Владимир Кулаков

Песочные часы арены

…Однажды падший Ангел, чтобы добыть себе бессмертие, разбил песочные Часы Жизни. Когда песок рассыпался, Господь разровнял его и сделал цирковую арену…

С тех пор для тех, кто попадает в цирк, время останавливается…

© Кулаков В.А., 2021

© Михаил Щербов, художественное оформление, макет, 2020

Глава первая

Она лежала и смотрела ему в глаза. Точнее, он ей. Видела ли она его? Он надеялся. Из последних сил. В отчаянии и навалившейся тоске. Когда ее дыхание останавливалось, он напрягался, ком подкатывал к горлу: «Всё…» Его дыхание тоже отлетало. Он переставал ее гладить. Но через минуту-другую, казавшиеся вечностью, по ее телу пробегала короткая судорожная волна. Новый, едва уловимый вздох. Его вспыхнувшая на мгновение надежда. И снова исчезающая неуловимая жизнь под его рукой, как тающая снежинка на ладони. «Майя! Майечка! Маюша! Ну же!..»

…Они лежали рядом, почти вплотную. Ее зеленые глаза неподвижно всматривались в него. Он смотрел, смотрел, продолжая гладить. Пытался запомнить ее всю. Сохранить в памяти. Навсегда…

Она появилась в его жизни двадцать лет назад, когда ему не было и шести. Они носились по цирковым гостиничным номерам, переворачивая все вверх дном под смех и возгласы родителей. Переезжали на машине из одного гастрольного города в другой, что она не любила. Вечно вопила и рвалась на волю. Возвращаясь в Москву, сметала в квартире шторы, ковры, покрывала. Это был ее дом. Она – Черная Королева! С пронзительно зелеными глазами. Единственная кошка в мире, которая могла улыбаться. Которая постоянно что-то пыталась сказать на человечьем языке. И было часто понятно, что она говорит, что хочет. Двадцать лет!..

Теперь она лежала на ковре поверженная, плоская, как земной шар. Ее исхудавшее, практически невесомое тело не имело сил. Когда-то оно было нежно-шелковистым. Теперь же – заметно вылинявшее, с неожиданно жесткой короткой шерсткой. Какое-то посеревшее, словно извалявшееся в пыли…

Он гладил ее, едва прикасаясь, боясь причинить лишнее страдание. Как если бы обожженной ладонью о ладонь…

Светлана затаилась на кухне. Только по горьким вздохам и жалобным бормотаниям сына Пашки она понимала, что происходит в комнате. Смотреть на это было выше ее сил. Она в своей жизни уже многое и многих потеряла. Теперь вот это. Еще один огромный кусок жизни уходил в прошлое. Ожидаемо. Неожиданно…

Пашка продолжал лежать на ковре рядом и смотреть ей в глаза. Они любили друг друга. Искренне. До отчаяния. До глубоких царапин на руках и сердце. Он смотрел, смотрел, проникая в уходящую навсегда непонятность бытия. Глаза ее оставались пронзительно зелеными. Чистыми, ясными. Как в ее молодости. Не замутненными прожитыми годами и уходом. Ее неповторимые глаза! Которые так и не закрылись. Она улыбалась…

Похоронили ее в университетском саду. Под старой раскидистой яблоней.

Домой возвращались молча. Стрелками вправо отмеряла жизнь декабрьская ночь. Теплая, тихая. За спиной, прикрытый черными силуэтами деревьев, высился шпиль университета. Впереди раскинул широкие объятия много раз хоженый перекресток. «Направо пойдешь… Налево пойдешь…»

Сгоревшим седым салютом падал на лицо и под ноги снег. Мягкий, крупный. Словно лебяжий пух. Укутывал деревья зимними шарфами, умывал лицо влагой. Выстилал впереди дорогу белой скатертью…

Комната кричала тишиной. За окном падающий снег переродился в зимний дождь. На оконном стекле снаружи копились крупные капли. Они соединялись и срывались в низ оконной рамы, оставляя изогнутый след. Появлялись, играли хрустальными бликами, обнимались и снова падали.

За окном косая линейка дождя раскачивала тусклый фонарь, зачеркивая прошлое. Новый зарождающийся день был пуст и темен. Не спалось…

Этот Новый год был не похож на все предыдущие. Впервые они ничего не загадали на будущее. Никто. Ни Пашка, ни его мать Света, ни отчим Вениамин Грошев. Словно сговорились. Обычно они записывали свои желания на бумажках. В полночь, под бой курантов, написанное сжигали, запивали шампанским и потом целый год наблюдали – сбывается ли загаданное? Почти всегда сбывалось…

Пашка с раннего детства слышал о загадочном Захарыче, которого постоянно вспоминали мама с дядей Веней, особенно в декабре. Со временем он понял, что в этот предновогодний месяц у Захарыча был день рождения.

Дни рождения маленький Пашка любил. Всегда ждал подарков. Особенно ему нравился Новый год, когда Дед Мороз приносил под елочку то, о чем Пашка мечтал. Каким образом Дед Мороз догадывался о его сокровенных желаниях, он не понимал. Когда писал ему письма с просьбами и обещаниями себя хорошо вести – это понятно, а когда молчал – как? Это оставалось тайной.

В результате многолетних разговоров о загадочном Захарыче у Пашки сложился яркий портрет – высокий, добрый старик, с длинными седыми волосами, бородатый. Меж собой мама с Пашкиным отчимом часто называли Захарыча дедом. Как-то само собой сложилось, что Захарыч и Дед Мороз стали неразрывным целым. Кому-то где-то были дороги Санта Клаус, Святой Николай, а Пашка ждал своего Деда Мороза – циркового, которого звал не иначе, как Захарыч. Что и осталось на всю жизнь…

…Куранты отсчитывали последние мгновения года уходящего. Грошев молча разлил полусухое по бокалам. Золотистый напиток пенился, шептал пророчества.

– С Новым годом! Пусть он будет лучше прежних.

Грошев поиграл желваками, вспоминая.

– За всех наших! Помянем!..

Не глядя друг другу в глаза, приподняли запотевшие бокалы, отпили по глотку. Не сговариваясь, встали, неожиданно для себя обнялись и замерли, вслушиваясь в дыхание друг друга. Год начался. Каким он будет?.. Ушедший закончился потерей. Они, оглушенные горем, медленно приходили в себя. Какие уж тут желания. Но жизнь никто не отменял…

Глава вторая

Настроение было странным. Скорее, никаким. Бывает такое – внутри пустота. Ни хорошо, ни плохо. Как жить дальше, Пашка не понимал. Было ощущение, что никакого завтра у него нет. Всё – стена! Тупик. Да, без излишней скромности, он – жонглёр с мировым именем. Лучшие международные цирковые конкурсы успел выиграть. Импресарио его знали. В цирковых каталогах он теперь есть. Но душа жаждала чего-то иного, чего в его жизни пока не было. И отсутствие «этого» его тяготило. А тут еще его Маюша…

Почти всю жизнь вместе, неразрывно. Ушло что-то важное, чему нет замены. Это была его первая серьезная потеря в жизни. Не считая той, в Америке…

Знакомые пожимали плечами – подумаешь, какая-то кошка. Все мы смертны. О людях бы так переживали.

Пашка никому ничего не объяснял. Все перемалывал, пережигал внутри, не показывая своих эмоций. Почти…

Сегодня, вдруг, нестерпимо захотелось на воздух. Он глянул на ходики, цокающие маятником, на котором качался улыбающийся клоун, – час ночи. За окном падал снег. Было светло от фонарей и обилия белого.

Он оделся, тихо выскользнул за дверь, чтобы не разбудить мать с отчимом.

На Университетском – ни души. Люди отгуляли Новый год, но впереди еще несколько дней беззаботности.

Ноги сами собой завернули в сад на Мичуринском, повели по заснеженной тропинке к заветной яблоне. Ни холмика, ничего. Белая снежная простыня, утыканная старыми фруктовыми деревьями и черными палками пожухлых кустов.

Пашка долго стоял, разговаривал с невидимой Маюшей. Рассказывал о той пустоте, которая сразила его. О том, как ему ее не хватает. Поведал обо всем, чем жил последнее время. Его жизнь свернулась калачиком, как кошка, которая от одиночества греет саму себя…

Он выбрался на асфальт. Потопав, отряхнул обувь, смахнул перчатками с брюк налипший снег. После темного плена университетского сада душа просила простора. Он пошел к смотровой площадке.

За парапетом впереди сияла огнями Москва. Лужники отзывались неоном, который серебристым мерцанием отражался в Москве-реке. Стояла глухая тишина, как если бы прикрыть уши теплыми варежками.

Пашка, чтобы не оглохнуть от этой самой тишины, вставил наушники, затолкал их поглубже. Включил Мигеля Луиса. Латиноамериканская грусть певца вошла в него всей своей проникновенностью.

Пашка невольно стал подтанцовывать, вникая в ритм любимой румбы. Он двигался по смотровой площадке все мощнее и яростней. В гибких движениях корпуса не щадил ни спины, ни бедер. Неожиданно для самого себя, вдруг, на взрыве, вплел в танец боковое арабское сальто. Он подпевал, не слыша своего голоса, который набирал силы, как и движения. Когда эмоции захлестнули до предела, он сорвался в крик. Сев на колени, он кричал в небо, словно пытался выплюнуть из себя всю накопившуюся боль и отчаяние. Он сообщал небу, что не понимает, как жить дальше. Ждал ответа. Хотя бы намека…

Рядом засигналила машина. Из нее вышли двое патрульных. Направились к Пашке. Тот встал, отряхнул колени. Вытащил из ушей пластиковые капли. Они повисли на плечах.

– Что здесь делаешь? Ты кто?

– Чемпион Москвы по спортивным танцам. – Он вспомнил дела давно минувших дней. Рассказывать о цирке ему совсем не хотелось. Танцевать так до упаду, а врать так с три короба! – решил он.

– Это что за танцы такие? Рок-н-ролл?

– Нет, скорее бальные.

– A-а… А чего здесь?

– Живу рядом. Тренируюсь, партнерша в больнице. Скоро чемпионат Европы в Германии.

Пашка врал вдохновенно, чтобы поскорее отвязаться от полиции. Хотя сейчас он был даже где-то рад этой неожиданной встрече. Начало отпускать.

– Хм, видели, как ты тут скаканул! – Тот, который постарше, недоверчиво покрутил шеей. – Я чё-то у танцоров такого не видел.

– Так танцы спортивные. Вот, хочу мир удивить.

– Слушай, я смотрю, ты парень вроде как нормальный. В этих ваших бальных танцах все мужики так смешно задницами вертят! Скажи, это правда, что у вас там почти все пи…сы?

Пашка обиделся за весь нормальный танцующий люд.

– Так и о вас то же самое говорят! – В сердцах вырвалось у него – не успел придержать язык. Он всегда был скор на слово.

Тот, который спрашивал, потемнел лицом и потянулся к дубинке, висевшей на поясе. Его напарник тоже напрягся. Пашка сообразил, что хватил лишку. Надо было срочно исправлять положение. Не хватало конфликта с полицией.

– Говорить могут что угодно. Лично я таких не встречал. Да и о вас говорят ерунду. Когда кого-то прижмет, к вам бегут. К пи…сам бежать не станут, те не помогут.

Повисла небольшая пауза. Глаза в глаза, с принятием решений. Старший патрульный в раздумье постучал дубинкой о кисть руки.

– Что верно, то верно, не помогут. – Он расслабился, сменил гнев на милость. Увидел Пашкины влажные щеки.

– Чё глаза на мокром месте?

– Да так, как-то… Непонятно все в жизни. Тут еще эта музыка.

– Чё слушаешь? – Он протянул руку.

– Мигеля Луиса. – Пашка вложил в нее наушники.

Тот вслушался, начал громко подпевать, перекрикивая песню в ушах. Со слухом была явно беда. Напарник толкнул его в бок.

– На итальянском? – Старший вернул Пашке наушники.

– Скорее на испанском. Мигель мексиканец.

– Хороший певец. Поет, словно плачет. Ты вот что, парень. Душу себе не рви. Это ты просто в другую жизнь входишь. Мужиком становишься. Через какое-то время отпустит. Я тоже в твоем возрасте, бывало, слезу пускал. Потом прошло. И у тебя пройдет, увидишь. Ты вот тут интересовался на всю вселенную, как жить тебе дальше? Скажу тебе: живи просто. Просто живи! По-человечески. Это тоже интересно. Ну, давай, чемпион, тренируйся, танцуй дальше. Только не ори так больше.

– Так никого же нет.

– Небо не пугай! И нас заодно. Ладно, удачи. Выигрывай свой чемпионат. Нашей Россиюшке, ох, как нужны победители. Особенно сейчас.

…Пашка смотрел вслед удаляющемуся в ночь автомобилю и проникался к этому миру новым доверием и пониманием.

– Везде люди! Везде – человеки…

Глава третья

Эту квартиру в Москве они купили, когда Пашке-Пуху едва исполнилось шесть лет. На Мосфильмовской. Близ университета и Воробьевых гор. В старом пятиэтажном доме красного кирпича, на четвертом этаже, с которого можно было видеть, сквозь обнимающиеся клен и липу, уходящее в ночь солнце. Отдали все, что было накоплено, ни о чем не жалея.

Квартирка маленькая. Как шутил Грошев: «Для ансамбля лилипутов из трех человек…» Но в этой уютной двушке царило главное – тишина, покой. И любовь.

По этажам, наперегонки с черной кошкой, бегал улыбающийся шустрый пацан, когда они ненадолго возвращались домой между гастролями или в отпуск. Приветливая спокойная Светлана вскоре развесила в подъезде картины, на подоконниках появились горшки с цветами. Грошев в самый короткий срок очаровал соседей тем, что каждому в чем-то помог: то вечно текущие краны успокоил, то розетки подкрутил, то отремонтировал утюги с кофемолками, то давно неработающую технику оживил. Людей словно встряхнули и разбудили. Соседи радовались каждому приезду этой цирковой семьи, гордились, что в их доме живут такие люди. В отсутствие следили за квартирой. Подъезд преобразился. На этой почве помирились даже те, кто годами друг с другом не разговаривал…

Весной, когда бывали в Москве, Пашка любил поутру здороваться из-за решетки балкона с прохладной ладошкой клена. Спустя месяц клен, обремененный тяжелой листвой, опускал ветви на балкон к соседям снизу.

Осенью, прищурив глаза, Пашка сквозь ресницы рассекал на мириады золотых звезд солнечные лучи, которые купались в медной позолоте листьев. В его душе жило ощущение близости с чем-то невероятно родным и знакомым, расстворенным в этом невидимом, но таком ощутимом мире. Его сердце-вещун трепетало. Он рос…

Пашка себя не помнил вне цирка. Его звуки, запахи впитались в него, как лошадиный дух в одежду служащих по уходу за сивками-бурками из их конного номера.

Родители Пашку загружали по полной. Как шутил дядя Веня: «Чтоб в носу некогда было поковыряться». До носа у Пашки дело не доходило. Вставал он вместе с родителями, которые уже с восьми утра гоняли в цирке лошадей, готовясь к вечернему представлению. В гастрольных городах, по приезде, Пашку тут же отдавали в какие-нибудь секции: плавания, фигурного катания, пантомимы, школу танцев, курсы английского языка, на котором он довольно бойко изъяснялся сызмальства. И куда его еще только не отдавали, где он быстро и заметно прибавлял в мускулах и извилинах. О последних Грошев любил повторять: «Извилины – вещь такая: наличие их не видно, но отсутствие – заметно…» Полгода Пашка даже учился игре на классической гитаре. День его был расписан, как по нотам. Сюда еще нужно приплюсовать жонглирование, которое забирало несколько часов в день, акробатику, растяжку на шпагаты и прочую цирковую необходимость. Ближе к вечеру два-три часа корпел над учебниками. После насыщенного дня засыпал мгновенно, стоило прикоснуться щекой к подушке.

Учился Пашка Жарких в экстернате. В Москве была такая специализированная школа для детей спортсменов, артистов и других, семьи которых постоянно были в разъездах. Пашка учился прилежно, с удовольствием. Экзамены сдавал на «отлично», чем радовал родителей и учителей. Знания были не поверхностными «лишь бы – лишь бы», а настоящими.

Когда Пашке исполнилось одиннадцать, они осели в Москве. Разъездов почти не было, а вот арена Московского цирка стала родной. Появилась возможность серьезно заняться бальными танцами, чтобы «растанцевать» молодого жонглера, дабы он смотрелся в манежном круге изящно и привлекательно.

Во Дворце пионеров недалеко от цирка нашлась школа бальных танцев. И началась для Пашки новая интересная жизнь. Он участвовал во всех соревнованиях, переходил со ступени на ступень, стал заметным. Ему не было и тринадцати, когда у него появилась постоянная партнерша. Они простояли в паре более двух лет. Вот тогда Пашка по-настоящему влюбился. В нее невозможно было не влюбиться. Она была «молодая да ранняя», не по возрасту сформированная. Как взрослая женщина. С огненным лукавым взглядом, полуулыбкой опытной сердцеедки, с взрывным темпераментом. В латине им не было равных. Самба, румба, ча-ча-ча, джайв, пасодобль – это был их конек. Немного они проигрывали в стандарте. У партнерши в вальсах прорывался характер, она смазывала движения, нетерпеливо ожидая, когда закончится эта «нудота». Тем не менее они в своем классе стали чемпионами Москвы. Выглядели гармонично, ярко, даже несколько вызывающе эффектно. О них стали поговаривать и пророчить блестящую спортивную карьеру. Пашка уже всерьез подумывал закончить с цирком и сосредоточиться на танцах. Победы сыпались, как из рога изобилия. Его партнерша вызывала зависть. О такой можно было только мечтать. Начались интриги. Мутные истории появлялись одна за другой. «Мешали жить» не только юные коллеги, но и их родители. Со временем стала ясна цель – разбить чемпионскую пару, переманить партнершу к другому.

Особенно старались родители одного паренька, которого все звали Олень. Было в нем что-то такое… «Оленеводы» заманивали партнершу в гости, там ей шептали в уши всякие непотребства про ее «половину», рисовали сладкие картины будущего с их олененком. Родители имели вес и деньги, что в современном мире профессиональных танцев было не последним делом. Партнерша быстро сдалась, развалила пару, устроив публичный скандал после какого-то глупого поражения в незначительных рейтинговых соревнованиях.

Наговорила Пашке кучу гадостей, обозвала бездарем и хлопнула дверью. Через неделю она уже скакала по паркету с Оленем…

Переживал Пашка страшно! Три недели не выходил из дому, валялся в постели, почти не ел, зализывал, как собака, свой первый взрослый ожог от предательства, несправедливости и очевидной подлости. Видя такое дело, умудренный своим личным непростым опытом Грошев вынес вердикт: «Боль лучше пережигать одному!..», и родители стали ночевать в цирке.

Во дворец Пашка больше не пошел. До перехода в класс «А» оставалось несколько очков. Чин, как говорится, следовал ему, он службу вдруг оставил…

По инерции все последующие годы упорно продолжал заниматься сам. Но цирк, жонглирование так и остались единственной Пашкиной любовью. Правда, он часто с затаенной грустью говорил, что следующую жизнь посвятит исключительно танцам…

До него доходили слухи, что первое время его партнерша с Оленем еще занимали какие-то там неплохие места на соревнованиях, потом все сошло на нет. Пашка танцами жил, чувствовал свою партнершу каждой клеточкой, горел! В глазах Оленя было пусто. Как в тундре. Он быстро набрал вес, отяжелел. Начались скандалы. У Оленя появились рога, у нее новый партнер.

Пашка несколько раз в телефонной трубке слышал ее зазывный лисий голосок с предложением начать все сначала. Ответил он фразой Маяковского своему визави Шкловскому: «Человек не пуговица – оторвешь, не пришьешь…» Больше звонков не было. В дальнейшем, поговаривали, удачно выскочила замуж за иностранца и уехала куда-то в Европу. «Такая не пропадет! От таких пропадают!..» – Грошев, как всегда, был лаконичен…

Позже «красный диплом» по специальности «перевод и переводоведение» факультета лингвистики Московского Государственного открытого университета. Когда Пашка первый раз приехал на гастроли в Америку, никто не мог поверить, что он русский. Он мгновенно улавливал диалекты, особенности сленга, говорил практически без акцента.

Дядя Веня мог гордиться – с извилинами у Пашки был полный порядок…

Глава четвертая

– …Дядь Вень! Почему я не Вениаминович?

– Потому что у тебя есть… извини, был настоящий твой отец. Ты – Пал Палыч. Павел Павлович. Не обсуждается!.. – Грошев сделал серьезное лицо. Пашка понял – попал в какую-то болевую точку, обстоятельства давно минувших дней, которых он не знал и куда ему вход был запрещен, как в кинотеатр на фильм, где «детям до шестнадцати…»

– Но я же никогда его не видел! Ты мне все равно отец! Ты меня вырастил!

– Гм… – Грошев потупил взор. Теплая волна благодарности и нежности прошлась по его душе. – Ты мне больше, чем сын! – хрипловато произнес он. – Ты сын моего друга. Единственного и настоящего. И женщины, которую я люблю. Значит, ответственности в несколько раз больше за вас.

– Все хотел спросить, дядь Вень, почему мама меня зовет «Пух»?

– Как тебе объяснить… Это, думаю, от имени. Пашка, Паша, Пушок. Что-то есть в этом мягкое, пушистое. Ласковое. Так Светлана когда-то звала твоего отца. Теперь так зовет тебя…

– А как мой отец звал маму?

Грошев задумался. Одна его бровь сложилась грустным домиком.

– Он звал ее… «Точка».

– Почему «Точка»? – Удивлению Пашки не было предела.

– Потому, что – Светочек, Светочка. Тоже от имени. Как-то само собой сократилось, он её стал звать «Точкой». Может, еще что-то там, не знаю, не лез.

– Ну, а ты?

– Я? – Грошев помедлил с ответом. – Ты же слышишь, зову ее просто Светланой, Светой. Она для меня всю жизнь… многоточие. С загадочным вопросительным знаком в конце.

– Хм, Пух! Значит, я, получается, – Венин Пух?

– Тогда уж – Вени Пух. – Оба озорно рассмеялись.

У Пашки воспоминания детства были совсем ранними. Ему припоминалось, как года в три за кулисами его катают на лошади мама и дядя Веня. Гром аплодисментов из зрительного зала его долгое время пугал, пока он не осознал, что этот шум почему-то волнует и радует дядей с тетями в ярких костюмах. Мама с дядей Веней счастливо улыбаются, произносят постоянно какое-то странное слово «успех». В памяти Пашки отложился грозный рык львов в помещении напротив их конюшни – страшно! Но мама с дядей Веней даже не обращают внимания – значит, не страшно… Веселые дяди с блестящими трубами под низким потолком, сидящие уступом вниз с какими-то подставками, освещенные яркими лампами. Разлинованные белые листы, которые они то и дело переворачивают. Оглушающие звуки, от которых закладывает уши, если стоять в приоткрытой двери оркестровки. Серьезный пузатый дядька с каким-то странным рычащим именем «дирижер». И бесконечные поезда, поезда, гостиницы, беззаботная пацанва, резвящаяся в манеже. Постоянный плач с ором, когда родители ставят своих чад в стойки на руках, заставляют тянуть нетянущиеся носки. Ежедневные ненавистные шпагаты, которые, ну никак, не хотят, чтобы распластанные ноги коснулись ковра манежа. И эти ноги родители все время задирают куда-то вверх, растягивают в стороны, а ноги сопротивляются. В паху неприятно горит, голосовые связки невольно начинают вибрировать, глаза рождают слезы, даже не спрашивая твоего разрешения. Цирковое детство…

Пашка жил счастливо. Правда, не понимал, почему у всех были папы, а у него – дядя Веня, которого он пытался звать папой. Но ему объясняли, что папа у него другой. Где этот дядя-папа, почему не приходит, стало ясно не сразу. Потом. Когда он стал что-то понимать, ему спокойно и толково объяснили, что папа погиб. Дядя Веня – его отчим. Это тоже что-то типа папы, но не совсем. Дядя Веня Пашку любил, холил, лелеял, баловал, относился как к родному сыну, может, даже лучше. Поэтому маленький Пашка не видел разницы между «папа» и «дядя Веня», для него это было одним и тем же.

Когда ушли в небытие старший Пашка с Захарычем, Венька Грошев со Светой несколько лет крутились на пупе, как могли. Бесконечно репетировали, выступали, переезжали из города в город в товарняках и коневозках, кормили, чистили лошадей, лечили, часто ночевали на конюшне. Жили обычной цирковой жизнью людей, работающих с животными. Трудились много, спали мало. Учили новых служащих по уходу за животными. Работники часто менялись. То и дело попадались случайные люди, порой нерадивые, не любящие животных и цирк. Так и продолжали жить, все беря на себя, пока не случилось чудо. Их заметил Леонид Костюк. Он возглавлял цирк на проспекте Вернадского в Москве. Был там и директором, и художественным руководителем. Сам из потомственных артистов, блистательный мастер манежа, народный артист, золотой призер конкурса в Монте-Карло. Человек, который влет разбирался, где золото истинное, а где сусальное. Наметанным глазом увидел перспективы их конного номера – поменять костюмы, музыку, немного композицию, и в добрый час! Взглянул на Пашку. Тот самозабвенно репетировал. Костюк подошел, поговорил, попросил показать трюки, которыми тот уже владел. Сам взял в руки кольца и… Пашка открыл рот: «Вы же эквилибрист, перши на лбу балансировали – родители рассказывали. А вы, оказывается, еще и жонглер – «утрите носы, мастера!..»

Не прошло и двух месяцев, как они всей семьей оказались в штате Московского цирка. Пашка на репетиционном периоде, а счастливые родители – на манеже, о котором все эти годы мечтали. Москва! Дожили…

Глава пятая

– Паша! Открой кисть! И ровнее бросок! Кольцо полетит прямо, а не к животу. Главное – считай, считай! Задавай ритм своим рукам. Не должно быть перебоев. Это же не «тыкдымский» конь скачет, а твои руки работают! Да и у лошадей в беге тоже ритм существует, иначе им хана. Жонглирование – это прежде всего искусство ритма! – Старый мастер жонглирования Владимир Комиссаров методично готовил юного Пашку к выходу на профессиональную арену. Оставалось совсем чуть-чуть. Период официального ученичества давно закончился, но, видя перспективы молодого жонглера, он упорно продолжал наставничество. К тому же Комиссаров, как режиссер, придумал оригинальный номер с кольцами, целую серию никем ранее не исполняемых трюков, которыми можно было удивить жонглерский мир где-нибудь, скажем, на конкурсе в Париже или на молодежном в Монте-Карло. Там оценят!..

– Владимир Георгиевич! В прошлый раз вы говорили, что жонглирование – это прежде всего красота рисунка. – Взмыленный от многочасовой репетиции Пашка устало провел влажной ладонью по лбу. – Ничего у меня не получается!..

Пашка в унынии решил было присесть на барьер.

– Не садись во время репетиции ни на минуту! Тут же остынешь, начинай потом все сначала. Не получается у него… В эти годы твой отец только первый раз в жизни булавы с кольцами увидел, а ты уже вон на каком уровне! Тут главное – пахота и время. Время и пахота! Нет других путей. Само не придет. Не получается у него… Получится! Запомни раз и навсегда! В жонглировании – как в музыке, важно все: и ритм, и красота мелодии, и темп, и мелизмы, и еще миллион всяких важностей. Тебе всего-то ничего. Скоро сам все поймешь. Вот начнешь кого-нибудь обучать, тогда все мои слова тебе вспомнятся. Ладно, с мячиками и булавами на сегодня все. Бери основное – кольца…

Владимир Комиссаров когда-то был учителем у Павла-старшего. Прошло много лет, и вот настал черед Павла-второго, как шутили в цирке. Снова жонглирование, опять упор на кольца, бесконечные репетиции. Комиссаров сам вызвался помогать, увидев пацана, который кувыркался в манеже. Он ахнул – полная копия того Павла, которого он повстречал когда-то в шорной Захарыча. Тот, еще юнец, тогда работал служащим по уходу за животными в конном номере «Казбек». И вот – всё по новому кругу: снова лошади, опять жонглирование, и русоволосый пацан с серыми, какими-то недетскими глубокими глазами. Дежавю…

Страна, некогда великая держава, распалась, как карточный домик. На просторы необъятной России заявился капитализм, никого не спросив. Теперь каждое предприятие выживало, как могло. Цирк тоже пытался прокормить себя, сопротивлялся. Леонид Костюк снова, как в былые времена, показывал чудеса эквилибристики, но теперь уже в директорском кресле, балансируя со своим цирком на краю экономической пропасти. Он залезал в долги, брал кредиты в банках, продолжал ставить цирковые спектакли один лучше другого. Зрители в ответ голосовали ногами, покупая билеты, приходили в цирк, ища там последнюю в жизни радость. Костюк тут же долги отдавал, снова рисковал – опять брал кредиты, и так до бесконечности, лишь бы цирк жил, работал, творил, и его артисты не ходили голодными.

Конезаводы дружно кричали: «Помогите!» Но до лошадей ли теперь – выжить бы!.. Элитные лошади стоили непомерно дорого, шли, в основном, за рубеж, за валюту. Из оставшегося выбирать было практически нечего. Иванова с Грошевым приуныли. Их лошади постарели. Уходили одна за другой. Что-то просить у своего директора, на котором и так лица не было, совестно. Коня, подобного Сармату – их многолетнего любимца, больше не встретилось. Да и обучить остальных, даже способных лошадей, довести их до высочайшего уровня мог только такой берейтор, как Захарыч. Но эпоха старых мастеров ушла, а новые не народились. Многие секреты исчезли вместе со старцами цирка. Эмблема на костюмах и сбруе, где в ромбе буква «С» словно молнией сверху пронизана буквой «И» (Светлана Иванова), потускнела. Гордая «спартаковская» придумка Захарыча все меньше вызывала у зрителей восхищенных эмоций. Номер как-то незаметно стал рядовым. Для московского цирка и для них это было неприемлемо. Пришло понимание завершения карьеры. Какое-то время еще тянули из-за Пашки. Леонид Костюк, видя проблему, помогал, чем мог, не шел на «прямой» разговор. Щадил. Но так долго продолжаться не могло…

Пашка подрос, у него хорошо складывалось с жонглированием. Владимир Комиссаров по-прежнему приходил ежедневно в цирк. Они репетировали. Комиссаров его вел, пока однажды не сказал: «Все, Паша! Больше ни как специалист, ни как режиссер дать тебе ничего не могу. Ты обрел крылья – лети!..» Пришло время Пашке лететь, с легкой руки Комиссарова и всё того же Леонида Костюка, на международный конкурс, где Павел Жарких-2 взял «золото», а родителям устало шагать на седую, словно тусклое серебро, пенсию…

Профессионально работать Пашка начал рано. Дебютировал он сразу на манеже Московского цирка на проспекте Вернадского. Родители к этому шли всю свою творческую жизнь, а жонглер Павел Жарких с этого начал.

– Мама! Дядя Веня! Не слишком ли для меня это легкая дорога? Прямо асфальтированный проспект!

– Вся наша жизнь, сынок, была положена для этой твоей гладкой дороги. Упасть можно и на ровном месте, двигаться стремительно и по кочкам! – Дядя Веня, как всегда, изрек короткую философскую мысль, которая отражала сермяжную цирковую правду, – Все зависит от того, кто идет по ней, и как…

Леонид Костюк после успешного дебюта молодого жонглера назначил тому приличную ставку. В дальнейшем пристально следил за его творческим ростом, организовывал от своего цирка гастроли в других городах. Стал для него в жизни чем-то вроде творческого опекуна. Пашка старался оправдать надежды и не разочаровывать своего руководителя. Однажды тот ему сказал:

– Ты вырос. Скоро начнешь сталкиваться с реалиями этой жизни. Хочу, чтобы ты к ним был готов. Понимал – что происходит вокруг тебя в те или иные минуты жизни. Особенно, когда ты счастлив. Не удивлялся, не задавал потом вопросы: «Как же так?!..»

Запомни, Павел! Успех – это когда ты приобретаешь врагов. Из ниоткуда. Из ничего. Большой успех – это когда ты теряешь друзей. Практически всех и сразу. Остаются только настоящие. И в радости, и в печали. Оглянись, посмотри – есть ли такие?..

Глава шестая

Время – стремительный акробат. Пересекает жизненный круг арены в три прыжка. Не успеешь оглянуться, аплодируешь его уходу за кулисы…

В Москве с деревьев – этих стойких генералов осени – летели золотые эполеты, сбитые вихрями времени и ночными заморозками. Ветер, словно футболист, поддавал потускневшее золото свечой вверх, кружил воронками маленьких грустных смерчей. Наигравшись, бросал под ноги озябших прохожих, которые с хрустом топтали отгулявшее прошлое, уходя в свое странное неизвестное будущее…

Вытянутые прямоугольники людских фигур вразнобой шагали вниз по ступенькам подземного перехода близ «Арбатской». Он их заглатывал и выплевывал на противоположной стороне у «Праги».

Пашка неторопливо шел по Старому Арбату, вглядывался в лица прохожих, в названия старых книг на лотках, в картины и картинки на подрамниках, в лица уличных художников, продавцов сувениров. Он, когда ехал из центра, часто прогуливался этой московской улочкой от «Праги» до МИДа. Переходил по мосту через Москву-реку и по Бережковской шагал к себе домой на Мосфильмовскую. Это был его обычный маршрут. Ему нравилось бродить по московским улицам и переулкам. Исхожено было все. Москва оказалась не таким уж и большим городом, если исключить современные спальные районы. Там всё на одно лицо…

Старый Арбат его волновал особенно. Это была улица-представление, улица-театр, улица-подиум с фланирующими тут фриками, бардами, алкоголиками и прочими романтиками. У всех было что-то индивидуальное, штучное, на чем можно было остановиться взглядом, прицелиться, пофантазировать, придумать рассказ о предположительной жизни того или иного персонажа.

На фонарном столбе, рядом с театром Вахтангова, обхватив ногами чугунный остов, декламировал стихи Бродского какой-то чудак с длинными волосами. По дикции, напористости и отчаянному виду – явно студент театрального вуза. Авось заметит кто-нибудь из вахтанговского руководства, и он окажется в стенах вожделенной Мельпомены. Тут же факир, глотая керосин, пускал изо рта фонтаны огня. У «стены плача» с портретом Виктора Цоя толпились приезжие. Сидя на корточках, в респираторе, на глазах у малочисленных зрителей художник-виртуоз творил свою очередную космическую картину. Вокруг него стоял десяток аэрозольных баллончиков, с которыми он ловко управлялся. Терпко пахло нитрокраской и свободой творчества.

Пашка уже почти дошел до «Смоленки», как вдруг решил сегодня домой пешком не идти, а вернуться на «Арбатскую». Нравилась ему эта станция своей какой-то первозданностью. Словно попадаешь в пятидесятые, а то и раньше. Одна черная табличка «Буфет» на потертой временем дубовой двери в конце перрона чего стоит. Ни на какой другой станции московского метрополитена подобного он не видел. Эти стены помнили многое и многих. Машина времени…

Пашка развернулся у МИДа и неторопливо пошел в обратную сторону, по привычке отмечая много раз читанные мемориальные доски на домах.

Он шагал, поглядывая по сторонам. Посередине улицы на стульчиках сидело несколько художников, которые рисовали портреты, шаржи, обещая полную копию вашей души.

– Эй, парень!.. – Пашка повернул голову. Его окликнул худощавый небритый старик в старых замызганных джинсах и такой же куртке. Он, словно отдавая честь, приложил руку к бейсболке, из-под которой свисали давно немытые, выцветшие патлы. Художник пил кофе из пластикового стаканчика и улыбался прохожим.

– Кофе хочешь? Настоящий! Садись, поболтаем.

Пашка мысленно оценил: «Молодец мужик! Вот так надо заманивать клиента – два слова, улыбка, и ты у него уже на стуле. Через десять минут у тебя в руках портрет в карандаше, который далек от оригинала, а у него твои пятьсот рублей».

– Я тебя рисовать не буду, не бойся. Садись, погрейся. Октябрь в этом году какой-то недобрый. Рано похолодало. Листья вон табунами скачут по Арбату. Устраивайся. – Художник показал рукой на брезентовый складной стул. Налил из термоса кофе и протянул стаканчик. Пашка, перекладывая обжигающий пластик из руки в руку, удобно уселся и улыбнулся: «А чё, неплохо! День удался…»

Художник его рассматривал, впившись прищуренными глазами, словно готовился нарушить слово и броситься к ватману с карандашом, чтобы родить портретный шедевр.

– Вы на мне дыру протрете! – Как можно миролюбивее изрек известную цитату Пашка, смущаясь под пристальным взглядом хозяина стула, на котором он сидел. Художнику было что-то лет шестьдесят, а то и больше.

Определить было сложно – небрит, не ухожен, со следами многолетней алкогольной зависимости. Но с какой-то удивительной светлой притягательностью и внутренней радостной свободой во всех проявлениях, от жестов до вольных слов.

– А почему вы меня не хотите рисовать? Обидно! – Пашка отпил глоток, решил пойти на дерзость. «В самом деле – почему?»

– А я тебя уже нарисовал. Давно… – Художник поставил стаканчик на асфальт и стал копаться в папке с нарисованными ранее рисунками, – Вот! Смотри!..

Пашка тоже поставил свой кофе рядом с дымящимся стаканчиком художника и взял в руки ватман. Он смотрел, забыв обо всем на свете. На него смотрел… он сам! Пашка Жарких. Портрет был очень правильным, не утрированным. Даже скрытые эмоции переданы. Ну, может волосы на портрете чуть длиннее, лицо более мужественное. И глаза какие-то грустные, смотрящие куда-то мимо того, кто его рисовал. Словно он видел там что-то удивительное, зовущее…

– Ну как? Похож?

– Да-а… Ничего себе…

– По памяти рисовал. Накатило как-то…

– А кто это?

– Приятель мой по прошлой жизни. Давно это было, много воды и водки с тех пор утекло. Я когда-то в цирке работал. Да, да! Не смотри на меня так, это я сейчас такой ухайдоканный. Тогда был орел! Точнее, ангел во плоти. Слыл неплохим воздушным гимнастом. Меня тут все мои «циркачом» зовут. Можешь и ты так.

– Я не буду!

– Почему?

– Это… оскорбление. Нужно – цирковые или артисты цирка. Вы должны знать, если и вправду цирковой.

– Ух, ты! Молодец, парень! В десятку! Ты-то откуда знаешь?

– Слышал… – Пашка ушел от ответа. – И все же, кто это?

– Говорю же, мой приятель – Жара. Жонглер Пашка Жарких. Был такой. Ты на него здорово похож. Я чего тебя дернул, увидел, чуть со стула не упал – воскрес!.. Тебя-то как зовут, реинкарнация ходячая?

– …Жара. Пашка Жарких. Жонглер.

Художник стал медленно вставать, опрокинул оба стаканчика, замахал руками.

– Чур меня, чур! Этого не может быть! Это же не индийское кино. Знаю, Светка родила пацана, но вот так, в многомиллионной Москве, на Арбате, спустя тридцать лет!

– Двадцать пять.

– Чего?

– Двадцать пять лет, говорю.

– А! Ну да!.. – Художник засуетился, засобирался, не зная за что хвататься. – Так! Надо посидеть, поговорить! Такой случай – обалдеть! Кому расскажи, не поверят! Пашка! Жары сын! Охренеть!.. Немедленно ко мне! Тут недалеко, Сивцев Вражек, два квартала. Обалдеть!..

Они шагали, Пашка нес в руках деревянную треногу, художник катил сумку на колесиках.

– Дома особо пожрать нечего. Кофе валом. «Усугублять» не будем – давно не пью. Все, что положено, выпил, хватит… Пашка! Хм! Надо же! Обалдеть…

Глава седьмая

– Дядь Жень! А это кто?

Художник неожиданно слегка померк лицом, словно в старой квартире дореволюционного дома, где они находились, задернули штору.

– Это… «Портрет незнакомки…» Незаконченный, – Он продолжал с хрустом вращать изящно изогнутую рукоять старинной кофемолки, прижимая к груди деревянный куб с облезлой полировкой. Вот уже минут десять он крутил эту шарманку.

– А у вас что, нет электрической?

– И никогда не было.

– Это же долго! Нудно и непроизводительно.

– Слушай, маленькая Жара! Хотя, какая ты маленькая – вон какой вымахал, выше своего папашки. Представь себе – засунуть тебя в барабан и отцентрифужить по полной, как ты потом весь перемолотый будешь пахнуть? Так и кофе! Это – процесс деликатный, неторопливый. Это – магия, таинство…

Пашка не сводил взгляд со стены с давно выцветшими и местами оборванными обоями. Там в богатой раме висел портрет красивой дамы в роскошной шляпке с вуалью. Она прижимала к груди розу. Портрет был писан маслом и искусственно как-то наспех состарен. Кракелюры были грубыми, отвлекающими от красивого лица. Сам портрет вроде правильный, но было в нем что-то заметно торопливо выписанное. Он и в самом деле смотрелся незаконченным. Глаза на портрете из-под вуали вопили зеленым. Художник, видимо, все свое вдохновение и внимание направил именно туда. Рядом висела картина с парящими под куполом цирка то ли воздушными гимнастами, то ли красными ангелами. По цвету и изгибам тел явное подражание Матиссу.

Пашка напрягся, что-то припоминая, и вдруг его как обожгло!

– Дядя Женя! Это же знаменитый воздушный полет «Ангелы»! А рядом портрет тети Вали?

Дядя Женя затих со своей кофемолкой. Потом захрустел снова.

– Да, это мы. И она… Хм, тетя… Ей тут всего-то… Она мне тогда подарила свое фото с кинопроб. Вот я и срисовал. Это пока так, подмалевка. Все никак не закончу. Получилось то, что ты видишь, – мазня… Это сценка на балу. Там еще отец твой снимался. По ходу морду набил одному народному. Разворотил в павильоне всю киношную выгородку. Плотники с художниками-декораторами потом часа три вкалывали. Как раз из-за этой, хм, твоей тети… Вали. Или как он ее звал – Валечки… – В имя художник вложил весь свой сарказм. Продолжил, сопя от обиды.

– Что она в нем нашла, не понимаю? Длинный, худой, с телячьими глазами – кентавр!

– Почему кентавр?

– Потому что наполовину лошадь, наполовину – жонглер… – Голос художника вдруг обрел какие-то новые, теплые нотки.

– Это я раньше, дурак, не понимал, почему он, а не я. Мы с ней бок о бок, казалось, столько лет. Одна трапеция на всех. Небо общее. Я к ней, врать не буду, подкатывал. Однажды даже, спьяну, поспорил со своими партнерами, мол, оприходую. Она мне и вправду нравилась, без дураков, но – молодость есть молодость – кто чего тогда понимал! Она мне доходчиво объяснила. Сначала по физиономии, потом на словах, что партнеров, мол, не е… Короче, не спят с ними, с партнерами. Это как с родственниками – инцест. Но дело было не в этом. Это всё отговорки. Валентина – однолюбка оказалась. Хотя гульванила поначалу по-черному. Даже когда была женой твоего отца. Это потом все изменилось. В одночасье. После развода. Что-то сломалось в ней. Особенно, когда у него появилась Света – твоя мать. Пашка оказался настоящим мужиком. Я видел – метался он, маялся, места себе не находил, но так до конца и остался верен Свете. Потом этот пожар… Мы в Англии узнали. Валентина на самолет – только мы ее и видели… Вскоре мне пришла телеграмма из Главка, мол, теперь я руководитель «Ангелов»… Валентина, говорят, теперь где-то в церкви обретается. Даже не знаю, жива ли?

Для Пашки приоткрылась завеса жизни его отца. Совсем ненамного, на несколько морщин…

– Тетя Валя жива. Она в монастыре, в Воронеже. Постоянно ухаживает за могилами отца и Захарыча.

– Вот оно как! Жива, значит. Пашку не бросила и после смерти. Вот это любовь!..

Бывший ангел со следами преисподней на лице и израненным телом полетчика перестал хрустеть зернами «арабики», пошел на кухню. Там он высыпал в кованую джезву коричневый порошок, добавил щепотку соли и крикнул:

– Тебе с сахаром? Сколько?

– Сколько не жалко.

– Слава Богу, есть еще сладкоежки на свете. Хотя чего я спрашиваю – гены! Даже ответ тот же…

Через несколько минут по квартире разлился аромат душистого кофе. С кухни приказали:

– Маленькая Жара, лети сюда ангелом! Пообщаешься со старым чертом…

Глава восьмая

С детства Пашка часто слышал в семье имя Валентина, которое как-то было связано с его отцом. Как? Для Пашки это было загадкой. Он не понимал еще всех хитросплетений взрослой жизни, но видел, что в этот момент мама волновалась, а дядя Веня становился хмурым. Даже подростком, встречаясь в Воронеже на могиле отца или в храме с «тетей в черном», которую родители звали то Валентиной, то, неожиданно, матушкой Серафимой, Пашка не мог разобраться в отношениях этих людей. Любили они друг друга, враждовали? Чувствовалась какая-то напряженность, натянутость. Ощущалось и иное: они не могли жить друг без друга. Жались невидимыми боками, были чем-то единым, как сиамские близнецы с одним сердцем на всех. Происходило что-то, ему неведомое. Существовала какая-то тайна, покрытая мраком прожитых ими лет. Ему хотелось понять, отыскать ответ, спрятанный от него взрослыми. Он вглядывался в тетю Валю, которая вдруг становилась почему-то «матушкой». Его мама говорит тете Вале «матушка»! Как она может быть ей матушкой? Настоящая ее мама живет в Севастополе – его бабушка. Загадка… Пашка смотрел в открытое, невероятно красивое лицо тети Вали-Серафимы и искал ответ в ее глазах. Глаза молчали… Проникнуть в суть черных облачений он тоже не мог. Его не пускали. «Почему на ней все время черное платье и платок?» – как-то спросил юный Пашка своего отчима. «Она – монашенка…» «А что это?» «Это когда человек всю жизнь живет один»…

Тогда Пашка так и не получил ответы на свои вопросы. Он стал внимательно смотреть на мать, вслушиваться в ее разговоры с отчимом. Яснее не стало. Мама была всю жизнь рядом. Близко. Так близко, что не рассмотреть, не увидеть. Но он, наконец, догадался, что сутью всех переживаний был его отец…

– Пора съездить в Воронеж, к нашим. Проведать Захарыча, Павла, Валентину… – Светлана перебирала вещи, которые собиралась подарить женскому монастырю.

– Матушку Серафиму. – Поправил Венька.

Светлана повела плечами, словно ей стало холодно или неуютно.

– Хм, матушка… Столько лет прошло, никак не привыкну. Четверть века…

Светлана задумалась, улетела в прошлое, к событиям в Курске. Сгоревшему цирку. Погибшим Пашке с верной собакой Варькой, которые спасали лошадей. Тут же умершему Захарычу. К похоронам в Воронеже…

Через несколько месяцев после всех этих трагических событий у Светы родился сын. Пашка! Это все, что осталось от прошлой семьи, от ее прошлой жизни, если не считать номера с лошадьми. Да еще Веньки Грошева, друга Павла и ее надежного помощника – служащего по уходу за животными.

Валентина в тот же год бросила цирк и поселилась в монастыре, приняла иночество.

Грошев попросил Валентину быть крестной родившемуся Пашке.

– Извини, не могу. Монахи и монахини не могут быть попечителями. Церковь запрещает нам участвовать в таинстве, так как, вступив в монашество, мы отреклись от земной жизни, посвятив ее служению Господу…

Через три года после трагедии в Курске Света согласилась стать женой Грошева. Это для «Точки» стало точкой опоры. Многолетняя тайная мечта Веньки Грошева сбылась…

Глава девятая

Света с Венькой жили мирно, без ссор и размолвок. Лишь однажды тот получил по физиономии, когда, придя как-то со своей новой работы из автосервиса слегка поддатым, в дверях шутливо, но фамильярно хлопнул Светлану ниже спины с цирковой командой: «Прими!» Прихожая вздрогнула от громкой пощечины и яростного возгласа Светы: «Я тебе что, лошадь? Пашка никогда бы себе такого не позволил!..»

Венька, ее верный спутник жизни Венька, вмиг протрезвевший, стоял и хлопал глазами, толком еще не понимая, что произошло. Он, который никогда не боялся ни драк, ни ножа, ни кастета, он, который выходил один против троих и в несколько секунд укладывал любых «мордами в глину» со словами: «Чем больше шкаф, тем громче падает», сейчас стоял беспомощный и обезоруженный.

Света мгновенно остыла, прижалась к мужу.

– Ладно! Прости! Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик…

– Нет уж! В семье мужик один – я! А ты не лошадь и не баба. Ты – моя любимая женщина! С лошадьми мы завязали. С цирком тоже. Всё! Есть хочу…

Цирковой калейдоскоп прокрутился назад…

…Венька прикипел к этой работе и не представлял себе другой. Наконец его мятущаяся мечтательная натура обрела определенный покой и смысл. Во-первых, он имел возможность колесить по стране, ежемесячно менять города. Во-вторых, ему нравилось быть при лошадях. В-третьих, рядом был друг Пашка. В-четвертых, Захарыч. Который за эти несколько лет сделал из него неплохого берейтора, готовя себе замену. Научил премудростям работы с лошадьми, пошиву конских сбруй и плетению арапников. С лошадьми проблем не было, а вот с остальным дела обстояли похуже. Запах сыромятины будоражил, волновал, даже заводил. Но орудовать шилом, специальными иглами, навощенной дратвой, сшивать толстые куски кожи – все это требовало невероятного терпения, времени и призвания. Исколотые руки Веньки постоянно были в незаживающих ранах, горели огнем, что не нравилось ему совершенно. К тому же на одном месте более получаса он усидеть не мог. Но видя, как работает старик, сколько отдает шорному делу сил и любви, виду не показывал, тянул эту лямку из последних сил, как маломощная кляча в гору бочку с водой…

Его работа была не трудной. Рутинной – да! Но не тягостной. Вместе с ним на равных, бок о бок, ежедневно трудилась Света – руководитель номера. Не гнушался «черной» работы и его друг Пашка. Постоянно подключался Захарыч. Управлялись они с лошадьми быстро, споро и как-то весело. Это была семья…

Венька Грошев был простым служащим по уходу за животными. Получал за это сущие копейки. Но менять свою судьбу не собирался. И дело было не «во-первых, во-вторых, в-третьих» и даже не «в-четвертых». Главное заключалось – в-пятых!..

Венька был влюблен… Давно. Тихо и безо всякой надежды. Влюблен в Свету. С первого мгновения, как только увидел ее тогда в шапито. До этого он жил себе спокойно в своем периферийном городке, работал и ни о каком цирке думать не думал. Вкалывал таксистом, мечтал о новой машине и небесных кренделях. Тогда на «Последней лошади» – как он называл свою развалюху «Волгу» – привез с вокзала Пашку, который приехал в их город на гастроли. Это здесь же, позже, объявится Валентина и все обрушит, как бульдозер хлипкую халупу. Это тогда Света лежала чуть живая у него дома, и его мать выхаживала ее. Это тогда они с Пашкой чудом остались живы. Внизу, в карьере – его искореженное горящее такси, а они, крепко «покоцанные» – на краю обрыва, на волоске от неизбежного…

Венька смотрел на Свету преданными глазами, ловил каждое ее слово, готов был за нее в огонь и воду, но никаких телодвижений в сторону сближения себе не позволял даже намеком. Света Иванова была женой Пашки, его друга, а это – свято! Без оговорок и каких-либо смягчающих обстоятельств. Венька чтил кодекс чести мужской дружбы! За нарушение подобных вещей в его рабочем поселке, без всяких сожалений, пацаны отрывали головы и заклятым врагам, и близким друзьям…

Хорошо ли ему жилось? Скорее да, чем нет. Но… Хотелось семьи, тепла, какой-то надежности. Пока он чувствовал себя какой-то добавкой, приправой к блюду под названием – жизнь. Он был – при лошадях, при Пашке, при Захарыче и при Свете. Это «при» и было его постоянной саднящей болью, хорошо скрываемой и от друзей, и от самого себя…

Глава десятая

…Ей в очередной раз не спалось. Ночь тишиной звенела в ушах. В приоткрытое окно легкий ветер доносил одурманивающий дух бушующей в монастыре сирени. Смешиваясь со сладковатым запахом ладана, настоянным за долгие годы в монашеской келье, рождался новый пьянящий аромат, напоминающий миро. Это бередило душу, не давало уснуть… «О, Господи! Воля твоя!.. Да это же «Jean Patou’s Joy»! Да-да! Именно он!»» – Тот самый аромат когда-то любимых ею духов!..

Келья сомкнула свои объятия так, что стало трудно дышать. Молитва сбивалась налетающими из ночного эфира образами. Как ни старалась матушка Серафима обуздать свое сознание молитвой, цепи покаянных слов разрывались. Мирские воспоминания вырывались из подсознания на свободу яркими вспышками, как ночной локомотив из грохочущей черноты тоннеля. И наконец – вырвались…

…Ресторан гудел возбужденными голосами, звякал никелированным металлом о фаянс и звонким стеклом о стекло. Сновали неутомимые официанты, ловко маневрируя между танцующими в центре зала.

Два десятка цирковых вовсю веселились, произносили тосты за здоровье именинницы и отрывались на танцполе по полной! Столы ломились от яств и напитков. Музыканты на эстрадной площадке мусолили попсу. Валентина королевой восседала в торце сдвинутых столов. На ней было длинное, в пол роскошное темно-зеленое платье под цвет глаз, закрытое спереди и с глубоким декольте сзади. Тончайший панбархат облегал молодое стройное тело, прижимаясь к тонкой талии и чуть расширяясь книзу. Смелый разрез в нужный момент открывал всю прелесть изящного бедра, тайны которого так и хотелось познать. Все законы Фрейда являлись здесь искусно сокрытой, но безусловной доминантой. Это была дорогая авторская работа известного европейского кутюрье. Безукоризненная фигура Валентины делала это платье произведением искусства, а ее саму – каталожной красавицей. Волнистые локоны цвета спелого каштана временами приоткрывали покачивающиеся длинные серьги с дымчатым темным камнем. Все выглядело предельно лаконично и богато. Во всем царил утонченный вкус.

Пашка со Светой подарили Валентине ее любимые желтые розы. Тридцать одну, плюс еще одну, самую огромную – по количеству прожитого…

Она попросила официанта поставить вазу с цветами рядом с собой. Звучала медленная музыка. Притушенные ресторанные огни перемигивались в такт мелодий. В центре зала покачивались обнявшиеся пары. Валентина гладила мокрые бутоны, вдыхала розовый аромат, благодарно и с нескрываемой нежностью поглядывала на Пашку. Тот, как мог, от этих взглядов ускользал…

– …Леонид Борисович Симхович! – представился чуть переваливающийся с ноги на ноги предполагаемый партнер по танцу. Полный, лысеющий, с беспокойными глазками и такими же подвижными мокрыми губами. Он протянул руку.

– Позвольте?

Кавалер был слегка нетрезв. От него попахивало удушливым букетом закусок, удобренных спиртным.

Валентина взглянула на Пашку. Тот не посмотрел в ее сторону. Танцевать ей не хотелось, тем более с таким «вариантом». Но ретивое взыграло.

– А что! Пойдемте, сбацаем! – Валентина потащила на середину зала предлагавшего ей руку без сердца.

– Я довольно широко известный… мм-м, в узких Московских кругах, психолог!.. – он хохотнул. – Я тут на конференции. Меня дважды показывали по ЦТ. Может, видели?..

– Нет. Телевизор не смотрю…

– Как зовут вас, прелестница?

