала она новую тему.

Потом молча подошла к столу с новеньким, подала ему ранец под стол и тихо сказала:

— Записывай тоже. Если тебе там удобнее, неволить не стану. Но спрашивать буду, как всех, хорошо?

— Хорошо, — прозвучало снизу.

Ребятишки мало-помалу потеряли интерес к спрятавшемуся ученику и втянулись в урок. Даже почитали по ролям, успели до конца урока.

Вместе с прозвеневшим звонком пулей выскочили в коридор на перемену, толкаясь в тесных дверях.

Нина Семёновна раскрыла планы на столе, сделал пометки в журнале, а потом подошла к мальчику. Придвинув поближе стул, спросила:

— Серёжа, тебя никто не обидел в классе, пока я не пришла?

— Нет. Я просто привык так сидеть, как в домике. Мне так спокойнее, — тихо ответил он.

— А в прежней школе ты тоже так учился, под столом?

— Сначала как все, а потом… — Он замолчал. — А потом под столом.

— А не хочешь сказать, почему?

— Не хочу.

— Хорошо… Но я тебя буду спрашивать, как всех, договорились?

— Да.

Все уроки парнишка так и просидел под столом. Во время одной из перемен вылез, оправил пиджачок и вышел из класса, после того как все уже убежали в сторону столовой. А потом снова засел в свой уголок.

В это время в класс заглянула директор.

— Нина Семёновна? Все нормально?

— Да. Справлюсь, — успокоила её коллега. Хотя, признаться, была в недоумении: как поступать с заупрямившимся мальцом. Глазами показала на столик, под которым маячила спина парнишки и вихрастый затылок, неровно остриженый. Директор удивлённо замерла у входа, сунулась было к нему, но классная решительно заступила дорогу:

— Спасибо, что зашли… У нас сейчас информатика. — И отрицательно качнула головой в сторону столика. Мол, не надо пока. Директор понятливо отступила назад, кивнула согласно и потихоньку ретировалась.

Новичок, на удивление классу, так и просидел все четыре урока под столиком. Менял учебники и тетради, приловчившись, писал там, устроив тетрадь на поверхности ранца. Вопросов по теме учительница ему пока не задавала: не знала, как поведёт себя, если попросту сесть за стол ещё не решился.

Второй и последующие дни ничем не отличались от первого. Мальчишка, заходя в класс, кивал всем и… устраивался под столом. Попытки его разговорить ни к чему не привели: он угрюмо молчал. Мальчишкам-одноклассникам можно было и подраться с ним по поводу «затворничества», если бы не страшный шрам на голове и шее, уходящий под воротничок рубашки.

Нина Семёновна, на второй день разглядевшая этот страшный шрам, успокоилась со своими педагогическими намётками и оставила пацана в покое.

— Пообвыкнется, притрётся, — глядишь, и вылезет на свет божий, — решила она. — Мало ли что там случилось, может, ещё и вспомнить-то страшно.

Одноклассникам при случае, пока новичка не было в классе с утра, строго-настрого приказала не обращать внимания на необычного ученика, не лезть с расспросами.

— Захочет, сам расскажет. Беда какая-то стряслась, видимо. Такие шрамы так просто не появляются.

На следующей неделе мальчишка вдруг поднял руку на вопрос учительницы. Та спокойно кивнула головой, будто каждый день ей из-под парты тянулась рука.

— Выходи, Серёжа, отвечай.

Тот вышел, поправил одежду и с достоинством подошёл к доске. Стоя там, бегло решил написанную задачу и объяснил её.

Только тут все толком разглядели новичка: худенький, с остреньким подбородком. Прямой нос и упрямая, недетская складочка между бровей уже показывали характер. По тому, как парнишка разделался с задачей в три действия, было понятно, что явно не из отстающих.

— Молодец. Садись. Хотя принеси-ка свои сегодняшние записи по всем урокам, — попросила учительница.

Класс притих, всем было любопытно, как поведёт себя новенький у доски. Подойдя к своему убежищу, он достал ранец, поставил его на стол, достал нужные тетради и отдал учительнице. Та бегло проглядела записи, удивлённо покачивая головой:

— Ещё раз молодец! Всё в порядке. Я боялась, что у тебя сложности: всё-таки не за столом работаешь. Глядите! — И показала ребятам вначале одну, потом вторую тетрадь.

Вика Савицкая, — её стол был сразу за Серёжиным, — схватила ранец и тетрадь и пересела под стол, глаза её блестели от неожиданного поворота урока.

— Серёжа, я с тобой, — прошептала она соседу-затворнику, который немного растерялся от такого участия. Потом демонстративно уткнулся в свою тетрадь, стараясь не глядеть на белоснежные колготки неожиданной соседки.

— Нет-нет, так не пойдёт, — запротестовала Нина Семёновна. — Не станем разгадывать Сережиных загадок, какие у него причины. Захочет, расскажет нам, не захочет — значит, так надо. Думаю, это пройдёт. А все остальные всё-таки сидят, как положено. Мне нужно видеть ваши глаза, дорогие мои, — поднажала она.

Сергей взглянул на неё благодарно из-под стола и устроился там поудобнее.

Прошло недели три. Класс, к удивлению Нины Семёновны, сдружился. Тех, кто приходил посмотреть на новенького, выпроваживали. Ребятня не бежала теперь прочь из кабинета на переменах, а окружала столик новенького. Двое неразлучников-бузотёров — Стас и Алька, заныривали под стол и посиживали там, как будто так и надо. Даже Вика, к пальцам которой как будто намертво прилип сотовый телефон, оставила наконец аппарат в покое и разъясняла Сереже задачу из математики, низко склоняясь со стула под поверхность стола.

Разгадка странному поведению новенького пришла неожиданно, от физрука. На перемене он покатил в коридоре старенький теннисный стол, сложенный книжкой. Колеса были резиновые, шума особо не наблюдалось. Но напротив класса Нины Васильевны порушенная за годы использования половинка стола с ужасающим грохотом свалилась на пол с основы. Видать, потерялся в пути последний шуруп, который её держал. Звук был такой оглушительный, что все, кто был в классе, вскрикнули от неожиданности. А новенький попросту упал на пол, прикрыл себе голову ранцем и тонко закричал:

— Мама-а-а-а-а… я бою-ю-ю-юсь!

Он намертво вцепился в ранец, так что побелели костяшки пальцев, и крепко прижимал его к голове и подвывал от страха. Это было столь неожиданно, что никто и не подумал рассмеяться. Нина Семёновна стремглав бросилась к малышу. Упала на пол сбитая ею же сумочка. Вытянула его из-под столешницы, прижала к себе:

— Серёжа! Серёжа! Это физрук столешницу уронил, не пугайся. Что ты, что ты?.. Успокойся.

Тот обхватил учительницу и, пряча лицо в жакете, спросил:

— Это не обстрел? Правда? — Руки его ходили ходуном, зуб буквально не попадал на зуб от страха.