– Валентина… – Она боковым зрением в очередной раз посмотрела на Пашку. Тот стоял к ней спиной. Но она чувствовала – его спина видит…

– Просто Валентина?

– Просто…

– Хм! Я тоже еще недавно был просто Леней. Тридцать шесть… килограммов тому назад! – В очередной раз он манерно рассмеялся собственному остроумию. Психолог натужно пытался произвести впечатление на даму. Дама явно скучала, ожидая конца танца-экзекуции, на которую себя сознательно обрекла.

– Мм-м! Какой аромат! «Христиан Диор»? – московский кавалер попытался изобразить французский прононс. Вышло скверно…

– Берите выше – «Jean Patou’s Joy». Жан Пату, – расшифровала Валентина. – Если, конечно, слышали о таком.

Леонид Борисович загадочно качнул головой, что у известных психологов могло означать в диапазоне от: «Ну, кто не знает старика Пату!» до «Фиг его только и знает!»…

– Дорогие?

– Восемьсот долларов.

– Да ладно! Не дороговато ли будет? – выразил сомнение партнер, все больше притирая Валентину своим животом. «Какие тут могут быть духи за восемьсот баксов! Здесь, в сибирской глуши! Бред разряженной провинциалки! Хотя и с неплохими манерами. Смазливой к тому же…»

– Эти духи с историей! Жан Пату выпустил их еще в 1929 году. На ту пору «Joy» в мире духов были самыми роскошными. Крылатая фраза Жана Пату по поводу их выпуска известна всем. – Валентина, чтобы скоротать время, решила прочитать коротенькую лекцию великовозрастному московскому пижону по теме, в которой ей не было равных.

– Пату сказал: «Этим шедевром я намереваюсь изгнать «дьявола мировой депрессии»»… Чтобы получить всего тридцать миллилитров этой божественной влаги, потребуется тридцать шесть роз и почти десять тысяч лепестков жасмина. А вы говорите «дороговато»! – Валентина точно изобразила интонацию своего неважно танцующего кавалера. Тот уже целую минуту с плохо скрываемым вниманием ощупывал ее ладонь… Он начал заход на интересующую его тему.

– Вы, безусловно, женщина высокого полета!

– В точку!..

– Кто же вы по профессии?

– Я? Ангел с мозолистыми руками.

– Чем же вы этаким занимаетесь? – психолог на всякий случай перебрался своей кистью на запястье Валентины – подхватишь тут чего, не дай Бог! Вдруг экзема какая или еще чего похуже!..

От Валентины этот кистевой маневр не ускользнул. Она внутренне усмехнулась.

– Копаю…

– Что же вы роете? – Леонид Борисович держал фасон.

– Могилу, тем, кто слишком надоедлив и любопытен…

– А если серьезно?

– Пытаюсь откопать истину для себя.

– Как успехи?

– Никаких. Но сам процесс!..

Музыка стихла. Танец, к обоюдному облегчению, закончился. Расстались без обещаний и клятв в вечной любви. Психолог закосолапил к своему столику. Оттуда, на всякий случай, мыть руки…

Пашка так ни разу и не посмотрел в ее сторону. Она, конечно, не была психологом, которого целых два раза показывали по телевизору, но по напряженной спине чувствовала всем своим женским существом – тот, скорее всего, делает вид, что его не интересует, где она, с кем она. Во всяком случае, в этот вечер ей очень хотелось, чтобы именно так все и было…

Вдруг музыкант оркестра объявил:

– Для нашей московской гостьи! Известной артистки цирка, выдающейся воздушной гимнастки Валентины… э-э… фамилию называть не буду – ее и так весь мир знает! Исполняется эта песня! Приглашают дамы!

Зазвучала мелодия «Feelings»…

К горлу Валентины подкатил ком, она с трудом его проглотила… Тогда, пятнадцать лет назад, пылающей осенью, они танцевали под эту мелодию здесь, в этом городе, в кафе у пруда… У «пруда в осеннюю мурашку» – так назвал его Пашка. Они впервые тогда прижались друг к другу. Им было всего по семнадцать…

Пашка, ее Пашка, на нее сейчас пристально смотрел! Она все поняла!.. Это он заказал музыкантам их песню. Он все помнит!.. Валентина сделала шаг к его столику…

…Этот танец они исполняли много раз. Тогда… В той жизни… Сейчас движения вспоминались сами собой.

Платье Валентины словно было рождено для этой мелодии. Широкие вальсовые движения идеально ложились на эту музыку. Нужен был простор. Полет… Все невольно разошлись по кругу. Они остались одни. В эти минуты вряд ли кто для них существовал. Это было публичное одиночество. Одиночество вдвоем… Они молча смотрели друг другу в глаза и летели, летели…

Ангелы парили в ночи над монастырем, словно опытные цирковые полетчики. Они крутили для Валентины-Серафимы не только сальто-мортале, но и старое остросюжетное кино про ее жизнь, в который раз лишая сна…

Глава одиннадцатая

Монастырский день закончился. Еще один. Долгий, как и все, которые Серафима прожила здесь в заботах, чаяниях, надеждах, и что греха таить – в периодическом отчаянии, особенно в первое время. Если представить себе цепочку этих дней, похожих один на другой, она будет длинной, как все гастрольные поезда, в которых прошла молодость воздушной гимнастки, которую когда-то звали Валентиной.

Валентина… Нет такой больше. Теперь есть то, что составляет иную жизнь. Совсем иную…

Она теперь для всех матушка Серафима. Игуменья женского монастыря…

Забот навалилось, ответственности! Если бы не прошлый опыт руководства воздушным номером, где были одни лихие мужики, она бы не знала, что и делать. С женщинами много труднее, даже если они монашествующие. Скорее, именно поэтому. Страсти!.. Большая часть монахинь – женщины с трудным прошлым и психологическими проблемами. Тут нужно и выслушать, и власть применить, войти в положение, утешить, подбодрить, наказать, примирить. Постоянно учитывать индивидуальность каждой. Ежедневное совместное проживание сестер в замкнутом пространстве сказывается. Преподобный Феодор Студит заповедовал: «Открой сердце твое с любовью, руководи всех с милосердием, воспитай их, просвети их, усовершенствуй их о Господе. Изощри ум свой размышлением, возбуди свою готовность в мужестве, укрепи сердце свое в вере и надежде, иди впереди их во всяком доброделании, предшествуй в борьбе против духовных противников, защити, путеводи, введи их в место добродетели».

Легко сказать, да делать тяжело. Психологи тут не выдержали бы и месяца…

Хорошо, что она не одна. В духовном руководстве сестрами помогает духовник обители отец Илларион. Увы, помогают не все. Тут одна Благочинная чего стоит! Ближайшая помощница. Забот у нее тоже немало. За сестрами следит, как пастух за стадом, и в храме, и по монастырю. Делает это с каким-то излишним рвением. Напористая, бескомпромиссная. Почувствовала власть над сестрами – упивается! Вот где характер открылся. Лютый тиран! Две трудницы не выдержали, сбежали, поехали в Елецкий Знаменский монастырь, там искать уединения и Бога. Теперь, вдруг, на ровном месте ежедневная конфронтация с экономом монастыря. Сестра Анастасия, с образованием инженера-строителя, разбирающаяся в материалах, ценах, умеющая ладить с нанятыми рабочими и поставщиками лучше любого, то и дело жалуется – запилила, задергала! Видите ли, не соблюдает строгости, целомудрия – улыбается, ведет мирские разговоры с теми, кто делает ремонт основного корпуса. Как объяснить Благочинной, что это только монахи имеют два слова на устах: «простите» и «благословите» – и могут исполнять свои послушания, ни о чем не спрашивая. Мирские люди хотят понимать, что они делают, зачем они это делают и сколько денег за это получат. К тому же не все из рабочих «ангелы». Тут тоже свой подход надо иметь.

Как объяснить, что истинное монашество по самой своей сути заключается не в черных ризах, постах, долгих молитвах, не в умерщвлении только плоти и исключительных заботах о своем личном спасении, а единственно в исполнении самим делом заповедей Христовых, в деятельном, непрестанном проявлении к нашим ближним любви, правды, милости, без которых ни одному человеку невозможно спастись…

Когда-то самой Серафиме в первый день ее прихода в монашество старица обители сказала: «Старайся всегда в течение дня кому-то сделать добро. Очень опасайся причинить кому-то боль. И не дай Бог сделать кому-то зло – оно вернется, и его придется искупать. Когда ты будешь делать добро, люди будут говорить тебе «спаси Господи» – и тебе всегда будет хорошо». Эти слова стали путеводными на всю оставшуюся жизнь.

В «задушевном» разговоре с Благочинной, который стоил ей страшного напряжения, чтобы не отчитать по всей строгости за деспотизм, не высказать очевидное насчет ее человеческих качеств, не сорваться в грех гневливости, она ей просто указала на главное: «Нет в тебе доброты! Нет смирения!»

– Тогда кого же можно считать смиренным?.. – Благочинная в негодовании вскинула брови.

Ответ явно удивил ее до глубины души:

– Это тот, перед которым другой человек никогда не чувствует себя виноватым. Страшен тот, который умело формирует чувство вины у другого. Человека надо просто любить, не давать чувствовать себя виноватым перед тобой. Надо быть готовым отдать свою жизнь за всякого человека: за здорового и за больного, за умного и за глупого, за того, кого ты любишь и за обидчика твоего. И выше этого нет ничего! Ступай с Богом!..

Глава двенадцатая

…В этот раз они просидели до глубокой темноты, пока не включили фонари на Арбате и не осветились желтым неоном старые дома Сивцевого Вражка. Художник дядя Женя, он же бывший цирковой полетчик, щелкнул выключателем, и кухню залил мягкий розовый свет древнего абажура.

– Это еще мама покупала. Я сохранил. Перевесил в кухню из нашей комнаты. Уютно как-то, тепло. Под этим абажуром такие люди сиживали!.. Не буду ничего менять, пока дышу. Это привет из детства. Человек жив памятью. Когда родители уходят, за их спинами остаемся мы… Один на один с Богом. Наша очередь…

Художник-полетчик говорил, говорил. Рассказывал о своей жизни неторопливо, обстоятельно. Чувствовалось, что разговаривать ему было не с кем: ни семьи, ни кошки, ни собаки. Даже телевизора нет. Пашка был замечательный собеседник – он молчал…

– Жизнь почти прожита… Когда-то летал, теперь вот ползаю. Есть у Екклесиаста библейское выражение: «Время собирать камни, и время разбрасывать камни». Цени время, Маленькая Жара! Разбросать-то я разбросал, а вот собирать мне, как оказалось, нечего. Всех и всё раскидал в одночасье…

Пашка слушал внимательно, изучая каждый штрих на лице говорящего. Глаза собеседника то вспыхивали, и в них чувствовалась жизненная сила, то гасли, как огни бакенов на реке перед рассветом. Этот, явно неглупый, человек сидел и рассказывал почти незнакомому парню всю свою жизнь. Пашка еще раз убедился, что поговорить тому было действительно не с кем. Стены трех комнат неухоженной квартиры умели только слушать…

– …После Англии была Америка. Там все партнеры и остались. В цирке Ринглинг. Вместе с реквизитом. Я домой. В Главке бардак. Номер восстановить не дали. Виктор Петрович, отец Валентины, к тому времени умер. Помочь некому. Мне сорок с копейками. К кому-то в номер пойти, продолжать летать, сам понимаешь – кому я нужен старый, ломаный-переломаный! Молодежь устроиться не может, а тут я. Прежняя система развалилась, новая непонятная. Каждый крутится, кто на пупе, кто на голове. Это тебе не былые времена с «Союзгосцирком», который мы, дураки, ругали когда-то. Не ценили…

Уволился. Пенсия, типа, есть, налетал. Хватит! Налетал, как оказалось, на три копейки. Мы же за рубежом были чаще, чем дома. Начали в бухгалтерии считать, а считать-то и нечего. Всё, что привозили, проценты там, отчисления, куда-то исчезло. В ведомостях пробелы, словно и не жили «Ангелы», не привозили медали с кубками с международных конкурсов и те самые отчисления. Короче, насчитали мне на максимум минималки. Я им, мол, нельзя ли хотя бы минимум максималки? Говорят – нельзя! Плохо работал. Это я-то, вольтижер с почти двадцатипятилетним цирковым стажем, трюки которого и сейчас не все повторить могут! Плохо работал! Козлы!.. Вот так и закончил. Ни званий, ни знаний – ни хрена! Выдала Родина пенсию – на болеутоляющее еще нужно добавлять… Дальше – больше. Сидеть на шее родителей в падлу. Я туда-сюда. Работы нет, образования тоже. Куда ни ткни – кругом цирк Кии, как мы шутили когда-то. Тут тебе и мой первый в жизни запой подоспел. Настоящий. От отчаяния. Раньше, в молодости, не употреблял. Почти. Не больше всех. Потом, с возрастом, как-то незаметно, втянулся. Стал уставать, старел, что ли. Восстанавливался только этим. Сначала вино, потом что покрепче. Зарубежье. Бары-рестораны – вот они! Валюты в карманах – шквал! Мы же из поездки в поездку. Кончилось все как-то неожиданно. Как в кинотеатре после сеанса. Свет зажгли – всё! Вставай, выходи. Следующие…

Попил я тогда, скажу тебе, от души. Родители мучились, тормозили, как могли. Куда там! У полетчиков небо большое, душа широкая. Печень только маленькая. Все мои местные арбатские «подстаканники» потихоньку поуходили. За ними, почти в одночасье, мама с папой, один за другим, как вода в песок. Все, кто жили тогда рядом, мне казались вечными. Ни хрена подобного! Вечность остается только здесь. И то, пока не снесут… – Художник обвел взглядом панораму стен. Всмотрелся, словно видел все впервые. «Да, неплохо ухайдокал квартирку. Ремонт бы…»

– Тут жили три арбатских поколения: бабка с дедом, мамка с папкой, вот теперь я. Доживаю… Допился тогда я до нищенства. Продал, пропил все, что привозил из поездок. А добра было немало. Японская техника! Шмотки из Италии, Франции, Америки – всё неношеное. Две «Тойоты» ушли. Остались только никому не нужные картины. И стены…

Сел я как-то утром на свой тощий тухес, осмотрелся. Задумался. Протрезвел. Пить завязал. Тоже как отрубило. Видимо, заполнились баки. Как еще цирроз не схлопотал, диву даюсь! Надо было что-то кушать. Продавать уже было нечего. Арбат – вот он! Попробовал толкнуть свою раннюю мазню – пошло! Вспомнил, что умею рисовать. Я когда-то этим серьезно увлекался. До циркового училища даже в школе изобразительного искусства занимался несколько лет. Там мой отец преподавал. Пророчили великое будущее… Параллельно фортепиано. Мама – педагог Гнесинки. Спортивная гимнастика. Хорошее детство…

Теперь вот из подъезда за угол, и ты на работе. Свежий воздух, кофе, интересные, почти интеллигентные люди рядом, с такой же оттраханной судьбой. Дети Арбата! Прям по Рыбакову…

Струя воды ударила в тонкий китайский фарфор. Потрескавшаяся кухонная раковина хрипло заурчала, засасывая коричневую жижу остатков кофе.

– Понимаешь, Маленькая Жара, для того чтобы разглядеть и оценить что-то грандиозное, человеку нужно отодвинуться от самого себя. В пространстве и во времени. Лишь тогда приходит осознание, осмысление истинности масштабов человеческой жизни. Если этого не происходит – значит, человек слеп и не умен. А может, уже и не жив.

Мир стремителен, время тоже. Люди встречаются, расходятся, рвут сердца в клочья. Одно исчезает, другое появляется. Мир изменяется ежесекундно. Он как гоночная машина. За ним не угнаться… Жизнь, как выяснилось, дает времени на созидание всего-то ничего. Люди же тратят его на ерунду, на разрушение. Все мы Геростраты. Я не исключение. Собственными руками спалил свой личный храм Артемиды под названием жизнь. Имя мне – пустота… Мудрость приходит, когда взлетаешь над обыденностью. Летаешь черным ангелом над суетой, даже если всем кажется, что ты не двигаешься, просто сидишь в раскладном брезентовом кресле на Арбате и пьешь кофе…

Глава тринадцатая

Они снова сидели на Арбате и пили кофе.

– Дядя Женя. Вы могли бы мне рассказать хоть немного о моем отце? Каким он был? – Пашка просительно смотрел на старого полетчика. Тот долго вглядывался в Пашку, прежде чем сказать хоть слово.

– Твоего отца невозможно было не заметить. Он был как белая ворона. Какой-то весь опрятный, чистенький, хоть и не богато, но всегда со вкусом одетый. Вежливый, воспитанный, смущающийся, когда на него обращали внимание, особенно такие расстегаи, как я. Мне лишь бы приколоться, язык поточить, а тут краснеющий новичок. Словно это он был из московской интеллигентной семьи, а не я. Это уже потом все выровнялось. И возраст стал незаметен, и Пашка мужиком стал, палец в рот не клади – откусит. Серьезный. На Валентину не дышал, все: «Валечка, Валечка!..»

Художник покопался в памяти, выуживая немеркнущие эпизоды. Продолжил.

– Твой отец Афган прошел. На войне был. Медаль «За боевые заслуги» имел. Это Захарыч кому-то по секрету шепнул, а тот, как водится, всем. И еще этот, как его, ну, служащий, худой такой у них был, с орлиным носом и таким же взглядом, тоже в Афганистане служил.

– Дядя Веня.

– Ну да, кажется, так его звали. Боевые ребята, скажу тебе! Мы с ними, помнится, в Новосибирске схлестнулись. Как раз из-за «дяди» Вени. Уработали они нас тогда четверых в секунду. Веня мне так приложил, челюсть сомкнуть не мог две недели, думал – сломал. Спина к спине встали с Пашкой, и понеслось…

Художник замолчал, уставился на протекавших мимо неторопливой рекой прохожих, словно каждого из них пытался запомнить. Вслух еле слышно пробормотал: «Новосибирск…» Перед глазами замелькали картинки, чуть приглушенные временем, но, подчас, очень яркие, как искры из глаз.

…Инцидент случился в первый же день, как только «Ангелы» спустились на грешную твердь земли сибирской. Полетчики перед началом гастролей распаковались, растянули и разложили на полу за кулисами тросы своей подвески. Кто-то уже был на куполе, ждал сигнала снизу. Валентина ненавязчиво управляла процессом – она теперь полностью приняла на себя руководство номером вместо отца. Тот ушел на пенсию и был режиссером-постановщиком подобных номеров в студии в Москве.

Венька прогуливал Салюта в дальнем конце кулис, почти перед самой конюшней. Его чего-то вдруг понесло поближе к манежу, туда, где ждала своего часа взлететь под купол тросовая оснастка полетчиков. В такие моменты наступать на нее нельзя ни по нормам техники безопасности, ни по древним цирковым традициям. Венька прошелся по тросам сам и провел коня. Ему сделали резонное замечание, тот в ответ огрызнулся. Валентина, как руководитель, сказала что-то справедливое, но резкое. Венька обозвал ее – «дамочка». А как реплику в сторону – «сучка!» В некоторых жизненных ситуациях эти слова бывают синонимами…

Тут все и началось…

В цирке боевой клич «наших бьют» – не пустой звук. В зависимости от ситуации его масштабы вырастают стремительно. И в этот конкретный момент неважно, кто с кем в ссоре – это всё потом. Поднимутся все обязательно. «Наших бьют» – это здесь и сейчас! Такова древняя цирковая традиция…

Любой групповой номер – это прайд, семья. Тут все один за другого без оговорок…

Венька получил свое мгновенно… У себя на родине он бывал в передрягах неоднократно. Бойцом был знатным. Веньку Грошева по кличке «Червонец» знали, уважали и обходили стороной. Здесь же он, не успев опомниться, увидел вспыхнувший «звездопад» и покачнувшийся потолок закулисья. Один из полетчиков перехватил повод лошади, и Салют через секунду стоял в стороне, нервно перебирая ногами. Другой воздушный гимнаст организовал для Веньки очередной фейерверк, который яркими звездами снова полыхнул в его подбитом глазу. Но «Червонец» – не мелкая монета. Самый крупный гимнаст-ловитор весом килограммов под сто тут же с грохотом отправился в полет куда-то под реквизитные ящики. Венькин оставшийся глаз сверкал яростью, крылья носа с горбинкой хищно раздувались. Он, с весом боксера-«мухача», сейчас держал оборону против четырех отлично сложенных парней. Еще один гимнаст успел получить хлесткий удар в челюсть, но устоял и, шатаясь, пытался зайти сзади. Венька почувствовал, как кто-то прикрыл его спину.

– По лицу не бей, им работать!.. – услышал он Пашкин голос. С его стороны кто-то громко охнул и осел на пол.

– А ну, всё, закончили! – раздался властный окрик. – Всё! Я сказала!..

И тут же Венька получил под ребро хорошо поставленный удар.

– Это тебе за сучку, дружок! – Валентина повела плечом. – На этом закончим!..

Она мягко улыбнулась, сверкнула зеленью глаз за Венькино плечо.

– Здравствуй, Пашенька! С приездом! Мои тебя не сильно помяли?

– Не успели… – хмурый Пашка поправил перекошенную куртку и заправил вылезшую из брюк рубашку.

– Женька! – обратился он к приятелю из полета, который помнил его еще пятнадцатилетним пареньком, когда он только пришел к Захарычу. Из «стариков» в этом номере тот остался один, – И ты туда же!..

– Паша! Мне куда деваться – наших бьют! – Женька, держась за скулу, чуть виновато улыбнулся. Подошел, обнялись.

– Ну, привет! Сколько лет, сколько вёсен!..

– Да уж!.. Не виделись давненько…

– Неплохо размялись… Своему объясни, что к чему, чтобы в следующий раз по тросам не ходил и рот не раскрывал, когда не надо. Мы за нее, – Женька уважительно кивнул в сторону Валентины, – порвем любого!..

– Ладно! Поговорили, познакомились, – Пашка выдохнул. – Проехали… Кто не знает: я – Павел Жарких. Можно просто – Жара. Это – Веня! Мой… брат! Прошу любить и жаловать! – Пашка тяжелым взглядом обвел молодых, пока еще не знакомых ему, воздушных гимнастов. Те с уважением и нескрываемым интересом смотрели на известного жонглера и его «родственника».

– Пашенька! А я до сей поры просто – Валентина…

– …М-мда-а… Было дело… – Художник стряхнул с себя наваждение. Улыбнулся, возвращаясь в день сегодняшний.

– Интересно, где этот Веня сейчас? – Он невольно потер щеку, словно по ней заехали только вчера…

– Они с мамой уже много лет живут вместе. Он мой отец. Точнее, отчим.

– Так это что же получается! Пашка в землю, а этот хлыщ к твоей мамаше в постель? Здорово! А еще другом назывался!..

– Ну зачем вы так! Мама вышла за него через три года после смерти отца, когда совсем тяжко стало. Дядя Веня все это время помогал, чем мог, работал у мамы в номере. Помогает и сейчас. Он хороший человек, надежный.

– Ну, если так… Прости! Полез не в свой огород. Тоже мне судья выискался! Со своей жизнью лучше бы разобрался, а всё туда же… Прости, не обижайся на старого дурака! Это я о своем, о больном… Может, потом как-нибудь расскажу. Налипло на нас на всех за столько лет! Как на тех собаках репьев…

Глава четырнадцатая

Дядя Веня Грошев, этот взрослый дядя, был влюблен не только в Светлану и цирк, но и в жизнь во всех ее проявлениях. Особенно в приключения и путешествия. Он родился в семье уникального автослесаря, сам владел этой специальностью. Любил машины, знал их. Это был его истинный мир, который пришлось отодвинуть на второй план из-за цирка. Но иногда Грошев отдавался ему полностью. На своем старом «мерседесе», который он перебрал до винтика, добавив «лошадей» под капот, объехал с семьей почти все цирки страны, плюс палаточные лагеря Крыма, Краснодарского края, Кавказа. Грошев был неисправимым романтиком, каковым сделал и юного Пашку. Они взахлеб читали Марка Твена, Фенимора Купера, Джека Лондона, Роберта Стивенсона, Даниеля Дефо, Александра Беляева, Жюля Верна. Как пацаны во дворе, делились своими впечатлениями и тем же дворовым языком общались:

– Он ему – бац! Тот: «A-а!» Падает! Эти из засады «та-та-та, бабах!..» Они на коней и: «Ура-а-а!..»

– Дядя Вень! А что Чингачгук?

– Что… Тот хитрый, затаился! Ползком, ползком за скалу. Оттуда стрелой «на!» Этот брык с лошади…

Света любовалась домашним театром мимики, жеста и лаконичного слова. Она не мешала, понимала, что ее сын и муж сейчас не здесь, они находятся в центре событий, о которых с жаром рассказывают друг другу, привирая и размахивая руками. Дело доходило и до споров, когда Пашка, вдруг, обвинял своего отчима в вымысле.

– Не-е, дядь Вень! Такого там нет! Я же читал.

– Как нет? Есть! – Уличенный и пойманный за язык, выкручивался, как мог. Сочинял алиби по ходу повествования. – Это же и так понятно, зачем писателю бумагу изводить! Куда они могли еще поехать, конечно, в свой лагерь. А что там делать с пустыми руками, вот они Чингачгука поймали, связали и с собой. Потом с гуронами или делаварами договорились, обменяли на своих.

– Ага, на уже оскальпированных и потом чудом воскресших…

– Да ну тебя, чего ты понимаешь! – дядя Веня обиженно сопел, а Светлана хохотала в голос. «Мойте руки, команчи, и скачите за стол…»

Но попала в Пашку и засела в нем не острая индейская стрела, не сжигающий все на своем пути лазер гиперболоида инженера Гарина, а «Зеленый луч» Жюля Верна. Он поселился в его сердце и не собирался оттуда исчезать. Луч снился. Почти каждый день. Пашка просыпался радостным – он видел его, видел! Но потом понимал – сон…

Лет с десяти Пашка стал собирать вырезки из газет и журналов обо всем загадочном. У него в книжном шкафу лежали три толстенные папки с материалами об НЛО, полтергейсте, левитации, телекинезе, телепортации, телепатии и прочих «теле». Но более всего его интересовали загадки Бермудского треугольника. Он так загорелся идеей побывать там, заодно увидеть солнечный феномен – Зеленый луч, который появляется только в море, что заявил родителям: он бросает цирк, жонглирование и отправляется к бабушке в Севастополь, в Нахимовское. Он будет моряком!..

Со временем эта блажь (по выражению дяди Вени) прошла, но мечта осталась. Пашка бегал вечерами на крыши домов смотреть закаты. Летом, у бабушки в Севастополе часами высиживал на возвышенностях Херсонеса, ожидая, когда солнце начнет топиться в Черном море. Он ждал. Ждал встречи с лучом…

Бермуды! Треугольник! Пашка трепетал от одного упоминания об этом месте…

Он периодически доставал из шкафа заветные папки, раскладывал вырезки из газет и журналов, читал, уносился в свои фантазии, представлял и содрогался от непознанного. Сегодня он открыл самую первую папку и впился глазами в текст:

«…Первой жертвой Бермудского треугольника принято считать крупное французское судно “Розали”, которое нашли брошенным возле Багамских островов в 1840 году. А в 1871 году в океане между Азорскими островами и Португалией была обнаружена бригантина “Мария Селеста”. Как и в случае с “Розали”, она была брошена командой по неизвестной причине. Авторы по-разному описывали обстановку на покинутом судне, но всегда отмечали, что на борту “Марии Селесты” все было в полном порядке. “Мария Селеста” стало именем нарицательным, создав образ корабля-призрака»…

Пашка повел плечами, словно ему неожиданно стало зябко, отложил прочитанное и взял следующую вырезку.

«…В январе 1921 года недалеко от Северной Каролины обнаружили севшую на отмель шхуну “Кэрролл А. Диринг”. Таинственное исчезновение экипажа полностью повторяло историю “Марии Селесты”: на плите стояла нетронутая еда, внутри не было ни одной живой души, кроме двух кошек»…

– Как такое может быть? Почему? Что там происходит? – Пашка рассуждал вслух, крутил головой и продолжал читать. Теперь уже о пропавших самолетах.

«…“«Мария Селеста> от авиации”. Именно так пресса назвала исчезновение звена из пяти бомбардировщиков “Эвенджер” в 1945 году, которое стало величайшей тайной в истории мировой авиации»…

Пашка читал и будто смотрел захватывающее кино. В его ушах, словно в наушниках, звучали испуганные голоса молодых летчиков. Под ними был бескрайний свинцовый океан и ни намека на хоть какой-нибудь клочок земли. Они потерялись! Все пять экипажей. Ни у кого навигационные приборы не работают. Топливо заканчивается! Паника.

Командир звена Тейлор кричит диспетчеру:

– У нас аварийная обстановка! Очевидно, мы сбились с курса. Мы не видим земли… повторяю… мы не видим земли. Мы не знаем, где сейчас находимся. Мы не знаем, где Запад. Ничего не получается… странно… Мы не можем определить направление. Даже океан выглядит не так, как обычно!..

Вскоре Тейлор замолчал навсегда. Командование отправило на поиски разведывательный самолет «Маринер», но и он исчез. Была начата полномасштабная поисковая операция: более трехсот самолетов и кораблей прочесывали каждый квадрат воды и неба, где могли быть «Эвенджеры» и «Маринер», но тщетно…

Пашка сидел, ошарашенный прочитанным и «увиденным», переворачивал вырезку за вырезкой и все больше понимал, что то, о чем он сейчас читает, есть суть чего-то одного, непознанного – Великого! Но ЧЕГО?..

В следующей газетной вырезке скупо сообщалось: «Исследователи из Саутгемптонского университета в Великобритании предположили, что причиной кораблекрушений в Бермудском треугольнике были тридцатиметровые “волны-убийцы”…»

Пашка покачал головой: «Волны волнами, это о кораблях. А как и куда исчезают самолеты? До их высоты волнам ну никак не добраться. Что-то не то». Интуитивно он чувствовал, что ответ где-то рядом – руку протяни!..

Глава пятнадцатая

Пашка вышел из метро. Огляделся…

Вечер. Машины бесконечным разноцветным караваном с монотонным гулом тянулись к местам ночевок.

Люди, опустив уставшие плечи, брели к остановкам автобусов, исчезали в подземных переходах и за вертлявыми дверями метро. Обыкновенная московская жизнь угасающего, почти прожитого дня.

Пашка покрутил головой. Домой не хотелось. На противоположной стороне высилась стеклянная громада цирка, где прошло его детство и юность. Всё было там. Бесконечные репетиции, первый выход на профессиональный манеж, поздравления с выигранными международными конкурсами, первые сердечные увлечения. Пенсия родителей. Уход Костюка. Увольнение Пашки из этого цирка по собственному желанию. Хотя большого желания тогда не было – так легла карта. Не игральная. Скорее – контурная. Где очертания жизненных берегов были обозначены хитросплетениями людских взаимоотношений. Пашка сторонился подобного, избегал цирковой «кухни». Его интересовал только манеж. Когда же пришло время выбирать, за кого он: за «красных» или за «белых», Пашка определился: «Иду к батьке Махно». И написал заявление…

Вдруг неудержимо потянуло к цирку. Подземным переходом он перебежал на его сторону. Прошелся вдоль неработающих фонтанов. Потрогал рукой озябшую, еще не спущенную на зиму воду. Встал лицом к лицу с величественным исполином, одетым в бетон и стекло. Поздоровался. Вслух. Радостно и открыто.

Цирк сиял на куполе бегущей строкой рекламы. Пашкин взгляд выхватил несколько светящихся букв, проплывавших по кругу: «ПАШ…» Он ухмыльнулся. Цирк ответил ему, дал сигнал. Обратил его взгляд в нужную секунду. Далее он сообщал о Запашных.

– Спасибо, друг! Я понял тебя!..

Пашка открыл дверь служебного входа. Непривычно тихо. Вечер. Представления сегодня нет. Рабочий день закончился. Администрация с ее замами-самами, многочисленным штатом бухгалтерии, отделом кадров, АХО, билетным хозяйством, зарубежным отделом, рекламным, художественным, отделом формирования и прочими разъехались по домам. Репетиционники сказали цирку «до завтра» и пожелали ему «доброй ночи». Инспектор манежа последним, выполнив на сегодня все положенное, сдал ключи и отъехал в сторону дома. Обыкновенные цирковые будни…

– О! Жарких! Привет! Как сам, как родители? – Вахтеры его встретили радостно. Работали они тут не один год. На их глазах многие выросли из пацанов-приготовишек в классных артистов, в их числе и Пашка.

– Можно пройтись, подышать кулисами?

– Ты же знаешь наши новые порядки – никого посторонних!

– Да мне только на манеж и обратно. Соскучился. Не был тут уже несколько лет.

– Ладно! Какой ты, в конце концов, посторонний! Тут обещали скоро камеры поставить на всех углах – вот тогда беда. Пока их нет, гуляй. Только недолго. Вдруг кто с проверкой – враз уволят!

– Дядя Юра тут?

– Не-е, в отъезде, на съемках. Ближе к ночи вернется. Они с твоим отчимом тут часто гужуются. Друзья! Веню сюда пропускают без проблем. В знак благодарности. Он, говорят, пару раз для цирка машины ремонтировал. Все довольны. Чего он от завгара отказался? Надо было соглашаться. Зарплата хорошая, уважение. Дом недалеко.

– Помните, как у Грибоедова: «Ах, от господ подалей…»

– Это да-а. Понятно. Ну иди, поброди…

Пашка окунулся в запахи детства. Этот цирк имел запах особый, не такой, как в других. Нет, здесь пахло зверьем, как и везде. Но в его атмосфере витало еще что-то неуловимое, непередаваемое словами, что заставляло сердце сжиматься, глаза часто моргать, а кадыку вдруг не хватало места в горле.

От репетиционного манежа он прошел темным коридором на основной, где проходили представления. В слабом свете дежурных фонарей манеж выглядел сонным, а ряды зрительских кресел убегали градиентом в сумрак галерки.

Пашка потрогал барьер, прикоснулся к манежу, прошептал слова благодарности. Напоследок традиционно хлопнул дважды в ладоши. Эхо вознесло хлопки от манежа к куполу. Цирк вернул их назад, словно положил свои мягкие руки на плечи Пашки…

Он уже прощался с вахтерами, когда услышал истошный женский крик. Шел он со стороны медвежатника. В цирке просто так не кричат. Пашка с одним из охранников рванули туда…

Случилось все неожиданно. Медведь Егор бродил в просторном вольере и с нетерпением ждал ужина. Вот-вот его должен был принести хорошо ему знакомый служащий. Егор по натуре – «плюшевый мишка», ростом в два метра и весом в пару сотен килограммов. Родился в питомнике. Никогда леса не видел, к людям с детства относился, как к себе подобным. У дрессировщика их таких было четверо. Все из одного помета. Добродушные, ласковые, игривые, послушные. Юрка так воспитал. Они, пока были «щенятами», жили у него в квартире. Соседи тогда чуть с ума не посходили от их воплей. Плач медвежат не отличишь от плача человеческих детенышей. А когда в четыре горла!..

У Юрки в аттракционе все трюки контактные. Медведи с ним и боролись на манеже, и обнимались, и чего только не делали. Глаза медведей всегда светились радостью, излучали доброту. Особенно выделялся из всех Егор – редкий умница, интеллектуал. Он исполнял коронный трюк: двигал фишку по путаным изгибам лабиринта наперегонки с приглашенным зрителем из зала. И всегда выигрывал.

Медведь молодой, холеный, сильный. Егор ежедневно с нетерпением ждал, когда придет к нему его друг. При встрече прыгал от радости, аж постанывал.

Дрессировщик сам любил кормить, поить, мыть, чесать своих медведей. Реже это делал его служащий. Егор был Юркиным любимцем. Кормежка всегда начиналась с ритуала – с объятий. Егор трогательно обнимал Юрку, который находился у него в этот момент где-то в районе подмышек. Облизывал ему волосы, щеки и только после этого размыкал объятия, чтобы приступить к трапезе. Юрка садился на скамеечку и, улыбаясь, смотрел, как его мохнатые сладко чмокают, уплетают овощи и прочую вкуснятину, поданную щедрой рукой человека.

Юрка весь день ходил по цирку в рабочем комбинезоне, снимал его только перед выступлением, меняя робу на костюм в блестках. Если бы не семья, он и спал бы со своими питомцами в обнимку. Ему часто приходилось среди ночи ехать в цирк, если там возникали какие-то проблемы. Это было нормой. Цирк есть цирк.

Накануне Юрку вызвали на телевизионные съемки. Нужно было прокатить на медведях, запряженных в тройку, одну популярную эстрадную певицу. Цирковая машина доставила клетки к съемочной площадке. Порепетировали. Медведи не сразу перестали обращать внимание на суетливую толпу, на яркий слепящий свет и крикливого режиссера. Дубль за дублем…

В это время служащий должен был покормить оставшегося в цирке Егора. Ему всего-то нужно было просунуть под прутьями клетки лоток с овощами. По технике безопасности и много раз озвученному распоряжению дрессировщика служащий не имел права один входить в клетку. Даже сам Юрка, который имел многолетний стаж и опыт, всегда, на всякий случай, держал в руке тоненький стальной прут, пусть и бесполезный если что. И всегда знал, где в этот момент находится выход из вольера – мало ли, зверь есть зверь.

Иллюзия простоты общения с хищником в исполнении Юрки напрочь стерла всю информацию в этот вечер у его помощника. Он ведь тоже столько раз обнимался с Егором. К тому же медведь дрессированный. Ну кто из служащих не мечтал оказаться на манеже в роли артиста? И у многих эти мечты осуществились…

Он бесстрашно вошел в вольер, поставил лоток с едой на пол и распахнул объятия. Егор был нацелен на еду, а тут препятствие. Обман! Медведь попытался было наклониться к так вкусно пахнущему лотку, но тут его стали трепать по загривку и тянуть за шкуру вверх, озвучивая знакомой командой: «Оф! Оф!..» Он в ярости поднялся и обнял…

…Служащая другого номера шла к себе в шорную и прошла бы мимо, если бы не увидела в открытую дверь что-то лежащее в красной луже рядом с рычащим медведем. Она все поняла. Всплеснула руками. Заголосила!..

Пашка с вахтером подбежали к вольеру. Он был открыт. Медведь рявкнул, приподнялся и пошел на людей. Весь его вид говорил – он на охоте.

В Егоре проснулся хищник, он охранял свою добычу, лежащую в опилках, и был настроен смять любого, кто ему будет в этом мешать. Своим грозным рыком и яростными выпадами недвусмысленно давал понять, что он не шутит.

Он уже почти вышел из клетки. Пашка схватил валявшийся тут же длинный железный крайцер-скребок, которым служащий должен был пододвинуть лоток с пищей медведю и, при необходимости, убрать за ним. Пашка, защищаясь, выставил крайцер, как штык, и резко ударил им по железным прутьям вольера. Грохот оглушил и медведя, и людей. Егор на мгновение остановился в дверном проеме. «Только бы не вышел! Только бы не вышел!» – судорожно билось в голове Пашки. Он что было сил ткнул крайцером в грудь стоявшего на задних лапах медведя, пытаясь затолкать того назад в вольер. Медведь оглушительно рявкнул, отмахнулся. Двухметровый стальной прут пушинкой отлетел к потолку, жалобно звякнул за спиной хищника. Медведь снова рявкнул. Пашка закрыл глаза: «Всё!..»

Егор бросился назад к распростертому телу. Там его добыча. Он не отдаст!..

Время потекло вдруг медленно, сонно, вяло. Пашка, как в замедленной съемке, тянулся к двери вольера. Прошла вечность, прежде чем он ее закрыл на щеколду. Он не спускал глаз с медведя. Тот угрожающе открывал пасть, скалился и ревел. Звуки опаздывали, были тягучими, как на пластинке, которая вдруг сбавила обороты…

Вахтер в полуобморочном состоянии сидел на полу и шевелил руками, словно пытался куда-то плыть или что-то сказать. Пашка только и смог из себя хрипло выдавить: «Скорую…»

«Скорая» приехала скоро, но была бесполезной. Все закончилось еще тогда. В несколько секунд…

Пашка набрал отчима.

– Дядь Вень! Срочно приезжай в цирк на Вернадского. Тут беда. У дяди Юры беда…

…Медведь сидел, забившись в угол, какой-то растерянный, обескураженный.

Юрка держался за прутья вольера и очумело вращал глазами. Он не мог взять в толк, как такое могло произойти? Это же Егор! Его Егор! Любимец, добряк! Человек!

Тот обычно даже отвечал какими-то горловыми звуками, когда Юрка с ним разговаривал. Теперь с ним работать нельзя, никто не позволит. Его медведь познал вкус человечины…

– Юра! Пошли! Не смотри на него. Хочешь, пойдем в гримерку выпьем. Я захватил с собой, – Грошев пытался оторвать своего друга от клетки.

– Это же Егор! Понимаешь, Веня, Егор! Как же так? – Юрка цеплялся за прутья вольера и повторял одно и то же. Грошев его тащил, но он то и дело, отмахнувшись, снова влипал в холодный металл решеток.

– Егор! Как же так? Егор! Что ж ты наделал, друг? Ты же человека убил! Понимаешь? Че-ло-ве-ка!..

Венька сгреб в охапку растерянного, убитого горем дрессировщика и волоком потащил из медвежатника. На сегодня всё! Больше ничего не случится. Все, что могло, уже случилось. Следователи, прокуратура, инспекция разъехались. Для них все ясно, как божий день. Свидетели опрошены, протоколы составлены, подписаны. Тело в морге. Осталось наказать виновных…

В гримерке Грошев до кромки налил граненый стакан водки и вложил его в руки почти непьющего Юрки. Тот залпом выпил, словно воду, даже не поморщившись. Через десять минут спал на топчане мертвецким сном.

Грошев с Пашкой сидели рядом в какой-то прострации. Они повидали уже немало, особенно старший. Но подобную трагедию, вот так, лицом к лицу, впервые. Пашка смотрел на отчима и понимал, что цирк того так и не отпустил. Он опять вернулся. Таким вот образом. Словно и не уходил никогда…

Через два дня вопрос решился. Бесповоротно. Егору вынесли приговор – зоопарк!..

Юрка позвонил Грошеву: «…Тяжко! Его сегодня увезут…»

– …Юра! Не ходи туда. Слышишь! Не рви себе сердце! И ему не оставляй надежды – он чувствует, ждет! Ждет твоих шагов. Если придешь, он поймет – всё! Спасен…

Пашка с отчимом приехали на погребение. Юрка от горя едва держался на ногах. За всю его немаленькую жизнь подобное с ним случилось впервые. Ему было до обморока жаль погибшего хорошего парня. До боли в сердце любимого Егора. И совсем не жаль себя. Ни толики…

Они стояли, смотрели в разверстую пасть коричневой ямы, откуда шел озноб. Снова и снова прокручивали кадры произошедшего. Каждый видел свое кино…

Хоронили молодого парня. Доброго. Улыбчивого. Который пришел в цирк за мечтой…

…Его увозили в грузовике. Машина с тесной клеткой выкатилась со двора, где так знакомо пахло сеном, навозом, животными. В приоткрытую створку конюшни пахнуло манежем, кулисами. Слышались голоса репетирующих. Цирк оставался жить. Без него…

Медведь сидел в углу клетки, опустив лапы вдоль туловища. Глаза его смотрели на удаляющийся цирк, который все эти годы был его колыбелью и домом. Медведь плакал. Как человек. По-настоящему. Крупными медвежьими слезами. И утирался лапой, как мужик в лютом горе.

Грошев, обняв своего друга, вел его теми же коридорами, по которым тот столько раз водил своего Егора на репетиции и выступления. За ними шел Пашка. Он неоднократно видел, как дрессировщик и его медведь шагали на манеж радостные, возбужденные, в предвкушении чего-то великого, чем живут люди цирка и их животные. Теперь Юрка то и дело останавливался, вспоминал. Вот тут его Егор, помнится, заартачился, пришлось тащить на репетицию на прикормке. В этом месте полгода назад его вдруг пробило на игру. Кто видел, перепугались, решили, что медведь напал на дрессировщика. Чего только не было. Каждый метр кулис и манежа – память…

Юрку всегда уважали. И как дрессировщика, и как человека. Вот уже много лет он жил в цирке с добрым именем. За эти дни он заметно постарел. Плечи опущены, в волосах прибавилось седины. Натруженные мужицкие руки, которые вечно были чем-то заняты, теперь висели разлапистыми плетьми.

Юрка часто останавливался, вздыхал. Делал очередной тяжелый шаг. Идти было нелегко. Теперь на нем висело спудом неподъемное. Мучала мысль, не отпускала: одному теперь лежать вечно в темноте, другому сидеть в заточении. В одиночке. Лет тридцать – тридцать пять, не меньше. Пока жив. Клетка, и всё.

– Ладно, ребята, пойдемте. Помянем…

Глава шестнадцатая

– Что там у вас на Вернадке произошло? Тут мне всю плешь мои проели – расскажи да расскажи! Что я им могу рассказать, когда сам от них первый раз услышал.

– Там беда. Медведь человека… – Пашка не стал договаривать, махнул рукой.

– В новостях который день трезвонят, словно дел у них нет других. То, что для них событие, для нас… событие, конечно, но не из ряда вон выходящее. Цирк – он и есть цирк. Как там Юрка?

– С инфарктом в больнице. Егор в зоопарке. Тоскует. Неделю ничего не ест.

– Ох, уж эти герои-самоучки, лезущие в клетки без спросу. Помню, в Тбилиси уволили одного алконавта. У Луиджи Безано работал. Дядя Луик в гостиницу пошел, его дочь Альбина в это время была на учебной сессии в Москве. Уволенный ассистент решил на дорожку попрощаться со своими гималайскими подопечными. От самого несет за версту перегаром – расстроился, есть повод – прощание все-таки. Сунул руку в клетку и давай похлопывать, поглаживать медведя по боку. «Пока», – говорит! Тот с разворота его за руку и кисть в пасть. Тянет в клетку, до затылка добраться хочет. Медведи мгновенно скальп снимают с тех, кто к ним в лапы попадает. Этому дураку повезло. На его счастье рядом твой отец с Захарычем проходили. Услышали: «Пусти, гад! Пусти, гад!» Сообразили, и в медвежатник. А там уже дело к развязке. Твой отец крайцер в руки – это штука такая, знаешь, наверное, чтобы выгребать из клетки, с длинной стальной ручкой.

Пашка невольно ухмыльнулся, вспомнил недавнее, мол, слышал о таком…

– Так вот он им отбил у медведя безмозглого бедолагу. У того два пальца на руке осталось. В горячке ржет, радуется, что жив остался, вопит: «Я шофер! Мне и двух хватит за баранку держаться!» Ну, дальше «скорая» и пинка под зад. Безано под локоток и в прокуратуру вместе с инспектором манежа и инженером по технике безопасности. Таких случаев – пруд пруди… Цирк – это ведь весело! Все легко и просто. Мишки косолапые, обезьянки почти игрушечные – смешные! Люди – улю-лю, усю-сю… Фотографируются, руки протягивают. Я каждый раз съеживался, когда видел, как в антракте или перед представлением обезьянки сидели на плечах у зрителей, часто детей, и фотографировались. По большому счету это риск. Обезьяна, она паникерша. Малейший непривычный звук, и она вцепится в то, что рядом. Это и на манеже с дрессировщиками происходит, и со зрителями. Правда, слава Богу, редко. Зубы у них видел? Обезьянки… Самое страшное животное после медведя. У них трупный яд на клыках. Любой укус – страшная штука! Вплоть до ампутации. Медведя – того не поймешь, в каком он настроении. Все время нужно быть на стреме, особенно, когда он стареет. Цирк… Это еще то «веселое дело»…

Пашка поежился. Вспомнил события последних дней.

– Что, Маленькая Жара? Дал я тебе жару! Напугал? То-то…

– Дядь Жень! Я уже понял – вы любитель темку затронуть! Рассказы у вас что надо, по погоде… Можно вас попросить об одолжении?

– Денег нет! Но всегда есть в продаже свежие советы. Страна такая…

– Я не об этом. Не зовите меня, пожалуйста, Маленькой Жарой. Ну, какой я маленький! У нас в цирке так лилипутов зовут, чтобы не обижать. Во мне все-таки метр восемьдесят шесть. Из ваших уст это звучит как насмешка, к тому же в женском роде…

– Жара она и есть Жара, хоть маленькая, хоть большая. Хоть в женском роде, хоть в мужском. Я и так каждый раз вздрагиваю, когда слышу твой голос, словно Пашка вернулся с того света. Да ты, собственно, и вернулся. Полная копия! Аж страшно делается…

Пашка Жарких снова сидел посреди Старого Арбата в брезентовом кресле. Вокруг серым гулким потоком текла людская река, в основном из приезжих. У художника работы не было. Да, видимо, он сегодня и не рвался к стахановскому перевыполнению плана. Скорее, даже наоборот. Ему было спокойно. И хорошо. Напротив сидел его цирковой собрат. Пусть молодой, еще малознакомый, но все равно, как привет из прошлого…

Что есть возраст? Особенно у цирковых. Категория странная, относительная. В душе одно, в паспорте другое, в зеркале… Туда лучше, на всякий случай, не смотреть. Ну не согласна душа! Не согласна!..

Они болтали свободно, с видимым удовольствием. Так бывает в квантовой механике, согласно закону Кулона, когда в мироздании и люди притягиваются друг к другу. Почему? Да Кулон его знает…

В синем небе осенние облака гонялись за молодым ветерком. Тот, шаля, резко пикировал к земле, шевелил подрамники картин, которые арбатские художники утяжеляли каждый чем мог, чтобы картины не стали воздушными змеями и не рванули в небо к раздухарившимся октябрьским облакам. Солнце посылало людям воздушные поцелуи. Те, щурясь, шли и неизвестно чему улыбались…

– Мои вам привет передавали. Просили взять и оставить номера телефонов. Созвонитесь как-нибудь. Вам же есть что вспомнить.

– Как-нибудь, как-нибудь… – В уклончивом ответе было что-то непонятное. Складывалось впечатление, что этот человек сторонился своего прошлого и людей из той жизни. Цирковые к цирковым обычно тянутся, а тут…

Пашке хотелось хоть одним глазком заглянуть в то самое прошлое. Хоть краешком глаза «увидеть» в этом прошлом себя. Через отца…

– Дядь Жень! А вы могли бы мне еще что-нибудь рассказать об отце?

Пауза затянулась. Мхатовцы за это время успели переумирать от зависти и снова родиться, а ответа все не было. Разве свою жизнь опишешь в двух словах? И как рассказать о чужой жизни, если в собственной столько белых пятен и скелетов в шкафу…

– Мы с твоим отцом приятельствовали. Сначала даже и этого не было. Что у нас общего? Он пацан, мне за двадцать. Тогда это казалось существенным. Он служащий. Я артист. Молодой, да ранний – прима! Но вот это, как раз, для меня особенно существенным и не было, но тем не менее. Валентина на него сразу глаз положила. Вдруг. Именно это меня тогда царапнуло. Я на нее поглядывал, прицеливался. Она хоть и молоденькая, ровесница твоему отцу, но не по годам взрослая, привлекательная. За ней тогда весь «Союзгосцирк» ухлестывал. У всех слюни текли. Вокруг нее такие кадры крутились – цирковое дворянское гнездо! А тут какая-та дворняжка несовершеннолетняя из Воронежа без роду и племени. Да еще служащий!.. Захарыч за него горой стоял. Виктор Петрович, отец Валентины, тоже когда-то начинал служащим по уходу за животными. То ли вместе с Захарычем в одном номере, то ли в другом. Виктор Петрович в старике души не чаял. Были как родственники. Тут не попрешь. Пашка за компанию тоже попал в эту семью в «свояки»…

Бывший полетчик вспомнил их первую встречу. Он тогда даже не догадывался, что пройдет всего-то ничего, и они станут друзьями.

Бывает, проходит много лет, но человек помнит запахи, цвета, конкретную музыку, отдельные слова. Женька же помнил, как билось сердце человека, которого уже давно нет. Остался звук. В ладони…

…Валентина в который раз медленно взбиралась по веревочной лестнице к куполу цирка, устало перебирая руками. Партнеры сочувствующе молчали. Отец, Виктор Петрович, недовольно сопя, качался, сидя на ловиторке. Даже яркие прожекторы репетиционного света как-то съежились, чуть потускнели, виновато бросая свои лучики на хромированные детали аппаратов воздушного полета. Страхующая сетка еще покачивалась после очередного падения Валентины. Сегодня репетиция явно «не клеилась»…

– Послушай, дочка! Рано раскрываешься. Немного выжди и докрути. Не хватает совсем чуть-чуть, чтобы тебя взять. «Яму» не забывай. Двойное – это двойное!

Его делали единицы среди баб!..Я хотел сказать… – Отец неловко замялся, как бы извиняясь за «баб», но, не найдя подходящих слов и сравнений, продолжил:

– Ладно, давай еще разок. Соберись!..

Отец откинулся в ловиторке и начал раскачиваться лицом вниз. Набрав нужную амплитуду, он привычно хлопнул в ладоши, оставив облако сбитой магнезии, и коротко скомандовал: «Ап!»

Валентина оттолкнулась от помоста, мощно качнулась на трапеции, ударив вытянутыми носками купольное пространство, подобралась в уголок и тугим мячиком закрутилась в воздухе. Лишь кончиками пальцев левой руки она прошлась по цепким кистям своего отца – одного из лучших ловиторов, и, беспорядочно кувыркаясь, полетела в откос. Страховочная сетка, даже через трико, больно обожгла спину, приняв Валентину в свои объятия.

– Мимо! – тихо выдохнул Пашка, наблюдавший за репетицией.

Виктор Петрович, хмурясь, постепенно останавливал качающуюся ловиторку, разматывал бинты, предохраняющие кисти. Тем самым как бы говоря: на сегодня – всё!..

Валентина, обняв колени, сидела на покачивающейся сетке, словно в гигантском гамаке, и кусала губы от досады и боли. Дула на свои ладони, которые горели огнем от натертых и сорванных мозолей. Сдерживаемые слезы разочарования душили ее. Она потихоньку злилась – давно задуманный трюк пока оставался несбыточной мечтой. Сегодня у одного из «Ангелов» погода была явно «не летной». Партнеры по номеру успокаивали расстроенную девушку.

Помнится, он тогда сказал Валентине:

– Тише едешь – дальше будешь…

– Дольше будешь! – делая акцент на первом слове, Валентина резко прервала его. – Так что мне эта поговорка, Женечка, не подходит!

Валентина сошла с сетки на манеж и подняла голову к мостику. – Понял?

Тот, словно сдаваясь, поднял руки вверх.

– Всё! Умолкаю навеки! – он приставил указательный палец к виску. – Быджщь!.. – громко озвучил «выстрел». Театрально изобразив смерть героя, полетел с верхотуры подвесного моста в сетку и там, покачиваясь, замер.

– Ладно, «самоубийца», прощен, воскресай. – Отец Валентины скупо улыбнулся. – Сетку освободи, я схожу.

Руководитель полета, крепкий мужчина средних лет, отпустил ловиторку и, раскинув руки, спиной тоже приземлился на сетку.

Валентина только сейчас заметила Пашку, все это время стоящего в боковом проходе цирка. В ее оживших глазах заиграли лучики прожекторов и какие-то явно хитроватые, потаенные мысли.

– Иди сюда! – позвала она его. – Хочешь полетать?

Пашка Жарких нерешительно пожал плечами. Особого желания «летать» у него не было.

– Не трусь! Это легче, чем на канате у Абакаровых. Я же видела, как ты у них пробовал себя в роли канатоходца. – Валентина белозубо и по-лисьи хитро улыбнулась, – Тут совсем просто! Ну, что, разрешим ему полетать? А, папа?

– Хм, ну-ну… – Двусмысленно хмыкнув, согласился папа. Легкость этих жанров он испытал на своей шкуре.

– Я и не трушу! – пожал плечами Пашка.

– Виктор Петрович! – подал голос недавний «самоубийца» Женька. – Пусть попробует, я подстрахую.

Женька лихо по веревочной лестнице снова забрался на помост, с которого он только что падал в сетку. Махнул Пашке рукой.

– Давай ко мне, тут весело!..

…Молодые ребята, воздушные гимнасты, с улыбкой смотрели на юного парня, служащего по уходу за лошадьми из номера джигитов «Казбек», который так легкомысленно согласился познать вкус «свободного парения».

– Лонжу не забудь надеть, Икар! – Отец Вали, сам любитель розыгрышей, держал в руках стропы страховки. Пашка затянул на поясе широкий кожаный ремень, от которого отходили страхующие веревки.

– Давай к Женьке на мостик. Трапецию он подаст…

Валентина, с интересом и нескрываемым удивлением, провожала глазами неуклюже карабкающегося по веревочной лестнице новичка. Тот, часто срываясь, не попадая в узкие, то и дело ускользающие из-под ног перекладинки-ступеньки, медленно двигался к площадке подвесного моста. Виктор Петрович, вовремя успевал подтянуть лонжу, лестница вновь оказывалась в объятиях Пашки. Ободренный его голосом, шаг за шагом, он двигался к цели.

Женька на мостике комментировал происходящее:

– Внимание, внимание! Говорит и показывает Москва! До выхода человека в открытый космос остается несколько минут…

Начинающий воздушный гимнаст, поднявшись метра на три от сетки, глянул вниз и на секунду замер, переводя дух.

– Еще немного! Давай! Шайбу! Шайбу! – резвился Женька.

Рубашка на Пашке взмокла, местами вылезла из брюк. Пот заливал глаза, мешая взбираться. Вот, наконец, и мостик. Он оказался узкой полоской из хромированного металла и потертого оргстекла. Пашка навалился на него грудью, цепляясь за тонкие нити крепежных тросов. Женька подал руку, помог взобраться. С замиранием сердца медленно, но мужественно Пашка выпрямился во весь рост. Как на этом шатком мостике умещались сразу несколько гимнастов, для него было загадкой. Он не знал, за что хвататься, чтобы не свалиться вниз.

Женька вовсю веселился, шуточками пытался сбить страх у новичка. Одной рукой подтянул трапецию, другой крепко прижал Пашку к себе.

– Иди ко мне, мой суслик! В мои нежные объятия!..

«Суслик», который был на целую голову выше Женьки, глянул вниз и заметно побледнел. Во рту моментально стало сухо. Он провел языком по губам. Манеж, такой привычный и просторный, казался отсюда небольшой розовой тарелкой, а широкая страховочная сетка – узкой, в мелкие квадратики, лентой.

Пашка с трудом воспринимал смысл советов: как раскачаться на трапеции, когда ее отпустить, чтобы при сходе спиной упасть на сетку, как это делают все воздушные гимнасты. Сейчас он видел только узкую клетчатую полоску, в которую ему предстояло упасть. Но она была так далеко внизу…

Женька по-прежнему крепко прижимал к себе левой рукой Пашку, в другой держал трапецию. Под его ладонью ощутимо трепетало сердце молодого пацана. Оно молотило гулко и часто. «Хм, молодец! При всем при этом неплохо держится. Я в первый раз на мостике выглядел намного хуже…» – Женька вспомнил свое знакомство с цирковым поднебесьем…

– Держись за «палочку» и не трусь – ниже манежа не упадешь.

Назад дороги не было. Пашка поправил лонжу. Стараясь выиграть время и хоть немного убрать предательскую дрожь, постучал ладонями о мешочек с магнезией, как это делали воздушники. Приготовился. Облако порошка на мгновение закрыло манеж. Кисти рук стали сухими. Женька комично чихнул и с улыбкой подал Пашке гриф трапеции, в который тот вцепился, как хватается за соломинку тонущий в океане. Сердце Пашки заколотилось еще сильнее. Он глянул вниз и увидел, нет, скорее ощутил, насмешливую улыбку Вали.

Пашка набрал в легкие воздуха, помедлил секунду, закрыл глаза и отчаянно бросился с мостика в бездну неизвестности. Трапеция, словно гигантский маятник, качнулась из одного конца цирка в другой, увлекая за собой худое тело, вцепившееся мертвой хваткой в перекладину и во чтобы то ни стало пытающееся выжить. Дыхание у него перехватило, судорога сжала горло…

– Сход! – скомандовал пассировщик с земли, перебирая веревки страхующей лонжи. Теперь Пашкина жизнь всецело находилась в его опытных руках. Прежде чем начинающий воздушный гимнаст разжал онемевшие пальцы и понесся спиной в сетку, команда «сход!» прозвучала не менее пяти раз на разные интонации, и однажды даже сдобренная словами, которые не говорят при женщинах и детях. Пашку скорее заставили разжать пальцы, вцепившиеся в гриф трапеции, буквально стащив его лонжей. Но этого он даже не заметил…

Несколько секунд «полета» показались ему вечностью. Вдруг падение замедлилось. Жесткая сыромятина спасительной лонжи впилась сначала в спину, потом в живот, и новоиспеченный гимнаст благополучно приземлился на шею, не сломав ее и даже не повредив.

Лежа на еще покачивающейся сетке и выходя из полуобморочного состояния, Пашка услышал аплодисменты гимнастов и голос Виктора Петровича:

– Хватит лежать, герой, ниже уже падать некуда!

Нетвердой походкой Пашка подошел к барьеру и сел на него…

Бывший полетчик замолчал, возвращаясь из далеких восьмидесятых. Помедлил. Покусал губы. Потом снова загорелся, заторопился, словно не сказал самого главного. Он говорил, говорил…

Глава семнадцатая

…Матушка Серафима стояла у окна своей кельи. С высоты косогора смотрела на спящие в ночи просторы Воронежского водохранилища, освещенную фонарями линию Чернявского моста, который разделял город на берег левый и берег правый. Так поделилась ее жизнь по годам на половинки – цирковую и церковную. Вспомнилось:

Переправа, переправа!

Берег левый, берег правый,

Снег шершавый, кромка льда…

Кому память, кому слава,

Кому темная вода, —

Ни приметы, ни следа…

Не спалось. Отчаянно. До боли в сердце. Оно последнее время странно жило своей жизнью. Неожиданно взрывалось ритмом, будто птица билась о прутья тесной ненавистной клетки, словно из последних сил пыталось вырваться на волю. То вдруг затихало, ударяло в грудь слабо, с большими провалами…

Серафима осенила себя крестным знамением и открыла окно наружу, пустив свежий ветер в свое темное жилище. Внизу пронзительно пахло отцветающей сиренью. Стояла оглушающая тишина, которую нарушали лишь проезжающие вдалеке по мосту одинокие машины. В углу, перед образами, горела лампада. Язычок пламени иногда шевелился, когда едва улавливаемый сквозняк, залетевший «на огонек», робко пытался потревожить плотный сумрак стен и разбавить настоявшийся запах ладана тонким ароматом наступающего цветущего лета. Сирень…

Вдруг в памяти ярко, фейерверком: Ленинград, Марсово поле, бушующая в цветении сирень, смеющийся Пашка с огромной охапкой наломанных сиреневых веток, милицейский свисток (только в Ленинграде у постовых тогда еще оставались свистки) и они, бегущие к Дворцовому мосту. Потом они шли по мосту на Васильевский, к ее бабушке, где устроились в крохотной комнатушке, сбежав из цирковой гостиницы. Там был их «медовый месяц». И не один… Пашка на Дворцовом тогда впервые признался ей в любви. Как рыцарь благородной даме, стоя на одном колене. Их обходили, улыбались, не мешали. А потом она шла по парапету моста, словно по канату, балансируя букетом сирени, как веером. Под ней внизу кипела черная Нева. Рядом бледный Пашка, то и дело повторяющий как мантру: «Валечка! Валечка!..», готовый броситься за ней в случае чего. Милицейская машина, короткий арест, и с сиреной, с ветерком на Васильевский, до подъезда их дома. Молодость!..

Матушка Серафима поймала себя на том, что стояла, смотрела в окно и улыбалась. Сирень…

Очередная ночь была без сна. Который день. Ни одна молитва не помогала. Было ощущение, что стены жмут, сдавливают. Потолок вот-вот упадет и придавит могильной плитой.

Серафима стала глядеть в небо. Губы ее шептали покаянные молитвы. Память снова опрокинулась фрагментами кинохроники в прошлое. Ярко. Зримо. Словно не было десятков лет пропасти между «до» и «после». Для нее все прошлое было – здесь и сейчас…

Она смотрела на Большую Медведицу. Улыбалась. Увлекшись мелькающими в сознании образами, не смогла избавиться от искушения, а может, и не захотела, заговорила вслух, словно рассказывая самой себе:

– …Наша с тобой звезда!.. Во-он та, последняя в ручке «ковша». Ты называл ее Бенетнаш. Иногда – Алькаид. Третья по яркости звезда Большой Медведицы.

Говорил, что ей одиноко одной с краю – вот ты и выбрал ее себе в подруги… Вы долго были одинокими странниками во Вселенной. Она в космической, ты – в цирковой… Много раз мне рассказывал, как ночами смотрел в небо, и вы вместе грустили. И мечтали… Мне эту звезду подарил, когда мы встретились. Ты с придыханием и явным удовольствием произносил на арабском: «Бенетнаш!» С улыбкой, разбивая на два слова: «Бенет наш… Наш! И ничей другой…» Переводил это как «предводитель плакальщиц». Шутил: «Если бросишь меня…»

Предводитель плакальщиц… Ты угадал свою судьбу…

Серафима включила настольную лампу. Достала из ящика письменного стола тщательно спрятанные от посторонних глаз листки ученической тетради. То были письма Пашки. Она их берегла долгие годы. Чуть поблекшие чернила являли собой твердый мужской почерк и слегка наклоненные строки, словно буквы рвались вперед, стремились спеша сообщить что-то важное, ускользающее, как уходящее время, как чувства и любовь.

Шуршало листвою в «Нескучном саду»

В ногах отгулявшее лето.

Блеснула звездою в заросшем пруду

Сулившая счастье монета.

Созрело вино из набухшей лозы.

Наполнены Бахусом чаши.

Пылали кресты бушевавшей грозы,

Венчая иллюзии наши.

Слова обжигали горячим свинцом.

Кружилась, качалась планета.

Сомкнулись объятья терновым венцом

На ложе сгоревшего лета.

Кто счастлив, тот часто летает во сне.

Кто предан, тот… преданным будет…

Застыла смола на распятье сосны,

Пробитой гвоздями Иуды…

Остыли следы в Гефсиманском саду.

Копье заржавело Лонгина.

Мгновенья – для Рая. А Вечность – в Аду.

На сердце – полоски кармина.

– Это ты прислал мне тогда… После того как…

Ты писал хорошие стихи. Почти профессиональные. Помнится, написал грустную песню. Напевал мне ее по телефону. Даже мотив помню. Ты угадал тогда все, даже день своего ухода. Напророчил…

Кружится осень в оранжевом платье,

Сердце сжимая бульварным кольцом.

Сыплется под ноги золото счастья,

Что отложил на потом…

Первый день октября

запорошен листвой.

Первый день октября

боль разлуки пророчит.

Первый день октября

мне отмерен судьбой.

Первый день октября,

первый день октября

С сентябрем

расставаться не хочет…

Ветер листок по поребрику гонит.

Он не вернется – зови, не зови.

В осени прошлого медленно тонет

Желтый кораблик Любви.

Первый день октября

запорошен листвой.

Первый день октября

боль разлуки пророчит.

Первый день октября

мне отмерен судьбой.

Первый день октября,

первый день октября

С сентябрем

расставаться не хочет…

Осень сжигает в прощальных пожарах

Летопись памяти прожитых лет,

Пепел сдувая с ладоней бульваров,

Так и не давших ответ.

Первый день октября

Запорошен листвой.

Первый день октября

боль разлуки пророчит.

Первый день октября

мне отмерен судьбой.

Первый день октября,

первый день октября

С сентябрем

расставаться не хочет…

Судьбами Осень в рулетку играет.

Время летит с Воробьевых высот.

Ключ затерялся от нашего рая

И от Никитских ворот.

Первый день октября

запорошен листвой.

Первый день октября

боль разлуки пророчит.

Первый день октября

мне отмерен судьбой.

Первый день октября,

первый день октября

С сентябрем

расставаться не хочет…

– Первое октября… Как ты мог это почувствовать, предугадать? Пройдет всего ничего, каких-то несколько лет и… Останутся твои строки, как исповедь, как завет всем нам, живущим…

Все дальше в осень меня уносит

Опавшая листва календаря.

Блокнот листая, шаги считаю,

За все судьбу благодаря.

Несу я ношу, ее не брошу —

Возложенного на меня креста.

Пусть давят плечи злословья речи,

Исполню я завет Христа.

Чтоб жизнь прожив,

Пройдя судьбы дорогу,

Мне улыбнуться ангелы могли.

Чтобы однажды отлетая к Богу,

Легко душой толкнуться от Земли…

– Пашка-а… Как же ты бесконечно далеко от меня! Но, может, в этот миг смотришь из недосягаемого космоса на нашу звезду. И я сейчас смотрю в ночное небо с Земли туда же. В это мгновение наши взгляды в космической точке соприкасаются. Мы снова вместе. Я улыбаюсь. Слышишь, улыбаюсь! Мы улыбаемся. Не видя друг друга. Но чувствуя! Как чувствуют планеты свое космическое притяжение. Это вселенский секрет космоса. Секрет вечной жизни. Бога. Вселенский секрет Любви. Нашей Любви…

Глава восемнадцатая

После очередных гастролей Пашка решил снова зайти в гости к художнику. Его тянуло к этому человеку. Он даже не пытался разбираться в причинах. Просто в его жизни чего-то не хватало. Чего-то очень важного, что не мог ему дать дядя Веня – по сути, его отец. Отец… Это тоже было причиной притяжения…

Сегодня настроение и мысли у Пашки были светлыми и свежими, как утро после дождя. Первого в этом году весеннего дождя…

Он приехал на «Арбатскую» и был неприятно удивлен. За эти несколько месяцев его отсутствия тут произошли изменения. Он не увидел привычной таблички в торце перрона. Вместо этого над дверью во всю стену черными буквищами сообщалось: «Буфет № 11» и ниже красным «М кафе». Не было и старой дубовой двери – привета из сороковых-пятидесятых. Теперь буфетная дверь была заурядно современной. Почему «Буфет № 11»? Где прячутся остальные десять? Пашка заморачиваться не стал, с сожалением пожал плечами и направился к выходу. Станция что-то потеряла. Что-то ушло. Она то ли помолодела, то ли еще больше постарела…

Пашка набрал всякой всячины, затарился по полной. В руках он нес несколько пакетов с провизией. В Сивцевом Вражке его встретили радостным возгласом:

– Ну, сегодня будем пировать до заворота кишок! Нашим стройным фигурам хана!..

…Вновь крутилась шарманкой ручка кофемолки. Снова хрустящий звук терзаемого кофе. Уютно. Спокойно. Словно тебе шепнули на ушко: «Все будет хорошо…»

Пашка бродил по трем просторным комнатам, к стенам которых слоеными бутербродами жались картины в разнокалиберных рамах. Раздвигал их, рассматривал, ставил на прежние места. Картин было бесконечное множество. Доминировали пейзажи, жанровые картины. Портретов мало, в основном недописанные. Видимо, художник к этому виду живописи особенно не тяготел. Много картин было в стиле сюрреализма. Одну картину Пашка отставил в сторону, чтобы потом расспросить о ней.

– ДядьЖень!

С кухни раздалось:

– Слушаю, мой юный друг, страстный почитатель моего безумного таланта – в прямом смысле безумного.

– Когда вы успели столько картин нарисовать?

– В паузах между ничегонеделанием.

– И много было таких пауз?

– Вся жизнь…

В дверном проеме появился художник с кухонной тряпкой на плече. Подошел, стал рассматривать отставленную Пашкой картину. Там был нарисован летящий по небу спаниель с улыбкой и развевающимися от ветра ушами.

– Это что? – Решил уточнить мысль художника Пашка.

– Синяя птица.

– Здесь вроде как рыжая собака, похожая на спаниеля.

– Возможно. Люди не всегда видят истину. Собака летит? Летит. Значит, она в душе птица. Свободная, бродячая птица. А какого цвета надежда – кто знает? У кого-то синий. У меня вот рыжий…

– Почему рыжий?

– У нее были глаза такого цвета.

– У кого?

– У нее… – Художник отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор о птицах счастья на сегодня окончен. Пашка внутренне одернул себя, понимая – за этим стоит что-то значимое и, кажется, больное…

Художник вдруг ожил, видимо сбивая волну неприятных для него воспоминаний.

– В этом сюжете я рассказал историю, как спаниель однажды нашел яйцо, высидел его. Из яйца вылупился гусь. Гусь стал учить спаниеля летать.

– И?

– Спаниель, в конце концов, полетел.

– Очередная сказка?

– Почему же – быль.

– Собаки летать не умеют.

– Те, которые умеют мечтать, полетят. Обязательно полетят!.. В знак подтверждения своих слов дарю тебе эту картину, мой цирковой друг. Мечтай, жонглер Павел Жарких! И обязательно полетишь. Высоко и далеко…

Пашка внимательно вглядывался в изможденное лицо хозяина дома, словно пытался забраться в его душу, прочитать суть, обычно прикрытую юмором, ёрничеством, самоиронией и прочими словесными изысками.

– Вы удивительный человек! Я таких еще не встречал.

– И не дай Бог!

– Скажите, что является источником вашего вдохновения?

Художник помолчал, криво улыбнулся и, как показалось Пашке, с укором посмотрел на него. Или в себя… Повернулся к окну, где за давно немытыми стеклами висела так же давно нестираная рвань весенних облаков. Через паузу тихо добавил:

– Боль…

Повисла неловкая тишина. В доме с толстенными стенами она была особенно гулкой. Первым ее нарушил подчеркнуто бодрый голос художника:

– Та-ак! Кофе не водка, холодным не подают! Марш на кухню!..

– Дядь Жень! Пожалуйста, расскажите мне еще что-нибудь о моем отце.

– А что, тебе никто кроме меня ничего не рассказывал?

– Почему, рассказывали. Но у каждого свои воспоминания. Я слушаю, суммирую, у меня постепенно складывается и портрет, и представление о том, каким он был.

– Да разве все сложишь? Мы сами, подчас, не знаем, какие мы. Твой отец был настоящим мужиком во всех отношениях. Когда он погиб, в Курске, некоторые кумушки, особенно кумовья, судачили, кости перемывали, мол, зачем полез в пекло? Ради чего? Пытался спасти какие-то там шамбарьеры, любимый заварной чайник Захарыча из знаменитой Исинской глины, который Пашка привез тому из-за бугра, и чего-то там еще. Какая ценность во всем этом? Что, нельзя было без этого жить? Ну, ладно, один шамбарьер, говорят, самого Чинизелли, он им своих лошадей гонял. Это еще куда ни шло – история! Но какой-то чайник! Ради этого стоило жизнь отдать? Чушь!.. Они так и не поняли, что он в огонь полез не по глупости, а ради того, что было ценно и важно для другого. Его никто ни о чем не просил. Тем более Захарыч. Это было решением твоего отца… Его так и нашли с шамбарьерами в одной руке и с любимым чайником Захарыча в другой. Рядом с твоим отцом лежала собака Варька. Та, рассказывали, тащила Пашку за ворот куртки, сколько могла, пока сама не легла рядом, тоже задохнулась дымом… Для Захарыча все, что спасал Пашка, не было бесценным. Он бы Пашкину жизнь не променял ни на какие коврижки мира. Старик жил Пашкой! Дышал! Он ему был и отец, и дед, и сват, и брат. Вот его дыхание после этого и остановилось. Если тебе рассказывали – как раз на Пашкины сороковины…

Вот и какой он? Делай вывод сам. Большинство цирковых поняли правильно, остальных не в счет. В цирке, сам знаешь, всё на виду. Манеж – он круглый, за спинами других не спрячешься…

Чтобы решиться на подобное, надо иметь что-то такое в душе, чего у меня нет. И у многих нет… Надо уметь любить. Как-то особенно. И жизнь, и людей. Лично я туда бы не полез. А он это сделал, не раздумывая, не рассуждая. Вот поэтому Валентина и Света, твоя мать, выбрали не меня. Его…

Глава девятнадцатая

Пашка в очередной свой визит, которые стали регулярными, решил узнать как можно больше о жизни самого бывшего полетчика. Рисуя в воображении то время и их поколение, он невольно представлял себе своего отца в их рядах. Павел Жарких-старший – вот он! Стоит перед сыном, как живой…

– Дядя Женя! Мама с отчимом вспоминали, что вы были классным воздушным гимнастом!

– Хм, было дело… – Художник спрятал самодовольный вид, – Все относительно, друг мой. Были и не хуже меня. Некоторые даже превосходили. В ту пору было много выдающихся мастеров – Николай Сухов, Володя Ракчеев, Женя Морус, Витя Зорин, Володя Гарамов. Это только те, с которыми я дружил. Десяток еще могу назвать достойных. Каждый был хорош по-своему…

Я всегда любил дурака повалять во время представления. То к клоунам в репризы выйду, то у себя в полете что-нибудь выкину. Скучно было изо дня в день делать одно и то же. Натура артистичная, просила слова…

Помнится, однажды повеселил твоего отца. Тот стоял на излюбленном месте в верхнем проходе галерки. Смотрел нашу работу. В большей степени, конечно, на свою Валентину. Я его сразу заприметил. Валька сделала свою пируэтную комбинацию и пришла на мостик. Ах, как она это делала!.. Сначала набирала высоту, ударив в направление купола оттянутыми носками. Потом, вытянувшись струной, дав энергии с запасом, чтобы у ловитора даже не появилось мысли ее не ловить, блистательно исполняла очередной сложнейший трюк. Да, это была полетчица от Бога! Ничего тут не скажешь. Учитывая ее природную красоту и мастерство, она была Королевой воздуха без всяких натяжек и преувеличения. Возраст ее, конечно, тогда уже подходил к критическому, но она была в отличнейшей форме, в самом соку. Еще лет пять могла летать спокойно на своем недосягаемом для других уровне…

Валентина, когда приземлялась на мостик, всегда прогибалась в спине, потом кокетливо играла стройной ножкой в колене. Обводила взглядом зрительный зал и посылала воздушный поцелуй какому-то счастливчику. Каждый мужчина, сидящий в том самом зрительном зале, мог поклясться, что этот поцелуй предназначался только ему! Они невольно ерзали в своих креслах, плотоядно рычали, стискивали зубы: «Ах-х, какая женщина! Мм-м-м!..» В этот момент не одна чья-то жена посылала Валентине под купол мысленные проклятия…

Я в тот раз вслед за Валентиной сделал свои два бланжа. Пришел на мостик и в точности повторил все ее жесты. Исполнил это так по-женски и так точно, что зал взорвался аплодисментами и хохотом. Не забыл я и о воздушном поцелуе, который послал на галерку. Конкретно твоему отцу. Знал, что делаю!.. Как минимум, половина цирка туда обернулась. Все обалдели, увидев, кто там стоит. У доброй половины зрителей явно возникло предположение… На это и рассчитывал. Я по Пашкиным улыбающимся губам прочитал, как он оценил мою хохму: «Придурок!..»

Он тут же рванул с галерки за кулисы «благодарить» меня…

Ладно, все это лирика. Так уж и быть, расскажу немного о себе. Может, пригодится, как не стоит жить…

…На нас с Валентиной Главк тогда подал документы в Министерство культуры о присвоении звания заслуженных артистов. Давно пора. Столько лет в воздухе. Столько призов за плечами. Короче, дело почти решенное. Валька ходит спокойная, равнодушная. Ей это как-то… Любые побрякушки хоть моральные, хоть материальные ей всегда были до фонаря – баба самодостаточная до коренных зубов. У меня же зуд! Родители дожили – сын-то каков! Всю жизнь маялись вопросом – с какого перепоя в их семью цирк затесался? Как объяснишь, с какого? Кисти, мольберты, холсты, персональные выставки, каталоги – понятно. Ноты, клавиры, партитуры-политуры – тоже. Манежи, конюшни, полеты-залеты – это было выше их понимания. Но я уже им столько раз доказывал, что моя жизнь прекрасна и удивительна! Вот еще будет аргумент. Их устроители выставок, организаторы концертов, администраторы, критики-искусствоведы – мне фигу. Их персональные мнения почти всегда зависят от количества устроенных в их честь банкетов, лизаний блюд, и не только. Я от этого свободен! И счастлив! Особенно, когда поднимаюсь наверх, туда, на мостик, над сеткой. Здесь все зависит только от меня. Хотя бы на эти мгновения…

Хожу, делюсь со всеми предстоящей радостью направо-налево. Язык развязался. Душонка тщеславная ликует!..

Тут неожиданно пасквильная статеечка подоспела. Да еще в центральной прессе. Тогда на это серьезно обращали внимание. В ней о том, как артисты советского цирка привозят из-за рубежа, в частности из Японии, дорогую аппаратуру, автомашины и здесь по спекулятивным ценам толкают. В статье наши фамилии и имена еще нескольких артистов. Написано так, что в тридцать седьмом расстреляли бы на месте! В статье мы покушаемся на экономическое благосостояние Родины. Мы – аморальные типы, фарцовщики-спекулянты. Разложенцы! Позор советского искусства! Ату их!..

Нас в Главк. «Было?» «В общем-то, было, но совсем не так, как описано…»

Нас вышвыривают из списков на звание. Меня – за конкретные преступные деяния. Валентину – как руководителя номера, ответственного за все. Недоглядевшего, недовоспитавшего своих партнеров. Меры приняты! Отчет летит в вышестоящие органы. На полгода нас убирают из всех поездок, которых и так не предполагалось. Смешно! Хитрованы! Следующий контракт уже подписан на Австралию. Он через семь месяцев. Кто его будет нарушать?..

Все считали, что нам повезло. Ну, в общем-то, да. По тем временам так оно и было. Других сделали бы невыездными до конца дней. Нас попробуй! Мы – валюта, экономическое благосостояние той самой страны, которая берет с зарубежных импресарио бешеные деньги, а нам платит суточные.

Валентина ходит, улыбается, спокойная как удав. Она никогда за шмотки-цацки не держалась. Душа широкая, добрая, ничего не могу сказать. Вечно все раздаривала. Я же стираю зубную эмаль от злости. Мы там по три представления в день, до обмороков от усталости и голодухи, на лапше и консервах, концентратах и кашах, чтобы хоть что-то привезти. Здесь – статья о нашем непатриотическом сволочизме! Мы из-под Одессы, с Ильичевска, с таможни гоним машины, отбиваясь от бандитов и на каждом блокпосту давая взятки гаишникам, до этого заплатив все положенные налоги и пошлины. Тут – позор на всю страну! Рвачи-спекулянты! Можно подумать, мы всё это не заработали своими горбами, а украли!

Самое главное, не мог понять, откуда такая осведомленность у автора этой нашумевшей статейки? Фамилия его мне абсолютно ничего не говорила – Михайлов…

– В ту пору был у меня друг. Настоящий. Мы с ним с детства не разлей вода. Вместе в одну школу ходили, за одной партой сидели. Он теперь известный журналист. Сейчас, поговаривают, то и дело на экране мелькает, вещает о великих, которых он когда-то фотографировал. Тогда был простым фотокором «Известий». Работал и в других изданиях, пока имя не заработал. Журналист хороший, ничего не скажешь. Смазливый был такой, бойкий, чернявенький, с усиками. Бабы на него виноградными гроздьями вешались. А вот человек оказал ся… – Художник отвернулся к окну, посмотрел поверх деревьев в небо, сбивая горловой спазм. Несколько раз глубоко вздохнул, словно обеззвучил затаенные рыдания.

Зашел я, как-то тут, к одному. У него телек включен. Смотрю, сидит мой друг детства, неторопливо вещает с экрана, усы поправляет. Такой же щеголь, пижон, только совсем седой. И летом, и зимой кутается в красный шарф, словно ему все время зябко. Это он, наверное, так свою душу прикрывает, чтобы случайно не рассмотрели. Чтобы не увидели, что она у него отнюдь не белая и пушистая. Красное ему всегда шло…

Знаешь, дорогой мой Жара-два, если не хочешь, чтобы тебе однажды тоже стало холодно, очень холодно, до обморожения, заклинаю тебя, не совершай подлостей! И, главное, береги свое пространство, охраняй его! Не подпускай никого ближе расстояния вытянутой руки. Кто бы он ни был, хоть брат родной. Чтобы не получилось, как у меня…

– …У нее глаза были, как у совы. Такие же огромные. Желто-золотистые, с какой-то медно-янтарной подпалинкой. Короче – рыжие глаза…

– A-а! Я понял! – Пашка вскинулся. – Вот откуда на картине сова с зонтиком под рыжим листопадом!

– Не перебивай, дешифратор. Ты так скоро все тайны моих картин познаешь.

Пашка в прощении сложил руки.

– Совулю, то есть, Олю я встретил, когда мы в Москве работали. Была у меня одна традиция – любил я за пару часов до представления пройтись по парку Цветного бульвара. Так, для настроения, туда-сюда. Она сидела на скамейке лицом к цирку и плакала – какие-то неприятности. Мимо проходят «москвичи и гости столицы», всем по фигу. Ну, сидит девчонка, согнувшись, платочком слезы утирает, подумаешь событие…

У меня в руках букет – у Валентины день рождения. Я к плачущей.

– Это вам! Просили передать!

Она совиными глазами на меня. Я чуть в обморок не упал. Глазищи! До мошонки пробило… Носиком хлюп-хлюп, платочком по носику шмыг-шмыг. Мордашка в слезах. Края глаз опущены, ну точно, как у спаниелей…

– Кто просил передать?

– Один о-очень красивый парень.

– Где он?

– Вон…

– Где?

– Вон, летит! Неужели не видите? – Я тыкаю пальцем в афишу.

Меня, среди прочих, художник на фасаде цирка крупно изобразил, как лечу на трапеции.

– Давайте подойдем поближе, познакомлю.

Перебегаем дорогу на красный, подходим к фасаду. Я изображаю нарисованного гимнаста, вопрошаю:

– Похож?

– Не очень.

– Я Женя.

– Оля…

Посидели в «Ахилке» – так кафе прозвали цирковые. Оно было на той стороне Цветного, точно против цирка. Теперь его нет. Ели мороженое. Она уже смеялась. Вечером представление. Потом я ее провожал домой в Марьину рощу. Олю-Совулю. С глазами совы и спаниеля. Через год с Совулей поженились…

Художник сделал паузу.

– Давайка, Пашка-друг, еще заварим кофейку, что-то трубы горят!..

Глава двадцатая

Художник сосредоточенно смотрел внутрь опустевшей чашки. Словно гадал сам себе на кофейной гуще. Неожиданно прервал затянувшееся молчание, продолжая разглядывать коричневые разводы на дне.

– …Я ему оставил машину продать. Знал, у того богатых знакомых пруд пруди. С машинами тогда было тяжко. Японки в моде, хоть и с правым рулем. Мне деньги нужны были позарез. Мы тогда с Совулей родительскую коммуналку расселяли. Крутились на пупе. Это сейчас ты видишь отдельные апартаменты, а тогда здесь были Содом и Геморроя – не протолкнуться!..

Я из Японии пригнал тачку. Роскошная такая – «Тойота Марк 2». Не убитая, в отличном состоянии, несколько лет отроду. Специально брал на продажу. Почти всю японскую поездку отдал за нее.

У него доверенность. У меня уверенность. Приезжаю. Денег нет, машины нет – угнали. Разбираться не стал – друг. Глаза виноватые, вид такой же. Ладно, думаю. Заработаю еще. Месяцев через пять встречаю свою «Тойоту» у «ТАСС», который уполномочен заявить. У меня на машине приметная деталь была – едва заметная вмятина под левой фарой. Смотрю – моя! Спрашиваю водителя, откуда такое счастье ему привалило? «ТАСС» мне заявляет, мол, коллега уступил. Был в Японии, заработал на репортажах. Я ему фамилию: «Такой?» Он в ответ: «Точно! Сякой…» Мне все стало ясно…

Но я же парень, воспитанный в православии. Родители с детства многие истины вдалбливали. Первая: «Не осуждай! Не тыкай пальцем! Чтобы не попасть им в задницу. Самому себе. В переводе на библейский: «Не суди, да не судим будешь!..»»

Встречаемся. Тему эту не трогаем. Оказываю ему честь говорить на равных. Человек не должен жить в состоянии угнетенного духа. Тем более Друг, с большой буквы. Столько лет повязаны Арбатом, детством! Наши родители дружили домами…

Грабли никто не отменял. Замечательный инструмент для твердолобых, с устоявшимися детскими принципами и верой в светлое будущее. Особенно для идеалистов и романтиков, которые верят всем надписям на заборах…

– Я мечтал о сыне. Совуля о дочке. Я был бы рад любому варианту. Хотя, честно, не представлял, что буду делать, если родится девочка! Мы были в зените своих чувств. Ждали, когда это случится. – Художник вдруг посерел лицом, заиграл скулами.

– Случилось… Меня не было три месяца. Так вышло. Ехали на полтора, но гастроли продлили. Международный форум, мы призеры – гран-при! Тут же, в темп, контракт на правительственном уровне. Надо на манеже Родину защищать! Деньги для нее, родимой, зарабатывать.

Совуля осталась в Москве. В этот раз никак ее нельзя было взять с собой – такие были поставлены условия. Приказ «оттуда», с министерских облаков. Они всегда летали выше, чем мы, «Ангелы». Это тебе не сейчас, когда вы напрямую с импресарио общаетесь. Тогда всё решали за нас…

…Вернулся в Москву. Совули дома нет. Нигде нет. В Марьиной роще у родителей тоже. Те говорят со мной как-то странно, словно что-то скрывают. До этого мы жили душа в душу, приняли меня в семью на ура. Я в панике – жена пропала. В почтовом ящике письмо. Там скупо: «Прости! Не ищи. Полюбила другого…» Я в транс. В алкогольный туман. Родители мои вокруг меня «скорой помощью»…

…Через полтора года мы случайно встретились. В районе Пречистенки. В институте имени Сербского. Я там после отчаянных беспросветных запоев свою душу искал. Ей тоже помогали в таких же поисках…

Оказывается, мой друг детства тогда подкатил к ней, все скрашивал досуг моей жены, заполнял паузы в ожидании меня, как клоуны у нас в цирке между номерами. Они гуляли по паркам. Сиживали в кафе. Концерты, филармония, умные беседы. Он Яго опытный… Потом как-то пригласил домой. Подпоил. Воспользовался хмельными девичьими мозгами. Совуля так, сухое винцо, чуть-чуть. Он ей незаметно что покрепче. Понеслось… Мы мечтали о ребенке, она от друга моего задушевного аборт сделала.

Врачи сказали, что больше детей у нее не будет. Обо мне она помнила все это время. Любовь была. Настоящая. У нее совесть – тоже. Но все пути ко мне, как она решила, теперь отрезаны. Нервный срыв, психбольница. Мой друг ее ни разу даже не приехал навестить. Она после больницы к нему, он – от ворот поворот. Мол, никогда не любил, так, поигрались и хватит. Его заученная песня. Она снова в белый мрак больничных палат. На Пречистенку. В этот же институт, куда принимают без экзаменов, лишь бы по их профилю…

Ее родители меня к ней так и не пустили. Не знаю, почему. На их совести. Я бы все вернул назад. Несмотря ни на что. Видимо, Совуля сама не захотела…

…Потом я остался один. Совсем один на этом свете. Падше меня ангелов уже не наблюдалось…

Стали охотиться за моей квартирой. Явно по наводке. В подъезде однажды отмолотили, как катком проехали. Несколько ребер в хлам, сотрясение, еще всего помаленьку. Главное, заставили подумать о передаче квартиры по дарственной. Сказали, что еще придут – жди!

Я отлежался, зализал расквашенное и отбитое. Ходу к своему постоянному сотоварищу по возлиянию и задушевным беседам. Он в прошлом известный адвокат. Так, мол, и так, жить осталось всего ничего. Выпили. Он покумекал. Соорудил мне бумагу на государственном бланке с такой же печатью – старые запасы. «Теперь тебя ни одни черные риелторы не тронут – себе дороже…»

Наступил тот самый черный день с таким же цветом специалистов по чужим квартирам…

Художник сделал очередную паузу – улетел в то тяжкое прошлое. Как из тумана выплыло: вот он, нетвердо ступая, подходит к входной двери. Там продолжают настойчиво жать на старую эбонитовую кнопку. Он ждет своего сотоварища, того самого адвоката, который обещал принести опохмел. Звонок хрипит низким надтреснутым голосом. Он с трудом открывает дверь и тут же слепнет. Пространство взрывается искрами и опрокидывается в черноту. Остатками сознания чувствует, как его куда-то тащат…

…Он сидел на полу, прислонившись к холодной стене. Под подбородком щипало, там было мокро. Кисть руки, которая попыталась узнать причину влаги, окрасилась в красное – кровь. В голове гудело. Он сфокусировал взгляд. Перед ним стояли три дюжих молодца опять же в черном.

– Очухался? С тобой хотят поговорить, – Ему протянули телефонную трубку.

– Привет!

– A-а, это ты, Брут? Здравствуй, Дима…

– Узнал… Что ж, так даже лучше, не будем терять времени. Подписывай! Парни шутить не будут. Не заставляй их брать грех на душу. Будешь жить здесь же на Арбате. Тут твоих «коллег» еще много, подъездов тоже – выбирай любой. Ты ведь уже не человек, Женя! Ты алкаш конченый. Подонок. Животное. Сколько тебе осталось? Зачем тебе все это? Тут нормальные люди будут жить. Счастливо и с удовольствием.

– А ты, Дима, знаешь, что такое счастье? Ты же всю жизнь только брал! Не пробовал хоть раз дать? Это занимательно, поверь.

– Вот я тебе и даю! Шанс…

– Ладно, раз пошел такой разговор. Догадываюсь, возможно последний… Ответь мне только на один вопрос: «За что?..»

– За что-о? – На том конце трубки захлебнулись от ярости. Там вопили так, что пришлось отодвинуть телефон от уха.

– У тебя все всегда было! С детства! Велосипед, который мы просили у тебя покататься. Магнитофон, который бегали к тебе всем Арбатом слушать. Всё! А что у меня? Мама – медик среднего звена, папа – учитель литературы. Всей пользы от них – пилюли от ОРЗ и знание азов русского языка да никому ненужной литературы.

– Жаль, Дима, твой отец этого не слышит. Михаил Борисович сейчас бы крепко расстроился…

Михаил… До него вдруг дошло. Как же он сразу не сообразил!..

– Ай-яй-яй, товарищ Михайлов! А еще советский журналист!

– Нет больше никакого Михайлова, как нет и советской журналистики. Ничего больше нет! Я столько учился, царапался, пробивался и все – крохи. Ты же у нас интеллектуал, остроумец! Душа всех наших компаний. Единственный объект внимания. И художник, и циркач с именем, и жена любящая. И бабла всегда было вагон! Все тузы по жизни тебе! Ненавижу!..

– Понимаю! Ничего нового под луной. Классика жанра твоей нелюбимой литературы: Авель – Каин, Хам – Сим.

– Давай без намеков…

– Тебе до Сима, как до той самой луны! Тот порядочный человек был. Ты, Дима, Хам с рождения! Во всех смыслах.

– Зато ты теперь – Ной! У разбитого ковчега…

– Мелко, Дима, мелко… Машину мою, которую «угнали», ты продал тассовцу, я с ним имел беседу. Статейка твоя липовая лишила меня звания. Жену ты мою увел. Семью погубил. Бабла давно нет. Тело мое искалечил. Меня уже почти нет, а ты все продолжаешь завидовать?

– Значит, ты все знал… Ну, что ж, тем лучше. Все, хватит, поговорили. Подписывай! Приехали на конечную. Поезд дальше не идет. Просьба освободить… жилплощадь.

– Не получится, Дима. Это не машина, которую ты тогда продал. И не Совуля, которую ты попользовал и выкинул. У меня нет больше ничего. Квартира мне не принадлежит. Она давно арестована в пользу государства. Бумаги сейчас вручу твоим приятелям…

Художник в рассказе сделал паузу.

– Вот так это все и случилось… – Глубоко вздохнул и резко выдохнул, словно выбросил из себя всю налипшую дрянь. Улыбнулся.

– Вот так я и остался ни с чем. Но живой… Протрезвел. Оглянулся. Ни жены. Ни друга. Ни бандитов. Если они вообще были. Словно приснились…

Любые потери – это приобретения, если разобраться. Опыт!.. Из меня хороший кролик получился. Или собака. Может, даже крыса, которых препарируют. Жизнь меня, видимо, выбрала, как раз для этих опытов. Только вот наука Жизни, в моем лице, вряд ли продвинулась вперед. Мой пример никого ничему не научит. Каждый учится на своем…

Ты спрашивал как-то, что есть смысл моего творчества? Тогда я нес тебе какую-то заумную чушь. Видимо, не знал ответа. Или растерялся. Теперь скажу – только сейчас понял. Смысл – осветить души потемки. Прежде всего своей…

Лет восемь тому назад я увидел Совулю. Тут, на Арбате. Она шла с букетом из осенних листьев. Прижимала к груди. Улыбалась, как Офелия, словно была не в себе. От нее пахло недорогими духами. И одиночеством…

– Так это та картина, где…

– Да! Именно та… Угадал. Хоть я и спрятал смысл в огненном вихре.

Время все сметает на своем пути. Сжигает. Как крематорий. И любовь, и боль. И славу, и успех. Нищету и достаток. Финальная станция у всех одна – забвение. Главное – всегда оставаться человеком. Чего бы тебе это ни стоило…

Бывший полетчик смахнул со стола невидимые крошки, отряхнул руки.

– Как мне тогда удалось выжить, ума не приложу. Возможно, что терять мне уже было нечего. А может, все проще: побеждает всегда тот, кто отказывается проигрывать…

Пашка слушал рассказ художника, и его не покидало чувство, что в его жизни что-то подобное уже случалось. Наконец его осенило – Джессика! Америка. Ну, конечно же…

Пашка, как можно деликатней, вернулся к услышанной истории.

– И как поживает во всем этом ваш «друг»? – Пашка пальцами изобразил кавычки.

– А что ему будет? Он добился всего, о чем мечтал. Живет. Если это можно назвать жизнью. Внутри – гниль. С этим жить тяжко…

– Вы простили?

– Не знаю. Наверное. Пусто как-то…

Художник помедлил, словно не решаясь озвучить самое больное. Медленно, разрывая слова на паузы, тихо произнес:

– Три года назад Совули не стало. Суицид…

Пашку дернуло, ударило куда-то в сердце и мозг: «Джессика!.. Параллельная реальность! Один в один! Почти в одно и то же время!..»

Пашка встал, подошел к широкому окну. Уткнулся лбом в прохладное стекло.

– Скажите, почему в жизни людей все повторяется: события, судьбы, поступки?

Художник подошел, положил руку на плечо.

– Ты когда-нибудь видел песочные часы? В судьбе каждого из нас они присутствуют. Так вот, как их нии переворачивай – выглядят одинаково. Разница лишь в том, где песок…

Они молча смотрели через мутное стекло на серый загрунтованный холст сплошных облаков. Воображение рисовало картины их прошлых жизней. Золой…

Глава двадцать первая

– Здрасьте, дядь Жень! В гости еще пускаете? – Пашка застенчиво улыбался.

В дверном проеме квартиры его встречал хозяин с тряпкой в руках. Он активно жевал, что-то спешно доедая, словно пытался скрыть следы преступления – наличия еды в доме при ее хроническом отсутствии.

– Оу! Кто к нам пришел! – На его лице сияла вселенская радость. Потом он резко сделал грустное лицо, притворно минорно закончил приветствие:

– И опять к нам…

Отыграв миниатюрный скетч, художник снова радостно и искренне улыбнулся. Он раскрыл пошире дверь, распахнул объятия и с кавказским акцентом утвердил свое гостеприимство:

– Заходи, гостам будэщщь! Поллитру принэсещщь – хозяином будэщщь!

– Вы же не пьете!

– Знаешь анекдот, когда муж с женой пришел в ресторан, та его шпыняет, мол, чего ты все пялишься на других женщин. Он ей: «Я вот язвенник, мне много чего нельзя. Но меню я могу хотя бы посмотреть?..»

Шкварчала яичница. Шипели розовые гренки на сковороде, которые вместо лопаточки переворачивались с боку на бок хромированной ладошкой мастихина с деревянной ручкой – «А что, удобно!..» Джезва пыталась выплюнуть из своего кованого чрева вздымающуюся кофейную пену. Несколько попыток были пресечены, но стоило художнику замешкаться, и ей это удалось. Терпкий запах горелого кофе заполнил кухню. Художник открыл фрамугу. Обед удался…

Они сидели и говорили о делах в цирке, сравнивали с театром. Незаметно перешли к современной литературе и поэзии.

– Стихи не люблю. В детстве, когда у родителей собирались компании, тут их много звучало. Перекормили… Тогда такая была эпоха – лирики-физики. Кого здесь только не было, вплоть до Окуджавы. Он сосед, в двух шагах жил от нас. Если разобраться, редко встретишь действительно настоящие строки, где есть чувства и мысль. В основном или заумный выпендреж, или рифмоплетство. Я не могу толком объяснить, чего я жду от стихов, что хочу. Скорее, могу сказать, чего не хочу. Поэзия – это что-то такое… – Художник задумался. – Поэзия это… Это… Если высокопарно – то это строки с потаенным смыслом, и не одним. Оплаканные душой. Обласканные и обогретые сердцем. Настоящая поэзия, как Любовь, как Счастье – штука тихая, малозаметная. Как воздух. Но если его нет – все умирает. Как-то так, если коротко. Короче, таких стихов в последнее время почти нет!.. Впрочем, сейчас покажу тебе кое-что из стоящего. Сам поймешь.

Художник полез в обшарпанный письменный стол, покопался.

– Я тут недавно, как специально, в бумагах своих нашел. Рукой твоего отца писано. Держи, дарю!

Пашка с трепетом взял в руки страничку из тетради в клеточку. Чернила выцвели, но видно было хорошо. Он вслух прочитал:

…В прощальном комплименте рук поднятых

Оставшимся прикажет долго жить,

И поколение мое шестидесятых

Парадным строем будет уходить…

– Для себя я тогда переделал на «пятидесятых». Это мой «призыв». Твой отец чуть помоложе будет. Был…

Он стихи писал. Это мне его подарок. У Валентины много их было. Целая тетрадь. Наверняка, и у твоей матери где-то припрятано. Он, помнится, песню сочинил, на гитаре учился играть, все тренькал, мотив подбирал. Подобрал… Там красивые слова были – чего-то про осень. Но пару строчек помню хорошо: «Первый день октября запорошен листвой. Первый день октября боль разлуки пророчит…». Трам-там-там, чего-то там еще, и финал: «С сентябрем расставаться не хочет…» Не расстался. Первого октября это случилось, как сейчас помню. Валя второго уже была в Москве, оттуда в Курск на машине. Как-то так. Вот тебе и первый день октября. Который оказался последним…

Ух!.. Даже выпить захотелось…

Глава двадцать вторая

Когда Пашка получил предложение от организаторов гастролей поработать сначала в Курском, а потом в Воронежском цирках, он не сразу согласился. Заволновался…

Оказаться там, где когда-то погиб его отец, и в городе, где тот родился, жил и похоронен, для Пашки было всегда тайным желанием. Но он его не спешил реализовывать. Как-то было… Даже непонятно как.

Он в юности в разные годы бывал в Воронеже на могилах Захарыча и своего отца. Стоял у ограды, пока дядя Веня с матерью прибирались. Те с гробничек и памятников сметали хвою, обтирали их от пыли, поливали цветы. Пашка смотрел, вслушивался в себя, в свои ощущения. И… ничего не чувствовал – тишина. Странно…

После двадцати его неудержимо стало тянуть в эти места. С каждым годом все сильнее. Но он сам себя тормозил, говорил, что не готов. Это же – эпицентр! А вдруг снова не поймет чего-то, не заметит, не прочувствует. Что-то невидимое не пускало, не разрешало. Запрещало. И вот, наконец, позволило…

Курский цирк стоял тихий и улыбчивый. Он улыбался каждому, кто к нему подходил. Вокруг фонтаны, прогуливающиеся зрители, развлекательные аттракционы – центр. Десять лет он простоял с выбитыми окнами, обшарпанный, с покореженным обугленным бетонным скелетом. Людям казалось, что жизнь сюда не вернется никогда. То и дело возникали разговоры о сносе калеки-погорельца. Но спустя пятнадцать лет смех и аплодисменты снова зазвучали в зрительном зале, на манеж вернулась жизнь. Цирк опять сиял огнями, как и прежде…

Когда Пашка по приезде первый раз подошел к цирку, его объял какой-то трепет. Здесь это случилось. Здесь…

Он пытался представить, как сюда влетают пожарные машины, как бушует на куполе пламя, как отец с Захарычем спешно выводят из горящего здания лошадей. Отец снова бросается в черноту дверного проема. И не возвращается…

Пашка сделал первый шаг по лестнице служебного входа.

– Пропуск! – Вахтер перегородил дорогу.

– Я приехал работать в новую программу.

– Имя, фамилия? – Явно бывший отставник без лишних разговоров и эмоций приготовил список с фамилиями.

– Жарких. Павел. Павлович…

– Жарких, Жарких… – Вахтер повел пальцем по списку сверху вниз.

Пашка всматривался в лицо дежурного, ждал, вот, сейчас, вспомнит, вскинет брови. История с пожаром была нашумевшей. Нет, не вспомнил…

– Есть такой, проходите. Вот ключ. Пропуск в отделе кадров выпишите. Потом мы будем вас всех в лицо знать, – Он широко улыбнулся и гостеприимно показал рукой, куда идти, отошел в сторону.

Пашка быстро распаковался в гримерке, разложил реквизит, развесил костюмы. Пошел по цирку. В отделе кадров выписал пропуск. Познакомился с инспектором манежа. Прошел, как положено, инструктаж по технике безопасности, где надо расписался. Посмотрел авизо, уточнил, когда начнутся репетиции. Программу еще не составляли – не все подъехали. Можно дня три гулять смело.

Пашка немного потоптался у инспекторской. Собрался с духом. Надо идти. Туда. К конюшне. Где это, он прекрасно знал. В этих типовых «гайках-шайбах», как прозвали подобные здания цирковые, все было одинаково во всех городах. Настроили их по стране штук двадцать. Прозвали их так за оригинальную форму. Они были многогранными. Как жизнь артистов цирка…

Пашка сделал шаг, другой, потом решительно зашагал. Остановился напротив входа в конюшню. Там, впереди, в нескольких шагах от него, справа, виднелась дверь. «Здесь была шорная Захарыча…» Пашка осмотрелся. Где-то тут, в двух шагах от него, не доходя до двери, лежал тогда на асфальте его отец. Рядом собака Варька. Пашка сделал эти два шага. Присел, потрогал асфальт, погладил. Шершавый, холодный. Равнодушный. Давно остывший…

Никто ничего не помнил. Четверть века прошло. Для цирковых – это целая жизнь! Поколение! Все давно на пенсии в разных городах. Местные, куряне, те, что сейчас тут работают, вообще не в курсе. В цирке все службы новые, пришли после ремонта. «Пожар? Конечно, слышал. Но кто-чего, откуда мне знать – столько лет прошло!..»

Один посоветовал: «Сходи в городскую библиотеку. Посмотри старые газеты, может, что и найдешь…»

– …Вот вам, молодой человек, подшивка за тот год. Ищите и обрящете! А здесь статья, которая вышла много позже. У нас, слава Богу, каталогизация, по компьютеру нашла, а то пойди, отыщи… – Женщина положила на стол стопку прошитых местных газет и стряхнула с рук пыль времен. Пашка стал листать…

…Руки его тряслись. Он нашел совсем короткую информацию о сгоревшем цирке в том далеком году двадцатипятилетней давности! Сейчас Пашкины глаза метались по строкам той самой статьи, о которой говорила библиотекарша.

«Четыре часа ада: пожар в курском цирке»

В здании курского цирка наконец-то начались ремонтные работы. Примечательно, что в этот же день десять лет назад случился страшный пожар. Корреспонденты «ДДД» встретились с пожарными, тогда тушившими пылающую арену.

Противогазы снимали вместе с кожей.

О трагедии 10-летней давности говорят так, словно она была вчера: «Это не забывается». «Пожар начался в 19.50, и лишь в 20.08 вызов поступил на пульт дежурного службы “01”, – рассказывает полковник Александр Устинов – бывший начальник пожарной части № 8. В цирке решили выровнять полотно манежа. Вроде на предыдущем выступлении лошади спотыкались. Чтобы покрытие не скользило, ремонтники размягчали каучук, используя гремучую смесь: бензин, растворитель… Манеж вспыхнул моментально. Начали гасить сами, но не справились. Огнетушители не помогли, стали разматывать пожарные рукава. Но они были неправильно скатаны, из-за спешки их перекрутили – вода не поступала. Поняв, что самим не справиться, вызвали помощь. Как докажет следствие, рабочие были пьяны, да еще курили во время работы».

Был объявлен повышенный уровень сложности, прибыли пожарные части всех округов Курска. Огонь тушили 10 основных расчетов, подогнали 2 автолестницы, спецтехнику… Как часто бывает, возникли проблемы с водоснабжением. Пришлось устанавливать пожарную насосную станцию на реке Тускарь.

«Я был в числе первых, кто прибыл по вызову, – говорит начальник смены, подполковник Эдуард Мурза. – Вся площадь около цирка была в дыму. Когда вошли в здание, стояла плотная черная завеса. Фонари не помогали – в нескольких сантиметрах луч света упирался в стену дыма. Пришлось даже передвигаться по-пластунски». Пожарные натолкнулись на тело мужчины с собакой. Видимо, он пытался выбраться из здания, но из-за дыма не успел и задохнулся.

«В зрительном зале горел не только манеж, но и кресла, – продолжает Эдуард Станиславович, – Каучук на арене нагрелся и стал взрываться. Горящая резина полетела в зрительный зал – отсюда и огромная площадь пожара. Кстати, цирк тогда горел второй раз. Первый пожар быстро потушили, а второй обернулся трагедией. Еще один факт: за пару недель до этого «Госпожнадзор» проверил здание и выдал предписание о приостановке эксплуатации».

Пожарные вспоминают, как от высокой температуры деформировалась обшивка купола. Дюралевые листы, светотехника, прожекторы летели вниз. «Один софит упал на голову нашему коллеге, от травмы спасла каска», – говорит Мурза. Минимальная температура пожара – 800 градусов. Сколько было в полыхающем цирке – сказать никто не берется. «Кромешный ад, – делится воспоминаниями полковник Устинов. – Маски прилипали к лицу, противогазы снимали вместе с кожей». От огня докрасна раскалились и деформировались металлоконструкции. «Мы их резко не охлаждали, все делали постепенно, – вспоминает огнеборец. – Оказалось, поступили правильно, здание не рухнуло. Поторопись мы, купол просто сложился бы».