— Нет, Серёжа! У нас этого попросту не бывает, какой обстрел? Всё, всё… успокаивайся… — Обнимая мальчишку, Нина Семёновна почувствовала под пальцами страшный шрам на затылке, мельком взглянула на остальных детей.

— Я… я… так боюсь снова бомбежки, — всхлипывая, говорил мальчик. — Мне часто снится, что я опять там, в Горловке, под завалами, что я снова прячусь под какую-то плиту, чтобы меня не расплющило.

— Говори, говори, Серёж, — поглаживала его по плечам учитель. — Мы все поможем тебе, не переживай. Да же, дорогие мои, — почти умоляюще взглянула она в класс. И радостно ворохнулось в сердце: ни один из класса не смотрел насмешливо, а у девчонок были на глазах слёзы. Да и сама она вытирала свои глаза, стараясь, чтобы ребятня не заметила.

— У нас не бывает этих бомбёжек, честно-пречестно, — первой подбежала Вика, обняла и учителя и Серёжу. Это было как сигнал: все вскочили со своих мест, окружили троих и обнялись так, что уже не понять было, где Серёжа, где Вика.

— Погодите, дети! Вы меня уроните! Вы же такие уже большие, — пыталась вырваться Нина Семёновна из круга детских объятий. — Давайте уже сядем? Все по своим местам. Даже Серёжа, да?

Освободившись от учеников, она вместе с Сергеем подошла к столу и села. Сергей примостился рядом, не отрывая от неё рук, всё ещё придерживаясь за её одежду. Он мало-помалу успокоился. Хотя ещё видно было, что край его пиджачка запоздало трясло. — Все сели? Серёжа, ты прости, я не знала, что ты из Горловки, — расстроилась Нина Семёновна. — Не знаю, почему меня не предупредили. Но точно знаю, что у нас не бывает бомбёжек. И не будет никогда. Ты мне веришь?

— Верю. — Он совсем по-детски подавил в себе затерявшийся всхлип и рукавом вытер глаза. А потом твёрдо сказал: — Я буду теперь сидеть, как все. А когда папа вернётся с войны и школу отремонтируют, и наш дом, мы вернёмся домой.

— Конечно, Серёжа. И мы всем классом поедем к вам в гости, правда же? — Вика подошла к приоткрытой форточке. Весна сегодня вовсю стучалась в козырёк над окном. Капели со всего размаху разбивались в водяную пыль. Солнце по-хулигански врывалось между оконных переплётов в класс, начисто отменяя дисциплину, которая к концу апреля и так хромала.

И ребятне, как всегда, с приходом тепла так хотелось лета, и впервые — мирного неба над головой… Потому что все в классе сегодня поняли, что значит «мирное» небо.

Штабной полотёр

— Нин, мне надо с тобой посоветоваться, — бубнит в телефон Эрастыч. — Давай сбежимся, а? Очень нужно!

— Эрастыч, сейчас некогда. Давай в обед, в кафешке напротив моей работы?

— Лады! Обнимаю. Пока-пока.

Нина достояла на КПП до обеденного перерыва и всё думала про Георгия. Несчастливый он какой-то. Так-то он Георгий Эрастович, наградили же предки имечком. Да ещё фамилия Буранов. А сам маленький, для «Буранова» мелковат. То «Вихрь», то «Лютый» нарекут языкастые на прозвища женщины.

Работал в прежние времена в их части кадровиком, носил погоны и благополучно ушёл на пенсию в звании подполковника. Вроде и военный, в то же время замполит, потом кадровик. Девчонки из строевой части его и за мужика не считали: послушаешь их разговоры, уши вянут. Вроде как ещё одна подружка при них, только мужского рода.

На пенсии долго не засиделся, не привык копейки считать. Вернулся в родную часть на эту же должность, но без погон. Работал три дня в неделю, по трудовому договору, умудрился взять подработку в охранном предприятии, где уже работала бывшая коллега, Нина. Там дежурил по выходным. А вечерами сидел над отчётами разных ИП и ООО, трудовую копейку зарабатывал.

Нина порой забегала к нему вечером, «ударить по кофейку». Присесть было негде. Всюду — на диванчике, на стульях, даже на полу — лежали папки с бумагами. Горы бумаг были на столе возле компьютера, как он со всем этим справлялся, было непонятно. Без бумаг была только кухня, где они и посиживали порой, перемывая косточки бывшим коллегам.

У Эрастовича была какая-то нескладуха в личной жизни. Первая жена ушла от него давным-давно. Забрал сына через суд, вырастил его один и отправил в Суворовское. Нашёл потом себе новую подругу, прожил с нею лет восемь.

«Фигура модельного плана», — как её окрестили знакомые Георгия. Ездил с нею в Питер и Кисловодск, лечились в Ессентуках и Минводах. Наряжал, как куклу. Да на куклу она и походила, если присмотреться. Кукольно красивые глаза, фигурка Барби, на полголовы выше своего «Папика Эрастовича», как она его снисходительно называла.

Удрала от него с командиром части, где служил и Георгий. Командир был заметно стройнее, выше, моложе и перспективнее — перевели из Кяхты в Кубринск.

Брошенный кадровик «поплыл». Плаксиво жаловался по телефону всем своим подругам по службе, просил совета.

И сегодня Нина понимала, что разговор будет крутиться опять вокруг сбежавшей «куклы».

Так и получилось. Ещё только увидев в окно торопливо идущего к кафе Эрастовича, поняла — разговор про разбившуюся семейную лодку. Это уже начинало надоедать. Но почти двадцать лет работы бок о бок обязывали сопереживать по поводу семьи.

Кстати, у самой Нины с этим делом было совсем глухо. После операции в онкологии, когда лишилась одной груди, жизнь стала совершенно иной. И дело было даже в груди этой, выброшенной хирургом. Хотя, чего кривить, и в ней тоже.

Три или четыре года она наблюдалась, проверялась, сдавала анализы и радовалась, что всё хорошо закончилось. Ремиссия была стойкой. А муженёк съехал сразу, как только она вернулась домой после операции. Детей до этого Бог не дал, а потом… А потом и не до детей стало. Неизвестно, чем обернётся в дальнейшем, может, и вторую красоту пришлось бы выбросить. В общем, два обломка от семейных лодок они были — Нина и Эрастыч.

Он увидел её за привычным столиком, где частенько вместе перекусывали по-холостяцки.

— Ну, рассказывай, что у тебя там? Только не говори, что вернулась и простил, — нависла она над столом в позе следователя. — Нет-нет, я не общаюсь с ней, — испуганно замотал он головой. Пригладил лысину ладонью, привычно заказал кофе и булочку и спросил, строго глядя на Нину:

— Ты знаешь меня сто лет. Что во мне не так? Я ещё нестар. Я ещё, ну, как мужчина вполне себе… Я состоятельный. Я могу позволить любой отдых с подругой — в России, за границей. Ну почему не так всё? Почему они уходят? А? Ответь мне как сержант подполковнику, Нин! Честно ответь.