Пожар тушили 4 часа. Параллельно эвакуировали людей и животных. «Далеко не все цирковые слушали наши команды, – говорят собеседники, – Пара дрессировщиков бросилась в дым. “У нас там собаки”, – кричали на бегу. Мы за ними – задохнутся же! Кое-как поймали, вывели на воздух».

Начальник караула пожарной части № 7 Андрей Черкашин 10 лет назад был сержантом. «Помню, в половине восьмого вечера поступил вызов на тушение пожара в подвале дома по улице Овечкина, – вспоминает он. – Через полчаса новое сообщение – горит цирк. Еще удивились: только проезжали мимо, все спокойно. Помню, спасли мужчину и женщину – они просили о помощи, стоя в окне второго этажа. Осматривали вагончики, стоящие около цирка. Зашел в один – слышу хрип. Женщина-лилипут, видимо, спала, когда начался пожар. Еще немного – задохнулась бы».

Спасти удалось не всех животных. «Обезьянам не смогли помочь. Клетки, в которых они сидели, были намертво закручены болтами, – вспоминает Александр Устинов. – Погибло несколько собак, попугаи. Удалось вывести лишь лошадей из загона».

Через несколько месяцев в Курск приехала московская экспертная комиссия. Она высоко оценила работу наших пожарных. Более того, этот случай включили в учебники и рекомендации по пожаротушению…

Пашка упал на газеты лицом. Плечи его сотрясались от беззвучных рыданий. Он только что побывал там. Он был рядом с отцом. Он все видел своими глазами…

Глава двадцать третья

…Пашке нестерпимо захотелось съездить в Воронеж на могилу к отцу и Захарычу. Скорее, еще больше к тете Вале, к матушке Серафиме. Пашке все-таки хотелось проникнуть в тайну тех давно минувших дней. В перипетии прошлого его семьи. Сокрытое ушедшим временем его волновало, периодически бередило душу. Особенно когда цирковые старожилы начинали рассказывать о его отце и воздушном полете «Ангелы». О той самой Валентине, которая теперь жила в монастыре. Что побудило? Как на такое можно было решиться в наше время? Это какие чувства должны были обуревать отцом и этой женщиной? Где в этой истории место мамы, дяди Вени? Как они жили, что чувствовали?..

Пашка понял, что в этот раз поедет в Воронеж один. Чтобы никто не мешал. Он хотел настроиться на невидимую волну связи с отцом. С тем самым неведомым Захарычем, что был притчей во языцех в их семье все эти годы. Посмотреть теперь уже не глазами юнца на эту роковую женщину в жизни его отца. Он не собирался быть им ни судьей, ни прокурором. Теперь он сам вступал во взрослую жизнь, полную таинств, будущих эмоций и переживаний. Настал его час! Он хотел понять. Почувствовать. Предугадать…

…Весна сюда пришла буйная. Черноземный край с великим удовольствием купался в россыпи лучей южного солнца. Щедрое светило пригревало землю как-то радостно, с азартом. Теплый ветер шевелил Пашкины волосы.

Он вслушивался в тишину погоста, в тонкий эфир двух могил, загадочных, с таинственным прошлым, недоступным его сознанию, звенящих лишь тонкой струной генетической памяти. Пашка вслушивался, ждал, что вот-вот начнется диалог с отцом. Он, наконец, услышит. Откроется тайна его жизни и смерти. Обстоятельства последней он давно знал. Но каким был его отец, как жил, что чувствовал, о чем мечтал, кого по-настоящему любил – вот что хотелось познать. По существу, глядя на портрет отца, он хотел открыть себя – кто он, какой?..

Могилы отца и Захарыча представляли собой квадрат кованой черной ограды, которую окружали старые высоченные сосны. Две гробнички, укрытые ковром рыжей смоляной хвои. Цветы, цветы…

Тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием розовых стволов от налетавшего ветра со стороны сонного Дона. Терпкий запах хвойного леса. Два полированных гранитных памятника. На одном древняя фотография в овале, где улыбается лихой чубатый казак. Дата, фамилия. Ниже рисунок приоткрытого в ножнах боевого клинка. Захарыч… На другом искусная гравировка. Портрет. Красивый лик молодого парня. Жонглерские кольца, летящие с рук, которые в конце превращались в птиц, устремленных к солнцу. Отец…

Могилы были ухоженными. Чувствовалась заботливая рука близкого человека. Все эти годы постоянно за ними следила Валентина. Она и монастырь выбрала в Воронеже, только чтобы быть всегда рядом. Хоть так…

Валентина первые годы, с благословения игумении, имела возможность на несколько часов покидать стены монастыря, чтобы в праздники и годовщины убираться на могилах Павла Жарких и Никиты Захаровича Стрельцова. Ее Пашки. И Захарыча – человека, которого она знала по цирковой жизни со своего рождения. Той жизни. Далекой. Давно прожитой…

…Матушка Серафима, игумения Алексеево-Акатова женского монастыря, дотронулась до его лица и тут же отдернула руку, словно обожглась – забылась!.. «Да не возлюбиши ниже отца, ниже матерь, ниже братию, ниже коего от своих, паче Бога…»

Глаза ее с жадным трепетом и сокрытой болью рыскали по лицу Пашки, находя знакомые черты и отметая лишнее. Последний раз они виделись лет семь назад. Тогда она еще была простой монахиней.

Сейчас перед ней стоял молодой статный мужчина. Пашка возмужал, вытянулся. Полная копия Павла-старшего. Все эти долгие годы монастырской жизни монахиня Серафима пыталась заглушить память, желания. Воевала с собой. Ждала… Ум противился, а Душа жаждала и ждала невероятного. Увидеть своего Павла снова. Хоть на секунду, на крохотное мгновение!.. Кажется, дождалась… Грех? Искус? Кто ведает – слаб человек… Любовь – Великое Таинство, неподвластное человеку, его разуму. Безграничное в своем определении и ощущении. Всепобеждающее…

– Пашенька! Паша… – Она смотрела на него, но явно видела другого человека. Подбородок ее задрожал, но она справилась.

– Господи! Как же ты похож на своего отца! Тот же мягкий баритон, те же интонации, построение фраз! Движения… Ты же его никогда не видел!.. Велик Господь!..

Пашка смущался под пристальным взглядом монахини. Чувствовал себя как на исповеди, к которой не был готов.

Он, вдруг, понял, зачем приехал. Ему нестерпимо захотелось поведать матушке Серафиме обо всем, что наболело за эти годы, что мешало жить. Подчас о глубоко личном. И он говорил, говорил, о прошлом, о настоящем. Попытался было завести разговор об отце, но, увидев враз потемневшие глаза Серафимы, осекся, сменил тему.

– Ты так молод! На плечах еще ничего не висит спудом, кроме ангелов. Жизнь твоя только начинается. Постарайся, душа моя, не совершать ошибок, на исправление которых может не хватить времени. Я их в своей жизни сделала предостаточно. Тяжкий груз… Но это был мой путь. Путь странный, туманный. Путаный. Лукавый водил, а Бог направлял, спасал. Это был путь к самой себе. У каждого он свой…

Преподобный Иосиф Исихаст научал: «Не ищи в своих скорбях утешения у людей, и получишь утешение от Бога…»

Жизнь, Пашенька, – шарик жонглера, который взлетает под купол, попадает в ослепивший тебя луч световой пушки и исчезает. Возвращается из темноты, когда не ждешь. Нам кажется, что все всегда случается неожиданно. Это не так. Ты – жонглер, знаешь: криво бросишь – криво и прилетит… Главное, поймать тот самый шарик, чтобы он не пролетел мимо рук твоих, как и твоя жизнь…

Пашку поражала красота зеленых глаз монахини. «Как у Маюши!» – мелькнуло в его мозгу. Ни с чем подобным он больше не мог сравнить, потому что ничего подобного никогда в своей жизни не видел, кроме как у своей кошки. Глаза Серафимы так же притягивали, манили, топили в своих потаенных глубинах. Он понимал, что неприлично пялиться на взрослую женщину, тем более монахиню, но ничего не мог с собой поделать. От этих глаз на светлом лике, обрамленных черным монашеским апостольником и высоким клобуком, невозможно было оторваться. «Да, папа… Понимаю теперь тебя…»

– Тетя Валя!.. О-о! Мм-м… Что я несу! – Пашка засуетился, не зная, как выпутаться из щепетильной ситуации. – Простите! Матушка Серафима! – Пашка потерялся, смутился из-за возникшей неловкости. Дома ее все продолжали звать Валентиной.

– Давно так меня никто не называл. Уже стала забывать… Что ты хотел спросить, душа моя?

– Даже не знаю, удобно ли?

– Говори.

– Вас там, – Пашка кивнул за ограду, – до сей поры вспоминают. Равного «Ангелам» воздушного полета в цирке нет и сейчас. Такое рассказывают, какой вы были, аж не верится! Почему вы так рано ушли… в монастырь?

Матушка Серафима задумалась, немного помолчала. Отвела глаза в сторону.

Всплыли кадры прошлого. Неожиданная смерть ее отца Виктора Петровича. Сотни людей на похоронах мастера манежа – великого полетчика. Моментально постаревшая, какая-то скукожившаяся мать среди толпы. Странная любовь родителей. Любовь кинодивы, блистательной театральной красотки-сердцеедки с артистом цирка. Какая-то израненная любовь, исковерканная, больная, растянувшаяся на всю их жизнь. Жизнь порознь. Мать – известная артистка театра и кино, с именем, с которым выросло не одно поколение, как-то вдруг, в одночасье, после тех похорон, перестала сниматься, бросила все роли в театре. В дверном проеме богатой квартиры – в смятых тапочках, непричесанная, с бокалом в руке без изящного маникюра и привычных драгоценностей на пальцах… На ее похороны пришли лишь трое старых поклонников. Она пережила своего бывшего первого мужа всего на полгода… Вслед Пашка с Захарычем. Ее Пашка…

– Почему… – Матушка Серафима повторила вопрос, думая, как ответить. – Господь призвал… Здесь теперь мои ангелы – сестры.

– Я обратил внимание, какие тут у всех красивые лица!

– Не у всех. И тут люди разные. У каждого на лице и в глазах отблеск Души. Красивое – красивым. Всё по делам, по поступкам. По вере…

– Трудно живется? Тут…

Она снова помедлила с ответом.

– Люди есть люди… Тут фронт, передовая. Здесь за нас сражается не только войско небесное. Лукавый тоже неутомим… В Евангелии есть рассказ о Марфе и Марии. На примере их жизни Господь показывает два пути спасения – мирской и монашеский. Оба благословенны Богом. Спастись можно и в миру. Погибель найти и в монастыре. Жизнь инока полна блаженной радости, утешения от Господа, но и скорбей хватает. Главное, каждому человеку найти свое место в этом мире и обрести Бога…

– Что-нибудь нужно? Вам, сестрам, монастырю? Я скоро вернусь из поездки, будут деньги.

– Спасибо, душа моя! – Она скромно, но как-то ослепительно улыбнулась, словно солнце выглянуло из тяжелых весенних облаков. Из-под темного среза клобука полыхнули изумруды чистой воды. У Пашки снова ёкнуло сердце: «Ох, папа! Понимаю тебя. Ох, понимаю!.. Кем же ты был, если такая женщина добровольно ушла из-за тебя в заточение!»

– Спаси, Господи! Всего у нас вдоволь. Одежда есть, живем не впроголодь. Главное, есть время на молитвы, на Спасение. Храни тебя Господь, добрая душа! Поезжай с Богом! Ангелов в дорогу! В добрый час!..

Матушка Серафима долгим взглядом смотрела на него, держась за наперсный крест, словно не могла наглядеться. Вздохнула, благословила, перекрестив красиво сложенными пальцами. Долго еще стояла, смотрела вслед, пока Пашка не скрылся за монастырской оградой…

Глава двадцать четвертая

Пашка в обычной жизни для многих казался сдержанным, подчас замкнутым. Эмоции свои не демонстрировал, всё носил в себе. Он словно постоянно ждал от жизни какого-то подвоха, неожиданного удара. Когда же попадал в привычную для себя атмосферу близ солнечного круга цирковой арены, где бурлила молодая жизнь, он чувствовал себя защищенным. Мгновенно преображался, оттаивал душой, становился неудержимо остроумным, озорным на слова и действия…

– Пал Палыч! Вас к директору! – Хорошенькая секретарша местного цирка Любочка подошла к манежу, на котором вовсю шли репетиции. Сделала глазки, стрельнула ими, рассыпав карие искры. Пал Палыч Жарких изобразил попадание.

– Прямо в сердце! Что ты со мной делаешь, Люлю! – он прижал руку к воображаемой ране на груди. – Эх! Где ж мои семнадцать лет?.. – Он пропел известную строку, вложив животрепещущий вопрос в собственное местоимение.

– Мне уже восемнадцать! Неделю назад исполнилось.

– Да ладно! Выглядишь на целый месяц моложе! Значит, Люлю, к тебе уже можно приставать? – Глаза Пашки стали как у матерого мартовского кота.

– Дядя Паша! Вы для меня уже старый!

Тот вскинул брови! Ничего себе! Дожил! «Дядя Паша»!.. После такого жизнеутверждающего дамского перла тестостерон испарился, словно его никогда и не было! Опустились не только руки…

– Э-э, Люлю! Не надо ля-ля! Мне всего двадцать шесть! Слышишь? Всего! А тебе – восемнадцать! Уже! Так кто из нас старый? Хм, «дядя»!.. Ну ты, старуха, даешь!..

«Люлю» кокетливо хихикнула. Еще раз бросила горсть янтаря своих очаровательных глазок.

– Отложите свои колечки и – к нам, в приемную. Поторопитесь! Шеф ждет. Ворчит! Сегодня ему досталось от московского руководства. Не попадитесь под горячую руку… – Любочка ослепительно улыбнулась, на прощание махнула подолом длинной расклешенной юбки. На манеже воцарились тишина и бездействие. Все взоры были устремлены на юную прелестницу. Она, покачивая бедрами, уходила, окутанная тайной своей молодости, постепенно исчезая за форгангом в сумраке кулис, как субмарина стратегического назначения в загадочных морских глубинах…

– Жара! Ну что в тебе бабы находят такого, чего нет во мне? – Тридцатидвухлетний эквилибрист Витька Рогожин, по прозвищу Веселый Роджер, многолетний приятель Пашки, с наигранной завистью стал вопрошать с высоты своего двухметрового пьедестала. Он только что закончил трюковую комбинацию на руках и сошел с тонких хромированных стоялок на прозрачную площадку из оргстекла. Мышцы его играли рельефами. Развитый торс живописно распирал облегающую футболку – красавец, мачо!..

– Не-е, ну в самом деле, чего они к тебе липнут, как пчелы к клеверу? – Витька своим вопросом пытался привлечь внимание всех, кто был в этот час на манеже. Намечалась интересная тема для очередной мужской дискуссии…

– Витя! Вы, стоечники, всю жизнь кверху… кхм, кхм… Каблуки куполу показываете. Мы же, жонглеры, крепко стоим на ногах. Кого выберут? Я-то – вот он – подходи, обнимай! Пользуй. А до тебя поди дотянись! Ты же все время на высоте… Роджер! Спускайся! Тут и обретешь свое простое земное счастье. А так до старости не женишься! Хочешь, научу жонглировать?

– Нет уж! Лучше вы к нам!

– Понятно! Человека иногда тянет наверх только для того, чтобы плюнуть на тех, кто внизу… – Пашка лихо крутанул пропеллером жонглерское кольцо и забросил себе на шею.

Витька, известный краснобай, вечный соперник Пашки по каламбурам и игре словами, наморщил лоб, напрягся, чтобы оформить свою неотразимую сентенцию как контраргумент. Собрался с силами, чтобы дать бой, но сегодня был не его день. Тем не менее диспут дошел до кульминации, и теперь, как водится в цирке, надо было что-то исполнить на «da capo». Публика ждала! Рогожин не нашел ничего лучшего, как подытожить свое выступление вычурной банальностью.

– Как утверждают древние философы: «Vita brevis, ars longa!». Что в данный момент в моем вольном переводе значится как: «Гусь свинье – не сотоварищ! По жанру!..»

– Ну тогда, мой уважаемый сотоварищ, я – полетел!.. Искусство, как ты верно подметил, – вечно! Оно подождет. А вот директор ждать не будет – жизнь, увы, коротка!..

Под смех своих коллег Пашка, изображая жонглерскими кольцами взмахи крыльев, устремился с манежа в приемную цирка. Витька, стоя на своем пьедестале, как Ильич на броневичке, вскинул руку, с улыбкой и восхищением картаво констатировал:

– Победила – молодость, товарищи!..

Цирк жил своей будничной жизнью. Он был полон звуков. Кто-то из оркестрантов выигрывал пассажи на трубе, и все никак не получалось. Музыкант вновь и вновь упорно долбил упрямые ноты. В столовой гремели тарелками. Костюмерши спешно пронесли мимо Пашки новые портьеры куда-то в сторону начальственных кабинетов. Где-то пахло свежей краской. Завпост цирка писклявым тенорком умолял маляров экономить: «Всего-то две баночки!..» Уборщицы гремели ведрами. На конюшне кто-то невидимый кого-то невидимого громко материл. Тот отчаянно огрызался. Там чего-то с грохотом передвигали…

Жорик, довольно посредственный клоун, к тому же с грешком любителя употребить при случае все, что горит, появился из-за угла, как известный персонаж из табакерки. Выглядел он приблизительно так же. Жорик пару раз в месяц, стабильно по будням, по меткому выражению его партнерши и жены Натальи, «уходил в штопор». Слава Богу, это никак не отражалось на работе – представления шли только по субботам и воскресеньям. Отражалось все это исключительно на печени и лице клоуна, где была видна вся его биография. Сегодня там заметно просматривалось «после вчерашнего»…

Жорик едва не сшиб Пашку. Тот еле успел отскочить в сторону.

– Стоять! Почему ходим без мамы? Ты чего такой вздрюченный?

– Да-а, поцапался с директором! – Жорик обреченно махнул рукой.

– Под конец гастролей?

– Эта сволочь не хочет оплачивать Наташке больничный! Говорит, это не производственная травма. Мол, дома сломала, значит – бытовая. А я знаю, что если за час до представления или через час после – это производственная! Один инспектор мне когда-то объяснял. А директор мне: «Меньше пить надо!» Придурок! Наташка крепче кефира ничего не употребляет!..

– А что сломала Наташка? Твою судьбу? Это она может!

– Ногу!

– Ух, ты! Когда?

– Да еще неделю назад.

– Надо же, не знал.

– Если бы знал, я начал подозревать, что ты ее любовник.

– Ну и подозревай, кто тебе мешает. Кот за дверь – мыши в пляс! Даже на одной ноге. Наташке привет!

– Да иди ты!..

– Иду. Не провожай!..

…Они встретились в длинном коридоре, который вел к кабинету директора. Она шла, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, как бывалый моряк. Пикантное сердечко ее полных ягодиц, словно тесто из квашни, рвалось из обтягивающих джинсовых брюк и проявляло все признаки жизни. Оно колыхалось, билось, пульсировало. Было полное ощущение, что обе половинки дразнили, кривлялись, подмигивали, улыбались, манили, ни на секунду не позволяли отвести взгляд заинтересованных. Хотя заинтересованной, скорее, была она одна…

На звук шагов за своей спиной она обернулась, ярко накрашенный рот расплылся в улыбке, как блин на сковородке. Великовозрастная, но отчаянно молодящаяся Людмила Михайловна, главбух местного цирка, которую все звали Люси, остановилась, перекрыла дорогу, как баржа на отмели реки во время засухи. Придвинулась к Пашке на опасное расстояние, обдала облаком приторных духов и заговорила грудным бархатным голосом, шедшим откуда-то из недр жаждущей плоти. Она изо всех сил старалась быть обворожительной и сногсшибательно оригинальной:

– Мой юный друг! Я постоянно любуюсь вами на манеже. Вы ослепительно молоды и бессовестно талантливы! Есть ли хоть что-то, в чем вы не талантливы? – Люси облизала взором Пашку сверху вниз, многозначительно задержалась на пряжке его ремня. Медово улыбнулась и поиграла глазками. Она сейчас напоминала фокстерьера с высунутым языком и мельтешащим в нетерпении обрубком хвоста. Пашка собрался:

– Есть! Я не умею свистеть!

Люси потянула носом и с блаженством выдохнула:

– О, какой парфюм! Франция?

– Она самая… – Пашка мысленно хмыкнул: его лосьон для бритья был оценен по достоинству.

– Юноша! Вас не целовать, вас нюхать надо!

Пашку слегка передернуло. Он криво улыбнулся, представив себя сейчас после многочасовой репетиции… Людмила Михайловна это поняла по-своему. Попыталась придвинуться еще ближе, отвоевав оставшееся пространство. Пашка хотел было сделать шаг назад, но не тут-то было! Она успела ловко засунуть свой указательный пальчик за петельную шлевку его брюк. Он почувствовал, как она потянула его на себя. Он невольно уперся в мощную бухгалтерскую грудь без шансов двинуться назад, словно оказался на так называемой «местной лонже», что страхует от падений некоторых воздушных гимнастов.

У этого, некогда грозного, флагмана флибустьерского флота плотской любви было еще полно пороха в погребах, заметно отсыревшего, но при определенных условиях готового воспламениться. Не хватало лишь артиллериста, любого, пусть самого захудалого. Люси была согласна даже на пиротехника, прежде чем ее корабль поведут в док на утилизацию.

– Людмила Михайловна, э-э… – начал было Пашка.

– Ну что вы! Для вас просто Люси! – Она в очередной раз его будто лизнула, теперь уже в лицо. Пашка невольно отпрянул.

Мимо них прошел угрюмый плотник с листом фанеры, осуждающе зыркнул, бурча себе под нос. Пашка едва расслышал:

– Не цирк, а бордель какой-то! Люси, Люлю! Лулу-Жужу… Сучки драные!..

Пашка сделал неожиданный антиабордажно-противозачаточный пируэт, загнутый пальчик Люси выскользнул из-под шлевки, «лонжа» отцепилась. Он послал воздушный поцелуй оторопевшей Людмиле Михайловне и скрылся в спасительной приемной директора цирка.

– Тук-тук-тук! Позвольте?..

Директор сидел, перебирал бумаги с озабоченным лицом.

– A-а, Жарких, входите, входите… – Тон руководителя местного цирка не предвещал ничего хорошего. Пашка улыбнулся, он догадался о причине вызова и теме разговора: «Ну-ну…»

– Как вы себе представляете перспективу наших дальнейших отношений? – Директор, ставленник Главка, молодой управленец лет сорока, исподлобья взглянул на вошедшего.

– Обнимемся, расцелуемся. Если захотите, выпьем шампанского, и вы меня проводите на самолет.

– Ну, это вряд ли. Скорее вы, молодой человек, заплатите цирку неустойку. И приличную. Вам еще неделю у меня работать по контракту.

– Я у вас не работаю. Мой контракт частный, подписан с моим прокатчиком, который проводит у вас гастроли. Он в курсе, что нам с Роджером, м-мм, Рогожиным нужно быть в Майами к концу этого месяца. С начала мая у нас там уже репетиции нового шоу, потом работа на круизном лайнере. На этих условиях мы сюда и ехали. Так что – извините…

Директор сменил декорацию. Голос его теперь стал просительным, лицо приветливым. Он прекрасно понимал, что рычагов давления на молодого жонглера у него нет. На Рогожина тем более – тот иностранный подданный. Во всяком случае, у того грин-карта.

Пашка уже давно был «ничей». В «Росгосцирке» никогда не числился. Когда директора московского цирка на проспекте Вернадского, друга его родителей и Пашкиного персонального ангела-хранителя Леонида Костюка потихоньку с почетом «ушли», ушел оттуда и Пашка. Теперь он работал, как модно сейчас говорить, фрилансером, свободным художником, подписывая выгодные контракты на своих условиях.

– Вы понимаете, что программа лишится двух номеров! И каких! – В голосе директора появились нотки наигранного ужаса и липкой лести. – Где я возьму жонглера экстракласса, дважды лауреата лучших международных конкурсов? И эквилибриста – солиста цирка «Дю Солей»! Где?

– Это я вам обеспечу. Замена будет достойная, не хуже нас. Парни уже в поезде. Завтра будут.

– Ну зачем вам какой-то корабль? Чего вы там не видели?

– Зеленого луча…

– Вам в цирке лучей не хватает? Я вам организую любой: и зеленый, и серо-буро-малиновый, и сиреневый в крапинку! У меня аппаратуры под куполом на десяток миллионов!..

– Такого не организуете.

– Что еще за луч такой?

– Жюля Верна читали? «Зеленый луч»?

– Не читал. Что там особенного?

– Ну, как вам сказать… Редкое оптическое явление на море. Кто его увидит, будет счастливым всю жизнь.

– И ради этого на край света? На полгода в океан? Вы сумасшедший? Или вы настолько несчастный? А если не увидите?

– Что ж, могу и не увидеть. Но сидя в кабинете, не увидишь его точно…

– Ну-ну! Продолжайте жить в мире грез и заблуждений, молодой человек! Желаю удачи! Не задерживаю…

Глава двадцать пятая

Пашка закончил гастроли на неделю раньше. Ему с эквилибристом Витькой Рогожиным вскоре предстояло лететь по контракту за рубеж. Жизнь артистов цирка – она такая…

Все это время душа Пашки рвалась на Арбат. Хотелось увидеть художника. Поговорить. Хоть минуту. Впереди полгода разлуки…

– A-а, Маленькая Жара! С утра пораньше! Ой, прости, опять я за свое. Конечно же – НёмаленькаяЖараМетрВосемьдесятШесть!

Пашка отметил про себя реакцию художника на слова. Тот в мгновение ока нашел, куда определить параметры когда-то озвученного им роста. «Надо же! Не забыл!..»

– Проходи, дорогой, рад тебе! Ух ты, торт! «Прага»! Мой любимый! Сейчас будем кофе пить. Не разувайся, слуги сегодня паркет не натирали…

Они неожиданно для себя самих приобнялись. Синхронно смутились. Чтобы замять обоюдную неловкость, Пашка, передавая торт и пакет с едой, задал банальный, приличествующий случаю вопрос:

– Как дела? Чем занимаетесь?

– Натягиваю на себя время, примеряю старость…

Пашка потоптался в коридоре, но решил все же еще немного побыть в этой удивительной квартире, где царила какая-то особая аура.

– Дядь Жень! Я ненадолго. Вечером самолет, надо еще собраться.

– И куда путь-дорога в этот раз?

– Летим в Майами. Там репетируем три недели. Потом в Европу, в Германию. Оттуда на новом круизном лайнере в Роттердам, потом в Англию. На закуску через всю Атлантику опять в Штаты, в Нью-Йорк. Ну а дальше – круиз. Пять месяцев туда-сюда, как утюгом: Бермуды – Нью-Йорк, Нью-Йорк – Бермуды.

– Да-а… Названия звучат, как шикарная песня. Давно забытая… Как там у Александра Сергеевича: «Там некогда бывал и я, но вреден север для меня…» Ладно, пошагали на кухню…

Художник освободил торт от уз бечевки, улыбнулся, потер руки в предвкушении.

– «Пра-ага!..» На сколько частей режем?

– А есть разница?

– Э-хе-хе… – Разочарованно вздохнул хозяин дома. – С вами, молодежью, особо не похохмишь – не знаете вы цирковой эпос. Это ж из анекдота от Никулина! «Официант приносит клиенту торт на десерт и спрашивает: «На сколько частей вам его порезать – на шесть или двенадцать?» Клиент: «Лучше на шесть. Боюсь, что двенадцать не съем…»

Старый цирковой волк выразительно посмотрел на Пашку, ожидая его реакции. Тот даже не улыбнулся. Спокойно и вполне себе буднично распорядился:

– Тогда режьте на два.

…Художник хохотал в голос, аж подвывая.

– Ну, Жар Жарыч! Ну, молодец! Уделал старика! У людей, в основном, две патологии интеллекта: скудоумие и остроумие. И в первом, и во втором случае тебя не понимают. А тут! Родственная душа. Удивил!..

Художник вытер выступившие слезы. Еще подхохатывая, объявил:

– Все, передышка в словоблудии. Антракт. Ты был в Воронеже? Лучше расскажи, как там наша Валентина?

– Матушка Серафима…

– Какая еще матушка?

– Она теперь Серафима.

– Чего это вдруг?

– У монахов так принято. Когда их принимают в монастырь, дают другие имена.

– И чего она вдруг Серафима, а не, скажем, Мария Магдалина? Ей бы это имя больше подошло…

– Серафимы – это верховные ангелы, огненные, наиболее приближенные к Богу. Так мне тетя Валя рассказывала. То есть матушка Серафима.

– Значит, она и там ангелами командует. Да-а, это судьба… В ее жизни одни сплошные ангелы. Одни небесные, другие – падшие, цирковые…

…Два куска торта, как ни старались, так и не осилили. Остался один, самый большой.

– Да-а, вода не водка, много не выпьешь! – Изрек расхожую мысль сытый художник, теперь уже равнодушнонебрежно поглядывая на оставшуюся половину торта и пустые кофейные чашки.

– Вранье, что художник должен быть голодным! Если у него внутри бурчит, что бы он ни писал-рисовал, все равно макароны по-флотски получатся.

– Что-то я не заметил их на ваших картинах.

– А я всю жизнь сыт. Всем. По горло… – И хитро подмигнул, намекая: «Вру! Не верь!..»

Художник сегодня выглядел необычно. Он явно ждал. Предварительному телефонному звонку и визиту Пашки был, очевидно, несказанно рад. Выглядел непривычно: гладко выбрит, волосы вымыты и забраны назад в косичку. Спина прямая, плечи развернуты, подтянут – хоть сейчас под купол, на мостик, поближе к трапеции. Что-то в нем даже внутренне разительно изменилось.

– Вас не узнать! Помолодели.

– Хватит несчастных цирковых детей пугать. И прохожих на Арбате. В конце концов, я интеллигент Бог знает в каком поколении, коренной москвич, а выгляжу, как босота теплотрассная. Все обретает смысл, когда начинаешь жить чем-то. Или для кого-то…

– А если для себя?

– Не-е, не ко мне. Лично я боюсь…

Пашка непонимающе уставился на художника. После всех его рассказов о своей жизни было ясно – вряд ли этот человек чего-то боялся. Или кого-то.

– Боюсь влюбиться. В себя. Не дай Бог этот нарцисс начнет ко мне приставать – что я ему скажу? Даже в глаз засветить не смогу.

– Как же мне нравится вас слушать! У вас парадоксальное мышление.

– Чего ж ты хочешь – художник! Да еще цирковой. Мозги набекрень. Всю жизнь в облаках летал. И сейчас продолжаю…

Жизнь, Паша, такая странная штука! Словно сон. Живешь – будто спишь… Все так зыбко. Всю жизнь ждешь, что вот-вот, сейчас, кто-то толкнет тебя, ты очнешься и вокруг все изменится. Изменится… Жизнь проходит в ожидании. Ожидание, оказывается, и есть Жизнь…

Художник сделал паузу. Поразмыслил. Поправил сзади резинку на косичке. Продолжил мысль.

– Жить нужно здесь и сейчас. Нет никакого вчера. Оно уже ушло навеки. И завтра не пощупаешь – нет его еще. Есть только – сейчас. Крохотное мгновение длиною в вечность. Сегодняшний день – это прослойка между вчера и завтра. Будущее делается именно сейчас…

Художник смотрел в окно своего верхнего этажа и мысленно пробегал по разноцветным крышам старинных арбатских особняков, как по оторванным листкам перекидного календаря своей судьбы.

– Дни в жизни человека бывают разными: пустыми и наполненными смыслом, радостными и утопленными в депрессии, когда тебе кажется, что все кончено. Вот тут и нужно собрать свое мужество в кулак и пережить ту минуту, когда кажется, что все уже потеряно. Не я это сказал – Омар Хайям. И помни – что бы в твоей судьбе ни случилось, мир будет продолжать жить, а планета вращаться. Ты в этом подлунном мире есть – ничто! И ты же, под этими терпеливыми небесами, – Все! Человек – это много! Очень много. Если ты – Человек. Главное, не забывать этого. Вот это уже мною открытая истина…

И без всякого перехода в голосе продолжил:

– Холодильник включи, розетка справа. В этом белом гробу кроме фреона давно никто не живет, даже дохлые мыши. Сегодня поселим туда твои харчи.

Они стояли посередине квартиры с дымящимися кофейными чашками и смотрели друг на друга. С радостью и тревогой. С какой-то жадностью, словно давно искали друг друга и вот, наконец, нашли. Такие разные, разделенные четырьмя десятками листопадов. И такие одинаковые, навеки окольцованные магическим кругом манежа, где возраст, как принцип, отсутствует. С похожим чувством юмора, жизненной энергией и безудержной детской романтикой.

– Почему вы не женитесь?

– Уже раз попробовал, ты знаешь. Вот так хватило! – Художник провел ладонью над головой. – На других тоже насмотрелся. Еще то зрелище! Аттракцион с хищниками…

Все наши жизни отягощены прошлым: разведенными мужьями-женами, вечно чего-то требующими детьми, ждущими наследства, а ты в их планы не вписываешься. Начинается мышиная возня. Я не хочу воевать ни с прошлым, ни с настоящим. Ни со своим, ни с чужим. Не хочу тратить время и свою оставшуюся жизнь на… жизнь, в бытовом ее понимании. С ними, – Художник кивнул на штакетник своих картин у стен, – мне спокойней. Молчат. Не предадут, не продадут. Это делаю я… – Он криво усмехнулся. – Ради той самой жизни, в бытовом ее понимании.

Все, что с нами происходит, мой дорогой Пашка-друг: события, новые люди – это путь. Чтобы ты мог осознать, что тебе по-настоящему нужно, а чего лучше, чтобы не было. Мы стоим перед выбором. Каждый день, каждую секунду. Каждый раз ты выбираешь свой путь. И никто, кроме тебя. Что остается – то и твое. Ты, главное, не бойся прощаться с тем, что не делает тебя счастливым и не доставляет радости…

Мое сердце теперь живет в мажоре. Оно снова бьется, а не дрыхнет в ожидании финального аккорда жмур-команды лабухов. Жизнь у меня, если не вдаваться в подробности, получилась симпатичная. Даже красивая. Ощущение, что в ней опять появился смысл. Какой, пока еще не знаю… Хм, мне в последнее время почему-то постоянно хочется плакать! Старею, что ли?

– Это, дядя Женя, ваша Душа умывается…

Глава двадцать шестая

– …Мам! Ну, что ты меня как в последний путь провожаешь! – Пашка никак не мог освободиться из плотных материнских объятий. Такси уже минут пятнадцать грелось на теплом апрельском асфальте Мосфильмовской.

– Ты прям как не цирковая! Словно сама никогда никуда не уезжала.

– Вот свои дети пойдут, тогда поймешь. – Светлана с тревогой заглядывала в Пашкины серые с мелкими озорными брызгами янтаря глаза, будто хотела предугадать его будущее. Прошлый раз после Америки он долго приходил в себя. Жил каким-то израненным, изможденным, словно вернулся из плена. Светлана чувствовала, что там что-то произошло непосильное для ее сына, нерадостное, может, даже трагическое. Но он молчал, уходил от прямого ответа: «Просто устал…» И вот опять Америка. Теперь какой-то корабль, море. Полгода… С ума сойти!..

– Мамуль! Ну, все! Мне пора. – Пашка с нежностью поцеловал мать, та нехотя расплела руки. Дядя Веня кашлянул, сбросил влагу с дергающегося кадыка, изрек много раз слышимое наставление:

– Вода в ключах, голова на плечах… Ну, ты помнишь… – Похлопал двумя руками по тем самым плечам Пашки, на которых жила его красивая и не самая глупая на свете голова.

…Они стояли в открытом дверном проеме, такие родные, какие-то растерянные, беспомощные, с просящими лицами, и в две руки крестили его вслед…

На этот контракт Пашка Жарких-младший согласился не сразу. В прошлый раз остался от Америки привкус горечи и какой-то человеческой странности, граничащей с цинизмом и равнодушием. Это была явно не его страна. К тому же там жила Джессика… Да и контракт по оплате был хилым – «Кризис!..» Но, услышав о еженедельном маршруте через «Бермудский треугольник», он с загоревшимися глазами дал добро. Ему никогда ранее не доводилось ходить на корабле по океану, да еще Атлантическому. Жюль Верн! Зеленый луч! Такого шанса в своей жизни Пашка упустить не мог…

Компания «Cirque Dreams» специализировалась на работе по сценам. Это были скорее вычурные спектакли с элементами спорта и цирка, нежели цирк в чистом виде. Лавры знаменитого «Cirque du Soleil», от которого они когда-то со скандалом отпочковались, видимо, не давали покоя. С компанией «Cirque Dreams» связал его Рогожин. С Витькой они дружили много лет, несмотря на разницу в возрасте, собственно, несущественную. Рогожин был бесшабашным, веселым, без звездного пафоса, чем и сразил Пашку. Видимо, из-за этого заработал свое прозвище, созвучное фамилии – Веселый Роджер.

Роджеру нравилось в Жаре взрослая, не по годам, рассудительность, основательность, интеллект и легкость в общении. Они были похожи, как братья, даже внешне. Пашка, правда, был заметно выше, степеннее. Иногда он словно отключался от внешнего мира, прячась в себя. В этот момент до него было не достучаться. Появлялось ощущение, что он носит в себе какую-то тайну, боль. Через некоторое время он снова становился улыбчивым, легким, остроумным…

Витька, в свое время, несколько лет отработал в Америке в «Дю Солее», потом сбежал. «Там только роботы могут работать. Я все-таки живой человек, артист!..» По первости он, воодушевленный, хотел было затащить туда Пашку. Но вскоре понял, что тот сдохнет, увянет, как цветок, который забудут поливать. Правила были жесткими – никакой отсебятины, импровизации. Шаг влево, шаг вправо – расстрел! Всё по секундам, по точкам разметки на сцене. И так по два-три шоу в день в течение нескольких лет. Некоторые забывали свои имена. Многим нравилось…

Витька успел накопить денег. Купил неплохой домик в Орландо на берегу роскошного озера. Как выдающийся специалист – артист цирка мирового значения получил Грин-карту. От российского гражданства отказываться не собирался. На Родине бывал часто, успевал поработать по контрактам с местными прокатчиками программ – Пашка старался. Все катило…

В означенный срок они благополучно прилетели в Майами. Уже на следующий день началась работа.

Труппа, с которой через месяц предстояло выйти в океан, собралась разношерстная, интернациональная. В шейкере творческого коктейля оказались русские, бразильцы, австралийцы, украинцы, мексиканцы, итальянцы, ирландцы. Все приличные мастера своего дела и неплохие ребята.

Репетиции шли в каком-то огромном ангаре. В центре его была размечена территория, точно соответствующая будущей театральной площадке на корабле. Расчерчены были даже предполагаемые гримуборные на реальном расстоянии, где нужно было за определенное время переодеться в следующий костюм и вернуться на сцену. Каждому предстояло играть несколько ролей.

Режиссер ходил с хронометром, давал задания, распределял, кто кому и когда помогает. Звучала фонограмма. Все посмеивались, бегали от сцены в нарисованные квадраты гримерок и назад, размахивали руками, сучили ножками, изображая своих персонажей и что они, якобы, снимают-надевают костюмы. Всё пантомимически-теоретически. Костюмов пока еще не было. Мерки только сняли, и что, когда и как – застыло немым вопросом на губах у всех. Но времени впереди, казалось, еще было навалом – три недели с копейками, точнее с центами…

Первую неделю под сводами ангара находились целыми днями. Сюда же привозили еду. Условия были приличными – все удобства в шаговой доступности. На улице палящий зной, тут – кондиционеры, душ. Мечта!..

Спектакль рождался в муках. Видимо, он пока был мало понятен и самому режиссеру. Ему явно очень хотелось, но как-то не очень моглось. Это чувствовали и артисты. Они пребывали в расслабленном состоянии. Свои номера каждый из них в любой момент отработает с закрытыми глазами, разбуди среди ночи. Что-то там сыграть, дурака повалять – в легкую – все мастера, не первогодки! Творческие муки были проблемой постановщика.

Периодически коллектив накрывало мощными взрывами трудового подъема, когда режиссера осеняло. Муза к нему врывалась неожиданно, как жена, которой сообщили о любовнице. Из-за этого коллектив изрядно штормило, хоть он еще и не вышел в открытое море. Зато происходящее быстро всех знакомило, сплачивало. Что может быть вернее – «дружить против кого-то»…

Спектакль по задумке назывался «Jungle fantasy» – фантазия джунглей. Персонажи – насекомые, животные, пернатые, растения. Все взаимодействуют, совершают поступки, рождают какой-то сюжет. А вот с последним, как раз, была беда. Пока никто ничего не понимал. Всем нужно было работать свои номера, участвовать в номерах коллег, танцевать, играть замысловатые веселые сценки. У каждого предполагалось до десятка выходов за шоу. Это настораживало…

Со временем что-то начало вырисовываться. Режиссер выдохнул, приотпустил вожжи. Под боком пляжи Майами, океан-море синее. Выдали аванс – гуляй не хочу.

Во вторую неделю репетиций все успели изрядно обгореть, деньги промотать и крепко подустать. Суета ушла, веселье сменилось деловой неторопливостью, надо было рассчитывать силы – впереди пять месяцев контракта…

Режиссер нащупал свою гениальность. Сюжет день ото дня прибавлял в творческом весе, рос, как на дрожжах. Нагрузки возрастали. Всем стало понятно, что этот американский Мальчиш-Плохиш придумал для каждого такое, что «это будет не легкий бой, а тяжелая битва…»

Витька Рогожин со вздохами морского невольника, которого отдают на галеры, подытожил, что в Атлантике их ждет «Брушиловский прорыв». Вкалывать придется по-черному. «Во время Брусиловского прорыва, Паша, шансов у нас выжить было бы больше…»

Глава двадцать седьмая

Пашка после утренней изнурительной репетиции лежал на прохладном полу ангара и блаженствовал под легкими струями кондиционера. Что-то зашуршало, зашелестело, и раздался голос, полный обиды, на этот раз Грустного Рождера.

– Ну? И как я тебе? – Витька, растопырив руки, стоял, хлопал глазами и едва не пускал слезу. Он поворачивался по кругу, смешно кривя ноги. – Как думаешь, кто я?

– Педик из Булонского леса. У нас намечается гей-вечеринка?

– Я – «Синяя Птица Счастья», мать ее!

– А я думал – скунц! – Пашка гнусаво процитировал известного российского комедианта. Перед ним стояло Нечто, обтянутое синим трико, с длинными несуразными голубыми крыльями, сжирающими длину Витькиных стройных ног, с загнутым кверху пушистым хвостом, словно намек на эрекцию, но почему-то сзади. Венчало все это золотисто-голубое жабо, которое делало голову Витьки непропорционально маленькой. А клюв-шапочка вызвал бы хохот даже у закоренелого ипохондрика.

– Как я в этом появлюсь на людях? Не говорю уже о том, как в этом стоять на руках!..

– Костюмы привезли? – Пашка оживился. Ему тоже предстояло примерить свои, согласно его персонажам. Он отправился в костюмерную.

В просторной зале царил гвалт, смех, возмущенные вопли. Артисты шоу напяливали на себя привезенное добро, охали, комментировали. Вокруг них сновали с иголками и мелками в руках те, кто шили эти шедевры. Режиссер стоял мрачный, с непроницаемым лицом. Он зеленел, видимо собираясь играть антипода Витьки – «Зеленую Птицу Тоски». До отлета на корабль в Германию оставалось чуть больше недели…

Пашке в самом начале шоу предстояло выходить в костюме носорога. Это был объемный комбинезон с огромной головой, которая упиралась в плечи на специальных подставках. Рог больше напоминал гигантский фаллос, нежели боевое оружие животины. Какой-то неведомый бутафор довольно однобоко вложил свои грезы в эту работу…

– Пашка! У тебя там на лбу что-то выросло! – Синяя Птица впервые за последний час улыбнулась.

– Да пошел ты! – сдавленно раздалось из недр головы с выпученными глазами. Дышать там было нечем. Пару минут до обморока протянуть было можно, но не более. На ум пришла идея в перспективе лишить носорога не только зрачков, но и глаз как таковых, тем самым спасти от асфиксии жизнь основной пчеле шоу. Да и обзора прибавилось бы, чтобы не затоптать соседствующую флору с фауной.

Подошедшему режиссеру Пашка задал вопрос, мол, откуда в джунглях носорог? Оказывается, есть такой – суматранский. До этого Пашка знал только суматранских тигров. С ними в цирке работал Николай Павленко. Пашка кивнул в сторону двух зебр. Эти тоже по джунглям скачут? «Самец», Джеронимо Гарсиа, был из Мексики, его «непарнокопытная» подруга Джессика родом из Австралии. Когда Пашка с ними знакомился, его сердце подпрыгнуло, словно спортивный кар на кочке, услышав до боли знакомое имя…

На Пашкины вопросы режиссер скривил лицо. Весь его вид говорил: «Не пей кровь! Без тебя тошно! Фантазия – она и есть фантазия, хоть в Африке, хоть в джунглях!»

Костюм пчелы Пашка примерил без проблем. Все село почти идеально. Облачение являло собой гибрид скафандра космонавта и беременной, в полосочку, королевы цветочных лугов. Каркас был жестким, царапал плечи, но жить было можно. Пашка попробовал пожонглировать. О-па! Руки не сходились. Надо будет вырезать на груди, чтобы левая кисть поздоровалась с правой…

– Говорил тебе, не связывайся с «Билайном», – Витька, переодевшись в человека, комментировал Пашкины облачения.

– Твой провайдер не лучше…

Дело дошло до костюма розы. Это был облегающий комбинезон с шипами во всех местах и цветами, где только было можно и нельзя. Перчатки – бутоны, воротник – бутон и на ногах тоже бутоны. Ярко, красочно – не забудешь! «Хоть сейчас на панель…» Сдержанный Пашка, сквозь зубы, подбирал остатки приличных слов, все это примеряя. Ради двадцати семи секунд на сцене нужно будет это пять минут натягивать на себя, и никто тебе здесь не помощник. «Ладно, со временем растянется…»

Вокруг сновали божьи коровки, пауки и паучихи, порхали райские птички, скакали разъяренные мексиканские кузнечики из номера «икарийские игры», которым нужно было исполнять сложнейшие акробатические трюки, а тут ни стать ни сесть! Все это гудело на разных языках, психовало, материлось. Это был великий день творческого озарения и прозрения в предчувствии великого позора…

В течение двух бессонных суток портные и бутафоры всё переделали, что-то перешили, и коллектив в трудовом порыве, подгоняемый режиссером, устремился к новым творческим вершинам…

Надо было все начинать сначала. Без костюмов было легко и весело. Теперь же, в условиях суровой реальности, никто в отмеченное время не укладывался. Как ни прибавляли в темпе, как ни бегали, ничего не получалось. Языки пионерскими галстуками у всех висели на плечах, многие были близки к суициду – океан вот он, хочешь – топись, хочешь – зови акул. Все поняли, почему их шоу назвали «Джунглями». Стало понятно – до конца контракта не каждый дотянет. Выживет сильнейший. Или незаметный. Все кивали на тихого ирландца Раяна. Он был только жуком. Ему не надо было переодеваться. Он никуда не торопился, все шоу ходил по сцене и самозабвенно играл на скрипке. «У-у, жучара!..»

По-новому распределили, кто кому помогает в облачении и ассистирует в номерах. Через два дня сумасшествия что-то начало получаться. Первый раз за все это время удалось уложиться в тайминг.

Костюмированная флора и фауна едва стояла на ногах и дышала. Режиссер понял, что творческий потенциал «Джунглей» иссяк, как и его личная фантазия. Дело шло к физическому вымиранию его букашек-таракашек, как во время испепеляющей засухи в Африканской саванне. Посиневшая от усталости «Синяя Птица Счастья» сидела с несчастным видом. Она опустила крылья и повесила клюв. Витька, железный Витька, казалось бы, закаленный «Дю Солеем», заметно похудел, осунулся и еле-еле жал свои стойки. Пашкина пчела тоже имела вид, как после Великого поста. Такая пчела вряд ли куда могла улететь и добыть меду. Остальные выглядели не лучше. Режиссер сжалился и напоследок объявил два дня выходных. Прозвучало коллективное предсмертное «ура…»

Глава двадцать восьмая

Роджер взял напрокат авто, и они решили съездить в Орландо, в Витькин американский дом. Там квартирантом жил знакомый болгарин. Работал он в местном Диснейленде. Платил за Рогожина положенные налоги, жил – не тужил. Дом был под присмотром, у Роджера душа на месте.

Чуть менее четырехсот километров они проехали за три с половиной часа. Два дня в пригороде Орландо пролетели быстро. Русская баня с парилкой на берегу американского озера с аллигаторами. Шашлык из них же, по вкусу как курятина. Посиделки на берегу. Нежно-розовые закаты с традиционным ожиданием «Зеленого луча». Обратная дорога…

– О чем ты все время думаешь? – Отдохнувший Витька вальяжно вел машину, поглядывая на спидометр – кругом камеры, они шли на грани. Витька любил скорость.

– Далеко отсюда до Индианаполиса? – Пашка задумчиво смотрел вдаль.

– Надо по карте посмотреть. По идее это фиг знает где! Штат Индиана. Думаю, тыщи полторы кэмэ, не меньше. А что? Там кто-то живет? Колись! – Веселый Роджер испытующе, с лукавой улыбкой, скосил глаз на Пашку. Тот долго не отвечал, потом отозвался.

– Там теперь живет… беда.

Витька подтянулся, перестал двусмысленно улыбаться.

– Ну-ка, ну-ка, давай рассказывай! Я же ничего не знаю о том времени. Я тогда с «Дюсом» подписал контракт в Вегас на три года. Ты молчал. Как-то странно молчал, я еще обратил внимание. В душу не лез, мало ли…

– Наша жизнь, Витя, состоит из поступков. Этот как формула Фибоначчи, где каждое последующее арифметическое «достижение» является суммой предыдущих чисел. Ты знаешь, что чувствует человек, который никак не может вернуться к себе домой? Это как ходить вокруг своего дома голым – не спрятаться, не укрыться, ни от непогоды, ни от людских глаз. Чтобы ничего не чувствовать, можно только смотреть вверх. Молиться и ждать. Ждать и молиться. И все равно – чувствуешь… Оно болит! Болит, Витя! Как ожог…

– «Брат Аркадий! Не говори красиво!» Можно как-нибудь без мудреных сентенций? Попроще, для тех, кто стоит всю жизнь на руках башкой вниз.

– Ладно, раз уж начал… Четыре года назад контракт, который ты мне тогда подсуропил, оказался тяжелым.

Очень тяжелым. Ты же знаешь, америкосы всегда выжимают соки, а платят мало. Работы по гланды, что в цирке Ринглинг, что в Диснейленде, что в «Дю Солее». Плюс-минус, конечно. Ну, а твоя любимая компашка «Цирк Дримс» особенно этим отличалась.

Витька хмыкнул, отреагировав на подозрение в любви к этой «живодерской» компании…

– Приехали мы во Флориду, где был недельный репетиционный период, как сейчас. Нагрузили нас по полной! У каждого было по десять-пятнадцать выходов за шоу. Иногда это были маленькие проходки, чаще целые танцы. Плюс по несколько костюмов к ним. Шоу называлось «Holidaze» и было посвящено Рождеству. Катались мы по всей восточной Америке. Ездили очень много. Практически жили в этом долбаном автобусе. Хорошо, что нас было всего-то ничего, и каждый мог занять целый ряд. Я купил подушку и не прогадал. Укрывался курткой с капюшоном. Те, кто похитрее и поопытнее, купили коврики, спальные мешки и просто ложились в центральном проходе между креслами. Потом, в конце гастролей, это всё они сдали обратно в магазин, и им вернули мани. Америка!..

График работы был такой: в пять-шесть утра подъем, автобус, едем до следующего города, закидываем вещи в гостиницу и сразу на площадку, готовиться к шоу. Проверяем свет, репетируем. Сцена к тому моменту обычно готова, техники работали, как часы. Затем одно или два выступления. Вечером, ближе к полуночи, в гостиницу, и снова подъем до зари. Редко было, когда мы больше двух дней задерживались на одном месте, тогда хотя бы можно было выспаться. Наш рекорд: шесть штатов за семь дней. Как тебе такое, мой почти что американский друг?..

Витька никак не отреагировал на реплику Пашки, в которой было больше затаенной боли, чем сарказма и желания уколоть. Рогожин внимательно слушал, контролируя скорость. Пашка помолчал, покусал губы и продолжил.

– Джессика… Девчонке было двадцать один год на тот момент. Красотка, с точеной фигурой – спортсменка! Пышные русые волосы, абсолютно черные непроницаемые глаза, обращенные куда-то внутрь себя. Пухлые сочные губы. Нижняя чуть больше. Из-за этого казалось, что она постоянно на кого-то в обиде. Если бы не улыбка! Улыбка у нее была классной. Всем улыбкам улыбка! Потрясали ее зубки белее белого. Я думал, подарок от стоматолога, ан нет, все свое – природа. В ней текла скандинавская кровь по матери и бурлила чистокровная ирландская по отцу. Тело ее пахло удивительно! Запах такой сладковатый, цветочный, словно она была эльфом. В ней царила природная женственность, но какая-то спящая, неразбуженная, что ли. Она была чемпионкой мира по «Rope skipping» – прыжкам со скакалкой! Есть, оказывается, такой вид спорта. Полжизни отдала этому делу. Ты бы видел, что она с ней вытворяла!.. – Пашка разулыбался своим воспоминаниям. Размахался руками. Он перескакивал с одного эпизода на другой. То вдавался в мелкие детали, что ему казались важными, то двумя словами обозначал то, что хотелось скрыть. Рогожин не переспрашивал, давал возможность Пашке выговориться. Таким разговорчивым он его давно не видел. Видимо, наболело у парня…

– Был у Джессики один пунктик. Она всюду таскала с собой свою скакалку – такой ярко-красный шнур. У всех на соревнованиях были белые или в полоску, а у нее алый, набранный бисером, – ее любимый цвет. Скакалку из рук не выпускала. Мне кажется, и спала с ней. Как потом выяснилось, я был недалек от истины, она всегда находилась в пределах досягаемости – руку протяни.

У Джесс был собственный групповой номер. В Штатах его знали. Он был востребован. Этакая смесь цирка и спорта. Их приглашали на вечеринки, на стадионные выступления между таймами, на рекламные съемки телевидения и много еще куда. Они были акробатами-эксцентриками. Коллектив ее был странным. Что их объединяло, я так и не понял. Они не дружили, но держались вместе. Скорее всего, их роднило… одиночество. Беспросветное одиночество каждого из них…

В группе было четверо, включая Джессику. Все невероятно разные. Туповатая дылда Миранда, долговязый Джо и еще один персонаж по имени Сэт. Этот был не просто ярко выраженный гей, а э-ге-гей, какой гей!.. Этот, хм, «акробат» скачет-прыгает, ножками сучит, глазками поигрывает, попка сдобным пирожком оттопырена. Ладошки подняты вверх, словно он готов сдаться без боя первому встречному захватчику. На его бабские ужимки – в зрительном зале громкая ржа со свистом у одних, и бурные визгливые возгласы у других – конкретных почитателей таланта Сета и его жизненного направления. Этих «членистоногих» всегда набивалось ползала. Откуда только брались!..

Миранда – отдельная песня! Я каждый раз при встрече с ней шарахался в сторону. Представь: маленькие, широко посаженные глазки по сторонам, сплюснутые скулы, крупные лошадиные зубы в улыбке – прям акула перед нападением. И постоянный вопрос на лице: «Где я?..» Такая укусит, делай потом сорок уколов в живот… Прыгала нелепо, по-мужски широко раскорячивая ноги. Все время была «на своей волне». Невозможно было определить, кто она, какая она? Миранда ни к кому не лезла в дружбу, к себе не подпускала. Она была абсолютно автономна в этом мире. Если бы он сейчас рухнул, скорее всего, этого даже не заметила…

Джо! О, этот «лимонадный Джо», как я его про себя называл. Все время прикладывался к бутылке с кока-колой. Куда в него столько влезало, не понять. Долговязый, невероятно худой нескладный клишник с лысым, как бильярдный шар, черепом и вытянутым, как у лошади, лицом. Все свои трюки через скакалку делал в немыслимых закладках ног за голову, рук за спину, с соединением кистей на животе, с закладкой вперед, когда голова с удивлением смотрела на неожиданное свидание с собственными ягодицами. Лично меня от этого зрелища каждый раз подташнивало.

Во время номера Джо подкрадывался к Джесс, которая крутила скакалки, когда кто-то прыгал в центре, и пристраивался за ее спиной. Садился на корточки и начинал развлекаться с ее роскошными волосами. Он то изображал пышную шевелюру на своем аскетическом черепе, то могучую бороду, то длиннющие усы. Каждый раз он поворачивался к публике, словно вопрошая: ну как?.. Потом комично отплевывался от якобы попавшей в рот волосинки. Долго ее искал, наконец находил. Мимически проходился по ее длине, секунду раздумывал и, вдруг, начинал через нее скакать. Это был его сольный кусок. Джо все это делал с лицом восторженного, вечно удивленного дебила. Эксцентриком он был от Бога. В «мирной жизни» он втыкал в череп наушники, включал музыку на полную и улетал в нирвану, попивая свою кока-колу. Вот такая была группа.

Пашка взял очередную паузу. Что-то долго перебирал в памяти. Снова по привычке покусывал нижнюю губу и щеку. После глубокого вдоха и затяжного выдоха продолжил. Видимо, решился рассказать о главном.

– У девчонки была непроходящая клиническая депрессия, которая, видимо, тянулась из детства. Она абсолютно не принимала собственное тело, совершенно не любила свою внешность, хотя была очень красивой. Семья странная. Какой-то нелюбовный треугольник, точнее, замкнутый круг. Джессика любила папу, папа любил Джессику. Мама не любила папу и Джессику. Папа не любил младшую дочь Сабрину и маму, звал их предателями, Иудами. Сабрина не любила папу и Джессику. Этот дом просто кипел нелюбовью. Отец пропадал в барах, заливал свое незавидное существование джином и вискарем. Однажды, после очередного скандала, был изгнан из дому. Жил в соседнем штате, правда, не один – с прогрессирующим циррозом. С этим вскоре и ушел. Это был первый вселенский удар Джессике под дых…

Джесс рассказывала, как до обмороков изматывала себя на тренировках, чтобы хоть чему-то всецело принадлежать, где можно было спрятаться от действительности. Возможно, это и помогло ей стать чемпионкой мира. А может быть, тем самым хотела обратить на себя внимание, обрести любовь матери и сестры, не знаю. Но, думаю, я прав.

Они жили втроем в большом доме. С мамой контакта не было, с младшей сестрой тем более. Будто чужие люди. Дело дошло до того, что однажды мать заявила Джесс, мол, коли тут живешь, плати за аренду комнаты. Такая вот муть. Мать!..

С Джессикой мы сошлись впервые на том, что у нас был очень схожий музыкальный вкус. Я тогда пребывал в грустно-лирическом настроении после фильма «Interstellar» и еще кое-каких приключений в личной жизни. Музыку слушал такую же. Много гитарной грустной акустики. Помню, как мы удивились, что у двух людей с противоположных концов земли половина плейлиста, и весьма специфического, сходится. Потом выяснилось, что и на этот мир взгляды схожи – чувствуем одинаково. Подивились такой разнице в плане географии и национальности и такой похожести ощущений. Думаю, с этого у нас все и началось.

Мы подыхали от усталости. Но, тем не менее, в начале декабря у нас все же завязались романтические отношения. Это было своеобразным спасением от бешеного графика. Казалось бы, бурные ночи должны были сожрать остатки сил, ан нет! Близость как раз давала нам дополнительные эмоции и те самые силы… Глубже нырнув в нее, я понял, что у той в голове непролазные дебри, куча комплексов и фобий. Все это, ясно как день, – от недостатка любви и света в ее жизни. Я начал эти завалы разгребать. Постепенно, исподволь, чтобы дополнительно не искалечить…

У нее были дикие проблемы со сном. Девчонка могла не спать по несколько суток и вырубалась только после мышечных релаксантов. Эту проблему я тоже по мере сил старался решить: ласка и любовь. Любовь и ласка…

Ела она очень мало. Ей казалось, что она толстая, и не могла себя такую принять. Короче, много с чем пришлось бодаться – с психикой была явная беда… В двадцатых числах декабря с ней случился приступ. Это был город Хантсвилл в Алабаме. На фоне дикой физической усталости от тура, недосыпа, недоедания и ее психологических проблем тело просто взяло и выключилось. Америкосы сделали очень просто – отправили ее в госпиталь, где обследовали за ее же счет, потому как страховка, оказалось, не покрывала практически ничего, кроме смерти. Там ее продержали несколько часов, причем в комнате для душевнобольных, задавая вопросы «не хочет ли она себе нанести вред?..»

Руководство в тот же день, до начала очередного спектакля, приняло решение отправить ее домой. Никакие уговоры не помогли. Все были непреклонны, конкретно намекая: «если что», кто будет отвечать?.. Помню, как я бежал на автовокзал после выступления, чтобы успеть увидеть ее, проводить. Потом долго бежал за автобусом, пока чуть не сдох от боли в боку. Стоял, согнувшись, провожая глазами, пытаясь восстановить дыхание. А она удалялась, прижавшись лбом в автобусное заднее стекло, с распахнутыми ладонями, которые словно к нему прилипли. И плакала, плакала…

То, что произошло, было потрясением. Обоюдным. У нас все было хорошо. У нее все начинало быть лучше. Иногда ей даже удавалось засыпать без таблеток. Мы наслаждались этим временем. И тут все рухнуло…

Спустя четыре дня мы прибыли в Мемфис, наш финальный город. Она туда сама приехала на машине. Побыть с нами. Со мной. Всего четыре дня!..

Это были прекрасные дни. До этого я не находил себе места. Какая тут работа! Все мысли о ней. О ней!..

В день окончания контракта я принял решение сдать авиабилеты на Москву. Потратил кучу денег. Вместо Москвы полетел к ней в Индианаполис. Помню ее лицо, когда она меня встретила в своем аэропорту. Джесс стояла, молча разводила руками и в очередной раз тихо плакала. Она не одна в этом мире! Не одна!.. Из сумочки выглядывал знакомый ярко-алый шнур и словно мне улыбался…

С ней я пробыл еще неделю. Чудесных семь дней. Удивил ее семью тем, что однажды приготовил ужин. Сабрина, ее младшая сестра, не сводила с меня глаз. Сука! Мерзкая тварь!..

Тут Пашку прорвало. Таким Витька его никогда не видел. Он с удивлением поглядывал то на друга, то на дорогу, где автомобили шли плотными рядами на одинаковой максимально разрешенной скорости. Видимо, эти нелегкие для Пашки четыре года были веригами, которые он тягал все это время. Он, захлебываясь словами, рассказывал. Перебивал сам себя, перескакивал с одного на другое, размахивал руками, словно обращался к кому-то. Спорил, оправдывался, обличал и снова спорил. Временами появлялись слезы. Он постанывал и рассказывал, рассказывал…

– Сабрина была еще той штучкой! Она с детства подставляла старшую сестру. Где-то что-то натворит, сваливает на Джессику. Мать, не разбираясь, наказывала невиновную. Отец на защиту, скандал и ему. Дальше больше – склоки, наветы…

В ночь перед моим отлетом из Америки Джесс приняла снотворное, ей в очередной раз не спалось – мой отъезд для нее был новым испытанием. Она крепко уснула. Что-то часа в два ночи стук в дверь. На пороге стоит Сабрина в легком халатике – спустилась со второго этажа, где были их спальни с матерью. «Надо серьезно поговорить…» Чтобы никого не потревожить, пошли в цокольный этаж. Там у них бойлерная, душевая, стиралка, хороший тренажерный зал. Она ко мне на шею и в штаны… Я ей в двух словах, кто она, и наверх к Джессике. Вдогонку злое, словно змея прошипела: «Ты еще пожалеешь!..» Короче, поговорили. С этим и улетел.

Мы с Джессикой перезванивались, говорили по несколько часов без умолку, строили планы. Она собиралась прилететь ко мне в Москву. Однажды позвонила. Я не сразу понял, что происходит. У нее была истерика. Она кричала в трубку, что я ее предал. «Она впервые поверила, полюбила, открылась. Я ее растоптал!..»

Попытался выяснить, что произошло? «Ты спал с моей сестрой! С Сабриной!..» Я ей, мол, так и так, когда я мог это сделать, если мы не разлучались ни на минуту? «В ночь перед отлетом, внизу, в душевой, когда я спала!.. Мама видела, как вы туда спускались. Ты меня предал! Унизил! Будь проклят!..» и бросила трубку. Далее все дни: «абонент не отвечает…» Через неделю дозвонился до матери.

«…Джессики больше нет. Не звони сюда больше. Будь ты проклят…»

Джесс, моя хрупкая, сильная Джесс сломалась. Сгорела из-за чужого вранья. Сначала она напилась снотворного. Откачали. Через пару дней выписали. Взяли на учет.

…Нашли ее в душевой. Ее шею обвивали любимые ярко-красные скакалки. Они единственные остались с ней до конца…

Я позвонил Сабрине. Разговор помню до мельчайших подробностей. В ее голосе не было ни угрызения совести, ни сострадания. Скорее наоборот.

– Ты понимаешь, что ты натворила? Ты сломала нам жизнь! Ты убила свою сестру!

– Плевать! Почему всё ей? С детства всё ей! Лучшие шмотки ей! Отличные оценки в колледже – ей! Самые красивые парни – ей! Чемпионство – ей! На телевидении – она! А где я? Меня достало быть второй!..

– Ты понимаешь, что все эти годы она жила без любви? Она жила в ожидании любви! Она впервые поверила, что жизнь может быть другой. Мне поверила! Я был ее последней точкой опоры. А ты эту опору из-под нее выбила!

– Плевать! Она просто – дура!.. А с тобой мне всего лишь хотелось узнать: как там все устроено у русских? Может, как-то иначе…

– Знаешь, тебя даже Ной не взял бы в свой ковчег.

– Есть проблема?

– Есть. Тебе не нашлось бы пары.

– Это почему же?

– Да потому, что ты тварь – редкостная!..

…Пашка резко замолчал. Откинулся на подголовник, закрыл глаза. Он выдохся. Был пуст. Снова чист. И честен. Перед собой. Небом. Он, наконец, избавился от спудом висевших над ним проклятий. Но легко не дышалось. Просто дышалось. По привычке…

Витька еще долго молчал, смотрел на дорогу, на мелькающие отбойники, как на кадры кинохроники. Кадры их мелькающей жизни…

– Да-а… Ничего не скажешь – душевная история…

Пашка летел, прислонившись лбом к холодному стеклу иллюминатора «Боинга». По соседству под пледом посапывал Витька. Под ними медленно проплывали розовые айсберги вечерних облаков, подсвеченные уходящим в ночь солнцем. Внизу, в проталинах перисто-кучевых, виднелась темная карта земли, испещренная серебристыми змеями рек и речушек, прямоугольниками чужеземных полей да светлыми конопушками поселений. Хотелось туда – к людям, и одновременно подальше от людей. Мысли были вялыми, желаний никаких.

Здесь, в оставленном Майами, царила несусветная жара, а где-то там, на Воробьевых, сейчас весенняя прохлада. Сходят с ума соловьи, да взорвавшаяся цветением майская сирень бьет шрапнелью по ноздрям и сердцу.

Впереди ждала ночь и чернота пустой Атлантики…

Глава двадцать девятая

Пашка Жарких, перелетная цирковая птица, шел с чемоданом и портпледом вдоль океанского лайнера, которому, казалось, не будет конца. Рядом тащил на колесиках свой скарб Витька Рогожин, такая же цирковая пернатая, по совместительству «Синяя Птица Счастья». Чуть в отдалении за ними следовал пестрый, разноязыкий табор будущих интертейнеров – цирковых «развлекателей».

Над ними высилась не просто морская громадина, это была большая громадина, циклопическая. Они дошли до трапа в середине судна, посмотрели вправо-влево и едва увидели начало и конец своего будущего морского дома.

На борту перед ними ярко-синими буквами значилось «Norwegian Breakaway».

– Хм, «Норвежский прорыв», – вслух перевел Пашка. Ему тут же вспомнились слова Витьки о «Брусиловском прорыве». – Докаркался, пророк хренов!..

Они не сразу отыскали свои каюты на спецпалубе, предназначенной «only for staff» – исключительно для корабельной обслуги. Их каюты располагались на уровне ватерлинии, а может, и ниже. Пришлось не одну минуту поблуждать по замысловатым переходам с неожиданными подъемами и спусками, поворотами и тупиками. Пути-дорожки «стаффов» с пассажирскими тропами не пересекались никак – такова была конструкция этого судна и условия их контракта.

Наконец они достигли цели. Жара отыскал свой кров. Веселый Роджер прошагал еще метров пятнадцать и махнул рукой – я тоже на месте.

Пашка с облегчением опустил на пол увесистый чемодан, где утрамбовалась вся жизнь молодого жонглера – вперемешку личная и творческая. Смахнул пот. Поколдовал с электронным замком и толкнул дверь. Разверзся темный проем каюты. Его обдало застоявшимся плотным холодом кондиционированного воздуха. Пашка передернул плечами. «Бр-р! Могила!..»

Он долго искал выключатель. Теснота каюты его поразила. Она имела точные параметры упомянутой могилы. К тому же без иллюминатора. Если раскинуть руки, то упрешься в противоположные стены. До потолка с вентиляцией и противопожарными датчиками было в прямом смысле рукой подать.

Пашка закрыл дверь и присел на кровать, которая оказалась чуть шире его плеч. Под кровать чемодан хоть и с трудом, но втиснулся. Огляделся. Стало понятно, что во время сна ступни ног будут покоиться под навесным ящиком, над которым висел небольшой телевизор. Обеденный столик был, как в поезде, только вдвое компактней. На него можно было положить книги, не более того. Портплед с выходным костюмом и обувью едва уместился в игрушечном шкафчике. Далее шел умывальник размером в две ладошки, который, скорее, был рукомойником, потому что кроме рук там ничего не помоешь. По соседству, за мутным оргстеклом, словно стесняясь, пряталась душевая кабинка с унитазом. Чудо инженерной и дизайнерской мысли здесь было настолько совершенно и функционально, что в этом пластиковом стоячем гробике можно было одновременно мыться и писать в унитаз – не промахнешься.

Первые минуты Пашка чувствовал себя Гулливером в стране Лилипутии. Тут ему предстояло прожить пять месяцев. Посидев, повздыхав, он отправился к Витьке делиться впечатлениями…

Пашка даже не стал смотреть на номер каюты. Он еще издали увидел знакомый лихой плакатик «Веселого Роджера». На фоне черного знамени, над двумя скрещенными костями, вместо традиционного черепа красовалась улыбающаяся физиономия Рогожина в бандане. О! Это был известный корсар в бурных морях любви. В цирковых гостиницах, где вывешивался этот плакат, не одна каравелла и бригантина были взяты Веселым Роджером на абордаж. Видимо, и в Атлантике он собирался продолжать свое веселое дело, ожидая, что и тут ему будет море по колено…

Пашка стоял в дверях. Витька распаковывался и пытался рассовать вещи по углам. Первое, что он сделал, вывесил плакат. С этого все всегда начиналось. Ритуал был неизменным.

– Ну, и как тут жить? – Витька развел руками и едва не съездил Пашке по лицу. Тот успел вовремя отпрянуть. – Гулькин член больше моей каюты! У тебя такая же?

– Не знал, что у твоей Гульки был член.

– Да пошел ты, Жара, со своими хохмами! Как тут жить, говорю? У меня шмотки никуда не влезают! И не про тех Гулек я с тобой, а про голубей.

– Да неужели? – Пашка сделал удивленное лицо. – Я думал, ты Гулю вспомнил. Ну, ту, на которой едва не женился.

– Вспомнил, – сто лет в обед! Когда это было!..

– Ладно, Родж, не переживай. Будем живы, не помрем! Шпротам хуже! Где наша только не пропадала… – Пашка еще раз огляделся и поставил вялую оптимистическую точку. – Вот тут еще и не пропадала…

Глава тридцатая

До отплытия из Германии в Голландию еще целую неделю репетировали шоу уже на настоящей площадке, в реальных условиях и в доведенных до ума костюмах. На Пашке красовалась теперь роскошная голова носорога с впечатляющим бивнем. В районе пасти сделали незаметную сетку в тон, через которую все было прекрасно видно и вольготно дышалось. Прежняя голова, оказывается, была репетиционной времянкой и недоброй шуткой неизвестного бутафора. Костюм Пашкиной пчелы тоже претерпел изменения в лучшую сторону. Витька, эта «Синяя Птица Счастья», был счастлив до предела. Теперь его костюм, скорее, напоминал синего ангела. Он был выразительным, привлекательным, даже загадочным. Веселый Роджер ликовал! Берегитесь, трепещите, морские русалки и сирены! Он снова был в своей стихии – пиратское дело, оно такое…

Неделя пролетела в очередной беготне по сцене и за кулисами. Наконец довольный режиссер сказал: «О’кей!», и на этом репетиционные истязания цирковой труппы закончились. Начинались обыкновенные будни, монотонные и бесконечные, как океанские просторы…

Вечерами Пашка не находил себе места. Родж пялился в телевизор, исследовал корабельную видеотеку, гонял каналы местного телевидения и наотрез отказывался от каких-либо прогулок: «Еще насмотримся…» Пашка, пытливая, романтическая душа, отправлялся бродить по кораблю один.

Он и в самом деле был один – такое складывалось впечатление. Пассажиров еще не было, более половины команды развлекалось где-то на берегу. Остались самые необходимые, которые растворились в лабиринтах корабля, как соль в море. Было такое ощущение, что на этой громадине людей нет…

«Norwegian Breakaway» строился здесь, в Германии. Собирался базироваться на юге США, выполнять круизы различной продолжительности. В связи с этим корабль был полностью посвящен Америке, в частности Нью-Йорку. Все палубы, рестораны, магазины, детали декора носили названия улиц и площадей этого города. Крестными этого судна стали «The Rockettes» – известное танцевальное шоу Бродвея.

Построенный суперлайнер принадлежал Норвежской круизной судовой компании NCL. Длина его была триста двадцать четыре метра, ширина – пятьдесят. Чудовищное водоизмещение – более ста сорока тысяч тонн! Этот гигант выглядел больше самой Норвегии. Четырнадцать пассажирских палуб с пятнадцатой открытой. Кают на корабле было более двух тысяч. Этот исполин заглатывал в свое фешенебельное чрево свыше шести тысяч человек. Из них четыре тысячи восемьсот девятнадцать человек пассажиров и тысяча шестьсот команды. Тут одних лифтов было шестнадцать. А переходных лестниц, путей-дорожек и не сосчитать. Здесь в изобилии царили бары, театры, кинотеатры, боулинг, библиотеки, рестораны, салоны красоты, сауны, интернет-центры, магазины Duty Free, сигарные комнаты, бассейны, джакузи, водные горки, спортивные площадки, беговые дорожки, фитнес-центры, мини-гольф, скалодром, каток, сёрф-симулятор и даже часовня. По всему кораблю Wi-Fi – звони – не хочу, лишь бы были деньги. Кстати, о деньгах. Постройка корабля обошлась кому-то в восемьсот сорок миллионов долларов…

Пашка в кино видел, как выглядит миллион долларов. Это был чемодан, доверху набитый зелеными купюрами. Потраченная сумма представлялась ему, как если бы в самую большую каюту корабля затолкали восемьсот сорок чемоданов «зелени», которые утрамбовали громилы-охранники, чтобы дверь закрылась…

Суперлайнер, в ожидании пассажиров и своего первого рейса, жил у причала в тестовом режиме. Все его силовые установки работали на полную катушку.

Сегодня Пашка решил пройтись от начала до конца по одной из центральных палуб. «Norwegian Breakaway» светился шикарными люстрами, всевозможными бра, светодиодами разной масти, как новогодняя елка. На всех палубах звучала музыка. Игровые автоматы в залах казино призывно вопили армейскими горнами, звенели водопадами невидимых монет, дзинькали, что-то выкрикивали, вращались светящимися цифровыми табло, обещая джекпот. На бесчисленных плазменных мониторах шла реклама будущих круизов и телеэкскурсий по кораблю. Все бурлило, активно существовало, жило. Пугало только одно – отсутствие живых существ. Как на «Марии Селесте». Это было царство спрятанного под пластик металла, работающих без устали механизмов, комфорта для кого-то невидимого, а от этого ужасного и всесильного. Это было царство призраков. Корабль Призрак…

Пашка, словно заколдованный, едва добрался до атриума в три палубы высотой. По кругу подсвеченный винный бар, на стене гигантский телеэкран, где море, море, море и ни единой души… По соседству картинная галерея без посетителей, библиотека без читателей и пустой конференц-зал. Призраки! Только звуки. Море звуков! Океан!..

Пашка, оглушенный пустотой и навязчивой звуковой какофонией, бродил, вжимал голову в плечи и бесконечно озирался – вот-вот сейчас что-то произойдет!.. Живущее своей невидимой жизнью огромное пространство подавляло. Абсолютное безлюдье пугало до предела. Оказывается, человек не может быть один! Ему нужен кто-то еще – живой. Пашка очнулся от наваждения и буквально понесся к Веселому Рождеру – там Жизнь…

Прежде чем отправить «Norwegian Breakaway» в Роттердам, а оттуда в Великобританию, в Саутгемптон, немцы решили устроить грандиозный банкет «Rock the Dock», что вольно переводилось как «Раскачай верфь», или док. Это было многолетней традицией. Так делалось каждый раз после постройки очередного корабля и в честь его первого выхода в море. Размах соответствовал масштабам построенного. В этот раз он был космический.

Компания сняла самый большой торговый центр с непременным теперь модным атриумом в середине, стеклянный купол которого уходил куда-то в небеса. Стояло огромное количество столов с яствами и нескончаемыми литрами спиртного, словно речь шла о побитии рекорда водоизмещения построенного корабля. Целая армия официантов сновала с дополнительными закусками на подносах. Разноголосица накрывала присутствующих плотным нескончаемым гулом. Толпа шевелилась, словно потревоженный муравейник. Гул нарастал пропорционально принятым градусам спиртного. На банкете собралось более тысячи человек. Тут и корабельные строители, и инженеры, и команда построенного корабля, и все, все, все, кто так или иначе имел отношение к этому событию. Отдельной, скромной группой какое-то время присутствовали люди, обеспечивающие постройку финансами. С них все и началось. После официальных речей, объятий и традиционных пожеланий типа: «семь футов под килем», «попутного ветра, хорошей погоды» и так далее, док быстро и активно стали «раскачивать». Словно устроители хотели не только отметить это грандиозное событие, но и проверить собравшихся на отношение к алкоголю: «ху из ху». Многие в этот вечер не прошли «ходовые испытания». Их выводили, выносили, выпроваживали под неусыпным оком охраны. Из цирковых самый «ху» оказался мексиканец Максимилиан из «икарийских игр». Раскачать верфь с доком он не успел, а вот накачался знатно. Коллегу надо было спасать, что малопьющие Витька с Пашкой и сделали. Партнер мексиканца Эмануэль, по прозвищу Эма, где-то потерялся на безмерных просторах гулянки, докачивал док в содружестве немцев и прочих тевтонцев…

Изрядно захмелевший мексиканец невпопад вяло передвигал ноги, плевался, что-то бормотал, вскрикивал, периодически рвался из рук. То и дело спрашивал на плохом английском: «who you аге?»

– Слушай, он нас кроет или ему совсем ху… м-мм, плохо? – Витька, уставший от висевшего на его плечах вялого, но все еще говорящего тела, вслушивался в до боли знакомые звукосочетания.

– Спрашивает – кто мы? – Пашка сопел от натуги. Мексиканец, который работал нижним, был не хилый.

– А то я только и слышу: «Хуюа! Хуюа!» Хотел ему уж было вмазать. Так он и так уже вмазанный. Его тут прешь бесчувственного по-товарищески, а он тебя еще и посылает! Сволочь! Тяжелый, мля!..

Пашка, чтобы сделать передышку, остановился, встряхнул мексиканца:

– Макс! Очнись! Макс! Ты как завтра собираешься работать?

Назавтра предполагалось впервые показать шоу «Фантазия джунглей» зрителям, тем самым строителям. Кто выживет, конечно, после сегодняшнего…

Максимилиан собрал глаза в кучку, напрягся, узнал коллег и коротко ответил: «Watch!..» Освободился от объятий, постоял, пошатался и вдруг сделал резкое безукоризненное заднее сальто. Потом встал на руки и замер. Стоял не шелохнувшись.

– Не, ну ты глянь на него! – Витька в восхищении оторопел. – Стоит лучше, чем я трезвый. Вот здоровья у этого чиканоса!..

Максимилиан, услышав оскорбительное для уха мексиканца прозвище, было дернулся на Витьку. Пашка развернул Макса на себя.

– Ладно, всё! Убедил! Пошли домой, хватит на сегодня…

Глава тридцать первая

Артисты шоу «Jungle fantasy», воодушевленные громким приемом германских судостроителей, отправились вместе с кораблем в Роттердам, а оттуда в Англию. Путешествие началось. Все жадно впитывали первые впечатления.

Простой взгляд на карту дает некоторое представление о военно-морском стратегическом значении английского Саутгемптона, который стоит на треугольном полуострове, образовавшемся в том месте, где реки Итчен и Тест впадают в Саутгемптонскую бухту в восьми милях от пролива Солент. Неудивительно, что Саутгемптон участвовал в многочисленных бурных событиях – он был свидетелем победы армии Генриха V при Азенкуре, отплытия Отцов-пилигримов на борту «Мейфлауэр» в 1620 году и первых плаваний таких кораблей, как «Куин Мэри» и «Титаник».

Разноликая и разноязыкая труппа «Джунглей» бродила по древнему городу, впитывая историю вместе с кока-колой, баночным пивом и стаканчиками кофе на вынос. По пути им встретилась старинная церковь с фонтаном, который был построен в память об экипаже «Титаника». Многие члены команды были жителями Саутгемптона. Недалеко от центра, в юго-западном уголке Старого города, на берегу моря набрели на Wool House – прекрасное каменное складское помещение XIV века, которое ранее использовалось как тюрьма для наполеоновских военнопленных, а теперь здесь расположился Морской музей. В нем узнали о золотых днях океанских лайнеров. Там же увидели огромную модель «Куин Мэри» и различные вещи с «Титаника». Все стояли как завороженные, слушая записанные на пленку голоса тех, кто выжил в той трагедии…

На корабль все вернулись какие-то задумчивые и притихшие.

…Их гигантский лайнер качало, вздымало вверх и бросало в пропасть. Медленно, величественно, неторопливо. Это как если бы блоха ночевала на груди исполина. Океан дышал. Шумно, с каким-то утробным ревом и гулом…

Вестибулярный аппарат всего живого на корабле в этот час клинило, бросало в немую панику или восторженное отчаяние. Многие рта не могли открыть – спазмы страха сжимали горловые связки и отключали мозг. Другие хватали ртом воздух, словно им его не хватало. Третьи таращили по сторонам глаза и в экстазе скалились улыбками сошедших с ума. Это был шторм! Самый настоящий! Тот самый, о котором говорят шепотом и с придыханием. Они в него попали сразу, «без разминки», в первый же рейс…

Совершался трансатлантический переход из английского Саутгемптона в Нью-Йорк. Шли точным маршрутом «Титаника». Приблизительно в эти же весенние месяцы, как и сто лет назад. Забавно, что это был снова самый большой и самый современный корабль. И это был его первый трансатлантический переход. Совпадений масса…

Сначала все шло хорошо. Даже успели отработать одно шоу. С шумным успехом и азартом. Зрителей в зале было не протолкнуться. Люди сидели на приставных стульях, стояли вдоль стен. Принимали на ура! После шоу все друг друга поздравляли с премьерой. Теперь уже с настоящей. Готовились к вечернему представлению.

Волнение пять-шесть баллов на «Norwegian Breakaway» почти не чувствуется – так, покачивает слегка. Перед премьерой все обсуждали друг с другом невольные совпадения погибшего «Титаника» с их кораблем. С нервными смешками и приколами высматривали айсберги на горизонте. Потом стало не до смеха. Особенно когда объявили, что под ними на глубине 3750 метров лежит тот самый злополучный «Титаник». Все приумолкли, представив себе эту грандиозную историческую катастрофу и черную бездну под собой, которая поглотила тогда свыше полутора тысяч пассажиров из двух. На их корабле сейчас находилось свыше шести тысяч…

…Забортная вода проникала повсюду: она заливала шахты лифтов, водопадом лилась из-под их закрытых дверей, заливала полы в холлах, словно соседи сверху забыли выключить все свои краны. Некоторые волны доходили до верхних палуб. Это было испытание и для корабля – детища современной цивилизации и для людей той самой цивилизации, которая сейчас казалась чем-то ничтожным перед бушующей ревущей стихией.

Гремела разбивающаяся посуда. Незакрепленная мебель с грохотом скользила от борта к борту. Люди цеплялись, кто за что мог. Те, кто пытался куда-то идти, двигались странно, казалось, что они шагали под углом в сорок пять градусов. Создавалось впечатление, что это гигантское раскачивающееся судно близко к критическому так называемому «углу заката». После которого всё…

Законы земного притяжения перестали существовать. Кто-то громко истерично хохотал, кто-то вопил, призывая небо в помощь. То и дело слышался женский визг, при особенно чувствительном ударе волны о корабль. Тот содрогался всем своим металлическим телом, но упрямо шел сквозь шторм.

Пашка кричал в ухо Витьке: «Ну, что, Родж! Настал твой час!..»

Накануне, перед отплытием проводились учения для пассажиров и команды. Людей обучали надевать спасательные жилеты, занимать места в шлюпках. Давались предписание кому куда, и как быстро, если Что…

– Вот лопнет твой спасжилет, или места в лодке не окажется, всё – кранты тебе, Витя! Будешь рыбок кормить.

– Не буду я их кормить! Еще чего! Мне нельзя погибать, я жить привык.

– Ладно, успокойся! Знаю, плаваешь хреново, но лично ты не утонешь.

– С какого это вдруг мне такое счастье подвалило? – Витька с опаской поглядывал на происходившее вокруг.

– Как эквилибрист ты, господин Рогожин, полное, кхм… А оно, как известно, не тонет.

– Ну тогда, господин Жарких, будем плавать рядом…

Через восемь часов «болтанки в проруби» – по меткому определению Веселого Роджера – стали подсчитывать ущерб. Где-то что-то погнулось, оторвалось, сломалось, разбилось, рассыпалось. Поломаны, разорваны в клочья или унесены в океан лежаки с шезлонгами, предназначенные для будущих жарких маршрутов – поторопились выставить их на открытых площадках пятнадцатой палубы. Помазаны йодом, забинтованы сбитые локти, колени, твердые лбы пострадавших, крещеных морем. В целом, как оказалось, особого ущерба не было. «Норвежский прорыв» с честью сдал экзамен на прочность, прорвался, как потом выяснилось, сквозь одиннадцатибалльный шторм, от которого увернуться у капитана не было никакой возможности – по бокам было еще хуже, а сзади пути уже были отрезаны «оком дьявола»…

Попала под штормовую раздачу и «Jungle fantasy». Наиболее габаритные костюмы, чтобы не занимать много места в гримерках, решили после шоу вывешивать в общей просторной костюмерной. Там они висели на стойках, чтобы успеть подсохнуть между выступлениями после рьяного похода представителей джунглей на сцену. «Плеснуло» и сюда. Обильно. На пол и костюмы. Воды «накапало» чуть ли не по колено. Витька, он же «Синяя Птица Счастья», которая сейчас выглядела убедительно счастливой, что осталась жива, но смотрелась все еще бледно-зеленой после перенесенной «морской болезни», быстро обозвал утопленницу, она же костюмерная, «Сандунами» с бассейном, парилкой и прачечной. Пашка подвел итог: «Мы теперь шоу с подмоченной репутацией…»

После этого шторма Витька Рогожин озаботился вопросом «почему эта консервная банка, набитая людьми, не перевернулась?» Ответ он нашел у старшего помощника капитана, который явно был к Витьке неравнодушен – поклонник! О, это был выдающийся персонаж! Он мгновенно обращал на себя внимание. Высокий черноволосый симпатяга с прической волосок к волоску. Белоснежная форма с черными иероглифами погон сидела на нем как влитая. Подчеркнуто ухожен, отутюжен, с тонкой негой парфюма. На его загорелом лице появлялась загадочная улыбка и странная поволока в глазах, когда он общался с мужчинами. Пользуясь случаем, он выдал Роджеру целую лекцию, исподволь трогая его то за руки, то за плечи.

– Мой друг! Система стабилизации качки современных лайнеров состоит из нескольких элементов. В нижней части корпуса нашего судна находятся балластные цистерны. Они заполняются водой, что делает лайнер значительно устойчивее. Также у нас есть подводные крылья-стабилизаторы, которые располагаются с обеих сторон по центру лайнера. Они перемещаются вниз-вверх в противофазе волнам. – Старпом изобразил руками, как работают те самые подводные крылья.

Витька пожалел о своем вопросе. Лекция явно грозила затянуться. Рогожин решил улизнуть, но не тут-то было. Помощник капитана предугадал маневр слушателя и преградил ему путь, подставив грудь. Рогожин едва не ткнулся в нее головой. Дело происходило в нешироком коридоре театрального закулисья.

«Чтоб тебя!..» – Роджер, деликатно улыбаясь, сделал шаг назад, покрутил головой, ища пути отступления. Вариантов было немного. Старпом явно оседлал своего любимого морского конька и теперь вдохновенно вещал. Витька кивал и отчаянно прикидывал варианты побега из морского плена. Впервые брали на абордаж его самого, без всякого на то разрешения. Но он пока терпел…

Продержался он недолго. Чтобы сбить менторский тон «лектора» и его многозначительное поигрывание глазками, поинтересовался о морской болезни. Вроде задал безобидный вопрос, но тут же понял, что совершил очередную ошибку. Ему снова предстояло получить исчерпывающий ответ в стиле казенной инструкции. Старпом почти прижал Витьку к стене, покручивал пуговицу на его рубашке и, прикрыв глаза, ровным голосом шпарил заученное.

– Морская болезнь возникает, если в мозговые центры от рецепторов среднего уха и органов зрения поступают сигналы, отличающиеся друг от друга. На суше ощущения человека совпадают с тем, что он видит. Когда шторм, зрение фиксирует неподвижность предметов, в то время как рецепторы среднего уха указывают на отклонения от линии горизонта, что приводит к дискомфорту…

«Не, я щас сдохну!» – бывшая Птица Счастья переминалась с ноги на ногу, ощущая всеми фибрами своей вольной души узкие застенки кулис, не имея возможности ни улететь, ни даже ускакать на одной ножке. «Чтоб тебе не вылезать из сортира неделю, гад!» – Витька отчаянно давил на лице благодарную улыбку. Старпом, улыбаясь в ответ, продолжал свой технический ликбез. Судя по всему, разбирался он в этом неплохо и у него сейчас были все шансы доказать это.

Витька, проклиная свою любознательность, периодически пытался двигаться вдоль стены, но старпом своевременно простирал руку шлагбаумом, упираясь ею в ту же самую стену. У Рогожина не было никаких шансов прошмыгнуть. «Да твою же мышь! – все больше закипал Рогожин, – Во влип!..»

А старпом все нудил, нудил, рассказывая об устройстве современных лайнеров, о приспособлениях, которые не дают судам переворачиваться и идти ко дну. Этот морской «Малюта Скуратов» продолжал изощренно терзать Рогожина, периодически трогая того мягкими ладошками и пытаясь заглянуть к нему в душу через глаза. Помощник капитана со своими песнями сейчас был воплощением легендарных сирен. Его вкрадчивый голос убаюкивал, усыплял. Хотелось выпрыгнуть за борт и утопиться…

– В современных лайнерах, вместо подводных крыльев или вместе с ними, применяются огромные металлические противовесы до ста тонн, которые, передвигаясь по рельсам, не дают лайнеру раскачиваться. К тому же система стабилизации качки оснащена компьютерным центром, оценивающим при помощи гироскопа степень отклонения лайнера от линии горизонта и запускающим соответствующие механизмы стабилизации. Такой сильный шторм, который мы пережили, случается редко в регионах плавания круизных лайнеров. Так что вам, мой друг, несказанно повезло. Вы теперь – морской волк! – И в очередной раз коснулся ладошкой предплечья Рогожина. Витьке в этот раз стоило огромных усилий сдержаться, чтобы не двинуть в челюсть этому явному представителю радужного знамени. Сдержался. Сам себя похвалил, выдохнул. Веселый Роджер с улыбкой пирата, готового прямо сейчас кривым ножом снять скальп с соблазнителя, решительно отвел в сторону руку старпома, констатировал:

– Я не волк! Я – Синяя Птица Счастья!

– Вот поэтому мы и не утонули, мой друг…

Глава тридцать вторая

…У Пашки сегодня не клеилось. То ли накопленная за время постоянного вкалывания усталость, то ли погода, то ли еще что. К тому же не выспался. В руках вялость, глаза не в фокусе. Как-то всё… Бывают такие дни.

– Поздравляю, Жара! Ты у нас сегодня половозрелый жонглер!

– ?!..

– Всё на полу. Всё как-то «приблизительно»…

– Точность, Родж, – это вежливость королей и… проклятье жонглеров. Мы не эквилибристы! У нас быстро поднятый предмет упавшим не считается. Вот если рухнешь ты со своего постамента, тогда – беда! Станешь при жизни падшим ангелом. Мы тебя тут же изгоним из нашего Эдема.

– Повторяю, для особо одаренных, я – Синяя Птица Счастья!

– Ну, это – весьма приблизительно… – Пашка прищурил глаз. Продолжил.

– Не знаю, как ты, а я уже больше не могу пахать по двенадцать шоу в неделю. Сил моих больше нет. Может, пойдешь договоришься со своим близким дружком старпомом, чтобы с нас сняли хотя бы пару шоу.

– Жара! Иди в задницу.

– Если так, тогда четыре.

– Иди на хрен!

– Родж! Ты нас хочешь оставить без работы!..

Сегодняшнее шоу было необычным – «падучим». Падало у всех и практически всё. Дело в том, что перед началом представления стало заметно покачивать. Входили в зону большой волны. Все немного нервничали – никак не могли забыть пережитый шторм. Их успокоили – подобного уже не будет. Но сегодня качало весьма чувствительно.

Мексиканцы, которые работали свой номер в образе кузнечиков, то и дело с удивлением и нескрываемой злостью посматривали друг на друга, тихо переругиваясь. Обвиняли друг друга в «халтуре». Максимилиан, или попросту Макс, ногами бросал вверх своего партнера (так принято у представителей жанра «икарийские игры» – видимо, пошло от Икара). Эмануэль, он же Эма, делал разные сальто, пируэты и должен был точно приходить на ступни крепких мексиканских ног своего партнера снизу. А вот этого сегодня не получалось, как и у Икара в свое время. Нет, Макс свое дело знал – бросал точно вверх, высоко, как положено. С раннего детства и Эма помнил, куда нужно приземляться. Но сегодня он именно – приземлялся. Минуя ноги Макса. Падал, как тот самый бедолага Икар. Партнеры с удивлением смотрели друг на друга. Зрители тоже не оставались в стороне, недоумевали – текила?..

В тот момент, когда ноги Макса выстреливали Эму вертикально вверх, корабль незаметно давал крен влево или вправо. Эма приходил в заданный кораблем азимут, который не совпадал с жизненными принципами Максимилиана. Эма точнехонько усаживался своей пятой точкой, с детства отданной в неволю Максу, не на привычные подошвы партнера, а на черную твердь сцены. Когда трюк удавался, у обоих был удовлетворенный взгляд – «Ну ведь можешь же!..» Зрители аплодисментами подтверждали: «Когда захотите, конечно…»

Русские «Райские птички» Лена и Андрей работали воздушными гимнастами в кольце, которое было элементом птичьей клетки. Сначала они не могли в эту клетку забраться, потом были немало удивлены, почему сцена из-под них то и дело направляется к кулисам – галлюцинации?..

Джеронимо и Джессика, австралийско-мексиканский дуэт, она блондинка, он жгучий брюнет, вместе – полосатые зебры на роликовых коньках, после первой же прокатки сообразили, что они не рыжие и работать не будут. Глядя на них, все лошади планеты станут ржать. Первыми начали местные зрители…

Рогожин стоял как влитой, быстро поймав амплитуду качки. Зрители с восхищением и бурей аплодисментов сопровождали Витькин номер. «Птица Счастья» была счастлива!.. До той поры, пока ей не приспичило сделать флажок – это когда тело эквилибриста на одной руке через бок зависает над полом. Роджер исполнял трюк на трехметровой высоте суперэффектно. Это всегда вызывало бурю восторгов у публики. Сегодня «Синяя Птица Счастья» превзошла самого Виктора Рогожина. В момент, когда он вышел в точку кульминации, корабль в очередной раз крепко наклонило. Такого флажка цирковой мир еще не видел. Витька сложился, захрустев ребрами. В таком «флажковом» положении он и упорхал за кулисы, где его с трудом разогнули. Недели две после этого Рогожин не рисковал исполнять свой коронный трюк…

Не до смеха оказалось и украинке Илоне, которая выступала на так называемой свободной проволоке в образе божьей коровки. «Свободная проволока» – это просто провисший тонюсенький тросик, закрепленный за стены, по которому ходят туда-сюда. Долго коровке ходить не пришлось. Несмотря на то, что она божья, силы небесные ее не уберегли – победили морские. Потеряв ориентир под ногами, Илона упала и рассекла подбородок. Больше, когда качало, она не работала…

Пашка быстро сообразил, что к чему, пару раз уронил кольца на пол, учел все обстоятельства и неплохо отработал свой жонглерский номер. Смешно было видеть, как летающие вверх кольца стоят на месте в одной точке, а под ними вправо-влево мотыляется пчела.

Австралиец Бо Сёрджант, клишник, в образе гусеницы с видимым удовольствием сгибался-разгибался на грибке. Появлялся он на сцене первым. В его теле за ним следовали еще три человека. Все знают, что червяки могут существовать и располовиненными. Сегодня зрители наглядно в этом убедились, когда большую часть гусеницы оторвало и понесло в сторону кулис, а оставшаяся жалкая частичка стала забираться на грибок, где продолжила творчески изгибаться. В конце своего «загибающегося» номера Во стрелял ногами из лука в мишень. Помогала ему в этом пчела в исполнении Пашки. Мишень высокая, на треноге. За этими полосатыми кружочками обычно и пряталось такое же полосатое насекомое. В этот раз качнуло так, что мишень ушла в сторону. Пашка получил стрелой в пах. Вид падающей пчелы из-за мишени со стрелою в паху всех изрядно повеселил. Кроме Пашки… Костюм пчелы прошел испытание на пуленепробиваемость…

Из всех насекомых несказанно повезло лишь ирландскому жуку. Мелкому такому, интеллигентному. «Жуча-ра» Раян ходил по сцене мимо рискующих что-нибудь себе сломать представителей джунглей и поигрывал на скрипочке. Его не волновали ни шагающий нетвердой походкой по океану корабль, ни морская болезнь…

В программе был еще один безопасный жанр. Речь шла о номере «трансформация», в исполнении международного дуэта иллюзионистов Анастасии и Джеферсона. Он был, как бы, охотник, она, как бы, красивая птица. Всей работы – дергай себе за лесочки-веревочки и меняй себе на здоровье оперение птички-невелички и костюмы охотника. В конце Анастасия превращалась в красивого белого лебедя. Охотник на прощание тоже оказывался во всем белом. Этот номер можно было работать хоть в двенадцатибалльный шторм. Никто из них ничем не рисковал. Так казалось…

Сегодня Джеферсон чуть не погиб. Обычно в финале, для эффекта, при смене костюмов они выбрасывали вверх ворох мелконарезанной фольги. Когда искрящееся в лучах театрального света облако блесток опадало, артисты уже были в тех самых белых костюмах. Алле-Ап! Аплодисменты, как говорится…

В творческом раже, испытывая экстаз от успеха и от того, что в этих условиях устояли на ногах, Джеферсон лихо подбросил вверх две пригоршни фольги, радостно вздохнул полной грудью и… заглотил, как кит планктон, порцию тех самых блесток. Они мгновенно залипли в трахее, перекрыв кислород. Еле откачали. Вот тебе и безопасный жанр. Вот тебе и «работай на здоровье»…

После этого выступления были сделаны корректировки. В последующем, когда штормило, кто-то не работал, остальные пахали по полной. В их числе оказались и Витька с Пашкой.

Глава тридцать третья

«Norwegian Breakaway», как уже говорилось, был полностью посвящен Америке, в частности Нью-Йорку. На его правом борту красовался рисунок известной во всем мире статуи Свободы. Рука с факелом стремилась вперед, словно судно на всех парах неслось к той самой свободе, вырвавшись из тесной неволи немецкого дока. Полное название скульптуры – «Свобода, озаряющая мир» – «Liberty Enlightening the World». Она возвышается на острове Свободы, который расположен в трех километрах от южного берега Манхэттена, кипящего жизнью, в Нью-Йоркской бухте.

В первое плавание из Нью-Йорка на Бермуды их провожали с помпой. При выходе из гавани гигантский корабль занял почти весь Гудзон. «Норвежский прорыв» остановился напротив статуи Свободы, высота которой составляла сорок шесть метров, а с подножием – все девяносто три. Гремел грандиозный салют, звучала песня в исполнении Фрэнка Синатры «Нью-Йорк, Нью-Йорк». На борту присутствовали мэр Нью-Йорка и пестрая группа селебрити. С борта лайнера шла прямая трансляция телевидения на местные каналы. Вокруг кружили вертолеты и полицейские катера. Люди вдалеке на набережных махали руками, посылали в небо разноцветные шары. Было как-то торжественно и до слез радостно. Пашка был потрясен размахом чужого патриотизма…

Курсировали между Нью-Йорком и Бермудами. График получался следующий: в воскресенье рано утром причаливали в Нью-Йорке, сгружали пассажиров, принимали на борт новую партию и отчаливали вечером. До отплытия артисты всех шоу, что работали на корабле, могли выходить и гулять по городу. Последующие два дня проводили в море, так называемые «sea days». Поутру в среду приходили на Бермуды. Среду артисты боготворили, ибо это был общий выходной! А когда работаешь двенадцать шоу в неделю, каждый час среды на вес золота. Правда, раз или два в месяц выходной портили учения по безопасности. В девять утра звучала сирена, и все выскакивали из своих нор, не успев сполоснуть лицо и причесаться. Злыми сонными мухами механически отрабатывали действия на случай нештатной ситуации. Обычно эти учения заключались в том, что все собирались в предписанной зоне Z4, где выстраивались шеренгой в спасательных жилетах. Со слипающимися глазами стояли в них минут пятнадцать, потели, кемарили, ждали, когда эта экзекуция закончится. Один раз «повезло», пришлось загружаться в спасательные шлюпы и полчаса учиться плавать вокруг корабля. Лодки были моторными. Но матросы, видимо, ради собственного развлечения и хохмы, предложили поработать вручную. Весла оказались неподъемными. Проснулись тут же…

С питанием для обслуги на судне было поставлено неплохо. Но могло быть и лучше. На четырнадцатой палубе в конце лайнера, на корме, располагалось что-то типа буфета-ресторана со шведским столом под названием «Сад». Он гостеприимно принимал как пассажиров, так и участников всех шоу. Ввиду того, что пассажиров было больше, артистам после вечерней работы мало что оставалось. Нужно было наедаться впрок днем. А за несколько часов до выступления это себе могли позволить немногие. Приходилось на обеде есть как птичкам и запасаться хотя бы фруктами с водой на вечер. Самые отчаянные заворачивали в салфетки выпечку. Сначала все это выносить с собой под насмешливыми взглядами «стаффов» было стыдно, потом – голод не тетка, совесть заскулила, попросила есть и заткнулась до конца круиза.

Дневное шоу благополучно закончилось. Было несколько часов передышки до вечернего. Мокрые от пота костюмы болтались в костюмерной на перекладинах, как морские пираты, повешенные на реях. Артисты снимали грим, настраиваясь на сытный обед.

Синяя Птица, сияющая от предстоящей встречи со Счастьем, предвкушая чревоугодие, громогласно приказало:

– А сейчас все в сад!.. Ну, что, Паха, в «Сад»?

– Ну его… в зад! – Пашка оформил рифму к названию их ежедневного пункта питания. – Чего-то съел там сегодня на завтрак, в брюхе восстание спартанцев.

– О! Это не сад, это рас…садник диареи с сад…диетами на кухне. Костюмчик у тебя, если что, удобный. Не то что у меня там на верхотуре. Ну, подумаешь, пчелка вдруг стала попахивать, может, это мед такого сорта…

– Эквилибрист-калом…бурист! – Огрызнулся Пашка в стиле Рогожина и развил очередную их пикировку. – Вот тебе, Родж, приспичит когда-нибудь, как тогда на премьере, специально оставлю тебя наверху, буду тянуть время до твоего недержания. Без меня не спустишься! Если помнишь, моторчик включаю-выключаю я. Дождусь твоего вселенского позора, потом объявлю: «Внимание, внимание! Почтенная публика! Леди, так сказать, и джентльмены. Смертельный номер! Сейчас ваш американский эквилибрист, он же скунс, безо всякой страховки, отольет на вас свысока. Первые три ряда будут мокрыми, в восьмом ожидается радуга. Маэстро, дробь!..

– Я не скунс! Я – Синяя Птица джунглей! Птица Счастья! – Витька попытался восстановить статус-кво своего сценического персонажа. – И потом, я – русский эквилибрист!

– Ничего, побудешь американским скунсом, зрителям какая разница.

– Ладно! Победил нерушимый союз народов! Россия – США – дружба навек!

Витька миролюбиво соединил свои кисти в рукопожатии над головой.

– Да уж, дружбаны вы известные…

– Это они известные! Я же, как Эрнст Неизвестный, просто там живу! Иногда. Ладно, обойдемся сегодня без «Сада-маза». В знак пролетарской солидарности трудящихся всех стран и с тобой лично я тоже голодаю. Готовимся к следующему шоу…

Глава тридцать четвертая

В Пашкиной каюте без всяких рассветов день начинался резко, стоило щелкнуть выключателем. Главное было не забыть прикрыть глаза, чтобы не шарахнуло ярким светом по сетчатке. Затем он включал телевизор, сверял точность времени своего хронометра с мировым эталоном, вяло пытался сделать зарядку, насколько позволяли размеры его морского пристанища. В лучшем случае это были приседания, короткие взмахи согнутыми руками, чтобы не лупить с размаху по стенам и потолку, легкие наклоны корпуса в стороны. Все остальное он оставлял до встречи с закулисной площадкой театра перед шоу и на потом, в спортзале.

Вечером, перед сном, Пашка снова включал телевизор. Там в одно и то же время крутили одни и те же фильмы из картотеки лайнера, поэтому каждый день он попадал на одни и те же шедевры мирового кинематографа. Пашка раз пятнадцать пережил телевизионный «Армагеддон». Из «Трехсот спартанцев» знал персонально в лицо каждого, посмотрев этот фильм триста раз. «Трансформеры» снились чуть ли не ежедневно, вклиниваясь в ночные сюжеты эротических фантазий, рожденных пляжами Бермудов.

Пашка любил и другой «телевизор», где сюжеты не повторялись, при их кажущемся однообразии. Пашка обожал закаты. Витьке он предлагал совместный просмотр, но тот отмахивался – некогда, молодость проходит, надо действовать. И действовал – уходил в «ночное»…

Пашка всегда, где бы он ни был, любил провожать на другую сторону Земли уходящее солнце, куда-то туда, в неведомое. Оранжевое светило завораживало, звало с собой. Он улетал к горизонту душой, пытаясь продлить угасающий день хоть на мгновение. Есть в уходящем дне что-то таинственное, загадочное. Закат похож на закончившуюся жизнь. Затем тьма. Надежда. И ожидание новой жизни…

Любил Пашка и рассветы. Всегда. Сколько себя помнил. Он был безусловным романтиком с тонкой душой. Будучи на гастролях, в погожие дни вставал, стоило небу посветлеть. Уходил бродить по тротуарам еще толком не проснувшихся, не умытых и не причесанных городов, где улицы пока еще пусты, а звуки зарождающегося дня – робки, вполголоса. Мысли Пашки в этот час были чистыми и светлыми, какими-то простыми и точными…

Сейчас, на корабле, в круизе, на рассветы пока сил не хватало. В ранний час из «могилы» не хотелось выбираться. Измученное бесконечными трудами тело валялось амебным и почти бездыханным в кромешной тьме каюты до означенного часа. Но на закаты он силы и время находил. Поднимался на самую верхнюю, открытую палубу. Прислонялся к поручням или садился в шезлонг, замирал, устремляясь вдаль. Упивался морским воздухом после душного театрального зала.

Поражала бескрайность океана, отсутствие берега, будто нет и никогда не было земной тверди на этой планете. Вызывала трепет мысль, что под тобой до дна многие километры и держит тебя от погибели только тонкая пленка соленой воды и островок, называющийся кораблем. В шторм его надежность вызывала сомнения. Если стоять в длинном коридоре, то было слышно, как потрескивает стальная плоть корабля. Пугала прямая линия между каютами, которая вдруг начинала заметно изгибаться…

Пашка дышал и не мог надышаться каким-то особенным, первозданным, диким океанским воздухом.

В его любимом романе Жюля Верна «Зеленый луч» героиня узнаёт о существовании этого крайне редкого природного явления и решается на далекое путешествие ради того, чтобы его увидеть. Пашка даже представить себе не мог, что однажды ему повезет, он окажется в океане и так же станет ждать встречи с лучом. По преданию, кто его увидит, будет счастлив всю свою жизнь. Да, он хотел быть счастливым. Очень! Что такое счастье и в чем оно выражается, Пашка ответить бы не смог. Но чувствовал, знал точно, что это… когда много! Очень много! Так много, что трудно дышать…

В круизе, особенно на Бермудах, закаты были просто потрясающими. Пашка поймал себя на мысли, что хочет жить вечно только ради того, чтобы увидеть все закаты этого мира. И еще он понял, что только в открытом океане, в солнечный день, в штиль, когда свет проникает глубоко в толщу воды, можно осознать, что такое по-настоящему синий цвет…

Пашка, когда позволяли погода и время, упивался красками океана, закатными вечерами и ожиданием чудо-луча.

На самой верхней, пятнадцатой палубе лайнера людей всегда было немного. Открытая площадка продувалась всеми океанскими ветрами, частенько жестокими. Не каждому за недельный круиз могло повезти оказаться здесь в штиль с легким игривым ветерком. Пассажиры традиционно пользовались центральной палубой, напоминающей широкий проспект с роскошными ресторанами, игровыми автоматами казино, кинозалами, театральными площадками, где шло с десяток шоу на любой вкус, и прочими благами круиза. Особенно романтически настроенным предлагалась открытая по бортам восьмая палуба «Water-front» с променад-трапе, которая закрывалась только в сильный шторм. До пятнадцатой добирались лишь особо любопытные. Люди рвались на жаркие пляжи Бермудов, под палящее солнце, в ласковую прохладную синь Атлантики – это было целью их путешествия из Нью-Йорка на Бермуды.