— Георгий!.. Ну, ты как маленький. Вот кто они были, твои жёны и боевые подруги? Ну, кто? Честно мне скажи как подполковник сержанту. Молчишь? Да профурсетки они. Ты им не как мужик нужен, а как кошелёк на ножках. Так ведь?

Тот, поковыряв ложечкой залитую сиропом румяную «улитку», поджал губы.

— Так. Получается так.

— Ты вот сейчас знакомишься где-нибудь, приглядываешь себе кого?

— Ну, не то что знакомлюсь… Познакомили уже меня с одной, — неохотно протянул он, а потом довольно улыбнулся.

— Во-о-от. И ты ей сразу: «Я состоятельный, у меня пенсия, приработки, то сё?» Дурак ты. Да сейчас на тебя, как мухи на говно, даже восемнадцатилетние налетят, только бумажник свой засвети да пообещай, что в Мариинку свозишь, как ту в прошлый раз. Дурак!

— А что делать-то? Нин? Ну, не доживать же мне одному. Мне ж ещё пятидесяти нет. — Он отвернулся к окну, потом взял салфетку из подставки и промокнул вспотевшую лысину.

— Нормальную ищи. Не куклу! Оттого, что рядом с тобой модель будет идти, ты кучерявей не станешь. И выше тоже, уж извини. Ищи обычную бабу, с мозгами. Которая тебя полюбит, а не деньги, — психанула Нина.

— Ну-у-у… не знаю. Я думал, ты мне присоветуешь что… Давай, я вас с нею познакомлю, и ты скажешь, как она тебе, — неуверенно попросил он.

— Ещё интереснее. Хотя давай! — Нина хлопнула остатки кофе из чашки, завернула нетронутую выпечку в салфетки. — Побежала я на пост. Звони, прибегу к тебе, на смотрины. — И затопала берцами по кафелю.

Через пару недель Эрастович и впрямь позвонил:

— Нин, забегай, если время есть.

Та, не переодеваясь, в спецовке ЧОПа и берцах, суровая, как прокурор, через часок была уже на месте, у дверей квартиры сослуживца. Никакой новой подруги там не было. Сам он собирал в углу стопки папок, выстраивая из них многоэтажную пирамиду. К ней пристраивал новую. В коробку из-под обуви складывал печати.

— Эрастыч? Это откуда у тебя столько печатей? — удивилась Нина.

— Драсьте! Я ж у них у всех. — Ногой он сдвинул папки поплотнее. — Бухгалтером. Что же, мне каждый раз бежать за печатью? Так удобнее.

— А… А чего ты сегодня всё сдвигаешь в угол? Не с молодой ли тут танец новобрачных собрался танцевать? — съязвила Нина.

— Ерунда всё, Нина, ерунда. Садись вон, диван свободный. Короче, сделал я ей в пятницу предложение. А она, представляешь, говорит мне: «Замуж? Ты кто вообще? Штабной полотёр. Я бы, конечно, вышла, но за боевого офицера, а не за штабиста».

И таким тоном, Нин. Я себя ростом в метр почувствовал. — Он спрятал от Нины взгляд, зарывшись в папки.

Нина устало плюхнулась на диван.

— А что я тебе говорила? Я ж говорю — профурсетки!

— Ну, что ты заладила: «профурсетка, профурсетка». Может, она и права. Росту во мне никакого, и славы боевой за мной не замечено. Ну, стрелял на стрельбах лучше всех, так кто это видел? Но я не за этим, Нин, тебя позвал. В общем, вот. — Он сунул ей в руку заявление.

Нина бегло пробежала глазами — об увольнении из части. Под ним — второе. Об увольнении из ЧОПа. Осипло переспросила:

— И?

— Я сходил в военкомат. Ухожу добровольцем. Дали неделю утрясти дела. Я ей докажу, что не полотёр, — как-то неуверенно произнёс он.

— Георгий Эрастыч! Вы в своём уме!

— Нин, мы ж сто лет, как договорились, что на «ты»..

— Ты от ответа не уходи и не финти. Ты с ума, что ли, сошёл? Тебе через год полтинник. Какой «доброволец»? Ты же, кроме книги приказов, ничего тяжелее в штабе не поднимал!

— Ну, не утрируй, тащ сержант. Я учился в высшем военном училище, где военные дисциплины, между прочим, в приоритете, а не навыки переноски книги приказов. Заметь — одни пятерки. Короче, чего теперь тут кулаками махать — заявление моё приняли на работе, так как я уже из военкомата принёс список, что мне подготовить нужно. В ЧОП сама отдашь.

До Нины дошло, что Эрастыч не шутит. А ей то ли плакать, то ли смеяться.

«Какой с него вояка?» — думала она, исподволь наблюдая за ним: невысоким, начинающим слегка полнеть. За его блестящей лысиной, обрамлённой беззащитным светлым венчиком волос. В ней трогательно отражались три лампочки от люстры. И от того, как он внимательно разбирал бумаги на столе, раскладывая их по папкам, собирал какие-то флэшки, подписывал пакетики, ей становилось не по себе. Хотелось плакать, как обычной мамаше. Ведь Эрастыч был моложе её на целых пять лет.

— Но вот приедешь ты туда, и что? Воевать? — нажимала она на него, всё ещё надеясь отговорить. — А люди эти твои? Бумаги? В сентябре отчёт, а тебя нет..

— Потому и позвал. В принципе, я там долго не буду. Месяца два, типа, поволонтёрю. Потом вернусь. Я ж не за медалькой еду. А сам себе доказать, что могу.

— Сиди ты! «Себе» — передразнила Нина. — И думаешь, она выскочит сразу за тебя?

— Всё. Слушай сюда, тащ сержант. Если к сентябрю я не приеду, тебе будут звонить мои руководители, я их замкнул на твой номер. Дам тебе мой второй ключ. Придёшь, откроешь квартиру и папки раздашь тем, кто попросит. К остальным я сам приеду. Печати сразу забери, вдруг понадобятся кому до сентября.

— Я?

— Ты. Сына беспокоить не буду. Только окончил училище, только служба началась, не дело отпрашиваться. Да и Сирия ему вроде светит. Слава богу, не Украина. И вообще он далеко, а ты рядом, мой верный товарищ Санчо Панса. — Эрастыч улыбнулся устало: — Помнишь наши костюмы в тот Новый год?

— Помню, идальго. Зубы не заговаривай Я поняла. Только… может, всё-таки отбракуют тебя по возрасту, — с надеждой начала она.

— Брось. Я решил уже. И потом, я ж доброволец, не мобилизованный, — неожиданно твёрдо отрезал он. Взглянул на портрет молоденького лейтенанта на стенке и обратился уже к нему: — А ты сынок, дома будь… В Подмосковье он, в части, — не оглядываясь, сказал Нине. И добавил: — Дело принципа. Полотёр или не полотёр. И вот ещё что… Вот карточка моя, ВТБ. Одна сберовская у меня, а эта — ВТБ. На ней есть сумма. Если что, в общем, если тебя припрёт со здоровьем, мало ли какие дела у тебя там в онкологии или где ещё — бери, сколько надо. Это приказ. Через банкомат снимай и пользуйся.

— Да ты што? Удумал тоже! У меня есть на крайняк. Я откидываю по червонцу, я…

— Я сказал — приказ, — снова жестко отрубил он, неожиданно превращаясь в незнакомого ей маленького и властного офицера, доселе ей неизвестного.

Уехал он неожиданно быстро. Нина надеялась, что будет привычная бумажная тягомотина, всё решится через месяц-два. Но уже к концу недели вышел на связь из Ростова, рассказал, что идёт активная подготовка, а потом не будет связи.

— Меня все считают самым старшим и опытным, представляешь, — говорил он Нине. Я командир в нашей группе добровольцев. Нас почти тридцать. Всё нормально. Знаешь, я рад, что я тут. Мы тут все такие, постарше. Пацанов попросту жаль. Не представляешь, какие они оттуда выходят…

Дежурства по выходным теперь проходили без Эрастовича. И Нине как-то стало его не хватать: его обстоятельных разговоров, даже его нытья. Он разбирался практически во всём, кроме семейной жизни. Да, собственно, в ней и Нина не была сильна. В спорах с ЖКХ, налоговых хитросплетениях, в кадровых делах — везде он был как ходячая энциклопедия. Даже все её подруги к этому привыкли и постоянно спрашивали, куда он запропастился.

А однажды прикатила на черной «ауди» дама, которую напарница тут ж окрестила «мамзель». Брезгливо оглядывая поручни проходной, мамзель встала напротив окошечка и манерно растягивая губы, спросила:

— Женщина… Скажите, у вас тут работает Георгий Эрастович?

— Работает. А что вы хотели? — Нина вдруг поняла, кто к ним пожаловала.

— Может, он телефон потерял? Он постоянно недоступен, — мамзель улыбнулась надутыми, как велосипедные шины, губами, добиваясь расположения от сидящих за стеклом недружелюбных тёток.

— Вы по бухгалтерским делам? Он в командировке.

— В какой? — Мамзель удивлёно навострила накладные ресницы в окошечко.

— В такой. Он же не штабной полотёр, а боевой офицер! Отговаривала его, отговаривала, говорю, как я без тебя, а он заладил: «Это мой долг!» Говорю, как же мы без тебя, а он: «Ничего». Я хочу, чтобы наш сын мной гордился. — Нину «волокло» без тормозов.

Мамзель неверяще глядела в окошечко, и Нина, чтоб окончательно её доконать, обернулась к напарнице и пожаловалась:

— Ой, он, мой-то, упрямый такой… Если уж что затеял, то всё. Кремень, не мужик.

— А вы… женаты? Давно?

— Конечно! А вы… по отчётам? — Нина подпустила ревности на всякий случай.

— По отчётам! — Мамзель резко повернулась, и через полминуты «ауди» раздражённо дёрнулась от окон в сторону шлагбаума.

Напарница Нины удивлённо хмыкнула:

— Нин, ну ты даёшь. И сын появился, и муж, и брак. Чего ты взбесилась?

— Да он из за этой клюшки пустотелой поехал на войну! Ты видела её? Это ж… Дура губастая… Бедны-ы-ый! Почему ему именно на таких везёт!

— Ну ты, как Матросов на амбразуру. Оценит, думаешь? На тебе женится?

— Дура ты! Господи, лишь бы вернулся живой. Какая разница, оценит или нет… — Нина погрустнела и, раскрыв новый журнал дежурств, стала старательно расчерчивать графы и колонки, стараясь, чтобы напарница не заметила слёзы.

Через долгих два месяца Эрастович вышел на связь.

— Нин, дорогая, привет! Я продлил контракт ещё на два месяца. Не могу я бросить всё и уехать. Нас двенадцать осталось из трёх десятков. На второй контракт пошёл только я.

— Эрастыч, миленький! Ты с ума сошёл. Как «продлил»? Из-за этой дуры?

— Что ты. Я, по-моему, даже лица её теперь не вспомню. Я просто не могу позволить, чтобы эти мальчишки, новая группа, пойдут одни. Приехали позавчера. Необстрелянные. Ничего не знающие. Нет, Нин. Не могу. Они ж… как мой сын и даже моложе.

— Я молюсь за тебя. — Нина неожиданно заплакала.

— Я сам молюсь, веришь мне, Нинок? Верующий замполит… Мне кажется, потому и жив. Пока, до связи… Не гунди там, мой Санча Панса. Ты лучше найди стихотворение.

— Что? Какое стихотворение?

— Нин. «Призовите меня на войну». Ты всё поймёшь. Тут такое. Не имею я права ехать домой. Я офицер, Нина. — В голосе его снова послышались нотки, которых раньше она никогда не слышала.

После звонка Нина долго тупо стояла у столика, разглядывая замолчавший сотовый телефон. И вдруг он пропиликал ещё несколько раз. Одна за одной прилетели фотографии: обросший бородой Эрастыч в окружении таких же, как и он, возрастных бородатых мужиков. Особо выделялись два совсем уж стареньких дедка, стоящих у него за спиной.

Эрастыч на фоне разбитого и прошитого очередями автобуса. Ещё одна — Эрастыч — крупный план, уставшие глаза, такие грустные, что хотелось плакать при одном взгляде на него. И неожиданно для себя Нина вдруг подумала, что совершенно зря думала о нём, как о «подружке», с которой плакаться в жилетку друг другу хорошо.

Погиб Георгий через две недели. Правда, об этом она узнала только через месяц. В дверь позвонили.

— От Эрастовича, — представился кто-то за порогом. В первую минуту она попросту онемела, потом торопливо распахнула дверь.

— Верный Санчо Панса? Я правильно к вам обращаюсь? Я по просьбе нашего командира, подполковника Буранова.

— Георгия Эрастовича? Как он? Почему не сам? — Нина обрадовалась, а потом испуганно осеклась.

— Погиб он, Нина Ивановна. Мы друг другу дали номера телефонов, адреса, кому звонить в случае чего. Он дал номер сына и ваш. Сын сейчас в Сирии. Он лётчик, поэтому я к вам.

Нина всхлипнула. Сомнений больше не было… Совпали и «Санчо Панса» и сын — лётчик.

— Проходите.

Вместе они прошли в зал, гость присел на диван. Высокий, худой мужчина в гражданском, с почерневшим от солнца и ветра лицом. Предельно усталые глаза, жесткие складки возле губ. Помолчали.

— Когда это произошло? — Нина наконец осмелилась спросить главное, справившись с сухим комком в горле.

— В середине июля. Две недели нового контракта ещё не прошло. Я пришёл с пополнением, после ранения. А он остался на второй срок. Разговорились как-то вечером. Поделились адресами, на крайний случай. Я из Бурятии, земляки. Рассказал он мне про сына и про службу, и про вас. Про то, что дед воевал, похоронен рядом, в Белоруссии. Если, мол, что, никуда не отправляйте, рядом с дедом, у Житковичей. Дома плакать некому.