В первые же дни пребывания на корабле Пашка обложился всевозможными проспектами-буклетами. Его интересовало все, что было связано с круизом.

Нью-Йорк, из которого они постоянно отплывали, стал ему вскоре понятен. Гигантский город. Разнокалиберный, разношерстный, от роскошного Манхэттена до угрюмого ободранного Бронкса. Эти районы он исследовал быстро и внимательно. Поразился ухоженным паркам и скверам. Ровным квадратам стритов и авеню, кишащих людьми и автомобилями. Циклопическим небоскребам, упирающимся головами в облака. Горам мусора с разящими запахами, которые царили в переулках самого центра города-мечты. Любопытство быстро сошло на нет, и он сосредоточился на Бермудах.

Изучив всю информацию, которую только можно было найти, Пашка вычертил себе собственную маршрутную карту, предполагая попутешествовать по всем достопримечательностям островов. Еженедельно на Бермудах они должны были проводить двое суток. Это время совпадало с выходным и у артистов. По подсчетам Пашки, за время круиза он мог не только все намеченное успеть посмотреть, но и ощупать. Намечалась насыщенная программа.

Бермудские острова оказались группой коралловых островов в северо-западной части Атлантического океана, которыми владела Великобритания. Открыл их испанский мореплаватель Хуан Бермудес еще в начале шестнадцатого века. Тогда он их назвал островами Дьявола из-за трудных навигационных условий. Теперь же сюда со всех концов шли косяками туристических рыб разнокалиберные океанские лайнеры с жадными до экзотики и развлечений туристами.

Пашка узнал, что столицей Бермудских островов является Гамильтон, который получил свое название в честь губернатора сэра Генри Гамильтона.

Населения в городе всего девятьсот сорок восемь человек. Расположен Гамильтон на острове Бермуда, который представляет собой вершину потухшего подводного вулкана. Общее же число островов, объединенных названием Бермудских, было около ста пятидесяти, из которых обитаемы только двадцать. Десять островов соединены между собой сетью мостов и путепроводов и составляют так называемый Основной остров – Мэйн-Айленд. Несмотря на большое количество островов, населения всего около семидесяти тысяч человек, а общая протяженность дорог на островах составляет лишь тридцать километров.

Водопадов и рек на островах нет, поэтому местное население накапливает воду, когда идут дожди. Дома и заборы построены в основном из песчаника. Дома яркие, разноцветные, а крыши у всех белые и ступенчатые. Такие они для того, чтобы собирать воду и фильтровать ее. Идея проста – вода стекает, грязь остается на ступеньках. Водостоки ставят таким образом, чтобы по вертикальным трубам глубокие бетонные подвалы заполнялись дождевой водой. Здесь на долгое время вода сохраняется чистой и холодной, как в колодцах. Тут каждый сам отвечает за сбор воды. В случае если ее не хватает до следующего сезона дождей, люди за воду платят правительству. Вода здесь на вес золота в прямом смысле. Островитяне свои крыши белят постоянно, чтобы вода была чистой. Знатоки предупредили Пашку, если он придет в дом, где крыша грязная, воду для питья лучше не просить. Была и еще одна особенность, возведенная в закон. Стены домов должны выдерживать скорость ветра до ста шестидесяти километров в час. Поэтому они здесь довольно толстые, а ставни на окнах открываются снизу. Почти во всех домах камины, зимой тут бывает прохладно.

Климат Бермудов описывался в буклетах и рекламных проспектах как мягкий, благодаря Гольфстриму. Но действительность оказалась несколько иной. На Бермудах, безусловно, иногда идут тропические ливни. Но на самом деле здесь преобладает солнечная погода. Очень «солнечная». И это для неподготовленного европейца становится испытанием. Панамы, кепки с длинными козырьками, солнечные очки, легкие закрытые рубашечки, снадобья от загара расхватывались на кораблях и в местных лавках в секунду…

Первое, что бросилось в глаза по приезде сюда, так это распахнутые объятия самого известного общественного пляжа Horseshoe Bay Beach. Он входит в топ-десять лучших пляжей мира. Пляж живописный, с розовым песочком. В первый месяц он был почти пуст, так как было еще прохладно. Но позже Пашка ахнул, увидев на этом пляже народу, как, скажем, где-нибудь в Сочи в разгар курортного сезона. Их цирковую команду выручал еще один шикарный пляж Warwick Long Вау. На нём народу отдыхало значительно меньше. Тут не было баров и раздевалок. К тому же, когда дул сильный ветер, здесь гуляли немаленькие волны. И наконец, мало кто знал о существовании их самого любимого места. Буквально через тропинку, за скалами, пряталась небольшая бухта Jobson’s Cove. Здесь, вдали от туристической суеты и гвалта, царила тишина, покой. Волн тут не было, вода прогревалась, как в домашней ванне. Розовый песок обжигал ступни ног. Это был рай для цирковой души и измученного нагрузками тела…

Глава тридцать пятая

Пашка приковылял на работу прямо из кабинета корабельного доктора. Массаж и блокадный укол сделали свое дело – можно было шевелить членами. Сегодня тело, которое, в конце концов, не выдержало нагрузок, вдруг возопило, взбрыкнуло и прикинулось инвалидом. Шея не поворачивалась, плечевой пояс заклинило, крестец, сговорившись с седалищным нервом, отчаянно намекал на радикулит и выстреливал болью в правую ногу.

Улыбчивый доктор восточных кровей лихо размассировал Пашке больные места. Натер снадобьями и выдал диагноз:

– Ну что, мистер-пчела! В вас за эти месяцы, вижу, накопилось много яду. Надо расслабляться. Пора уже кого-нибудь ужалить!

– Не могу.

– Почему? – У доктора удивленно взметнулись брови. Перед ним лежало молодое тело, не лишенное привлекательности, которое наверняка являлось объектом женского внимания и вожделения.

– Пчелы после этого гибнут. Мне их жаль.

– Тогда прикиньтесь осой. У тех и других жизнь полосатая, не отличишь…

Технический коридор театрального закулисья с гримерками сразу двух шоу «Jungle fantasy» и «Burn the floor» напоминал трафик загруженного скоростного шоссе в час пик. Артисты носились по коридору, чтобы переодеться на следующий свой выход. Особенно доставалось цирковым.

Танцоры из шоу «Burn the floor», в свободном переводе «Сожги пол» или «Зажги пол», отдыхая между своими выходами, посиживали в креслах и криво ухмылялись цирковым «животным», у которых было в мыле все, что мылилось и что не мылилось тоже. Это не оставалось незамеченным, и в свою очередь представители джунглей отпускали реплики взмыленным «плясунам», у которых дымился пол под ногами и все остальное, когда наступал их черед.

В тот злополучный день, когда цирковые пробовали свои силы во время качки, второе шоу им на всякий случай отменили – уж слишком много сразу было травмированных. Пользуясь случаем, они пошли смотреть на своих коллег из шоу «Burn the floor». Те вроде на руках не стояли и сальто-мортале не крутили, поэтому им никто ничего не отменил. Но, как выяснилось, на ногах стоять оказалось ничуть не легче. Зал то и дело взрывался хохотом. Подчеркнуто аристократическая эстетика шоу превратилась в конкретную эксцентрику и клоунаду. Смешно было видеть, как во время джайва, выбрасывая ноги вперед, танцоры сами того не замечая оказывались за кулисами. Выбегали, наверстывая музыкальные такты, и снова, уступом, устремлялись туда же. Качающийся корабль с волнами развлекались, шутили. Апофеозом оказался медленный вальс в исполнении чемпионов Италии, яркой красотки и ее смуглолицего партнера с подвижной талией. Лайнер накренился, танцовщица инстинктивно подалась назад, и партнер в элегантном фраке, не готовый к такому повороту событий, просто, по-босяцки, рухнул на даму в шикарном платье. Зал мгновенно отреагировал на нерядовое событие. Комментарии сыпались со всех сторон. Громким выкриком: «Ребята! Давайте в каюту, если вам так невтерпеж!..» – все и закончилось. Занавес закрыли…

Сегодня шоу шли своим чередом. Работали все. Цирковые носились, как заводные. Переодевались и снова на сцену. Танцоры тоже едва успевали переводить дух в ожидании своих выходов.

– …А с этой итальяночкой я бы сбацал тур вальса! У-ух, какая! – Тяжело дышащий Витька Рогожин кивнул в сторону эффектной танцовщицы, – Я бы с ней зажег!

– А запала хватит с твоим фитильком, вальсер? – Пашка пытался отдышаться после своего жонглерского номера.

– Фитилек как фитилек, как у всех. Это ты у нас – огнеметчик!.. О, как зыркает на тебя, третий месяц наблюдаю. А ты все пентюх пентюхом. Слепой, что ли? Ты когда из затвора собираешься выходить? Я бы уже сдох от воздержания.

– У нее партнер красавчик.

– Какой партнер! Опомнись! Ее Даниэле больше интересуется смазливыми филиппинцами, чем нашими прелестницами. Он нам не конкурент. Слушай, а может, у тебя тайный роман с помощником капитана? То-то он каждое наше представление стоит в дверях, слюну пускает.

– Родж! Не перекладывай с больной головы на здоровую. Зачем ему какая-то пчела сдалась, да еще с таким размалеванным фейсом. Это ты у нас – разносчик счастья в сине-голубом. Вы с ним прямо цвет в цвет!..

– Да пошел ты! Мне бы итальяночку! Вот кого у меня еще никогда не было! Правда, пацаны рассказывали, в прошлом году она работала здесь с нашими русскими танцорами, так никого к себе не подпустила. Еще та штучка! Меня, кстати, тоже отбрила, слова толком не дала сказать – послала. Представляешь, на русском! И именно туда, куда я ее хотел пригласить. Явно наши прошлогодние постарались.

– Хватит трепаться, свежепосланный! Отдышался, пошли работать. Тебе за одного бритого двух небритых дадут.

– Не-е, это к Даниэлю. Или к старпому…

Пашка с Витькой отправились в очередное приключение джунглей. Рогожину теперь предстояло отработать свой номер, постоять на руках в образе Синей Птицы Счастья, а Пашке в образе пчелы нажимать на кнопки пульта, чтобы пьедестал, на котором работал Витька, вращался и поднимался к потолку сценической площадки.

Глава тридцать шестая

Из гримерной, где расположились женщины «Джунглей», раздались громкие голоса, крики, хлопанье дверью.

– Начало-о-ось!.. – Рогожин нарушил тишину гримерки мужской. – И чего этим бабам неймется? Опять курятник раскудахтался. – Синяя Птица Счастья покачала головой.

– Моей Ленке с другими будет тесно, даже если ей отдать весь корабль. Такой уж она человек. Не злая. Но взрывная, горластая. Из мухи слона слепит в секунду. – Вынес вердикт своей супруге гримирующийся рядом с Витькой гимнаст.

В мужскую «переодевалку» без стука ворвалась разъяренная та самая «не злая» Ленка с перекошенным от злости лицом. Она даже не взглянула на Пашку, который в этот момент обнажился до своей природной первозданности, чтобы переодеться в костюм носорога. Тот инстинктивно прикрыл двумя руками свои первичные мужские признаки. Партнерша и жена воздушного гимнаста Андрея таким вот образом врывалась к ним не впервые, каждый раз заставая голым кого-то из них. В предыдущий ее визит стриптизером оказался «жучара Раян», который в последнюю секунду прикрыл свой «смычок» скрипочкой, благо она оказалось под руками.

– Ленок! Ты так скоро будешь знать нас всех «в лицо»! – Пашка указал одной из рук на прикрытое причинное место. Гримерка дружно хохотнула. Тема уже стала актуальной. Андрей даже не пошевелился, словно не о его жене шла речь.

– Дюша! Я дура? Нет, ты мне скажи, я дура? – взбешенная «Райская птичка» в полном боевом раскрасе и костюме, уже готовая к выступлению, приставала к мужу, который спокойно гримировался, тоже готовясь к началу представления. В этот раз причиной ссоры в женской гримерке стало слово «дура». На английском оно по смыслу имело широкий диапазон.

– Так дура или нет? – не унималась райская птичка.

– Ну как тебе сказать?.. – Андрей неторопливо мазнул гримом щеку.

– Джессика обозвала меня дурой! Слышишь? Твою жену обозвали дурой! Что ты молчишь? Мы немедленно покидаем этот корабль и это дурацкое шоу!

– Теперь его придется называть дурацким, куда деваться.

– И ты туда же! Всё! Мое терпение лопнуло. Я покидаю корабль!

– Да не вопрос. Шлюпки вдоль бортов – выбирай любую. Весла не забудь…

Теперь настала очередь двери мужской гримуборной. Она с грохотом захлопнулась, обдав присутствующих легким ветерком.

– Всё, выдохлась. Слава Богу! Сегодня хоть спокойно отработаем номер. – Андрей снял с плечиков свой сценический костюм.

Мексиканец Джеронимо, одна из «зебр» программы, переводил взгляд с Пашки на Рогожина и обратно. Пару раз он вопросительно взглянул на Андрея. Русского он не понимал. Но резонный вопрос на английском задал – прозвучало имя его жены.

– Что на этот раз?

Ответ он получил на понятном ему языке:

– Твоя жена назвала Ленку дурой.

– О, боги! Все бабы, в той или иной степени, немного дуры. Моя Джесс не исключение.

– В таком случае с сегодняшнего дня надо на нашей афише внести изменения: «Цирковое шоу «Дурацкая фантазия джунглей». Весь вечер на сцене бабы-дуры! В паузах – нормальные мужики. Спешите видеть!»

Все дружно хохотнули, представив себе подобное развитие сюжета.

– Да-а, Андрюха! И как ты с такой живешь?! – Рогожин, пыхтя, натягивал на себя облачения Птицы Счастья. Андрей с улыбкой отозвался:

– Как видишь – весело! И счастливо…

«Зебра» Джессика протопала роликами своих коньков мимо надутой «Райской птички». Ленка демонстративно отвернулась, выказав максимальное презрение к австралийской непарнокопытной. Джеронимо в полосатом костюме и такой же шапочке с конскими ушами едва заметно улыбнулся этому женскому противостоянию, аккуратно почесал загримированную щеку. Через минуту им с Джессикой предстояло откатать на роликах свой цирковой номер.

Работали они лихо. Виртуозное вращение с зацепом ног Джессики на шее у Джеронимо, шпагаты партнерши вверху, неожиданные обрывы ее к полу. И все это в бешеном темпе. Трюки высшего пилотажа! Заканчивали они свой номер самым сложным и эффектным. На их шеях были ременные петли, которые посередине сцеплялись специальной стальной машинкой вращения. Они начинали вращаться на месте, набирая скорость, пока центробежная сила не поднимала Джессику параллельно полу. В этот момент Джеронимо закручивал партнершу пропеллером. Сам он откидывался назад для противовеса, раскинув руки. Трюк всегда вызывал бурю аплодисментов у публики. Они уже вошли в кульминационную фазу, как тут случилось непредвиденное. Поднятые ветром от вращения роликобежцев металлизированные золотинки, которые остались лежать на сцене после номера «трансформация», полетели прямо под роликовые коньки зебр. Джеронимо поскользнулся, нога потеряла опору, и он стал падать с вращающейся Джессикой на сцену. Быть беде, но в самый последний момент Джеронимо успел притянуть Джессику к себе и упасть навзничь. Грохот подмостков потряс зрительный зал. Джеронимо ударился спиной, головой и локтями. На несколько секунд он отключился. Все представители «Джунглей», кто был рядом, высыпали на сцену. Освободили из шейной петли Джессику, лежащую на своем партнере. Осторожно сняли с шеи Джеронимо вторую петлю. Он начал приходить в себя. Его, поддерживая за руки, повезли за кулисы.

Заряженные в гусеницу артисты вместе с клишником Бо Сёрджантом, путаясь в костюме и собственных ногах, беспорядочно выползли на сцену продолжать шоу. В зрительном зале никто даже не улыбнулся этому казусу. Все переживали и обсуждали только что виденное. За кулисами, согнувшись, сидели на стульях Джеронимо с Джессикой. Он держался за локоть, который опухал на глазах. У Джессики на лбу росла здоровенная шишка. Она все-таки успела приложиться о машинку вращения, но серьезной травмы избежала, благодаря мужу.

Ленка сорвалась с места и выскочила из закулисья театра на просторы лайнера. В двух десятках шагов от нее гремел музыкой бар, призывно играя разноцветьем стекла бутылок и красочностью этикеток. Райская птица с грозным лицом растолкала желающих выпить, крикнула бармену:

– Лед! Быстро! Много!

Странный акцент и вид костюмированной Ленки, ее выпученные глаза и агрессия мгновенно отодвинули всех присутствующих от барной стойки – мало ли?.. Не менее обескураженный бармен опасливо протянул никелированное ведро со льдом для шампанского. Ленка нетерпеливо схватила его и рванула обратно в театр, даже никого не поблагодарив. Бармен, видя, как его подотчетный инвентарь исчезает в неизвестном направлении, протянул было руки, но так и остался стоять с удивленным видом, открытым ртом и не озвученным вопросом: «Что это было?..»

За кулисами все еще продолжалась суета. Шоу потеряло привычный темпо-ритм, последовательность. У всех была только одна задача – побыстрее доработать его до конца. Встревоженная стэйдж-менеджер Дженифер, отвечающая за шоу, которая обычно каждое представление сидела рядом со звукорежиссером напротив сцены, сейчас то и дело спрашивала, как себя чувствуют Джессика с Джеронимо. Тот в первый раз показал было, на американский манер, жест – «О’кей!», но тут же получил от Джесс шлепок по руке. Жест «Вегета» (круг из большого и указательного пальцев) в Мексике означает – секс. Американка Дженифер не совсем поняла причину этого поступка Джессики и продолжала настойчиво интересоваться их самочувствием. Джеронимо, поглядывая на жену и улыбаясь через боль, теперь показывал только большой палец. Посмеивался: «Хорошо, что мы не в Германии, Греции, Турции или, скажем, в Испании, Бельгии, Бразилии – там обиделись бы за этот большой палец. А в Иране вообще башку оторвали бы в момент…».

– …Лен! Наша музыка!

– И что? Видишь, я занята! – Ленка-Райская птица прикладывала полотенце со льдом ко лбу Джессики, обняв ту за плечи, как санитарка на поле боя, проявляя максимальное сочувствие к боевой подруге.

– Вообще-то наш номер идет.

– Подождет! Выйди, поимпровизируй что-нибудь, я догоню.

Андрей, эта «Райская птичка» мужского рода-племени, был отличным гимнастом, акробатом, надежным партнером и хорошим мужем, но никакущим актером. Это его Ленке в последнем не было равных. Но сейчас она окружила заботой травмированную зебру. Андрей с тоскующим видом слонялся по сцене, изображая поиски второй половины. Делал он это до смешного примитивно. Доходил до одной кулисы, приставлял руку-крыло козырьком ко лбу, якобы вглядываясь вдаль. Там никого не было видно. Он топал к другой – тот же результат. Подходил к авансцене и смотрел на зрителей с немым вопросом: «Мою не видели?..» Те прятали глаза и лица, которые в приступе смеха могли выдать все, что они думают об этом артисте, исполняющим роль «Райской птицы».

– Хелен, иди, тебе пора! – Джессика благодарно улыбнулась и коснулась руки Ленки, – Спасибо! – От ссоры в гримерной не осталось и следа, – Иди!

– Я скоро.

Ленка выпорхнула на сцену. Мучения Андрея закончились. «Райский птыц», наконец, обрел свою половину…

Ко второму представлению лоб загримированной Джессики выглядел сносно. Лишь полосатую шапочку с ушками зебры пришлось надвинуть пониже. Рука ее партнера выглядела плачевно. Она из-за ушиба и опухоли была толще другой вдвое. Но корабельный врач сообщил, что переломов нет. Сильный ушиб. Как ни уговаривала сердобольная стейдж-менеджер Джеронимо или отдохнуть, или просто повыходить в массовых сценках, тот ответил коротко и ясно:

– I walk, I work! – Перевести это можно было как: «Если я могу ходить, значит, смогу и работать!» Глядя в его упрямые мексиканские глаза, никто с ним спорить не посмел. Джеронимо вылил на локоть половину ампулы хлорэтила-заморозки, которую выдал доктор, замотал руку эластичным бинтом и пошел работать…

Глава тридцать седьмая

Самые яркие события в жизни человека рано или поздно теряют остроту восприятия, особенно если они выстраиваются бесконечной чередой. Великая красота или уродство перестают ужасать или восхищать, если ежедневно с этим имеешь дело. Рабство, тюрьма – становятся повседневностью, обернутой в томительное ожидание и преодоление. Есть только фактор времени, который теряется, размазывается в ощущениях. Лишь потом, в памяти, пережитое покажется секундой, мгновением, растянувшимся в бесконечности.

Бывают в жизни человека дни, которые похожи один на другой, как новогодняя гирлянда. Сверкают, переливаются, веселят какое-то время душу, потом начинают утомлять глаза. Дни в жизни человека, как песчинки в прозрачной колбе древних часов. Они собираются крупинка к крупинке, молекула к молекуле, по одной, по две, по пригоршне на ладонь, высыпаясь между пальцев. Жизнь человека – песочные часы. Только успевай переворачивать…

Дни контракта Роджера и Жары в однообразии и монотонности работы незаметно накопились. Отсчитали месяцы. Окончание их морского заточения уже было не за горами. Тянуло домой. Ежедневно. Подспудно и явственно. Пашка с Витькой все чаще вспоминали дом и говорили об этом. На родине смена времен года так или иначе чувствуется. Здесь же одуряющая, застывшая во времени и пространстве жара, казалось, никогда не закончится. Во всяком случае, они этого не увидят. Уедут, улетят, уплывут в царство прохлады и привычного бытия. В Москве уже спасительная осень, теперь такая желанная. Опять ранняя, как в прошлом году. Оранжевая, как мандарин, и прохладная, как шипящая газированная вода из запотевшего сифона. Пашкина душа летела на Воробьевы горы. Она уже была наполовину там. Телу же с остатками души предстояло находиться здесь, в корабельном плену, еще больше месяца.

…За окнами кельи страдал и бесновался ветер, срывая со старого клена пожелтевшие листья. Клен, кряжистый, древний, стоял, раскинув мощные ветви, словно пытался защитить от невзгод и непогоды весь этот бренный мир. Испепеленные ранней, но какой-то лютой осенью, листья взлетали и кружились мятущимися птицами, которые собирались в теплые края, да так и не улетели. Черные тяжелые тучи, как гибнущие матросы на тонущем корабле, отчаянно пытались закрыть голубые бреши-пробоины в осеннем небе. Солнце из последних сил разрывало их, рвалось к земле с жаркими объятиями, но небо в этот день было неумолимо…

…Первый день октября

запорошен листвой.

Первый день октября

боль разлуки пророчит.

Первый день октября

мне отмерен судьбой.

Первый день октября,

первый день октября

С сентябрем

расставаться не хочет…

«Отключите мне память! Отключите мне память!» – металась она в бреду, раскидав каштановые седеющие кудри по казенной в мелкий цветочек подушке. Куколь сполз с ее головы. Руки рвались куда-то вверх, тянулись в пространство, где находилось что-то очень важное, желанное, недосягаемое. Как когда-то к трапеции…

Матушка Алевтина срывала с себя простыни, одеяния. Все ее тело бунтовало против исхода и рвалось, рвалось к свободе. Ее зеленые глаза видели что-то, только ей ведомое. Она улыбалась, иногда страдальчески морщилась, продолжала кричать: «Отключите мне память!..» Потом что-то шептала, шептала…

Рядом курился ладан, метались жаркими огненными язычками фитили свечей. Сестры нестройно пели, тревожно глядя на свою игумению. Отец Илларион, окормляющий монастырь, проводил срочное елеосвящение – соборование, тряс реденькой седой бородой, пытался петь и читать срывающимся баритоном: «Отче Святый, врачу душ и телес…»

Ему вспоминалось их начало, коему почти три десятка лет.

– …Как звать тебя?

– Валентина.

– Кем была в миру?

– Ангелом.

– ?!..

– Гимнасткой в цирке. Воздушный полет «Ангелы».

– Ангелы, говоришь. Что ж, быть по сему. Имя тебе отныне Серафима, что значит «огненный ангел»…

Теперь он, не скрывая скорби, смахивал слезу. Обеты обетами – уходила его многолетняя любимица. Она накануне приняла малую схиму. Получила новое имя Алевтина. В честь великомученицы Валентины. Круг замкнулся. О тайне отца Иллариона, сокрытой за семью печатями, не догадывался никто. Уходила та, в которую он все эти долгие годы был бессловесно влюблен, но никогда и вида не подавал. Глушил в себе это чувство, подавлял, как мог, нес этот крест, понимая – великий грех! Если и выдавал себя чем, так это особой строгостью к ней, тогда еще инокине Серафиме. И к себе…

Сейчас только он слышал это единственное слово в шепоте схимонахини, наклонясь к ее вздымающейся груди. Это была ее прощальная исповедь. Самой себе. Господу. Богородице. Этому ускользающему из сознания миру. Илларион знал эту тайну. Давно. Никогда не осуждал. Страдал, делал строгое индифферентное лицо. Монашество, тем более схима – это отречение от всего земного. Только служение Всевышнему… Ни единым словом не попрекнул, ни тогда, ни сейчас, ибо понимал – то была истинная Любовь. Для него недосягаемая. Ему неведомая. Которую не способны разрушить ни монастырские стены, ни небеса, ни человеческие обеты…

– Пашенька… Паш…

Спекшиеся губы шептали шипящими. Хор монахинь пел псалмы, сбиваясь на фальшивые ноты. Никто не обращал на это внимание. Все смотрели на смятый одр. Уходила всеобщая любимица, их матушка.

Ей казалось, она на трапеции. Трапе подвешена не за привычный штамберт к куполу, а за… пустоту. Сейчас она сорвется. Вот уже холодок внутри от притяжения жесткого манежа. Обрыв! Она падает. Падает!.. Пашка, ее Пашка стоит на галерке, машет, улыбается. Зовет…

Ее грудь вздымалась, губы приоткрылись. На щеках проявилась бледность.

– Пашенька… Паша… Паш-ш…

Плечи судорожно несколько раз дернулись вверх, пытаясь привычно вздохнуть легкими. Сердце не дало очередной толчок. Оно испуганно сжалось, поперхнувшись остановившейся кровью. Удивленные, широко открытые глаза полыхнули зеленью, взглянули в потолок. Веки, словно на них навалилась невероятная усталость, медленно прикрылись…

Хор нестройно вскрикнул и заголосил, то ли плачем, то ли новым псалмом. Отец Илларион до крови закусил губы в отчаянной попытке не кричать, не богохульствовать. Он сложил на груди матушки Алевтины ее еще теплые руки. Незаметно, трепетно провел по ее тонким холодеющим пальцам своей горячей ладонью, задержался. С великой нежностью поцеловал лоб, осенил себя крестным знамением. Его руки безвольно упали вдоль рясы. Он поднял лицо к потолку. Помедлил. Сглотнул. Обрел голос.

– Не плачьте, сестры! Она вернулась к своим ангелам… – Он опустил голову на грудь, к тяжелому серебряному кресту. Спина и плечи отца Иллариона выдавали его тихие мужские рыдания.

В последний путь рабу Божию Валентину провожала осень…

Глава тридцать восьмая

За окном ветер сходил с ума. В Москву пришел ураган. Неожиданно. Без предупреждения. Ливень хлестал по стеклам. Грохотало и сверкало где-то уже совсем близко. Деревья метались, словно хотели сбежать от погибели.

Светлана смотрела в замыленное потоками воды окно и мыслями была не здесь. В Воронеже. Там, у Валентины. Ей только что позвонили, сообщили…

Вдруг с треском от старого любимого клена, что напротив окна, отвалилась огромная разлапистая ветвь, которая все эти годы защищала от непогоды и давала прохладу их жилищу. В секунду клен располовинило. В квартиру ворвался яркий свет, разорванный ливнем и вспышками молний. Стало как-то неуютно, незащищенно. Пусто… Света заплакала. Что-то ушло вместе с этой старой ветвью. Погибло. Располовинилось…

Она вспомнила самое больное – Новосибирск…

…На манеже шло вечернее представление. За стенами цирка творилось что-то невообразимое! Молнии над городом без конца вспарывали мятущееся небо, озаряя все вокруг до мельчайших подробностей. Ужасающие раскаты грома придавливали к земле и плющили всех, кто не успел спрятаться в норы, под крыши или в укромные места. Один залп еще не затих, как следующий, раскалывая небосвод, оглушал все живое страшным грохотом, от которого в этот час не было спасения. Хотелось забиться в дальний угол темной кладовки, куда-нибудь под старые ватные одеяла, лишь бы не видеть и не слышать происходящего. Непрекращающаяся канонада у людей и животных рвала перепонки, словно в этот час все небесные барабаны, предвестники Апокалипсиса, объявили миру великую вселенскую тревогу.

Два могучих фронта встретились над головами землян и теперь выясняли отношения, кому из них быть. Сошлись две могучие силы, и борьба шла на уничтожение. Дождь хлестал улицы и дома, неся потоки воды по тротуарам и газонам, сметая все на своем пути. Очередная молния ударила в центральный крест на куполе храма, что рядом с цирком. Дымящийся крест покосился, но устоял. Цирку тоже досталось. Следующий удар пришелся по нему. Разряд в миллионы вольт с яростью вонзился в его самую высокую точку. Полетели искры на крыше, что-то полыхнуло, зашипело, и во всем здании погас свет. На купольной галерее, что над манежем, экстренно включилась система аварийного освещения от аккумуляторов. Зажглось несколько прожекторов. Свет был не очень ярким, но достаточным для того, чтобы оглядеться и покинуть манеж. Эта аварийная система была специально предусмотрена на случай, если выключится свет, а на манеже, например, хищники с дрессировщиком в клетке. Шансов у последнего не было бы никаких. Воздушным гимнастам в полной темноте тоже пришлось бы несладко…

Инспектор манежа, лишившись микрофона, зычным голосом призвал всех к тишине, попросил оставаться на своих местах и ждать его последующих объявлений. Трубач шутливо наиграл фрагмент «Темная ночь…», чем изрядно повеселил зрителей. Ситуация была нештатная и тем самым забавная. Оркестр на «меди» попытался что-то там исполнить, заполняя затянувшуюся паузу. Те музыканты, кто был связан с электричеством, дурачась, изображали подыгровку, перебирая пальцами по потерявшим голос инструментам.

На конюшне Захарыч зажег все фонари, благо у него имелся их целый арсенал. В батарейках тоже не было дефицита. Лошади уже стояли готовые к работе, нетерпеливо переминаясь в денниках. Здесь же она – Светлана Иванова, тоже в полной «боевой». Скоро ее выход. Длинное черное платье в пол с коротким царским шлейфом всегда сидело на ней как влитое, подчеркивая стройную талию и изящество фигуры.

На конюшню вошел инспектор и сказал, что первое отделение отменяется, о втором сообщит отдельно. «Город света пока не дает».

– Что ж, раз разговор пошел о свете, то она, Света, без всякого света идет переодеваться в гримерку. Если что, зовите…

В кромешной темноте ощупью она, помнится, пробиралась по ступенькам лестницы, которая лишь на мгновение освещалась через окна всполохами молний, после которых становилось еще темней. Ориентировалась исключительно на гладкие перила, считая повороты.

Поднимаясь на следующий этаж, вдруг услышала голос Валентины, которая в сильном волнении что-то жарко шептала кому-то. Светлана поняла кому, услышав имя. С бьющимся сердцем, она, жена Павла, прижалась к холодной стене и в беспомощности опустила руки…

– Пашенька! Вернись ко мне! Умоляю тебя! Я стала совсем другой! Совсем, совсем! Я люблю тебя! И любила всегда, с первой нашей встречи. Я же была твоей первой женщиной! Вспомни, как нам было хорошо! Давай все начнем сначала!

– Валечка! Ты, наверное, забыла, как мне было больно! Ничего я сначала начинать не хочу! И не буду! Ты прошлась по мне танком. Ты сожгла меня! Я живу с пеплом в сердце. Даже не знаю, умею ли я теперь любить?

– А Света? Неужели без любви? Мне назло?

– Не трогай Свету! Она спасла меня. Мне с ней хорошо! Очень хорошо! Она настоящая женщина! Жена! Человек! Мне с ней тепло и спокойно…

– А как же любовь, Пашенька?

– А что это такое? Ты сама-то знаешь?

– Я, Пашенька, знаю! Теперь, ох, как знаю…

– Прости, Валечка. У меня нет прошлого. Я его забыл. Есть только настоящее. И будущее. И мое будущее с настоящим – Света. Прости. И прощай. Уйди из моей жизни. Уйди навсегда!..

– Ты меня из сердца все равно не выбросишь! Я тебе, Пашенька, сниться буду! Так и знай!

– Надеюсь, что нет. Хватит мне в жизни кошмаров! Я хочу жить! Слышишь? Жи-ить! – Пашка последнее слово не сказал, выкрикнул со стоном и рванул вверх на свой этаж, в темноте спотыкаясь и ударяясь о дверные косяки, ища спасение в своей гардеробной.

Валентина прислонилась загримированной щекой к шершавой стене, пытаясь найти в эти секунды хоть какую-то точку опоры. Слез не было. Были лишь глухие стоны со словами: «Господи! Помоги мне! Господи!..»

…И теперь, почти тридцать лет спустя, глядя сейчас на разгулявшуюся непогоду, до нее долетали из того далекого прошлого жаркие, полные боли слова Валентины. Видимо, именно тогда появились первые шрамы на ее сердце. И не только на ее…

…С покусанными губами, спотыкаясь, пропуская ступеньки, летела она, Светлана Иванова, по темным лестничным маршам вниз к служебному входу цирка. Ее сердце сжал невидимый кулак. Легкие влипли в грудную клетку, и не было возможности вдохнуть. Она понимала, что если не сделает вдох сейчас, то не сделает его больше никогда. «Ну же! Хотя бы раз! Хоть каплю воздуха!..»

Она потеряла туфлю и даже не заметила этого. Платье за что-то зацепилось, дернуло назад, словно останавливая. Раздался треск. «Плевать!..»

Вспышки молний на мгновение указывали путь, ослепляя окончательно и без того незрячие глаза. Пролет один, другой, поворот. Впереди что-то засветилось, или показалось? Может, это прощальный свет в конце тоннеля, как принято у уходящих? Нет, это на вахте зажгли свечу. Уже практически падая, теряя сознание, из последних сил прошелестела длинным платьем мимо испуганных вахтеров, подметая оторвавшимся черным шлейфом бетонный пол служебного входа. Дверь от удара ее руки с треском распахнулась и…

На улице в очередной раз грохнуло так, что где-то со звоном рассыпалось оконное стекло. Она распрямилась, вскинула голову и, наконец, вздохнула полной грудью. Вздохнула с громким всхлипом и стоном, жадно схватив кислород всей грудью, насколько ей позволили вдруг ожившие легкие. Она словно вынырнула из бездонных глубин на последних судорожных движениях с уже угасающим сознанием…

…Не могла надышаться. Дождь лил ей прямо на загримированное лицо, сминая небесной влагой вконец испорченное манежное платье, превращая его в мокрую тряпку. Она стояла, раскинув руки крестом, и смотрела на бушующие всполохи молний, слушала канонаду, раскалывающую небо на куски, словно летела навстречу судьбе…

Вдруг она почувствовала, как кто-то ей что-то набросил на плечи. Она услышала голос старой вахтерши.

– Не надо, дочка, не смотри! Пошли внутрь, промокла вся, дрожишь вон! В наших краях говорят, что смотреть на осенние грозы нельзя – плохая примета! Не к радости. К долгой печали… Иди, прими горячий душ. Не будет сегодня больше никакого представления. Отменили. Иди, смой с себя чужую зависть и нападки Нечистого. Молитву прочитай против темных сил: «Домой иду, свое несу, чужого не беру! Одна шла, одна и пришла». Завтра в цирке выходной. Сходи в церкву, она рядом. Поставь свечи всем святым – там разберутся! Душа угомонится. Черные ангелы улетят. Ишь, как сегодня расходились! Иди с Богом! Хороший ты человек – по всему видно. Господь тебе испытания посылает. Так, видно, надо. По судьбе всё. Кого любят, того и испытывают. Иди…

Глава тридцать девятая

Из уставшего Пашкиного ума не выходил сегодняшний короткий телефонный разговор с мамой. Ее слова обожгли: «…Валентины больше нет. Вчера отпевали…»

«Тетя Валя, тетя Валя! Матушка Серафима! Как же так?..» – Пашка блуждал взглядом по стенкам каюты и не находил точки опоры. Порвалась какая-то тонкая ниточка, соединявшая его с отцом. С чем-то еще очень важным. Что-то закончилось, вдруг, неожиданно, ему неведомое, жившее до него и жившее еще недавно. Он понял, что чего-то больше не будет никогда…

Он вдруг почувствовал себя сиротой. Слезы сами собой потекли по щекам. Он не мог бы сейчас ответить, кого ему было больше жалко: себя или Серафиму. Тетю Валю…

Пашка сидел на высоком стуле у барной стойки и безучастно пялился в телевизор. Там шел футбол. Недалеко за столиком Роджер попивал настоящий шотландский виски, крепко заправленный льдом. Выбросив на рее свой веселый вымпел, он брал на абордаж очередную улыбчивую официантку. Подмигивая, посматривал на Жару. Тот совсем скис…

Пашка оглядел витрину с разнокалиберными цветастыми бутылками, сулившими рай, и неожиданно сделал заказ. Витька удивленно поднял брови. Пашке плеснули в стакан изрядную порцию бренди. Зная нелюбовь своего друга к крепким напиткам, Рогожин напрягся…

…Пашку рвало полночи до окончания желудочного сока. Отравление организма, толком не знавшего, что такое спиртное, сразило Пашку наповал, сломало, как спичку, и бросило на мокрую простынь каюты. Он стонал, охал, периодически мок под холодным душем. Внутри него то все проваливалось в бездну, и он, холодея, падал, как в подбитом вертолете, то взлетало к потолку. Каюта кружилась, он то и дело ударялся головой о стену. Цеплялся за уходящую жизнь, стонал и снова полз под воду в душ.

Встревоженный Витька несколько раз стучался в его дверь, но Пашка не открывал. Слыша затяжные стоны и вздохи, любопытные филиппинцы озорно поглядывали на озабоченного Рогожина с вопросом: «Роджер! Там секс?..» Грустный Веселый Роджер утвердительно кивал. А как это еще назовешь?..

Глава сороковая

Пашка не любил свою каюту. Он не страдал клаустрофобией, но из-за тесноты замкнутого пространства и физических перегрузок часто не мог заснуть. Стены плющили, потолок давил, вязкая непроницаемая чернота вползала в плоть и душу, селилась там, пугая и вызывая мурашки, пока утренний вскрик будильника не оканчивал эту пытку. Если бы не слабый плеск балластных цистерн в качку этажом ниже, можно было сдохнуть или сойти с ума от давящего на психику ощущения потери зрения, пространства и нереальности происходящего. Пашке казалось, что он все время живет в каком-то огромном тазу, где постоянно плещется вода или кто-то где-то забыл закрыть краны. Прав Витька – консервная банка, набитая людьми…

В самом начале при распределении жилья кому-то повезло больше, кому-то меньше. Семейных поселили в двухместные, так называемые офицерские каюты. Их соседями были офицеры корабля. У таких цирковых были даже круглые окна с видом на океан.

Одиночкам, холостякам, таким как Пашка и Витька, повезло меньше. Они жили ниже ватерлинии. Соседями были в основном филиппинцы и индонезийцы, которых было что тех заклепок в остове судна. Эти смуглолицые темпераментные ребята работали уборщиками, официантами, продавцами, стюардами, даже крупье в казино. Все они проживали одинаково в таких же персональных «могилах». Длинный коридор их этажа Роджер назвал – «Ваганьково»…

В моменты изнуряющей бессонницы Пашка выбирался из постели и, шатающийся от усталости, шел на пятнадцатую палубу отдышаться. Это было единственным спасением. Замкнутость бытия, одиночество и монотонность выступлений отупляли, вгоняли в депрессию, лишали воли. Он дошел до предела. Двенадцать тяжелейших шоу в неделю при одном выходном сжирали физические и моральные возможности организма. Не помогали ни плотные завтраки с обедами и ужинами, ни морские моционы, ни спортзал, где Пашка пытался помирить физику с психикой, остервенело подкачиваясь на тренажерах. Его мышечный рельеф стал более выразительным – он подсох, окреп. С «умерщвлением плоти» он разобрался. Но появилось ощущение, что тех самых извилин, про которые так любил говорить его дядя Веня, заметно поубавилось. Пашка таял. Как свеча. В глазах появилось равнодушие, безысходность. Пустота. Соображать он стал туго, лениво, заторможенно. Автоматика постоянных выступлений, одних и тех же маршрутов в замкнутом пространстве корабля с алгоритмом ежедневных однообразных действий отключила «ручное управление», подменила мозг, перейдя на автопилот рефлексов: «семьдесят пять шагов по прямой, поворот направо, десять шагов вверх, лифт, кнопка, укол в перепонки дзинькающего сигнала остановки на нужном этаже, пятьдесят метров по прямой, налево, направо, налево, направо… Где лево? Где право? Где я?..» Время остановилось, замкнулось на самое себя и стало квадратным…

После работы Пашка даже не пошел ужинать. Ни о какой подкачке в спортзале сегодня не могло быть и речи. Быть бы живу. Сил оставалось только добрести до «могилы». Сегодня он был выпотрошен до основания. Бывают такие дни, когда энергия вытекает из тебя, как кровь из распоротой аорты. Сегодняшних два шоу дались той самой кровью. В прямом смысле. После второго спектакля она шла носом. Даже не шла – бежала, лилась…

Пашка, не раздеваясь, плюхнулся на кровать и, не выключая света, прикрыл глаза. Жизнь на корабле продолжалась без его участия. Мимо его каюты с громким смехом прошли горластые филиппинцы. Корабль продолжал свой путь, покачиваясь на заметной волне. Пашка провалился в убаюкивающий ритм легкой качки…

Проснулся он неожиданно, словно кто-то толкнул в бок. Глянул на часы, время приближалось к полуночи. Его каземат сегодня давил со всех сторон какой-то тоской и безысходностью. Неудержимо захотелось на воздух, на волю. До часу ночи «стаффам» разрешалось пользоваться некоторыми пассажирскими маршрутами. «Надо срочно продышаться!..»

…Он сделал шаг из выхода на свою любимую пятнадцатую палубу и… Это даже трудно описать, что означало это «и». Палубы не было. Стояла непроницаемая океанская ночь. Такая темнота была только в его каюте, когда он гасил свет. Звезд, которыми он периодически любовался, сегодня не было и в помине. Густой черный туман сожрал корабль, предметы, вселенную. Он вытянул руку – она исчезла. Чернота была плотной, вязкой, как старая слежавшаяся вата. Дышать этой чернотой было трудно. Легкие посвистывали и с трудом посылали в кровь добытый кислород. Неожиданно стало прохладно, тело покрылось какой-то незнакомой липкой испариной. Раструбы корабельных громкоговорителей металлическими плоскими голосами выдавливали из себя джаз. Звуки то улетали куда-то за невидимую корму корабля, то неожиданно возвращались, крича прямо в барабанные перепонки. В такие моменты Пашка закрывал уши руками, боясь оглохнуть. «Я что, схожу с ума или мне это снится? Я сейчас проснусь, я сейчас проснусь!..» – Он куснул запястье – больно…

Пашка крутил головой, таращил глаза, но, как ни напрягался, ничего не видел. Единственное – зеленым размытым пятном в метре от него светилась аварийная табличка «Exit».

Вдруг из этой пелены появился лик Джессики. Она то отдалялась, то приближалась, словно желала обнять его. Лицо страдальческое, с глазами, полными ужаса и мольбы: «Pasha, Paul! Help me! Please, help!..»

Пашка co вскинутыми руками сделал шаг навстречу, лик пропал. Воющим джазом резануло по ушам. Он схватился за голову, чтобы не оглохнуть. Из мутной черноты выплыло красивое лицо молодой женщины. «Мама!» – Пашка протянул руки. Нет, не мама, но что-то непередаваемо родное. Ее голос и улыбка обещали, что все будет хорошо, нужно просто потерпеть… В голове зазвучал еще чей-то голос, тоже до боли знакомый, но никогда ранее не слышимый, очень похожий на Пашкин: «Мама, мамочка! Как же мне не хватает тебя! Нет твоих рук, нет точки опоры, как тогда, в детстве, когда мне было много раз страшно во сне и наяву! Каждый раз твои руки были спасением! Ты гладила волосы и говорила, что все пройдет, все страхи исчезнут, растворятся, вот только солнышко выглянет… Нужно просто потерпеть…» Отец!..

Выплыл из тумана фарфоровый бледный лик в черном: «Ты так молод! На плечах еще ничего не висит спудом, кроме ангелов. Жизнь твоя только начинается. Постарайся, душа моя, не совершать ошибок, на исправление которых может не хватить времени…» – Зеленью глаз по глазам, словно лучом маяка. Пашка едва не ослеп. Стоял парализованный, с каким-то восторженным страхом и трепетом внутри, боясь сделать шаг. «Господи!..»

Глянул на светящийся циферблат часов и обомлел – секундная стрелка отсчитывала время в обратную сторону. «Не-ет! Этого не может быть! Я точно сплю!» – Пашка поднес к глазам хронометр еще ближе, стрелка упрямо и ритмично скакала налево. Тело в очередной раз покрылось «гусиной кожей».

«Бермуды! Мы же проходим «треугольник»! Вот оно! Началось! Все, о чем я столько читал, существует на самом деле! Не вранье!..»

Музыка из громкоговорителей по-прежнему то отдалялась, улетая в черноту океана, то налетала, ошарашивая и оглушая. «Надо сделать шаг! Сделать шаг!»

Страх сжал горло. Пашка испугался, что сейчас задохнется, открыл рот и отчаянно заорал что было сил. Но вместо крика он услышал какое-то сипение, всхлипывание. Страх скрутил его жгутом, словно огромный осьминог обвил в смертельных объятиях. И сжимал, сжимал… «Нужно просто потерпеть!..»

Пашка взмолился невидимому небу. Вдруг мелькнула одна звезда, другая. Черный небосвод облился холодным свечением вселенной. Периметр пятнадцатой палубы ожил. Металлические поручни весело поблескивали в свете желтых фонарей. Из вибрирующих металлических связок громкоговорителей полилась ровная музыка блюза. В центре палубы, по-родственному, жались друг к другу шезлонги. Густой туман медленно сполз с бортов корабля и исчез в чреве океана.

…В каюте, которая теперь казалась родной и уютной, чтобы отвлечься, Пашка включил телевизор. Внизу экрана светились цифры точного времени. Пашка обожал точное время. Радовался, что его «Seiko», которые он купил в Японии на гастролях, работали «как часы», секунда в секунду. Он машинально посмотрел на циферблат и… В очередной раз обомлел. Часы отставали на восемь минут. «Что за чушь? Утром же проверял…» Пашка еще раз прокрутил в себе пережитое. Видимо, он только что стал свидетелем чего-то такого, чему не найти объяснения. «Расскажешь – не поверят!.. Вот тебе и Бермудский треугольник!..»

Глава сорок первая

В свой очередной приезд-приплытие на Бермуды Пашка решил сбежать ото всех и побродить по ближайшим окрестностям, присмотреться, чтобы совершить давно задуманное. Духа пока не хватало сесть на велосипед и объехать все, что будет посильно. Но красота островов манила, притягивала, призывно звала, как сирены в море. Каждый раз он давал себе обещание, что уж в этот раз точно прокатится. Но усталость от работы, лень и погоды, стоявшие на острове, ломали волю, планы, и он в очередной раз оказывался в расслабляющих морских объятиях бермудских пляжей.

Сегодня прямо из порта Пашка пошел куда глаза глядят. Они, прикрытые солнечными очками, смотрели вперед и по сторонам. Интересно было все!

У Национального музея Бермудов открывался великолепный вид на Верфь и круизные суда, особенно от веранды Дома комиссара, который находился на вершине Бастилии. Пашка заплатил за вход и оказался рядом со знаменитым бассейном Дельфиньего залива. Ну как было удержаться, чтобы не поплавать с этими улыбающимися ребятами, у которых, говорят, мозг развит лучше, чем у людей. Проведя в круизе несколько месяцев, он даже не стал бы по этому поводу спорить…

Наблюдать за дельфинами можно часами! Они добрые, сообразительные, веселые! У Пашки остались незабываемые ощущения радости и счастья после знакомства с ними еще в Крыму, в Севастополе. Сегодня он наобщался и наплавался с дельфинами от души. Он, держась за плавники, тихо рассказывал им, что его волнует в этом мире. Задавал вопросы. Дельфины улыбались, насвистывали ему ответы и радостно рассекали синюю воду бассейна…

Он с замиранием сердца прогулялся по стене Бастилии. Стена отвесная, высоченная. Ограды толком никакой, сорваться отсюда вниз на камни – пара пустяков. Но Пашка, не совладав с искушением, все же постоял на самом краю, раскинув руки – он летел! Вместе с душой. Та пела…

Пашка нагулялся, надышался. Утомился. Его физиономия слегка обгорела. Он присел на лавочку под сенью раскидистого бермудского кедра близ двухэтажного белоснежного отеля. Бутерброды съедались один за другим с каким-то небывалым зверским аппетитом. Хо-ро-шо!..

Прилетел местный хор воробьев. Они нестройно пытались очаровать Пашку своими руладами, получалось плохо – ну не соловьи они, не канарейки! Попытались станцевать, но кроме подскоков тоже ничего не выходило. Тогда они гомонящим цыганским табором попросту стали приставать – заскакивать на скамейку и заглядывать в глаза. Чирикали громко, требовательно. Без переводчика было понятно – стыдили! Пришлось делиться.

Пашка разбрасывал кусочки, воробьи клевали, чирикали уже сдержанными сытыми писками – явно благодарили. Вдруг прилетел какой-то короткохвостый, отчаянный, бесстрашный. Сел Пашке на руку и, поглядывая озорным глазом, стал в наглую клевать недоеденный бутерброд. Попробуй тут пошевелись. Пашка от умиления чуть было не чмокнул того в серо-коричневый затылок, расплывшись в улыбке.

– A-а, Шорти! – услышал он рядом голос. – Этот у нас тут самый смелый, никого не боится. Даже кошек! Вот хвост потерял в бою.

– Ну, привет, Шорти! – Пашка чуть шевельнул рукой, словно протягивал ее бесстрашному воробью. Я, как видишь, тоже… в шортах…

По пути на корабль Пашка купил бутылку местного рома «Goslings» в подарок. В спиртном он разбирался неважно, почти не пил, так, по мелочам, сухое на праздники, шампанское. Привлекла его этикетка на бутылке. Там было написано «Black Seal Bermuda black rum» и изображен тюлень, который балансировал на кончике усатого носа бочонком с ромом. Выглядело забавно, по-цирковому. «Хороший будет подарок для наших…» Жаль, дяде Жене нельзя…

Снова «Норвежский прорыв» утюжил соленую гладь океана от Бермудов до Нью-Йорка и обратно. В который раз Пашка вглядывался вечерами в горизонт, ожидая появления Зеленого луча. Сердце его замирало в предчувствии – вот-вот, сейчас, ну же!.. Розовый диск прятался, в очередной раз обманув ожидания. Пашка вздыхал, успокаивал себя – завтра…

Чего он ждал? Чуда? Какой-то тайны, которую доверят только ему? Умом понимал, что это всего лишь физика, оптическое явление, которому есть объяснение. Но было в этом что-то такое, в чем его душа и мозг не желали разбираться, просто ждали…

Он вглядывался в горизонт и представлял, что за ним, где-то там, в далекой Москве, сидит сейчас на Арбате одинокий художник, его дядя Женя. Тот, со своей затаенной надеждой и мечтой, смотрит в вытянутый узкий прямоугольник неба, зажатый с двух сторон Арбатскими домами. И ждет… Чего? Наверное, в жизни каждого человека есть свой Зеленый луч…

Глава сорок вторая

Пашкино уединение в этот предзакатный час было нарушено. Солнце уходило в завтрашний день. Легкий, чуть прохладный ветер приносил непередаваемые тонкие запахи безграничного океана. Было свежо. До горизонта прозрачно и умиротворенно. Вокруг – Вечность, отороченная ускользающей сиюминутностью…

Они появились неожиданно. Лифт доставил их на пятнадцатую палубу, и они оказались на площадке с шезлонгами, забранной блестящими леерами. Она в светлом платье. Высокая, стройная. Красивая. Лет сорока. Со скорбно опущенными уголками рта. Он в белоснежном костюме, белом галстуке на черной сорочке. В шикарной белой шляпе. Сдержанно улыбающийся. На аскетичном, не лишенном мужской красоты лице написаны решительность, воля и все признаки бесспорного лидера. Такие подчиняют себе мгновенно и беспрекословно. Пашка взглянул на него и не смог оторвать глаз. Было в этом человеке что-то голливудское, киношно-американское, неудержимо дикое и свободное. По лицу, изрезанному морщинами, можно было предположить, что тому за шестьдесят. Он восседал в инвалидной коляске, словно на троне, с видом монарха. Спина прямая, подбородок поднят, глаза смотрят вперед, точно зная цель и путь. Нижняя часть его тела была прикрыта пледом. Руки помогают колесам двигаться и выбирать направление.

Она его подвезла к ограждению и остановилась, глядя на бескрайность водной пустыни. Потоки морского воздуха, вызванные движением лайнера, теребили ее волосы и платье. Он, замерев, тоже вглядывался в горизонт. Смотровая площадка пятнадцатой палубы явно была целью их прогулки. И они ее достигли.

Пашка, сам не зная почему, вдруг, взял соседний с ним шезлонг и направился к этой паре.

– Пожалуйста, садитесь! Вы, наверное, устали. – Он поставил парусиновое кресло рядом с коляской и сделал обратный шаг к своему шезлонгу.

– О! Благодарю вас! – Ее английский был безупречен, но…

– Могу поклясться, он не американец! – Низкий строгий голос враз лишил Пашку гражданства этой страны. Сидевший в инвалидной коляске даже не оглянулся на него.

– Думаю, европеец. Что-нибудь из стран бывшего Варшавского договора. Только там еще остались представления о мужском достоинстве и чести.

Он это произнес, обращаясь к своей спутнице. Сказал по-русски, практически без акцента, но с каким-то архаичным построением фраз и набором слов, давно вышедших из употребления.

Пашка едва не подпрыгнул от неожиданности. «Ничего себе парочка! Гусь да гагарочка!» – вспомнил он присказку своего отчима. Пашка внес ясность.

– Я русский. Из России.

Теперь пришло время подпрыгивать строгому гусю с гагарочкой.

Она посмотрела удивленными широко раскрытыми глазами. Он же снова не удостоил Пашку даже поворотом головы. Лишь скрипнул голосом:

– Что и требовалось доказать…

Потом снизошел, резко развернул кресло. Вцепился взглядом. Острым, строгим, гипнотическим. Перед ним стоял молодой парень в светлой рубашке и летних льняных брюках. Простой, открытый. Явно не «мажор».

– Каким ветром вас сюда занесло, молодой человек? Тут недельный тур стоит целое состояние! Вы кто, сударь?

– Я артист. Здесь на гастролях по контракту.

– Певец, музыкант? – Он строго осмотрел его с ног до головы. Делал это бесцеремонно, не стесняясь. Следующим шагом оставалось только ощупать Пашку, оценив физические кондиции, прежде чем его купить или продать.

– Нет. Я жонглер. Цирк.

Тут впервые на лице говорившего с ним тенью промелькнули какие-то эмоции. Его светло-голубые глаза, чуть замутненные возрастом или сокрытым недугом, прищурились, еще раз пробежались сверху вниз и обратно. В них было и плохо скрываемое презрение, и удивление, и желание познать тайну такого выбора судьбы.

– Хм! Жонглер! Так называли когда-то в благословенной Франции бродячих певцов и музыкантов. – Он вдруг стал цитировать Бродского, пристально глядя в глаза Пашке, словно собирался проникнуть в его душу и мозг, пророча его дальнейшую судьбу:

Мимо ристалищ, капищ,

Мимо храмов и баров,

Мимо шикарных кладбищ,

Мимо больших базаров,

Мира и горя мимо, Мимо

Мекки и Рима,

Синим солнцем палимы,

Идут по земле пилигримы.

Когда незнакомец остановился, ожидая реакции на свою пафосную декламацию, Пашка продолжил, словно это была литературная эстафета.

Увечны они, горбаты,

Голодны, полуодеты,

Глаза их полны заката,

Сердца их полны рассвета.

За ними ноют пустыни,

Вспыхивают зарницы,

Звезды встают над ними,

И хрипло кричат им птицы…

– Недурно, недурно! Надо же, они еще помнят нашего Иосифа Бродского! Он был многолетним другом нашей семьи. Как тебе этот юноша, Николь? – Он обратился к своей спутнице. Та кивнула и мило улыбнулась.

– Нашего Бродского. – Уточнил Пашка.

– Вы его выперли из Страны Советов еще в семидесятые.

– Не моих жонглерских рук дело. Меня тогда еще не было. А хорошая поэзия не знает границ. Она принадлежит всему миру…

– Хм, циркач! Надо же! Неожиданно. Это как же должно было не повезти в жизни, чтобы решиться заниматься подобным ремеслом! Это насколько же надо ничего не уметь при такой светлой голове, чтобы торговать своим естеством!

– По поводу «естества», извините, не ко мне. Я не работаю мальчиком по вызову в Murray Hill или Midtown на Манхэттене. В других злачных местах вашего Нью-Йорка вы меня тоже не встретите.

Пашка, не скрывая, обиделся на сравнение его профессии с ежедневными заботами жриц любви.

– У нас в России это профессия! Достойная профессия, уважаемая. И прежде чем ее получить, не один год нужно репетировать! И не циркачами нас зовут, а артистами цирка. Мы не тело продаем – искусство! Вы что-то попутали, уважаемый. Простите. Всего вам доброго…

Пашка, сопя от обиды, – «Старорежимный говнюк!» – быстро покинул пятнадцатую палубу. Вечер был испорчен.

Глава сорок третья

Они снова встретились на закате следующего дня. Там же. Когда знакомая инвалидная коляска вкатилась на пятнадцатую палубу, Пашка тихо застонал от досады и направился к выходу.

– Добрый вечер, молодой человек! Вы вчера так скоро покинули нас! Темперамент, однако. Мы даже толком не познакомились. – Сидевший в инвалидной коляске в приветствии манерно прикоснулся к полям своей шляпы и сделал это не хуже Юла Бриннера из «Великолепной семерки». Он широко улыбался и был в этом неотразим. «Старый пижон!» – с невольным восхищением отметил про себя Пашка.

Николь приветливо улыбалась, но с каким-то извиняющимся видом, видимо, за вчерашнюю встречу и реплики своего спутника. Пашка вынужденно остановился. Представился. В голосе слышались нотки обиды.

– Павел Жарких! Жонглер. С вашего разрешения – артист цирка.

Сказал сознательно на английском, словно не желал общаться с этой парой на языке Пушкина и Толстого – много чести!

– Откуда такой славный английский? – Сидевший в коляске снисходительно усмехнулся, оценив ход, но не засчитав Пашке ни полбалла за попытку надерзить. Он предпочел говорить на языке Достоевского, Бунина, Тургенева.

– Плоды образования моей страны. Университетский диплом с отличием. Как видите, кое-что умею делать не только телом.

– Смотри, Николь! Он, оказывается, еще и злопамятный.

– Я зла не помню, я его записываю, чтобы не забыть.

– Надо же, еще и остроумный. Сколько достоинств! Ничего, если я с вами все же буду говорить на русском? – Он с усмешкой прищурил глаз, потянулся к внутреннему карману пиджака. Достал оттуда плоскую, обшитую кожей фляжку, поболтал ею перед ухом. Там что-то плескалось. Продолжая смотреть на Пашку, он отвинтил крышку и сделал глоток. Прикрыл в наслаждении глаза.

– Божественный напиток! Коньяк! Настоящий, французский! Желаете?

– Не употребляю.

– Напрасно, напрасно. Рекомендую.

– Воздержусь, – Пашка продолжал дуться. Его раздражала высокомерная, издевательская манера общения этого хлыща. Раздражало все. Его снисходительная красивая улыбка, неподражаемость вальяжно двигать руками, сопровождая слова. Так, между прочим, на лету демонстрировать свои энциклопедические познания, пристально впиваясь взглядом в собеседника. Тому ничего не оставалось, как ерзать и искать ответные слова, словно на экзамене у профессора. Раздражали даже белый костюм с такой же роскошной шляпой. Бесило все! Возможно, именно потому, что он выглядел во всем безупречно – глаз не отвести.

– С радостью представлюсь. Вам будет что вспомнить и кому-нибудь рассказать, с кем вас свела судьба. Честь имею! Петр Аркадьевич Гремяцкий! – Он вновь коснулся шляпы указательным пальцем. – Русский аристократ. Из княжеского рода Голицыных, по матери. По отцу – из рода Опочининых-Голенищевых-Кутузовых. О Голицыных в России вы наверняка наслышаны.

– Ну так, кое-что. «Не падайте духом, поручик Голицын, корнет Оболенский, надеть ордена…» – напел строчку известной песенки Пашка.

– Я так и думал, что именно этим ресторанным «шедевром» ваши исторические познания о Голицыных и заканчиваются.

Пашка прикусил язык, в который раз оцарапавшись о колючки слов и насмешливые глаза княжеского отпрыска.

– О Голицыных, слава Богу, много писано и зафиксировано на бумаге. При случае имеете возможность ознакомиться с историческими материалами в любой библиотеке мира. Интересней другая моя ветвь. Рассказываю вам все это ради собственного удовольствия и с надеждой, что услышанное останется в вашей памяти и памяти других. Я имею в виду род ярославских дворян Опочининых, которые сыграли немалую роль в российской истории. Один из наиболее видных его представителей – мышкинский помещик Федор Петрович Опочинин. Он был отягощен обязанностями обер-гофмейстера двора императора Николая I, являлся президентом гоф-интендантской конторы, членом Госсовета Империи. Мой пращур Федор Опочинин известен еще и тем, что женился на дочери фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова, Дарье Михайловне. Так уж случилось, что многие мои предки бежали из России. Родители родились в Сербии. Оттуда перебрались в Америку. Тут родился я. Но ощущение родины, моей России, во мне живет. Это мой фундамент. Теперь о моей половине. Жена моя, Николь, родилась во Франции. Тоже из дворян, из ветви Романовых. Так ее назвали в честь последнего императора самодержца Российского Николая второго. Что Романовых, что Голицыных немало разбросано по свету. Все стараются как-то держаться в пределах досягаемости. Родная кровь все-таки, хоть и изрядно разбавленная временем. Вот такой урок истории, молодой человек. А вы со мной на английском! Ай-яй-яй! – Гремяцкий в очередной раз сделал неторопливый глоток из фляжки.

Глава сорок четвертая

– Какая интересная парочка у нас сегодня в гостях! – Синяя Птица Счастья, переводя дух, кивнула в сторону последнего ряда корабельного театра. – Особенно этот старый ковбой в белой шляпе. Колоритно! Она тоже ничего, сгодится.

– Это наши. Здешние. Из русских. Дворяне. Представь себе, она из рода Романовых, а он из Голицыных. Слышал о таких?

– А то! «Не падайте духом, поручик Голицын…» – начал было Рогожин, но Пашка его оборвал на полуфразе.

– Я так и думал, что именно этим ресторанным «шедевром» твои исторические познания о Голицыных и заканчиваются. – Пашка процитировал едкий посыл от Гремяцкого, который еще недавно относился к нему. Теперь это прилетело Витьке. – И это все, что ты об этом знаешь?

– Ну почему же. Есть еще в Подмосковье железнодорожная станция – Голицыне. Там же городок с тем же названием. Километров сорок от Москвы. Рядом, в двух шагах, кавалерийский полк располагался. В нем наших цирковых переслужило, можно собрать конную дивизию Доватора. Там же знаменитая Таманская дивизия, где я служил.

– Да ладно! – Пашка сделал вид, что не в курсе.

– Меня же правительство не оценило, как бесценный жонглерский шедевр, отсрочку не давала, – Витька максимально выдавил из себя яду, – Пришлось год хлебать из солдатского котелка, влачить горькую долю в твоем Голицыне.

– Влачат судьбу, Родж.

– Жара! Вот загребут тебя на последнем году отсрочки, будешь служить, как все реальные пацаны. Станет тобой, взрослым дядей, командовать какой-нибудь сержант о восемнадцати годков, гонять по плацу: «Ать-два! Ать-два!», вот тогда узнаешь – есть ли разница между горькой долей и такой же судьбой, салага! Слушай мою команду: на сцену бегом марш! – Витька тоном командира отправил Пашку работать жонглерский номер. Тот откозырял, как в американских фильмах:

– Йес, сэр! – и жужжащей пчелой полетел влачить свою жонглерскую судьбу.

Они в очередной раз встретились вечером на их любимой палубе. Здесь снова никого не оказалось. Вся корабельная жизнь искала романтического воплощения этажами ниже. Пашка был доволен сегодняшним выступлением. Он не работал, он летал! Да! Именно полетом можно было называть то состояние, когда на Пашку накатывало вдохновение, кураж, а накопленная усталость на какое-то время улетучивалась. Сегодня его целлофановые пчелиные крылышки трепетали от восторженных аплодисментов публики. Зал то и дело взрывался хохотом от импровизаций и проделок полосатой бестии. Пчела была в ударе. Шоу прошло на ура!..

Пашка стоял у леера, подставлял лицо вечерней прохладе, в предвкушении встречи и каких-то приятных слов от своих новых знакомых. Он надеялся, что после посещения их шоу мнение о нем у Гремяцкого кардинально поменялось. Никакой он не циркач. Он – артист цирка! Цирковой, наконец.

Появились они точно в назначенный срок. Он, как всегда, в белом, в свежей темно-кофейного цвета сорочке, без галстука. Улыбчивый, вальяжный, источающий запах дорогого парфюма. Николь в закрытом вечернем платье вишневого цвета. Сдержанная, чуть напряженная. Красивая.

Гремяцкий чопорно кивнул в знак приветствия, привычно коснулся полей шляпы. Подкатил к металлическому ограждению палубы. Пашка в очередной раз взялся за шезлонг, предлагая Николь присесть, но та решительно отказалась, намекая на платье, в котором обычно не сидят. Или, по крайней мере, не в пляжном шезлонге. Пашка мысленно хлопнул себя по лбу: «Болван! Мог бы и сам догадаться! Опять опростоволосился!..» Но Николь так солнечно улыбнулась, выразив свою молчаливую благодарность, что Пашкина досада мгновенно улетучилась. Он теперь ждал эмоций и откровений от Гремяцкого. Но тот расставаться со своими словами не торопился. Было заметно, что он сознательно затягивает паузу, терзая собеседника. Неторопливо осматривал горизонт, попивал из фляжки, делая маленькие глотки. Всем своим видом демонстрируя свою удавшуюся жизнь, полную довольства. К Пашке он снова расположился спиной. Зайти спереди не было никакой возможности, там блестели корабельные леера, молчаливыми охранниками окружившие смотровую палубу от незадачливых пассажиров. Пашка какое-то время постоял сбоку, потоптался, сделал шаг назад. Теперь он был вынужден рассматривать спинку инвалидной коляски и вогнутую тулью с полями шляпы Петра Аркадьевича. Николь вполоборота с сочувствием смотрела на Пашку, понимая этот психологический ход своего мужа. Пашка начинал терять терпение. «Ну, что это такое! Что за манера так общаться с людьми!» И в который раз невольно восхищался этим человеком.

– Сколько энергии, сколько азарта! Сколько молодого задора! – Голос Гремяцкого, раздавшийся со стороны океана, источал елей и высшую степень восхищения. Пашка облегченно выдохнул и начал было улыбаться. Похвала этого человека ему сейчас была нужна, как воздух. Пожалуй, он еще ни разу так не нуждался в оценке своего творчества. Не волновался так даже на международных конкурсах в Монте-Карло и Париже.

– Ответьте мне, мой цирковой друг, на следующий вопрос: долго вы еще так собираетесь прыгать и скакать, расходовать свой ресурс в никуда? Вам уже где-то под тридцать?

– Двадцать шесть. – Пашка разговаривал со спинкой инвалидной коляски.

– Что ж, есть еще время подумать о настоящей профессии. Пора начинать учиться твердо стоять на ногах в этой жизни.

Пашка растерялся. Не этого он ждал, не этого!..

– Я не эквилибрист, на голове и руках не стою. – Пашка от неожиданности толком не смог достойно ответить. Он был обескуражен, сбит с толку. Стоял растерянный. Обида медленно стала подкатывать куда-то к кадыку. Захотелось завыть.

Гремяцкий неторопливо развернул коляску. Они словно на дуэльном поединке сцепились взглядами. Пашкины глаза туманились плохо скрываемой обидой и зарождающимися искрами негодования. Глаза Петра Аркадьевича светились лукавством, но были серьезны.

– Вы же прекрасно понимаете, что я имею в виду.

– Мне вполне хватает радости от того, чем занимаюсь.

– Но ведь это имеет свои возрастные ограничения. Подобное ремесло – удел молодости. После ухода со сцены что предполагаете делать?

– Там видно будет…

– Это не ответ. Свою судьбу творим мы, и только мы. Никто кроме нас, запомните, юноша! – Гремяцкий сделал очередной глоток из фляжки, положил ее себе на колени. Погладил, как нечто одушевленное.

Пашка стоял опустошенным. Накопленная усталость снова придавила плечи. Он опустил руки. Стоял перед Гремяцким, как нашкодивший школьник.

– Мы тут с Николь долго говорили о вас. О вашем будущем. Извините, что без вас. Нужно было кое-что обсудить. В двух словах – мы обеспеченные люди. У Николь есть свой стабильный бизнес. Я – совладелец одного из крупнейших банков Америки. Владелец сети отелей. Еще кое-что по мелочам. Некоторая часть капитала вложена даже в этот лайнер, поэтому мы здесь. Вот, захотелось напоследок морской романтики. Своих детей у нас нет, так уж случилось. Мы много вкладываем средств в благотворительность, меценатство. В перспективных музыкантов, художников, оперных певцов и прочее. Подумали и о вас. Вы нам нравитесь своей искренностью, чистотой, порядочностью. Знаем вас недолго, но, поверьте, людей видим насквозь. Вскоре Николь потребуется надежный помощник. Человек, которому можно доверять и поручать дела. Подчеркиваю – надежный!

Есть серьезное предложение, но вам необходимо принять решение быстро. Так складываются обстоятельства. Я в считанные дни могу решить вопрос с вашим американским гражданством. Для начала введем вас в сферу банковского бизнеса, с перспективой быстрого роста. Николь будет наставником на первых порах. Все детали потом. Главное мое условие – стать опорой, помощником Николь во всем. При ее опыте это будет не так уж и сложно. Просто рядом должен быть друг. Настоящий. И это не простые слова. Мир не так прост, как может показаться.

Рядом всегда должны быть надежные люди, которые прикроют спину. Мне кажется, вы как раз из таких. Я редко ошибаюсь. Практически никогда…

Я предлагаю вам интересную, обеспеченную жизнь, где энергии, куража и смелости вам придется тратить не менее, чем в вашем цирке. И это надолго. До скончания ваших дней. Подумайте о моем предложении. У вас всего несколько дней…

Пашка в очередной раз появился на пятнадцатой палубе, едва только закончилось финальное шоу. Он даже не пошел ужинать. Рогожин с удивлением проводил спешащего Пашку. Неужто «разговелся»? Но когда успел, с кем? Пашка настолько был сосредоточен и погружен в свои мысли, что даже не ответил на его вопрос: «Куда?» Роджер лишь пожал плечами…

Николь в отдалении читала книгу, сидя в шезлонге. Сегодня на ней был брючный костюм, который подчеркивал ее безукоризненную фигуру. Она периодически поглядывала на мужа, тихо беседующего с Пашкой. Те находились у парапета и «говорили за жизнь». Гремяцкий исподволь, как опытный разведчик, выуживал из Пашки необходимую ему информацию. Тот, удивляясь самому себе, безвольно выкладывал все как на духу, даже самое сокровенное. Петр Аркадьевич неторопливо рисовал картины будущей Пашкиной жизни в Америке. Тот кивал, внутренне сопротивляясь и отвергая самые заманчивые перспективы. Перед глазами стояли мать, отчим, Воробьевы горы, Москва-река, какие-то простые картинки, которые заслоняли американские небоскребы, сытую богатую жизнь. Новая, которую так красочно обрисовывал Гремяцкий, по сравнению с Пашкиной жизнью сейчас казалась пресной и непрозрачной, как вода из лужи.

Гремяцкий сменил тему.

– Странная штука математика! А того более, скажу я вам, – жизнь! – Петр Аркадьевич в предвкушении озорно сверкнул глазами и потер ладонью о ладонь, – Ответьте мне на вопрос, милостивый государь! Он, решительно, простой. Надеюсь, вашего советского образования достаточно, чтобы посчитать нехитрые цифры.

– Нашего, советского, вполне. Его системой теперь весь мир пользуется. В том числе и ваша Америка. – Пашка с нескрываемым неудовольствием парировал выпад Гремяцкого.

– Ой ли? Спорное утверждение… – Он высокомерно усмехнулся. – Ну да ладно, не станем отвлекаться. Я вот о чем. Ответьте мне, мой юный друг, сколько сейчас лет Николь, если, когда мы встретились, я был ее старше вдвое? Мне сейчас шестьдесят. Так сколько ей?

– Математически – тридцать.

– Вот и не угадали! – Он потянулся к внутреннему карману, где под его сердцем грелась заветная фляжка с коньком. – Я же говорю, математика странная вещь!

Он отвинтил крышку и совершил глоток. Сделал это с показным удовольствием, вкушая напиток с паузой, прикрыв глаза. Сколько бы глотков Гремяцкий ни делал, Пашка никогда не видел и тени хмельной затуманенности в его глазах. Петр Аркадьевич посмаковал губами и качнул рукой, предваряя очередную фразу. Во фляжке утробно булькнуло.

– Начинайте считать! Мы встретились, когда ей было двадцать. Мне, соответственно – сорок. Я старше вдвое. Все верно?

– Пока да. – Пашка кивнул, еще не совсем понимая течение мысли Гремяцкого.

– Живем дальше. Ей тридцать, мне пятьдесят. Ей сорок, мне – шестьдесят. Понимаете – шестьдесят, но никак не восемьдесят! Когда ей исполнится пятьдесят лет, а это случится уже весьма скоро, мне, по логике вещей, должно быть сто, если я старше вдвое. А мне будет всего семьдесят! А? Каково? – Гремяцкий хохотнул и озорно подмигнул. – Выходит дело, Николь с каждым десятилетием взрослела, а я молодел. Именно этот факт и позволил мне на ней жениться. Когда мужчина вдвое старше избранницы, не каждый решится на подобный шаг. Если, конечно, не знать этого математического фокуса. Жизнь вносит свои коррективы в астрономическое течение времени. Она, подчас, так же мгновенно меняет и судьбы людей. Но! Напомню, все зависит от нашего выбора и решения. От умения и желания использовать шанс, который дается тебе. Мы своими руками меняем свою судьбу. Это и есть – Жизнь! Так помогите же ей! Возможно, вы стоите на пороге колоссальных изменений в вашей жизни. Смелее! Ваш выход, друг мой, Павел Павлович!..

Глава сорок пятая

– …Почему вы с ней так обращаетесь? – Возмутился Пашка. Он был в ярости. Странность общения последних дней вывела его из душевного равновесия, и сейчас он, в свою очередь, был готов нагрубить этому напыщенному индюку в белоснежном костюме и такой же шляпе. Все было хорошо, пристойно и ничего не предвещало ничего подобного, как вдруг на тебе! Пашка против своей воли оказался ежедневным свидетелем неприкрытой грубости Гремяцкого в адрес Николь и бесконечного ёрничанья в свой. И то, и другое было в высшей степени хамским, залакированным виртуозной изысканностью. А главное, неожиданным. Резкая смена поведения Гремяцкого не поддавалась логике. Петр Аркадьевич вдруг, без видимой на то причины, начинал демонстрировать свое интеллектуальное превосходство, не щадя оппонентов. Он словно указывал им обоим место, отнюдь не в авангарде человеческой иерархии, а где-то далеко позади, в толпе ассенизаторов. Его слова звучали в «высоком штиле», но были исключительно едкими, причесано гадкими, с каким-то садистским смаком унижающими человеческое достоинство. Складывалось впечатление, что Гремяцкий сознательно провоцирует конфликт. Заставляет их идти в атаку. Но Николь была безмолвна. Она опускала глаза. Ее веки трепетали негодованием, но ответа не было. Она стоически переносила оскорбления. Это обстоятельство только больше распаляло Гремяцкого. Он ждал боя, перепалки или безоговорочной капитуляции. Но ни первого, ни второго даже не намечалось. Он был в бешенстве!..

Пашка пока тоже не участвовал в этом «спектакле одного актера». В драку не лез. Особых причин для этого у него не было. Он довольно спокойно сносил эскапады Гремяцкого в свой адрес, под стать Николь. Перлы Петра Аркадьевича, надо отдать ему должное, особо обидными в его адрес не были. Едко остроумными – да. Иногда, правда, на грани. Злило другое. Обидно было постоянно чувствовать себя рядом с этим человеком какой-то шавкой, дремучим неучем. Именно это обстоятельство не давало Пашке покоя. Плюс он не терпел, когда обижали слабых, к тому же без причин. Речь шла о Николь, жене, как выяснялось, не очень-то и славного отпрыска Голицыных.

Пашка никак не мог взять в толк, что так раздражает Гремяцкого? Он уж было подумал, не ревнует ли его тот к Николь. Но, вроде, ничто не указывало на это, кроме намеков на его молодость и не такой уж «почтенный» возраст супруги Гремяцкого. Тот словно сводник-сутенер старался их сблизить. Одновременно, как старый опытный интриган, противопоставлял, сталкивал лбами. Из-за этого дальше формального общения расстояние между Пашкой и Николь не сократилось ни на миллиметр. Они оба были безусловными жертвами, что делало их негласными союзниками. Создалась ситуация странная, напряженная. Непонятна была конечная цель, которую преследовал Гремяцкий…

Каждый раз после очередного общения-экзекуции Пашка возвращался к себе в каюту возмущенный, истерзанный противоречиями, и в очередной раз клялся, что эта встреча последняя. Но наступал новый вечер, и он снова и снова приходил на пятнадцатую палубу. Что-то его туда манило, тянуло к этим людям. Особенно к Гремяцкому. Этому ущербному инвалиду тела. Но мощному, загадочному гиганту духа, обладающему непреодолимым магнетизмом своей отталкивающей личности. Пашка неожиданно испробовал на себе так называемый «Стокгольмский синдром».

Сегодня Гремяцкий после короткой односторонней ссоры, где он в очередной раз позволил себе все, что едва умещалось в пределы внешнего приличия, отослал Николь за коньяком в каюту. Та покорно с мокрыми пунцовыми щеками удалилась. Пашка взорвался.

– Да сколько можно! Вы хотя бы меня постыдились. Вы же ее откровенно унижаете! За что? Почему? Не мое это дело, я младше вас, но мне иногда хочется вас ударить! Разве можно так разговаривать и поступать с родным человеком! С женщиной, наконец! Какой вы после этого дворянин, или кто вы там есть на самом деле!

Гремяцкий высокомерно улыбался, наслаждаясь ситуацией. Он был на вершине блаженства. Так казалось Пашке, который кипел, как паровозный котел. Вдруг Гремяцкий резко согнулся к коленям. Его лицо посерело, он обхватил свои плечи и застонал. Громко, с костяным скрежетом скрипнули зубы. Пашка остолбенел, не зная, что предпринять. Он оглядывался по сторонам, ища помощи.

На пятнадцатой палубе в этот час они были одни. Николь еще тоже не успела вернуться. «Что же делать?..»

Это продолжалось минуту-другую. Наконец Гремяцкий выдохнул и устало откинулся на кожаную спинку. Его опущенные руки беспомощно свесились по краям коляски. Почти прозрачные кисти с темными венами едва шевелились, трогая спицы колес, как струны неизвестного щипкового инструмента. Петр Аркадьевич тяжело, с хрипом дышал. Пашка обратил внимание на неожиданно открывшуюся худобу его изможденного лица, ввалившиеся щеки, невероятную человеческую усталость. Его лоб был в крупной испарине.

– Сейчас, сейчас…

– Вам плохо?

– Уже нормально. – Голос Гремяцкого звучал непривычно мягко, без повелительных обертонов и вычурности слов, – Отпустило…

Петр Аркадьевич открыл глаза. Они были в поволоке. Видимо, резкая невыносимая боль сразила его, ослепила, сбила дыхание. Гремяцкий постепенно возвращался к жизни. Отдышался. В обычную роль беззаботного циника он возвращаться не торопился. Неожиданно перешел с Пашкой на ты.

– Ну, вот ты все и увидел. Надеюсь, все понял – парень взрослый. Теперь слушай! Я попробую ответить тебе на твой вопрос. Сейчас, вот только соберусь с силами.

Гремяцкий помассировал солнечное сплетение. Несколько раз глубоко вздохнул. Облизал сухие губы. Заговорил.

– Можешь мне поверить и не сомневаться, что я очень люблю Николь. Никого так не любил. Да и не было никого в моей жизни по существу. Ты видишь – я болен. Шансов нет – рак. Не операбельный. Врачи сделали все, что могли. Мне осталось несколько месяцев.

Боли все усиливаются. Ежедневно. Скоро станут постоянными. Я этого не боюсь. Сильные обезболивающие свое дело делают. Когда станет совсем худо, мне разрешат всё, вплоть до сильнодействующих наркотиков. Разрешат официально. С моими связями это не проблема, поверь. Проблема в другом. Я боюсь оказаться совсем лежачим. Пока отключился только низ. Но я справляюсь. Очередь за «вторым этажом». Это не за горами. Стоит мне только представить, как нежные руки моей ненаглядной Николь выгребают из-под меня все мое накопленное за жизнь дерьмо, вою даже во сне! А я в этот момент буду лежать смердящим овощем, призывая Господа. Если, конечно, к этому времени еще буду что-то соображать.

– Да, но можно же набрать целую армию сиделок, медсестер, которые все будут делать вместо Николь. Вы же обеспеченный человек!

– Ты ее не знаешь. Никого она не подпустит. Ни в какой хоспис она меня не повезет – уже говорили на эту тему, и не раз. Все будет делать сама. Она всю жизнь все сама. Даже свой бизнес сотворила сама. С нуля. Отвергла мою помощь с самого начала. Мягкая, нежная, добрая, бесконечно честная и беззащитная, она захотела пройти свой путь. От начала до конца. И прошла! Вот такая моя Николь. Стержень в ней крепче стали.

– Так почему же вы с ней так грубы и циничны?

– Не догадываешься? Потому что люблю ее. Бесконечно люблю! И хочу, чтобы она меня бросила как можно скорее. Отправила в тот самый приют для таких, как я. Не хочу ее терзать своей немощью. Не хочу, чтобы она видела мою слабость, мои приступы боли. Я хочу остаться в ее памяти прежним! Сильным, удачливым, искрометным! Во всем белом… – Гремяций провел по своему телу рукой, коснувшись в конце своей шляпы.

– Не понимаю. Странно все это. Как-то не по-людски…

– Вы слишком молоды, мой друг. Не приведи Господь вам когда-нибудь понять мое положение.

Петр Аркадьевич сбросил с себя привычную высокомерную маску. Перед Пашкой сейчас сидел невероятно уставший, истерзанный недугом и своими мыслями старый человек. Теперь было ясно – его постоянная бравада держалась исключительно на мужественном характере. Пашке стало его по-человечески жаль. «Это какую же надо иметь волю, чтобы так себя вести!..»

– Вам… страшно? – Вопрос был глупым. Даже в каком-то смысле изуверским в своем неприкрытом любопытстве молодости перед уходящим в вечность.

– Как вам сказать, Павел. – Гремяцкий опять перешел на вы. – Впереди Страшный суд. Неизбежная встреча с Создателем. Робею…

Глава сорок шестая

– Николь! Солнце мое! Будь добра, дорогая, принеси еще коньяку. – Петр Аркадьевич протянул жене опустевшую фляжку. – А я пока подышу, помечтаю.

Николь не решалась уходить. Ее сердце тревожилось. События последних дней не давали ей покоя. Терзали душу. Она все время чего-то ждала. Нехорошего. Ночами спала в полглаза. Днем была собрана, напряжена. То, что ее в скором времени ждало неизбежное, она понимала, хоть и сопротивлялась сердцем. Но здесь что-то было иное. Затаившееся. Как враг в темноте.

– Иди, милая, иди, я подожду. – Гремяцкий поцеловал руку жены, погладил ее тонкие пальцы. Она медлила.

– Иди! – Уже настойчиво и грубо приказал он. Сверкнул глазами. Отвернулся к парапету.

– Хорошо. Я скоро. Не уходи… – В последнее слово Николь вложила сразу много смыслов.

– Куда ж я денусь с этой посудины! Дождусь. Конечно… дождусь…

Николь поторопилась в каюту за его любимым французским коньяком. Настоящим, дорогим, который присылали ее родственники из Парижа.

Гремяцкий огляделся. Никого. Решение было принято не вчера. Настал час. Грех, конечно, великий, но… Не мешкая, он вцепился в парапет. Леер скользил в потных руках. Он подтянулся к нему. Неудобно. Так ничего не получится. Мешает проклятая коляска. Упирается в ограждение колесами. Он напряг все еще сильные мышцы рук. Не зря он отказался от самодвижущегося «тарантаса», так совсем одряхлеешь. В ручном варианте его кисти и бицепсы работали по полной. Николь просто держалась за спинку на прогулках. С остальным он справлялся сам…

Гремяцкий подтянул тело к перилам. Наклонился для рывка. Шляпа упала на палубу. Черт с ней! Перед кем сейчас стесняться за его изрядно поредевшие волосы, почти до основания съеденные химиотерапией. Он дернул себя к лееру. Нет, не вышло. Хромированный металл больно ударил в грудь и откинул назад в кресло. Гремяцкий развернул кресло боком. Лучше. Теперь они почти вплотную. Его левая всегда была сильнее правой. Он и бил ею в молодости на ринге так, что второго удара не надо было. «Русский гренадер» – таковым было когда-то его прозвище в мире узаконенного мордобоя. «Давай, Петя! Давай!..»

Пот лил по лицу. Он скрежетал зубами, как много раз в жизни, когда нужно было достигать очередной цели. И он ее достигал. Поднявшись с низов, имея лишь знатные корни предков и ни цента за душой. «Давай, Петя! Давай!..»

Через опорную левую руку он рванул свое исхудавшее за последние месяцы тело на леер и… Победил! Коляска с грохотом опрокинулась на палубу, вращая поверженным колесом. Он вытянулся на руках, как на турнике.

Огляделся лихорадочным горящим взглядом. Сбоку нес свои воды величественный океан. Сзади оставался пенный след, словно от его прожитой бурной жизни. Впереди была бесконечность. Загадочная, неизвестная, играющая предзакатными солнечными бликами, уходящая в надвигающуюся ночь…

Под ним распласталась нижняя палуба. Серая, равнодушная. Жесткая. Он перекинул свое тело за парапет с готовностью разжать руки. Ветер сорвал с него плед, который, кувыркаясь, ковром-самолетом устремился в океан. «Давай, Петя! Давай! Ну! Раз, два, три!..»

Внизу кто-то истошно завизжал…

Пашка появился на своей любимой палубе в надежде снова увидеть Петра Аркадьевича и Николь. За эту неделю он привык к ним. Их общество для него стало необходимым, желанным.

Он только ступил на пятнадцатую палубу, еще не успел оглядеться, как услышал за своей спиной женский крик, полный ужаса и боли.

– Не-е-ет! Петя! Не-е-е-ет! – Николь подбежала к лежащей на боку инвалидной коляске. Упала на колени, прижала к груди поднятую шляпу. И, задрав подбородок к небесам, снова закричала во всю мощь легких:

– Не-е-е-ет!..

Пашка стоял ошеломленный. Он сразу понял, что произошло.

Николь рыдала не стесняясь. Из ее глаз лились слезы, словно прорвало дамбу, которая все это время изо всех сил сдерживала стихию, сколько могла. Прорвалось…

– Не-е-ет!..

– Николь! С чем ты там так не согласна? – Раздался знакомый голос. Сбоку дальнего шезлонга, который стоял к ним спинкой, появилась рука и поманила пальцами. Пашка с Николь рванулись туда. В одном из парусиновых кресел полулежал Петр Аркадьевич. Его щеголеватые пиджак с брюками были выпачканы и неопрятны. Он явно полз до этого места на руках. Пашка без шляпы не сразу узнал Гремяцкого. Но, тем не менее, перед ним возлежал прирожденный повелитель, по-прежнему с гордым суровым взглядом, которого не смущали жалкие облачения.

– Я думала, ты…

– Я тоже так думал… Потом вспомнил, что обещал тебе не уходить. К тому же, куда я без коньяка. Надеюсь, ты его мне принесла? – он протянул руку к своей заветной фляжке…

Они расставались в порту Нью-Йорка на пристани. Сюда, прямо на пирс, въехал роскошный лимузин. Двое дюжих молодцов предупредительно распахнули дверцы. Петр Аркадьевич смотрел, не отрываясь, на Пашку. Пашка на него, пытаясь запомнить эти минуты. Они расставались навсегда. В этом не было никаких сомнений. Николь махнула на прощание рукой и отвернулась. Ее плечи подрагивали. Гремяцкий в прощальном жесте поднял шляпу. Его тут же на руках перенесли в лимузин. Захлопали двери. Затемненное стекло со стороны Петра Аркадьевича опустилось. Он еще раз посмотрел своим проницательным долгим взглядом гипнотизера. Тень некой эмоции пробежала по его лицу, губы дернулись. Он мгновенно взял себя в руки.

– Спасибо тебе. Ты хоть и молод, но заставил меня кое-что понять… Помни! У тебя есть мой адрес! И пока еще остается шанс изменить свою жизнь. Если решишь, позвони. Ладно, прощай. Николь, если что, сообщит тебе… Когда будет нужно. Поклон нашей России!..

Лимузин медленно покатил с причала. Длинный, черный, траурный. Как катафалк…

Глава сорок седьмая

После расставания с этой удивительной парой, которая неожиданно ворвалась в его достаточно размеренную жизнь, на Пашку теперь накатывало, и он впадал в какую-то безотчетную печаль. Нет, не то чтобы его снедала грусть-тоска зеленая. Скорее, рядом зияла образовавшаяся пустота, что-то куда-то звало, душа металась, рвалась в неведомое. Он замыкался в себе, прислушивался к этому минорно-мажорному зову. Перед ним мелькали картины общения с Гремяцким и его Николь. Он подходил к шезлонгам, трогал их руками, гладил парапет. «Это было здесь…» Он жил в плену этих воспоминаний. В эти минуты его невозможно было вытащить из невидимой скорлупы, достучаться, дозвониться. Его не было «дома». Абонент, как говорится, находился вне зоны – не доступен…

Подобное происходило с ним не раз. Женщины, с которыми ему доводилось общаться в такие мгновения «отсутствия присутствия», постоянно спрашивали одно и то же: «О чем ты все время думаешь?» На короткое время вернувшись из Зазеркалья, он привычно, с улыбкой, отвечал: «Исключительно о тебе!..» Его окружали умные женщины – других он не держал. Поэтому им оставалось только невесело улыбаться, делая вид, что ответ их удовлетворил. Ни к одной из них Пашка Жарких так и не прикипел. Словно берег себя для кого-то, для чего-то, не растрачивал. Ждал…

Он каждый день теребил в руках телефон – позвонить – не позвонить. Но понимал, если позвонит, обратной дороги у него не будет, нужно будет дать ответ. Его у него не было. Точнее, был. Но он вряд ли обрадовал бы Николь и Гремяцкого. Простыми разговорами он их беспокоить не хотел. У них и так оставалось мало времени…

…Жара сидел в шезлонге и с верхотуры пятнадцатой палубы наблюдал за заходящим солнцем. В который раз с надеждой ожидал появления Зеленого луча. Сегодня было несколько жарковато. К удовольствию Пашки сейчас тут никого не было. Закатное солнце целовалось с четкой линией горизонта, погружаясь в любовные объятия морской пучины. Небо было безоблачным. Едва видимые волны томились в величавом покое, поигрывали зеркальными золотыми всполохами угасающих солнечных лучей. Теплый ветер сонно теребил Пашкину челку. Он, напрягая зрение, чуть прищурившись, вглядывался в горизонт…

Она появилась неожиданно, как в свое время Николь с Гремяцким. Медленно, с остановками, пошла вдоль борта, любуясь закатом. Остановилась, загородив Пашке обзор. Ничто не мешало ее рассмотреть. Роста чуть выше среднего. Платье в узкую талию много выше колен. Открытый, глубокий вырез на спине. Загорелое, молодое, великолепное спортивное тело. Она была хороша! Божественно хороша. И она понимала это…

Он узнал ее. Ее трудно было не запомнить, увидев хотя бы раз. Эта девушка работала в соседнем танцевальном американском шоу «Burn the floor». Шоу было серьезное по составу. Там собрались все чемпионы по бальным танцам своих стран. Пять пар в течение часа жгли пол, который дымился под их стопами. Это было зрелище!..

…Она вдохнула полной грудью морской воздух, тряхнула распущенными волосами цвета спелого каштана и, что-то напевая, стала покачивать бедрами, словно танцуя. Тонкая талия гибкой змеей с готовностью отвечала посылам. Светлое легкое платье в васильковых цветах трепетало. Стройные ножки сделали первый шаг…

Она многозначительно провела изящными пальцами изогнутой кисти по холодному поручню. В этом прикосновении было столько нерастраченной женской ласки, ярко-выраженного призывного желания и откровенной эротики, что внутри Пашки хором взвыли озабоченные бесы, которых он усилием воли едва смог заставить заткнуться.

Она упругой ногой сделала выпад, талия в ответ подыграла изломанной линией. Рука с открывшейся кистью совершила мягкий посыл к воображаемому партнеру и, играя бедрами, танцовщица заскользила по палубе под только ей слышимую музыку. «А-раз-два-тричетыре! А-раз-два-три-четыре…» – припомнился Пашке голос тренера по спортивным танцам Анны Юрьевны. Незнакомка сейчас двигалась именно в этом ритме. «Rumba walk»! Любимая Пашкина латина! Как шутят бальники: «Румба – это вертикальное выражение горизонтальных желаний…»

Танец и игра «театра одной актрисы» в этот предзакатный час были явно рассчитаны на него. Грамотно рассчитаны. Пашка не остался безучастным. Он подчеркнуто сдержанно поаплодировал. Она сделала удивленное лицо: «Ах, я, оказывается, не одна!..» Полыхнула зеленью глаз, ослепительно улыбнулась и сделал шутливый книксен. Через мгновение она, как мираж, исчезла в дверном проеме. Пашкино сердце екнуло:

– Вот тебе, Паша, и Зеленый луч!..

Глава сорок восьмая

Наконец Пашка решился осуществить свою мечту. Он давно планировал объехать острова, посмотреть воочию, как живут местные. В этот приезд он был полон решимости. В очередной раз сбежал ото всех и… велосипед ему в ноги!..

По береговой линии высокого холма раскинулись живописные пляжи с розовым песком и изумительным прозрачным океаном синее синего. Такого же цвета небо обнималось с морской гладью, растворяясь на горизонте. Не сразу можно было определить границу двух стихий. Это было обоюдное любовное взаимопроникновение. Торжество аквамарина с ультрамарином на палитре Создателя.

Разбросанные среди яркой зелени разноцветные кукольные дома были увенчаны белоснежными крышами. На них виднелись уже привычные лестничные уступы для сбора дождевой воды. Поило людей небо…

Пашка сегодня забрался в такие места, где простые смертные туристы никогда не бывают. Мелькающие красоты они видят лишь из окон многочисленных юрких автобусов да со специальных смотровых площадок. Пашка, путешествуя на велосипеде, мог прикоснуться к окружающей красоте в любое время в прямом смысле. Что он и делал. На одной из многочисленных своих остановок, переводя дух и изнемогая от усталости, он с мольбой посмотрел в бездонное синее небо-океан, опершись о скалу. Ее шершавый бок был разогрет щедрым солнцем Бермудов. Пашка погладил серую вулканическую плоть, похлопал по ней, как ласкают круп горячего коня. Улыбнулся пришедшему на ум сравнению. Цирк даже здесь не оставил его…

Немного отдышался. Попил водички из бутылки, поправил за спиной рюкзак. Оценил свою ближайшую перспективу. Вздохнул. То, что так весело начиналось утром, теперь все больше походило на авантюру. Надо было еще ехать и ехать!.. «Не-ет! До Гамильтона как-нибудь доберусь, а там паромом домой, на корабль! Все, хватит! Колесо изобрели явно психи!..»

Далее дорога в очередной раз шла заметно вверх. Мимо, нет-нет, напрягая на подъеме маломощные моторы, проезжали небольшие туристические автобусы, проносились вездесущие скутера, редкие такси и безбашенные местные лихачи. Каждый норовил посигналить: то ли поприветствовать, то ли предупредить, чтобы не лез под колеса – дорога была узкой. Справа – обрыв и океан, слева – ноздреватые серые скалы…

Пашка вернул на место съехавшее в сторону седло, разгладил складки на шортах, прикоснулся к горевшим огнем натертым ягодицам, и без былого энтузиазма, но с неугасшим любопытством, держась поближе к скале, снова надавил на отяжелевшие педали. Русские – не сдаются!..

Отпечаток его потной жонглерской ладони остался навечно в этих местах…

– …The Show Must Go On! – сцепив зубы и собрав волю в кулак, хрипло заверил окружающее пространство Пашка и попытался встать с кровати. Это удалось не с первой попытки. О том, чтобы присесть на унитаз, не было и речи! Стоячий гробик душевой кабинки оглашался воплями, стонами и завываниями мающихся в аду. Из рассекателя над головой лились не струи прохладной воды, а то самое раскаленное олово, что приготовлено в царстве Аида исключительно для великих грешников. Пашка посылал серому пластиковому потолку один и тот же вопрос: «За что?!..» Его руки вчера обгорели и сегодня были красными, как ракообразные в преддверии встречи с холодным пивом. Ноги ниже колен выглядели не лучше. Пашка вчера даже кепку не взял в свой велопробег. Щедрое солнце Бермудов излило на тело представителя края ракит и берез всю свою атлантическую нежность и любовь!..

– Та-ак! Интересное кино! Хотел бы я на себя сегодня посмотреть со стороны! «Пчелка, пчелка! Дай мне меду!» – вспомнил он слова из старинной клоунской репризы. – Дать бы тебе, Паша, по обгоревшей твоей дурной башке! Так ведь уже дали! Еще вчера! Вот придурок!..

…Сочувствуя и посмеиваясь, коллеги по шоу натерли пылающие алым кумачом места «погорельца» разными кремами, которые, холодя, давали хоть какую-то передышку между приступами нестерпимой боли.

На лице из-под желтого «пчелиного» грима проглядывали бурые пятна. Из прорезей полосатого желто-черного облачения выглядывали его красные растопырки – они же пчелиные лапки, которые Пашка отчаянно избегал прислонять к жесткому каркасу сценического костюма. Было такое ощущение, что эта пчела накануне пережила сокрушительный пожар на пасеке, каким-то чудом спаслась и теперь в полукоматозе возвращалась к жизни. Забавно было видеть, как эта криво улыбающаяся «Ьее», которую играл Пашка, едва ходила по сцене, когда еще позавчера темпераментно носилась. Сегодня она переваливалась с ноги на ногу, то и дело охала, морщилась, словно объелась нектара. Пчела то максимально интеллигентно тихо чертыхалась по-русски, то так же негромко использовала английскую ненормативную лексику, иногда даже что-то там «жужжала» неприличное по-филиппински, то и дело незаметно прикасаясь к месту, где у пчел обычно располагается жало. Там, под костюмом, все горело огнем, словно это самое жало только что вырвали с мясом…

Сегодняшние два шоу были самыми тяжелыми в биографии Пашки Жарких. Дню, казалось, не будет конца. Он работал в полуобморочном состоянии. Происходящее видел, словно во сне. Не слышал ни музыки, ни аплодисментов. Механически жонглировал, выплясывал, выходил в положенные сценки. Отказаться от работы он не мог – был основным персонажем. К тому же глупость была его, а значит, и расплата – по точному адресу…

В коридоре, по пути в гримерную комнату, где мужская половина труппы облачалась в костюмы, Пашка в очередной раз встретился глазами с итальянкой из соседнего танцевального шоу, которая вот уже несколько месяцев посматривала на него с нескрываемым женским интересом. Она посторонилась, давая дорогу, ослепительно улыбнулась, обдав зелеными брызгами глаз, и обратилась к нему на с трудом узнаваемом русском.

– Эй, il ragazzo! Как тделя?

Пашка попытался выпрямить спину и в ответ мажорно улыбнуться. Вышло неубедительно…

– О! Capisco perfettamente! Tutto ё chiaro per me! Я понимаю! Как это… – Она направила невероятно красивые зеленые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, к потолку. Эффектно пощелкала длинными тонкими пальцами, что-то припоминая. Вспыхнула очередной солнечной улыбкой, обрадовалась – вспомнила. – А! Куёво!.. – и победительницей посмотрела на представителя той державы, где это слово когда-то обрело жизнь и сегодня заменяет многие глаголы, прилагательные и даже существительные с местоимениями. Пашка от неожиданности оторопел, но мужественно выстоял и в этот раз. Жизнеутверждающе согласно кивнул, пробурчав:

– Ну… как-то так!..

Когда же он приковылял к себе в каюту, то даже не стал снимать грим. Понял, что снимет его вместе с обгоревшей кожей. Руки густо намазал каким-то подозрительно пахнущим снадобьем, подаренным сердобольными филиппинцами – сотоварищами по обслуживанию пассажиров круиза. Выдавил целый тюбик крема на многострадальную физиономию, замотал ее полотенцем. Долго выбирал бок, на котором можно было хоть как-то лежать, и наконец провалился в бездну Бермудского треугольника. Тот его мучил кошмарами до того времени, пока не зазвонил будильник. Снилась красивая итальянка, которая сдирала с него с живого кожу и, смеясь, интересовалась как ему – «molto bene» или по-прежнему «куёво»…

Где-то под днищем привычно плескалась вода, каюта покачивалась. Они опять плыли. Надо было снова начинать день. Он обещал быть таким же нелегким, как и предыдущий.

– То, что нас не убивает – делает сильнее! – покряхтывая, вспомнил Пашка расхожую мудрость, применимую к его сегодняшнему состоянию дел. – Нелегко нам, пчелам! И чего я не трутень!..

Глава сорок девятая

Будильник, как всегда, сыграл побудку неожиданно, на самом интересном месте…

Пашка нащупал пальцами ног на прохладном пластике каюты второй дублирующий выключатель. Руками пошевелить, поднять их выше головы было – не дай Бог!

Свет резанул по глазам. Новый день ворвался в каюту.

Пашка едва смог сесть на кровати.

– Ну? И как сегодня будем работать? Да-а, дела…

В дверь постучали.

– Родж! Иди на хрен! Я пошевелиться не могу!

Из-за двери бодро ответили:

– Главное, чтобы шевелилось то, куда ты меня послал. Я просто узнать, когда некролог вывешивать?

– Да пошел ты! Не дождетесь!

– Иду, иду! Как ты любишь говорить – не провожай!..

Пашка не с первой попытки встал, сделал несколько шагов. Даже сполоснул лицо – ничего, терпимо. Причесался. Снова стук в дверь.

– Что, адрес забыл, куда идти? Родж, сволочь бессердечная! – Пашка повернул стопор в двери. Открыл. Приготовил пару крепких слов и адрес нового пункта назначения, куда следует Веселому Роджеру доставить свое бренное тело. Рука застыла в приподнятом состоянии. На пороге стояла еще недавно снившаяся итальянка.

– Buongiorno dolcezza. Sei ancora vivo? – Она улыбалась во все свои тридцать два белоснежных зуба или сколько там у них.

Он стоял истуканом, как если бы сейчас увидел шедшую на него «волну-убийцу», о которой на корабле не говорил только ленивый. Пашка понял – если прозвучало «vivo», значит, тоже интересуются его перспективами на ближайшие сто лет.

– Здрасьте… – Он сделал попытку ожить. – Ой!.. – Пашка схватился за причинные места, которые единственные не пострадали в солнечном коллапсе и сейчас были не прикрыты – он всегда спал обнаженным.

– Wow! Una vista incredibile! Degno di nota! Bravo! Incredible show!..

Без перевода было понятно, что она впечатлена увиденным и ее личное утро задалось…

Пашка в секунду замотался в простыню и сейчас стоял перед ней как римский император.

– «Все прекрасное редко!» – Кивнула она куда-то чуть ниже середины белого изваяния в лице русского жонглера. – Это сказал Марк Тулий Цицерон, – Ее английский был практически без изъянов, – Как самочувствие, погорелец? – Она поиграла тюбиками кремов.

– «В мужестве два главных проявления: презрение к боли и презрение к смерти.»

– ?! – Итальянка приподняла брови в немом вопросе.

– Он же – Марк Тулий.

– В России знают, кто такой Цицерон? – У нее в очередной раз взметнулись брови. Она попыталась поаплодировать, но руки были заняты.

– О’кей! Ложись!

«Сны как-то уж очень стремительно сбываются…» – подумал Пашка и не двинулся с места.

– Ложись! Буду лечить. Распустишь руки, сломаю в секунду. Я предупредила!..

Ее взгляд и интонация не вызывали никаких сомнений – эта сломает!..

Пашка покорно лег на живот. Та бесцеремонно стянула с него простыню и выдавила из тюбиков на спину густую жидкость. Его словно обожгло, но он мужественно преодолел секундную слабость, оправдал оказанное ему Марком Тулиевичем доверие. Тот сейчас был бы им доволен.

…Она водила бархатной прохладной ладонью по спине, размазывая крем. Специальный гель от ожогов в избытке лег на лицо, открытые плечи, живот. Этой успокаивающей благодати удостоились обгоревшие ноги, минуя область, которая не нуждалась в спасительном бальзаме. В этот час не было даже намека на эротику или что-то в этом роде. Пашка постанывал от удовольствия, но боялся пошевелиться, опасаясь за руки…

Операция спасения закончилась так же неожиданно, как и началась.

В дверях она обернулась, протянула руку.

– Валентина! Валентина Виторелли. – Она, как тогда на палубе, снова ослепила Пашку зеленью глаз и какой-то простой приятной улыбкой.

– Пашка. Жара. То есть, – замотал он головой, – Павел Жарких! – В свою очередь тоже протянул руку. Простыня предательски соскользнула с плеч, ее удалось поймать только в районе колен. Валентина рассмеялась каким-то потрясающе нежным грудным голосом. Сегодня она рассмотрела Пашку со всех сторон и не один раз. Он был пунцовым теперь не от загара. Это не укрылось от Валентины.

– Ты не в том шоу работаешь. В стриптизе был бы звездой! До вечера, Пашка Жара, то есть Павел Жарких! – И еще раз, напоследок, одарила россыпью итальянских изумрудов…

Глава пятидесятая

…Они стояли на подмостках пятнадцатой палубы. В центре. Сейчас это была сцена. Под открытым небом. Их сцена. На двоих. Без зрительного зала. Точнее, он был, но необычный. В нетерпении похлопывали парусиной пустующие шезлонги. Кучевые облака, разрисованные фиолетовыми тенями, сбивались в шевелящийся волнующийся аншлаг, и смотрели, смотрели. Опоздавший на зрелище ветер все никак не мог успокоиться, ища свое место…

Из динамиков привычно лилась музыка. Круизный день клонился к вечерней заре. Солнце щурилось, предвкушая встречу с горизонтом, мечтающим о желанной ночи. Лайнер неторопливо рассекал океан, чуть покачивая бортами. «А-раз-два-тричетыре… А-раз-два-тричетыре…»

Зазвучала мелодия. Пашка вздрогнул – Мигель Луис! Свидетель его многочисленных дней, окрашенных в мутные цвета меланхолии и щемящей грусти. Громкоговорители словно по заказу напрягли натруженные связки, увеличили мощь, излили водопад звуков на палубу. Голос певца проникал в каждую клеточку плоти. Лайнер точно попадал в ритм: «А-раз-два-тричетыре… А-раз-два-тричетыре…»

Валентина откликнулась на мелодию, повела бедром, не сводя с Пашкиного лица улыбающихся глаз. Она беззвучно звала, покачиваясь на месте. Затем два плавных скользящих шага назад. Пируэт. Шаг в сторону. Серия мелких летящих шагов по палубной сцене. И неотрывный взгляд, зовущий в томную негу румбы. Она подняла руку, поманила пальцами. Улыбнулась, полыхнув зеленью глаз. «А-раз-два-тричетыре… А-раз-два-тричетыре…»

Пашка неожиданно для себя отреагировал. Точнее, его тело, которое помнило. Всё! Все эти годы…

Он сделал шаг. Руки очертили круг у бедер. Он часто так делал, когда в жонглировании кольцами выходил на трюки. Сейчас это было ответом на призыв. Он устремился навстречу Валентине. «А-раз-два-тричетыре… А-раз-два-тричетыре…»

Глаза Валентины от удивления раскрылись, как утренние цветы, почувствовавшие первые теплые лучи восходящего солнца. Она невольно остановилась. Пашкино тело профессионально передавало пластику и мысль рвущей сердце румбы.

Пашка скользил вокруг Валентины, касаясь ее талии, плеч, бедер. Она робко ответила, все еще находясь во власти невероятного удивления. Наконец отозвалась всей мощью тренированного тела. Глаза в глаза. Сердце в сердце…

Они парили над палубой в этот предзакатный час под нарастающие аплодисменты хлопающих шезлонгов, под восторженные порывы танцующего в такт ветра, под кульбитами почерневших от зависти облаков. «А-раз-два-тричетыре! А-раз-два-тричетыре!..»

Танцующие остановились, вглядываясь, словно впервые видели друг друга. Притяжение пересилило гравитацию «нельзя», губы сомкнулись, став единым целым…

Над ними громыхнуло, то ли благословляя, то ли пугая небесными карами. С неба полилось плотным потоком. В мгновение Пашка с Валентиной промокли до нитки. Смеясь, они устремились к выходу.