В тот день мы попали под миномётный огонь. Он не усидел в укрытии, видел, как троих наших ранило. Нас не выпустил, приказал сидеть, вытягивать их. Отчаянный он, всё шутил, что заговорённый. Прополз к «трехсотым», стропой первого за снарягу, а мы тянули. А когда пытался спасти третьего, прямо туда, в окоп, и прилетело. Ничего от них не осталось… Похоронили его, что уж собрали, в Белоруссии. Попросил сообщить Санчо Пансе, своему другу.

Я сфотографировал, где он похоронен. — Мужчина достал сотовый телефон и показал ей фотографию деревянного креста с именем Георгий Буранов. — Диктуйте свой номер, скину координаты. — Достал очки и стал перекидывать фото.

— Да, чуть не забыл. Он просил вас обязательно раздать документы из его квартиры и обязательно пролечиться, не жалеть его денег.

Нина расплакалась.

Через год, уже после победы, она установила мраморный памятник в Житковическом районе, где был похоронен Георгий Буранов. На памятнике кроме фамилии попросила сделать гравировку — образ Георгия Победоносца. Положила цветы, поплакала. А потом поехала дальше — туда, где в полутора километрах стоит обелиск захоронению времён войны. Там ждал старший Буранов.

Федькин фортель

Фёдор катил на своём дряхлом мотоцикле по привычной дороге — от материнского дома к своему. Агрегат нещадно дымил и гремел на всю улицу. А то и на все три, которые имелись в деревушке. На таких ИЖах уж сто лет никто не катался. Легковушки появились новые, грузовики — японские, трактора — китайские. Даже мотоциклишки какие-то, китайские или японские, не разбери поймёшь: нарядные, как игрушки, хлипкие на вид, но, говорят, толковые. Охотники приловчились в лес на них бегать. По бездорожью снуют, от охотоведов на УАЗах — шмыг по своим партизанским тропкам — и ищи ветра в поле.

Фёдор, скорее всего, давно бы сменил свой ижак на что-то посовременнее, да, как метко говорит его мать, бабка Марька: «Рот с дыркой». — ОТЛ!

Рот этот и испортил всю Федькину планиду. Как начал с молодости попивать, так и покатилось: трезвый почти не бывал. Женился, можно сказать, по пьяни, в потёмках. Глаза голубые да озорная бесшабашность по молодости девчат притягивали. Невесту, на её беду, занесло в деревню распределением в детский сад. Увидела его в первый вечер — высокого, широкоплечего морпеха. На груди тельняшка чуть туго натянута. У какой бы сердце не дрогнуло?

Пока разглядела невеста добро своё, поздновато оказалось. Да всё ж думается по молодости, что перевоспитает. Куда там. Воспитывать-то надо, покуда дитя поперёк койки лежит. А потом уж поздно.

Родили, да двух ребят погодков. Крест-накрест через весь двор — верёвки бельевые. Только и успевала Танюха его постирушки заводить, воду из дома, где был установлен насос, в баню вёдрами по полдня носить. Согнётся, бывало, под коромыслом этим, как былинка, и чуть не бегом носится, расплескивая воду под ноги. А он, выбивая согнутым коричневым пальцем папиросу из пачки, матерком её вслед провожает: — Косорукая! Наплескала-то, будто первый раз ташшишь.

Та глянет исподлобья и дальше несётся. Даже поругаться времени нет. Пока ребятня спит, успеть что-то состирнуть да кинуть на верёвки.

В великом труде крутилась Татьяна, успевая в перерыве между декретными в телятнике поработать, где уж место нашлось. Всё копейчонку какую в дом принести. Приловчилась выискивать какие-то послыторговские адреса, искала их в журналах и на почте. У всех ребятня в серых да коричневых райповских колготках, а у неё — все цвета радуги на верёвках. Дивится деревня: «Ушлая у Федьки бабёнка! Хоть и страшненькая, а всё у неё ладится. В доме порядок. А то, что ему за двором следить некогда, паря, не её беда. Хозяин-то непутный, — жалели её, приехавшую из далёкого Зауралья в эту деревушку.

А хозяин понавёз в большую ограду тесовых досок на строительство, возвёл из них целую кипу, на радость ребятне да старухам. Нет-нет, да и присядут мать с соседками, подстелив под цветастые подолы половик. Год лежат доски, другой. Вот уж и повело их, скривились. Какая кверху нос задрала, какая книзу опустила, а всё до стройки дело не доходит. Так и живут Фёдор с Татьяной в доме, приобретённом по дешёвке от родни умерших стариков.

Подтянулись к отцовскому росту пацаны. Одарил он их своим ростом, под метр восемьдесят каждый. Братья, Андрей и Колька, ушли в армию, сначала один, потом другой. Оба остались на контракт — деревня с коровьими хвостами несильно манила.

А Фёдор так и тянул из бедной бабёнки душу: пил, правда уже поменьше. Средства не позволяли развернуться, как раньше. Но, подточенный и иссушенный змием до состояния сухостоины, так нигде и не зацепился за стоящую работу: метался по калымам и редким вахтам. Хорошо, там где с дисциплиной строго, держался по месяцу-полтора. Вернувшись домой, первым делом потрошил дорожную сумку, на дне которой в рабочей робе были плотно упакованы батареи водки. Хмуро доставал привезённые «гостинцы», расставлял у стены и, сев на табурет, торжествующе оглядывал демонически отсвечивающие поллитры:

— Ну чё, подруги? Поговорим?

Потом наклонялся, придирчиво выбирал одну бутылку и куражливо кричал:

— Танька! Чо, не видишь? Кормилец приехал! Мечи на стол, ждём!

Та безропотно несла из сеней, из холодильника, заранее приготовленные разносолы, недовольно смотрела на рядок бутылок вдоль плинтуса.

— И не косись! Не косись. Не дай бог, тронешь хоть одну, прибью.

Жена повела плечом:

— Работни-и-и-ик… Три дня полдеревни поить будешь, а потом в драной робе полмесяца ходить. Ты кому её везёшь-то? Тебе ж, как клопу, дуста надо… Пробку нюхнул и свалился. Над тобой, как над дурачком, смеются! — Татьяна сокрушённо махнула рукой и вышла.

Расстроенная была с утра — сыновья из Кяхты отзвонились: отправляют в составе группы на Донбасс. А тут и погоревать не с кем. Бутылок вон наставил целый ряд да разговаривает с ними.

Растапливая баню, вглядывалась Татьяна в юркие язычки пламени, старательно облизывающие смольё. Всё хотела в этих всполохах какие-то добрые знаки прочесть: ладно ли будет у парней? На батьку насмотревшись, к вину не тянулись. Жениться надумали, об одном мать попросила — не сразу в один год, примета худая. Послушались. Да спецоперация эта, будь неладна: ни одну свадьбу так и не сыграли в этом году.

Дождавшись, когда пламя в печке загудело основательно, растрепывая в поленьях свои огненные космы, повернула в дом — кормить работника, как положено всем нормальным жёнам.

Тот, видать, дёрнул уже рюмочку, закусил торопливо холодцом. Кусочки дрожащего студня валялись на клеёнке.

— Не хватай холодное-то, ешь щи да закусывай ладом, а то щас поведёт, как худого петуха, — пододвинула налитую чашку, поперчила, как он любил.

Тот, приметив этот её жест, подобрел. Да и рюмочка располагала к тёплому слову:

— Помнишь? А можа, кого тут без меня тоже так привечаешь?

— Ну, заборонил. Повело уж. По молодости-то никому не надо была, а щас тем более. Зубов половину потеряла, моршин — на заплатку не выберешь. Ешь давай, ладом. Как вас там кормят-то?

— Да ись можно. Мяса маловато, всё с тушёнкой. Но приловчился повар наш, вкусно готовит. Все равно ты лучше, — спохватился он. — Как ребята наши?

— Дак вот, — качнулась она навстречу, радуясь, что не пропил все мозги и успеет ему сказать, пока он при памяти: — Отправляют из части их туда… — И заплакала, не сдержалась.

— Туда-а-а? Да… дела, ядрёна-матрёна. — Он потянулся было к расчатой бутылке, но остановился. — Больно уж жалко сверкнули заплаканные глаза жены при взгляде на его руку. — Домой-то они приедут?

— Нет, никуда не отпускают. Готовят шипче и туда, — почти прошептала она.

— Успеем сбегать к ним?

— Как успеешь-то? Туда поездом, шшитай, день, да до города добраться — почти день. А их в любой момент дёрнут. Хозяйство

Хозяйство опять бросить надо. Не знаю, что и делать-то. Машина-то была бы, дак полдня — и там. А тут вот подобирайся. — Она взглянула строго на Федьку, и тот понял, в чей огород камушек.

Без машины в деревне обходился, пожалуй, только он. У остальных, у некоторых, было уже и по две. Допотопный Иж только у него. Сыновья неплохо по контракту получать начали. Засуетились вскладчину купить ему какие-то колеса, хоть жигулюшку старенькую, но мать отговорила:

— Покуда пьёт, ему, кроме мотоцикла, ничо и не надо. Не дай бог, задавит кого. От мотоцикла хоть отбежишь, а машина… До первой пьянки…

А вечер уже расставил ответы на все вопросы. Позвонили парни и, стараясь говорить повеселей, наперебой доложили:

— Отчаливаем. На связи долго не будет, так не переживайте. Со связью там проблемы. — И старательно нажали на «там» и «проблемы». — Мам… не переживай. Батя! Маму поддержи, ты ж у нас мужик. Всё, мам… батя! Пока! — Сотовый замолчал, а Татьяна долго ещё вглядывалась в телефон в надежде, что ребята ещё что-то скажут. Потом уселась на стул и собралась заплакать, но супруг цыкнул:

— Не вой! У всех уходят. Чо голосить-то вслед, каркать. И это… убери бутылки в казёнку. Пусть стоят на встречины. Приедут, а тут как найдено — всё готово уже.

Супруга даже плакать передумала от такого поворота. Схватила злополучные поллитры, бросилась в сени, поставила их на полку. Вернулась, взяла ещё четыре — и снова в кладовку.

— Не приломай, — ревниво проворчал муж. — Каво хватаешь-то зараз вязанку? Не отберу, не боись. С этого дня непривычно стало в доме Татьяны и Фёдора. Тот, будто очнувшись, взялся за заброшенные давно дела. И совсем уж невиданное: разобрал полусгнивший штабель досок. Распилил на растопки то, что совсем уж подгнило. Из крепких ещё тесин подлатал заборы и полы в бане. Там уж нога в гнилье проваливалась.

Старенькая «нокиа» теперь всё время под рукой у Фёдора. Бывало, и у матери забудет, по неделе там валяется игрушка, или разряженная на серванте лежит. А тут — всегда заряжена, в ожидании звонка от сыновей. Чего уж о Татьяне говорить: даже ухо из-под платочка, как бабка, выставила: лишь бы не прослушать долгожданный звонок.

Звонки были редкими, разговоры скупыми: жив-здоров, кормят нормально. На досужие родительские вопросы отмалчивались, и Федька предупреждающе подымал вверх чёрный от смолы палец, мол, не спрашивай лишнего.

После этой короткой минутки часами обсуждали, что он им не досказал, о чём умолчал.

— Надолго, однако, эта бединушка завязалась, и чо делать? Ничо не сделаешь, — страдала Татьяна.

— А когда такое было на неделю? Всегда надолго, — комкал в руках пустую пачку из-под сигарет Фёдор. — Чо не купила курева-то, бегала в магазин же?

— Да совсем чумная я с сыночкой стала, — виновато ответила ему жена. — С головы не идёт. Моя воля, дак рядом бы с им всё время стояла. Не возьмут ведь. Хотя вон по телевизору показывали, как одна бабка с Приморья подалась на фронт с сыном и внуком! И санитаркой в госпитале работает, представляешь. А ей ведь семьдесят два!

— Не мели! Выдумываешь всячину.

— Чо бы я выдумывала. По телевизору, говорю ж, видела, — отмахнулась она.

Потом и без того редкие звонки от сына прекратились вовсе. Тут уж совсем худо стало: Татьяна тайком плакала, Фёдор беспрестанно курил. Чернея от ожидания, щёлкал кнопками каналов по вечерам, вылавливая новости. Вглядывался в лица бойцов, напряжённо и внимательно и порой кричал:

— Ну-ка, иди скорей, иди! Глянь, вроде наш. Копуша! Уже нету, другой какой-то… Личность всю маской завесят, а по глазам попробуй узнай. На любого глянешь — сын вроде! Тьфу! Балабол этот, вояка! Коло карты стоит и побеждает кажин день…

Когда сообщали о подвигах бойцов, Татьяна не могла сдерживать слёзы:

— Ребёнок совсем, а вишь чо… Сколько спас людей!

После долгого молчания сын Андрей позвонил:

— Выписывают, скоро прилечу домой в отпуск. Все нормально!

— Погоди, сына. Правда всё нормально? Не врёшь? А когда прилетишь? А? — Фёдор выхватил трубку у жены: — Ждём, сына, ждём!

— Пошли в магазин, подкупим, чо там надо, — заторопила жена.

— Чо надо, у меня есть. Остальное спечёшь да сваришь, — буркнул он ей в ответ.

Сын приехал через два дня: хромая, вышел из незнакомой машины, за рулём которой сидел военный, и, стараясь сильно не припадать на ногу, зашёл в ограду.

— Сыно-о-о-ок! — бросилась мать навстречу. Вцепилась худенькими своими ручонками в форму на плечах, прижалась, впитывала в себя каждую клеточку сыновьего тела, запаха, трогала непривычную бороду на лице.

— Всё норма-ально, мама… всё нормально, чо ты… — растерянно бормотал он, обнимая шершавыми, грубыми ладонями её спину. Спина эта, в простеньком китайском халате, была столь худа, что слышны были под пальцами все рёбрышки. И от ощущения этой материнской хрупкости щипало в его ресницах, хоть и не положено так бойцу.

Из огорода выскочил Фёдор на вскрик Татьяны, сграбастал обоих своими ручищами:

— Сынок! Ёлы-палы! Борода-то, чистый душман! — бормотал он, хлопал его по камуфлированной спине, и подозрительно хлюпал носом.

— Привет, батя, осторожнее, сильно не шатай. Я и так ушатаный маленя!

Отец ослабил ручищи и заглядывал в изменившееся лицо сына. Казалось, за эти четыре месяца он стал старше на сорок лет. Улыбался, а глаза серьёзные, строгие, чужие какие-то.

— Мать… Да пошли скорей в избу, висишь на парнишке! Пошли, сына. Щас, щас… Не. — Он резко остановился: — Мать, ставь там чайник, я пойду в бане подтоплю. Там мигом, мигом, сына. Идите в избу.

Сам скоренько подтопил каменку в бане, стараясь успокоить себя в полутьме. Всё сыновы глаза из головы не шли. Раньше — смеющиеся, искрящиеся, живые, а тут — будто сын вдруг стал старше отца…

За столом через полчаса ел только Андрей. Родители, склонившись над столом, подались к нему всем телом да так и застыли, слушая короткие его рассказы, больше похожие на междометия.

— Страшно там, сына?

— Нормально, мам. Не страшно токо дураку. Где страшно, прячемся, куда денешься, не на гулянке.

— Одёжа-то добрая у вас? Броники?

— Добрая, батя. Броники, да, помогают.

— А Колька не рядом? Давно не звонил, неделю — больше нету звонка. — Татьяна отодвинула в сторону бесполезную «нокию». — Так-то рядом были, часть-то одна, и подразделение одно. Но я после ранения в санбат и госпиталь, а он там. А там, мам, шипко не позвонишь. Выйдут на перекур, и позвонит. Щас полегше стало: мобилизованные, добровольцы. Вначале-то тяжко было..

— Добровольцы, гришь? Оттуда же? — не удивился Фёдор.

— Отовсюду, батя. Один из Владивостока на своём джипе приехал сына-морпеха выдернуть, да и завис у нас. С сыном вместе воюют. Да и так, идут, с виду не совсем старики, за пятьдесят — шестьдесят, а туда же. Но молодцы, чо зря говорить. Ваше поколение вроде даже и посильней, — уважительно сказал сын. Потом скептически взглянул на своего отца — почти беззубого, изрезанного, будто ножом, морщинами, и улыбнулся:

— Но к тебе, батя, это не относится.

— Чо это… не относится? — напрягся Фёдор. — Ты не гляди, што у меня грудь впалая, зато спина колесом! — заявил со смешком, но запальчиво.

— Да пропил ты свою силу, вот чо, — напрямую ответил сын. — Мам, я посплю с дороги. А потом и банька подоспеет.

— Не, ты погоди… — Фёдор даже оторопел. — Я ить и не выпил за встречу ни рюмки сёдни, а ты — «пропил». И потом, мне ведь всего полтинник с хвостиком. Просто морда старая.

— А за жизь скоко выпил, а? Ладно, не пыжься, не обижайся. Я пошёл, часок хотя бы вздремну, — осоловело сказал сын и скрылся в бывшей своей комнатке.

Через пару часов проснулся и подался в баню с отцом. Подивился новым доскам на полу:

— Сам?

— Ну не мать же!

Фёдор, путаясь в одежде, разделся. Слова сына задели за живое, и какое-то беспокойство грызло теперь душу. Вроде и радость — сын рядом и заноза эта. Будто он — совсем уж никчёмный отец. Ни доску в бане заменить, ни на фронт сходить.

При свете лампочки в парной сын повернулся к нему спиной, и Фёдор узрел рану на его спине, ниже лопатки: неровный красный лоскут, будто неряшливо кто-то провёл вдоль позвоночника мастерком с красной глиной, заглубив в уголке. И этим же мастерком — по ноге, выше колена.

— Это… С этим и лежал? — заныло уже у отца в спине, будто тоже там полоснуло.

— Ну да… Минно-осколочные. Да нормально всё, бать. — Сын побыстрее развернулся к нему лицом, уселся на полок: — Подбрасывай там парку, не сачкуй. Главно, батя, сверху и снизу чиркнуло, аккуратно, всё хозяйство целое. — И засмеялся, довольный, что весело выкрутился из разговора.

Клубы пара метнулись из каменки к потолку и мягким парашютом спустились сверху, на отца и сына, млевших от жара.

— Я б, конешно, тебе попарил бы спину, сына, но боюсь… глядеть страшно, не то што веником, — обескураженно сознался Фёдор.

— Да я сам, батя. Голова ещё кружится с госпиталя, лучше полегоньку, сам…

Мало-помалу сын осмелел, похлестал веником ноги, грудь, не трогая там, где война оставила свои метки.

Потом он, сгорбившись от жара, вышел в предбанник. А Фёдор нещадно хлестал себя веником:

«Так тебе и надо… чёрт старый! Сына… на куски там рвёт, а я пью! Осколок-то супротив сердца! — думал он и сильнее стегал себя, причиняя себе боль… — Морпе-е-ех! Скот я, а не морпех! Отличник по выпивке».

Нахлеставшись, припал к бочке и жадно отхлебнул из неё воды, сдвинув плавающий березовый лист.

— Щас я выстужу маленько, да помоемся, — позвал сына во второй заход.

После бани, красные и размякшие, пришли в дом, снова сели за стол. Исходили паром над тарелкой горячие блины, бликовала и просилась к блинам сметана, манили свежие огурцы, под выпивку принесла Татьяна и солёных харюзков.

На протянутую хозяйкой бутылку Фёдор взглянул хмуро, глазами приказал — убери.

Попили чай, стряпню попробовали, и сын снова ушёл в спальню, отсыпаться.

— Колька не звонил?

— Звонил бы, дак я бы даже прибежала в баню. Нет. — Татьяна замолчала, потом кивнула на двери спальни и тихо спросила:

— Ничо он там? Худо не стало?

— Ничо. Пусть отсыпается. Тихо у нас тут, благодать.

Фёдор взял сигареты, сел на крылечко, бросив под зад старый пиджак. С удовольствием закурил, неожиданно ощущая себя чистым и сильным. Потом дошло: в кои-то веки не выпил, хоть и поводы железобетонные — приезд сына, баня. Улыбнулся, довольный собой. И тут увидел торчащий между брёвен мастерок, острым концом заткнутый в паз. И будто этим острым полоснуло: вспомнил след на спине сына от осколка!

— Сижу, улыбаюсь. Курю! А там пацаны, такие, как мой, а то и младше… А я тут намываюсь, хозяйство своё берегу, пинжачок под жопу вон постелил! Как же, простынет ишо… — накручивал он себя.

Наутро сын попросил удочки и по старой памяти подался на курью за протоку. А отец, прихватив документы, напросился в попутчики к соседям, что ехали в больницу.

— Я к вечеру вернусь! — крикнул жене, ничего не объясняя.

— Рано же ещё, межвахтовка не кончилась, — недоумевала она. — И манатки не собирали. Разве что с зарплатой в банке там решать? Карточки какие-то придумали…

Вернулся Фёдор на второй только день. Довольный, улыбается на все свои оставшиеся зубы.

— Сына, сколь тебе ещё отпуску-то?

— Почти две недели.

— Вот как раз! — Фёдор солидно поставил на крыльцо новый современный полупустой рюкзак. Сбросил с головы матерчатую ситцевую кепчонку. Бережно повесил на гвоздь на стене. Достал из рюкзака камуфляжную кепку военного образца:

— Поможешь мне одёжу путную подсобрать. Я тоже еду туда, с тобой. Вместе теперь будем. В военкомате всё решил, добровольцев набирают. В общем, выкинул фортель.

— Чо? — Татьяна схватилась за сердце. — Какой фортель? Ты ж старый… Напился, поди?

— Пенсию ишо не дают, значить, молодой. И не шебуршись. — Подошёл к Татьяне, шумно выдохнул ей прямо в лицо: — Как стёклышко. — И непривычно тихо сказал: — Дети наши там. Вот где хвататься за сердце надо. А я-то чо, пожил уже. Но стрелять могу. Между прочим, я отличник боевой и служебной подготовки, и старший сержант. А то так и пропью до смерти. Там, может, хоть одного фашиста придушу, а потом и на запчасти можно.

Андреев отпуск кончился быстро: за поисками для Фёдора обмундирования, нужных лекарств и обувки время пролетело мигом.

В военкомате и впрямь согласовали все вопросы. Даже разрешили лететь одним бортом. Через две недели отец и сын, каждый под два метра ростом, садились в военно-транспортный самолёт утром, на рассвете. Сын с удовольствием заметил, что отец как будто распрямил свою вечно сгорбленную спину. И, хоть и болела душа, что сорвал батьку с места, гордился, что отец выкинул вдруг такой финт и даже помолодел. Оказалось, и грудь у него вполне широкая, и плечи в форме подраспрямились.

Самолёт, забитый военным людом, посылками, тюками с амуницией, заложил крутой вираж над Читой. Фёдор почесал свой почти лысый затылок и улыбнулся сыну:

— Думал, сроду уж никуда не полечу. Последний раз в учебке на Курилы летали. И на тебе, на сколь к Богу ближе опять. Гляди. гляди, однако над нашими озёрами летим. Точно! Смотри. — И оба прильнули к иллюминатору, сросшись плечами у тесного окошечка…

В декабре Татьяна прибежала к свекрови, лекарств принесла, хлеба из магазина. Сварили чайник, свекровь дотошно расспрашивала про сына и внуков, а Татьяне и сказать нечего — больше недели ни звонка. И в этот момент в стекло с улицы тюкнулась синичка.

— Господи, помилуй! Птичка, ли чо ли?

— Но… Ничо страшного, мама.

— Не-е-е. Не браво ето. Птичка в стекло — худая весть. — У бабки Марьи слёзы уж навернулись. Не вставая со стула, принялась креститься, заглядывая на старенькую икону Богородицы на божнице..

И тут постучали. Обе женщины — молодая и старая, с ужасом посмотрели на распахнувшиеся двери. Вошли двое — глава поселения и районный военком.

Сняли свои шапки и молчали. Военком только взглянул виновато и опустил голову.

По-дурному заголосила бабушка Марья, а Татьяна, глядя на неё, бросилась к буфету, за корвалолом. Капает капли, бутылёк звенит тоненьким набатом о краешек стакана. И от набата этого запоздало поняла Татьяна, что ведь весть-то и ей. Поглядела пристально на пришедших с этими шапками в руках и замотала суматошно головой:

— Не-е-е-ет… не-е-е-е-е-ет… не-е-е-ет!

…Через два дня прилетел из Ростова и младший, Николай. Отправили его домой вместе с похоронной компанией, увезти своих и поддержать мать.

Сидя за столом, уже после кладбища, глухо рассказывал, как отец в одиночку забросал гранатами опорник вэсэушников. После этого выволок к укрытию двоих раненых. Перед самыми окопами снова начался обстрел, и он прикрыл собой раненого парнишку. «Парнишку того в госпитале спасли, а батя умер в окопе. — Николай скрипнул зубами, потом собрался, и договорил:

— Успел только спросить, мол, живой раненый-то? «Живой», говорим… А батя-то: «Не зря я небо коптил».

А братка… — потом Николай опять замолчал, долго растирал запястье. — За два дня, до отца. У наших танк подбили. Выскочили из него — и к нам, на двоих одежда горит. Он навстречу — прикрывал их. Там его и… Бате не успели сказать, всё ждал, что прибежит Андрюха».

Татьяна почти не слышала речи за столом, сидела окаменелая, чумная, не понимая, о ком это говорят. Глядела на смеющегося на фотографии сына, на сурово поджатые мужнины губы.

Два ордена Мужества, что вручили Татьяне на похоронах, лежали в коробочках. Они полыхали в закатных лучах на комоде живым багряным цветом. Огонь этих коробочек, казалось, обжигал и притягивал. И в голове всё крутилось мужево: «Вот я выкинул фортель!»

Примечания

1

Насулить — наобещать.

2

Манатки — вещи.

3

Дыгыл — монгольская шуба.

4

Безмен — простейшие пружинные весы.

5

Ланишное — прошлогоднее.

6

Коляным — жестким от холода влаги.

7

Бубочка — ягодка.

8

Натрапив — угадав.

9

Рясный — обильный.

10

Чепурильник — непролазный подлесок, чаще всего багул и ерник.

11

Ерничина — ветка карликовой берёзы, ерник — карликовая береза.

Content

Елена Чубенко
Синие горы

Предисловие Правдивая книга Елены Чубенко

Кукушка, кукушка, сколько мне жить?

Прости меня, дочка

Апостол Пётр… Филиппыч

Синие горы

Стёпка нашёлся

Царские врата

Лизонька

Унеси мои грехи

Солнцем поцелованные…

Придумал какую-то «любовь»!

Я ждал тебя, Мотя…

Отчайвали

На море-окияне

Подлечилась баба Феня

Да бог с ним, с пальтом!

Отпустило…

В ягодах

Пьеса «вот так и живём» (деревенские байки)

Я люблю тебя, август

Благодать

Дождь из детства

Началось… лето в деревне

Листья жгут

Всего-то надо тепла

Держи меня, брат, держи

Что значит «мирное небо»

Штабной полотёр

Федькин фортель

Примечания