Они бежали по лестницам. Мокрые, неожиданно счастливые. Платье Валентины прилипло к телу. Оно от небесной влаги стало прозрачным. Теперь любой мог увидеть все тайны молодого роскошного тела. Пашка набросил на Валентину свою мокрую рубашку. Его загорелый голый торс вызывающе демонстрировал кубики пресса, упругие мышцы жонглерских рук и плеч. Два совершенных шедевра небесного создателя. Как скрипки великого Страдивари…

В каюте Пашка феном сушил прямо на Валентине платье. Грел ее и отогревался сам. Дождь был свежим. Как новость для Валентины – профессионально танцующий Пашка.

Они смеялись, грелись, сушились. И целовались, целовались. «А-раз-два-тричетыре… А-раз-два-тричетыре…»

…Они не могли наговориться. Поражало совпадение судеб, параллельных событий в их жизни в одно и то же время. Вечное ожидание чего-то грядущего, но никак не приходящего.

Не хотелось размыкать рук, боясь потерять приобретенное, такое желанное. Они купались во времени и пространстве. Тонули друг в друге. Время остановилось, притормаживая вращение планеты. Две половинки, раскиданные по миру, наконец обрели друг друга. «Вчера» и «Завтра», улыбаясь, отошли в сторону. «Здесь» и «Сейчас» слились в объятиях…

Они бродили по музеям и картинным галереям Бермудов, уединялись на самых дальних его пляжах. Исходили в Нью-Йорке все, что можно было обойти за те часы, которые им были отпущены до отплытия лайнера в обратный путь. На корабле же не могли дождаться, когда закончатся их выступления и они окажутся на их, теперь любимой обоими, пятнадцатой палубе в ожидании «Зеленого луча». Они его увидят! Обязательно!..

Густонаселенный квартал «Ваганьково», вот уже которую ночь, мог не спрашивать Веселого Роджера, что происходит в одноместной «могиле» по соседству с ним. Там скрывались очень даже живые двое.

Представить этот смерч, тайфун, океанский ураган, загнанный в пределы двух квадратных метров коробки из хрупкого и тонкостенного пластика, ни у кого не хватало фантазии. «Подзвучка» происходящего рисовала картины гибнущих Содома и Гоморры.

Пашка тонул в океане любви. Тот океан, что был за бортом, казался ему мелким водоемом, озерцом, лужей. Больше ничего теперь в этом мире для него не существовало и не имело значения. Никогда его сердце еще так не билось, не знало удушающего сгустка радости, тоски и томления. Он летал!.. Работал, как в тумане. Жил в мареве нереального. Дышал!

Он потерял ориентиры и ощущение времени. Он видел только Ее. Ее глаза, полные изумрудного света. Слышал бархат Ее голоса. Ощущал нежный шелк Ее тела. Все некогда слышимые им эпитеты сладкоречивых восточных поэтов меркли в сравнении с реальностью…

Рогожин озорно поглядывал на друга, понимая – пропал парень! Совсем пропал… Для себя неожиданно сделал открытие – ничего подобного в его жизни не было. Ну, да, увлекался, даже влюблялся. Но чтобы вот так, до обморока, до сумасшествия! Ну, не знаю, не знаю…

Пашка в несколько дней, без всякого перевода, понял разницу между «аморе», «ляморе» и «фарламоре».

Он потерялся в парсеках мироздания. В путаных, туманных лабиринтах параллелей и меридианов такого прекрасного Бытия…

Он не понимал ничего. И не хотел! Он просто – чувствовал. Ощущал. Жил. Летал! Парил в своих давних мечтах, в толком еще не раскрытых до этого момента желаниях, которые наконец обрели реальность. Он познал – Тайну! Пашка прикоснулся к миру Любви…

Однажды ранним утром Рогожин, с лукавой улыбкой пирата, повесил плакат с изображением «Веселого Роджера» на дверь каюты Пашки. Там, в бандане, в скрещении двух сабель, улыбалась физиономия его друга и соратника по борьбе, набранная на местном фотопринтере…

Глава пятьдесят первая

Случилось это в ресторане, куда у них был допуск…

Пашка не отпускал Валентину ни на шаг. Она была не против. Но сегодня ей предстояло отужинать с одним очень «уважаемым», богатым человеком с Ближнего Востока. Это была личная просьба капитана. Предстоял разговор об организации гастролей в одной из жарких нефтеносных стран. Работать предстояло в крупнейшем казино. Контракт намечался на редкость выгодный. Валентина надеялась оказать протекцию и Пашке с Витькой. Хорошие жонглеры, эквилибристы с именами и международными наградами всегда были в цене.

Роджер с Жарой сидели, скромно попивали каждый свое у окон с видом на море, наблюдали за беседой седовласого респектабельного мужчины и чарующей красотки, с которой не сводили глаз все мужчины, присутствующие в этот час в ресторане.

Все шло как-то обыденно, заурядно. Один что-то вещал, строил глазки и иллюзии. Другой, точнее, другая хмурилась, явно тяготилась беседой, искала возможность побыстрее расстаться.

Он коснулся ее руки, она гневно отдернула. Это был тот самый повод для расставания. Но не для него. Он крепко схватил ее за запястье со свирепым выражением лица, не терпящим неповиновения. Валентине явно было больно…

Пашка в секунду оказался у их столика. Витька оказался менее проворным. Жара хотел с размаху ударить того, кто посмел так обращаться с его возлюбленной, но не успел. Двое дюжих молодцов, все это время незаметно сидевших за соседним столиком, мгновенно свалили Пашку на пол. «Телохранители!» – мелькнуло в его сознании.

Роджер не стал разбираться, влепил хук с правой тому, кто был ближе, и тут же тому, кто прессовал Пашку в пол. Это позволило Жаре оказаться на ногах.

«Уважаемый» человек закрывал лицо руками и пятился назад. Еще пара мощных ударов цирковых успокоили его охрану минимум на несколько минут. Те слабо шевелились на полу. С секьюрити корабля Пашка с Витькой ссориться не стали, приподняли руки, всем видом показывая свои мирные намерения. Валентина закрывала грудью своих друзей…

Разборки были бурными. Дело дошло до визита самого капитана – с его легкой руки произошла эта встреча. Сначала капитан без лишних слов отдал приказ о списании на берег и изгнании с лайнера дебоширов, позволивших себе неслыханное. Но тут вошел виновник этого скандала – улыбчивый, величественный. Покаялся, что позволил себе лишнее – предлагал даме непристойности. Готов принести свои извинения и компенсировать моральные и физические издержки, если таковые имеются. В этот момент он выразительно и, как всем показалось, насмешливо посмотрел на своих телохранителей. Тем явно нужен был грим…

Капитан, хмурясь, сделал первое и сразу последнее предупреждение. Милостиво позволил продолжить работу в шоу и откланялся. Через несколько часов арабская делегация сошла на гостеприимные берега Нью-Йорка и растворилась без следа в этом многолюдном мегаполисе.

Глава пятьдесят вторая

«Норвежский прорыв» в очередной раз прибыл на Бермуды. Артисты радовались – выходной! Сутки без сцены. Целые сутки на прогулки, пляжи, солнце, море. Свобода!..

Валентине несколько раз звонил ее дядя. «Что-то зачастил! Небывалое дело!..» Валентина была заметно удивлена. Трудно было дать оценку этим звонкам…

…Со стоявшей на якоре яхты запросили у береговой охраны разрешение на краткосрочный прием гостей на борт. Сами хозяева яхты на берег выходить не будут, чтобы не заполнять кучу бумаг на въезд. До ближайших стран многие сотни морских миль, кому нужны лишние заморочки. Тут курортная зона, всё проще. Разрешение было дано, но с клятвенным заверением, что гости обратно на берег вернутся через таможенный терминал – мало ли, контрабанда там или еще чего. Здесь всё хоть и запросто, но служба есть служба, и законы никто не отменял.

Посланная с яхты моторная лодка причалила к условленному месту. Валентина, Пашка и Витька рассматривали тех, кто в ней сидел. Явно арабы. «Опять арабы!» Из памяти не выветрился еще тот эпизод в ресторане. Из лодки хмуро поглядывали ребята крепкие, неулыбчивые. Увидели, что будущих пассажиров неожиданно трое, замешкались.

– Мы поплывем только втроем. Или никак! – Валентина была непреклонной.

Снеслись по рации с яхтой. Там после паузы дали распоряжение: «трое так трое – не проблема…»

…Витька подставлял лицо морскому ветру, несущемуся навстречу, щурился от удовольствия, как кот на завалинке. Похлопывал по гладкому борту лодки, с любовью и восхищением поглаживал. Прокричал Пашке в ухо:

– Я эту лодку знаю, как свои пять пальцев! Столько раз лётал на ней. Классный аппарат! ZODIAC Futura Mark 2. Я о такой мечтал! Хотел купить и гонять в Майами. Обязательно куплю!

– Бойтесь своих мечтаний, им свойственно сбываться!..

Накануне Валентине в очередной раз позвонил ее родной дядя с радостной новостью, что есть возможность ненадолго встретиться. Он на яхте по пути в Пуэрто-Рико. Это показалось немного странным. Где Бермуды и где Пуэрто-Рико? И где это дядино «по пути»?.. Валентина не придала этому особого значения. Дядя жил своей непонятной жизнью. Семья знала, что он был как-то связан с криминалом. Слыл законченным игроманом, частенько скрывался из-за долгов. Но он был родным человеком, в какой-то момент даже заменял давно ушедшего в мир иной отца Валентины. До отплытия в обратный путь в Нью-Йорк был целый день – выходной. Решили его провести таким вот образом. В гости так в гости…

На яхте приняли фал. Витька обратил внимание, что лодку подняли и стали спешно крепить. Здесь же, на просторной корме, жались друг к другу несколько зачехленных гидроциклов.

Эта суета Витьке сразу не понравилась. Он напрягся. Судя по всему, никто их назад отвозить не собирался. Эта дорога заранее предполагалась в один конец. Яхта явно готовилась через какое-то время уйти в океан. Ерунда какая-то… Ничего себе, долгожданная встреча с дядей из Италии!..

Посудина была оборудована по последнему слову техники. Оснащена всем необходимым навигационным оборудованием. Она была небольшой, но роскошной, с немногочисленной и какой-то странной, специфической командой. Люди угрюмые, неразговорчивые. Напряженные. Атмосфера не для отдыхающих и путешествующих…

Их с улыбкой встретил черноволосый красавец во всем белом, перебирающий четки в руке. Короткий жест пальцев, и сопровождающие покорно вышли за пределы фешенебельной каюты. На широком серебряном подносе в центре стола возлежала гора фруктов, стояла газированная и простая кристально чистая питьевая вода. В кресле сидел дядя Валентины с каким-то виноватым лицом. Он явно волновался, но пытался держаться достойно.

Пашку с Витькой попросили выйти, дабы родственники могли поговорить. Открылась дверь каюты напротив, им жестом указали – садитесь. Дверь закрылась. Роджер высказал свои подозрения:

– Похоже, Паша, мы влипли! Все это мне напоминает банальное похищение. И вряд ли мы с тобой объекты внимания. Думаю, тут ждали Валентину. Мы так – балласт, который в океане выбросят за борт. Тут уж какими бы мы ни были хреновыми эквилибристами и жонглерами, долго не поплаваем. Там акул, что тефтелей в супе. Им по хрену, какие мы с тобой артисты. И хоть ты утверждал, что ОНО не тонет, тонет, Паша, еще как тонет! Какие будут предложения, пока стоим?

– Отвязывать лодочку и в обратный путь.

– Сказать легко… – Витька почесал голову, – Давай думать. Людей у них, судя по всему, немного – шифруются. За нами они вполглаза, мы для них так, лютики в проруби. Давай изображать дебилов, простачков. Главное – лодка. И Валентина. Я к лодке, ты к Валентине, будешь их отвлекать на себя, пока я спущу моторку на воду. Потом – прорываемся. Что будет, то и будет, раз уж втюхались по самые гланды!.. Ладно, понеслась! Представление начинается! На всё про всё у нас, Паша, минут пять, не больше. Алле!..

– Эй, братва! – Витька с широкой русской улыбкой постучал и приоткрыл дверь, – Покажите ваше корыто! Интересно! – Шагнул за дверь. Двое охранявших невольно расступились. Витька жестом показал – экскурсия! Смотреть! – он потыкал себе в глаза. Те переглянулись, пожали плечами, мол, пошли! Разделились. Один прилип к Витьке, другой сопел за Пашкиной спиной. У каждого из охранников на боку висела кобура с торчащей рукояткой. Витька шагал в сторону кормы, к которой они пришвартовались. По пути с наигранным интересом всё щупал, охал, изображал восторг, показывал большой палец. Охранник высокомерно усмехался – что эти русские видели в своей жизни, кроме медведей. А тут – роскошь, куда ни глянь! Охранник ослабил внимание.

До выхода на корму осталось пару шагов. Витька остановился, лениво потянулся, по ходу прислушался. Рядом точно никого не было. Видимо, несколько человек сейчас в рубке, двое-трое в машинном отделении, столько же где-то рядом с боссом. Возможно, еще несколько архаровцев спят в каютах, ожидая вахты. Пора.

Витька встал на руки, прошел пару шагов, снова остановился. Дождался, когда удивленный охранник подойдет поближе. Подобное Роджер уже один раз проделывал в критической для себя ситуации. История, кажется, имеет продолжение. Попрыгал на руках, как люди на ногах. Охранник открыл рот. Закрыть он его так и не успел. Витька сделал разножку. Ноги разошлись в шпагат, а оттуда одна нога с хорошего ходу прилетела в череп охраннику. Что-то хрустнуло. Тот лег на ковровое покрытие пола бесшумно, и, кажется, надолго. Не теряя времени, Витька расчехлил кобуру лежащего. Армейская «Беретта» легла в руку, успокоив взорвавшиеся адреналином нервы своей прохладой и надежностью. Роджер передернул затвор и поставил на предохранитель. Стрелять он не собирался, но вдруг. Главное, лодку на воду!..

…Пашка шагал, дебильно шмыгал носом, глупо улыбался, точно так же, как Витька, всё щупал, восхищался. Его надзиратель презрительно отворачивал голову, всем своим видом выказывая презрение к европейцу, которому и жить-то осталось…

Пашка выжидал, выцеливал. Он увидел по пути стоящий в ячейке огнетушитель. Мгновенно взял его и поставил себе на лоб. Оторопевший охранник схватился за пистолет. Пашка балансировал огнетушителем, пританцовывал, раскинув руки в стороны, и что-то напевал. Ничего подобного этот представитель арабского мира в своей жизни не видел. От цирка он был так же далек, как сейчас Пашкина родина от Бермудов. Охранник от увиденного тоже раскрыл рот и так же не успел его закрыть. Пашка сделал вид, что огнетушитель падает со лба. Охранник бросился его ловить. Раскрыл руки, наклонился, и тут же лег. Насколько – один Аллах теперь ведает. Красная железная плоть огнетушителя с гулким стуком соединилась с человеческой плотью в районе затылка…

– Аллах Акбар, приятель!..

Очередная «Беретта» перекочевала из кобуры в руки гостей.

Пашка без стука вошел в каюту, где находились Валентина, ее дядя и тот, кто заманил их на эту яхту. Тот гневно сверкнул глазами из-за такой непозволительной дерзости и непочтительности, привстал с кресла. Его елейная улыбка слетела с губ в одно мгновение. Пашка вытащил руку из-за спины, направил пистолет на онемевшего хозяина яхты и показал тому жестом – садись! Приложил палец к губам: «Тс-с-с!.. Молчи! Крикнешь – хана!» Для убедительности провел рукой по шее – жест более чем понятный. Зашел сзади и со всего маху двинул того ниже затылка. Четки отлетели в сторону. Тело сползло с кресла, даже не охнув.

Дядя Валентины заюлил, захныкал:

– Не надо! Только не убивайте! Это я во всем виноват, я!

Пашка приказал Валентине:

– Вяжи его!

– Как?

– Ладно, сам.

Вытащил ремень из штанов итальянского дяди и связал его руки за спиной. В рот ему воткнул белоснежную салфетку с фруктового стола. Теперь не пикнет. Они рванули в сторону кормы.

– Надо спешить, они собираются вот-вот отплыть…

Глава пятьдесят третья

Валентина остановилась в проеме между каютами. За углом притаился Пашка. Надо было преодолеть всего-то ничего. До выхода оставалось несколько метров. Потом каких-то десять мелких ступенек вниз к проему открытой кормы, где ждал их Витька и уже покачивалась на легких волнах моторная лодка. Дальше – всё, свобода!

…Он сложил руки на груди. Смотрел на нее с усмешкой, превосходством неоспоримого победителя. Сбоку из кобуры торчала привычная рукоятка «Беретты». Хозяин неплохо вооружил своих людей.

Валентина пленительно улыбнулась. Рванула на груди прозрачную рубашечку, только пуговки горохом посыпались на пол. И задрала бюстгальтер. Обнажилась роскошная грудь. Обалдевший от такого зрелища бандит остановился, соображая. Этого хватило, чтобы Валентина подобралась к нему на расстояние вытянутой… ноги. Батман профессиональной танцовщицы точно в подбородок бандиту снизу не хуже боксерского апперкота мгновенно вырубил того наповал.

Сзади раздались аплодисменты. Подошедший Витька оценил удар, а еще больше ему понравилась грудь.

– Мм-м!.. – Успел тот кивнуть и поставить сразу по двум номинациям высший бал большими пальцами вверх.

– Валя! – Пашка зашелся в ревности, стал прикрывать выдающиеся прелести своей избранницы от опытного оценивающего взгляда Роджера.

– Девочки! Не ссорьтесь! Некогда. Нам сюда. – И указал на проход за собой.

В коридоре сзади послышался топот ног…

Они выскочили на открытую корму. Не без заминок перебрались в прорезиненный неустойчивый прямоугольник лодки и судорожно заметались, готовясь к отплытию. Витька нажимал кнопки, включал зажигание. Пашка с Валентиной отвязывали фал. Кто-то туго завязал узел. Тот никак не хотел развязываться. Обрезать веревку тоже было нечем. Взревел мотор, и взметнувшиеся буруны обдали борт судна.

– Давайте быстрей! Что вы возитесь! Надо валить! – Витька уже сидел в готовности, газуя.

На корме появился первый преследователь. В руке он сжимал помповое ружье, кричал что-то угрожающее на арабском. Передернул затвор, выстрелил в воздух – товар уходил из-под носа. Надо задержать – приказ! Он секунду раздумывал и неуклюже прыгнул в лодку. Она под ним резко дала крен, он замахал руками, схватился одной рукой за веревочный леер борта лодки. Валентина выбила двумя руками ружье, оно упало куда-то под лавку. Пашка успел развязать узел. Ударом в челюсть отправил бандита купаться за борт. Заодно туда же отправился и добытый пистолет, который все это время торчал из-за пояса. Витька увидел, завопил, перекрикивая работающий двигатель:

– Паша-Растеряша! Сразу видно – жонглер! Ничего в руках не держится! Держись сам!

Витька дал по газам. Лодка, приподняв нос, рванула от яхты к берегу. До него еще нужно было плыть и плыть. Бандит в последний момент успел ухватиться за веревочные леера, хлебая несущуюся ему в лицо морскую воду, держался за веревки, как утопающий за соломинку.

Лодка неслась по океанской воде, подскакивая на кочках волн. Витька пытался перекричать рев мотора.

– Здесь где-то «лошадей» сорок! Обделаются догонять. Французы хорошие лодки делают. – У Витьки в азарте горели глаза, адреналин зашкаливал. – К тому же нас всего трое!

– Четверо! – Глотая встречный ветер, крикнул Пашка и кивнул за борт. Там по-прежнему, прикрывая глаза и рот, отчаянно хлебал и отплевывался от соленых вод Дьявольского моря забортный пассажир.

– Плевать!.. Ну что, мечтал погонять на этой лодочке? Мечтал! Точно, Паша, они сбываются – вот, гоняем! – Витька повизгивал от страха и куража. – Ружье не потеряйте! Если что, Пашка, бей этого по голове. Но лучше довезти его до берега. С этими еще нужно будет полиции разбираться!

Пашка всем телом прижимался к Валентине, прикрывал ее, боясь выстрелов сзади. Их догоняли на двух гидроциклах. На каждом сидело по двое бойцов. Те, с пистолетами в руках, пока не торопились стрелять, боясь поднять шум и надеясь тихо решить вопрос еще в море. Берег – вот он! Береговая охрана тоже не спит, если что. Надо будет успеть вернуться на яхту. Кому охота срок мотать за международный разбой…

– Ии-и-ха-а! – Витька орал, как ковбой на родео. Куражил себя и своих друзей.

…Лодка выскочила на берег, только искры полетели из-под винта. И камни. Берег встретил жестко. Они остановились мгновенно, воткнувшись в коралловый выступ. Лодка осталась на мелководье, продолжая реветь мощным мотором. Вокруг нее шли буруны. Пашка с Валентиной пролетели метров пять и рухнули на песок. Не почувствовав боли, ползком, ползком в прибрежные кусты. Витька падал, вращая боковые пируэты, но тоже отделался лишь ушибами. А вот пассажиру не повезло. Он сейчас лежал у кромки берега. Волна расчесывала его волосы. Вокруг расплывалось красное пятно. Встреча с кораллами оказалась роковой…

Витька вскочил, дохромал до лодки, нашел залетевшее под лавку ружье и, подтаскивая ушибленную ногу, побежал к кустам, где прятались Пашка с Валентиной. Со стороны моря послышалась пальба. Преследователи, наконец, тоже достигли берега, заранее притормозив. Один из них соскочил с пассажирского сиденья гидроцикла и впрыгнул в лодку, стал ее разворачивать к морю. Это ему удалось не сразу. Попытку высадиться на берег Витька прервал двумя выстрелами. Один достиг цели. Нападавший схватился за ногу и, пригибаясь, спешно похромал к своему гидроциклу. Другой плюхнулся на песок и продолжал беспорядочно стрелять из пистолета в кусты наугад. Одна из пуль слегка задела плечо Пашки. Обожгло, словно пчела укусила. Тот закрывал голову Валентины, готовый прикрыть ее всю. Валун защищал их надежно, кустарник не позволял выстрелить прицельно. К тому же Витька отвечал ружейными выстрелами, не пытаясь поразить цель, а скорее отпугнуть. Менее чем через минуту трескотня прекратилась и нападавшие рванули назад, прихватив свою лодку. Понимали – вот-вот здесь будет береговая охрана. С той шутки плохи. Военные церемониться не станут.

В это время офицеры береговой охраны сопровождали на мониторах движущиеся к необитаемому острову точки. Пожимали плечами – что там делать? Высадить никого не высадишь, потом не выберешься даже на лодке, там течения вокруг не дай бог и сплошные рифы! Да и, судя по отметкам, до берега они не дошли, повернули. Странно! Ладно, потом, как-нибудь, с оказией, можно будет проверить, что и как. И так голова кругом – на мониторе рябит в глазах от сотен парусников, тут еще эти «инопланетяне на своих НЛО»…

Рой парусников в двух километрах от места сражения даже не обратил внимания на выстрелы. Мало ли – паруса хлопают у кого-то, или еще что-то там. К тому же ветер уносил непривычные для Бермудов звуки в противоположную сторону.

Злополучная яхта вскоре растворилась в мареве раскаленного горизонта. Витька от греха подальше зарыл пистолет глубоко в песок, предварительно стерев свои отпечатки пальцев. Место приметное, не проблема быстро откопать, если что… Лучше, чтобы о нем вообще никто не знал. Не хватало еще с полицией объясняться. Поди расскажи на английском языке все свои переживания. Тут и русского не хватит. И так сегодня было приключений на три серии боевика. Угораздило же…

– Ты где так стрелять научился? – Пашка с любопытством смотрел на своего друга, который открылся для него еще с одной стороны, – Я даже не смог снять с предохранителя – задергался, так и заперся в каюту к этому, в белом.

– Паша! Таманская гвардейская мотострелковая дивизия рулит! А потом, где ты видел в Америке дом без оружия? Мой не исключение. Дикие люди…

Вечер постепенно укутал незаселенный остров тишиной и накрыл надежной чернотой ночи. Звезды высыпали на небо. Вокруг царил мир, покой, тишина. Словно ничего и не было того, что пережили эти трое всего несколько часов назад. Только легкие волны шептали что-то успокоительное, безмятежное. Вечное…

Глава пятьдесят четвертая

Согласно статистике ежегодно около двадцати пассажиров круизных лайнеров пропадают, не доплыв до места назначения. Бывало, что и с берега не возвращались к назначенному часу, опаздывали. Все было. Ничего нового под луной. Лайнер в положенный срок уходил в море. Шесть тысяч одного не ждут. Кто не успел, тот, как говорится, опоздал…

В этот раз не вернулись на борт сразу трое артистов, и каких – ведущих!

Об этом узнали не сразу. Каждый был занят своими делами. Лайнер большой, мало ли кто где. Отношения за несколько месяцев сложились, все обрело форму и содержание. Никто друг к другу в личную жизнь не лез.

Сначала на их отсутствие обратили внимание члены экипажа, которые фиксируют возвращение на борт сошедших на берег. Магнитные карточки прибытия в положенное время компьютер не зафиксировал. Подождали. Что ж, и такое бывало, техника иногда дает сбой. Для этого существует громкая корабельная связь. Результат тот же. Людей нет…

Первым заволновался Даниэле. Его партнерша Валентина, обычно, минимум за полтора-два часа наносила сложный макияж на лицо и части тела. Специальной крем-пудрой равняла загар естественный с театральным – так принято у танцоров. Разминалась перед шоу минут сорок, неторопливо, с вдохновением, слушая музыку в наушниках. Сейчас Валентины не было. Она не появилась и за полчаса до начала. Встревоженный Даниэле помчался по коридору к соседям в «Джунгли». Ни Пчелы, ни Синей Птицы Счастья на месте тоже не было. Там у стейдж-менеджера Дженнифер, ответственной за цирковое шоу, в свою очередь, на душе скреблись отнюдь не дрессированные кошки. Она уже вовсю давала распоряжения, как отработать, если русских артистов не будет. А то, что их не будет, сомнений уже не оставалось.

Даниэле своим нежным сердцем понял – беда! Что-то случилось! Он тут же набрал своего приятеля помощника капитана и, поскуливая, обрисовал обстановку.

Новость мгновенно облетела все ответственные службы лайнера. Послали людей в каюты. Открыли – пусто. Вскрыли сейфы – документы, кредитки, драгоценные украшения у Валентины на месте. В сейфах Пашки с Витькой тоже ничего не тронуто. Значит, просто опоздали – подобное не редкость. Правила жесткие, общие для всех – опоздавшие остаются на берегу. Всё, круиз для них закончился, контракт тоже. Уволены!..

Тут же каюты опечатали до прибытия в Нью-Йорк. Там вещи опоздавших передадут в камеры хранения морского круизного терминала. А сейчас паспорта опоздавших отданы на берег портовому агенту. Карточки, на которых у опоздавших лежит некоторая сумма, чтобы далее распоряжаться своими судьбами, должны быть в наличии. На этом всё! Точка. Компания больше не несет никакой ответственности. С этой минуты артисты автоматически уволены. Приговор окончательный и крайне редкий случай, когда обжалованию подлежит…

Местный портовый агент принес документы в свои службы. Там отдали приказ и тут же пустили по следу двух своих разомлевших от жары сотрудников. Те, смахивая пот, неторопливым шагом прошлись по местам экскурсий, посидели в прохладе ресторанов и кафе, лениво поспрашивали. В свою очередь, послали босоногих гонцов по пляжам с описанием пропавших. Жизнь на Бермудах не проснулась, не открыла глаза, не помчалась в поисках. Она ждала, как ждут многие в своей жизни – само придет…

Само не приходило сутки, двое… Стало понятно – что-то не так…

Многие ошибочно полагают, что на Бермудах нет преступности. На самом деле она есть. Тут бывают не только кражи, но даже убийства с применением огнестрельного оружия. Редко, но тем не менее. Совсем недалеко от центра Гамильтона есть улица, где убийства случаются наиболее часто. Чернокожие банды Бермудов наведываются и на пляжи, что представляет наибольшую опасность, когда на пляжах мало народа. Обычно они сидят в кустарниках или прогуливаются вдоль берега, выжидая, когда тот или иной турист оставит свои вещи без присмотра.

Не являются исключением наркоторговля и преступления, связанные с этой сферой. Довольно часто местные новостные сайты пестрят заголовками о том, как был пойман тот или иной наркокурьер.

Прогуливаясь по улицам, мимо домов, можно отчетливо уловить запах марихуаны, которую курят местные жители, хотя это нелегально. По всей видимости, ее завозят с Ямайки.

Бесследная пропажа, как в Бермудском треугольнике, трех иностранных граждан потихоньку вывела из спячки острова. Об этом только и было разговоров. Событие не рядовое…

Местные бандиты, потомки африканцев, на допросах бледнели, клялись в невиновности.

Служба спасения долго раскачивалась. Вертолет с горючим – только на самый пожарный случай. А где горит? Кто видит? Кто платить будет? Но ситуация начинала выглядеть криминальной. Только на третий день закрутились лопасти винтокрылой машины вместе с колесом круизной истории…

Облететь предстояло порядка ста тридцати незаселенных островов и рифов из почти ста пятидесяти. Вроде всё рядом, друг за другом – острова, островки, островочки, островульки. Всё как на ладони. Но много скалистых холмов, покрытых зеленью. Никто на солнцепеке сидеть не будет. Под каждый куст с вертолета не заглянешь. А если там трупы – тьфу, тьфу, тьфу! Пойди разгляди. Глаза сломаешь! Надо увидеть. А главное, найти!..

Служба есть служба. Поиски с воздуха начались. По заселенным островам веером разошлись волонтеры. Обнаружившему пропавших пообещали несколько сот долларов.

Глава пятьдесят пятая

Витька на грани потери сознания от солнечного жара и обезвоживания едва передвигал ногами, но упорно продолжал искать и таскать темно-серые ноздреватые камни, выкладывая на песке слово, которое могли заметить с неба и спасти их. Пашка в тени пальм, как мог, поддерживал жизнь Валентине. Он смачивал ей лицо и грудь морской водой из пластиковой бутылки. Девушка с трудом дышала, посвистывая легкими. Сухим распухшим языком она проводила по таким же наждачным губам и едва слышно просила: «воды-ы…» Они не пили уже третий день. Опреснитель, который Пашка с Витькой соорудили из двух бутылок и целлофанового пакета, найденных на берегу, за все это время дал не более ста граммов воды, которую они влили в полуоткрытые губы Валентины. Она то и дело впадала в затяжное забытье. Пашка и сам был на последнем издыхании. Его губы потрескались, глаза почти ослепли от яростного солнца и белизны песка. Грязно-серые вулканические валуны острова притягивали палящие лучи, нагревались, как камни в сауне. Над ними джиннами курился раскаленный воздух. Маленький оазис из пальм и пыльных кустарников давал тень, но почти не приносил прохлады из-за отсутствия ветра.

Витька, пока были силы, сначала выкладывал на песке самые сложные буквы, где было много линий. На финал оставил букву, которая состояла всего из двух – длинной и короткой. Длинную он успел выложить, еще оставаясь в угасающем сознании. Короткую выкладывал в мутном тошнотном тумане, уже не понимая, что делает. Сознания не было. Двигалось тело. Воля. Он так и упал с камнем в руке. Пашка едва смог перетащить Роджера с солнцепека в тень. Эти двадцать метров, упираясь ногами в невесомую пудру мелкого песка, Пашка тащил своего друга, казалось, полжизни. Остатки морской воды из бутылки он вылил Витьке на лицо. Веки дернулись. «Жив…»

Обидно было умереть в двух шагах от людей. Но до них ни докричаться, ни подать сигнал. В каких-то двух километрах от них плавали белые треугольники парусников, виднелся соседний остров, откуда дважды взлетали воздушные лайнеры. Плыть туда не было сил. Течение или утаскивало в открытое море, где верная смерть, или кругами выталкивало на берег. Накатывающиеся волны сбивали с ног. Истерзанную плоть резали в кровь острые, как бритва, окаменевшие кораллы.

Мир продолжал жить, даже не замечая угасания какой-то его части. Совсем рядом. Под боком…

…Едва живые Пашка, Валентина и Витька Рогожин сидели на песке и жадно пили воду в тени вертолета. К ним подошел разозленный чем-то представитель службы спасения с зеленым чемоданом, на котором красовался ярко-красный крест в белом круге.

– Какая русская сволочь написала здесь слово «НЕГР»?

– Почему сразу сволочь? И где ты тут видишь негра? – Осипшим полушепотом поинтересовался Витька, еще толком не соображая, о чем идет речь. Он пытался понять это, глядя в упор на негодующего, ярко выраженного представителя африканского континента. Ясность сознания к нему еще полностью не вернулась.

– А где ты тут не видишь негра? – В свою очередь стал напирать на Витьку чернокожий медбрат. Он продолжал тыкать рукой в надпись. Оба вслушались в сказанное, почти синхронно определились: «Ну, да…»

Роджер с великим трудом поднялся и, наконец, удосужился взглянуть на то, что он с таким трудом, из последних сил, выкладывал камнями, пока не вырубился. Там и в самом деле огромными буквами было написано «НЕГР». Какое-то время думал, как такое могло произойти. Кажется, понял.

– Сейчас переключим раскладку на латиницу.

Роджер перенес верхнюю линию в букве «Г» вниз. Тут же получилось то, что он и задумывал: «HELP».

– Готово! Люди помощи просили, а ты «сволочь, сволочь»!.. Кстати, откуда так хорошо знаешь русский? Шпаришь почти без акцента.

– Первый мед имени Сеченова заканчивал в Москве.

– Сюда-то каким боком занесло?

– Женился на местной. Кстати, если бы не твоя ошибка, хм, в «раскладке», то пролетели бы мимо – мало ли тут придурков шарится по островам. Мы конкретно искали русских, тут уж мимо не пролетишь, увидев такое! У нас даже в Москве за такое слово морду били.

– Правильно делали. В нашем случае нельзя – ты давал клятву Гиппократа. А там, если помнишь – «Не навреди!»

– Нет там такого, не придумывай. К тому же давно никто не присягает Гиппократу. Я давал «Клятву врача Российской Федерации» вместе с вашими.

– Ух, ты! И чего там?

– Помню только главное: «Получая высокое звание врача и приступая к профессиональной деятельности, я торжественно клянусь: быть всегда готовым оказать медицинскую помощь, хранить врачебную тайну, внимательно и заботливо относиться к пациенту, действовать исключительно в его интересах независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств».

– Ну вот, а ты «русская сволочь, русская сволочь!» Сам-то кто, если с нашими принимал, клятвоотступник?

– Я из Намибии. Ладно, давай глюкозу вколю, пора тебя на ноги ставить. Не дай бог, как это… дуба дашь. Премиальных лишишь. За живых обещали дать больше. Хм, земеля… А это кто? Там в кустах разлагается?

– Жив? – В Витькином вопросе сейчас было мало интереса, так, для поддержания жизненных сил и разговора.

– Скорее мертв, чем жив. С такой дыркой в башке если и жил, то не более получасу. Так кто он?

– Злодей! А кто уж он там – вам решать. То, что это сволочь – определенно. Как и то, что нерусская.

– Злопамятный ты! Обидчивый!

– Справедливый…

– Ладно, кому надо разберутся. Что он в кустах делает?

– Убрали с глаз долой, Валентина у нас барышня впечатлительная.

– Из помпового ружья кто палил?

– Все по очереди. Мы финальные, иначе бы не отстали. Они поэтому и свалили.

– Мы береговой службе сообщили, те уже прочесывают воду в пределах границы. Дали вы тут шороху! Жили без вас, забот не знали…

– Ага, мы! Как же!

– Там, где русские, всегда «покой нам только снится».

– Надо же, и классику знает!

– Девочка в Москве была – филолог… Мой совет – к ружью вы не прикасались. Знать ничего не знаете. Только отобрали его у этого, – врач кивнул на кусты, – И всё. Пусть разбираются со злодеями. Вы – жертвы!

– Нет, блин, мы заезжие работорговцы-любители! На гастролях тут у вас!..

– Ожил! О, как руками размахался. Раз так, залезайте в вертолет. Если сможете…

Прочесывание службой береговой охраны морской акватории вокруг Бермудов ничего не дало. Скоростная фешенебельная океанская яхта, которая была зафиксирована радарами у кромки трехмильной зоны, сначала ушла в глубокие нейтральные воды, оттуда в неизвестном направлении. На этом полномочия морских пограничников Бермудов, к их радости, закончились. Далее пусть разбирается и вкалывает Интерпол…

Первый же осмотр трупа показал, что отпечатки пальцев этого «угомонившегося» давно находятся в базе Интерпола. Это был матерый наемник. На нем висело участие в ограблениях, в наркоторговле, в торговле оружием и даже в разбойных нападениях на торговые суда. Татуировка на плече сообщала, что он принадлежал и к известной международной группировке, торгующей людьми. Возраст матерого бандита был на излете, он промышлял всем, что попадалось под его состарившуюся руку…

Глава пятьдесят шестая

Дядя Валентины был задержан спустя неделю в Пуэрто-Рико. Интерпол свое дело знает. И неплохо. На первом же допросе итальянский дядя рассказал, что задолжал крупную сумму своим кредиторам. Отдать не было никакой возможности. Те ждать не желали. Нужно было искать варианты. Они нашлись…

Месяц назад на «Норвежском прорыве» отдыхал один богатый представитель арабского мира. Очень богатый! У него сын на выданье. Отец присматривал ему невесту. Увидев Валентину, взалкал, начал придумывать варианты переезда красивой итальянки в будущий гарем. Закинул удочку через третьих лиц – получил отказ. При личной встрече едва не получил по физиономии – Валентина не терпела фамильярность ни в каком ее проявлении. Райские сады Семирамиды не прельстили чемпионку Италии по спортивным танцам. Как и не было желания стать наложницей за обещанные сокровища Шамаханской царицы. Стареющий магнат решил обзавестись любовницей, коль уж узы брака с его сыном ей не интересны.

Бесцеремонное хватание за руки вывело Валентину из себя. Богатый араб увидел перед собой разъяренную тигрицу. Это его только раззадорило…

Мысль была проста, как десять копеек. Выкрасть ее и доставить в одну из стран Ближнего Востока. Для этого существовали специальные люди, профессионально промышлявшие этим. В США это сделать было затруднительно. А вот на прожаренных солнцем курортных Бермудах – вполне. Нейтральные воды совсем недалеко от берега. До ближайших стран больше тысячи километров – ищи потом ветра в поле, точнее, в море. Тут-то дядя и пригодился…

Валентина напряглась, когда увидела выражение лица своего родственника, прибыв на яхту. Она почти все сразу поняла, слушая сладкие вкрадчивые речи хозяина судна, который пока был вежлив, тонок, предупредителен, красноречив и щедр на обещания, расписывая перспективы ее жизни где-то там…

Как выкрутиться из этой ситуации, она не понимала. Ее дядя был не более чем приманкой, а она живым товаром. За это ему посулили закрыть все долги плюс кругленькую сумму сверху. Он ее, по сути, продал. И предал… Если бы не ее русские друзья…

Мобильная связь и интернет в современном мире творят чудеса. В несколько дней все уже знали о приключениях этой троицы. В местной газете появилась подробная статья о битве с бандитами. Телевизионные новости Бермудов тоже взорвали сонную размеренную жизнь островов. Это вам не мелкие полудетские разборки местных банд друг с другом. Тут бандитизм мирового масштаба! И где – у нас! В кои-то веки! Аллилуйя!..

Народ повалил на Бермуды всё увидеть своими глазами, так сказать, приобщиться. Новости, обросшие сплетнями, облетели и «Норвежский прорыв». Только и было разговоров. «Ах, как романтично! Вот это приключение!» Люди ломанулись приобретать туры с требованием – только на это судно! Чтобы походить по тем же палубам, подышать тем же воздухом, что и эти герои. А еще лучше – пожить в их каютах. Им с удовольствием продавали самые дорогие, которых оказалось много больше, чем тех самых героев. Никто даже не обращал на это внимание. Ажиотаж – двигатель торговли. Бизнес – есть бизнес!..

Павел Жарких, Виктор Рогожин и Валентина Виторелли встретились с представителем компании, которая заключала с ними контракт как с артистами. Вся эта история невольно сделала рекламу компании. Народ повалил за круизными турами, как за горячими пирожками в голодный год.

…Солидный человек сидел за столом, разложив бумаги. Вид его был серьезным и хмурым.

– Из-за вас едва не развалились два шоу. Мы на вас рассчитывали, как на мастеров, а вы…

– Но мы же не…

– Не перебивайте, когда с вами говорит старший! – Тот повысил голос.

Витька набрал в легкие воздуха, готовый взорваться и начать высказывать все, что он думает об этой судоходной компании и ее представителе. Заодно коснуться того, что им пришлось пережить. Пашка вовремя почувствовал начинавшиеся подземные толчки перед извержением вулкана и последующего излияния раскаленной лавы. Пару раз он это уже видел. Витька был в такие минуты неукротим. Тогда, в тульском баре, летали не только самовары, но и барные стулья, столики, сидевшие за столиками и даже не сидевшие. Всего-то за одно неприличное слово в адрес Витькиной девушки. Еще раз Пашке видеть подобное не хотелось.

Жара незаметно толкнул Роджера в бок. Витька выдохнул, задышал ровнее.

Говоривший сурово отчеканивал каждое последующее слово, будто вбивал их в головы слушающих.

– Вы, согласно правилам и уставу нашей судоходной компании, уволены. И это не обсуждается! – Воображаемый молоток судьи ударил по столу. – Кончено! Гасите свечи!..

Витька заерзал и снова прерывисто задышал. Еще один чувствительный толчок в бок вернул его дыхание на место.

Пауза затянулась. МХАТ приехал на гастроли…

– Обсуждается только одно… Вы готовы подписать новые контракты и немедленно приступить к работе на иных условиях? – Глаза только что осудившего их на вечные муки, каторгу, расстрел и изгнание из корабельного ада-рая хитро сверкнули из-под опущенных век.

– Вам предлагается теперь пассажирский статус со всеми полагающимися привилегиями, как если бы вы купили тур: каюты повышенного класса, неограниченное передвижение по лайнеру, посещение любых его территорий, кроме прежних (тут представитель хмыкнул. Тем самым дав понять, кем они были до сего момента. А были они в статусе обслуги – «crew» (как они в шутку переводили и сами себя называли – трюмные крысы)).

– К тому же за выступления вам будут платить другие деньги. Совсем другие!

Он не сдержался, радостно засмеялся, потирая руки. А? Каков он?! Как он сыграл сей драматический эпизод, который чуть было не довел сидевших напротив него до белого каления! Сейчас великий Станиславский аплодировал бы ему стоя, восклицая: «Верю! Верю!!!..»

Пашка Жарких, Витька Рогожин, Валентина Виторелли уже на следующий день были переведены из своего прежнего статуса в статус пассажирский. Каюты у них теперь были не просто с широченными окнами, но даже с балконными террасами. Они выбрались из своих могил, из преисподней, и переселились в рай. Впереди их ждал финальный месяц счастья!..

Когда они появлялись на подмостках своих шоу, зал взрывался аплодисментами и не смолкал долгое время, ломая стройность спектакля. «Это они! Они!» – неслось по рядам. Если бы была возможность, их затискали бы в объятиях. Каждому хотелось прикоснуться к тайне, к героизму суперменов, полубогов! Их история обрастала все новыми и новыми придуманными подробностями. Появлялись все новые и новые рассказчики и теперь уже даже свидетели, которые готовы были поклясться, что все это было именно так – своими глазами видели, были на том самом месте!

Наши герои, оказывается, сражались с несметной бандой работорговцев, половину которых отправили на тот свет. «У этой девушки, видите, повязка на руке – ранение! В нее стреляли, она отстреливалась. Ее ранили, пулей, навылет. Это именно мой доктор оказывал ей первую помощь! Она мужественная! Другая бы в госпитале валялась или в обмороке, а эта вон – танцует! Да еще как!..»

Ходить по палубам не было никакой возможности. Их подкарауливали на каждом углу, преследовали. Всем хотелось поговорить, задать вопросы, просто дотронуться. А если повезет, то и взять автограф.

Еду пришлось заказывать в каюты. Слава Богу, бесплатно. Компания, понимая пикантность момента, пошла на это. Мало того, каждому выделила по охраннику, чтобы хоть как-то добираться до сценических площадок.

Это было заточение, которое мало чем отличалось от проживания в старых условиях. Тогда им узко жилось, но широко дышалось. Теперь же они имели безмерные просторы для тела и «могилы» для души. Какие там закаты на пятнадцатой палубе!..

Пашку утешало, что Валентина находилась с ним днем и ночью. Их медовый месяц был в разгаре…

Со временем ажиотаж спал. Вчерашние герои, наконец, могли выдохнуть и жить, как захочется. До окончания контракта оставалось совсем чуть-чуть…

Глава пятьдесят седьмая

Эту ночь Валентина с Пашкой решили посвятить прощанию с лайнером. Здесь за эти полгода многое произошло. Они пережили страшный шторм, о мощи которого простые смертные даже не имеют представления. Они осилили невероятные физические нагрузки, работая по два шоу в день. Остается загадкой, откуда все это время артисты брали силы, вдохновение, выходя на сцену, словно впервые. Только им было ведомо, как они выгрызали оставшиеся крохи из недр сознания, сжигая себя, потому что в организме эти запасы давно иссякли.

Они пережили всплеск чувств. Зашкаливающих, безумных, давно желаемых. Выжили в схватке с бандитами. Едва не умерли от жажды на опаленном солнцем острове. За это время столько всего произошло!..

В который раз открылась давно известная человечеству истина: Время – самое быстрое, что есть из известного людям. Ничто не сопоставимо с ним. Даже скорость света – ничтожно мала в сравнении с хронометром Творца.

Дни, часы, секунды – придумало человечество. На самом деле Время ничем не измеришь. Разве что – памятью.

То, чему, казалось, не будет конца, совсем скоро перестает существовать, как ежедневная томительная данность…

Пашка с Валентиной прошлись по коридорам, где они еще недавно жили в статусе «трюмных крыс». Их каюты заняты другими «crew». На бывшей двери каюты Рогожина не было плаката «Веселого Роджера». Там скучно блестел отполированным алюминием номер персональной «могилы».

Не было теперь лихой вывески и на новом месте пристанища пирата любви. Он снял ее на второй день, когда понял, что это конкретное приглашение для знакомства с теми, кто искал с ним встреч и от кого он, как раз, пытался спрятаться. Рогожин наполучал столько приглашений на ужины, раздал столько автографов, что этого хватило бы на всех артистов, обслуживающих круиз! Слава Богу, все в прошлом…

Пашка с Валентиной побывали на своей любимой пятнадцатой палубе. Налюбовались звездами, нацеловались до цвета губ спелой малины. Неожиданно пришла мысль пробраться на нос корабля или, как говорят моряки, – на бак.

Они долго плутали в лабиринтах переходов. Пашка вспоминал свою первую прогулку по палубам, когда на корабле еще не было людей. По памяти отыскал выход на нос корабля, где располагалась вертолетная площадка. Дверь была не закрыта…

…Поблескивающие леерные ограждения упирались им в грудь. Ветер трепал волосы. Пахло чем-то весенним, невероятно волнующим, зовущим! Под ними чернела бездна. Впереди была только светящаяся серебристая гладь океана.

Пашка прижался к спине Валентины. Провел руками по ее рукам. Их кисти соединились. Он поднял их руки в крест. Сейчас Пашка ощущал каждый рельеф тела Валентины. Оно вибрировало, трепетало. Их тела стали чем-то единым – плотью в плоть. Сутью в суть…

– Раскрой руки. Распахни сердце. А теперь лети! Как спаниель.

– Как кто?

– Неважно. Лети! Догоняй!..

Над океаном вставала полная луна. Величественная, загадочная. Невероятно яркая и огромная. Она простирала к носу корабля серебристую дорожку, словно протягивала руку, указывала путь, по которому им предстояло пройти. Это было благословением мироздания…

…Они скользили по лунной дорожке, летели по морской глади навстречу светилу со скоростью двадцать пять узлов в час. Нет ничего крепче и надежней морского узла. Эти узлы сейчас вязались сами собой. Сплетались. В канат судьбы…

Они оторвались от палубы. Сами не заметили, как медленно воспарили. Или им так показалось. Поблескивающие никелем леера вдруг стали ниже. Это была левитация! Самая настоящая!..

Они парили всего десяток секунд. Ровно до тех пор, пока не осознали, что парят. Было, не было – они не вдумывались. Сейчас, в эти мгновения, логика и рассуждения отсутствовали. Были только ощущения. На уровне первобытности.

Это незнакомое доселе чувство легкости, невесомости и величия момента вошло в их плоть и душу. Страха не было. Был невероятный восторг от единения с океаном, Бермудским треугольником, безусловно живой планетой! Мирозданием! И улыбающимся Богом…

С мостика их заметили не сразу. До рассвета еще было несколько часов. Луна светила в глаза. Океан мерцал мириадами звезд. Лайнер неторопливо проходил зону Бермудского треугольника. Двое на носу корабля смотрелись на фоне луны контрастными черными силуэтами. Луна их прятала, укрывала от лишних глаз.

Капитан круизного лайнера, немолодой человек, любил проводить ночи на мостике. Он уже собирался уходить, взглянул на часы и напоследок, для порядка, в свой мощный бинокль. Осмотрел море, играющее лунными всполохами, и, отнимая от глаз окуляры, вдруг что-то заметил. Глянул, чертыхнулся.

– Та-ак! Опять эти русский Ромео и итальянская Джульетта! Нет, вы только посмотрите! Они думают, что они на «Титанике»?

Старпом направил вахтенный бинокль в сторону жеста капитана.

– Хм! Ну да – сцена из фильма. Один в один Джек Доусон и Роза Дьюитт… «Му heart will go on…» – стал напевать помощник.

– Прекратите! Вы далеко не Селин Дион! И сообщите этим, что они тоже не Леонардо Ди Каприо и не Кейт Уинслет, при всем к ним уважении. Всему есть предел! Можете добавить – я не Джеймс Кэмерон! Я кино не снимаю. Я снимаю с корабля, к чертовой матери, за подобное! Мне только ЧП не хватает с купающимися за бортом! Сообщите секьюрити!..

Корабельная полиция с улыбками составила протокол нарушения и отпустила с миром Пашку с Валентиной встречать новый день. До окончания круизного контракта оставались считанные дни…

Глава пятьдесят восьмая

После долгих уговоров капитан «Norwegian Breakaway» все же позволил на два часа предоставить верхнюю палубу исключительно для «Crew party». Обычно участники всех шоу на круизных лайнерах отмечали окончание контрактов в ресторанах. Пятнадцатую открытую прогулочную палубу капитан, скрепя сердце, позволил перекрыть впервые. Сегодня тут собрались исключительно танцоры из интернационального американского шоу «Burn the floor» и артисты «Jungle fantasy» цирковой сборной мира.

Из корабельных динамиков звучала музыка, слышались возбужденные голоса, звон бокалов. Аквамарин горизонта едва заметно покачивался. Алел закат. От него к кораблю бежала серебряная дорожка, играющая розовой чешуей. Солнце в очередной раз медленно утопало в объятиях океана, а Пашка, который столько ждал появления зеленого луча, тонул в изумруде глаз Валентины, подсвеченных закатным солнцем…

– Что там у нас наверху? – Капитан обратился к помощнику. Тот глянул на мониторы видеокамер.

– Танцуют. Ромео с Джульеттой. Остальные смотрят. Я бы тоже не рискнул танцевать рядом с ними. Взгляните!

Капитан как-то странно улыбнулся. Это больше напоминало гримасу, нежели улыбку. Он много лет и миль отходил по морям и океанам. Был замкнут, суров и ко многим вещам давно равнодушен. Ничего кроме моря его давно не трогало. «Хм, Ромео и Джульетта…» Из тысячи тысяч виденных им пассажиров этих он наверняка запомнит. Было в них что-то… То, чего он так и не встретил в своей жизни…

– Передай, пусть поставят им «Feelings».

– Понятно…

– Ничего тебе не понятно! – Капитан сурово посмотрел на старпома. – И никогда не поймешь…

Компания веселящихся прижалась к парапетам и с любопытством, не без зависти, смотрела на танцующую пару. В центре палубы скользили только Валентина и Пашка. Никто не посмел нарушить их прощальный танец. Все знали, что завтра всем расставаться в порту. Пара танцевала румбу. Русский артист цирка Павел Жарких и итальянская профессиональная танцовщица Валентина Виторелли признавались друг другу в любви языком совершенных тел. Чувственный Даниэле тихо пускал слезы, промокая их пальчиками под глазами. Он плакал то ли от умиления, то ли от того, что у Валентины появился достойный партнер. Мужчина. Настоящий! С хорошей, добротной танцевальной школой. Танцующие сливались в едином ритме без заученности. По наитию. По однородности своей природы. Они на ходу придумывали собственные движения, которых до этого не было в арсенале бальников. Руки – вот что сейчас было доминантой их танцевального диалога. И глаза… Руки скользили по бедрам, спинам, щекам. Валентина купала Пашку в зелени глаз и соцветии слов любви древнего языка, родины великих поэтов, музыкантов и художников. Пашка шептал в ответ… Их губы сомкнулись. Они замерли под неистовые аплодисменты и свист.

– Паша! Жара! Дай им жару! Сожги им пол!.. – Послышался выкрик Рогожина.

В прощальных всполохах заходящего солнца, словно благословляя, на мгновение вспыхнул зеленый луч. Пашка и Валентина даже не заметили этого, так и не узнав, что спустя почти полтора века повторили ситуацию Оливера Синклера и Хелины Кэмпбелл – героев романа Жюля Верна…

Пашка краем глаза заметил говорящего по телефону филиппинца. «Ага! Связь есть!» Он набрал мать.

В трубке, с сонной хрипотцой, зазвучал радостный голос.

– Пух! А мы уже легли… Ну что, сынок, с окончанием? О-о! У вас там музыка! Гуляете? Что ты молчишь, алё!..

– Мама! Я счастлив! У нее невероятно зеленые глаза!

– Пашка! Ты пьян?

– Наверное! Секунду, ма! – Пашка протянул телефон Валентине.

– Mamma! Adesso sei anche mia madre! Amo Pasha. Lo amo moltissimo! Sono felice!..

Светлана вся сжалась. Она где-то уже слышала в своей жизни этот голос, эту тембровку, манеру по-кошачьи певуче растягивать слова, пусть незнакомые, итальянские, переливающиеся, как прохладный ручей через нагретые солнцем перекаты. Эти слова, полные любви, были понятны без переводчика. Голос… Где? Кто?.. И вдруг Светлану словно обожгло…

– Мама! Я люблю ее! Слышишь? Люблю!

– Сынок! Как ее зовут? – Она почти не сомневалась в том, что сейчас услышит. Так, конечно, не бывает, но… так бывает.

– Валентина! Валентина Виторелли! Она итальянка.

– Валентина… – Прошептала мама Пашки, словно пытаясь запомнить.

– Мама! Мы скоро прилетим!

– Валентина… Что ж, красивое имя…

На другом конце Земли в трубке раздался дружный смех, снова зазвучала музыка, молодые голоса. Там жизнь била ключом.

Земля лихим цирковым акробатом сделала в мироздании оборот. Песочные часы перевернулись…

– …Дядь Жень! Извините, что так поздно! Нас с окончанием!

В трубке радостно заурчало. Пашка включил громкую связь, чтобы лучше было слышно.

– Пашка! Жарище! Я тебе нарисовал «Зеленый луч». Теперь ты его будешь видеть каждый день!

– Дядь Жень! Оказывается, спаниели в самом деле летают! Вы правы! Я теперь это точно знаю…

Content

Владимир Кулаков
Песочные часы арены

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая