Екатерина Звонцова

Чудо, тайна и авторитет

POPcorn Books

Москва

© Екатерина Звонцова, 2021

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2024

Cover art by Kelly Chong © 2023

* * *

Соне и всем ее бешеным собакам

Мой принц, безумцы правду знают;

Что жизнь похитит, смерть вернет;

Предателей не выбирают;

А крик слышнее в Рождество.

Франсуа Вийон, «Баллада пословиц»

Пролог

То, чего не видят

Он крепко-крепко смыкал ресницы, чтобы не защипало в глазах, и думал о чистой рубашке, что поутру оставила на кровати матушка. Стоять согнувшись уже устал, но не нюнил, не ерзал, терпел: вода лилась нежнее парного молока, пахла мыльной розовой негой, а сестрица щадила волосы — ни пряди еще не дернули ловкие пальцы, ни кусочка кожи не оцарапали ногти. Будто не моет, а гладит; будто не с головой дело имеет, а с каким сокровищем. Старается. Разве можно тут роптать и рюмиться?

Сестрица напевала «Шарф голубой», снова и снова — может, сетовала, а может, просто занимала скучающие мысли, пока руки прядут влажный шелк чужих волос. Он слушал. Ему нравился сестрицын голос-колокольчик, какими бы простыми словами он ни звенел. Ему нравилось, что она вот так, рядом, и только для него поет тоненьким, почти заговорщицким полушепотом:

В Москве проживала блондинка,

На Сретенке, в доме шестом,

Была хороша как картинка,

И нежная очень притом…[1]

Лилась и лилась вода в кружеве пены, падала и падала в лунно-оловянную глубь старого таза; легчала и легчала голова. Ему всегда верилось: мытье — вроде цыганской ворожбы; наверное, оно хорошо не только от грязи, но и от всякой там порчи. Неспроста недобрые люди плохо пахнут и обходят сторонкой баню. Неспроста мыло — душистые, точно сваренные из чистых цветочно-овощных запахов «шаромы» и «огурцы»[2], — такое дорогое. Неспроста омывают покойников, прежде чем укутать в саван. И неспроста мыться он сегодня будет дважды: еще вечером, тоже в парной воде. Наверное. Если, конечно, выйдет, — как он подумал, едва увидев белую, хрусткую от чистоты, отороченную кружевом рубашку в матушкиных дрожащих руках.

«Тебе бы волосики помыть… и вот это тебе на потом. Новая…»

Ах! Крутится, вертится шарф голубой,

Крутится, вертится над головой,

Крутится, вертится, хочет упасть.

Кавалер барышню хочет украсть.

Больше всего ему нравилось сестрицыно «Ах!», от которого розовый рот округлялся и оживлялся улыбкой, и нравилось еще воображать, как он вырастет — и купит ей шарф из лучшей кисеи. Будет этот шарф нежным, как мыльная пена, и легким, чтоб взаправду концы от ветра летали, и красивым — может, даже с тонкой серебристой отделкой. Хорошая ведь сестрица, заслуживает десяти шарфов. Вот, возится с ним… а он и рад, правда, еще вспоминает давнее: как с матушкой они омывали папеньку. Папеньке сестрица тоже тогда мыла волосы, желтоватые и жидкие, и так же бережно, и потом расчесывала. Разве что с губ ее слетали другие слова — тихое, заунывное Трисвятое, перемежавшееся всхлипами. Но много с того дня прошло, почему вдруг ожило в памяти?

Он все-таки мотнул слегка головой, надеясь, что забудется. И исчезли из памяти темная квартира, где давно живет другая семья; и жалкая лампа, умирающая вслед за папенькой; и мыльный запах — иной, дегтярный. Раздалось над ухом ласковое: «Скоро, скоро уже все, потерпи, светик». Он впился в край таза крепче и открыл глаза. Их защипало, но он даже не смаргивал слез. Задвоились, задрожали пенные кружева, и очень захотелось сунуть в воду руку, взбаламутить их со всей силы, порвать в клочья. Но пора было распрямляться, а кружева медленно таяли сами, оставляя лишь белую муть.

— Таких прехорошеньких ручек, — запела сестрица, уже аккуратно вытирая ему голову кусачим полотенцем, — не видел на свете никто. Ходил к ней кудрявый поручик в нарядном и светлом пальто…

Он не выдержал, засмеялся, боднул ее руки: пусть уберет противное полотенце! Спросил, когда заделался в поручики тот, кто к ней ходит, почему пальто не светлое и вообще нет там никакого пальто, а вечно непонятно что. Она надулась, щелкнула его по носу и пробурчала: «Мал ты рассуждать», но тут же сама о свои слова споткнулась, сникла, прикусила губы и все к тому же носу прижалась отчаянным поцелуем. Обняла так нежно, будто решила укачать, запела тише — снова про шарф, барышню, улицу. Он слушал. Сестрица пахла табаком, мускусом, золой и морозом, хотя на площади еще не была. От огневицы[3], возле которой они притулились на полу, в любимом закутке меж ней и стенкой, тянуло сытым бодрым теплом: печку щедро накормили щепками, но не настолько, чтобы жалила и щипалась.

Но вскоре то счастье пропало

На самый ужасный манер.

Поручику стряпка сказала,

Что «стал к ней ходить анжанер».

Сестрица продолжала нехитрый рассказ, а он сидел, положив голову ей на плечо, и глядел на рубашку, свесившую с кровати кружевной рукав-хвост. Была она словно неживой зверек, может, снежная змея. Не шевелилась, зато глядела, безглазо, но пристально. Ждала его, напоминая: «Мое кружево не ис-стает, мое кружево не пор-веш-шь». А он, слушая про шарф, барышню и улицу, вспоминал теперь отчего-то странный свой предутренний сон.

Снились ему сегодня трое, разные, и не одновременно, а один за другим. Сначала молодой мужчина в голубом хитоне — смуглый, длиннопрядый, с неряшливой русой бороденкой, — грустно и ласково взирал ясными серо-небесными глазами из-за тюремной решетки. Он не просил: «Освободи меня», но сердце плакало, и надрывалось, и стремилось прочь — за ключом в неизвестно чьем кармане. Но ключ не нашелся, и узник исчез вместе с темным своим казематом. Потом тощий, оборванный, желтолицый юноша с темным взором, не чародейским, но больным, горько плакал, сидя посреди серой улицы и обнимая издыхающую лошаденку; подле колен его лежал окровавленный топор. Он не просил: «Утешь меня», но ему, горемыке, хотелось отдать карманный молитвослов с перламутровым обрезом, тот, который принес на день ангела сестрицын кавалер. Но книжицы не было, и юноша пропал со своей улицей, и лошаденкой, и топором. И наконец величественный, прекрасный, посеребренный сединой и страданием мужчина лежал в изодранном зелено-золотом мундире, на окровавленной подушке, и сомкнуты были его тяжелые веки, и сложены на груди ухоженные ладони. Дышал он хрипло, со свистом и страшным бульканьем, потом и вовсе перестал. Ног ниже колен у него не было — сплошь ошметки, осколки, рванье. Он не просил: «Воскреси меня», но сами хлынули из глаз горячие слезы, и захотелось упасть рядом, и лепетать заплетающимся языком: «Вернись, вернись!»… но залепетать не вышло, и мертвеца скрыло дымчатое марево тумана, и оборвался сон.

Поручик на скетинг-ринге

Увидел блондинку в окне.

Он к ней подошел и красотке

Хватил кулаком по спине.

Не раз он слышал эту песню: прицепилась к Москве хуже репьев, пели ее на улицах все, кому не лень. Но впервые он, стыдясь своего невежества, спросил осторожно у сестрицы, что такое скетинг-ринг, где это, что там делают. Она прервалась, вздохнула тихонько и ответила:

— Там богатые господа катаются на коньках с колесиками, быстро-быстро.

— Как на рысаках? Так, что ветер в ушах? — удивился он.

— Быстрее даже. И музыка там, и сладкую воду подают.

Он затрепетал; готов был уже выпалить, как это здорово — коньки с колесиками и сладкая вода, и вот бы ему тоже побывать там и попробовать, и хорошо бы с сестрицей, вместе, за руку… Но слова «богатые господа» предостерегающе зашипели на него, как сердитые гуси из крестьянской подворотни: «Не с-смей, не с-смей ее печалить, не с-смей напоминать». И он просто кивнул, пробормотал так же тихо: «Здорово как…» — и покорно сел попрямее, чтобы сестрица могла расчесать его подсохшие локоны.

— Мне бы уйти, светик мой, — сказала она, орудуя уже деревянным гребешком с выжженными рябиновыми ягодами. — Ждут меня, вчера-то не свиделись…

Он предчувствовал, что она это скажет, поэтому оказался готов. Как ее не понять? Ответил быстро, шутливо, чтобы спрятать обиду и печаль:

— Ходил к ней кудрявый пору-учик в нарядном и светлом пальто-о… — И сестрица, конечно же, дернула его за прядь, но затем продолжила причесывать медленно, бережно, склоняясь иногда, чтобы поцеловать то в щеку, то в ухо, горячо и благодарно.

— Я вернусь, — как заклинание, повторяла она. — Обязательно вернусь, скоро-скоро, принесу тебе что-нибудь…

Он молчал или отвечал невпопад: снова думал о сне, о троих. Жалко ему их было очень, пусть и не существовало никого, лишь вымыслы. Различимые такие, живые были у них лица; понятная такая, настоящая боль. Вот бы поговорить хоть с одним, с любым. Наверное, и они бы его поняли, и пожалели бы, а может, даже бы и спасли. Хотя, может, наоборот, нахмурились бы с усталым пренебрежением: «От чего спасать тебя? От розового мыла? От белой рубашки? Что тебе не живется, раз все не просто так и не навсегда?» А он потупил бы глаза и, наверное, покраснел бы от стыда, потому что сам не знал ответа, ничего не знал, а думать много было страшно. Одно понимал: скорее бы снова вечер. Скорее бы помыться уже целиком. Оттереться простым дегтярным мылом от розового запаха. Тем самым, которое для мертвецов. Смог бы он все это сказать троим из сна? Может быть. А они бы…

Всегда так на свете бывает.

Окончился этот роман.

Мужчина от страсти пылает…

— Сестрица, — тихо прервал он, и гребешок замер в волосах. — Ты иди. Иди. А я матушку подожду. В постели пока полежу, почитаю те твои приключения про остров…

Она поцеловала его снова и, обняв сзади за шею, повторила:

— Я скоро, скоро вернусь, и будет у нас какой-нибудь праздничный обед, вот.

Он потерся подбородком о ее сухие бледные руки, и они соскользнули, забрали с собой тепло и покой. Сразу захотелось схватиться, удержать, выдохнуть жалобно: «Не оставляй…», но он смолчал. Сестрица, переодевшись потеплее и схватив заячий свой тулупчик, ускользнула из детской; только соломенная ее обережная куколка в ленточках и пятнистом платке осталась на подушке. Он же встал от огневицы, благодарно погладил остывающий ее бок и пошел к своей постели. Белая неживая змейка ждала.

Какой все-таки странный, но дивный сон — про троих. Кто же они, не ангелы ли? Замученные, страдающие, но все же ангелы: так было от них горько, но светло; так хотелось и их спасти, и чтобы они помогли чем-нибудь. Вдруг сумеют? Может, стоит хотя бы попробовать умолить их. Пока заперта дверь. Пока змейка свисает до пола так безвольно и беззлобно.

Первым он подумал о юноше, обнимавшем лошаденку. Тот казался таким несчастным и слабым, что просить его о многом было бы бесчестно. С него хватило бы и самого маленького, способного принести недолгую, но настоящую радость желания. Почему не…

«Отведи нас с сестрицей на скетинг-ринг».

Вторым он вспомнил величавого мертвеца с раздробленными ногами — наверное, много у него было силы и власти, пока кто-то не позавидовал, не обозлился, не поранил. И лицо его — каменное, гордое, истерзанное — казалось теплым, участливым. Встреться он в добром здравии, был бы, наверное, возмущен всем здесь. Всем-всем. И смог бы это поправить одним взмахом руки, одним приказом. Услышал бы…

«Забери нас и матушку из этого дома».

Последним вспомнил он молодого узника. Не преступником он был, точно нет: в ясных глазах — сострадание; изувеченные ладони в крови, но хитон чистый — точно не коснулся его ни один удар грязного кулака. Не походил он на того, кого пленили насильно; скорее сам ступил в темницу, просто чтобы обернуться потом к угнетателям, раскинуть руки и прошептать ласково-насмешливо: «Ну, вот он я, глядите на меня». Он светился силой и милостью. Он мог, наверное, выполнить любое желание, даже большое-большое, способное счастливее сделать весь мир. Но сил на такое не было. И самое заветное желание оставалось одно, маленькое, подлое.

«Пожалуйста, пусть в комнату войдет матушка. Матушка, а за ней сестрица. И никто, никто больше, никто».

Пусть белую рубашку с кружевом надевать больше не придется. Никогда.

1. K

Сущевская полицейская часть

1887 год, 24 декабря, вечер

Мать всегда говорила: «Светлые мысли летят на свет. Нужны они тебе — просто зажги свечу». Сегодня K. звал их что было сил, но они все не спешили. Тогда он решил, что чем более одиноким и крохотным будет свет, тем заметнее в вечерней кромешности, — как желтая искорка маяка в ночи всегда по-особенному заметна затерявшемуся кораблю.

Загасив масляные лампы, K. зажег на подоконнике тощенький огарок — к счастью, тот завалялся в ящике стола бог знает с каких времен, возможно, даже остался от предыдущего сыскного надзирателя[4]. Долго еще K. стоял у окна, наблюдая за новорожденной свечкой. Из какой-то щели малозаметно сквозило, отчего огонек дрожал, без конца возился, но гаснуть не гас. Он то поджимал лапки, поудобнее пристраиваясь на фитильке, то привставал на цыпочки, вглядываясь любопытно в морозную завесь, в высящиеся за ней зыбкие чернильные силуэты. Наглым золотым хохолком своим он словно напоминал всей Москве: горит, горит еще свет в полицейском участке. Сегодня же праздник, святой день, точнее, святая ночь, когда всем должно быть тепло и спокойно.

Горела свеча и теперь, когда K. от окна отошел, сел за стол, сложил поверх него сцепленные в замок руки, вытянул вперед. Глядел он в пустоту, куда-то в закуток под подоконником, на шныряющие там тени — то ли побеспокоенных сквозняком комьев пыли, то ли загулявшихся мышат. K. слушал тишину, мысленно, впрочем, нарушая ее: «Еще немного — и просто пойду домой. Немного — и домой. Домой…»

Часть стояла тихо, нежила в снегу желтоватое тело, не мешала инею рисовать на позвякивающих окнах кружевной иноземный лес. Осанистая, спровадившая в небытие не одно десятилетие, чрезвычайно солидная в глазах всех соседних улиц, Сущевка взирала вокруг сонно и снисходительно, показывая, что ей-то ни до каких обывательских праздников, цветных гирлянд и позолоченных мандаринов дела нет. Тут, кроме K., не было сейчас никого — разве что отогревался у фонаря на пожарной башне часовой, несчастливо выигравший худшую за год ночную смену в карты. Вольнохлебная агентура доложилась и разбежалась по кабакам и каморкам еще днем; сыщики сдали дела и разошлись — кто в седьмом, кто в восьмом часу. «С Рождеством Христовым!» — искренне проорал почти каждый; настроения царили самые хмельно-радужные: все-таки не зря в последние месяцы, вопреки обычной дурной традиции, кривая убийств и разбоев[5] по участку пошла резко вниз, господин Эфенбах[6] и высшее полицмейстерское начальство были весьма довольны. Людей премировали — кого рублями, кого дармовыми билетами в театр, кого даже поездками — и распустили до завтрашнего полудня, за редкими исключениями в виде самых несчастливцев вроде того часового. K. не относился к таким: не уходил сам, только тревожно повторял, как заклинание: «Еще немного — и просто пойду домой. Немного — и домой. Домой…»

С чего именно здесь? С чего вообще он решил жечь свечу, да сегодня? Ночь святая, но она же — самая темная в некоем мистическом смысле. Да, матушка?

R., как и часто, ушел последним, не столь давно. Когда он, по обыкновению, заглянул в кабинет попрощаться, свечи еще не было, но лампы уже не горели. K. сидел и думал, пытался понять, отчего же резвится гадливая колкость в груди и горле; отчего не тянет встать и начать собираться; отчего он вот так застыл и ждет, ждет ведь именно этих скрипучих, тяжеловатых, но осторожных шагов, медленно близящихся по коридору…

— Иван! — Дверь была открыта, и его просто окликнули, пару раз стукнув в створку. — А с чего это ты в таких потемках? Лампы пришли в негодность? Выписать нужно?

R., уже в плотном длинном плаще без меха, встал в проеме. Совсем не толстый, наоборот — сухопарый, зато очень высокий, он будто не вмещался там; осыпающиеся гипсовые откосы ему неумолимо мешали. Он немного сутулился, и поза эта резко расходилась с его чеканной выправкой. Как обычно, R. не улыбался, но по светлым глазам, глядящим приветливо и мягко из-под плавных ухоженных бровей, читалось: настроение у него неплохое, а бутыль коньяка под мышкой, явно даренная кем-то из благодарных просителей, скоро поднимет его еще немного.

— Нет, это терпит, я так, — ответил K. — Уходить собираюсь, вот уже и…

— Уходить, — сощурившись, R. кивнул на стопку бумаг, белеющую в сумерках. — Знаю я тебя. Совсем ты что-то не умеешь отдыхать, нельзя так…

Он пенял этим часто, а K. всегда кивал. Не слушать его — преждевременно седоватого, говорящего веско и вкрадчиво, устрашающего шрамом через щеку и неизменно мнящего себя не начальником, но родителем, — было невозможно, несмотря на то, что ему едва исполнилось тридцать два и разделяло их с K. всего пять лет. Трудно поверить, что, когда R. прислали на место проворовавшегося предшественника и поставили чиновником по особым поручениям над несколькими частями, включая Сущевку, K. скрипел зубами, писал-сжигал заявления то об отставке, то о переводе. Тогда он и видеть-то «новое лицо (харю, по замечаниям) из Петербурга» не желал, потому что сам метил на это место, думал — повысят. Потом увидел. И даже если бы не прискорбные обстоятельства, открывшиеся в первую же встречу, K. уже вряд ли покусился бы на столь вожделенную должность. R. часто заседал здесь, по соседству, и все жалобы, наветы и посягательства, которые сыпались на него из рога изобилия московской преступности, были хорошо заметны. Так навьючишься — вовсе для себя не поживешь, если не умеешь работать спустя рукава. К. не умел, а пожить хотел, и было чем. Остался подчиненным. По другой уже причине стискивал иногда зубы в тщетной надежде перетереть меж ними непроизносимое и неотступное. Обстоятельства. Их, проклятые.

— Скоро я пойду, — повторил он, взял бумаги и небрежно закинул в ящик, демонстрируя свой праздношатайный настрой.

— Невеста забудет, как ты выглядишь. — R. все же слабо улыбнулся; шрам, похожий на летящую птицу, дрогнул; глаза блеснули в темноте. — К ним ведь сегодня?..

— Надеюсь, что так. — K. тоже улыбнулся, как смог, и спросил то, о чем в принципе догадывался. — А вы что же, где празднуете?..

— Дома. — R. лениво качнулся с носков на пятки, точно падающая статуя; оперся длинной ладонью о дверной косяк; пошевелил пальцами, словно изумляясь, что они-то все же не каменные, движутся. — Один. Буду спать.

Семьи у него не было; к барышням он интереса не проявлял, сколько бы хозяйки балов ни подталкивали к нему в очередной вечер робеющих дочерей. Куда больше этого завидного жениха тянуло к ровесницам и особам старше, преимущественно вдовам, но и с ними он чаще углублялся в пространные беседы о политике и нравах, чем в пустой звонкий флирт. О нем со смесью недоумения, неодобрения и уважения говорили: мол, он спешит себя состарить — или уже состарился де факто, документы и имя ненастоящие, ну а моложавой внешности он достигает при помощи волшебных карлсбадских или тифлисских ванн. Так или иначе, хотя до балов, особенно полицмейстерских и литературных, R. был довольно большой охотник, обществами совсем легкомысленными он пренебрегал, не находя радости ни в игристом, ни в трепетных нимфах на выданье.

Сон в Рождественскую ночь в холостяцкой квартире на Неглинном проезде R., конечно, заслужил: поработал он в этом году на совесть; благодаря ему-то показатели и выправились, сгладились давние взяточные скандалы. Всех надзирателей он непреклонно проверял на честность; сыщиков и агентов перед наймом экзаменовал сам и с изощрением испытывал боем; раненых же при исполнении выхаживал на собственные средства, дабы не только выжили, но и сочли радостью и долгом вернуться на службу. Оно и верно: хороших подчиненных легче растить и холить, чем раз за разом искать заново, да и на душе так меньше вины. K. не раз замечал, как две несовместные вещи — прагматизм и сердечность — уживаются в этом сложном человеке, то мягком и предупредительном, то стремительно отступающем за завесу угрюмого тумана.

— А к нам… — Он запнулся, даже почувствовал, что краснеет, торопливо поправился: — К ним, к L., не хотите? Нелли, может, опять будет читать Байрона и Вийона в своих переводах; в прошлый раз вам, кажется, понравилось…

— …и прищеголяет вновь в мужском костюме? — R. уже не улыбался, но глядел так же тепло, лукаво. — Заметили, кстати, эту тенденцию? Столько появляется разных странных модников; никого уже не удивишь перьями на шляпе или открытой грудью, а вот высокие сапоги, сюртуки на девицах, красные парики или, к примеру…

Он запнулся; взгляд вмиг заволокся тучей. Голова склонилась к плечу, мраморно-белый лоб рассекли трещины. Пальцы еще раз проскребли задумчиво по дверному откосу, затем рука упала. R. помедлил, пожевал сероватые губы и, тихо вздохнув, бросил только:

— В общем, нет, наверное, Иван. На венчание, как решитесь, обязательно зови, и я приду. Да и в праздники, думаю, где-то увидимся; вы же, как я помню, тоже любите каток на Патриарших. Но сегодня едва ли, устал…

«Его не будет, — захотелось выпалить как можно скорее. — Никого не будет; не тревожьтесь; у них-то свой какой-нибудь бал». Но K. сказал лишь:

— Очень жаль. Но могу понять. На Патриаршие или в Зоосад, да, пойдем кататься…

Разумеется, у них будет свой бал, с каким-нибудь своим вольным переводчиком стихов, а может, и со, что называется, слоном напоказ — приглашенным писателем вроде молодого колкого Чехонте, как недавно. Граф будет звучно хохотать в обрамлении молодежи и жадно глядеть в оживленные лица, шутя, что глазами пьет освежающую кровь. Графиня — ходить как тень, задумчиво кивая каждому гостю и изредка позволяя себе нервную улыбку, полную предчувствия бури. Lize будет задирать нос-пуговку и делать вид, что ей дела нет ни до пустой бальной книжки, ни до прочих девиц, наслаждающихся фруктами и шампанским и смеющихся над крючковатой ее спиной. А он… вероятно, он вновь явится в таком облике. Костюмы его строго скроены, но пестрят узорами цыганских платков; черные кудри разделены пробором, но отросли до середины шеи; в ушах звенит золото — кольца, треугольники, монеты. Говорят, в нем играет дурная кровь; говорят, скоро это во что-нибудь выльется; говорят, жаль, ведь он — жгучий, медово-смуглый, с теплым бархатом голоса — потрясал бы свет в лучшем смысле, блистал бы, будоражил… если бы не вечный кровавый узор под манжетами, не сумрачные улыбки, не руки, в нервном омерзении отдергиваемые от любого почти касания.

Говорят.

Как найти мужество увидеть и еще чуть больше — спросить?

«Как вы? И для чего басмановщина-бесовщина, не от серой ли пустоты внутри?»

— Что же. Отчалю. — Но сначала R., наоборот, прошел в несколько размашистых шагов к столу и торжественно, с легким стуком водрузил на него бутылку. — Не скучай, Иван. Не засиживайся. И не иди к милой и к ее родителю с пустыми руками. От меня можешь передать всем им теплый привет. С Рождеством Христовым.

— С Рождеством.

Лицо захотелось спрятать в ладонях, отстраниться, лишь бы не глядели так ясно и по-доброму. Выражение вязалось с отвердевшими чертами и шрамом тяжелее, чем сутулость с офицерской осанкой.

R. кивнул, беглым движением пятерни зачесал назад волосы, устремившиеся было на покатый лоб, распрямился и вышел, не сказав более ни слова.

Не прошло и пяти минут, как K. зажег ту самую свечу на подоконнике. Постоял, посидел, а потом и лег грудью на стол, прижав к сомкнутым рукам пылающий лоб и проглотив немного злых, отчаянных слез.

«Светлые мысли летят на свет. Нужны они тебе — просто зажги свечу».

Зажги свечу, Ваня. Знай мать, что он зовет, кроме мыслей, — осудила бы, а может, и посмеялась: таки не крестьянка, не купчиха, особа из благородного пансиона, просвещенная и рациональная. Сказала бы: «Так то Бог, Вань, Он есть, а это…»

А этого всего не бывает. Еще немного — и он придет в себя. Задует пламя, пойдет домой переодеваться, быстренько схватит экипаж, ну а до Дмитровки недалеко. Там все хорошо, только нужно будет улыбаться, и ничего не выдавать, и на любой упрек в угрюмости прижиматься губами к прохладной щеке: «Ничего, Нелли, трудный день, сама знаешь. Вот пустят женщин в полицию, поработаешь с мое, тогда и будешь меня…»

Мысли были не светлыми, а тяжелыми, возились в мозгу, точно толстые свиньи в слишком мелкой луже. Но лицо обсыхало от слез, тело расслаблялось, разжималась понемногу и хватка на сердце. K. засыпал, и, как ни пытался сам себя разбудить, напомнить о бале и о костюме, вроде бы неглаженом, — все это более не казалось важным, да что там — даже и настоящим, так, сон над снежным оврагом…

Свеча задрожала. Окно распахнулось: его с силой толкнул ветер. Костлявой рукой огарок подхватили, точно сорванный в снегу цветок, и понесли к столу.

Совиный дом

10 лет назад

Дом — сливочно-белое подражание веронским палаццо — стоял в самом начале Каретного, в густой зелени лип и кленов. Стерегли его совы: грозные птицы поглядывали вниз с фасада, обнимали когтями высокие окна, расправляли крылья, точно силясь ими соприкоснуться и замкнуть особняк в зачарованный круг. В них часто всматривались с улицы, любопытные подходили и к воротам, чтобы увидеть получше. Совы ведь не девы-нимфы, не амуры и не пошлые Прометей с Гераклом. Белоснежные существа эти, вырезанные из камня с необычайной детальной искусностью, одним видом говорили: люди в доме обитают тоже незаурядные.

Граф и графиня D. жили словно супружеская чета, хотя четой не были. Связывало их нечто более глубинное и мистическое; напоминали они двуглавое односердечное создание, единое взглядами и помыслами. Волоокие, стройные, статные, они были близнецы — причем того загадочного подвида, который срастается в материнской утробе. После рождения пришлось разрубать их ударом ножа, стиснутого в суеверно дрожащей докторской руке. Но даже разрубленные, выросшие, разъехавшиеся по разным губерниям, они словно никуда друг от друга не девались и обречены были рано или поздно соединиться. Овдовели в один год: возлюбленный идальго графини погиб, спасая лошадей из горящей конюшни, а ангел-панночка, жена графа, из-за малокровия не вынесла родов. Вместе граф и графиня вернулись в семейное гнездо — почерневшие от горя, находящие тусклые улыбки лишь друг для друга. У графа осталась хотя бы дочь, крошка Lize — белокурая, хорошенькая лицом, вся в мать, только вот чахлая и вдобавок горбунья. У графини и такой отдушины не было, не успелось. «Бедная» — иначе ее не называли, как ни была она богата. Говорили, еще чуть-чуть — и горемычная наложит на себя руки.

Все изменил случай в одно светлое Рождество. В тот день, самолично приехав с пожертвованиями в любимую Троицу в Листах, графиня обнаружила на задворках ее, в обледенелом закутке внутреннего двора, цыганку. Несчастная к тому времени совсем закоченела и умерла, но на руках ее возился спеленутый в несколько шалей мальчик, едва года от роду. Смуглый, чернявый, он строго поглядел на склонившуюся графиню, а потом вдруг улыбнулся — и все было решено. Она выхватила ребенка из мертвых рук, понесла прочь, забыв о молитве, и увезла, чувствуя себя истинной преступницей. Впрочем, мальчика не хватились. Граф, пользуясь членством в благотворительных обществах, споро состряпал документы, подмазал формальности — и цыганенок стал законным сыном графини. Поддерживая скандальный поступок сестры, любящий брат, конечно, хватался за соломинку. И знал, что делал: ребенок спас ее раненое сердце так же, как Lize спасла сердце отца. Разъезжаться близнецы уже не стали; дом постепенно ожил и засверкал. D. полюбили гостей; все обустроили, украсили — и зажили, веселее с каждым годом.

Об их семейных превратностях говорили на удивление мало, сплетня о цыганенке быстро потеряла пикантную свежесть и перешла в разряд обыденности — возможно, из-за удивительного сходства приемыша с матерью и дядей. Подрастая, мальчик словно брал от графини и графа все больше знакомых их друзьям черт, внешних и внутренних. Как и граф, он был любопытен до наук; как и графиня — нежен и мягок. Его тянуло ко всему живому: цветам, голубям, приблудным котам и собакам, которым графиня позволяла жить в саду, а зимой — греться в летнем домике. Такой она была натурой, привечала всех: зверей, сирот, друзей покойного мужа. Тепло у нее находили и всевозможные голодные студенты, особенно — дети давних пансионных подруг.

Одним из таких и был Иван. Мать его жила в обнищавшем имении в Твери, а он изучал в Москве законы, рьяно мечтая о какой-нибудь — не обязательно, впрочем, юридической — карьере. Позорно беден он не был; сносно содержал себя; мыслить не мыслил о странных способах поправить положение, например стукнув топором чистенькую злобную старушонку. И все же в дом на Каретном, под совиную сень, он захаживал часто, каждые несколько дней, и, конечно, не пренебрегал приглашениями на вечера и балы, ставшие со временем регулярными. Иван тосковал по матери и по самому этому чувству, которое будят в одиноком юноше светлое жилище, улыбка женщины и тарелка супа. Нравился ему и граф — знаток Платона, вин и искусств. Граф уже тогда рисовал изумительную графику, с которой позже блистал на вернисажах. Образы его удивляли: хрупкие нимфы, пойманные карандашной штриховкой; созданные единым чернильным росчерком эльфы с трогательно точеными ножками; набросанная углем Мария-Антуанетта — на эшафоте, в оголяющем ключицы рваном платье… Граф был фигурой во всех смыслах внушительной, а вот все, что он рисовал, — нежным, буквально эфемерным. Иван восхищался тогда еще потаенными работами: видел в них уязвимую, сокровенную грань широкой этой души.

Граф вечно окружал себя «сестриными приблудышами» — прогрессивными юношами и барышнями. Уже тогда он часто шутил, что глазами пьет их кровь, хотя не так чтобы нуждался в омоложении: ни болезни, ни облысение, ни даже брюшко — ничего ему не грозило; разве что смуглое лицо из-за богатой мимики не щадили морщины, особенно в углах пухлого, яркого рта. Ивана он из кружка выделил сразу — поначалу просто зацепился взглядом за ярко-рыжие волосы, но вскоре завел привычку беседовать с ним наедине, чаще всего о литературных новинках. Иван, в свою очередь, тянулся навстречу, настолько, что однажды — как раз когда граф ему одному показал рисунки — в ответ рассказал самый важный свой секрет. Граф тогда лишь щелкнул многозначительно языком, подмигнул и крутанул в пальцах большой

медальон с портретом Диккенса — одну из многочисленных подвесок, которые носил на жилетной цепочке и под настроение менял. «Вот вы какая натура…» — пробормотал он и впоследствии к теме возвращался лишь раз-два, а потом деликатно забыл… До времени.

Вообще в Совином доме было много интересных лиц, как среди хозяев, так и среди прислуги. Последняя состояла из нескольких стариков, служивших еще деду и бабке D., и из целой ватаги их подросших детей. Смешливые горничные Оля и Танечка обхаживали графиню и читали с ней по ролям фривольные романы. Средних лет чета Сытопьяновых, оправдывая фамилию, готовила блюда как в Париже. Печальный лопоухий Саша воскрешал почившие еще во времена крестьянской реформы розы. Желчный Петуховский всеми командовал, вел часть семейных дел и выбивал долги из злоупотреблявших добротой. Брил, стриг, а в неопасных случаях и лечил всех бездомный студент Лигов, племянник покойной жены графа. Были и пухлый кучер-татарин, и сухая, как прошлогодняя свинушка, гувернантка Lize, и семейный портной Котов, тайно (как самому ему казалось) щеголявший по вечерам в недавно сшитых платьях, и прачка с задатками оперной певицы — в общем, слуг куда больше, чем господ, что Ивана всегда забавляло. И был человек, занимавший особое, достаточно непонятное положение.

Аркадий служил гувернером и одновременно учителем маленького D. по большинству предметов. Высокий и тонкий, с непропорциональными ладонями, он разделял длинные, почти до плеч, волосы на пробор и укладывал по моде молодого Листа. Когда он улыбался, нос его чуть морщился, а ходил он словно скользя водомеркой. Была у него

и броская привычка поматывать головой, чтобы русые пряди не лезли вперед, — из-за длинной шеи, какую у женщин называют лебединой, движение выглядело особенно дурацким. Аркадию было двадцать два, но восемнадцатилетнему Ивану он казался вопиющим, возмутительным мальчишкой, не только внешне. Жизнелюбие и веселость, умение просто объяснить сложное, желание ухватить все на свете интересное, хоть по верхам, — все это делало его в глазах проницательного ласкового ребенка бесценным товарищем, а в глазах Ивана — чудаком. Одним своим существованием чудак этот, недавний студент, отказавшийся от юридической карьеры, рушил наивную Иванову убежденность в том, что двадцать с хвостиком — немалый срок жизни, недостижимая звезда, под светом которой он-то станет уже богат, сыт и известен, найдет и займет правильное место. А этот… ну какие двадцать два, думал Иван, наблюдая, как Аркадий вышагивает среди пестрых роз, а D. семенит рядом, слушая о Македонском и его любви к духам. Какие? Иван снисходительно усмехался, а юноша наигрывал мальчику «Песнь свободного человека», смешно и грозно склоняя голову на бетховенский манер. Какие? Эти двое то сражались на палочных мечах, то рисовали карту несуществующей страны, то лепили из глины Луну. Систему воспитания и обучения, которую Аркадий использовал, можно было назвать либеральной: он поощрял все, что нравилось мальчику, и мало к чему принуждал, а D. все равно делал успехи, вопреки убеждению, что цыганские дети от природы ненавидят учиться и не умеют сидеть на месте. D. довольно рано начал играть на фортепиано и петь, хотя голос его уже в детстве казался необычайно низковатым. Он, как и дядя, рисовал, но предпочитал яркие краски и экстравагантно украшал работы то сушеными цветами, то перьями, то камнями: чтоб было объемнее. Ему отлично давались языки, неплохо — естественные науки, чуть хуже — письмо на русском и счет. Графиня и граф были довольны, подход их удивлял, раз за разом они заводили разговоры вроде «А не возьмете ли вы и Lize, если мы станем платить больше?». Аркадий смущенно отказывался, поясняя, что склонности у всех разные, и каждому ребенку в идеале нужен индивидуальный педагог. Он трезво оценивал свои силы: Lize учиться не так чтобы любила, барышней была нервной, да вдобавок с наемными учителями, особенно мужчинами, ладила плохо. Не проходило и месяца, чтобы кому-нибудь не отказывали от дома из-за ее криков: «Вы что, смотрите на мой горб?» или «Вы дурак, я вас не понимаю!».

Юношу можно было бы обвинить в желании идти простым путем, но проницательные наблюдатели видели иное. Он отдавал мальчику все силы, и не только их. Связь меж ними казалась столь же крепкой, сколь меж графиней и графом; никому более ребенок так не доверял. Перед матерью и дядей он все хотел выглядеть получше, вызывать гордость, получать похвалы. Он утаивал от них многие горести, но обнажал перед учителем. К примеру, на балах, стыдясь жгучей, слишком необычной даже в этой южно-красивой семье внешности, D. прятался за него и вкладывал ладошку в его ладонь. «Они говорят, у меня кожа темная. И лицо неправильное…» Аркадий хмурился, но раз за разом повторял: «Да. Но вы не отличаетесь ничем, кроме… можно сказать, масти. Как лошади. Или кошки. И это ничего не значит, это уже поняли все умные люди», — а затем все же мягко выталкивал подопечного поиграть с детьми гостей. Наивное объяснение неизменно успокаивало D., заставляло повеселеть, — ну а другие мальчики и девочки, услышавшие про лошадей и кошек и точно загипнотизированные этими словами, подумать не могли не принять цыганенка в круг. Им тоже нравился чужой гувернер. Он нравился всем.

Секрет был прост: Аркадий словно становился ребенком, смеясь со своим подопечным, а ругая — давал понять, что видит в нем маленького взрослого, с которого и требует соответственно. Никогда не оставлял вопросы без ответов. Не закрывал глаза ни на одну его беду, даже самую маленькую. Юноша этот, светлый обликом и спокойный сердцем, был словно чудесный алебастровый рыцарь, у которого мальчик — не родной собственной матери, уголек в серебре — всегда мог найти защиту и участие. Как они, казалось, любили друг друга… и как эта любовь сожгла одного из них дотла.

2. Инквизитор

Сущевская полицейская часть

1887 год, 24 декабря, вечер

Белое блюдце, посреди которого сонно оплывал огарок, встало на стол с чеканным стуком — так же тихо, но явственно, как пожалованная R. коньячная бутылка. K. вздрогнул; его прошиб колкий озноб: точно побежали от корней волос к пальцам ног кусачие красные муравьи. С жалобным стоном «А? Что?..» он дернулся, вскинулся, разлепил ноющие веки. Над ним нависал желтолицый старик, озаренный льдистым потусторонним светом.

Гость был худ, как скелет, но статен; густые седины его бесконечно колыхались, точно кабинет полнился сквозняками. Багрово-золотые одежды, тоже колышущиеся, доходили до пят, но пола не касались — ведь высокий силуэт парил над паркетом на расстоянии примерно пальца. Именно эта деталь осушила горло K., пригвоздила к нёбу язык, согнала последнюю дрему с рассудка. Потерев кулаком щеку, он попытался сглотнуть. Выше рука не поднималась, даже в крестном знамении, — словно отсохла.

— Ты звал меня, слуга закона, — сказал старик.

Речь его была словно литая. Каждый звонкий согласный он неуловимо усиливал, из-за чего «з», «н», «л» и прочие звуки напоминали звенья цепи. Собственно цепи тоже имелись: одна, тяжелая и длинная, опоясывала одеяние, перекрестьем шла по груди. Крупный, мерцающий алмазами крест покоился на цепи потоньше — той, что в два нахлёста обвивала длинную сухощавую

шею.

K. открыл рот, но из горла вылетел только хрип. То не был ужас, благоговение, неверие — потрясение, лишь оно. Шевеля губами, глядел он на старика, парившего все так же недвижно и — теперь это стало ощутимо — обдававшего уличным холодом. Нет, не уличным… сильнее. Он наполнял полости костей промозглым ветром; он покрывал столешницу — в местах, где старик только что положил ладони, — кружевом изморози. Кружево это было не цветочно-витиеватым, как рождественский лес на окнах, но тревожно-изломанным, как битое стекло. Колючий узор неумолимо ширился, множился, полз все ближе к рукам K. Только вокруг блюда со свечой золотился еще островок теплой полированной древесины.

— Да… — собравшись, произнес наконец K. и, вытянув дрогнувшую руку, поймал на пальцы несколько капель воска. — Да, я звал… наверное.

Воск из-под сáмого пламени обжег, кожу засаднило — но нужно было проверить. Боль окончательно убедила его: он не спит; и лед, и старик — все настоящее. Напоминало, по правде говоря, старую книжку, любимую у матери; и даже не одну книжку, а вообще все, что выходило из-под пера одного обожаемого ею англичанина. Но правильнее было ведь еще посмотреть, послушать. К. нервно про себя усмехнулся: изумительно, что получается строить логические цепочки и вообще хоть чуть-чуть думать в эту минуту, под этим взглядом, в глубине которого переливаются серебристые от лунного света проруби!.. Запавшие глаза старика блеснули ярче, а стол тихонько затрещал: лед вдруг уплотнился. Предостережение — «Не смей, не смей умничать пред моим ликом».

— Кто бы вы ни были, — пролепетал K., — я рад, что вы пришли. — Не зная зачем, он опять протянул руку, в этот раз навстречу. — Вы поможете в моей беде… правда?

Старик еще раз качнулся, с брезгливым выражением опустил взгляд на ладонь К. Пожатия не случилось, не случилось, впрочем, и удара — только ногти и плоть под ними ожгло все тем же колким льдом, и пришлось отдернуть руку, с шипением тряхнуть ею в воздухе. Краснота быстро спала. Старик засмеялся, тихо и скрипуче.

— Не упрямишься, — прошелестел он. — Не споришь. Не обороняешься. И сам зажег свечу. — Он убрал со стола ладони, спрятал за спину и вдруг, развернувшись, поплыл к стоящему в углу шкафу. — Мне это по душе, не то что прочие. Хорошо. — Он бегло, будто даже лукаво глянул через плечо. — Я — Дух Рождественского Правосудия. Мое орудие — Тайна. И сегодня я в твоем распоряжении. Но сначала…

Остановившись перед затворенными дверями шкафа, дух вытянул руку и погрузил прямо в правую деревянную створку, точно нож в масло. K. не представлял, что он там ищет, а спросить не решался. Шкаф предназначался для личных вещей, но сейчас там вроде не было почти ничего, кроме меховой накидки и шапки…

— Расскажи мне, зачем я тебе нужен, — продолжая неспешно что-то нащупывать, велел старик. Голова его опять повернулась к K. — В чем ты повинен, раз изменил обычным для смертных методам и убеждениям? В чем таком, что я услышал твой зов?

Под взглядом этим язык К. вновь прилип к нёбу. Во-первых, поворот вышел противоестественным, на добрый совиный полукруг; человеческая шея бы от такого хрустнула, сломалась. А во-вторых, было очевидно: ответ духу, скорее всего, известен, а вопрос — лишь некая проверка. К. не стал медлить, не отвел глаз и, сложив на коленях руки, точно провинившийся ученик, произнес самое простое, правдивое:

— Десять лет назад я… кажется, предал нынешнего моего начальника, очень хорошего человека. — Неожиданно этого показалось мало, и слова посыпались сами, заскользили с губ, как стая щенков по льду. — Начальником мне он тогда не был, а человеком хорошим уже был, сильно другим, правда, нежели ныне, а я…

— Кажется? — перебил старик так вкрадчиво, будто дальнейшее было и вовсе прахом.

— Кажется, — повторил К., прислушался к собственной жалобной интонации, закусил губы. — То есть я почти уверен. Но уверен бездоказательно. Доказательства как раз говорят о другом, но… но… я сам не понимаю, хотя так хочу понять, поверьте…

Может, духа разозлила внезапная сбивчивость мыслей, а может, он просто проявил своеобразное милосердие — мало ли что свойственно подобным сущностям, да еще в святую ночь. Вторая ладонь его быстро, властно приподнялась:

— Хорошо. Довольно. Замолчи.

K. смолк одновременно с облегчением и с досадой. Слова, еще множество, кипели внутри, но он понимал: услышит их со стороны, в тишине, сейчас — и может не сдержаться: вскочит и, пробежав через кабинет, сиганет в окно. Срыв неумолимо близился уже год. С январского дня, когда R. впервые собрал новых подчиненных в нижней зале, представился, выслушал имена, должности и тут же — жалобы-предложения. В минуту, когда их с К. взгляды пересеклись, и R. бархатисто, дружелюбно спросил: «Ваше имя?», K. назвался с внутренней дрожью, готовый к чему угодно, — даже к тому, что новый чиновник по особым поручениям сдернет с пояса наградной пистолет и выстрелит ему в лоб. Не произошло ничего. Имя, жалобы-предложения, лицо K., его голос, манеры — всё просто приняли к сведению, кое-что обсудили, за кое-что похвалили. R. не вспомнил его; более того, на лице не отразилось и тени мучительно-провального припоминания. Они улыбнулись друг другу, и R. отвлекся на следующего человека. K. несколько месяцев ждал, когда вскроется ловкое притворство, когда новый начальник начнет мстить, планомерно руша его карьеру и жизнь. Подставит в деликатном политическом вопросе; напишет донос о выдуманных пытках или укрывательстве каторжников; подбросит компрометирующее письмецо или деньги; уведет невесту; просто застрелит на очередной из обожаемых обер-полицмейстером утиных охот… Но R. его не выделял, а если вдруг выделял, то в хорошем смысле: хвалил за показатели, передавал в подчинение лучшего сыщика, ищущего перевода, вступался за проштрафившихся по глупости агентов и выручал внедренных; советовался по сложным делам. Они не дружили — R. друзей вообще не заводил, — но подобных отношений с начальством у K. еще не складывалось. Прежний, суетливо-говорливый W., больше кричал, чем делал; цифры для кривых бессовестно подгонял, а если попадался, валил это на подчиненных; сквозь пальцы (и крайне благосклонно) посматривал на мзду. Он был хорошим отцом шестерых детей — может, в том числе поэтому расточать заботу людям вне семейного круга не жаждал. R. был полной его противоположностью: внимательный, вдобавок азартный до блестящих раскрытий. Вне сомнения, сегодня чиновник по особым, имеющий в подчинении пяток надзирателей, — а завтра, может, и полицмейстер. Показательно бодрый, но глубоко печальный в самой сути человек. И — ну что за горькая ирония! — Жан Вальжан, воистину, во плоти. Глядя на него, К. долго метался между двумя одинаково чудовищными чувствами: глубокой личной расположенностью, крепнущей внутри, и скользким жаверовским возмущением, расползающимся извне. Потом одно из чувств победило, но стало только сложнее.

Дух нашел искомое; в руке его, выпростанной из недр шкафа, что-то блеснуло. Он подлетел обратно к столу и… бесплотными пальцами коснулся бутылки коньяка. Пробку выдрал простым зверским движением, каким сворачивают шею гусю, обхватил горлышко и поднес к глазам. K. показалось даже, что сейчас суровый гость к коньяку приложится — а вдруг, неспроста же покойникам оставляют подношения на могилах, все эти яблоки и хлеб? Но нет. Второй рукой дух тихо поставил что-то на стол, точно меж K. и собой. Это оказалась старая стопка, наверное тоже прошлого хозяина кабинета, — дорогая, хрустальная, с толстыми резными стенками, но вся грязная.

Дух наклонил бутылку и наполнил стопку до краев. И тогда — почему-то лишь тогда — K. увидел: на дне свернулось огромное насекомое. Желто-черное полосатое тельце зримо дрожало под янтарной жидкостью, но к поверхности не поднималось, точно прилипло к хрусталю. Мертвая оса. Не пчела, не шмель — оса. Ну конечно же.

Стало муторно; лицо и уши, похоже, вспыхнули, но K. промолчал. Опустив голову, глядел он на стопку; лишь раз посмотрел в лицо призраку — и убедился, что тот все видит ясно; оса — не бесчеловечное совпадение. Старик вернул бутылку на стол, опять уперся в него ладонями, склонился и легонько дунул. Стопка, точно ее подтолкнули, проехала по льду к K. и замерла на краю столешницы с его стороны. Коньяк не выплеснулся через хрусталь, даже не дрогнул. Оса лежала все так же покойно и скрюченно, точно сжавшийся в испуге чудовищный младенец.

— Мне… пить. — Вопроса не получилось.

K. торопливо сглотнул, не дожидаясь кивка. Старик покачивался и светился, без сомнения зная: заставлять не придется.

— Ты сам воззвал ко мне, — только и произнес он; лицо его застыло. — Назад решил повернуть? Так уже не выйдет.

Не выйдет? Да что это? То был секундный порыв — выплеснуть коньяк на пол, вскочить, разразиться бранью и отпрянуть. В конце концов, не в таких масштабах он думал, зажигая свечу; в конце концов, ему обещали лишь светлые мысли, а дальше он сам, возможно, что-то себе намечтал. Ему не так чтобы не верилось в подобные силы, нет, но он не сомневался: чтобы призвать их, умения и душевный склад нужны иные, чаще свойственные диким женщинам, а не усталым полицейским. Что, если его, например, разыгрывают, как-то прознав всю постыдную подноготную? Если все — большая мистерия кого-то из родных Нелли, охочих до шуток в духе «Волшебной флейты» Моцарта? Или самого R.? И К. сейчас просто возьмет, да и выпьет коньяк с дохлым насекомым на дне? А то и придется эту осу проглотить? Желудок скрутило; горло сжалось сильнее; рассудок запротестовал, ища новые и новые белые нитки, которыми наверняка шит весь странный разговор, весь образ костлявого гостя… Но рука уже послушно тянулась к стопке. На ощупь стекло оказалось ледяным. Разум обреченно смолк.

В конце концов, разве это важно — подлинное объяснение? Он заслужил что кару свыше, что людскую месть. Он все заслужил — и, как видится, именно это, а не мистический дар и не свеча, помогло духу найти дорогу. Пятиться и открещиваться бессмысленно, все равно сам съест себя поедом, рано или поздно. Почему не начать прямо сейчас?

— Что ж, твое здоровье, призрак. — Не сдержавшись, он бросил легкую шпильку хотя бы парадоксальными этими словами. И опрокинул коньяк в себя.

Пожалуй, хорошо, что зажмурился: когда верхнюю губу пронзил укол, это потрясло меньше, чем если бы K. увидел, как оса воскресает, выползает из рюмки и впивается в него. И все же он вскрикнул, дернулся, пальцы разжались, и зазвенел разбитый хрусталь. Жужжания не было — только боль пульсировала раз за разом, точно оса продолжала жалить, ползая вокруг рта. Открыв глаза, K. машинально махнул рукой перед лицом, но никого не увидел; старик же начал дрожать, двоиться, расплываться. Потолок качнулся. Стены надвинулись, ноги подогнулись. K. уперся взмокшими ладонями в стол, с отвращением и ужасом ощутил, как они примерзают к ледяным узорам, но сделать ничего уже не смог.

— Что ты дал мне, дух? — прохрипел он, силясь овладеть хотя бы взглядом.

Руки жгло; стужа глодала их, вонзая искристые зубы до самых костей.

Старик, кажется, улыбнулся и приблизился. Пальцы его легли поверх ладоней K. и резко надавили. Дух словно пытался толкнуть стол, а может, и проломить им пол, сбросить на нижний этаж вместе с паркетинами, коньяком, свечой и K…

— Вольному воля, дорога дальняя, грешная душа, — шепнул он.

Стол провалился в черноту.

Совиный дом

10 лет назад

В те годы в огромном фаворе был один вольный корреспондент. Материалы его выходили в разных московских газетах, от «Русских ведомостей» до «Будильника», неизменно под псевдонимом Оса. Текстов этих жаждали; внезапно много читательских умов влек их благородный яд. Были в них новизна и наглая оголенность — не то что приевшийся, тяжеловесно-сладкий дым отечества. Осе, бестии, любую сладость на свете заменяла горчайшая тема — домашние страдальцы: избитые, запертые в холодных сенях, растленные, заморенные, проигранные в карты… женщины, а лучше дети, дети — их муки особенно раззадоривали беспощадного писаку.

Жало его разило. Оса сполна оправдывал кличку, неприкрыто мнил себя новым Иваном Карамазовым, но не тепличным рефлексирующим интеллигентом Достоевского, а могучим борцом, нещадным ко всякой похотливой, твердолобой сволочи. Недели не проходило, чтоб Оса, что-нибудь где-нибудь нарыв, не раздул фельетон, или памфлет, или хоть заметку. Кусал он не страшась: домостроевцев всех сословий, полицию, попов, чиновников — тех, кто мучил, и тех, кто мучения спускал. Бывал от материалов настоящий шум, вмешивались опека и суды, пару раз лично государыня. Чем ярче разгорался скандал, тем выше были и шансы на справедливость в том или ином виде. Закрывались голодные дома призрения, слетали с постов начальники-растлители, женщины нападали на обидчиков и восстанавливались в правах. Осе было чем гордиться, а вот поражений он не знал; никто никогда не прививал его от заразы мессианства. И конечно же, он, вездесущий, невидимый и необходимый, не остался в стороне, когда в доме на Каретном пошли те самые чудовищные разговоры.

Начала их Lize. Она обладала чутким слухом и любопытным носом; страдала бессонницей, но лечиться чем-либо, кроме молока с медом, отказывалась. Вечерами ее частенько можно было поймать в кухне: она вертелась подле служанки, варившей младшему D. шоколад, и выпрашивала в дополнение к меду пенки. Сладкое — шоколадные эти пенки, пломбиры, суфле, марципаны, леденцы — вообще было радостью ее сердечка в любое время суток, может, поэтому она так плохо и спала, в отличие от брата, позволявшего себе одну чашку шоколада вечером и никаких лакомств днем. Уже тогда это портило ей кожу и зубы, сводило на нет крохи красоты, которые достались от матери… Но в тот раз любовь ее к сластям оказалась обстоятельством ценным. Ведь трудно сказать, чем могло бы все обернуться при ином раскладе.

Спальня Lize была рядом с комнатой D. Вплотную. Она-то первой и упомянула, что в некоторые ночи слышит через стенку странные стоны и крики; что там порой подолгу стучат, скрипят… на кровати скачут? D. только-только исполнилось десять. Lize, будучи старше всего на два года, природы звуков могла не понимать, но вскоре и слуги кое-что услышали. Они, впрочем, тоже поначалу не думали о чем-то скверном и проверять не проверяли: мальчик неизменно запирался на ключ, а если его звали, если начинали стучать в дверь и выспрашивать о шуме, отвечал, что видел кошмар, и только. Недетская его черта — отвращение к капризам, нежелание кому-то лишний раз помешать — и здесь, видимо, давала о себе знать. Впрочем, дело было не в ней одной.

К завтраку D. выходил разбитым, хуже в такие дни занимался, беспокойно ерзал, порой прихрамывал… Но домашние верили в сны — пока однажды мальчик не вышел с синяками на запястьях и шее. Огромные, черные, они напоминали следы рук и ничем другим быть не могли. Тогда же прачка пригляделась наконец к его постельному белью, вместо того чтобы по обыкновению небрежно бросить в стирку, — и нашла на простынях вполне понятные следы да вдобавок немного крови. С ее-то крика, полного ужаса: «Барин! Барин!» — в Совином доме все и переменилось.

Если бы D. мог на кого-то указать! Но как к нему ни подступались, он твердил одно — об огромном Василиске, во сне являющемся из темноты. Василиск неизменно вжимал его в постель, терзал, душил, а в конце оставлял лежать в горячей слизи и уползал сквозь дверь с тихим шипением и скрежетом. Целый месяц подобных «снов». Месяц, в который все были «слепы как кроты и глухи, как этот ваш Бетховен» — ревел граф, грозясь вышвырнуть всю прислугу не глядя. Простоватый, добродушный, на все прежде глядевший сквозь калейдоскоп жизнелюбия, он пришел тогда в истеричное неистовство: сестра с детства оберегалась им как сокровище, и воинственная медвежья защита эта распространялась на всякий дорогой ей предмет, мысль, тем более — ее сына. Сама же графиня не кричала — только глядела так, что лучше бы бранилась. Темные глаза ее были что у оленихи с развороченным животом.

В доме подобного не случалось; чистым и благонравным он был не только снаружи. Слуги давние, гости приличные — да они почти и не оставались с ночевкой. Кого подозревать? Как проверять? Все, разумеется, клялись в невиновности; кто-то говорил и об алиби, дескать, в такую-то ночь уезжал, в такую — пил снотворное, в такую — мучился животом. Был и другой вариант, менее для обитателей дома оскорбительный, но столь же тревожный, — что посторонний влезал, например, в окно.

Он неспроста появился: незадолго до первого «сна» мальчика возле Троицы в Листах окружила ватага пестрых цыган, стала хватать за руки, загалдела, пугая, — кучер еле разогнал. Жилистые чернявые молодчики позже мелькали и у дома, один мужчина, притащивший патлатого остроносого мальчишку лет двенадцати, вваливался в ворота и требовал хозяйку, но в конце концов всех отвадили. Надежно ли? И не из-за цыганской ли ворожбы D. все твердил о Василиске, не о людях? Впрочем, следов вторжения не обнаруживалось. Да и чтобы месяц кто-то, хоть самый ловкий хитровский вор, пробирался в дом ночами?.. Граф жил мирно, охраны, конечно, не держал, даже собак. Но не вытоптать ни разу клумбу, не сломать пару роз или побег плюща, не оставить на паркете грязных следов? Разве возможно?

Доискиваться было сложно; полицию привлекать — разговоров же не оберешься! Мальчика обезопасили, но сделала это графиня на дикий материнский манер: уперлась, что, пока не найдут виновного, будет ночевать на софе в детской, и не просто ночевать, а держа подле себя коробку с дуэльными пистолетами графа. И обещание свое исполнила.

Цыгане к тому времени пропали, версия о них как-то забылась, а вот потрясения не сгладились. Графиня упорствовала: не могло все быть так просто. Фараоново племя дико и хитро, но учинить подобное? Они скорее украли бы мальчика и Lize заодно, обворовали бы дом, в конце концов, навели бы какое проклятье — а может, и навели, раз все у семьи так разладилось. Но Василиск, считала она, не цыганского племени. Василиск все еще здесь, затаился близко, она чувствует. Тяжелые были слова… но многие в доме, особенно женщины и чувствительный, ранимый Котов, ее поддержали.

Исподволь, не сразу, мысли домочадцев приняли новое, пренеприятнейшее направление. Задали вопрос: «Кто у нас самый новый?» Спросил благоразумный Петуховский, тут же, впрочем, оговорившись, что «Это, конечно, ничего не значит-с, просто примем к сведению на всякий случай». Вспомнили быстро: последним взяли гувернера для D. И хотя никто этот факт не прокомментировал, Совиный дом погрузился в еще более тревожную задумчивость. Тут все дружили, с таким облегчением начали думать на цыган… и вдруг опять ищи змею не в траве, а на груди?

Аркадий на момент найма не имел рекомендательных писем, кроме как от университетских профессоров, давних знакомых графа. D. был первым его подопечным, место в доме — подработкой, но, окончив курс, он не подал в отставку. Объяснял это привязанностью к ребенку и охлаждением к стезе: как раз в месяц его выпуска по стране прогремело несколько позорных вердиктов — вроде дела Карауловых, где на каторгу отправился тот из наследников имения, кто отца явно не убивал. Но в свете ужасного происшествия невинные слова заиграли подтекстами: даже Иван их запомнил, хотя значения поначалу не придал. По его мнению, подкопаться надуманно можно было к половине слуг. К Котову — любителю платьев. К Лигову — ценителю разнузданных писулек де Сада и да Понте. Или к самому Ивану — он периодически в доме все же ночевал и знал планировку. Компрометирующее обстоятельство, например умение ловко лазать по деревьям, нашлось бы и у него.

Три года — все же немалый срок, а именно столько Аркадий прожил в доме без единого нарекания, да и рекомендовавших его профессоров граф уважал. Хотя отношения его со всем окружением охладились, обвинений он, разумеется, не предъявлял, заверяя: «Грязь лить — не платье отстирывать». Остальные домашние юношу обожали, при малейшем сомнительном намеке за него вступались. Волос не стрижет? Дело вкуса. Разговоры вольные? Такая сейчас вся молодежь! В тюрьме не был, приводов не имел, с нигилистами не путался, родители образцовые, среднего класса… Так что против него не было никакой вражеской коалиции, во всяком случае, не более, чем против кого-либо еще.

Одно обстоятельство все переменило: Lize мялась-мялась, да и сболтнула, что в недавнюю ночь — буквально за одну до той, когда брату оставили синяки, — кое-что видела. Тогда она, опять мучаясь бессонницей, подсматривала в замочную скважину: думала застать что-нибудь интересное, например, как Танечка и Котов в платье опять станут целоваться в коридоре… Но вместо них появился Аркадий. Он постоял немного, осматриваясь и прислушиваясь, а потом открыл дверь мальчика ключом и вошел. Когда вышел, Lize не знала — все-таки уснула, ведь значения случившемуся она не придала. Подумала: может, его что встревожило? А может, его позвали, а она не слышала? Тетка напустилась на нее: «Что же ты молчала?», но за растерявшуюся малышку вступился отец: «Глупая потому что, но честная, напраслину возводить не хотела, мое яблочко… Так, ангелок?» Lize закивала и прижалась сначала к нему, а потом к графине, лепеча: «Простите, простите…» — и шмыгая носом. Никто больше не стал ее допытывать.

На совет позвали почти всех, но бедный Аркадий ни о чем не подозревал. И ему, конечно, сильно повредило то, как он обмер, как заметался взглядом, услышав обвинения, точнее, поначалу вопросы графа:

— Что вы там делали ночью, у моего племянника? А ключ у вас откуда? Мне не говорили, что вы его брали.

Все это звучало пока мягко, но юноша долго, слишком долго не мог найти слов. На него многие теперь глядели с испугом и удивлением, а он забился в угол софы как громом пораженный. Лоб вспотел, глаза округлились. Он мотнул головой, но как-то неправильно, и волосы упали не назад, а вперед — сальные, неопрятные. Наконец, убрав их дрожащими руками за уши, он ответил одно-единственное, коротко и нервно:

— Ничего, ваше сиятельство. Хотел проверить мальчика, опасался за него, вот и вспомнил, что сделал когда-то свой ключ…

Сделал ключ! Графиня ахнула и упала без чувств — видимо, долгое напряжение и плохой сон помогли ей дорисовать не одно страшное продолжение простых слов. Все засуетились и загомонили, но Лигов подхватился, скорее унес ее в гостиную, стал настежь открывать там окна. Граф, выбитый и признанием, и обмороком из колеи и, видимо, напуганный, подскочил, грузно опустился на софу рядом с гувернером, сгреб его за ворот и разразился длинной, сбивчивой тирадой.

— Проверили? ПРОВЕРИЛИ? — заходился он, все бледнея, как если бы надолго задержал дыхание. — Почему не сказали? И какого же черта вы его сделали, кто вам дозволил, зачем?.. Не думали вы, что именно у вас этот ключ и крадут? С кем вы якшаетесь, с кем?!

Аркадий лишь загипнотизированно уставился на его перекошенный рот. Слова потрясли его, и он никак не мог осмыслить их подтекст.

— Я… ни с кем… на случай, если какая-то беда… — прошелестел он наконец и затравленно огляделся. Слуги смотрели на него, но все старались не столкнуться прямыми взглядами; сидели, почти одинаково вжав в плечи головы и комкая рукава или складки одежды на коленях. — Простите…

О, как это было жалко, как запоздало. Граф оскалился, криво усмехнулся:

— Ну вот и беда… А не вы ли наша беда, сударь, нет?.. Будь это все хиханьки, спросил бы: а от моего стола, от сестрицыной спальни ключи у вас имеются-с?

Казалось, он готов схватить жертву и за горло, и, пожалуй, ему хватило бы одного захвата для удушения. Его крупно трясло, пальцы скрючились. Но Аркадий к тому мгновению себя как-то переборол, более того, задетый, он одновременно и вспыхнул злым румянцем, и посерел. Скверно дышалось, видимо, уже и ему.

— Вам ли не знать, что нет. И тем более что я… я никогда не тронул бы его ни в каком из смыслов, — сказал он неожиданно тихо, но ровно, не пытаясь освободиться. — Будь это в моей власти, я никому не позволил бы его тронуть… — Он помедлил, приподнял подбородок, и незнакомый огонь сверкнул в его мягких глазах. — Более того, если только смогу, я своими руками убью того, кто сотворил это.

Все ахнули от этого апломба, казавшегося полным искренности и боли. Повисла тишина.

— Так вам известно что-то? — Граф даже перестал рычать, но глухой голос его зазвучал еще более угрожающе. Звериные глаза тоже блеснули, хрустнули пальцы. — Вам есть на кого указать? — Тут он чуть смягчился, перешел на шепот: — Так мы слушаем-с, мы для того и здесь, попробуйте… За ложь удавлю, за правду расцелую.

Оля, Танечка и Котов тихонько взвизгнули от страха. В молчании Аркадий глядел на графа несколько мгновений, а тот — на него, и терпение его таяло на глазах.

— Ну же… — Вернулась горькая злоба, но тоже истаяла, сменилась ледяной гадливостью. — Что молчите? Поборитесь за себя или покайтесь, хоть что-то.

Во взгляде графа читалось одно желание — использовав глаза как крючья, вынуть душу вместе с правдой. Сжимались кулаки. Тряслись губы. Саша, Сытопьянов и Петуховский наблюдали сцену все с большей тревогой, привстав с мест: подозревали, что вот-вот придется предотвращать смертоубийство.

— НУ! — Граф снова рыкнул, так, что многие вздрогнули. — О семье-то подумайте… не об этой, так о своей.

И Аркадий сдался, опустил голову; лицо его вновь занавесили волосы. Последние слова он произнес почти неслышно, но их словно разнесло призрачное эхо:

— Мне нечего сказать. Я знаю одно: этот человек будет гореть в аду.

Граф выругался, оттолкнул его в угол софы и прошипел:

— Змеюка! — Рука метнулась к груди, затеребила жилетную цепочку, на которой сегодня висели лишь прадедовы наградные часы с рубиновой крышкой. — Сволочь…

Не выдержав, он вскочил и, хлопнув дверью, ринулся в гостиную — проверять сестру. Прочие, поняв, что совет окончен, тоже начали расходиться — только Аркадий сидел, сжавшись, уставившись в пол и держась за грудь. Ушли все быстро, стараясь даже ртов не раскрывать — точно он враз стал прокаженным, чье рваное дыхание заразно.

Дальше все разговоры были только о нем и о графе; о ключе и неозвученном признании. В доме становилось все душнее, гаже. Графине понадобился вдобавок к Лигову настоящий доктор: лихорадка ее угрожающе разрослась. Мальчика же изолировали, вообще запретили ему выходить из комнаты одному, отдали его под строгий надзор гувернантки Lize. Но больше в тот день ничего не произошло. Все только начиналось.

Ивана на совет не позвали, но он там был — слушал из коридора, смотрел в замочную скважину. У этого шпионажа в духе Lize имелся умысел: нужно было все увидеть в красках, и как можно более сочных. Граф лично позволил это Ивану, еще когда пошли первые разговоры. Теперь Иван был потрясен. Какой отвратительный скандал, да еще ключ… ключ! В доме и так был запасной комплект, хранился у управляющего, проблем с доступом к нему не имелось. Так зачем? Всеобщее подозрительное настроение — особенно сумеречный, отчаянный гнев графа — заразило Ивана. Остаток дня он не находил себе места. Вечером они с графом встретились в кабинете и недолго поговорили.

— Он же не признается, потому что знает: доказательств, кроме слов Lize, нет, а ключ сам по себе маловато значит, — пробормотал граф, тяжело вздохнув и залпом опрокинув бокал вина. — Гадина… с этими его сладкими речами и либеральством вопиющим…

— Мальчик-то что говорит? — спросил Иван, который к вину почти не притронулся.

— Ничего. — Граф весь сморщился, точно нежнейшее бургундское горчило. Глаза его блестели так же лихорадочно, как днем, и казались влажными. — Не помнит он, чтобы к нему ходили… чтобы хоть кто-то, кроме этого Василиска. Опаивали его чем-то в эти ночи. Уверен, опаивали, вот он до конца и не соображал, что происходило… а этот-то вечно снотворное у Лигова брал! Снотво-о-р-рное. Говорил, мозги пухнут от учебы!

— Может, правда пухли… — Это состояние Иван, как всякий усердный студент, понять мог.

Но продолжать не стал. С чего, если Аркадий не нравился ему или, вернее, был не особенно понятен; такие головы… в таких головах, умных, гордых да тихих, никогда не поймешь, что происходит, ангелы поют или демоны пляшут.

— Может. Или что другое, да только не хочу копаться, не хочу, не…

Граф запнулся и яростно двинул бокал в сторону, едва не сбросив с кофейного столика. Схватил перьевую ручку, встряхнул с силой, принялся нетвердо вырисовывать то ли эльфа, то ли фею на обрывке какого-то письма. Иван молча наблюдал за этим. Линия рвалась, рисунок пачкался.

— Мы его выгоним, конечно, раз ему нечего сказать… — глухо продолжил наконец граф. — Только мало этого. Сколько их, таких детей, на свете, Ваня? Сколько? Гадюка… она же куда угодно заползет, в любой дом и в любую душу. — Он всплеснул могучими руками, возвел глаза к канделябру-венку под потолком. — Бабу нужно было нанимать, бабу… баба-то, пусть, скорее всего, будет нежная дура, но хоть не навредит.

Он казался осунувшимся и бессильным; даже в волосах сильнее проступило серебро. Иван молчал; ему было очень жаль и графа, и графиню, метавшуюся в горячке третий час, и D., и всех мальчишек, которым могло выпасть на долю подобное. Могло не выпасть, но… ключ? И вечные эти «обнять», «взять за руку», «склониться к самому уху»… от матери и дяди D. не получал столько ласки. Не было в том ничего хорошего. Как говаривал один из давних Ивановых приятелей, странствующий шулер и дуэлянт В.: «Больше касаешься — больше берешь власти. Над барышней, над собакой, над врагом».

Но Иван знал, как отблагодарить друзей за все прежнее добро и помочь им в нынешней беде. С кем связаться и что сделать. Не допивая вина, он пообещал, что все обязательно прояснится и наладится, попрощался и вышел в ночь.

То, что не исправить

На K. обрушились запахи: пригорающий пирог с капустой, дегтярное мыло, звонкий клубничный парфюм — и головокружительный шоколад с корицей. Не открыв еще глаз, не до конца очнувшись, К. придумал целую пьеску: как его нашла без чувств встревоженная долгим отсутствием Нелли; как перевезла к себе; как сорвался бал, и невеста — и, возможно, старшая L. — теперь хлопочут над ним, думая, что он умирает. Но микстурами, нюхательной солью и прочим таким не пахло, в нос все наглее забирался праздно-бытовой ароматный шлейф. Вдобавок К., судя по всему, не нежился на перине, а стоял на ногах, и кто-то жестко держал его повыше локтя. От этого кого-то тоже теперь тянулся престранный флер — помесь воска, пепла, роз и ладана. И по-прежнему веяло пронизывающим холодом, не сравнимым ни с каким декабрем.

— Дух… — прошептал, покоряясь, К. и поскорее открыл глаза.

Они оказались в кухне, и кухня эта легко вспомнилась: начищенная утварь всех форм и размеров, высокие посудные шкафы, красный резной буфет, необычный изразцовый узор на печке — молодой можжевельник. Потолок был высоким, окно — большим, но значения это не имело: на улице сгущался вечер, крася все в синь. Горело несколько ламп; самая большая красовалась на середине стола и превращала его в остров — старшего брата жалкого островка, созданного кабинетной свечой. Желтого сияния хватало на всю столешницу, где терлись боками три жестяные коробочки со специями, ажурная кофейная пара, молочник, молоточек, бронзовые щипчики-рыбки и сахарная голова.

— Ну дай, ну пожалуйста! — проканючил голосок. — Он все равно их не любит!

К. вздрогнул, поднял от стола взгляд и всмотрелся в теплый сумрак. Навстречу плыла осанистая красавица — мылом благоухала именно она. Косы ее обернуты были вокруг головы на баварский манер; рукава платья засучены по локти; на коже виднелись мучные следы. В одной слегка покрасневшей руке она несла блюдо с тем самым пирогом, у которого чуть обуглился правый бочок, в другой — турку, полную шоколада. К. узнал красавицу быстро и не поверил глазам. Агафья Сытопьянова, повариха D.! Ему не почудилось, кухня — их. К. испуганно отступил чуть вбок, впрочем, зря: женщина явно его не видела, пусть и смотрела в упор большими добрыми коровьими глазами в опушке соломенных ресниц.

Маленькая Lize трусила с поварихой рядом и помахивала десертной ложечкой, явно выуженной из буфета. Ложечку эту она то и дело пыталась запустить в турку, а Агафья уворачивалась, при каждом маневре рискуя подпрыгивающим пирогом.

— Барышня Лизавет Кирилльна! — загудела наконец она, грохнув обе посудины на стол и попытавшись своим дородным телом закрыть их от посягательств. — Ну как мальчишка! Хуже мальчишки! Братец ваш не балуется так…

— Отдай пенки! — страшным дурашливым тоном потребовала Lize, подлезая ей под локоть. — Он же не ест их! А они масляные такие, нежные! Чего им пропадать?

В эту минуту, раззадоренная вожделенной добычей, Lize не показалась К. такой невзрачно-болезненной, какой он видел ее прежде. Да, неровные плечи, выпирающий позвоночник, коротковатая гнутая шея… но блестящие глаза, качающаяся при каждом движении косичка, губы, которые то сердито надувались, то оживлялись лукавой улыбкой… может, свое дело делал мягкий свет; не зря ведь говорили, что лампы и свечи красят всех и при электричестве поубавилось в мире хорошеньких людей? К. улыбнулся, отвел глаза от борющейся за пенки парочки — и споткнулся взглядом о лицо призрака, наблюдавшего ту же сцену с брезгливым упреком. Определенно, старик ненавидел детей, или дородных поварих, или и тех и других. Впрочем, он уже зарекомендовал себя как особа, не жалующая весь свет. Какого умиления и тепла можно ждать от того, кто потчует ближних коньяком с мертвыми осами, да и в принципе от покойника?

— Для чего мы здесь? — спросил осторожно К., подумал, прикинул возраст Lize и уточнил: — Для чего мы… когда?

Дух, не разжимая губ, кивнул вперед — призвал смотреть и слушать дальше.

— Не в том ведь дело, что он не ест их, — проворчала Агафья, сосредоточенно обрезая погорельцу-пирогу пострадавший участок корочки. — А в том, что батюшка просит сладким вас поменьше баловать.

— Их тут капелька! — Ложка снова потянулась к шоколаду.

— Так чего и говорить? — Агафья ловко выудила воровское орудие из пальцев Lize, отложила и миролюбиво попросила: — Не шалите мне тут, наругают меня…

— Зато я тебя буду любить! — Lize обхватила необъятный ее стан и боднула лбом в плечо, потом снова засуетилась вокруг, неприметно пытаясь подобраться к ложке.

— Ой, лисица! — Агафья закатилась смехом, вздохнула и, покачав головой, отстранила девочку. — Ладно, завтра я вам их отдам, может, их и побольше выйдет…

— Но я хочу сегодня! — В возмущении Lize замахала кулаками. Чуть не сшибла чашку, пару раз махнула в опасной близости от турки, нежная ручка прошла над самым дымящимся шоколадом. — Завтра мне, может, чего другого захочется. Или ничего…

— Так уж! — фыркнула Агафья, подхватила пирог и зафланировала к подоконнику, конфисковав заодно ложку. — Вам каждый вечерок чего-нибудь да хочется…

— Ты что же, обижаешь меня? — тут же прицепилась к словам Lize, опять надулась. — Глупая… — Она взяла турку, поболтала, вздохнула с деланой печалью и принялась аккуратно переливать шоколад в кофейную пару. — Обжорой зовешь. А я вот помогаю тебе, смотри, как стараюсь, ни капли мимо или в рот. Могу даже и братцу отнести…

Перелив шоколад, она поставила турку на стол и с невиннейшей улыбкой спрятала руки в карманы домашнего платья.

— Нет уж, сама. — Агафья оставила пирог стыть, ухватила с ближней к окну полки поднос и с ним прошлепала на середину кухни. — Давайте-ка. И идите уже, идите…

Lize вздохнула еще раз, взяла чашку с блюдцем и, бережно прикрывая край ладонью, двинулась ей навстречу.

— Вре-едная… — тянула она разочарованно.

Агафья только опять хохотнула: будто из пушки выпалила.

— Не вреднее вас. Только вам замуж еще выходить, так что вредность поумерить бы!

Lize остановилась рядом, водрузила чашку на поднос и опять убрала руки в карманы.

— А меня не за характер любить будут, вот так! — Последовал неглубокий насмешливый книксен, а нос, наоборот, задрался.

— За что ж тогда? — хмыкнула Агафья, явно удивленная. — За красоту, что ли?

— И за нее, не сомневайся… — И Lize широко, светло заулыбалась.

Лампа затрещала, стала вдруг меркнуть, да и вокруг похолодало. К. посмотрел на духа, мрачного и неподвижного, а тот не сводил взгляда с двух силуэтов, становящихся все темнее. Масляный свет словно уходил в его глаза и там разгорался заново: зрачки пугающе пламенели, губы кривились, волосы колыхались так, что буквально окружали голову стылым белым нимбом. Ни дать ни взять чудовище, кровавый сгусток воплощенного страха, настоящий инквизитор из какой-нибудь Испании. Если бы повариха и барышня хоть на секунду увидели его, визг бы поднялся на весь дом. Звякнула цепь: замахнувшись, призрак ударил кулаком по столу, и, хотя ни один предмет не дрогнул, по сахарной голове пробежала свежая трещина. Даже сквозь время пробился необъяснимый испепеляющий гнев.

— Ты злишься?.. — опасливо спросил очевидное К. — Но почему?..

Тут же он раскаялся: призрак схватил его за плечи, дернул, развернул к себе, хотел, кажется, что-то сказать или даже рявкнуть — но лишь толкнул. Вроде легко, а будто котенка отшвырнул.

Поясницей К. врезался в стол — и с удивлением почувствовал боль. Прежде-то он сам себе казался бесплотным; стопы его, совсем как у духа, не касались половиц. Но по хребту точно врезали тупым топором; из глаз посыпались искры; посуда — будто К. вправду ее потревожил — закачалась, но, не упав, взмыла над столешницей. Движения предметов были замедленными или виделись такими. Пошарив по столу, К. что-то нащупал и машинально схватил — из-за нелепой мысли, что дух вот-вот нападет еще раз, решит с ним расправиться. Но дух витал на месте, скрестив на груди руки.

— Видишь, дурень? — только и спросил он, указывая на турку все с тем же отвращением, но уже спокойно. — Сюда, сюда смотри.

К. глянул на турку. На дне, в приторно пахнущей коричневой гуще, белели непонятные крошки, растворяющиеся прямо на глазах.

«Опаивали его чем-то… в эти ночи…»

Мир ожил — сперва закачался, а потом началось что-то вовсе немыслимое. Вся недавняя сцена: шоколад, ложка, объятье, пирог, само появление Агафьи и Lize — проигралась заново, но стремительно и задом наперед, так, что невозможно было выловить взглядом отдельных движений, а речь превратилась в комариный писк. К. замотал головой, выпустил турку, тут же зависшую в воздухе, — и вот уже осознал, что стоит не в три погибели у стола, а выпрямившись и снова рядом с призраком. Спина ныла. Агафья, копошащаяся у печи, осталась невнятным пятном, а вот Lize вновь стала четкой; свет заиграл в карамельной ее косице и быстрых глазах, цветом похожих на спелые вишни. Пальцы духа сжались еще более крепко, как-то предостерегающе, кольнули льдом. А потом Lize неестественно быстро — и опять спиной вперед! — пошла, явно к выходу из кухни. K. и призрака поволокло за ней с той же скоростью, точно течением.

Замелькал особняк, тоже задом наперед: кухонный коридор, холл, ступени, ступени, ступени, жилой коридор — и наконец беленая дверь, по-видимому, в комнату Lize. Здесь она остановилась; мир дрогнул еще раз, крутанулся как волчок — и «обратный ход» прекратился. Lize открыла дверь и вошла. Оглядела задумчиво светлые стены, солнечно-цветочные пейзажи, камин, застеленную серебристо-голубым покрывалом кровать — и заметила что-то на ней. Ахнула. Замерла. Нет, остолбенела, впившись взглядом в эту вещь.

К. заметил другое — за окном больше не было темно; солнце золотисто струилось сквозь нежный тюль. Ясно: сцена эта предшествовала «кухонной»; золоченые часы-зáмок на каминной полке говорили о том же. Конечно, это мог быть и следующий день… но чутье подсказывало, что кувыркания, лопотания, полет вещей указывают на некие выверты со временем, подвластные мрачному духу. К. поймал краем глаза поворот его головы — и повернулся сам, перехватывая взгляд. Старик холодно улыбнулся. Не сказал: «Ты прав», но до кивка снизошел.

Lize меж тем спешила к кровати. К. шагнул — проплыл — над полом вперед. Что ее так взбудоражило? Чего она ждала? Призрак не сделал и движения, но вновь возник за плечом ледяной глыбой, стоило только остановиться. От дыхания его — или дуновения? — зашевелились волосы на затылке и побежали по позвоночнику мурашки.

В руках Lize оказался конверт, надписанный ее же рукой: К. хорошо запоминал чужие почерки, помнил и этот. Мелкий, витиеватый, с непропорционально громадными заглавными еще более ажурного вида, он отпечатался в памяти, когда Lize подсунула «другу тетки, не чуждому литературы» почитать фрагмент своего недописанного романа — о приключениях молодой фрейлины, разумеется красавицы, сироты и желанного подарка для множества мужчин, включая Наполеона. Роман был, к слову, неплох, и К. вполне искренне его похвалил, но вскоре Lize все забросила: кто-то другой из значимых для нее «критиков» отозвался о тексте менее лестно.

Брови Lize сдвинулись, когда она сама узнала свои буквы. Губы поджались; некоторое время девочка явно сомневалась, лезть в конверт или нет, вертела его в руках, прощупывала. Он пах все тем же детским клубничным парфюмом — и вообще-то был уже вскрыт. Красное восковое сердце болталось, разломанное пополам.

— Господи, пожалуйста… — прошептала Lize, глубоко вздохнула и запустила в конверт дрожащие пальцы. — Пожалуйста, пожалуйста…

Трудно сказать, о чем она молилась, но явно не о том, чтобы вытащить на свет божий письмо, также написанное ее рукой. Сложенное вчетверо, оно пахло духами особенно остро; с ним выпала пара сухих цветков. К. попытался разобрать хоть строчку, но не успел — Lize тихо, как если бы порезалась бумагой, вскрикнула, потом зарычала и принялась быстро, яростно комкать письмо.

— Мерзкий, — прошипела она, крепко зажмурившись. — Мерзкий, мерзкий!

Конверт постигла та же судьба — К. не успел разобрать, например, кому послание предназначалось. Lize сжала оба комка в руках, посидела так какое-то время, кусая губы, потом поднялась и прошла к камину. Угли еле теплились, но она опустилась на колени, сама раздула их, выпачкав лицо в золе, — и швырнула бумагу во встрепенувшееся пламя.

— Мерзкий… — как заклинание, повторила она. Выпрямилась, развернулась к К., обтерла черные влажные щеки… и вдруг улыбнулась, точно осененная мыслью.

В эту минуту она вновь не походила на невзрачного ребенка, которого помнил К., — скорее на маленького чертика, о котором подумать «невзрачный», не то что сказать, — опасно. Но плечи и руки ее дрожали; губы тоже; улыбка раз за разом пыталась сползти с лица. Кто обидел ее? Чем? Похоже, у нее стащили тайное послание, прочли, а потом подбросили назад, давая понять, что секрет украден. «Мерзкий»… не брат ли? У этих двоих в детстве не было особо нежной дружбы; Lize знала: D. на самом деле существо чужое, ей не ровня. Он, в свою очередь, не навязывался ей, хотя и не пакостил так, как иные братья пакостят сестрам: не задирал, не ломал кукол, из-за горба не дразнил. Просто сторонился, видимо, гордая натура не давала заискивать и ластиться. И все же делить им было нечего — обоих окружали любовью и баловали, каждого по-своему. Так что с чего бы D. воровать письмо? Разве что они поссорились из-за

чего-то?

Lize тем временем сделала странное. Снова подошла к камину, взяла кочергу и парой размашистых движений выгребла на пол кучу обугленной, мертвенно серой бумаги. Ее не волновали ни паркет, ни ковер: она козочкой прыгнула на пепел и затанцевала, закружилась — то на одной ноге, то на другой. Она плясала по рассыпчатому крошеву, яростно вдавливая его в ковровый ворс; платье в вышитый ромб шло колоколом, а коса извивалась, словно взбесившийся змееныш. Химера, настоящая химера… В лихорадочном движении К. почти не видел ее горба, зато отчетливо слышал стук сердца, точно стучала вся комната. Наконец Lize остановилась, словно у нее враз кончился завод, и резко опустила руки и голову. Засмеялась. Еще раз прошипела: «Мерзкий». Под ногами ее расползлось черное пятно. И мир тоже пустился в прежний муторный пляс.

Это перемещение показалось бесконечным; за окном несколько раз опустилось и взошло солнце, вспыхнули и погасли звезды. К. никуда не тащило, он оставался в той же комнате, ставшей, правда, мутной и тусклой, лишившейся хозяйки и огня. Дух маячил рядом, спокойный и сияющий. Пару раз, когда порывы неведомого ветра подхватывали К. и пытались отнести подальше, холодные пальцы ловили его за одежду и удерживали на месте. Время все летело, крутилось, куражилось. К. тщетно пытался уследить за ним по бешеной стрелке каминных часов, вслушивался в чистый гул, напоминающий игру мокрых пальцев на хрустале, не смел пошевелиться… Наконец все прекратилось. Вновь сгустилась ночь.

В комнате Lize вспыхнула круглобокая нежно-лимонная лампа. Все стало теплым, текучим и отбросило уютные тени; камин затрещал веселым искристым огнем, а с ковра исчезло пятно копоти. Вперед? Нет, наверное, опять назад — стрелка-то кружила вспять. Все дальше и дальше держала путь, пока не пришла к какой-то точке. К какой?

Дух, усмехнувшись чему-то, кивнул на дверь — точно пообещал подсказку. К. повернул голову, но увидел лишь все ту же девочку, одетую в ночнушку и с расплетенной косицей. Lize стояла босая, прильнув к замочной скважине, и что-то высматривала. Личико ее скрывала тень.

— Осторожнее, — неопределенно сказал дух.

В следующий миг К. снова что-то схватило и потащило вперед, словно рыбу на крючке. Прежде чем он успел хотя бы трепыхнуться, Lize пропала, а вот замочная скважина надвинулась — и втянула его в себя!

Прежде воображения К. вряд ли хватило бы, чтоб описать страдания, например, живой мыши, угодившей в мясорубку: когда все мышцы и кости сдавливаются, трутся о железные винты, проверяются на прочность и не проходят проверку — перемалываются в кровавое крошево. Теперь он примерно представлял, на что это похоже, с одной разницей: тело его выдержало, крик умер в горле. Боль скоро погасла, сознание вернулось — и К. осознал, что стоит у белой девичьей двери, но уже по ту сторону, в коридоре. Машинально и панически он принялся ощупывать себя, ища раны и следы содранной кожи. Дух витал рядом с прежней невозмутимостью.

— Я же сказал тебе: осторожнее, — только и бросил он сварливо.

Вокруг стелился сумрак; в нем еще чернее казалась соседняя с Lize дверь, понизу которой виднелись резные рельефные весы в рамке лаврового венка. Уткнувшись в нее взглядом, К. вздрогнул, опустил руки, забыв проверить, сколько у него уцелело ребер.

Та комната. Одна из тех ночей. Глухая тишина.

— Да, — шепнул призрак. К. замер, сжал кулаки. — Ну? Давно пора. Входи…

Тишина ли? В ушах шумело, понять не удавалось. К. посмотрел на призрака, потом — вновь на дверь. Ручка-лапа призывно изогнулась, мерцнула, свет побежал и по весам… Который час? Скорее всего, очень поздно. Ночь поглотила дом вместе со стражами-совами; горячий шоколад выпит, тот самый, с крупицами на дне. К. чувствовал — сладкий шлейф тянулся из-под двери. И одновременно некий другой запах — тяжелый, пряный, солоновато-мускусный — вкрадывался внутрь, струясь из-за угла. Второй запах был слаб, но отвратителен — может, и не запах вовсе, а оно, наитие, овеществившееся как смогло? «Давно пора…»

— Дух, — прошептал К. Догадка окрепла. — Так сложно дышать… он здесь? Кто он?

— Открывай дверь, — велел призрак. — И все узнаешь.

Вот, значит, как? Пироги, пляски, а теперь холодная смердящая прорубь. И бросили без предупреждения, и давят на голову, и твердят: «Ныряй» — без тени милосердия. Нет, К. был готов. Был, вот только, как ни пытался, не видел смысла становиться зрителем паскудных извращений. Нуждался он совершенно в ином. Две странные, бессмысленные картинки ему уже подсунули… нужно еще? Он покачал головой, не скрывая сомнения.

Глаза старика опять загорелись, как на кухне, где украли свет ламп, — и два сердитых ожога вспыхнули прямо у К. в сердце. По сухим губам пошла трещина усмешки.

— Ну что ты? Замысла иного тут нет и быть не может. Не зли.

Замысла? И правда, похоже, разозлился он не на шутку. Оттого, что вот так внезапно идет не по плану задуманное им «хождение по мукам»? Выглядело как недурное наказание, учитывая содеянное К. в прошлом. Выглядело… заслуженным завершением скитаний в прошлом. Но К. упрямо дернул плечами и чуть отступил, опасаясь, что его опять схватят, словно щенка, и швырнут, а то и пропихнут куда-то. Ну нет.

— А где в твоем замысле смысл? — напрямик спросил он. Походит он по мукам, походит… да только не по чужим. — Нужно-то мне от тебя иное, а это… к чему?

Призрак молчал, точно давая шанс отступиться, поддаться, забрать вопросы назад. Смотрел, мерцали алмазы на его кресте. И под взглядом этим К. не мог не признаться хотя бы себе: не все в его упрямстве диктовалось простой логикой сыщика, нуждающегося в именах, не в зрелищах. Предательски, спонтанно им овладел скользкий страх, который толкает не бить или бежать, но лишь беспомощно застыть. Так боятся не прыгнувшего, но еще достижимого для выстрела тигра, а гадюку, обвившуюся уже вокруг ноги. Старик хочет застать Василиска. Не просто застать — показать все, что это чудовище безнаказанно делало, вкрадываясь в ночные кошмары и обращая их явью. Заставить лицезреть — вот так, не имея возможности вмешаться, переживая то, что раньше лишь воображалось…

— Ты ничего иначе не поймешь подлинно, — шепнули ему наконец.

— Я и так понимаю, — как можно тверже, но и как можно миролюбивее возразил он. — Нет, не так, я представляю, ощущаю все мучения этого… — Он сглотнул, потерялся и повторил: — Кто это сделал? Назови его, и давай покончим. Мне будет что сделать далее.

Стук в ушах прошел. Тишина там, в комнате, все еще была густой, густой до дрожи: что с мальчиком? Но упасть в ужасную фантазию о его гибели К. не успел: цепи духа звякнули, словно в разочаровании.

— Покончим… Ты хочешь развенчания или подтверждения, но этого мало. — В душу опять уставились грозные глаза. — Мы пришли за правдой, а она здесь, вся правда только здесь и сейчас, и ты вот-вот сложишь ее из частей. — Тон еще остыл, резанул. — Если, конечно, в действительности готов к ней, а не тратишь впустую мое время!

К. и сам уже потихоньку жалел, что заговорил так малодушно и упрямо одновременно. Будто мальчишка; нет, барышня; нет — Нелли и не подумала бы топать ножкой, не пустилась бы с высшим созданием в капризы: «Я буду делать так, а не эдак». Он облизнул губы, снова принялся ладонями щупать бока и плечи, опустил глаза, силясь просто выиграть немного времени и овладеть собой… но тут что-то изменилось в самом воздухе, и руки его сами упали, а тело заныло, будто налитое свинцом. Коридор, прежде темный, но все же четкий, стал заполняться туманом. Стены задрожали и надвинулись. По ним пошла какая-то ледяная взвесь.

— Плохо, — отчеканил дух с досадой. — Доигрался, злишь время. — И добавил: — Не думал, что ты еще и жалок…

К. не успел вспылить. Пол дрогнул; стены снова шевельнулись; дом словно сжался комком, а потом раздались далекие шаги. Они были мягкими, тихими — человек почти не поднимал ног. Так действительно могла бы двигаться по коридору огромная змея с гибким скользким телом. До двери ей оставалось немного. Зато это значило…

— Так он еще снаружи! — выпалил К. облегченно, а дух воззрился на него еще злее. — Так хватит же! О чем спор? Мне всего-то нужно увидеть его лицо, это правда!

Может, зря. Но никогда не мог он побороть это оголтелое мальчишество: «Вы выше меня, но мне знать лучше, в чем вы скоро убедитесь». Так он держался со всеми старшими чинами, да и просто старшими. И — может, в силу его цепкой натуры — обычно они отступали, признавая неправоту, или готовы были искать истину в споре. Но не здесь.

— Всего-то… — сплюнул дух и засмеялся, будто не слышал большей ереси, но К. было что добавить. «Жалок» все еще жглось под кожей. Это он-то? Он?

— Ты сказал, что владеешь Тайной, но пока все твои тайны какие-то… — Он запнулся, но дерзнул: — Пустые. А эта, — он кинул новый взгляд на дверь, — и не тайна вовсе, я знаю, все знаю, как его терзали, я… Зачем?!

Раз не слушают, К. жаждал хотя бы этого — просто вырвать признание: «Тебя помучить, человечишка, напомнить, как ты бессилен», вырвать и одержать какую-никакую, но моральную победу над всевластным спутником, толкающим в чужую боль. Не дождавшись ответа, наткнувшись опять на грозное безмолвие, К. вслушался и, выдохнув облачко пара, устало повторил:

— Дух, он идет. Вот-вот будет тут. Прошу, мы правда можем обойтись без…

Скрипа кровати, проседающей под кем-то. Рук, поднимающих тонкую рубашку на безвольном детском теле. Влажных поцелуев, стонов сквозь зубы, криков в беспамятстве… Спина взмокла. Стало тошно от злости и слабости. Змея ползла, и все более бессмысленным и бессердечным казалось это повеление зайти смотреть. Не более чем глупым пылом ребенка, который не отцепится, пока не покажет взрослому раздавленную телегой ворону.

— Нельзя, — отрезал старик, едва не брызнув слюной. Да, не на того напал, уступать или признаваться в чем-либо он не собирался и вдобавок, вне сомнения, видел метания и помыслы К. насквозь. — И… «пустые»? Боже, глупец! — Казалось, он, недавно неколебимый, едва сдерживается, чтобы не раздуться и не лопнуть. — А я еще глупее. Ты же не понял ни тех моих слов, ни зачем на самом деле я привел тебя сюда…

— На самом деле? — К. огляделся. Шаги приближались. — Я просил помощи! Справедливости! — Подойдя к духу, но тут же, наоборот, отпрянув и загородив дверь D., он повторил с дрожью, решив по-быстрому исправить дело лестью, вдруг поможет: — Могучий призрак, имя, лишь имя, все, что мне нужно…

Он осекся: дух вдруг глубоко, совсем по-стариковски, по-человечьи вздохнул, понурился. Выражение лица переменилось на еще худшее: стало надменно-равнодушным, совсем как в первую минуту в кабинете. Желваки проступили на скулах. Губы сжались.

— Какая же омерзительная порода: и гордыня, и чистоплюйство. — Ноздри затрепетали, точно от самого К., а не из-за поворота коридора смердело. — Запомни, мальчик, две вещи, а ну как помогут… — Больше невозможно было смотреть в ответ, так грозно призрак теперь нависал, задевая лицо промозглыми седыми патлами.

Щеки обожгло, но гордыня — она ли? — оскалилась:

— Мальчик лежит там, и мне не нужно его повторное страдание, ни в каком времени!

Дух чуть отпрянул. Но крик его не испугал. И продолжил он, будто не слыша:

— Раз: ты не избавишься от грязи, не вымаравшись в ней. Два: не тебе учить тех, кого сам ты призываешь на помощь.

«Жалкий», — снова прочиталось по глазам, по расправившимся плечам, по тону.

— На помощь, на милость, на благое дело, а не чтоб ты потешался, — упрямо шепнул К. и понял тут же: это конец.

— ПОТЕШАЛСЯ! — Дух еще отпрянул, заревел, хлестко замахнулся, как если бы хотел отвесить ему затрещину, но передумал — и над ладонью лишь зажегся шар холодного красного огня. — Ну смотри у меня… смотри, раз так! — с треском, со скрежетом лед пополз всюду чудовищными щупальцами. — Вот тебе твой… — Дух усмехнулся и закончил с шипением: — прес-с-ступник. И катись на все четыре стороны!

К. не успел ни одуматься и запросить мира, ни даже в полной мере осознать, в чем его упрекают, чем грозят. Стремительно развернувшись, вздыбив плащ, точно кровавые крылья, дух швырнул огненный шар под ноги кому-то, показавшемуся из-за поворота, и исчез. Дом дрогнул, как в агонии. Взрыв осветил длинные волосы, белоснежную рубашку с ослабленным воротом, пустые мрачные глаза на белом лице — и все померкло.

Это был верный гувернер. Аркадий Борисович R., чью сутулость еще не исправила служба, а щеку не отметила шрамом Балканская кампания.

Развенчание. Подтверждение. Правда. К. застонал.

R. спешил, но старался не шуметь; оглядывался, словно дикое животное на незнакомой тропе. К. сглотнул, попятился еще, плотнее прижался к двери взмокшей спиной, прекрасно, впрочем, понимая: не сумеет, конечно, не сумеет ничему помешать. Он ударил в створку кулаком — почувствовал костяшками древесину, но не раздалось ни звука. Время было глухо к нему. Даже гневный призрак едва колебал его необратимое течение.

— Дух… — жалобно позвал К. — Дух, нет, я не хочу; если все так, точно не хочу…

Старик не появился, но рука его словно сильнее сдавила сердце. R. подходил все так же бесшумно, быстрее с каждым шагом, и на ходу доставал из кармана серебряный ключ. К. не видел более его лица; с трудом различал разве что движения. Они не были нервными, ни одно не производило шума — и даже ключ скрежетнул в замке глухо-глухо, повернулся быстро-быстро. В эти секунды R. стоял к К. вплотную, но все равно плыл в тумане. Одно было очевидно: глаза его, обычно ясные и спокойные, странного оттенка увядающих цикориев, превратились в полные темноты провалы. Дверь медленно, без скрипа, открылась — и R. скрылся за ней. А запах, отвратительный запах, остался здесь и стал сильнее.

К. шагнул в спальню прежде, чем осознал это. Дух ведь… был в чем-то прав? Преступление легче раскрыть, если его увидеть. Как ни тяжело смотреть в бездействии.

Он вовремя переступил порог — R. тут же запер дверь. Ключ он убрал в карман, еще раз внимательно осмотрелся и шагнул к постели. Решимость К. все же изменила; несколько секунд он не шевелился, даже смотрел не туда, а в сторону, на прямоугольник полузашторенного окна, на звезды за открытой половиной стекла. Тошнота не проходила. Неужели… неужели?.. Вспомнилось страшное: вторая после ключа улика, быстро переставшая казаться неоспоримой… неужели преждевременно?

О, сколько он этим мучился. Сначала десять лет после самой беды, потом еще пуще — когда оказался у R. в подчинении. Как мотало душу, какие яростные крутились в голове мысли: сначала о нем, потом о себе, снова о нем — и так до бесконечности. «Вальжан ты? Или все же Свидригайлов, которого я покарал, а теперь вынужден терпеть рядом?» Мысли нечем было подпитать, но нечем и убить, поэтому раз за разом они умирали от голода, воскресали и возвращались — два грызущихся волка. К. сжился с ними, как мог бы сжиться с какими-нибудь язвами в желудке, а потом, в прохладном марте, на втором месяце службы R. в московском сыске, произошло то, что сломало хребет одному из волков. Сейчас мертвый зверь опять зашевелился, поднял морду, испачканную кровавой слюной. К. дрожал от одного взгляда в его глаза. И мучительно сожалел, что разозлил старика, остался один не только в прошлом, но и в темном внутреннем лесу.

Когда он все же осмелился повернуться, R. стоял у кровати, на которой D. недвижно лежал на боку. Одеяло его сбилось; под воротом ровно и редко вздымалась смуглая худая грудь; волосы черным полотном стелились по подушке. Ангельское создание… по спокойному лицу было понятно: сейчас D. не видит дурных снов. На тихий оклик мальчик не отозвался, от прикосновения к щеке не очнулся. К. вздрогнул; мысли его об ангелах быстро сменились мыслями о мертвых принцах и о тех, кто приходит к ним.

R. выпрямился и взял с прикроватной тумбы пустую чашку. Заглянул в нее, принюхался, попробовал темной жидкости, пальцем собрав ее со дна.

— Да что же это…

Чашка полетела на пол, к стене — с силой и звоном, который рассыпался по всем углам. Кто угодно подскочил бы, но D. даже не повел головой; кудри его продолжали падать на лоб; ресницы оставались плотно сомкнутыми. Несколько секунд R. глядел на него в надежде, потом схватился за голову, постоял так еще, размышляя, — и опустился в изголовье. Выводы его явно были те же, что и у K.: в таком глубоком сне сотворить можно что угодно. И остаться неузнанным, ненайденным, безнаказанным.

— Нет, — прошептал R. — Нет, не сегодня.

Он не делал ничего, просто сидел, минуту за минутой — только подрагивающая рука водила по спутанным детским волосам. Взгляд же, по-прежнему пустой и почти не мигающий, устремлен был на дверь, в точку над ручкой. К., в свою очередь, жадно, пристально наблюдал за R., нет, за ними, за ребенком и взрослым, — и тошнота, и сердечная боль уходили все дальше. Нет, второму волку не воскреснуть. К. был прав, точно прав, а слова призрака «твой преступник» знаменовали лишь насмешливое, предостерегающее напоминание: не всегда. И мерзкий запах клубился вовсе не вокруг R.; источником было что-то другое. Кто-то.

И кажется, он был рядом.

Начавший задремывать R. подскочил: в двери снова проскрежетал ключ. На этот раз звук был иным, каким-то дробным — несколько раз в скважину явно не попали, точно рука дрожала. От нетерпения, от возбуждения? Удавкой мускусный запах обернулся вокруг шеи К. В спонтанном отвращении, едва дверь начала отворяться, он отпрянул как ошпаренный, тут же спохватился, развернулся…

Нет. Нет. Нет.

Обледенелая дверь, обледенелые стены. А в коридоре плавал туман. Силуэт, замерший на пороге, он делал текучим, неразличимым. Человек… Василиск… был высок, вот и все. Лицо, плечи, одежда — все расплывалось, да еще двоилось, как К. ни напрягал зрение. Он шагнул ближе и сощурился, но ничего не изменилось; прислушался — но человек будто не дышал, так что невозможно было узнать его по сопению, шмыганью носа — любому косвенному признаку. О… как же К. мечтал сейчас об одинокой своей свече.

За его спиной R. привстал и простер одну руку в защитном жесте над мальчиком.

— Вы… — пробормотал он, но и по лицу его, полному ужаса, ничего понять было нельзя. — Отойдите, не смейте, нет…

Быстрая реакция, поражавшая К. на облавах и учениях, в те годы явно еще не была ему свойственна: R. только вставал, а дверь уже закрывалась, бесшумно, но стремительно. R. подлетел, впился в ручку — но в скважине успел повернуться ключ. Пока R. трясущимися руками искал по карманам свой, смолкли спешные шаги. Запах тоже рассеивался. К. уже почти не сомневался: это не был запах в чистом виде. R., судя по его поведению, ничего необычного не почувствовал, когда выглянул в опустевший коридор, добежал до угла, потом до парадной лестницы, потом до черной…

— Боже, боже… — пробормотал он, возвращаясь назад. Прислонился в изнеможении к двери, сполз на пол, опять схватился за голову. Никого не стал звать. Почему?..

К. стоял над ним не в силах шевельнуться. Он проклинал себя, не понимал причину внезапной слепоты: ведь видел в темноте и ребенка, и чашку, и R. А силуэт в коридоре… почему он плыл? Почему менялся каждую секунду, точно выплавленный из ртути или сотканный из ночных облаков? R. поднялся, расправил плечи, вернулся к изголовью кровати и сел. Прижал мальчика к себе, зажмурился — но через несколько секунд отстранился. Поднял глаза. Посмотрел, как показалось К., прямо на него, хотя, конечно, в точку за его головой. Закрыл лицо руками. И затрясся от сдавленного плача.

Мир тоже снова задрожал — и куда-то провалился. К. больше не тянуло крючьями, стены не двигались — он просто падал в пустоте вместе с куском паркета, над которым парил. Вокруг летели предметы, то обгоняя его, то оставаясь позади: диваны и скелеты, чайные сервизы и экипажи, турецкие сабли, книги, иконы, газеты, гнилые яблоки, шпаги, а чаще всего — часы, бесконечное множество идущих часов. Фантасмагорическое зрелище… но К. оно не интересовало. Задрав голову, он все пытался уцепиться взглядом за спальню, которую покинул. За R., оставшегося один на один с какой-то ужасной правдой. Со слишком незакаленным сердцем, чтобы справиться.

Разговор на совете не зря показался странным, а граф не зря вцепился: R. кого-то узнал. Узнал, но не выдал; еще раз мальчика терзали… и, может, терзали бы дальше, если бы чудовище не забылось, если бы не синяки, которые оно оставило, утоляя желания и за пропущенную ночь. Пропущенную… именно так, если память не изменяет. Та самая, о которой Lize говорила, ничем для D. не омрачилась, проснулся он довольно свежим, без кошмаров. Значит, девочка сказала полуправду: да, R. заходил, а вот были ли потом какие-то звуки… об этом не спрашивали, это разумелось само собой, в доме уже стоял переполох, ну а она не уточнила… забыв? Или не пожелав? Что бы она сказала, если бы задали вопрос: «Зашел, а потом?» Еще эти пляски… насколько вообще можно было верить ей? Что носила в мыслях она, эта выдумщица, сладкоежка, чертенок? И зачем дух столько ее показывал? К. стиснул зубы; его прошиб пот. Что, если это подсказка? О том, например, что не один, вовсе не один ребенок в доме из-за кого-то страдал? Или…

— Ты вошел в комнату, — раздалось рядом, и К. вздрогнул, перестал наконец смотреть вверх: все равно бесполезно.

Призрак падал в полушаге, тоже застыв на нескольких скрепленных в шахматном порядке паркетинах, и глядел на него.

Волосы и полы его одежды развевались; глаза горели, но гнев оттуда сгинул. Осталась мрачная жалость, да и только.

— Ты был прав, — К. огромным усилием не потупил голову. — Во всем. Прости меня, и я благодарю за все подсказки. Я… сам виноват, что не смог увидеть. Гордый, упрямый трус.

Призрак хмуро кивнул, но тут же лицо его вдруг смягчилось, будто чуть помолодело. Он коснулся плеча К., и падение их резко замедлилось, предметы вокруг пропали. Темная пустота задышала, засквозила, заполнилась тихим, но более не страшным, очень мелодичным звоном цепей.

— Еще сможешь, — сказал призрак. — Скоро. Но моего орудия, видимо, тут недостаточно. Иди с Богом. Прощай.

Он обхватил костлявыми ладонями свой алмазный крест, улыбнулся бескровно — и прежде, чем К. успел остановить его, стал сгустком красного дыма. Падение вновь ускорилось, но кончилось быстро; удар был такой, словно К., как злосчастная та чашка, разбился на осколки. Хрустнули кости, но, когда он смог открыть глаза — и убедился, что глаза у него есть, — вокруг вместо холодной бездны был знакомый кабинет.

Никакого льда. Огарок в блюдечке почти не уменьшился — правда, красовался на столе, а не на подоконнике. Сон? Явь?.. Бутылка стояла нетронутая. К. вгляделся в нее, вспомнил опять гулкое, покровительственно-теплое «С Рождеством Христовым», а потом почти детский плач взрослого в темной спальне — и уронил голову на стол, сцепил ладони.

— Жалкий… — прошептал он. — Мерзкий…

Но на этот раз он прекрасно знал, кому предназначено это оскорбление. Даже в зеркало не было нужды смотреть.

Совиный дом

10 лет назад

Уже через неделю после печального совета Оса разродился новым злобным фельетоном — о нежнейшей любви учителей к маленьким ученикам. В пример он приводил не только отдельные места из «Пира» и прочие возмутительные атавизмы древности, но и некий современный благородный дом на улице К. Имена не назывались, дабы пощадить, конечно же, не преступника, но жертву, и графскую честь, и ту же Lize, девичьей репутации которой в будущем могли повредить разговоры о растлении. Но материал, во-первых, был крайне обстоятельным, а во-вторых — весьма прозрачным. Не много в Москве особняков со «слепыми стражами»; с садами, «полными не только прелестных роз, но и змей, эти розы пожирающих», и прочие, прочие ядовитые метафоры. Оса проявил недюжинный дар будить тошнотный трепет, жаркое возмущение и сальное любопытство одновременно — в общем, выступил в обычном своем духе.

В свете возбудились. Умы проницательные потянулись к семье D., и, хотя та отмалчивалась, слухи множились с каждым визитом. Болезнь графини; дурное настроение графа; долгое отсутствие балов и вечеров за картами; неразговорчивость слуг; сытопьяновская еда, приготовленная без обычного лоска и разнообразия, — все доказывало, что в доме произошли и продолжаются некие несчастья. Ну а самым громким доказательством было то, что юный D. с верным белым рыцарем не показывались в саду.

Ивану не нравились эти толки и осязаемый всеобщий стыд; не нравилось, что дом словно тоже захворал. Вдобавок сердце его совсем скоро, буквально наутро после того, как материалы все попали в нужные руки, мучительно заныло, — но поменять ничего было уже нельзя. Иван и сам не до конца понимал, что стало вдруг с ним твориться, куда ушли раж, неколебимость и жажда расправы. А ведь то обстоятельство должно было, наоборот, упрочить его убежденность: R. виноват и должен ответить.

В то самое утро Иван, как и каждый день, пришел на Каретный. Позавтракал с графом в минорном молчании; зашел поприветствовать графиню, мучившуюся от очередной мигрени; поиграл немного с Lize на фортепиано в четыре руки. У девочки же выяснил: R. все еще здесь, не знает, кого на него натравили, но через пару дней его попросят вон. Ждут только шумихи, надеются, что он неосторожной реакцией обнаружит вину или, обладая натурой чувствительной, побежит каяться, ну или — «Хорошо бы!» — повесится где-нибудь в саду. Он и так уже, пусть не живет арестантом, а лишь отлучен от мальчика, кажется, «задохся»: редко выходит, не ест, «впору класть в гроб». Иван мысленно ужаснулся, но тут же себя одернул: справедливо же, все сказала справедливо, да и сам план — не отпускать, пока не выйдет статья, — предложил он. Чудо, что R. еще не убили прочие слуги, графиня, граф… но слуги не все пока укрепились во мнении о его вине; графиня же с графом прекрасно понимали: случись что — расследовать придут убийство, а не то, что на него толкнуло. План вышел дальновиднее, коварнее. Иван ждал, что R., увидев статью, наконец заговорит. Вспомнит, как и советовал граф, о родителях хотя бы. Отцу его такой позор, да без покаяния, повредит; старший R. ведь простой городской доктор, по специализации — детский. Кто его после этого подпустит к маленьким пациентам, кто не подумает: «А не в отца ли сын?»

Со всеми этими мыслями Иван покинул Lize. Дальше ноги сами принесли к комнате мальчика, он хотел было постучать, поговорить… вот только о чем? Покой D. берегли, веру в сны не развенчивали; как бы не сболтнуть лишнего. Вдобавок ребенок этот никогда не проявлял к Ивану расположения. Сначала казалось — дело в безграничной очарованности Аркадием и только им, заставляющей равнодушно отворачиваться от прочих, даже самых незаурядных, взрослых. Позже появилось иное подозрение: D. чувствовал в Иване нечто дурное. Или не дурное, но так или иначе потаенное, отталкивающее, возможно, даже скользкое — во взгляде темных оленьих глаз порой сквозило жгучее «Знаю, все я про тебя знаю, держись подальше». Ивана продирало морозом, и он не навязывался. В конце концов, больно надо, это даже не плоть от плоти графа. Чудной все-таки народец, не зря многие его сторонятся. Не приручаются дикие звереныши до конца; не становятся домашними и покладистыми цыганские дети.

Передумав, Иван спустился, вышел на крыльцо, окинул взглядом подмерзающий розарий. Было спокойно; Саша, наверное, грелся сладким сбитнем где-нибудь в кухне, с Олей и Сытопьяновыми. Ветер трепал волосы, манил прочь, будто говоря: «Душно в этих стенах, плохо; ты сделал все, что мог, оставь их, прогуляйся». Иван решил так и сделать: взять плащ — и пройтись до Петровской колокольни; купить на ужин пару капустных пирогов в монастырской трапезной; заглянуть в книжный на Кузнецком; еще как-нибудь скоротать остаток дня… Но тут, повернув случайно голову, на фасаде дома он увидел движущуюся фигурку. Мысли высыпались из головы, как горох из дырявой корзины.

По карнизу шел D. С необыкновенной ловкостью, цепляясь то за увядший виноград, то за когтистые лапы сов, он продвигался вдоль окон, к какому именно — очевидно. Иван остолбенел. Хотел крикнуть, окликнуть мальчика, но испугался: дернется ведь, упадет! Каков… чертенок! Неделю он жил словно царское сокровище; в комнате с ним днем и ночью кто-нибудь находился, а сегодня вот, по словам графа, «взбрыкнул в прежней манере, потребовал одиночества, ну а мы сочли это благим симптомом и решили уступить…» Вот почему взбрыкнул: удумал свое. Лезет в чужое окно, зная, что все равно по коридору не пройдет, тут же кто-то привяжется вроде дамы Lize, которая занимается с воспитанницей по соседству и слышит каждый шорох. А уж чтобы пустили к Василиску…

Спотыкаясь, Иван ринулся в дом. Проскочил холл и парадную лестницу, пулей оказался в жилом коридоре, пронесся по нему. Везде было пусто, впрочем, он и не спешил с шумом. Другая, отнюдь не паническая, скорее ледяная и злая мысль вдруг овладела им и показалась гениальной: выследить, все услышать до единого слова, ну а потом пересказать там, где сведения удастся использовать наилучшим образом. В кабинете ли графа, в полиции или еще где — как сложится. Доказательств много не бывает, чем не следственный эксперимент? Главное, чтоб не вышло беды от этой тяги жертвы к преступнику, но за этим-то он проследит. Кулаки крепкие, голос зычный, а дом полон людей. Но мальчишка-то… ох, дурная голова. Решил, что мало ему было горя. Нужно еще.

Когда Иван оказался у нужной двери, D. уже влезал в окно. Это угадывалось по удивленному возгласу: «Господи, что ты делаешь здесь, давай руку!» Что-то стукнуло. Иван торопливо согнулся, прильнул к замочной скважине, надеясь, что она не закрыта каким-нибудь язычком. Не закрыта. Комната, просторная, светлая и почти пустая, была как на ладони; сизые тени дрожали на полу.

R., напряженный и бледный, стоял у окна; мальчик сидел на подоконнике и цеплялся за его плечи. Пока это не было борьбой, точнее, не той, которой с отвратительной тревогой ждал Иван. Не D., а скорее R. пытался освободиться и отстраниться, умолял: «Успокойся, успокойся, тише, отпусти…» Мальчик, наоборот, схватил его за шею, нагнул к себе и порывисто обнял. Оба на несколько секунд замерли, замерло и сердце Ивана. А ну как сейчас он… его… Ком задрожал в горле. Кулаки сжались. Вранье ведь, что чудовища при свете дня не являются. Являются, еще как, особенно когда нечего уже терять. Или можно ведь задушить просто, и бросить вниз, и сказать потом…

— Ну что ты, что? — услышал он ласковый голос. Объятие вернули, робко и слабо. — Нельзя так, упасть ведь мог…

Иван нервно усмехнулся. Увы, дружище, увы. Не упал.

— У меня дурное предчувствие, вот и все, — прошептал в ответ D. Острый подбородок его лежал сейчас у R. на плече, и Иван читал по губам. — Прости, прости, но ведь я не знал, когда тебя пустят ко мне или меня…

Каким он был несчастным, как цеплялся за эту спину. Будто и впрямь упасть боялся, только не в морозный сад за окном, а куда-то, где пострашнее. Иван вглядывался в каждую его черту, вглядывался и в линию чужих плеч: в чертах искал хоть что-то, кроме нежной решимости, а в линии, в линии… фальшь? Пружинистую хищность? Тайный умысел? Ничего не находил, кроме растерянности и горя.

— Пустят? Никогда, — тоже негромко, но отчетливо произнес R., выпрямляясь и отстраняясь; мотнул головой. Мальчик соскочил с подоконника, испуганно воззрился во все глаза. — Я не могу обманывать тебя… — Свет лезвиями ножа блеснул в гладких волосах, весь Аркадий на миг словно осветился, но тут же чахлое солнце спряталось и лицо его потемнело. — Это глупо и бесчестно. Только не кричи, не плачь, прошу, выслушай… — Он качнулся. Точно хотел сделать еще шаг, дальше в тень, но не смог. — Боюсь, скоро мне придется уехать. И я вряд ли уже к тебе вернусь.

Мальчик бледнел с каждой секундой, но держался: сжимал губы, распахнутые глаза оставались сухими, одно выдавало потрясение: ногтями левой руки он впился в правую свою ладонь. Крепко впился, даже заходили жилы на запястье. R. заметил это, охнул и, подавшись опять ближе, разомкнул хватку. Сжал тонкие кисти, глянул в лицо. Сколько власти в жесте: маленькие ладони меж больших. Власти ли? Снова Иван вспомнил своего Вулича, шальную его усмешку, хризопразовые искорки глаз. Детей Вулич не переносил, все авантюры прокручивал со взрослыми, их же — только их — ласково брал за руки, трепал по плечам, хлопал по спине. А все равно по уму говорил. По уму ведь? Или…

— Не делай себе больно, пожалуйста, не… — Казалось, R. мучительно ищет хоть какое-то утешение, хоть для кого-то, а не находя неумолимо бледнеет сам. Руки он уже отдернул, будто обжегшись. — Это… ведь это однажды бы случилось. Позже, но ты же перерастешь гувернеров, прекратишь нуждаться в учителях…

— Но не в друзьях же! — Мальчик повысил голос, быстро зажмурился — наверное, прятал предательские слезы. — Почему?! — Он посмотрел в упор, обиженно и жалобно. Зачастил: — Мама тебя выгоняет? Ей, может, нечем тебе платить? Так пусть возьмет из моего наследства, она же говорила, оно…

R. рассмеялся, опять качая головой, и ничего мрачнее этого смеха Иван давно не слышал. D. осекся, все-таки всхлипнул, яростно стал тереть глаза кулаками. Даже этот жест был у него как у маленького взрослого — полный горечи, а не каприза. Слишком усталый, без ожидания, что слезы кто-то вытрет. И без надежды, что сам повод для них куда-то уйдет.

— Дядя, значит? — пробормотал он. — Он же тебя любит… разве нет? Он не может нас разлучить, он… — И тут глаза блеснули, все лицо разительно ожесточилось и стало еще взрослее. — Ну конечно! Он задумал прицепить ко мне противного своего конопатого Ванечку, чтоб тот поселился у нас! Так? Ну этого, ты его видел, вечно тут толчется…

Иван, осознав, каким тоном произнесены слова, и еще раз приглядевшись к D., аж подавился. Столько желчности на тонкой грани с ненавистью; мало того что «конопатый», так еще «Ванечка» — хотя граф сроду его так не звал; он ни к кому, кроме сестры, не использовал ласкательных суффиксов. Тем не менее Иван выдержал, лишь закусив губу и поразившись про себя. Вроде D. и не родня Lize… а общего-то больше, чем кажется. Как ни странно, именно эта мысль верховодила в его сознании, ни тени колкого «Вот же слепой неблагодарный поросенок, кого и кому ты поносишь!» не возникло. Вслед за удивлением и обидой он ощутил вдруг жалость, а не гнев и — еще внезапнее — что-то вроде… стыда? Тут все же очнулся, вспыхнул, выругал себя. Да за что стыд-то? За то, что хочет помочь, за то, что торчит тут почти на карачках, чтоб этого дурного ребенка не придушили прямо на подоконнике, не сделали еще какое зверство? Застучало в висках, заскрежетали зубы. Захотелось вломиться к ним. Оттолкнуть друг от друга, дать затрещину одному и свихнуть челюсть второму. Но почему-то еще больше — убежать прочь, забыв все услышанное и сделанное как дурной сон.

— Нет, нет! — R. провел по волосам D., прислонился к окну рядом, и мальчик тут же снова к нему прижался. — Никакого умысла нет, ни на кого не держи зла, просто произошла беда, с которой… с которой мне не удалось справиться. Но я надеюсь, что…

«Зато я найду управу на тебя», — горько подумал Иван.

— А сестрица как будет без тебя?! — оборвал Аркадия D. Странный этот аргумент он разве что не выкрикнул. — Она же тебе эти свои… писуленции оставляла, надушенные, я видел! По кому она вздыхать будет, кого…

— Кого-нибудь достойного. — R. приподнял его подбородок, строго посмотрел в лицо. — Чего и тебе, кстати говоря, желаю на будущее. — Губы оживила вдруг знакомая, почти беззаботная улыбка, словно последний обломок витража в разбитом окне. — Глупостей по ее примеру никому не пиши. Особенно выдергивая их из тех скабрезных романов, где предлагают пойти на сеновал…

— Lize не любит сено, — возразил D. мрачно, но затем все-таки улыбнулся в ответ, сморщив нос. Мимика эта была не его и резанула Ивана особенно больно. — И вообще природу. Она городская душа, ей бы в кондитерскую, а не в коровник…

Они помолчали, не двигаясь. R. глядел вперед; Ивану, нервно застывшему в согнутом положении, казалось, что смотрят прямо на него, сквозь скважину, — но едва ли. R. просто не знал, куда деть глаза, как избежать полного мольбы взгляда мальчика. Похоже, ему тоже было стыдно — но… как стыдно? В сторону D. он так и не сделал ни одного предосудительного движения. Осознание это вселяло в Ивана одновременно облегчение и ужас — словно какая-то башня рушилась не то на его глазах, не то внутри него. Пока он бежал сюда, он ведь успел вообразить много вариантов этого объяснения между учителем и учеником. Но ни один, ни один…

— Тебе пора бы… — нарушил тишину R., хотел было отстраниться, но его схватили за руку.

— Как я буду? — прошептал D., это вновь пришлось читать по губам. — Я боюсь Василиска, я ведь помню… в последнюю ночь, прежде чем он нашел меня, ты крепко-крепко держал меня за руки, вот так. — Он чуть сдавил пальцы. — Долго… прося не бояться и обещая, что все кончится. И хотя потом он все равно пришел, злее, чем обычно, но больше-то я его…

R. дернулся — с такой мукой, будто в него всадили нож; Иван тоже — и тошнота затопила его. Крепко держал… в ночь, когда появились синяки? А за горло? Растерянность исчезла, схлынул и страх, и тем более стыд. Хватит! Пора было удариться в дверь грудью и кулаками, воскликнуть: «Выходи, скотина!», приволочь сюда весь дом, наконец поймать ночной кошмар с поличным, но…

— Ты спас меня. Да? Как-то спас. — И еще крепче сжались детские пальцы.

Иван уперся в створку ладонями и лбом, зажмурился, рвано выдохнул. Гнев его, праведный и здравый, был отчего-то… ломким, неуловимо расколотым ровно посередине. Иван бессильно задыхался от него и одновременно отталкивал. Будто был второй какой-то смысл у слов. Что-то иное… Он стиснул зубы, впился себе в волосы, легонько потянул их, чтобы успокоиться, — и не отпрянул, продолжил слушать; снова глянул в скважину.

— А что ты помнишь еще? — дрогнувшим голосом спросил R., склоняясь к мальчику. Без тени страха, скорее… с надеждой? Тот помотал головой. — Лицо Василиска… нет? Было у него лицо?

— Не знаю… нет… — D. обхватил себя за плечи, поежился, но тут же руки упали на колени. — Другое важно. Он вернется. — Глаза его опять требовательно, испуганно взглянули в бледное лицо R. — Вернется без тебя, я точно знаю, вернется…

— Нет! — воскликнул тот с отчаянием. Ивана передернуло, но и следующие слова были не теми, которых он ждал, запутывали все безнадежнее. — Не вернется, не решится. Но на всякий случай я дам тебе три напутствия: может, они тебя уберегут.

— Лучше бы ты… — Но R. так отчаянно и затравленно глянул на мальчика, что очевидное «остался» застряло в его сжавшемся горле.

— Первое, — R. кивнул на тумбочку, где стояла обычно вечерняя чашка, — не пей больше на ночь шоколад, не бери его ни из чьих рук, ни за что и никогда. Второе, — он посмотрел на дверь, — кроме замка, у тебя есть задвижка наверху. Она старая, ею давно никто не пользовался, но она работает. Задвигай ее на ночь. Всегда. И третье… — Он склонился ближе; D. подался к нему. Лбы их почти соприкоснулись, голос R. стал совсем тихим, и Ивану пришлось напрягать слух: — Если вдруг увидишь это… существо еще хоть раз, напиши в любую из московских газет, что приносят твоей матери. Напиши редактору, что тебе нужен человек, зовущий себя Осой, и что у тебя есть рассказ для него.

— Рассказ?.. — пробормотал D., но по глазам читалось: он все запоминает.

R. улыбнулся, и уже не холод, но жар ударил Ивана, точно плеть.

— Оса собирает дурные сны. И побеждает чудовищ.

— Любых-любых? — Как всякий ребенок, D. не удержал робкого восторга.

— Почти всех. — R. помедлил, ненадолго отошел к комоду, но вскоре вернулся. Стоя к Ивану спиной, протянул что-то мальчику со словами: — И возьми еще вот это. Хотел подарить тебе на день ангела. Но пусть сейчас, пусть тоже тебя бережет. Я люблю тебя.

Блеснул металл. Снова они молчали какое-то время… а потом D. сорвался, обнял его, спрятал лицо на груди, обхватил дрожащими руками, такими смуглыми на белой ткани рубашки.

— Не уезжай, не уезжай, не… — горячо, но все тише бормотал он, и R. никак не мог оторвать его от себя.

— Я люблю тебя, — повторил он, покоряясь, обнимая худую спину в ответ. — Что бы ни случилось, помни об этом. А сейчас тебе…

— Что это вы тут делаете-с?

Высокий голос из-за спины заставил бы Ивана подпрыгнуть, а может, и врезаться в дверь лбом, если бы у него остались хоть какие-то силы. Но силы истаяли; голова заболела, кровь застучала исступленнее — и более всего отвратительное чувство походило на… вину. За что? Да за что, бога ради, пусть даже ничего сейчас и не стряслось меж двумя шепчущимися по ту сторону двери? Иван не понимал, не понимал вообще ничего. Ведь только что он получил довольно веское доказательство их с графом подозрений — второй приход R., эти синяки, слова мальчика, тайна, которую он от всех скрыл… где торжество? Почему вот-вот загорятся уши, точно его, Ивана, глубоко опозорили? Так или иначе, никак не выдав эту внутреннюю бурю, он как можно плавнее выпрямился, развернулся и с самым строгим видом приложил палец к губам:

— Тсс…

Перед ним стоял секретарь — в обычном костюме мышиной, а вовсе не петушиной расцветки; с одуванчиковой шапкой русых волос; с расчетной тетрадью под мышкой. Цепкие выпуклые глаза его забегали по Ивану вопросительно и настороженно, явно выискивая что-то подозрительное.

— Добрый день. — Иван кивнул и безмятежно улыбнулся. — Дособираю… — он помедлил, сделал внушительный вид, — материал, так сказать. Черты к портрету; ничто ведь так их не прибавляет, как наблюдение тайное…

Он даже сумел двусмысленно подмигнуть — помог задергавшийся глаз.

— Отвратительно. — Бледно-розовые губы Петуховского жеманно-одобрительно изогнулись, а потом он, явно потеряв к беседе интерес, зевнул. — Но умно. Ладно-с, а мне вот нужно бы заглянуть к мальчику, проведать… — И он пошел было дальше.

— Не ходите, он спит! — выпалил Иван и сам себе удивился. Петуховский был удивлен не меньше, заозирался. — Я уже заглядывал, ну, подглядывал и за ним тоже…

Звучало ужасно в контексте всего пережитого маленьким графом, но мысли Ивана слишком заметались. Путь по коридору у этого длинноногого секретаря займет меньше минуты, а вот тот же путь по карнизу даже у такого ловкого существа, как D., — минуты четыре. А может, R. так и не удалось его выпроводить; может, он еще тут; может, оба они, затаившись, слушают разговор в коридоре…

— Когда? — осторожно поинтересовался Петуховский, глянув Ивану через плечо.

— Да вот пять минут как. — Тот прислушался. В комнате то ли не говорили, то ли говорили теперь совсем шепотом. — И мне кажется, лучше бы зайти через полчаса или вроде того; может, проснется… жалко будить, у него ведь плохо со сном. Нет?

— Может быть, — задумчиво кивнул секретарь и, чуть оживившись, устремился к черной лестнице. — Что ж, раз так, пойду-ка пока в сад, выберу последние розы для графини, и пусть Александр срежет. Со мной пройтись не хотите-с…

Да что за народ эти деятели без тени обломовщины! В сад! Еще лучше! Иван спешно шагнул к секретарю, ухватил его под локоть и развернул в другую сторону.

— Да, да, буду рад, но, если можно, сначала просьбу! Как к хорошему товарищу!

Худой и действительно напоминающий одуванчик, Петуховский покачнулся, изумленно зыркнул из-под упавшей челки. Иван никогда с ним особо не расшаркивался, а тут ошпарил самой горячей дружеской улыбкой, припасаемой обычно для строгих экзаменаторов в университете. Улыбаться Иван умел, этого не отнять.

— Обещал мне тут граф, — он проникновенно понизил голос, — необычное издание, посмертный детектив Диккенса, где вроде бы нет концовки, можно и голову поломать… отвлекать его от дел не хочется, не поможете найти в библиотеке? Знаю ведь, читать вы тоже любите.

Петуховский, который вслед за графом относился к Ивану с покровительственным благодушием — пусть и был старше всего года на два, — конечно же, расцвел и согласился, затараторил что-то о последних выписанных из Англии романах.

Поиск «Тайны Эдвина Друда» занял даже больше, чем Иван надеялся, и ожидаемо окончился неудачей. Все время колупания в пыльных книгах он внутренне ликовал, сам не понимая почему. Укрыл заговорщиков. Маленького, не понимающего, что творит, и взрослого, который… который, черт возьми, что? Едва отступило ликование, едва отстал вездесущий Петуховский и закрылась резная библиотечная дверь, мысли снова накалились, впились крючьями. Голова совсем разнылась. Небо потемнело. Иван спешно покинул дом; пошел по холодному Каретному куда глаза глядят, погруженный сам в себя. Даже плащ не надел — просто волок на руке.

Что он услышал там, под чужой дверью? Как вышло, что мальчик запомнил чудовищную хватку на запястьях, но более — ничего? И что будет, когда — если — с годами оживет прочее? Боль; наверное, огромная боль от долгого самообмана… или? И снова громовой удар по вискам: а что, если «или» все-таки не имеет к R. отношения? Если он, Иван, не прав, и все прочие тоже? Что, если план их с газетой не мудр, а пагубен, не наказание, а преступление? Если…

Он одернул себя, замер посреди мостовой, поднял голову. Вдохнул. Выдохнул. Вспомнил склонявшиеся друг к другу лица юноши и мальчика, вспомнил испуганные графинины глаза, и синяки на тонкой коже, и цыган у порога. Смешал все в пестрый вихрь и слился с ним. Отбросил. Ветер дал ему пару хлестких морозных пощечин; прохожий толкнул, сверкнув красной сатиновой заплатой на локте; узорчатая карета-тыковка окатила подмерзшей грязью — все дергало, все волокло, все окликало: «Очнись, очнись, для чего это все?» И мысли, только что кипевшие смертельным водоворотом, вдруг прояснились. Замерли. Выкристаллизовались и наполнились ядом — привычным, бодрящим… спасительным.

Ничего не изменить. Так или иначе — нет. Если R. виновен, после осиной статьи он не выдержит, признается: измучен ведь. Если же невиновен, поступит предсказуемо, потребует извинений в той форме, в которой вправе получить их любой оскорбленный мужчина, — и Оса, человек чести, их непременно даст, не думая о разнице сословий. Скандал нужен так или иначе. Без шума правду не открыть. Для того, в конце концов, и есть беспощадное газетное слово, для того жужжат Осы всех мастей. И слава им. Иван накинул плащ, улыбнулся, прибавил шагу. Все же зашел в трапезную, купил себе пирогов и вернулся домой читать свежего Жюля Верна, дерзнувшего написать внезапно о русских[7].

Статья вышла через два дня. Еще через два R. выставили из Совиного дома.

Он не покаялся, не попробовал наложить на себя руки, не потребовал извинений — не сделал ничего. План провалился, сойтись пришлось на «унизительном», по словам графа, компромиссе: никаких полицейских, но и никаких выходных пособий. Огласка вроде получилась, но не гром среди ясного неба. Отсутствие имен тоже сделало свое дело: в дворянской Москве со временем внезапно нашлись и другие дома, подходящие на роль того самого, из фельетона: без змей, сов и роз, зато с грязными ночными секретами самого разного толка. Вряд ли R. теперь смог бы стать чьим-то учителем, но вот отец его, кажется, не пострадал, да и перед самим ним не закрылись все двери прочих служб.

Зато главное из-за фельетона все же изменилось, и необратимо. Яд перестал спасать.

Иван ярко запомнил тот туманный день: R. быстро уходил к воротам сквозь побитый заморозками багрово-белый розарий; Lize со злым лицом, делавшим ее еще некрасивее, наблюдала из окна, а прочие забились по углам, словно боясь встретиться друг с другом глазами. D. в своей комнате плакал, все еще не зная, почему его лишили белого рыцаря. Этот вой маленького призрака резал и слух, и душу. Может, от него все и попрятались?

Иван стоял с Lize и тоже не сводил с R. глаз. На краю дорожки тот помедлил: сорвал розу цвета чая, бережно спрятал в карман, смахнул кровь с уколотых пальцев. Все же обернулся — но взгляд метнулся не к гостиной, а к окну детской. Наконец ворота закрылись. Lize посмотрела на Ивана, кривовато улыбнулась и пробормотала: «Спасибо большое от всего сердца, за меня и за братца». Она потупила головку, сделала подобие книксена, запнулась, но ее тон… что-то екнуло в Иване, точно он услышал не благодарность, а издевку. Он кивнул с самым решительным видом, но, едва Lize убежала, сгорбился и, скрипя зубами, впился пальцами в собственные волосы, с силой их дернул.

Его мутило, лицо горело. Мучительно ныло жало — ведь это он, он был Осой, и, сам не ведая, Оса в те минуты умирал. Впервые он не верил в то, что написал, — только признаться до конца не смел даже себе. Гнев друга семьи схлынул, а сомнения голоса справедливости, не один год отвоевывавшего это звание, остались. Их укоренило гордое и скорбное молчание R.; укоренил плач мальчика, так и не спустившегося ни к завтраку, ни к обеду. Всем известно: оса, в отличие от пчелы, не погибает, единожды ужалив. Так и Иван жалил раз за разом, не зная печали и стыда. И вот его жало, кажется, сломалось.

«Если вдруг увидишь это существо еще хоть раз… напиши, что тебе нужен Оса». R. видел в своем палаче последнего и главного защитника для дорогого маленького друга. И чем больше Иван это осмысливал, тем сильнее ему хотелось действительно умереть.

3. Дознаватель

Сущевская полицейская часть

1887 год, 24 декабря, вечер

В голове K. вертелись красные сердечки из сургуча, расколотые пополам. Как он мог, странствуя с призраком, забыть деликатную деталь про сеновал, как не связал одно с другим сразу? Это же наверняка печати «писуленций» Lize, тех самых, которые она подбрасывала Аркадию, а тот… тот, видимо, не понимая, как деликатно реагировать, их просто возвращал. Читал, конечно, но не давал даже вразумляющих отрицательных ответов. На его месте, угодив в подобный переплет, K. так и поступал бы: никогда ведь не знаешь, что обернет против тебя — безродного человека в услужении — вспыльчивая и ранимая барышня. А мальчик… мальчик-то ни при чем.

Часть картинки, которая вырисовалась постепенно в рассудке К., была банальной и глупой: устав тратить клубничные духи, Lize решила выжить Аркадия из дома — вот и поделилась с домочадцами тайной, которую прежде хранила. К. даже не удивился бы, если бы в последнем ее письме содержался некий грозный намек, мол: «Я знаю о ваших ночных похождениях, загляните лучше ко мне, если не желаете огласки». Или еще что-нибудь похожее в духе недописанного романа. Авантюристка… сколько ей было, около тринадцати? Не удивительно, что, увидев письмо возвращенным и по-прежнему безответным, Lize взбесилась, начала танцевать, точно ведьма на балу у Сатаны. Разбитое сердце в груди маленького, но беспощадного охотника — что опаснее для дичи, которая ускользает?

Она обдурила даже Осу — и добилась своего. Боже милосердный, какой стыд для блистательного неподкупного газетчика — разрушить чужую жизнь из-за девчонки, которая и последствий-то мести, скорее всего, не понимала! Впрочем, не в ней одной было дело, нечего оправдываться. Оса слыл в читательских кругах Осой, но для друзей, для славной семьи из Совиного дома был скорее верной собакой. Что делает собака, видя, как напали на хозяина? Кусает обидчика, не разбирая причин.

К. уже не лежал головой на столе, но сидел, спрятав лицо в ладонях и по привычке терзая волосы. За десять минувших лет они стали жестче; прикрывать ими торчащие, нелепо заостренные уши К. перестал, так что цепляться за пряди, чтобы совладать с растерянностью, становилось все сложнее. А обуревала его единственная мысль: «Все проиграл, все…». В святую ночь ему, К., дали удивительный, мало кому выпадающий шанс. К нему пришел дух, пусть суровый, но справедливый, могучий и желавший осветить ему дорогу к правде. А он что? Замалодушничал и заупрямился там, где нужно было покорно распахнуть глаза; надерзил, забыв, какое обращение полагается с высшими силами… бездарь. Ну что заслужил, то и получил. Правда, которую удалось приоткрыть, рисовала его, К., просто законченным глупцом. Где, где были его глаза? И кого спасла, подменив оклеветанным учителем, глупенькая Lize?

Увы, пока оставалось только махнуть рукой, встать, погасить свет и… что, поехать домой и на бал к L.? Нет, только домой, и пусть Нелли простит. Последняя тень желания повеселиться улетучилась; остались свинцовая усталость и нытье в спине, запомнившей, видимо, удар о стол из далекого прошлого. К. растер щеки. Свеча все еще горела; оплывала медленно-медленно, точно и для нее время шло как-то по-своему или не шло вовсе. За окном, расписанным морозным лесом, продолжалась ленивая метель.

К. вдруг вспомнил, чтὀ в детстве воображал на каждый Сочельник: заснеженный, словно сахарный, караван верблюдов, идущих по бело-голубой пустыне. Так странно и волшебно было вылавливать в зимнем гуле звон их монист, шуршащую поступь длинных ног — а порой и голоса волхвов, гадающих о новорожденном Царе. К. снились сны об этом, а может, и не сны, ведь звуки приходили, пока он еще ворочался в прогретой постели, предвкушая праздничное утро. Под эти звуки он задремывал; о них мечтал, став взрослым и потеряв путь к наивным, простым чудесам… Но сегодня, сейчас мечталось ему совсем о другом, а в какую форму облечь это, он не знал. Да и не мечтой то было, а жаждой, полной вспыхнувшего с новой силой стыда. Найти правду. Прийти с ней к D. И конечно, к R., ведь, сколько бы ни минуло и как бы ни старался он дальше держаться от этой злосчастной семьи, правда волновала его; К. не раз находил тому подтверждения. Пусть придется признаться и в собственном поступке, и в нем, и в мыслях: «Мы хотели, чтобы вы сломались. Унизились. А может, и убили себя». Но это ничего, справедливо. Потом можно со спокойной совестью перевестись в другую часть или в сам Петербург; вряд ли все же прагматичный R. будет настаивать на отставке опытного сыщика. А вот что касается дуэли, она возможна, теперь — более чем, ведь с меченосным Владимиром[8] R. получил и потомственное дворянство… впрочем, пустое, все пустое! Правды нет. И кто, кто бы помог теперь, когда величавый старик исчез, ее найти…

Свеча любопытно вильнула хохолком. И вдруг заскрипела открываемая дверь.

— Иван Фомич! — зачастил с порога незнакомый, медовый какой-то тенорок. В кабинет протиснулся довольно упитанный бок, обтянутый сизым жилетом. — Здесь вы, а? Открыто, так что я без стука и докладиков, уж простите-с…

Несколько мгновений К. впустую вспоминал, кто из его подчиненных так странно присюсюкивает и выстреливает словами. Но почти сразу осознал: и бок, и широкая спина, и в целом невысокая, кругловато-квадратная фигура гостя — все сияет, но уже не мертвенно-холодно, как силуэт первого призрака. Свет окутывал незнакомца волнами, растекался при каждом движении, словно топленое масло. Навстречу К. он не шагал, а летел, но получалось у него тоже совсем иначе, чем у желтолицего старика. Новый призрак буквально приплясывал, то почти касаясь пола носами начищенных туфель, то взмывая на целый локоть, — и звенел при этом толстыми, странными браслетами-цепями, похожими скорее на остатки кандалов. Терракотовые штаны на нем были щегольские и выглаженные; волосы — такого примерно русого с серебром оттенка, как у R., но жиже, реже и совсем короткие; а лицо крупное, добродушное, словно вылепленное из хлебного мякиша. Глаза, впрочем, с этим лицом не вязались совершенно: маленькие, выпуклые, прозрачные, они напоминали два прекрасно, до режущей остроты ограненных лазурных самоцвета. И резать они готовились всякую потаенную мысль.

— Не извольте пугаться, любезный мой Иван Фомич! — Мгновение — и дух, опять подпрыгнув, уселся на край стола, панибратски закинул одну пухлую ногу на другую, стал легонько ею покачивать. — Но в фантазиях вы что-то так заспешили-с, что и я решил поторопиться, пока вы не надумали-с чего-нибудь совсем неудобного или отчаянного. Впрочем, пóлно… — Он подмигнул. Лицо так и залоснилось. — Товарищ мой часто подобному способствует; натура он широкая в плане умозрений, виртуоз большой, но черств до возмутительности. То ли дело я! — Он оперся ладонью на стол подле самой свечи. Она засияла ярче. — Сами видите-с, другое совсем впечатленьице, правда?

К. слушал, в какой-то мере загипнотизированный мягким интонированием, быстрыми переливами накатывающих фраз, ленивыми движениями. Призрак был далеко не так стар, как предыдущий, — лет сорока, и вполовину не так внушителен, но глаза эти — неотрывные и не меняющие выражения — выдавали опытного, цепкого сыщика. Как бы проверить? Не просить же назваться по должности. К. кивнул машинально на последний вопрос; дух опять заулыбался, ни капли не потеплев взглядом, — и подтвердил неозвученную догадку.

— Нам с вами, любезнейший-с, в нелегкой нашей профессии как не понять друг друга? Я, по крайней мере, хорошо вас понимаю, и казус ваш в ночи, с комнатой, с мальчонкой и настоящим, постоянным его мучителем. «Имя, имя мне, имя, ах!» Драматичненько у вас вышло-с, по-юношески, но опять же… — Дух поболтал ногами. — Компаньончик мой масштаба вашей беды не осознаёт-с, потому что, повторюсь, натура черствая. Орудие его, конечно, хорошо и во многих случаях достаточно, но

вам…

— Простите, пожалуйста, — решился перебить К., подумав опасливо, что с такими словоерсами[9] говорить они будут до рассвета, — у вас, значит, есть какое-то другое? — В нем осторожно поднялась надежда, он обнажил ее в робкой улыбке. — И вы тоже согласитесь попробовать мне помочь, вопреки моим… проступкам?

— Соглашусь, конечно! — Дух качнулся на столе, взмыл немного, опять опустился и важно надул щеки. — А касаемо орудия… да, вы верные задаете вопросы, и я бы вас испытал на догадливость, но времечко не терпит. Мой почтенный компаньончик, — дух пальцами обеих рук изобразил кресты; цепи опять лязгнули, — ведает Тайной, вот только Тайны он может достать лишь те, что в душе ищущего. — Заметив недоумение К., дух легонько постучал себя по лбу. — В головенке, точнее сказать. Вы ведь, признайте, и без него знали о письмах, да подзабыли; без него подозревали дурное насчет шоколада; без него, — видя, что К. порывается возразить, дух резко, с внезапной властностью приподнял ладонь, — понимали-с, что делал в комнате бесценный ваш начальник и кого еще там можно было ждать. Да-с! — Ладонь снова прервала возражение. — Я настаиваю: вы знаете и последнее, ибо подозреваемых-то у вас с гулькин нос. Просто внутренне вы не готовы чем-то заменить обрушившееся убеждение, что мне, повторюсь, понятно… — Дух хлопнул по колену и доверительно понизил голос: — Мое же орудие — Авторитет. Я открываю двери туда, куда самому вам путь заказан, и показываю вещи, которых более вам не покажет никто. А еще я дух Настоящего Рождественского Правосудия, в то время как товарищ мой — дух Прошлого… Ну-с, разницу уловили?

К. снова кивнул, мрачно задумавшись. Собственная его претензия к старику — что, дескать, тайны все какие-то не те — теперь виделась еще большей неучтивостью. Даже щеки, кажется, загорелись; пришлось подпереть основаниями ладоней подбородок и слегка прикрыть лицо. Новый дух наблюдал с пристальным, немного злорадным интересом, но молчал. Свеча на блюде все плясала, огонек доверчиво тянулся к разливающемуся от гостя масляному свету, точно голодный щенок. Заметив это, дух приподнял пухлую руку и щелкнул по язычку, буркнув: «Ну я тебе!» Пламя выровнялось.

— Вы готовы показать мне что-то? — решился вновь заговорить К., встретившись с ним взглядом. — И более того, открыть еще обстоятельства? — Сердце требовательно стукнуло, ум ощерился: «Попробуй только, попробуй упусти еще и это привидение, льсти, стелись, старайся!» — Я был бы вам крайне признателен; я готов взамен на любые ухищрения; я…

— Ухищрения — это хорошо-с! — закивал дух, поерзал на столе и склонился чуть ближе. К. рассмотрел крупные поры на его носу и темные веснушки на щеках, совсем как у него самого. Тоже энергично кивнул. — Но знаете-с, я подумал тут… и понял, что начинать-то нам надо бы все же не совсем с этого, а с довершения дельца моего компаньончика. С Тайны той, которой вы испугались. Вам так самому-то не кажется, а?

Глаза не отрывались от лица К., а тот опять молчал, не противясь больше встающему в горле мерзкому кому. Он, конечно же, понимал, о чем речь; понимал и то, что ныне, после ночной сцены между R. и мальчиком; после дрожащей руки в черных волосах и страшного рыдания, иная сцена — избегнутая со стариком — поразит еще болезненнее, оставит еще больший осадок, сожмет все внутри и раздавит в кровавую кашу, но вместе с тем…

— Да, — с усилием ответил он. — Да, вы правы, я готов. — Он сглотнул, и на самом деле ему стало вроде легче. — Больше никаких глупостей; увидев это, я ведь точно увижу и лицо, ну а не лицо, так опознаю по фигуре, или одежде, или…

Выдержит. Все выдержит. Дело все-таки прошлое, а цена поменяет настоящее.

— Э, нет! — перебил дух строго и поднял палец, будто собрался погрозить. На губы вернулась улыбка, не слишком веселая, скорее опять злорадная. Иван насторожился. — Нет-с, любезный, этот-то шанс вы прошляпили. Говорю же, разные у нас юрисдикции, так сказать. Нет у меня власти в прошлом, а в настоящем, спешу обрадовать, ничего такого с вашим молодым человеком не происходит. По-другому все, по-другому… — Дух глянул за окно, но тут же снова — на К., задумчиво и тяжело. — Но можете-с не сомневаться, в грязи я вас изваляю, только так изваляю, ввек не отмоетесь. — Проследив за реакцией, он на секунду расцвел, но тут же жидкие светлые брови опять сдвинулись, озабоченно и деловито. — Так, дорожку туда нужно открыть, ну это я сейчас, сейчас-с… — Он обвел глазами стол и что-то явно нашел. — О! О! Любезнейший… позволите-с?

Он махнул рукой, расплескав в воздухе очередную волну сияния, — а потом рука эта вдруг вдвое вытянулась в длину и устремилась к К. Тот невольно вжался в стул, а жуткая гуттаперчевая конечность изогнулась под неестественным углом, шмыгнула к ящикам стола, выдвинула верхний — и выудила нож для бумаг. С добычей рука вернулась к хозяину, то есть стала нормального размера. Призрак задумчиво прокрутил нож в пальцах, рассматривая розоватую перламутровую рукоятку и прямой клинок с тонким черненым узором то ли винограда, то ли плюща.

— Как вам кажется, — начал он, опять глянув на К., — а собственно… зачем на самом деле мой компаньончик так жаждал затащить вас в страшную комнатушку?

— Мы ведь только что об этом говорили, — удивился К. Как он с собой ни боролся, взгляд то и дело соскальзывал с лица призрака; цеплялся к лезвию ножа, ловящему свечные отблески. Смутные дурные предчувствия ворочались в груди. — Так бы я точно увидел Василиска, смог бы рассказать о нем в свете и хоть что-то исправить, смог бы…

— Ну а если я возражу, что вы не правы-с, точнее, видите от правды только кусочек, да и знание это вам бы вряд ли помогло сейчас, столько лет спустя? — прервал призрак, снова улыбаясь, но продолжая словно бы щипать или колоть взглядом.

— А что же еще?.. — опешил К. От последнего утверждения он совсем растерялся. — И… как же не поможет, ведь это истина, ее должны узнать, и…

— Да чем и кому поможет ваша истина-с, коли даже вы принесете ее на блюдечке? — вновь перебил призрак, всплеснув руками, и взгляд его все же немного потеплел. — Вы меня поймите-с, я не дразнюсь и не мне вас учить вести дела, но… — он опять прокрутил нож в пальцах, — не было у самого у вас мысли, что за преступлением этим — чудовищным преступлением! — лежит все же не одна порочная страстишка больного существа? Что тут еще и иные мотивы, и вот если вы размотаете клубочек, нитки вам потом пригодятся, преступника-то обмотать?..

— Я не знаю, — потерянно признался К., потирая лоб. — Не уверен…

А ведь думал. Думал, конечно же; вспоминал, например, встречу D. с цыганами — далеко не случайную. Не давала ему покоя версия об их мести за безбедную нетаборную жизнь; как только он ее ни вертел, даже после пары запоздало вскрывшихся фактов, которые гипотезу с треском развалили… Опять же, с новым открытием, сделанным благодаря старику-духу, с возгласом R.: «Вы?» — версия не вязалась, хотя… кто-то в доме мог быть и подкуплен — впускать чужака и провожать. Не потому ли двоился силуэт перед глазами К., правда ли двоился — или кто-то чужой просто маячил за плечом кого-то знакомого? У Котова душа была потемки; у Петуховского — верткая и расчетливая; Сытопьянов-муж отличался нравом пренеприятным и мечтал вовсе не о службе у барина, а о собственном ресторане. Сытопьяновы… а ведь именно на кухне каждый вечер начиналось преступление, с чашечки шоколада. Чашечка эта даже не доверялась в руки Lize: вдруг заметит пару белых крупинок в коричневой гуще? Боже. Как же просто оказалось впоследствии отмести все надуманные, обманчиво театральные версии. Как быстро рассказ о ночных похождениях R., факт о ключе и упоминание синяков развернули К. в другую сторону! В который раз он проклял себя. Дух, впрочем, не стал ждать ни покаяний, ни обстоятельных ответов и, хлопнув в ладоши, произнес одно слово:

— Последствия-с. — Он спрыгнул со стола и оперся о него руками. Пальцы правой прижали к полированной древесине нож, направив лезвием на К. — Они, любезный Иван Фомич; их мой приятель хотел вам обрисовать, обрисовать всесторонне… ведь они есть не только для вашей совести, не только для покоя вашего начальника. Вы оба, конечно, в той истории замешались и в некотором смысле пострадали-с, но более всего не вы. Правда ведь?

Правда?..

Тут глаза его потемнели и стали еще жутче, пальцы на рукояти сжались и засияли почти ослепительно. К. скользнул взглядом по напрягшемуся лицу призрака, по руке этой, снова по лицу — и кивнул. Он не знал, сообщает ли что-то новое, но промолчать не смог. Внутри все снова сжалось до стреляющей межреберной боли.

— Мальчик… юноша… — Он выдохнул. — Тяжело переносит долгое общество старших, почти всех. Он, говорят, режет себе руки и иногда ключицы, вот таким вот ножиком… — он кивнул на блестящее лезвие, — или раздирает ногтями. Он уверяет, что боль приводит его в чувство, помогает избавиться от снов и видений… — Взгляд призрака давил, но К. больше не отводил глаз. — Ведь он снова видит сны о детстве. О Василиске. И все усугубляется тем, что несколько лет назад, когда эти… увечья на него нахлынули, ему рассказали правду, ну, газетную, мою… — Слово взорвалось в груди хлопушкой, начиненной шрапнелью. — Правду. О том, кто Василиск. Вот так.

Призрак молчал, не меняя позы, и таращился — из-за глаз навыкате это невозможно было назвать иным словом. Губы сжались, на рыхлых скулах обозначились желваки. Призрак ждал чего-то еще, а цепи его тихонько, сердито звенели — сами. Собравшись, К. с новым вздохом продолжил:

— С барышнями у него не ладится, с друзьями тоже. Он довольно странно, но по-своему интересно одевается; он может быть мил и обаятелен… а в следующий момент начать вдруг резать себя столовым ножом, или шарахнуться от собеседника, или вообще сбежать из бальной залы… — Призрак кивнул; он будто мысленно что-то записал или, скорее, подвел черту. — В целом его все чаще зовут юродивым. Даже и вслух. И вопрос о дальнейшей его судьбе, о том, например, возьмут ли его хоть в какой-то университет, куда он очень хотел с блестящим его умом…

— Вы можете остановиться-с, — сказал призрак. К. почувствовал облегчение, за которое тут же себя укорил. — Жалко, очень жалко, правда? И матушку его жалко, не знающую, что и сделать.

К. кивнул и опустил взгляд на стол. Ему вспомнился в эту минуту бестактнейший реверанс супруги полицмейстера на летнем балу: «Такой народ, много намешано грязных кровей, а вы — истинная, восхитительная мать — свято несете крест…» Графиня тогда жалко улыбнулась, а пальцы ее стиснули веер, расшитый красными птицами. К. и R. в разговоре не участвовали, но оба услышали, и К. не сомневался: R. стало даже более гадко, чем ему. К. также помнил: именно тогда R. не выдержал, в первый и последний раз решился сам подойти к бедному D., увидев его по другую сторону, за плечом матери, и поняв, что он тоже все слышал. Юноша не дал ему и рта раскрыть: побледнел, развернулся и опрометью выбежал на улицу, да так и не вернулся. R. отводил глаза и пил весь вечер, но почти никто ничего не понял.

Понявшие же смолчали — впрочем, они ведь молчали и прежде, и позже; К. понимал почему. После своего унижения R. ушел на службу, а потом без колебания отправился в Балканскую кампанию, возможно думая, что благое дело зарубцует его раны. Благодаря изумительному дару сходиться с людьми и воодушевлять их карьера его пошла вверх головокружительно; он отличился не в одном бою и вернулся героем — а осиный фельетон к тому времени поистерся в общественной памяти. Наверняка завистники его вспоминали, но выглядело все уже блекло и неубедительно, неким заказным домыслом. R. оказался слишком высоко; руку ему жали слишком большие люди. Для давних врагов, таких как граф, он был даже не драконом — скорее мистическим, пугающим фениксом. Что же касается К… он себе поклялся: заговорит кто-то — заглушить голос. Таков будет его долг, служебный и моральный. Он решил это наутро после бала, когда увидел R. в кабинете — прижавшегося лбом к окну и ушедшего в тяжелые раздумья. В ту минуту правда и стала бесповоротной: блестящий человек этот все еще несчастен, так же как выросший мальчик. Если прежде К. малодушно убеждал собственную совесть в обратном, то тогда — ужаснулся. Оглушительная забота о подчиненных, ненастный взгляд, молчаливость… Да и не может счастливое существо столько себя отдавать работе и лишь ей, даже любимейшей из работ. (Это он, конечно, судил лишь по себе.)

— Вы делали-с когда-нибудь это? — Тихий голос призрака мгновенно вырвал его из дурного воспоминания.

По столу шкрябнуло: нож пододвинули поближе.

— Что? — недоуменно спросил К., поднимая глаза, но призрак опять кивнул на клинок.

— Вы знаете-с, каково это? — Указательный палец стукнул по металлу. — Такие вот развлеченьица или, скорее, микстурки-с? — Стукнул снова, ногтем, звонче. — Когда ножичком — чик. Когда вот так чик — и вроде в голове прояснилось, вроде все страшное ушло, кровоцвета испугалось? — Ногти выбивали уже дробь по клинку, он отзывался мелодичным дребезгом, как живой, и мерцал. — Знаете-с, а?! Делали-с?!

Он опять говорил очень быстро и пугающе возбужденно; в просветлевшем взгляде бесновался голодный блеск. Глаза не отрывались от К.; призрак еще и склонялся все ближе, и на лице чувствовалось уже теплое — почти живое, совсем не то, что у старика! — сбивчивое дыхание. К. хотел опять немного отстраниться, но свободной рукой призрак тут же схватил его запястья, пригвоздил к столу, как делал первый, — вот только еще больнее,

до хруста.

— Не сметь! — отчеканил он под грозный лязг своих цепей. — Отвечайте!

К. дернулся, но хватка не ослабла. Одной своей короткопалой, рыхлой лапкой призрак накрепко держал обе его ладони, а вторая покойно лежала на ноже. Хищная поза, недвижный взгляд, расползающееся с каждой секундой свечение — все это вовсе не казалось комичным из-за оплывшей фигуры призрака; являло собой картину неописуемого, бредового, но устрашающего безумия. Если прежде существо это действительно было живым, если в такой манере вело допросы, преступники, вероятно, не сражались с ним долго: сдавались, каялись, начинали умолять.

— Отпустите меня! — выдохнул К., почувствовав, что губы одеревенели.

— Отвечайте! — повторно велел дух, помедлил и добавил, вернув в голос ужасные медовые нотки: — Это ведь вы виноваты-с в том числе. Вы виноваты-с, что две правдочки у него взяли, да и разошлись, взяли, да и разошлись, и он ножичком, ножичком, чик…

— НЕТ! — выпалил К., просто чтобы оборвать его, потому что все эти уменьшительные слова и сюсюкающие звуки скапливались в горле, словно рвота. — Нет, нет, конечно нет, я ничего такого никогда не делал, я же нормальный, я…

Он осекся: пальцы опять хрустнули, а дух вдруг засмеялся. Смех его К. услышал впервые; прежде были лишь улыбочки и ужимки. Мелкое веселое повизгивание, сопровождаемое будто бы захлебыванием и стенанием, напрочь лишило его дара речи. Звучало оно тоже вовсе не смешно, скорее леденило все, что еще не заледенело. И резало без ножа.

— Вы говорите о нормальности! — пропел дух, качая головой. — О нормальности? Вы? Да как вообще вы судите вот так, с таким гонором?! — Он прищурился. — Вы доктор, что ли? Ничего такого о вас не знавал, извольте-с предъявить документ, ну же!

— Нет… — сдавленно повторил К. Он не понимал, куда его загоняют, но ясно чувствовал: из дебрей этих он не выберется. — Не доктор. Но это…

— Общепризнанная историйка, правда? — Дух опять рассмеялся, сверкнув мелкими желтоватыми зубами. — Да-с? Мол, если кто-то себя ножичком, так это он какой больной, ну-ка запрем-ка его где-нибудь, привяжем и обольем водой, а потом можно и молнию через него пустить-с, как в Австрии… а?

— Я не о том! — воскликнул К., наконец осознав более-менее, что именно возбудило в призраке такое беспощадное недовольство, и застыдившись. — Нет, конечно. Я лишь имел в виду, что у меня нет проблем, мне не нужно себя резать, чтобы справиться с…

— А все-то, у кого проблемы есть, ненормальные, значит? — подмигнул призрак. — У-ух вы, однако!

— Прекратите! — вспылил К. и опять дернул руками. На этот раз их выпустили. — Для чего вы издеваетесь надо мной? Давайте к делу, если оно вам до меня правда

есть!

Опять он не сдержался, опять испугался, что выпад этот все испортит. Но кажется, нет. Дух распрямился, тихо хмыкнул даже не без одобрения, потер одной рукой явно затекшую спину. Опять прокрутил в пальцах нож, ухватил за лезвие — и протянул рукоятью вперед. На лицо вернулась дружелюбная улыбка, из глаз ушла вязкая темнота, сменившись прежним — уже гнетущим куда меньше — полицейским холодом.

— Ладно-ладно, вот сейчас я вас слегка подразнил, простите, любезный Иван Фомич. Просто больно вы оголтело судите, невежественно, прямо как эти ваши, в свете, пусть и с большей жалостью, или что там у вас к прошлым делишкам, но все же…

— Я не хотел, — уверил К. Он сам прокручивал свои слова в голове и кривился. — И я… понимаю: D. можно помочь иначе, и…

— И все же в одном вы ошибаетесь-с. — Это дух сказал уже совсем мирно, даже почти ласково. Он опять оперся о стол рукой. — Немного совсем, по мелочи, в предпоследнем вашем тезисе… ну, что вам-то себя резать не нужно, чтобы проблемку решить. Ошибаетесь-с. — Рука с ножом потянулась ближе. — Это-то вам сейчас сделать и надобно. Так, думаю, вы многое дополнительно поймете; нет, даже не так: прочувствуете-с, как уверяли компаньончика… — Он облизнул губы. — Ну и дорожку пора бы нам открывать, дорожку-дороженьку, непросто ведь это. Если вы от меня чего-то еще хотите-с, конечно, сделайте-ка

честь!

С последними словами нож уже протянули, с молчаливым и требовательным «Бери» поднесли к самому носу. К. взял, взял прежде, чем осознал движение пальцев, — и, только почувствовав под ними гладкий перламутр, очнулся.

— Вы… — Он метнулся взглядом к лезвию. — Вы серьезно?

Бесовщина какая-то… во рту пересохло.

— Серьезнее некуда, — закивал призрак, опять потирая спину с праздным видом. — А чему вы дивитесь-то? Разве мой компаньончик не заставил вас, к примеру, гадостью какой лакомиться-с? Не так ведь все просто, сказочки с разными клубками да избушками — они не по фантазии писались, в них знаньиц много.

— Но резать руку… — пробормотал К. Что же они все такие чудные?

— Будто вы случайно никогда не резались, — фыркнул призрак и нахмурился. — Слушайте, любезный Иван Фомич, давайте-ка я для вашего спокойствия приведу главное правило нашей, так сказать, конторки. Призрак не может, никак не может живого убить. Так, побаловаться немного, да и только-с…

— Дело не в этом, — прохрипел К. Он уже закатал к тому времени рукав рубашки и смотрел на свою кожу. — Я не боюсь, я… не до конца понимаю, да и только. А я не люблю действовать без понимания, вы могли в том убедиться… теперь не люблю.

Дух опять улыбнулся и взял его за ладонь. Потянул немного к себе, разложил руку на столе, провел толстым пальцем по какой-то из линий на ладони. Пригляделся. Промурлыкал почти:

— А вы поймите-с пока одно — мальчик делает такое почти каждый день. Делает — а к правде не приближается, делает — а не приближается, делает…

— Хорошо, — прошептал К. Одни слова эти уже били наотмашь. — Хорошо, да, вы правы, черт возьми, а остальное пойму, может…

— Так режьте, режьте смелее! — Призрак его отпустил, заложил руки за спину. — Режьте — и думайте, какую — точнее, чью — дверь вам хотелось бы открыть. За такую смелость разрешаю вам самому сделать первый ход, сделаете — и как пойдет, ну же…

К. опустил глаза на свою распластанную возле свечи беззащитную ладонь. Все же лучше, чем вены; точно не кончится ничем совсем дурным; боль же — да пусть будет боль. Призрак прав: D., ничем подобного не заслуживший, проживает ее раз за разом. Проживает, ища в ней успокоения и ответов, но не находя второго, а первое — лишь на короткое время. Ему, К., это незнакомо. Понять — значит сделать шаг к справедливости. Но как же дрожат и потеют пальцы, как опять протестует разум, ища в происходящем подвох или тщательно скрытый темный ритуал…

— Режьте! — повторил призрак громче. — Дьявол не в крови, дьявол в безволии!

Глубоко вздохнув, К. замахнулся — и полоснул себя ножом через всю ладонь. Боль была вспышечная, долгая — а потом затуманившимся от слез глазам открылось жуткое зрелище. Кровавый росчерк взметнулся от кожи множеством завитков — и все они зашевелились, точно маленькие змеи. Сплелись в клубок, разлетелись, образуя безумные узоры, — и начали расплываться, как если бы воздух обратился в воду. Так это и ощущалось: дышать стало вдруг намного тяжелее, К. закашлялся. За несколько секунд, что он искал воздух распахнутым ртом, обагрилась вся комната: стол и бутыль, свеча и окно, стены, потолок, сам призрак и масляный свет вокруг него.

— Умница, — вновь лязгнули цепи призрака. — Большому кораблю… красиво тонуть.

Красная водяная глубь вспыхнула перед глазами, почернела, и все исчезло.

Совиный дом

9 лет назад

В доме на Каретном все разладилось, и надолго — а кое-что и непоправимо.

Графиня разболелась и замкнулась, стала тревожнее, утешение теперь находила чаще в приблудных своих зверях, чем в людях. Граф тоже отбросил прежнее радушие и начал чаще ходить по каким-то гостям сам, чем звать друзей под крышу; если же оставался дома, то часами сидел в кабинете за делами или рисунками. Lize вступила в подростковую пору и стала просто отвратительной: втрое больше капризничала; вила из отца веревки, требуя дорогих нарядов и пирожных; надменничала с другими девицами, возомнив внезапно, что они совсем ей не ровня из-за немаленьких семейных денег. Что же касается D… он долго не ел, не гулял, не учился и ни с кем не разговаривал, кроме матери, — все ждал, что ему вернут любимого наставника. Казалось, утрата ранила его намного сильнее, чем «сны»: их он даже не желал обсуждать, раздраженно уверяя, что Василиск, как ни пытается, больше не может найти к нему дорогу, — ну и хватит об этом. О тайном прощании он стоически молчал. Иван тоже не выдавал заговорщиков, сам не до конца понимая почему и борясь с опасным желанием: поговорить с мальчиком открыто, заглянуть в его душу, понять, что ее одолевает. Он робел, пусть ребенок и не знал об осиной его ипостаси. Узнай он — вообще неизвестно, чего ждать: характер у D., лишившегося своего бесценного алебастрового рыцаря, стал стремительно меняться, и тоже не в лучшую сторону.

Ему попытались найти нового гувернера-учителя. Нашли одного, второго, третьего, попробовали женщину, потом совсем юнца. Всех мальчик выжил из дома с изумительной для такого ласкового существа жестокостью, быстро и хитро: одного умудрился даже подвести под кражу материнских сережек, хотя большинство просто изгрыз капризами в духе сестры, только еще злее. В конце концов на него махнули рукой, решив, что пору постоянной опеки он перерос. Учителя отныне все были приходящие, и с их существованием он смирился: никто больше не пытался занять священное место ни в опустевшей комнате, ни в чужих сердцах. Постепенно D. ожил и вернулся к обычным занятиям, правда вот улыбаться перестал, да и прежнего интереса к учебе не проявлял. И все же дурных снов, спонтанных страхов, тяги себя увечить — этого тогда не было. Он с головой ушел в рисование довольно мрачных полотен, часто грустил, опасался темноты и толпы и, как мать, отстранялся от мира — да и только.

Видя все это, Иван, конечно же, сразу решил отказаться от возможности, о которой D. с отвращением заикнулся в последнем разговоре с R. Предложения занять место Аркадия, впрочем, не последовало; вообще граф стал к Ивану как-то охладевать. Сначала прекратил показывать рисунки, потом — звать на беседы в кабинет, потом — вообще выделять из кружков молодежи, хотя к тому времени балы и вечера на Каретном возобновились. Иван переживал: друзей у него было не так много, тем более старших, умудренных, а граф и вовсе порой виделся ему абрисом покойного отца. Но к удивлению своему, подспудно Иван ощущал и облегчение. Семья эта слишком напоминала ему о вопросах к собственной совести — вопросах без ответов. Возможно, и сам Иван напоминал близнецам о беде, которую им хотелось оставить в прошлом. Так или иначе, теплый дом более не влек в праздные минуты и не радовал в тяжелые. Иван стал сокращать визиты. На них и не настаивали.

Поначалу он верил: нужно просто время — как обитателям Совиного дома, чтобы заживить раны, так и Осе, чтобы отрастить новое жало и принять факт: все он сделал правильно; да, пренеприятно, но правильно. Но вскоре перемена усугубилась, и Ивану все — от сов на чужих стенах до собственной души — начало казаться каким-то… гниющим. Раз за разом он перечитывал фельетон с колким названием «Учителя и ученики», разбирал тезисно, размышлял — и все громче звучал внутри крик: «Лжет, лжет, скотина!». И ни то, что мальчика больше не трогали ночные чудовища, ни горячая благодарность графа, ни щедрый гонорар так Ивана и не утешили, не развеяли сомнений. Так — наполнили сердце призрачной гордостью, зыбким довольством… но стоило чувствам этим схлынуть, как мир вновь посерел.

Раз за разом Иван представлял лицо R. — правильное, умное, даже красивое, кажущееся немного неземным из-за длинных волос — и повторял себе: «Преступник, сладострастник, распутник, как есть, просто хорошо скрывался». Он пытался, за недостатком настоящих, цепляться за какие-нибудь косвенные подтверждения в духе Вулича: как R. не мешал, если мальчик прижимался к нему; как часто в первый год службы сидел с ним перед сном; как помогал поначалу одеваться; как брал его руки в свои и грел их на морозе. В самых невинных жестах Иван фанатично выглядывал грязь, похоть, вороватость — подтверждения того, что R. лелеял дурные планы с самого начала. Иногда, казалось, находил, но чаще — сам себе ужасался, поняв, что творит. Топчет, если подумать, те проявления нежности, которые позволяют себе многие заботливые родители, и няни, и гувернеры, и учителя. Вот граф подхватывает Lize в охапку и воркует что-то ей, верещащей и смеющейся, в самое ухо. Вот К. идет мимо дворянского дома — а там учитель, явно не отец, кружит ученика за руки, видимо после большого какого-то успеха в фехтовании: рядом прислоненные к дереву рапиры. Вот он заглядывает во двор школы — а на пороге ученица целует в щеку свою учительницу, зовет душечкой. Что же… все «власть»? Где она, грань между невинным взаимным теплом и разрушительным пороком?

В один вечер он даже изменил себе и выплеснул все вслух, самому графу. Они сидели в столовой, холодной и пустой, и ужинали — вдвоем, больше никто компанию не составил. Ели прекрасных перепелов в абрикосовом соусе, пили вино — но нежные маленькие птицы казались Ивану в лучшем случае ощипанными воробьями, а благородное рейнское кислило. В конце концов, отодвинув тарелку, Иван заговорил — отчаянно, даже запальчиво. О том, что все время возвращается к статье; что слишком много боли видел в глазах того, кого из-за него погнали в шею; что, может, все же поспешили с обличением, маловато было железных доказательств?

— То ли дело цыгане… — Иван хотел было перейти к новому витку отповеди, обрисовать версии, но его оборвали.

— Что цыгане, Ваня? — Граф медленно вытер губы салфеткой. Слушал он долго, терпеливо, но наконец, видимо, не выдержал. — Сестрица права: не так мстит этот народ, в нем есть свое благородство. Они, представь, чисты, сами почти дети! — Он махнул рукой, то ли раздраженно, то ли экзальтированно. — Да, дурачат в карты, да, крадут что плохо лежит, убивают даже, могут и поразвратничать слегка, но чтобы с ребенком…

— Не вовремя они пропали, — тихо привел Иван главный свой довод. — Как раз ведь когда начался самый шум. Будто испугались…

— Не испугались они, — отрезал граф, взял приборы и снова начал есть.

В тишине лишь звенели его нож и вилка, слышалось шумное сердитое дыхание. Иван понимал: за этим молчанием просьба или даже требование: «Прекрати, пусть уже это порастет быльем». И надо было послушаться. Он догадывался, как тяжело графу возвращаться к проклятым «снам»; как гнетет его даже, например, этот ужин — без сестры, дочери, племянника. В прежние вечера семья трапезничала всегда вместе, щебетала часами, взрывалась смехом по малейшему поводу. Сейчас же чаще ели порознь, в разное время, у каждого находилась отговорка: у графини — недомогание, у Lize — уроки, у D. — дурное настроение.

— Чего так глядишь? — спросил вдруг граф, и Иван осознал, что действительно смотрит вперед, не шевелясь. — Дырку во мне прожигаешь?

— Думаю… — примирительно отозвался он. — Я очень прошу меня простить; вы же знаете, как я, с моей профессией и репутацией, опасаюсь любых ошибок, любых неосвещенных мест, любых…

— Полно, ты все места прекрасно осветил. — Граф сказал это уже мягче, и, хотя сидели они на противоположных концах стола, Иван буквально почувствовал в нем порыв коснуться руки, ободряюще похлопать. — Все вышло как и должно было. Поверь, мне тоже жаль, что славный наш Аркадий оказался не славным, но даже с ним не все кончено. Я слышал, он подался в армию — там твоей статьей пренебрегли. Может, муштра его исправит; может, повоюет за нас и искупит хоть какие-то грехи… — Граф помедлил, вздохнул, тут же яростно всадил вилку в перепелку. — Я, Ваня, стремлюсь в гуманисты. Мне отвратительно, больно — но я за то, чтобы, пока человек жив, крест на нем не ставили. Ну, сам понимаешь, вся эта мармеладовская каша из надежды, страха и топора… все мы грешны, в конце концов, каждому бы свою маленькую Сонечку.

— Грешны… — пробормотал Иван бездумно и попытался вернуться к тому, на чем его перебили: — Но все же эти цыгане, так внезапно ушедшие… я ведь их больше и у Троицы не видел, хотя они вечно там попрошайничают и гадают. Будто подались в бега.

Граф оторвал перепелке крылышко, начал его обсасывать. Жир потек по подбородку, не очень гладко сегодня выбритому, чудом не капнул на воротник: опять подоспела салфетка.

— Не в бега. Проматывать, — возразил он уже ровнее, со снисходительной улыбкой.

— Проматывать? — недоуменно переспросил Иван. Граф глянул исподлобья и с хрустом вгрызся в тонкую косточку. — Что проматывать?

Граф прожевал мясо и тяжело вздохнул. Вытер еще раз губы, потом и руки, сложил ладони перед собой. Вид был задумчивый: говорить или нет? Иван ждал.

— Ладно, — нехотя бросил граф. — Дело деликатное, но успокою тебя, Ваня, потому что все же люблю, и въедливость твою в том числе. Уймись уже. Не ешь себя, ешь пташек. — Он кивнул на стол. — Не потому пропали твои цыгане, что боялись нас, а потому, что мы сделали наконец то, чего они требовали. Выкупили, можно сказать, детеныша окончательно — у табора, из которого его покойная мать-то сбежала. Ну и дополнительно подарили пять лошадок, чтобы уж наверняка развязаться. Мена, вот

как…

Иван молчал. Теперь он уткнул взгляд в свою тарелку, блестящую жиром и полную плохо обглоданных птичьих костей. В рыжем соусе они напоминали руины замка; притрагиваться к ним совсем не хотелось, даже собирать соус хлебным мякишем.

— Мена? — тихо уточнил он, стараясь скрыть отвращение и невольный страх.

— А то! У меня, знаешь ли, даже что-то вроде купчей есть, да не услышит нас никогда государь-освободитель! — Граф натянуто хохотнул и тут же посерьезнел. — Цыгане — народ действительно особенный, в частности, слово держат всегда, если только удастся его из них выбить. Но я все равно решил по-умному, то есть с документом… — Он прокашлялся. — Такой я человек. Формалист. Я-то не цыган, мне бумажки нужны. Мол: вам барыши, мне дите и расписочку, да и убирайтесь с попутным ветром, храни вас Бог. Вот! — Он в привычной манере щелкнул языком и едко уточнил: — Ну, гадок я тебе, а?

С этими словами он налил себе еще вина. Иван поднял взгляд, поймал ответный — лукаво-сердитый — и смутился. Непрошеная тайна обожгла его всполохами сразу нескольких чувств, но ни одно и близко не стояло к облегчению. Отчего-то на сердце стало только сквернее, хотя с него и исчез груз некоторых вопросов. Значит, беглянка, с кем-то, видимо, спутавшаяся… и ребенок, на которого заявили права. Украденный, если так-то подумать.

— Очень сочувствую, что так вышло, — сказал он, не найдясь с другими словами. — И… нет, не гадки, конечно. Я думаю, это было верное решение, в нашей-то стране…

— Мы, знаешь ли, испугались слегка, — признался граф. Вроде он приободрился. — Еще до снов. Мальчик наш ведь только впервые от цыган шарахнулся, а дальше-то начал их высматривать и все спрашивать, почему на них одежда такая пестрая, побрякушки, можно ли ему такое надевать будет, когда вырастет… — Он передернул плечами. — Мы решили, лучше их удалить, да сразу, да навсегда. А они не так чтобы много отступных затребовали. — Он скривился. — Я тебе больше скажу, мне еще второго предложили, в довесок, так сказать, мол: «Приголубьте вот еще сиротку, он побольше, но тоже умный!». Кошмарно, а?

— Но что, если это они… — начал было Иван, но граф легко угадал и оборвал вопрос.

— Нет, — заявил он непреклонно. — Нет, Ваня, нет. Можешь не верить моим этнографическим познаниям; можешь, как большинство, считать цыган детьми дьявола, на что угодно способными… Да только этим людям я прямо перед окончательной сделкой все сказал — ну, что с мальчиком сотворили. Рисково сыграл, проверить хотел, как их ром-бáро[10] среагирует, я ведь точно, как ты, думал. — Он помедлил. — Нет, не похоже. Испугались они. Стали нас жалеть. Жена баро сестре оберег дала, серьги золоченые для мальчика… сказала: спрятать до времени, а проснется в нем кровь, захочет носить — пусть носит. Так раны на сердце скорее затянутся. Славные они… — прозвучало уже задумчиво. — Славные, пусть и меняются странно: такого мальчишку, да на каких-то там лошадей! Ужас ведь для любого просвещенного человека.

— Ужас и дикость… — только и произнес Иван.

Граф кивнул и повторил:

— А себя все-таки не терзай. Все ты тоже сделал верно. Не на кого больше было указать. Но меня, — тон графа изменился, стал прохладнее, — меня, уж прости, от этих разговоров прошу уволить. Устал я, и так забываю с большим трудом. Ну и конечно, — он чуть подался вперед и нахмурился особенно тяжело, — все то, что ты услышал, должно остаться между нами. Мальчик и так многое уже понимает о своей крови, понимает все лучше, наше общество забыться не даст. Хоть ты не подбавляй, а? Дай ему жить.

Иван, по-прежнему глубоко потрясенный, кивнул и пообещал, разумеется, молчать. Остаток ужина прошел теплее и веселее, в разговорах о готической прозе и новой французской выставке где-то близ Кремля. Но, как Иван осознал потом, именно после этого вечера приглашать его стали совсем редко. И впервые забыли поздравить с Пасхой.

Пояснения графа на многое пролили свет и должны были укрепить Ивана в журналистской правоте. Если нет других подозреваемых, если последние устранились, с чего он мечется как подстреленный? Ничего он не упустил, как ни ужасна правда. Семья D. в порядке, и порядок наступил именно после увольнения Аркадия. Жизнь продолжается. Стольких нужно еще ужалить, стол ломится от печальных писем, редакции ждут материалы! Так он себя уверял, но день ото дня становилось только гаже. Оса все с меньшей охотой вглядывался в чужие беды и брался за перо. Всякий раз он боялся ошибиться, а для радикального газетчика подобное хуже, чем если, к примеру, отрубить ему руки. Возможно, и читатели чувствовали его «недомогание»: бóльшую аккуратность в выражениях, беглость стиля, скупость на любимые, ранее смакуемые мерзости. Шум материалы вызывали все реже, ждали их с куда меньшим ажиотажем. Вспышки — статьи, которые Иван писал, злясь снова на R., а не на себя, — случались все реже. И вот, вскоре после того как Иван окончил курс в университете, настал день, когда все это мучение наконец завершилось.

Решение пришло буквально по щелчку — и вдруг принесло первый за два года вдох полной грудью. Некогда было колебаться, прикидывать, во что все выльется, кто обидится, кто разочаруется. Придя в съемную мансарду на Пименовской, Иван просто разжег верную жестяную печку — и спалил там все копии старых материалов. Новые, последние разосланные по редакциям, он уже не стал ни перечитывать после выхода, ни тем более приобретать; на записки издателей не отвечал, всячески избегая общения с ними; с болью и жалостью — но решительно — откладывал и передаваемые через третьи руки мольбы униженных-оскорбленных. Назад его ждали долго, незаурядная все же личность, но в конце концов, как и всякого в большой Москве, забыли и заменили другими: что в работе, что в сердцах публики. Приехал и распушил перья, к примеру, бойкий, громкий, всюду сующий свой казацкий нос Гиляровский. Такого грех было не возвести на освободившийся пьедестал.

Оса умер, но кто-то должен был прийти ему на смену не только в прессе, но и в собственной его усталой оболочке. Слишком деятельной была натура покойного; не привык он подолгу прятаться; не мог прозябать бессмысленно в какой-нибудь бумагомарательной и никогонеспасательной казенной могиле.

Тем временем в городе разгоралось лето, а в стране — административные реформы, порой довольно занятные. И, поглядев на них, Иван вскоре определился, чем займется дальше, благо, нужные связи в полицейских участках у него за время корреспондентской работы накопились.

Полицейские подчиняются четким приказам. Арсенал у них пошире, чем у газетчиков; паутиной их агентуры оплетена вся Москва; открываются новые и новые ведомства. Но при этом есть стреляные начальники, которые, если что, поймают за руку, строго заглянут в глаза, вразумят и пристыдят. Решения здесь не принимаются в одиночку. Это, конечно, в идеальном мире, в тех редких его оазисах, где нет лихоимства, кумовства и безалаберности… но уж на что, на что, а на создание подобного оазиса вокруг себя мертвому Осе хватит и ума, и изворотливости, и яда — стоит только дослужиться до какой-никакой руководящей должности. Ни секунды Иван не колебался в решении. Все следующие годы он по-прежнему ненавидел себя и R., себя и R. — попеременно. Но жить с этим было уже легче. Когда с глаз долой — ненависть не уходит вон так просто, как любовь, не размыкает челюстей на сердце, а голодный рык ее остается слышен, прорывается в сны каждую ночь. Но хватка ее хоть немного ослабевает.

То, что происходит рядом

Комнаты на Неглинном оказались не «барские»[11] — обустроены они были куда проще, но хорошо, со вкусом. Обои всюду дымчатые в широкую узорную полоску, тисненую серебром; рамы овальных зеркал на простенках тоже посеребренные; мебель — ореховая, с умеренной резьбой, сплошь на львиных лапах. Ничего громоздкого и лишнего, картины на два мотива: либо кутузовские баталии, либо море во всех проявлениях, от ласкового штиля до яростного шторма. Парные портреты в круглых рамах с одинаковым растительным орнаментом в кабинете-спальне: интеллигентный полнеющий мужчина и худая высокоскулая женщина, профилями обращенные друг к другу. Видимо, отец и мать: у него — русые волосы и проницательно-ласковый взгляд, у нее — тонкие знакомые черты и некоторая непропорциональность сложенных у груди алебастрово-белых рук.

— Неожиданно вы-с, — бросил призрак, не так чтобы, впрочем, удивленно.

К. и сам это понимал, но в минуту, когда брызнула кровь, иначе не смог. Мысли затуманило иррациональное беспокойство, подумалось вдруг: раз дают выбор, нужно сюда. Просто проверить, узнать, чем занимается R. в Сочельник, в каком настроении. Едва ли польза делу, едва ли разумная трата времени — но вдруг успокоится совесть, сильнее занывшая после собственных опусов о нормальности? Или, наоборот, пуще растревожится? Призрак уговор выполнил, мешать не стал, двери открыл.

Едва очнувшись от подводного удушья и выскочив

из красно-черного сумрака, К. побежал — через тесную прихожую, через темную залу, через прохладную гостиную в этот кабинет, кажущийся самым обитаемым. Петляя и озираясь, словно заяц, он выискивал хозяина, но тот появился позже — видимо, самолично ходил куда-нибудь в «Ампир», заказывать ужин. Теперь, с расстегнутым воротом рубашки и с упавшими вперед волосами, R. разжигал низкий изразцовый камин. Еловые дрова уже потрескивали, наполняли воздух горьковато-кислой смолистостью, грели его. Закончив, R. так и остался сидеть на полу, рассеянно потянул к пламени обветренные ладони. Он выглядел усталым и отрешенным, едва ли предвкушал праздник хоть немного. Будто спал на ходу.

По пути через комнаты К. не заметил и тени рождественского убранства: ни золоченых ароматных свечей, ни самых захудалых гирлянд, венков или подарочных открыток, ни, конечно же, елки. Только здесь, в кабинете, на подоконнике стоял разлапистый букет хвойных веток в круглобокой греческой амфоре, но и их ничего не украшало. Призрак фыркнул уязвленно, взмыл от пола, подлетел, махнул играючи рукой — и меж иголок заискрились крошечные желтые светляки. R., впрочем, по-прежнему сидел у огня сгорбленный и ничего не замечал. На паркет от него падала длинная черная тень.

— Чего вы, собственно, желаете найти-с? — спросил призрак, когда К. осторожно подошел к окну. Говорил он шепотом, точно его могли услышать.

— Ничего… — пробормотал К., тоже на всякий случай тихо. Укололся о снисходительный взгляд и все же нашелся: — Считайте… хочу лучше увидеть и это последствие.

— Не-ет. — Дух не сводил с него выпуклых глаз и не спрашивал, а утверждал. — Греха боитесь, вот. Одинокое существо, да в светлый праздничек, да в темной хандре…

К. промолчал. Он увидел, что сгорбленная фигура начинает подниматься.

— Не того-с боитесь, не того-с! — Призрак, бряцая цепями, опять захлопотал над своими искрами, но, едва R. повернул к окну голову, они попрятались то ли под еловые иголки, то ли вглубь вазы. — Да и не там…

К. и задуматься не успел о смысле слов. Он вдруг увидел: R. глядит прямо на них, на место, где они стоят, и щурится; опущенные руки подрагивают, готовые сжаться в кулаки. Будто… будто… Да нет же, невозможно, но за занавеску спрятаться захотелось. Это ведь настоящее уже — от него не отделяет стена лет.

К. слабо повел плечами, опасаясь лишний раз дернуться: вдруг заколеблется воздух, вдруг раздастся какой-то звук? R. помотал головой. Оттянул ворот, помассировал пальцами веки, вздохнул. К. ждал. Чужая усталость, чужая «хандра» морем бились у самых его ног. За спиной сопел призрак и что-то потрескивало — может, его чародейские искры.

— Всю душу вымотал… — вдруг отчетливо проговорил R, опять посмотрев прямо, точно зная, куда, на кого смотрит. К. не выдержал, отшатнулся, уперся спиной в подоконник. — Всю…

R. говорил с горечью; глаза тускло, недобро мерцали. К. повертел головой: на что, на что он может так смотреть? Опасения окрепли: продолжая бормотать, R. шагнул в его сторону. Стоял он теперь всего шагах в трех; грудь часто вздымалась; отчетливо видны были воспаленные глаза, неровные края шрама-росчерка, глубокая морщина на лбу. Сделает еще пару шагов, вытянет руку и дотронется. Нет, не так — схватит.

К. с немым вопросом повернулся к призраку: их увидели, почуяли? А из-за услышанных слов хотелось спросить и об ином, вот только было еще страшнее.

— Не извольте беспокоиться! — Призрак шустро ухватил его за рукав и потянул вбок. К. подчинился, пошел, точнее, полетел над полом, и пристальный взгляд хозяина квартиры, к счастью, не последовал за ним. — Ну-с, видите? Он в себе, просто глубоко. Натура тонкая, но чтобы настолько… вряд ли, вряд ли, будем аккуратненько…

Доказывая свою правоту, призрак опять гуттаперчево вытянул руку на три нормальные длины — и показал козу перед самыми глазами R. Тот продолжал глядеть в окно, на метель, мрачно и устало. Прямо сквозь мерцающую ладонь прошел к подоконнику, расправил ветки — и опять замер. Голову опустил; пальцы сцепил сзади на шее, в замок, точно пытаясь размять занывшие позвонки. Снег беспрестанно кружился и мокрыми белыми клочьями лип к стеклу против его лица. Камин разгорался, словно и там, над поленьями, тоже поселилась стая трескучих светляков. Запах стоял чарующий, но еловая кислинка на губах заметно горчила.

— Терпеть всегда не мог еловые дрова, — проворчал призрак, вновь укорачивая руку. — Расстройство сплошное: вонища, искры, и мясо дрянь, если вздумаешь поджарить…

Из угла, где они сейчас таились, К. все смотрел на неподвижную фигуру. Он одновременно стыдился теперь вторжения, ощущая себя неприглашенным бесом, и боролся с холодом — чужим холодом, наползающим тенями, проникающим исподволь в нутро. Вот ведь как, R. мог бы сейчас кутить на любом балу: он зван почти всюду, сложно даже представить, сколько за последнюю неделю ему доставили приглашений всякие расфранченные мальчишки. Мог бы он и сам собрать на вечер сослуживцев, что балканских, что нынешних: в частях R. немало таких же, как он, одиноких, не знающих, где скоротать праздники. И разумеется, ему давно пора завести семью или подругу сердца, а впрочем, хоть бы и друга, тоже не редкость в нынешнем свете, все лучше, чем никак. В просторной этой квартире, судя по дополнительным дверям, за которые К. не заглядывал, места не на одного жильца. Какая же противоестественная пустота — а ведь Сочельник. Вечер сахарных верблюдов, колядующих голосов, теплых посиделок. Отказав себе в этом вечере, ты отдалишься от мира и Бога не меньше, чем если год пробудешь нелюдем.

— Уведите меня отсюда, — попросил К. призрака, давно, на удивление, тактично примолкшего. — Я… я увидел, что было нужно; теперь ваш черед выбирать…

Он не успел закончить, а призрак — даже шевельнуться: поза R. враз переменилась. Он опять выпрямился, развернулся и быстро пошел К. навстречу, точнее, так поначалу показалось. Сердце упало в очередной раз. Но угол, куда R. устремился, был иной, дальний, еще скуднее освещенный. Через несколько секунд там вспыхнула кованая лампадка. Бледный свет вызолотил лики в серебряных с жемчугом окладах: Христос, Богородица, кажется, Аркадий и… Андрей Боголюбский? К. облизнул горькие губы. Он знал, почему здесь лик святого с этим именем, кто из живых носит его… уйти захотелось сильнее, он решил повторить просьбу, но снова не успел. R. медленно поклонился образам, перекрестился и забормотал:

— Господи и заступники мои, помогите в этот вечер и в следующий год. Не дайте дойти до греха, не дайте свернуть ему шею или злоупотребить властью, к коей вы меня привели… не могу больше его видеть. Не могу терпеть…

Он перекрестился еще раз — и сделал немыслимое вовсе. В этом скромном красном уголке у него стояла еще ваза, совсем маленькая, полная каких-то длинных металлических крестов. Точнее, К. поначалу, в полумраке, решил, что это кресты, — но понял, что ошибся, едва пальцы ухватили один и потянули на свет. Крест оказался ножом, маленьким, вероятно метательным — и его R., молниеносно развернувшись, яростно бросил прямо во входную дверь, точнее, в закрепленную на ней дощечку с листом бумаги. Слабо усмехнулся под стук лезвия. Почти не медля, метнул еще нож, и еще, вздохнул, помедлил немного — и пошел их вынимать.

— Стойте, стойте! — заголосил призрак, но ухватить К. за рукав не успел. «Дзинь!» — воззвали цепи, а тот уже спешил за R., размашисто пересекавшим кабинет.

Становилось отчего-то все дурнее, происходило странное: ноги тянуло к полу, точно способность летать, дарованная мистическим спутником, истаивала. Тяжелее дышалось, еловый дух щипал горло и нос, ладони потели — а предметы расплывались. Но К. спешил. Он знал, что хочет, нет, должен рассмотреть мишень.

— Иван Фомич… — убито повторил призрак и замер посреди комнаты, сияя все ярче. Он тоже что-то чувствовал — или знал?

— Всю душу вымотал… — повторил R., остановившись у двери и тяжело опершись на нее. Затрещал лист, из которого вторая рука выдрала клинки, все сошедшиеся почти в одной точке. — Чтоб тебя!

От стремительного злого движения бумага порвалась, а затем и отвалилась. Вряд ли мишень была первой: на доске обнаружился не один ножевой след, целое море отметин разной глубины. Лист упал на пол, каминные блики выхватили его, точнее, то, что от него осталось, — и К., тоже наконец разобрав изображение, отшатнулся. Стало совсем душно. Стопы коснулись паркета окончательно; по голове словно ударили чем-то тяжелым — а еще заныла рассеченная клинком ладонь, даже кровь, кажется, заструилась по новой, липкая и кипящая. Призрак вырос рядом, потянул обратно к окну, забубнил то ли укоризненно, то ли успокаивающе — но К. его не слышал.

На упавшем листе был вензель, резко начертанный пером. Две достаточно большие буквы, небрежный рисунок… одну букву ножи превратили в бумажные лохмотья, истрепали, сделали неразличимой. Зато в другую, похоже, ни разу еще не успели попасть, она читалась отлично… завитушечная буква «К».

«Он все помнит. — Мысль сжала горло; К. споткнулся на ровном месте. — Он все помнит, и он ненавидит меня».

Ну конечно, а он-то на что надеялся? Что «конопатый Ванечка», предмет насмешек воспитанника, совсем, ни капли не запомнился R.? Тот, как и многие из прислуги, стеснялся и сторонился любимчиков графа, с К. обменялся за несколько лет в Совином доме дай бог дюжиной фраз, но не могла же его настолько подводить память. С тех пор, конечно, многое изменилось: К. стал шире в плечах, а лицо его, наоборот, похудело, щеки даже впали. Он весь как-то потускнел, ходил и держался более основательно, голос охрип, из речи пропала беглость. И все же наблюдательную личность такое с толку не собьет. Самого К. вовсе не обманули перемены в R., хотя были они куда значительнее. А выяснение обстоятельств… за ним дело, вероятно, не стало: Оса личность официально не рассекречивал, но иные из первых его полицейских начальников правду знали; связаться с ними труда не составляло. Что R. в ту минуту ощутил? О чем подумал? И насколько давно ему все открылось? Как жестоко… Возможно ведь, все выяснилось, как раз когда К. победил своего второго волка и окончательно понял: прощения ему нет.

R. прошел назад к красному углу и вернул ножи в вазу. Опять застыл перед иконами, но больше не крестился, не говорил — просто стоял. Потом наклонился. Коснулся лбом иконы Богоматери, точно прося благословляющего или успокаивающего поцелуя. Смотреть на все это было невыносимо. К. зажмурился. Колени задрожали.

— Иван Фомич, Иван Фомич! — Призрак еще подергал его за локоть, потом, развернув к себе, тряхнул за плечи. — Ну что с вами такое, что вы себе выдумали?.. — Голос звучал все более нервно. — Это нам не вовремя, это вы рискуете, вы…

— Он знает, кто я, — все-таки прошептал К. вслух, не сводя глаз со спины R. — Знает, просто скрывает. Как я скрывал…

И все еще не мстит.

— Да с чего вы решили? — искренне, казалось, удивился призрак, стрельнул глазами в пол и, убедившись, что К. по-прежнему на паркете, закудахтал пуще прежнего: — Тише, тише, успокойтесь!

— Я спокоен… — пробормотал К. В этой оглушительной пустоте ему так и чудилось. Сил впадать в отчаяние ведь не осталось. — Более чем…

— Нет, вы не понимаете, вы же мне все рушите, вы воплощаетесь, а нельзя! — бубнил дух.

— Он ненавидит меня! — К. едва слышал, все хуже понимал, отчего призрак так суетится, да было и без разницы. Дернулся: — Это в мои инициалы он бросает ножи, он…

— Да если и так, скажите еще, что вы не заслужили! — оборвали его. — Что вы не искали подтверждения своим грязным глупостям, что вы ему в первый же день службы в ножки упали! — Призрак сощурился, опять легонько его тряхнул. Тревога во взгляде сменилась все той же желчью. — Но вообще-то, — он даже скривился, — я имен не слышал. Вы не единственный гордый владелец буковки «К» в вензеле, не драматизируйте!

Он не понимал. Или издевался. Второе было больше похоже на правду.

— Заслужил, — горячо шепнул К. Именно это слово отрезвило его не хуже оплеухи, заставило сбросить оцепенение и поднять глаза. — Вы правы, заслужил, но меня другое потрясает. Господи, чего стоит ему держаться, каждый день быть на грани убийства?

— Иван Фомич, это…

Но было без разницы, чем он ужалит, было без разницы все. Лицо горело.

— Как мне теперь…

Он осекся: R. опять вдруг обернулся и впился взглядом в их фигуры. Вдобавок на этот раз он, кажется, прислушивался. Призрак, охнув, приложил пухлый палец к губам:

— Уходим, любезный мой, а то как бы не было все же проблем. Да и дел полно…

— Кто здесь? — спросил R. и опять медленно потянулся к ножам. — Кто?!

К. подскочил, услышав в голосе знакомый предостерегающий рокот. «Поймаю…» Клинки залязгали хищно в своем гнезде, просясь на волю.

— Доигрались! — всплеснул руками призрак, а в следующую секунду судорожно сдавил окровавленную ладонь К., прошил ее зудом и жаром. — Быстрее, быстрее, будем, значит, по-гоголевски!..

— Кто здесь?! — рявкнул R. громче, прищурился и в несколько секунд оказался с ножом на середине комнаты. Шарахнувшись от него, К. едва не упал навзничь. — Покажитесь! — Он принялся всматриваться в углы, тень его заплясала волком.

— Рождество, Рождество-о! — козлиным голосом пропел призрак, щелкнул пальцами, и над хвойным букетом снова весело заплясали желтые светляки, сразу дюжина.

— С Рождеством Христовым, барин! — тонко, словно десяток мертвых детей, поддакнули цепи.

R. отвлекся, уставился на ветки, а призрак в ту же секунду взмыл в воздух пушечным ядром.

Он стремительно, совершенно не разбирая дороги, пролетел к окну, поленился распахнуть его дуновением — и просто потащил К. сквозь заиндевелое стекло. Оно зазвенело; К. почувствовал давящее сопротивление, но, к счастью, окно выпустило его и даже не разбилось, лишь долго еще дребезжало, ругаясь незваным гостям вслед. Поднимаясь в темное небо, все выше увлекаемый мерцающим спутником, К. никак не мог прогнать этот дребезг из ушей. Но постепенно его сменили стук собственного сердца, шелест метели, веселый лязг металла и премерзкое хихиканье: призрак явно был доволен случайной каверзой.

— Слишком все же серьезен-с, — заметил он, зависнув в вихре снежинок и вытерев лоб. — Нельзя так жить. С таким, цитируя любимого моего хозяина, адом в груди…

К. вцепился мутным взглядом в белые кремлевские башни — далекие, но отлично с высоты видные. В эту минуту, пусть и паря в воздухе, он действительно ощущал себя… Как сказал призрак? Воплощенным. Все сильнее мерз, в лицо бил снежный ветер, а распоротая ладонь пульсировала. Скорее всего, не держи его так крепко чужая рука, он полетел бы на московские мостовые камнем. Мысли в голове роились именно такие — каменные.

От решения он, конечно, не отступился: пойдет за духом, куда бы тот ни повел. Доищется до правды о Василиске — и объяснится с тем, кого оклеветал. Вот только все дальнейшее виделось теперь окончательным; идея перевестись, скрыться с глаз R. превращалась в бесповоротное решение. Нельзя его мучить. Хватит. Остаться должен один из них, и пусть это будет лучший начальник за последние годы. Куда ехать-то? В Петербург, где сыщиков, говорят, хоронят, в отличие от более-менее спокойной Москвы, каждую неделю? Пусть, этого-то он не боится, не из хрусталя сделан… но Нелли? Поедет она с ним? Поймет? Чтобы поняла, придется признаться от начала и до конца, в гадком поступке и всех последствиях. Сложно… Нелли образованная, эмансипированная. Интересуется полицейской и вообще разной мужской работой, понимает больше, чем многие. И понятия о чести у нее рыцарские; однажды она даже из-за какой-то обиды устроила в пансионе фехтовальную дуэль с такой же прогрессивной сверстницей. Возможно, именно поэтому перспектива рассказать Нелли об Осе, точнее, о том, как Оса закончил, виделась ужасной. Нелли могла и не захотеть связать с насекомым судьбу. И все же он это сделает — расскажет. Если будет все хорошо, они поедут в столицу вместе и обоснуются в лучшей барской квартире где-нибудь на Невском, а там, может, вина и забудется. Если нет, что ж, кара хотя бы заслуженная. Одиночество, как у R. Но пока…

— Куда теперь, дух? — решив не отвечать на последние услышанные слова и, упаси боже, не спрашивать о таинственном хозяине, поинтересовался К. — Думаю, я… готов.

Призрак взбодрился, даже просиял.

— Как же куда? За истиной! Но сначала… — тон его стал вдруг совсем игривым, точно он сбросил лет двадцать, — проветрим-ка вашу головушку, выгоним беду! Айда!

И снова он без предупреждения сорвался с места, утянув К. за собой. Свистнул снег, рухнуло небо; опускаясь все ниже, они помчались вперед, сквозь плотную белую завесу метели. Быстрее, быстрее, под бесконечное лихое «Айда!», звенящее всюду, — точно Москва откликнулась давнему другу, распахнула красочно-морозные объятья.

Гикнув, призрак крутанулся вокруг своей оси, и у К. напрочь выбило дух. Спустившись, они заскользили вдоль Софийки, ярко освещенной Рождественки, Кузнецкого. И казалось, даже стань они — два летучих незнакомца, два зыбких снежных вихря — вдруг видимыми, никто не обратил бы на них особого внимания. Москве и москвичам было не до того: всюду верховодил праздник.

Двери и фасады были все в витражных фонарях и венках; редкие бездомные ели — в шарах и гирляндах; лошади — в вышитых попонах и бубенцах. В витринах лавок на первых этажах выставили все самое красивое и вкусное; люди в броских, а порой чудаковатых нарядах мелькали то в окнах, то на крыльце. Из-за быстрого полета все это смазывалось в пестрые полосы, но то и дело К. выхватывал отдельные образы. Ряженая компания, вывалившись из особняка, забирается в тройку — ехать с визитом. Маленькая девочка, хлопая в ладоши, любуется елкой. Важный повар вынимает из печи румяный, сытно пахнущий пирог в форме щуки. Влюбленные целуются на морозе, никого не стыдясь. А потом все это совсем слилось в нарядную молнию — и вот уже К. с призраком очутились все в том же Неглинном проезде, через него — на знакомой Петровке. Щеки уже кололо морозом. Зато снова получилось дышать.

Снег плясал, искрил. Всех встречных, кто ему нравился, призрак щедро осыпал то цветными бликами, а то и всамделишными рублями, самоцветами и сластями. Звенел церковными колоколами и сосульками на крышах. Дышал на окна, вырисовывая зáмки, павлинов, русалок. К. он волок за собой, точно маленькая баржа, через все препятствия. Зато успокоилась от ледяного полета рана на ладони. И мало-помалу зрелища захватили.

Безумно хотелось заглянуть и к Нелли, увидеть ее хоть мимолетно, а если бы вдруг позволили — оставить записку с извинениями. Мол, опоздаю или, возможно, вовсе не приду, а если приду, то в самом взмыленном затрапезном виде. Но к L., по всей видимости, было не по пути; дом их, похожий на маленький луарский зáмок, мелькнул и исчез в пелене. Вскоре К. понял, куда так стремится призрак: Петровка сменилась Каретным; мимо понеслись низенькие, но неизменно пышные особняки. Сердце, успокоенное было видами чужих радостей, пуще прежнего зашлось, едва показались за черными деревьями белоснежные совы-стражи. Дух опять вильнул резко вверх, дергая К. за собой. В дом он, похоже, решил проникнуть новым способом — через крышу.

К. поначалу ужаснулся подобной авантюре, вспомнив о своем воплощении. Но, дымоход они одолели легко; из неразожженного камина вывалились даже без облачка золы; приземлились сразу на ноги. Волшебство. Чудаковатое чародейство, от которого опять зазвенело в ушах, но все равно захотелось отряхнуться.

— Voila! — изрек призрак не без бахвальства, разве что не кланяясь, и теперь уже К. невольно шикнул на него. — Да что вы сразу… успокойте нервы, батенька, праздник! В некотором роде, пусть даже, так сказать, и не для вас…

И откуда в беспощадном этом мучителе грешников столько обормотства! К. не ответил, продолжая опасливо стоять без движения, едва дыша. Впрочем, юноша, к которому они бесцеремонно ввалились, не сделал и шагу в их сторону, вообще не заметил никаких гостей. А вот К., едва узнав высокую хрупкую фигуру, с трудом сдержал возглас удивления. К нему… но почему именно к нему, а главное, почему в такую минуту? От места этого, особенно после недавнего — или очень давнего? — визита в обществе старика-инквизитора, он мог ждать исключительно самых ужасных открытий.

D. стоял спиной, у зеркала, и, видимо, одевался к балу. На нем были уже рубашка, брюки и жилет; он только что накинул фрак — сильно приталенный, с длинными фалдами, из винной ткани, расшитой золотисто-черным цыганским узором. Как обычно, возмутительный эпатаж на удивление хорошо смотрелся. Может, черные брюки и черный жилет — еще один бунт против господствующей моды на светлое — уравновешивали таборную пестроту фрака, а может, дело было в самом D.: в каждом движении его нервных пальцев; в каждом легком повороте, каким он оценивал вещь то сбоку, то сзади. Все в нем, даже некрупные, но звонкие золотые серьги, казалось абсолютно естественным, как естественны, несмотря на яркость, шкура леопарда и оперение ары. Юноше шли даже волосы до середины шеи, знакомо расчесанные на пробор по моде молодого Листа. Они разве что не пожелали выпрямиться, упрямо и пышно вились, падая на лоб… К. давно заметил: D. тщетно добивался той самой картинки раз за разом. Но сейчас видеть дикий образ, неуловимо стремящийся к другому, мягкому, из прошлого, было очень тяжело.

Призрак наблюдал за D. молча, с таким видом, будто рассматривает полотно. Мужества спросить, зачем понадобилось являться сюда, у К. все не находилось. Чутье подсказывало: подожди, ответ вот-вот отыщется. Ужасный? Насколько? К. покачал головой, взывая к собственному разуму. Авторитет открыл ему чужую дверь; пора воспользоваться этим. Что, по сути, он знает о юноше, чья слава в свете все теснее граничит с брезгливым трепетом? И на что призрак намекал, говоря о последствиях? Нет ли в комнате подсказок? А если не подсказки, то что здесь искать?

К. отступил, обвел комнату взглядом. Первое, что он заметил, — та самая защелка на двери, задвинутая и теперь; второе — с десяток картин, прислоненных к полу вдоль южной стены. То были работы самого D., все столь же необычные из-за инородных вкраплений. На ближнем пейзаже с дремучим лесом и фигурой Данте многие ветви были настоящие и выступали из холста; на следующем золотился месяц из конфетной фольги. Был портрет Lize в венке из сушеных фиалок; был задремавший на солнечном крыльце волкодав, часть шерсти которого сделали из меха. Светлых, теплых работ, как этот добродушный зверь, попадалось мало; в основном все дышало нервной мрачностью, отчужденной болезненностью и изумительной ворожбой. Lize, к примеру, вышла не отталкивающей горбуньей, скорее королевой дивного народца, каких-нибудь троллей, — и в уродстве казалась столь же естественно-прекрасной, сколь сам художник — в необычных фраках. Ничего не изменилось… на весеннем вернисаже Рисующего Дворянства К. видел похожие полотна. И уже тогда некоторые потрясли его.

К. плавно прошел вдоль стены. В углу у окна были мольберт и тумба с принадлежностями; дальше — стеллаж с научными трудами на немецком; за ним — темный массивный шкаф, пастью распахнувший резные дверцы. Шкаф оказался полон все тех же ярких вещей: костюмов и пиджаков, жилетов и шейных платков. Узоры не повторялись: птицы сменялись мечами, мечи — индийскими завитками, те — цветами и арабесками. Бархат и шелк, грубоватый сатин, сукно и вельвет. Несколько рубашек, в том числе из воздушнейшего батиста, который на мужчине — на каком угодно — К. представить не удалось… Ткани трепетали, стоило поднести руку; ластились к пальцам, чувствуя присутствие призрака. Пахло тяжело: камфорой и лавандой, бергамотом и миндалем, кардамоном, медом и смолой. В какой-то статье по все более модной египтологии К. читал, что подобными смесями душились древние фараоны, — звалось это, кажется, кифи… Шлейф кифи можно было порой уловить и от самого D., но никогда он не звучал столь густо и явственно. К. поспешил от шкафа отойти. Мысленно он ведь все это уже примерил на себя — ткани и парфюм, серьги, бесшумные остроносые туфли-лодочки с пряжками. Так он с ранних лет пытался вставать на место интриговавших его личностей; воображать мир в их головах; рассматривать поближе детали, незаметные с расстояния простого удивления и тем более неприятия… С D. получалось так себе: К. просто не сумел отринуть черный фрак, белый жилет и белый же платок, повязанный по заветам Красавца Браммелла[12], — то, к чему привык сам; то, что носили почти все.

Шкаф был, пожалуй, самой впечатляющей деталью обстановки: ни широкая кровать, застеленная темно-изумрудным покрывалом, ни стол для занятий интереса не представляли. К. задумался об одном: поменяли ли кровать с тех ночей, — и поспешил уверить себя, что да. Обстановка вообще изменилась значительно: исчезли игрушки и все, к чему, видимо, D. охладел, например звездные карты; разросся угол, отведенный под живопись; большой ковер на полу сменился лисьей шкуркой у самого камина — кажется, лисицу D. подстрелил на охоте в свое восемнадцатилетие.

К. вернулся к призраку. Что удалось понять благодаря короткому обзору комнаты? Да в общем-то ничего, кроме и так очевидного: хозяин весьма незауряден.

D. все стоял у зеркала, теперь приглаживая волосы. Взгляд оттененных густыми ресницами глаз ни на секунду не застывал, мечась от одной детали облика к другой; губы же будто смерзлись: ни удовлетворенной улыбки, ни гримасы недовольства. Призрак прошел к нему, кивнув К. Они встали по правое и по левое плечо юноши, в зеркале не отразились — ожидаемо, но жутко. К., впрочем, мерещилось, что пространство, где они должны быть, рябит, как от зноя. Но D. ничего не замечал.

Он ловко завязал шейный платок, такой же благородно-мрачный, как и вся одежда, кроме фрака. Украсил черный шелк крупной необычной брошью-кинжалом и опустил руки. Взгляд наконец замер, устремился куда-то в пустоту. Губы, наоборот, дрогнули, разомкнулись и зашевелились.

Это не была молитва, понял К. уже по первым нескольким словам. В следующую секунду услышанное ударило наотмашь, заставило сжать кулаки. Сложно было побороть желание отступить, отвернуться, а то и сигануть обратно в дымоход. Дыхание сбилось, боль опять пронзила ладонь.

— Не бери больше шоколад ни из чьих рук, — прошептал D., смотря на отражение. — Запирайся на ночь. Всегда. А если вдруг вновь увидишь то существо, найди Осу.

К. вцепился в свой воротник окровавленной рукой, расстегнул пару пуговиц — и сглотнул, увидев на ткани красные следы. Это напутствие… неужели D. вот так повторяет его каждый раз, прежде чем выйти в большой мир? Почему именно эти слова, почему так тихо и отчаянно, почему в конце — несмелая, ненастоящая улыбка? D. ведь правда улыбнулся, сомкнул ненадолго ресницы и коснулся руками собственного отражения. Потянулся к нему, точно думая шагнуть в зазеркалье, но не смея, — и вот уже отпрянул, распахнул глаза, посмотрел на себя иначе, с испугом и омерзением. Потянулся вновь к шейному платку, открепил брошь, сжал в одной руке. Дернул другой, хлестко и быстро, — и немного оголил запястье.

— Не делай себе больно, — пробормотал D. — Пожалуйста.

Кинжал, видно, заточен был как вполне настоящий. Маленький клинок блеснул; смуглая кожа окрасилась красным на ребре ладони; рана пошла к локтю — и быстро заполнилась алым бисером. D. не резал вен, не пускал кровь так, чтоб ее вовсе нельзя было остановить, — но зрелище ужасало. За первой раной вторая, третья, все — длинные, пусть и неглубокие, бесконечное кровавое дерево. Юноша смотрел, как они алеют, как кровь растекается, — и взгляд его смягчался, становился спокойным и отрешенным, прохладная тьма дрожала в обрамлении мягких ресниц. На губах вновь играла улыбка, пустая и точно нарисованная, — инородная деталь в картине воплощенного мучения.

— Не делай себе больно, — повторил D. Он точно пытался воссоздать чужую интонацию, которой не слышал десять лет. Кинжал-брошь упал на пол.

В ту секунду К. захотелось снова воплотиться — или, во всяком случае, чтобы юноша его заметил. Схватить его за плечи, повернуть к себе, накричать, велеть обработать увечья — но пальцы не коснулись спины, прошли насквозь. Зато на зеркало брызнула кровь. D. заметил ее, но принял, видимо, за свою: опять поморщился, потянул к стеклу пальцы, попытался стереть россыпь капель, но только размазал. Губы скривились. Кусая их, он взял с подзеркального стола платок, обтер и руки, и стекло — а потом его глаза заблестели, и, хрипло застонав сквозь зубы, он опустился на корточки. Сгорбился, сжался, спрятал за измазанным платком лицо — точно похоронной вуалью отгородился от Сочельника, от всего мира, от собственного зеркального двойника.

— Пусть будет там… — сбивчиво пробормотал D. — Пусть там не будет. Пусть будет там… Пусть не…

Выдержка все же изменила: К. отпрянул, заметался и только тут увидел, что призрак на происходящее давно не смотрит — сосредоточенно уставился в окно, спрятав руки за спину и качаясь с носков на пятки. Пришло тусклое запоздалое осознание: а чувствительная, правда, натура… Есть в нем что-то, кроме бесконечной тяги поучать и кривляться. Впрочем, вид юноши, словно не до конца понимающего, кто он, где и что сейчас сделал с собой, внушал не просто жалость — ужас. А когда призрак быстро, почти рывком, вдруг повернулся, на рыхлом лице его прочиталось и другое чувство — темное, испепеляющее бешенство.

К. не посмел ничего сказать, но стало еще горше: вот-вот ведь услышит что-то вроде «Это все ваша вина, ваша в том числе». Здесь нужно было бы, конечно, одуматься, холодно напомнить хоть себе: неправда. Оса никого не обвинил сам, лишь разделил чужое мнение — мнение тех, кому доверял; тех, кто видел и знал куда больше. Единственное лишнее, что он сделал, — статья. Но разве он полагал, что D. дадут ее прочесть, когда после очередного панического припадка решат объяснить природу недуга, — не раскрывая, правда, автора, чтобы пресечь риск бередящих раны расспросов? Там, в тексте, многое было в красках, которые Оса смачно сгустил. А что делать, если своими глазами он ничего не видел и фактов недоставало? Сейчас вспоминает — дурно, а тогда-то, высиживая за столом над листом, он раздувался от писательской гордости: гляньте, как складывает слова в предложения, какое могучее у него оружие — праведный гнев! И вообще, такое было у него в природе вещей: не искажать, конечно, правду, но, если уж запечатлеваешь всамделишные жестокости, — режь читателя без ножа, до слез и рвоты, а где содрогания не хватает — добавь.

Призрак открыл рот, но сказал одно:

— Что ж, нам с вами, пожалуй, пора-с. — Голос прозвучал совершенно стерильно, таким не бывает и нож у хорошего врача.

— Как пора? — К. обернулся к фигуре у зеркала, отбросившей уже платок и просто закрывшейся дрожащими руками. По манжете рубашки текла кровь. — Постойте! Ну как? Разве можем мы уйти, что, если он…

— Ничего он, любезный, не сделает, — отрезал призрак. — Ну, по крайней мере…

К. снова решился перебить:

— Вы уверены? Ваша юрисдикция же — только Настоящее, вы…

— А вот у кого другая юрисдикция, на того и изливайте опасения! — сварливо буркнул призрак. Настроение его явно подпортилось; К. мог это понять: дух Настоящего праздника, Настоящего Правосудия, конечно, предпочел бы обойтись без столь удручающих эпизодов. — Вы извините-с… — Он и сам почувствовал, наверное, что излишне резок, вздохнул, пожал круглыми плечами. — Потратим время здесь — важное упустим. Этому-то молодому человеку не привыкать; он так постоянно, хотя я тоже, конечно же, не каменный; мне…

— Мы должны помочь ему, — как можно мягче попытался опять возразить К. — Хоть как-то, хоть кровь остановите! Вы же столько умеете, я видел, вы много чего…

— Иван Фомич! — Призрак не поддался, снова повысил голос, а из глаз его плеснуло темное пламя. Цепи тихонько всхлипнули, точно боясь разозлить хозяина еще пуще. — Я-то много умею, да, и прежде всего, вопреки юрисдикции, умею делать некоторые прогнозы. Так вот, еще чуть-чуть — и помощь понадобится вам самому, так что не расточайте-ка душевные силенки на то, что и без вас утрясется…

К. опять оглянулся. За их спинами D. действительно уже вставал, обтирал руки свежим платком, смоченным в духах, крепил на место брошь. Вновь он сделал несколько поворотов перед зеркалом — движения стали другими, изломанными и усталыми, зато взгляд прояснился. И удивительно, улыбка теперь не казалась вымученной, проступило там что-то нежное, даже мечтательное, будто сквозь стекло юноша видел кого-то дорогого. Призрак одобрительно кивнул, коснулся украдкой его руки — и раны чуть побледнели, ткань рубашки тоже частично очистилась. Спохватившись, D. принялся одергивать рукава фрака — прятать последние багровые подтеки.

— Человеческая душа очень живуча, — прошептал призрак, отступая и утягивая К. за собой на середину комнаты. — Куда более живуча, чем в последнее время, с развитием всех этих ваших тонкокостных наук о болезнях, принято полагать. Можете морщиться, усмехаться, считать меня черствым реакционером, горя не знавшим, на том ведь я и погорел когда-то, как компаньончик мой погорел на желании сжечь самого Христа… но, по мне-с, она как собачонка: всегда заживает — если, конечно, ее не истязают от колыбели до могилы; если есть у нее свои укромные уголки, где можно зализать раны, и отдушины, чтобы не думать об этих ранах беспрерывно. Если придет кто-то, если потреплет по холке и принесет кость, если возьмет в теплый дом… хорошо, отлично. Но она и одна может справиться, лишь бы пережить самую лютую зиму. А у лютых зим-то одна прелесть: вечными они не бывают, кончаются…

К. вздохнул. Что он мог сказать на этот монолог, выдающий завзятого циника? Собственная его душа находилась, как он теперь понимал, в состоянии плачевном: не таком, конечно, как у бедных его двух жертв, но все же. И как он ни пытался ее заживить десять лет, рана все же не заросла. Открылась, стоило в Сущевской части появиться новому лицу; стоило ожить всем связанным с этим лицом воспоминаниям и сомнениям. Что здесь теплый дом и отдушины? Что, если, например, ты однажды понимаешь, что дома не достоин? Снова предстало перед мысленным взором худое лицо Нелли; наглая ее старомодная стрижка «под Тита»; строгие глаза… и губы. Губы, которые презрительно прошепчут: «Так вы были насекомым, значит…»

— Ваша зима тоже будет лютой-с, — проговорил вдруг призрак, не дожидаясь ответа. К. опять посмотрел на него, и в ту же секунду пальцы стиснули распоротую ладонь. Кровь хлынула с новой силой. — Пренеприятненько, но никак, никак иначе…

— Я знаю, — стараясь не морщиться, сказал К., хотя на самом деле, конечно, не представлял, с чем именно связаны слова. Что-то ведь было о большом корабле…

— Вы готовы-с? — тихо спросил призрак, и К. кивнул.

Пол прогнулся, пошел трещинами и рассыпался. Они с призраком ухнули вниз.

Доходный дом Высоко-Петровского монастыря

10 месяцев назад

Вернисаж Рисующего Дворянства организовал граф, сняв огромные барские апартаменты на Петровке. По собственным словам, мысль он лелеял давно, и вот наконец решился. «А то что же, в моем доме произрастают целых два художника, грешно и дальше медлить!» — заявил он позже не без гордости. Под двумя «произрастающими» художниками он подразумевал, конечно же, себя

и юного D.

И вот в одну светлую мартовскую субботу граф созвал в этот дом всю московскую знать, хоть как-то причастную к кисти или карандашу, каждому отвел место в просторной зале, и в своих уголках гости разместили по несколько работ: можно было привезти до десятка. Вернисаж получился веселым и — что впоследствии особо отмечали газеты — прогрессивным: граф презрел любую сюжетную и техническую цензуру; не разграничил художников и художниц; единственное, в чем проявил строгость, — в возрасте участников: все должны были быть не младше четырнадцати лет. Сборище вышло разнообразным; гостям было на что посмотреть, и в целом у москвичей остались приятнейшие впечатления. Позже моду на подобные творческие мероприятия подхватили, да и сам граф повторил вернисаж еще дважды; собирался повторять и позже.

Он, наверное, волновался за успех детища: вдруг никто не придет, вдруг художники, включая его самого, так и будут стоять одиноко перед плодами своих трудов? Поэтому они с графиней позаботились о своевременных приглашениях, разослали их уже за пару недель до назначенной даты, пообещали всем праздник не только глаз, но и желудка: легкий фуршет весь день, для самых стойких — ужин в римском стиле по окончании. Набирая резерв гостей, граф, похоже, вспомнил и о связях, которые почти уже не поддерживал. Почему иначе любезнейшее приглашение получил и Иван?

В Совином доме он к тому времени бывал разве что на дни ангела хозяев, на Пасху да заезжал иногда в Святки. Даже если он встречал графа, графиню, Lize или юного D. на чужих вечерах, беседа завязывалась не всегда: казалось, близнецы не совсем одобряют новую Иванову стезю. Это можно было понять: дворян в полиции ждали, как и в старые времена, принимали с охотой, все силы готовы были приложить к их подготовке и обучению — а вот сами они туда не шли, считая подобную работу грязной, нервной и совершенно их недостойной. И ладно бы занять какую бумажную должность, пересидеть для выслуги, но чтобы начинать простым вольным агентом, потом простым же штатным и только потом дослужиться до надзирателя, да еще в таком новоявленном, рискованном, зыбком с точки зрения методов и обязанностей деле, как специализированный уголовный сыск… никто и слова Ивану не говорил, брезгливую жалость он скорее ощущал интуитивно. Порой мерещились ему и иные оттенки чувств, вроде опаски, с коей к полиции вообще относились многие, независимо от сословия. Но домыслы эти он гнал.

Так или иначе, на вернисаж он решил заглянуть, благо, суббота выдалась без срочных рывков в часть. Не то чтобы хотел сделать приятное графу, а может, и хотел — вопрос занимал его самого. Ему исполнилось недавно двадцать семь; он не нуждался больше в старших друзьях — так он себе твердил. И все же сентиментальная ностальгия взыграла; вспомнились вместо мрачных страниц самые светлые: как после лекций вбегал в Совиный дом с холода, забывая вытереть ноги; как Оля, хихикая и кокетничая, забирала его шапку; как графиня, кутаясь в домашнюю горжетку, сама выходила навстречу и сообщала, что интересного приготовили Сытопьяновы. Как рады Ивану были на балах, несмотря на поношенный фрак; как граф впервые показывал ему рисунки; как ловко играла на фортепиано Lize и как в хорошем настроении делилась конфетами… ничего не поделать: дом, пусть и позади оставленный, есть дом.

Иван прибыл в разгар дня и изумился количеству людей. То ли граф наприглашал гостей с огромным запасом, то ли сделали свое дело газетные объявления — но художники и художницы не скучали. Их тоже собралось немало: дюжины две, а то и больше. Разместились с некоторым трудом, тесновато и совершенно вразнобой.

На самом входе пухлый скотопромышленник S. хвастался аппетитными охотничьими натюрмортами со всевозможными утками, кабанами и винными кувшинами. Сразу за ним был отставной капитан P. с весьма впечатляющими кавказскими пейзажами. Еще дальше стояла незнакомая, немного болезненного вида барышня всего с тремя, зато огромными и удивительно выписанными полотнами: на одном расхристанные американцы сражались за независимость с англичанами в кровавых мундирах, на втором рыцари в голубых плащах обороняли Иерусалим от арабов, а на третьем чудесные француженки с пылающими взглядами шли на Версаль[13]. За барышней терялся подросток F. с крайне уродливыми, но выразительными портретами генералов 1812 года; дальше судебный пристав U. представлял библейскую живопись в католическом стиле; за ним эпатажные сестры Ch. развернули фантасмагорию: в их бытовых сценках были сплошь люди с головами зверей.

Пройдя примерно половину вернисажа, Иван нашел графа. Тот себе не изменил, холст и масло за минувшие годы не полюбил, пришел с графикой. Иван не заметил в его манере и репертуаре ничего нового: все те же трепетные эльфы на цветках; хрупкие пажи, дремлющие на привале у ног величественного короля; принцессы — в них, кстати, узнавался кое-кто из государевой семьи. Была и давняя Мария-Антуанетта — стояла простоволосая и потерянная на эшафоте; беззащитные ключицы ее выделялись резкими росчерками. Иван впервые задумался о том, что вообще-то казнили французскую королеву отнюдь не столь юной; было ей уже больше тридцати. Впрочем, вряд ли у графа мог наличествовать такой пробел в исторических знаниях; скорее он пытался запечатлеть ее душу, или свое от нее ощущение, или еще что-то подобное.

На следующей работе, рядом, был мальчишка, тоже во французской старомодной одежде. Он лежал с раскинутыми руками, на сбившейся постели, скованный явно болезненным сном, приоткрыв тонкие губы, точно ему не хватало воздуха. Рваный воротник обнажал хрупкую шею; по подушке стелились аккуратно заштрихованные локоны — точно нимб мученика. Иван вздрогнул, даже застыл. Граф заметил, как он впечатлен, скупо улыбнулся и спросил, прокашлявшись:

— Что, Ваня, красиво?.. Привет тебе!

— В некотором роде, — пробормотал Иван. От «Вани» он отвык, к нему перестали так обращаться лет шесть назад, сказав: «Большой уже». Да и сам он поздоровался с графом, разумеется, по имени-отчеству. — Новая? Что за сюжет?

— Не сюжет, а буквально сюжетище, титаническое усилие! — Улыбка графа стала чуть шире, за яркими губами блеснули зубы. Похоже, он был крайне доволен интересом к работе. — Кошмарнейшая метафора всей несправедливости к маленьким. Это, знаете ли, дофин, ее, — он махнул на Марию-Антуанетту, — наследник, которого революционная шваль заперла в башне. Удивительно стойкая душа: они его и в свой кровавый бунт вовлечь пытались, и морили, и истязали, и били — а он не сдался, самому Робеспьеру не сдался. Превратили его в итоге в дикое полумертвое существо, чего только с ним не делали… — Лицо его дрогнуло, рука опустилась. — Страх, большой страх, но прекрасное же, прекрасное создание, а?..

— Страх, — повторил машинально Иван, и с языка слетело: — Выплеснули, да?

Граф замялся, несколько секунд просто глядел на него, точно колеблясь, стоит ли так обнажать душу. Наконец хмуро кивнул, вспомнив, видимо, что перед ним не кто попало, но сам Оса, с которым связывают его особые обстоятельства.

— А можно и так сказать, Ваня. Что-то выплеснул. Давно вынашивал. Ух, мне бы к этому мальчику, пока он был еще жив… — Опять он махнул рукой, но уже в никуда, и с усилием вернул бодрый тон: — Его, кстати, представляешь, трижды уже хотели купить, но я не продал. Мать его продал, эльфов всех продал, а его нет, не продам… — Заметив недоумение Ивана, граф пожал широкими плечами. — Ты не знаешь, видимо, я забыл написать. Вернисаж с продажей, тут много кто покупает картины: и друг у друга, чтоб любезность оказать, и из искренней эстетической любви, я вот взял… — он кивнул на болезненную барышню, — себе американцев, нравятся мне американцы, славный народ, повешу в библиотеке… — Темные глаза его быстро обвели залу. — Но ни у кого столько не берут, как у нашего юного друга, вон он, в окружении, завидно даже!

Граф говорил о D.: черная его макушка и яркий дневной пиджак действительно мелькнули в дальней толпе. Иван кивнул и фальшиво воскликнул: «Я как раз его искал!» Под этим предлогом он хотел просто раскланяться, но не потребовалось: к графу подошли еще посетители и отвлекли расспросами об эльфах. Иван отошел с немалым облегчением: понял вдруг, что утомился и растревожился от вроде бы пустого разговора. Опять полезли дурные воспоминания; перед глазами все стояла работа с плененным мальчиком… Иван обернулся, но за полминуты уже весь закуток графа забился людьми; дофина загородили. А вот вокруг D. образовалась временная пустота.

Иван поколебался — и пошел в угол, где юноша обосновался, заняв с полотнами довольно большое пространство. Стоял он сейчас спиной, поправлял одну из работ — море, на котором блестела лунная дорожка, сделанная явно из разбитой елочной игрушки. Воду усеивали обломки погибшего корабля, но, несмотря на это, пейзаж выглядел мирно, буквально элегически.

— Андрей! — Иван негромко окликнул его по имени, как звал в детстве.

D. обернулся, скользнул по нему долгим тяжелым взглядом и наконец все же кивнул со слабой улыбкой: узнал и уверил себя, что новый гость опасности не представляет. Посмотрев во внимательные эти глаза, следящие за каждым движением, Иван вспомнил детское: «конопатого Ванечку», или как там D. его обозвал? Благо, неприязнь вроде осталась в прошлом. При встречах юноша был вежлив, а иногда даже дружелюбен. По поведению его, по беседам к тому же чувствовалось: профессию Ивана он, в отличие от дяди и матери, уважал. Вот и теперь, пожав руку, он сразу спросил своим приятным низковатым голосом, не без любопытства:

— Что делаете здесь? Трудитесь, ловите кого-то или так?

— Так…

Иван подошел. Узор на пиджаке D. был словно с жостовского подноса: цветы, листья и гроздья рябины. Иван, как обычно, постарался не уделять наряду слишком много внимания и скорее сосредоточился на картинах. Он смутно представлял, о чем заводить беседу, а если совсем честно, подошел с одной иррациональной мыслью: в очередной раз попытаться убедить себя, что этот юноша… в порядке? Живет как все? Не мучается ничем тайно? Здесь, в светлой зале, в благодушной толпе эстетов, обмануться было проще простого. Пусть же совесть хоть немного помолчит.

— Все можно трогать, — мягко сказал D. ему в спину. — Точнее, конечно, лучше не надо, наверное… но многим хочется!

Работы, все до одной, пытались вырваться на свободу: покалывающая ладонь стеклянная крошка на воде; танцующий индеец с настоящими перьями на ритуальных одеждах; солдат, занесший над врагом винтовку с иглой-штыком, явно швейной. Руины немецкого замка были частично из битого камня; купола Троицы в Листах — из настоящих, чуть подкрашенных скелетированных листьев; Христос, искушаемый в пустыне, сиял нимбом из крошечных жемчужин, а беснующиеся вокруг демоны расправляли крылья — мягкие, бархатистые, пачкающие руку чем-то вроде темной пыльцы… не останки ли мотыльков? Точно. Иван невольно отдернулся от этой работы, устрашающей контрастами: жемчуг и мертвые насекомые, раскаленно-светлое небо без единого облачка и щерящиеся морды. От D. это не ускользнуло: он улыбнулся теплее — и знакомо сморщил нос. Позабавился, что сумел устрашить полицейского.

— Не думайте, умерли эти бабочки без всякого моего участия — я нашел их на чердаке.

— Все очень красиво… — пробормотал Иван, хотя и понимал, что слово бледновато. Просто не нравились ему всякие экзальтированные превосходные степени: они расхолаживали, нет, даже опошляли подлинный восторг. — Вы выделяетесь. Это достойно уважения — что вы сохранили свою… детскую особенность? Ну, вкрапления, или как это назвать? — И он осторожно тронул перо на одеянии индейца.

— Они не всем по душе: меня не раз пытались отучить, вернее, пристыдить. — D. быстро опустил глаза. — Но я иначе уже не могу, да и не хочу. Одному человеку эта техника очень… — закончил он с явным усилием, — нравилась. Он всегда поощрял меня ее развивать, хотя сам в живописи не так чтобы смыслил.

Было понятно, о ком он. Глаз D. так и не поднял, вместо этого кивнул на пропущенную Иваном овальную картину. Осенние деревья там стояли почти голые, черные ветви свивались в узоры, а вот земля вся была в чем-то золотом и поблескивала.

— Янтарная крошка. Сестрица и дядя привезли с моря…

Иван кивнул, с радостью вырулив из непростого русла, в которое чуть не свернула беседа. Пейзаж ему понравился — было в этом лесе что-то обнадеживающее, нежно-солнечное, хоть солнца на небе и не наблюдалось.

— Его уже купили? — спросил Иван, прикидывая стоимость работы. Жалование и чин его, как и у всех в новом подведомстве, были прилично выше, чем у прочих полицейских надзирателей, но все же не чтобы шиковать.

— Купили, — кивнул D. — Почти все здесь купили, но работы разрешено забрать только в конце дня, иначе… — он опять слабо улыбнулся, с ноткой гордости, — и мой угол, и многие другие здесь уже несколько часов бы пустовали!

— Это большой успех, — искренне восхитился Иван и, поколебавшись, спросил: — Скажите, вы что же… свяжете с этим жизнь? У вас хорошо, видимо, получается.

— Нет. — D. покачал головой, завел за ухо черный локон. — Возможно, это неправильно или наивно, но, по моему мнению, нет ничего хуже, чем когда любимое дело становится делом жизни, привязывается к заработкам… вы так не думаете?

— А у меня нет любимого дела, — с напускной веселостью заявил Иван, хотя на самом деле тяжело задумался по этому поводу: правда ведь. — Только дело жизни, как видите, хотя оно мне очень даже по душе.

— Зря, — вздохнул D. — Это как у моей матери. У нее совсем не осталось увлечений, она целыми днями занята разве что делами с прислугой — ну или с нами, домашними. Не то что дядя, хотя раньше они вроде бы все делали вместе, и рисовали тоже оба… — Он бегло обернулся на графа, любопытно посматривающего в их сторону. — Мне она из-за этого все время кажется несчастной. Хотя в ее несчастии есть, конечно, и моя вина.

— Что вы… — начал Иван, но не решился ни спрашивать о прекрасно известной ему причине, ни возражать. Фразу все же нужно было окончить, и он быстро перестроился: — Чем же вы тогда думаете зарабатывать? Просто управлять семейными поместьями?

— Нет, у меня другое желание, но я пока не уверен, что мне оно удастся, с моими… — D. опять убрал волосы. — Сами знаете. Я хочу в университет, но плохие ночи определенно помешают мне нормально учиться, да и область, которая меня привлекает, сложна…

— Ах, какая страшная! — воскликнул кто-то неподалеку, и D. осекся.

Они с Иваном одновременно повернулись на грудной женский голосок.

— Потряса-ающе-е, — протянул второй голос, мужской, тише и благоговейнее.

Несколько девушек и юношей стояли на левом краю уголка D. Там была еще одна картина, точнее, целых три, с объединенными рамами. Иван их пропустил: рядом кто-то постоянно крутился — и вот теперь эти восторженные голоса.

— Вы автор, вы? — допытывалась первая барышня, маленькая и круглая; для солидности она подносила к лицу старушечий лорнет в перламутровой оправе.

— Я, — кивнул D., приблизившись к ней и ее друзьям.

Молодые люди возбужденно зашептались.

— Очень здорово, — задрав голову, смущенно выпалила девушка. — Вы не думайте, «страшная» — это и значит «здорово». Так… тревожно и живо нарисовано.

— Я понимаю. — D. постарался, но не смог улыбнуться, отвел глаза и все же сказал с теплом: — Мне очень приятно, благодарю. А что именно вас так привлекло?

Компания окружила его и начала изливать впечатления. Иван воспользовался этим, чтобы пробиться к полотну поближе, но быстро об идее пожалел. Работу не то чтобы не хотелось разглядывать — с ней рядом и стоять-то было тяжело. По спине сразу пробежал болезненный холод; под ложечкой отвратительно засосало.

— Как это называется? — спросил юноша в полосатом костюме.

— Змеиный триптих, — немного сдавленно ответил D. — Это воплощение моих детских кошмаров.

На среднем, почти квадратном холсте темнел коридор: паркет, потолок с лилейной лепниной, арочные окна, из которых падал сероватый свет, мерцающие зеркала. По коридору двигалось существо вроде нага — змеиного кентавра из восточных легенд. Оно пряталось в тени; человеческую половину сложно было различить, за исключением длинных волос и довольно широких плеч. Хвост как раз попадал в серый отсвет на полу, переливался, шевелился — ловкая иллюзия. Чарующе блестящие чешуйки под пальцами ощущались прохладными, гладкими… настоящими, — это точно была змеиная кожа. Иван сглотнул и с усилием перевел взгляд на прямоугольную картину слева.

Она оказалась портретом, не менее поразительным. У запечатленного по плечи мужчины были прямой пробор, белый тесный воротник, малиновая роза в петлице, а через почти всю верхнюю половину лица, перечеркивая глаза и переносицу, косо шел еще один лоскут змеиной кожи. Остальные черты: губы, скулы, подбородок — тонули в тенях; длинные волосы казались почти черными. В итоге узнать знакомого Ивану человека смогли бы немногие: сходство дробилось, ускользало. Что это — замутненная память, осторожное избегание компрометирующих деталей, страх? Триптих пронизывал именно он — вязкий ужас, лишь усиливаемый правой, тоже прямоугольной картиной: там сжалась на обрывке змеиной кожи окровавленная фигурка — лежала спиной, обнаженная, хребет выступал, ребра просвечивали. Фигурку окутывал мрак, только далеко на заднем плане светлело одинокое окно, куда заглядывал злой глаз луны.

— Ненавижу эту работу, — тихо произнес D., освободившись от публики и подойдя к Ивану. — Ужасная, мерзкая, а всем так нравится…

— Я понимаю — почему. — Иван снова с усилием посмотрел на портрет слева. — Уверен, вам знакома «черная живопись» Гойи. Людей такое влечет.

— Здесь что-то другое; у меня сомнения, вот в чем дело… — начал D. и тут же смолк, видимо, подбирая слова. Не подобрал. — А впрочем, я сам себя не понимаю. Извините, право, я не должен вас…

Его глаза блеснули неясной мольбой, голос дрогнул. Казалось, разговор вот-вот примет какой-то деликатный, непростой, важный оборот, но тут Иван отвлекся: на другом конце зала в проеме появилась знакомая фигура. Многие сразу уставились на нее; покатились шепотки — любопытные, удивленные, а где-то и тревожные.

Без мундира, в темном костюме-тройке, с тростью и при галстуке, R. все равно выделялся выправкой, ранней сединой и взглядом — цепким, ощутимым на расстоянии. Или только Иван улавливал его чутьем подчиненного, привыкшего всюду выглядывать начальство, откликаться по первому зову? Неважно: мысли разом спутались, пришла нешуточная тревога, и отчего-то засаднило в горле. Нет, нет, что он здесь…

— Андрей, послушайте, — начал он, но нелепо растерялся.

Плана не было. Катастрофа уже началась: R. растерялся тоже, окаменел в дверях. Смотрел он поверх плеча D., стоящего пока спиной, — прямо на его полотна и на Ивана. Лицо застыло, но угадать мысли и особенно чувства по глазам было несложно. Целая череда: изумление, восхищение, беспокойство… сомнение. Снова и снова R. обводил взглядом то янтарный лес, то разбитый корабль, то Христа в пустыне; щурился, хотя, скорее всего, отлично видел — просто пытался рассмотреть больше деталей. Сделал шаг вперед… замер. Еще шаг… передумал, нервно перехватил трость покрепче и свернул налево, к натюрмортам. Не подойдет — понял, что может испортить вечер и D., и другим… Окончательно приняв решение, R. понуро отвернулся — и толпа загородила его. Облизнув губы, Иван опять посмотрел на D., следящего за ним с беспокойством.

— Вы что-то побледнели, взглядом остекленели. Вам душно? — участливо спросил юноша. — Тут в соседнем зале разливают шампанское, как и обещано…

К счастью, он не оглядывался, не отвлекался — иначе точно заметил бы, что R. миновал уже нескольких художников, переместился быстро в правую половину зала, чтобы не подходить к графу. Оттуда — от экспозиции с довольно красивыми, лазурно-серебристыми венецианскими видами — он снова смотрел на картины D., стараясь все время стоять так, чтобы его кто-нибудь загораживал. Иван потупился. Дышать действительно становилось все труднее, в пересохшем горле сгущался комок.

— Да, душновато…

Чтобы D. точно не проследил за его взглядом, Иван снова уставился на левую половину вернисажа — ту, где были мертвые утки, и люди-звери, и уродливые генералы, и Кавказ. Взгляд уцепился за хорошенькую баталистку, рассказывающую кому-то про рыцарское полотно. Она была еще и довольно необычно одета: вместо платья — простая полосатая блуза кофейного цвета, приталенный английский жакет с отворотами и узкая юбка в тон. Равноправка, как есть; наверняка с Лубянских курсов — во всех их выпускницах заметен этот общий бунт. Сейчас девушка не казалась болезненной: оживилась, зарумянилась, локоны задорно подпрыгивали от бурной жестикуляции. На светлом лице ее, излучающем уверенность и энтузиазм, приятно было отдохнуть мыслями.

— Елена L., впрочем, она предпочитает «Нелли», — подал голос D. Иван опять с некоторой опаской на него посмотрел, одновременно убедившись, что R. все еще за людьми, не подходит. — Понравилась вам? Мы знакомы! Хотите, я вас представлю, и вы, может, предложите ей напиток? Я тоже с вами побуду, передохну…

Иван покосился на R., скрываемого двумя важными дамами в модных высоких шляпках, потом на девушку, опять оставшуюся в одиночестве. Красивая… но, как он себя убедил, дело вовсе не в этом. Просто повод увести D. ненадолго, а в эти минуты его работами спокойно полюбуется тот, кто десять лет назад звал их смелыми и талантливыми; кто решительно спорил с приходящим учителем живописи, требовавшим академической «приверженности единым плоскостям и фактурам», кто помогал собирать для очередной картины тонкие веточки, сушить цветы, искать птичьи перья. Так что Иван кивнул, даже взял D. под локоть, и они пошли знакомиться с баталисткой. Покидая залу, Иван увидел, что R. быстро идет вперед, провожаемый нервным взглядом графа. Но сам D., к счастью, уже вслед за своей приятельницей скрылся за дверьми.

Восхитительная Нелли завладела вниманием Ивана быстро — и он почти забыл о цели маневра. D., наблюдая их флирт, больше молчал, рассеянно улыбался, пил шампанское маленькими глотками, осматривал публику. Было видно, что ему уже захотелось назад, к картинам, где общество пусть и более обширное, но одновременно более текучее: никто не находится рядом так долго. Не хохочет так заливисто, как L., не распушает хвост, как исподволь начал Иван, говоря о последних авантюрах своих агентов — о том, например, как один, обвесившись цепями и обрядившись в тряпье, сыграл невинно убиенную падчерицу подозрительной купчихи. Наконец, исполнив то, что считал долгом вежливости, D. все же отбыл назад в выставочную залу; удержать его дольше не удалось.

Наедине с Нелли оказалось на удивление легко. У нее было много незаурядных увлечений; с подругами-курсистками она издавала ежемесячный журнал, в основном о женском вопросе — в историческом разрезе от древних времен до последних политических потрясений. Иван совершенно плавился под ее взглядом: как вдохновенно она рассказывала то о блестящей Хатшепсут[14], то о доблестной Кейт Уорн[15], судьбу которой явно мечтала повторить! А он все размышлял, как бы сохранить знакомство и куда позвать L. в следующий раз; с некоторым унынием оценивал шансы на благосклонность ее родителей, дворян не так чтобы родовитых, но обеспеченных, причастных к электрификации… Разговор и размышления прервал вихрастый мальчишка, принесший Ивану записку. Тот с досадой начал гадать, что могло стрястись в части, куда бежать, кто проштрафился, но послание оказалось не служебным: лаконичным, написанным знакомой рукой. R. просил на минуту-две выйти к парадному подъезду.

Досаду сменила тревога, мысли обуяли самые мрачные, затошнило до дрожи. Ну вот и все. Кончено. Вспомнил-таки, понял, выстроил логические связи… R. знал, что Иван знаком с семьей D.; наверняка догадывался, что и Оса этим людям не чужой; дело-то за малым: связать Ивана и Осу, вспомнить «конопатого», что всюду лезет, везде сует нос. Горло пережало, Иван хлебнул шампанского и подавился, чудом не облив блузку спутницы. Нелли не зажеманилась, не сморщилась, только сочувственно пробормотала: «Поосторожнее, куда вы так?» — и стукнула его по спине кулаком, не больно, но ощутимо. Иван все равно извинился, пообещал вернуться, выдавил глупую шутку: «Вам, наверное, тоже пора на вернисаж, а то ведь что-нибудь украдут» — и на негнущихся ногах поспешил вниз. Верхнюю одежду в гардеробной он второпях не взял, о чем тут же пожалел: то ли несколько часов в тепле совсем разморили его, то ли мартовский ветер за эти часы решил ударить по Москве со всей силы.

R., все так же нервно сжимая трость и посильнее надвинув цилиндр, ждал на нижней ступеньке крыльца —

угрюмый темный росчерк, только лицо белеет знакомым алебастром. Иван приблизился, остановился выше: чтобы быть одного роста. За эти несколько шагов он сделал над собой все мыслимые усилия, чтобы не трястись, а если уж трястись — так делать вид, будто от холода, ни от чего больше. Вроде бы удалось.

— Спасибо, — тепло сказал R., едва они обменялись приветствиями. Иван растерялся: вовсе не этого ждал. — Правда, я вам очень благодарен. Не зря, видимо, считаю вас одним из лучших, проницательнейших, надо будет через год рекомендовать вас к повышению…

— Я вас не понимаю, — стукнул зубами Иван, на этот раз правда от холода: мягкий приветливый тон его немного успокоил.

— Все вы понимаете, — так же мирно, но непреклонно, мол, «не юли мне тут», откликнулся R. — И все вам известно о моих… — лицо дрогнуло, — непростых отношениях с этой семьей; о том, в чем они меня…

И опять узел в горле, зыбкая дурнота. Захотелось куда-нибудь провалиться, да хоть под все мостовые Москвы, слоями ушедшие в землю за много веков ее жизни. «Я знаю о ваших непростых отношениях, я стал одной из их причин, и, более того, я до сих пор не могу до конца раскаяться в этом, потому что не понимаю… боюсь понять…» В голове взревели два волка, те самые постоянные приятели Ивана, сшиблись посреди бурана боли… и вдруг один упал, не успев ранить противника. Захрипел. Не смог встать.

— Да, известно! — выпалил Иван, осознав, что не заставит R. продолжать. Сам себе представлялся в эту минуту далеко не Жавером, а нелепой обманной образиной, каким-нибудь крошкой Цахесом, не лучше, но и промолчать не мог. — И я ни минуты не сомневаюсь, что это возмутительная клевета; наверное, вы даже вправе требовать какого-то ответа, а может, искать правду… — Внутренне он истерично хохотал над своим лицемерием, и со смехом его покидали последние капли осиного яда.

— Все слишком сложно, — устало оборвал R. и потер веки. — Сложнее, чем вам кажется; вы многого не знаете, но я благодарен, что вы так безоговорочно на моей стороне. Я сам хотел бы как-то дать делу ход; многое в тех событиях меня не просто унижает, а еще не дает покоя; новые полномочия все более развязывают мне руки, но… — Опять он посмотрел пристально, с болью и почему-то виновато, — Нет. Это грязный дом, но я не стану выставлять перед вами в дурном свете ваших друзей. Боюсь, это многое может порушить, да тем более — мне и доказать-то нечем свою невиновность; мне так хотелось залечить свои раны, что все возможное время я упустил…

«Они мне не друзья, никто из них, давно», — чуть не заявил Иван, но сдержался. Все-таки с D. они говорили долго, со стороны точно выглядели приятелями. Последние же слова… они жгли каленым железом, но были беспощадно правдивы. Что, кому смог бы доказать R. спустя десять лет после отвратительного инцидента? В его невиновность большинство и так верили; кто не верил, ни на что не мог повлиять, но на прочее надеяться не приходилось. У R. было множество сыщиков, но сыщики эти не путешествовали в прошлое. У R. были влиятельные покровители, но кого и как они заставили бы говорить? Если тварь, запечатленная на триптихе со змеиной кожей, еще в доме графа, ее не устрашить; она давно поняла, что предъявить ей нечего. Будь иначе, D. рассказал бы что-то, но все, что оставил ему Василиск, — душевная болезнь, дремлющая и все же пагубная. R. видел это. Даже найди он повод для расследования, вряд ли стал бы терзать юношу вновь, лишь бы обелить себя и в его глазах в том числе. Его хрупкий покой, похожий на дрему между приступами лихорадки, R. явно берег больше, чем собственный, — а потому просто не соприкасался с той историей, как с грудой гниющих костей. Окончательно осознав это после услышанного, Иван заметался между горькой злостью и таким же горьким восхищением: откуда силы, откуда выдержка, когда кости эти вечно попадаются на твоей дороге?

— Я понимаю, — только и сказал он и скорее перевел тему на что-то, как ему казалось, безопасное. — У Андрея D. удивительный талант, правда?

R. улыбнулся, взгляд его прояснился и опять потеплел.

— Да, не то слово, собственно, из-за этого я вас и позвал. Я увидел, что вы прониклись молодой особой L., значит, задержитесь, значит, я могу кое о чем вас попросить. — Он обвел глазами окна и поднялся обратно на крыльцо, видимо, чтобы скрыться под его сенью от возможных взглядов. — Купите для меня какую-нибудь его работу, пожалуйста, любую, если еще остались. Разумеется, я оплачу, вас прошу лишь договориться, и, если сможете, завтра же рассчитаемся. Цена значения не имеет, а вы только извернитесь, не говорите — для кого, скажите, что для себя или в подарок…

Ивану пришлось поднять голову: R. снова над ним возвышался. D. тоже, к слову, был выше, но не казался такой гнетущей скалой, из-под его тени не хотелось выйти на свет. И как же поразительно было слышать от гнетущей скалы этот робкий, почти умоляющий тон…

— Да, конечно, спрошу, что еще не продано, — сдавленно пообещал Иван, облизнув губы. От ветра, что ли, такая дрожь опять пробрала? — А вы что же, уезжаете уже?

— Уезжаю, — отозвался R. глухо, сипло. — Он… он увидел меня. Уже не возле своих работ, к счастью, но в зале; он смотрел довольно долго, а я не сразу заметил, задумался. — Он изобразил новую улыбку, хотя вышла скорее гримаса, будто рот резанули острым клинком от края до края. — Казалось бы, сгорел сарай, гори и хата, за тем, чтобы махнуть перед его носом купюрами, дело не стало, да? Но я не могу; мне кажется, я и так мучаю его одним своим существованием…

«А он — меня», — осталось несказанным.

— Я понимаю, — тихо повторил Иван, предпочтя не задумываться о том, насколько подобная тактика уклонения кажется ему верной.

Он сам увел D. из залы, руководствуясь теми же мыслями. С другой стороны… свет один; Москва тесна; могут ли два человека здесь избегать друг друга вечно? Не проще ли в глаза посмотреть, и заговорить, и…

— Ох, вы мерзнете. — Тут R. слегка потрепал его по плечу и отступил обратно на нижние ступеньки. — Ладно. Идите, веселитесь со своей особой, и спасибо еще раз. До свидания.

Иван плохо помнил, как попрощался, как прошел холл и лестницу, как вернулся на вернисаж, полный новых гостей, гомона, гула. Из тоскливого оцепенения, из попыток вырвать кровоточащее горло из когтей собственной же совести его вывела, как ни странно, Нелли, сразу преградившая путь. Она была бледна и больше не улыбалась, хотя оставил он ее веселой. L. жестко, на мужской манер ухватила Ивана за локоть и куда-то поволокла. Довольно быстро он понял: идут они к картинам D. Молчание же меж ними было мутным, трескучим, явно недобрым.

— Что случилось, Елена Васильевна? — окончательно придя в себя и помотав головой, спросил он. Первая мысль была, конечно, о припадке D., но тот вел себя обычно: с ним стоял худой седобородый поп, и он рассказывал о Христе в пустыне.

Нелли молча подвела Ивана к змеиному триптиху и там остановилась, все такая же мрачная. Вытянула дрогнувшую руку — и провела по крайней левой картине, портрету.

— Может, это вы мне расскажете?

Холст весь искромсали, от него мало что осталось. Точно драли когтями, хотя скорее резали ножом. Длинный нож с черненой рукояткой в виде драконьей головы D. и сейчас крутил небрежно в смуглых пальцах. Это быстро перечеркнуло первую догадку: что R., увидев в роли Василиска себя — или кого-то похожего, — изувечил полотно. Иван едва не рассмеялся одновременно облегченно и презрительно: вот глупость. Подобное совсем не в манере R.; оскорбись он — отмел бы условности, напрямую заговорил бы о клевете. Но скорее он просто принял увиденное как неизбежность, в том числе потому был так подавлен и так спешил покинуть вернисаж. А как, интересно, среагировала публика? Как, когда…

— Он, полагаю, сам?.. — тихо спросил Иван, опять посмотрев на свою спутницу.

Та продолжала расстроенно гладить холст, точно утешая пораненное животное. Чудачка… хотя, наверное, ничего нет особенного для художницы в том, чтоб жалеть чужой труд.

— Да, почти сразу, как вы вышли, я застала его вот за этим кромсательством. Пара человек помешать пытались, но он только рявкнул, чтоб не лезли. А потом поздно было.

— А себя… — встревоженно начал Иван, но тут она помотала головой.

— Это я бы, поверьте, пресекла! И… — Она прижала к губам палец. — Тише, умоляю, они все только отвлеклись и перестали на него зыркать!

Говорила она строго, даже укоризненно, но все же с ноткой растерянности. Похоже, L. прежде сама не сталкивалась со странностями собрата по холсту и теперь с трудом умещала случившееся в голове. Сердилась. Сердитость ей, кстати, шла. Да было ли что-то, что ей не шло?

— Так бы и пресекли? — не удержался Иван, которого по-хорошему удивили и ее бесстрашие, и ее деликатность. — А если бы он и вас порезал в запале?

Но да: он, похоже, напал не на ту, что испугалась бы угрозы попортить ножом личико; L. только нахмурилась, а потом сердитость ее перетекла в печаль.

— И пусть. Может, сразу бы очнулся, все-таки он добрейшее, как мне кажется, существо и очень учтив со мной… — Оба они понизили голоса, склонились друг к другу. Нелли дышала часто и тяжело, с трудом прятала волнение. — Но это же дико! А если бы он и остальное? У него же почти все работы уже распроданы, он…

— Нет, маловероятно, триптих этот — просто тяжелая для него вещь, — поспешил сказать Иван. Помедлил. Решился кое-что прояснить: — А вы не знаете, откуда этот сюжет и эти образы, да? Что вообще вы знаете об Андрее, насколько вы…

В тоне Иван всеми силами скрывал подспудный интерес. Со спонтанной нервозностью он ждал чего-нибудь вроде гордого «Мы помолвлены», или тени смущения от робкой безответной любви, или просто многозначительной кошачьей улыбки, какими сверкают близкие к успеху охотницы за сердцами. И он сам себе немного ужаснулся, почувствовав почти пьянящее облегчение от простых слов:

— Не знаю, конечно же. — Нелли чуть пожала плечами. — Ничего в целом. Я не так давно вернулась, после курсов жила долго в Карлсбаде, лечила на водах сосуды, они у меня стали лопаться от перегрузок. Встретились мы на литературном вечере, потом оказалось, что оба рисуем, стали беседовать. Так и продолжаем, но это дружбой не назовешь… — Она глянула задумчиво на D., снова кому-то что-то рассказывавшего. — Матушка, конечно, воодушевилась. Спрашивала поначалу, не хочу ли я за него; есть у нее мечта породниться с родом подревнее, чем наш, но тут я ей

не помощница. Андрей интригует меня, но все эти разговоры о нервных болезнях… — Она с трудом подобрала слова. — Есть в нем что-то от героев Достоевского, которых я, к слову, ненавижу — такое слишком надрывное… что-то, с чем я едва ли справлюсь, если он достанется мне.

Она действительно это сказала — «достанется», без стеснения, и Иван невольно улыбнулся. Не «я достанусь ему», а именно так.

— Что вы? — тихо спросила L., вдруг слегка покраснев.

— Ничего, — уверил он и торопливо перевел разговор: — Скажите мне лучше, кто-нибудь подходил потом, допытывался?.. — Он кивнул на холст. — Скандал, шум были?

Нелли покачала головой:

— Встревожились, конечно, люди, но вы правы: он ведь не себя резал. И думаю, это все же его дело, как избавляться от неких… — тут она дернула плечом, — воспоминаний? Он сказал мне и дяде — тот тоже подходил — еще странное, вроде: «Все не то… не хочу видеть, мне тошно»… А что не хочет? Не знаю.

Иван вспомнил, что и сам слышал подобное, но мысль D. не закончил. А дальше, дальше? Догадка ужасала: возможно, юношу ослепило потаенное желание отомстить злее, вернуть сторицей детскую боль, изрезать ножом вовсе не холст. R. появился так неудачно; чтó несчастный Андрей почувствовал, опять увидев его так близко? А если бы не выдержал, бросился? Убил? Или был бы убит? А люди? А ну как правда кого-то еще бы не порезал даже, а зарезал? Иван сам не осознал, как закрыл лицо руками. Его вина, тоже его вина; Оса умел писать так, чтобы возбудить ненависть в посторонних совершенно читателях! Что мог его текст пробудить в жертве?

— Он злился? — тихо спросил он. Благо, Нелли не пыталась его утешать, вообще будто не заметила слабости в его голосе и не стала допытываться о причинах. Он уточнил еще глуше: — Когда резал картину, злился? Кричал, может, проклинал кого-то?

Нелли все молчала. Отняв ладони от лица, Иван увидел, как она впервые — от знакомства до этой минуты! — отвела глаза, то ли виновато, то ли испуганно.

— Я точно не видела, металась там у него за спиной, не знала, что делать… но мне показалось, он плакал. Это не была злость, скорее большое горе.

Иван кивнул.

— Может, ему сказали что-то об этой работе? — предположила L. — Какую-нибудь резкость? Все-таки не все еще свыклись с его техникой; да и тут, знаете, была пара гадких совершенно экземпляров, которые, например, считают, что женщине не дозволено писать рыцарей и революционеров, да и вообще выставляться…

— Может быть, — словно автомат, повторил Иван, просто чтобы не забивать ее голову чужими бедами. — Премерзко, если так. Что ж… главное, теперь все в порядке?

— Похоже, — кивнула она и обернулась на свои беспризорные картины, около которых — особенно возле француженок, идущих на Версаль, — успела скопиться толпа. — Иван Фомич, прошу меня извинить, но я пойду. Была очень рада познакомиться; на случай, если не встретимся вечером, прощаюсь с вами сейчас.

Иван улыбнулся с некоторым даже облегчением: не нужно, совершенно не нужно посвящать эту удивительную девушку в такую грязь. Да и раз не объяснил граф, какое право у Осы? Руку хотелось поцеловать, но Нелли подала ее на иной манер, для простого пожатия, и он ответил с секундной заминкой. Сказал:

— А рыцарей вы написали замечательно. И все прочее тоже.

В мгновение, когда соприкоснулись их ладони, сердце Ивана — кажется, впервые за последние годы — наполнилось пронзительным, упрямым, не находящим на пути никаких мучительных условностей теплом. Хорошая девушка. Такая… настоящая.

Нелли ушла, а он все глазел ей вслед, ничего не в силах с собой поделать. В рассудке, конечно, билось сердитое «Очнись, отверни свою безмозглую голову, вспомни, что натворил, займись делом!». D., впрочем, появился рядом сам; не пришлось искать повод ни чтобы оторвать его от беседы, ни чтобы задать вопрос о неприятном инциденте.

— Пожаловалась на меня? — мирно спросил он. Услышав вроде ровный, но все же чуть звенящий недавней истерикой голос, Иван отбросил наконец наваждение. — Не вздумайте и вы мне пенять! Моя работа; что хочу, то и… — Он быстро выдохнул, ударил сам себя по щеке, простонал уже иначе, с беспомощной виноватой грустью: — О-ох, забудьте. И простите! Это никого не касается.

Все-таки было в нем еще много детского, от мальчишки, который на глазах Ивана часто бегал за любимым рыцарем и сражался с ним на деревянных мечах. А может, к подобному — к резкой обороне границ, вещей и даже ран — стремятся все незаурядные люди, творческие особенно?.. Порой, например, знакомясь с писателями, Иван это подмечал. Поди пробейся за эту стену «я вот так хочу, а ты отойди».

— Не стану я вам пенять, — уверил он, но пальцами все же провел по холсту, на котором висели лоскуты змеиной кожи. — Просто жаль, красиво…

— Неправильно, — выпалил D. и сжал губы до побеления, но тут же добавил с какой-то даже ненавистью: — И я не должен был ее сюда везти, пока она хоть в чем-то фальшива! Нужно было оставить, но честолюбие взыграло; я знал ведь, как будут смотреть; ненавидел — а знал… что ж! Теперь придется перерисовывать. И к лучшему.

— Ее никто не купил? — спросил Иван, об ответе, впрочем, догадываясь.

— Я бы ее вряд ли продал; не могу никому позволить поселить в доме такую тьму… — D. натянуто улыбнулся. — Впрочем, никто и не пытался. Люди чувствуют. Такое — чувствуют.

Иван сглотнул, собираясь. Его и самого эта мысль — выполнить просьбу R. вот с такой изощренной жестокостью, пусть он и соглашался на «любую работу», — отвращала, даже страшила. Решившись, он осторожно, как можно небрежнее, спросил:

— А что-нибудь еще у вас свободное осталось? Я бы приобрел… матери. В имение.

— Осталось, пойдемте, она вам тоже понравилась, как мне показалось! — радуясь переводу темы, закивал D. и повел его от изувеченного триптиха подальше. — А это забудьте: однажды я ее еще исправлю, закончу, пойму… Если не сойду, конечно, с ума.

«Что заставило вас?», «О чем вы думали?», «Что не так было с этим лицом, с ним ли, было ли?», «Что вы должны понять?» — но ни один вопрос Иван задать не решился, все стояли в горле, словно наспех вытесанные щербатые колья. Он сказал лишь:

— Этого не произойдет. Я уверен.

А вот насчет себя он уже сомневался. Чужая боль — в словах и взглядах, образах и поступках — лилась и лилась на него из бескрайних хлябей московских. Он вроде не был более к ней причастен; жизнь его шла отдельно от всех этих униженных и оскорбленных, израненных и рассерженных; становилась все четче и правильнее, честнее и лучше с каждым днем. Но хляби разверзались снова и снова, напоминали: «Оса-то мертв, а вот ты…» Иван не мог сбежать от них. Потому что так и не сбежал от себя. Зато он наконец убил волка. Оставалось сжиться со вторым. R. невиновен. А вот он, К., — виноват.

С другого конца зала Нелли слабо улыбнулась ему — еще чужая, непонятная, случайная, не подозревающая ничего о мертвых насекомых в его прошлом. И стало немного легче. Граф, тоже за ним наблюдавший, вдруг нахмурился; хотел, кажется, подойти, и все же передумал, крикнул только так, что многие подпрыгнули:

— Эй, молодежь? Все у вас хорошо?!

— Хорошо, — отозвался Андрей, не поворачиваясь; лица его К. не видел.

— Ну и хорошо… — Граф пригладил волосы, отвернулся опять к своим эльфам и принцам, но что-то в его позе так и дышало еще каким-то вертящимся на языке вопросом.

Он волновался, и сильно; его можно было понять. Но К. не стал ничем больше его успокаивать и поскорее отвел глаза.

То, что происходит совсем рядом

Кабинет графа никогда не располагался под комнатой Андрея, но K. готов был поклясться: они с призраком сюда именно провалились, буквально в считаные секунды — словно под лед. Желудок, сердце и прочие внутренности успели скакнуть пугливо к горлу, застрять там — и шлепнуться обратно. Щелкнули челюсти, хрустнула шея, перед глазами заметались мушки, каких не было ни в безумных странствиях по прошлому, ни даже в стремительном, воистину гоголевском полете над праздничной Москвой. К. еле-еле удержал равновесие. Руки его, машинально начав искать опору, сквозь что-то прошли. Едва проморгавшись и поняв, через что, а вернее — через кого, К. поскорее отступил на пару шагов, замер, даже голову втянул в плечи. Впрочем, пустое: Lize ничего не заметила.

Она была в сиреневом платье, пышноватом для новой моды, зато неплохо скрывающем горб благодаря ювелирно наслоенным драпировкам. Узенькую талию оно, в противоположность, подчеркивало, бедра и плечи округляло. Голые по локоть руки украшали широкие браслеты под ассирийский стиль, в волосах пестрел венок — каждый цветок в крохотном флакончике, напоминавшем изысканный кристалл. Корона Персефоны, не иначе; сложно было вообразить, сколько такая конструкция стоит. Вдобавок оранжерейные растения там смешивались с обычными полевыми, тоже выращенными для особого случая: чтобы поразить среди зимы. Цветы благоухали, точно целый сад, — это на несколько мгновений отвлекло К. и сбило с толку, но вдруг призрак выкинул то, чего от него никак не ожидалось: скривился и… сплюнул на пол, смачно, как харкает не всякий трактирный мужик. К. возмутился, открыл было рот, чтобы поинтересоваться причинами такой вопиющей выходки, но не успел. Кабинет наконец сложился в единую картинку — встали на места все образы, запахи и звуки; одно перестало оттягивать внимание от другого. Проступили и обе фигуры.

Граф сидел за столом, чуть сутулясь. Во фрак он уже переоделся, напомадил густые волосы, украсил жилетную цепочку знакомыми часами с рубиновой крышкой. Он был готов к балу, начинавшемуся, похоже, совсем скоро, но вид имел усталый, далеко не праздничный, в точности как R.

— Успокойся, золото мое, — тихо попросил он, похоже, не впервые.

Lize ходила перед ним львицей — туда-сюда вдоль столешницы, гордо и мрачно запрокинув голову, точно надеясь, что шея от этого выправится. Шея эта, вдавленная и вогнутая, все-таки портила ее нарядный свежий облик; спускавшиеся из французской прически локоны, как ни старались, не могли скрыть врожденный

изъян.

— Когда, когда, когда?! — повторила Lize, все же остановившись. — Полно уже! Я устала; вы хотя бы помните, что мне исполняется вскоре?..

— Помню, — все так же мягко прервал граф, и смуглая рука его осторожно, чтобы не испачкаться в фиксатуаре[16], пригладила волосы. — Хотя по новым равноправным меркам это не возраст, да и не клеймо…

— Равноправки ваши говорят много, а сами почти все с институтов за мужьями. — Lize скривилась, слегка наклонилась, оправила подол. — Лицемерные клуши…

— И ты выйдешь. — Граф примирительно улыбнулся, складывая руки замком на столе. — Сегодня вот ты чудо как хороша; тебя точно окружат воздыханием, и…

Lize на улыбку не ответила, ободрением не воодушевилась.

— Мечтайте! Вы наприглашали тех, кто нас давно знает; знает уж точно, сколько за мной дают, и им, видимо, мало, чтобы вот это вытерпеть! — Хлопнув себя по хребту, она скривила губы уже совсем досадливо, но в то же время словно с усталой мольбой: — Ах, папенька, да перестаньте юлить, сделайте наконец что-нибудь решительное! — Она понизила голос, сощурилась. — Братец опять себя изрезал, я только что видела, все зеркало заляпал! Нужно немедля тетушке рассказать…

— Не нужно! — Тут же тон графа изменился, стал тверже, холоднее. Кажется, он порывался встать, но остался-таки на месте, лишь веско покачал головой. — Лизонька, помилосердствуй. Рождество же, а Софочка… — Голос опять потеплел. — Софочка и так намаялась за год, оставь ей хоть праздник. Изрезал — не зарезал, правда? Незачем сегодня это все, я прошу тебя, помолчи вечерок, пусть, если только сама заметит, как обычно…

— Послушайте! — Lize, наоборот, рыкнула, ухватила себя за юбки и качнула подолом; выглядело это точно грозный взмах хвоста. — Он достаточно уже не в себе — в свете всем это понятно! Пишет ужасы и их же прилюдно кромсает, кровь себе пускает, ночами не спит, шарахается от барышень, кроме этих мужичек с Лубянки… Тетушка, как мне кажется, на краю; пора с ней внушительно поговорить; пусть наконец…

— Не сегодня же! — опять оборвал граф и даже махнул на нее рукой, явно злясь. — Не сегодня, и не завтра, и вообще ни в коем случае не в Святки, ясно?! Может, по весне; по весне сама знаешь, безумства его еще буйнее расцветают, как и у всех таких…

Lize выпустила платье, подалась вперед и навалилась ладонями на стол. Лицо ее местами пошло пятнами, сильно исказилось, губы затряслись. Глаза-вишни сверкнули.

— Мне. Нужны. Его деньги! — отчеканила она, ударяя по полированному дереву на каждом слове. — С таким-то приданым мне мало кто сумеет отказать даже из императорских друзей; это же вдвое больше; у вас же все строго поровну…

В эти минуты она так ссутулилась, так вздыбила плечи, что снова проступил горб. K. смотрел на задрапированную атласом чудовищную спину, на напряженные руки, на карамельные завитки волос и не понимал, на какой свет угодил. Пол рядом — на месте, где плюнул призрак, — тихонько шипел вот уже с минуту. Метнув туда взгляд, K. почти без удивления увидел в паркете дыру, похожую на гнойную язву; от дыры шел дым; все сильнее пованивало горелым деревом и гнильцой. В носу защипало, даже глаза заслезились, но двое у стола явно ничего не замечали: Lize перечисляла семейные поместья, накопления, вложения и ценности; граф молча слушал.

— Такая вот я несдержанная натура! — Призрак перехватил взгляд К., желчно усмехнулся, но все же прикрыл смердящую дыру, аккуратно опустившись на нее каблуками туфель. — Знаете ли, так будоражат меня некоторые бытовые зарисовочки и страстишки, что я становлюсь крайне токсичным… С вами не бывает?

К. ответить не успел.

— Ты слишком все-таки увлеклась этим прожектом, — бросил граф. Лицо его оставалось спокойным, но улыбка давно пропала. — Все, конечно, умно, и я в целом тебя всегда поддерживал; не желаю, чтобы бог весть чей приплод управлял тем, что за Полтаву еще пожаловано… — Lize как-то скользко ухмыльнулась, открыла рот, но передумала, дала договорить. — Но расскажи-ка мне, сокровище, с чего ты думаешь, что тебе все отпишут? Его же рано или поздно выпустят. И Софочка его будет ждать.

— Если ушлем, например, за границу, куда-то вроде Башни дураков[17], могут и не выпустить! — пропела Lize. — Оттуда мало выпускают. В любой больнице можно задержаться, если кто поспособствует… — Палец ее игриво постучал по столу, уже ближе к сложенным рукам графа. — Не так разве? Как его, недолеченного, да опять в мир…

Граф откинулся в кресле и нахмурился. Походил он сейчас на большую напомаженную тучу, тихо полыхали молнии в глазах. Ох, не нравились ему эти изверты — К. видел, — коробили, похоже, до глубины души, только выдержки пока хватало.

— Такого уговора, знаешь ли, не было. — Он сощурился. — Другой был: про волю Божью. Если сам дойдет до крайнего безумия, если…

— ДА НЕ ДОЙДЕТ ОН! — Устав, Lize в знакомой с детства манере перешла на визг. — Не дойдет, ЯСНО?! — Она шумно выдохнула, хрустнула кулаками. — Потому что с ним миндальничают; потому что половину выходок спускают из-за чертовой этой мазни; потому что он хорошо маскируется и что-то там в своей голове выискивает; потому что… — Она разве что не взрывалась, голос ее так и звенел досадой у К. в ушах.

— А чего ты ждала-то? Талантам многое прощают, они и с бо́льшим безумием часто живут на воле, золото мое. — Тут граф снова подался вперед, поймал запястье Lize, погладил с самым утешающим видом. Даже молнии в его глазах подсмягчились. — Талант-то есть, не спорь, грех гноить или зарывать. И в этом ракурсе меня, к слову, все более прельщает иная авантюра… — Он перешел на заговорщицкий шепоток, потянулся к дочери ближе, и К. притаил дыхание: куда вывернет странный скользкий спор, явно затеянный не впервые? — Зачем подличать, зачем Софочку мучить, ну правда? Давай вас поженим; давай все у вас будет на двоих. Обрисовать Андрея фатальным чудаком и превратить в гения-затворника будет проще; управлять имуществом станешь ты; все по факту будет твое. С блаженным-то муженьком предаваться ты сможешь по жизни любой сладости, ну а он…

К. вздрогнул: таким знакомым ласковым тоном — да такие циничные слова. Неужели вот настолько устал, неужели готов уже как угодно закрыть вопрос D., измучился его непредсказуемым недугом? Lize разве что не зашипела, выдернула руку, выпрямилась. Краснота с ее лица сошла, резко сменилась землистой бледностью. Венок сполз ко лбу, а она даже не заметила. Не нравилось и ей. Но по причинам явно иным.

— Я с ним ничего общего иметь не желаю, — просипела она почти со страхом. — Слышите? Не желаю! Я замуж хочу за красивого, сильного и здорового, чтоб не стыдно было рядом стоять и детей рожать! — Она рвано вздохнула. — В свете много таких, в Петербурге еще больше; да, пока я не привлекаю их… Но разве, услыхав о полном приданом, они не пожелают узнать меня поближе? — Блеснули белые зубы, и тут же улыбка стала уязвленным оскалом, кулаки сжались. — За кого вы принимаете меня, папенька? Или что же, даете понять, что на меня даже с двойным приданым не позарятся? Так? ТАК?!

Она все скалилась, глаза блестели обидой и целым десятком то ли яростных вопросов, то ли хлестких ответов. Вот-вот закричит в голос; вот-вот по лицу побегут слезы — и граф, видя это, сильно смутился, разом стушевался.

— Нет, нет, да что ты еще выдумала, я же по доброте, а не… Милая!

Он поднялся, скорее обошел стол, неловко приблизился — но Lize оттолкнула его объятья, шарахнулась, выпалила с неугасающей злобой:

— Не смейте трогать! А ну! Я вам меня трогать давно запретила, мне гадко!..

И он почему-то остался стоять. Не зная, куда деть руки, мальчишески сунул их в карманы, тут же спохватился, вынул. Затеребил цепочку, защелкал рубиновой крышкой часов, то открывая, то закрывая ее. В гнетущей тишине это напоминало звук винтовочного затвора. В висках К. от него как будто взаправду стреляло. Молчание cгущалось. Становилось едким, как слюна на полу.

— Лизонька… — загудел наконец граф, совладав с собой, сделав шажок. — Лизонька, ну что ты, правда? — Он умильно заулыбался. — Я подставлю щеку и иное скажу: по мне, так не нужно тебе двойное приданое, чтобы отыскать судьбу; ты бы только смеялась почаще, была поласковее, попробовала все же завести постоянных друзей; ты бы…

— Не учите меня! — оборвала она и вытерла кулаком глаза. — Не учите! Будто я не пыталась; будто они все не пялились на мой хребет; будто не приезжали к нам уминать пирожные, а как на Святки меня позвать, на гадание, на английский пикник с офицерами, так это… — Она отмахнулась то ли от графа, то ли от собственных слов и все же подняла глаза, высохшие и загоревшиеся. Мотнула локонами. — Думаю, вы услышали. Мне нужны деньги! Мои деньги! Они ведь все были бы мои, если бы тетя в свое время не приютила этого; если бы вы под ее дудку не сплясали; если бы…

О, сколько ярости. Словно громче зашипела дыра в полу. К. покачал головой: вот же вздорная девчонка… как так вышло, что с годами только вздорнее стала?

— Софочке плохо, Lize, пойми, нельзя так резко. — Граф снова хотел было взять ее за руку, но не решился, просто заглянул в глаза — большой, печальный и тоже с горящим, но совсем по-иному, взглядом. — Она и так не находит себе места; у нее опять обостряются мигрени; она даже со зверями и птицами своими в этом году мало…

— Плевать мне! — огрызнулась Lize, но тут же опять расплылась в странной улыбке. Поправила восхитительную свою корону. Сощурилась. — Да и потом, папенька… разве не кажется вам, что с глаз долой — из сердца вон? Уедет он — тетушка оживет? Она же взора с него не сводит, ждет: что выкинет в этот раз? У, кровопийца…

— А если она, наоборот, сотворит с собой что-то? — Граф покачал головой. К. видел: разговор гнетет его все больше, и бог знает что не позволяет пока закричать на дочь, выставить ее вон. Из глаз пропали молнии; они стали омутами черноты. — Если утопится, если выпьет крысиную отраву, если прыгнет с какой-нибудь колокольни? Она и так одна. Она полюбить не может, все еще по Сергею своему скорбит. Она…

— А я что, счастливая? — пробормотала Lize. — Так вам кажется? Сколько свадеб в этом году сыграли мои пансионные товарки? А ко мне никто…

— Лиза, милая… — Граф все-таки погладил ее по щеке, склонился поближе. Его голос дрогнул, стал совсем тусклым и усталым. — Ну как же ты не понимаешь? Любовь, она — истинная — сроков не терпит; незачем ее подстегивать и тем более проплачивать; сама придет — и путь осветит, и…

И тут Lize звонко ударила его по ладони, рассмеялась и отпрянула, точно боясь чем-то испачкаться. Распрямилась, как могла. Задрала опять подбородок; сложила руки на груди и привстала на носочки, пытаясь сравняться с отцом в росте. Не смогла, но все же поза иллюзорно вытянула ее в высоту. Или, наоборот, граф вдруг сжался так, что глядел теперь будто снизу вверх? Он не продолжил душеспасительной речи, терпеливо ждал. Тускло, кроваво, беспокойно блестели рубины в его часах.

— Как заговорили… — прошептала Lize, отсмеявшись. — Нет, не заговорили, запели соловушкой! — Она склонила голову к плечу, как-то зябко поежилась. — Папенька, а вам-то откуда знать в ваших потемках? Яcно же: вы женились, потому что в свои семнадцать невеста ваша дай бог выглядела тринадцатилетней; видела я портрет. — Lize обрисовала смутный силуэт в воздухе, с видимым отвращением. — Тоненькие эти ручки; костлявенькие ключицы; личико и локоны, что у куклы… и мальчишеские эти грудки, которых будто нет…

— Лиза! — оборвал граф. Он смотрел в упор и даже в лице не переменился, но в голосе уже рокотал отдаленный гром. Щеки стали землистее. Как и К., его, похоже, шокировали эти слова; прежде чем продолжить, он схватил побольше воздуха ртом. — Лиза, ты что? Ты говоришь ведь о матери своей! Не о бордельной девке, не о какой крестьянке, о…

— Знаю! — И опять она лишь издала сухой смешок, без капли стыда, без тени сомнения. Глянула пытливее, и отца теперь жаля ненавистью. — Зна-аю… — пропела уже почти нежно. — Остроумно это было вообще-то, вот так, полной легитимностью, святым союзом, обуздать страстишку хоть на пару лет! Вы… а вы из спальни-то ее выпускали?!

Последними словами Lize точно толкнула отца в грудь со всего маху: он отшатнулся. Тяжело оперся на стол, привалился к краю, второй рукой опять схватился за цепочку, сжал часы в кулаке. Заходили жилы. Губы дрогнули. К. смотрел на этих двоих во все глаза, и его неумолимо тянуло к полу.

— Лиза… — прохрипел граф. «Мне больно», — читалось в застывшем взгляде, но сказал он другое: — Я же любил ее, я правда ее любил. Да, возможно, именно как ты говоришь, из потемок; да, я ею спасался — но любил, клянусь, и спасаться хотел всю жизнь, всю…

К. никак не мог понять, вокруг чего на самом деле вертится эта ссора, улавливал одни общие, довольно предсказуемые и прозрачные моменты. Lize — ожидаемо — надеялась прибрать все семейное имущество, если D. признают больным и удалят из общества; граф, увы, больше, видимо, не возражал, но и способствовать не планировал, а хотел все пустить на самотек; графиня, наверное, подвергалась со стороны брата некоторому давлению по поводу устройства сына в больницу… но дальше? И вообще, с чего Lize, хоть и капризная, но обычно не более чем в девичьей мере, позволяла себе бросаться на отца; чем она сейчас стыдила родителя так, что у него глаза на лоб лезли? Вид ее был не просто уверенным — брезгливым. И чем больше она говорила, тем сильнее К. казалось, что граф вправду сжался, глядит затравленно и умоляюще. «Лиза, Лиза…» — только и лепетал он.

— Десять лет я тебя укрывала, — зашептала Lize, подходя и резко меняя обращение. — Десять лет молчала и про твои мемуары в столе, и про ключик, который ты полгода носил вот тут как трофей, — она ткнула пальцем в цепочку, — и про твою нежнейшую тайную заботу… — Она закатила глаза, расплылась в сладчайшей гримаске и забасила фальшиво: — «Лизонька, совсем твой брат плохо спит; брось ему в шоколад пару моих снотворных пилюлек, только потихоньку». Понимаю… самому-то делать это целый месяц, наверное, сложно бы было: барин — а все в одно время отирается возле поварихи! То ли дело дочь-сладкоежка, любимица ее… Дрянь ты. Дрянь.

У К. закружилась голова; тут же стопы — как недавно в квартире на Неглинном — резко коснулись пола. Граф же качнулся, впился в край столешницы уже обеими руками, а Lize опять воззрилась на него беспощадным взглядом маститого судебного пристава. Вернула себе нормальный голос. Заговорила медленнее, вкрадчивее, горше:

— Я ведь, дура, сначала верила. Верила, ревновала: мол, печешься о нем, даже ты печешься! А потом молчала, потому что ты, ты обещал мне деньги, даже пытался убедить, что ради меня все и начал, нашел такой вот способ выжить приблудыша — свести с ума; знал, что с годами все полезет, помнишь?! — Она всплеснула руками, усмехнулась с еще бóльшим отвращением. — Ради меня, ну конечно, глаза-то другое говорили, и как никто не заметил? Ты же лет до девяти все пытался его на колени затащить, вечно смотрел, как прислуга его наряжает перед зваными вечерами, а эти твои, прости господи, картинки? По ним же всю твою натуру…

Граф глухо взвыл. Рука призрака легла вдруг К. на локоть — и потащила силой куда-то вбок. И так было тошно, а стало еще хуже: что, вот-вот уведут, не дадут услышать что-то последнее, бесповоротное? Хватит, с одним уже вышло схоже! К. даже дернулся довольно грубо, хотел освободиться, а вот головы к спутнику повернуть не смог: тело будто в камень обратилось; глаза не отрывались от двоих у стола и предательски туманились. Отец и дочь шипели. Шипели в рассудке и давние слова: «Гадюка… она же в любую душу заползет». И будет там извиваться, изображая боль, беспомощность и гнев, нашептывая путь на ложный след, моля о помощи. Какое актерство, какое…

Под дробный, горячий стук в висках К. Lize продолжала напирать:

— Ты должен мне, папенька, много, даже больше, чем думаешь. — Она помедлила. — Я же все почти сразу поняла, еще до того, как вы с Ванечкой устроили осиную травлю; до того, как ты и его от себя отлучил, боясь, что глаза у него откроются; что он перекапывать свою грязь начнет и новое в ней разыщет… а знаешь, как и когда поняла?

К. и сам начинал все осознавать. Чем яснее осознание проступало, тем сильнее ныла рассеченная ладонь и тем больше что-то давило сверху, пригвождало к полу. На паркетины с глухим стуком капала кровь. Она не разъедала дерево, как плевок призрака, но цвела крупными, чудовищными тюльпанами в душном воздухе. Один, второй, третий — целое поле… Пахло железом. Пахло отчаянием.

— За занавесочку, извольте-с за занавесочку, — забормотал успокаивающе призрак и подпихнул его на этот раз в спину. — Нам эксцессов опять не надо, нет-с…

— Прекрати! — прошелестел тем временем граф. Ненадолго повисла тишина. — Оставь это…

К окну пришлось пройти, с трудом нащупать полузадернутую гардину и покорно укрыться за ней. Призрак остался витать рядом, на виду, но туловище его, став прозрачнее, слилось по-хамелеонски с вишнево-золотыми парадными обоями. Пухлый палец опять прижался к губам, и К. стиснул зубы. Уши теперь хотелось зажать, но он не смел.

— Бедный, бедный Аркадий… — Lize покачала опять головой; на этот раз насмешка была злорадной. — Он-то тебя видел в предпоследнюю ночь, правда? Видел, подкараулил… не просто догадался. Я слышала, как вы поутру говорили в кабинете; я и подглядела, как обычно; тебе бы, кстати, залить все замочные скважины в доме смолой… — Она опять поправила венок-корону, все сильнее наползающий на лоб.

Графу, кажется, отказали ноги; он сделал было нетвердый шаг вбок, к креслу…

— Стой! — рявкнула Lize так, что он едва не подпрыгнул. Вздохнул, опять медленно к ней повернулся. — Стой, стой, не развалишься! Ты ведь стоял, когда он перед тобой на коленях ползал, когда умолял больше этого не делать, когда твердил, что ты болен, что такие вещи исправляются, что тебе нужно признаться, покаяться и…

И раздался смешок. На этот раз смеялся граф, не в обычной раскатистой манере, а сыпуче, мелко, как-то старчески или даже мертвенно. Замолчал, прикрыл лицо руками, принялся тереть широкий лоб. Губы кривились в невнятных диких гримасах; К. смотрел на него, не чувствуя больше ни благоухания бального венка, ни жженого смрада от паркета. Маска сползала со столько лет знакомого лица… а ноздри заполнил иной запах — тяжелый, солоновато-мускусный. Тот, который так отвратил в странствии со стариком в алом. Тот, инфернальную природу которого К. тогда разгадал, а теперь и вообразил источник. Так могла бы пахнуть сбитая постель. Так могли бы пахнуть грязные простыни.

— Призрак, — бог знает зачем позвал он, но ему не ответили.

— Как ты его унизил, каким выставил… — Lize продолжала с противоестественным наслаждением, не сводя с отца глаз. — Повезло тебе: он был таким пугливым идиотиком, не то что сейчас. Ты всего-то и сказал, что вовсе придушишь братца, если пойдет шум, а потом на него и свалишь, раз застал в детской, и семья его не отмоется, — так что лучше ему замолчать, не делать хуже, не лезть в дела семейные. Андрей ведь твой, как и всё в этом доме, ты тут царь-батюшка… что захочешь, то и будешь делать, сколько захочешь, пока не… — Следующее слово она выжгла в груди К. горячим клеймом: — Натешишься. Верно помню, да? — Она удовлетворенно хмыкнула. — А он-то — выть и снова умолять, и вот это мне понравилось. Что ты стоишь — а он плачет; что ты всевластный и разве что не ешь ананасовый компот, а он, который вернул мои письма, учить отказался, даже взглядом меня не удостоил, — у твоих ног, котенок пищит, не больше… — Она опять понизила голос, заговорила игривее, дразнясь: — А хорош котенок, да? Как ты вытерпел-то и не предложил иначе сговориться, место братца занять? Тебя же тянет к незаурядным существам, чем незауряднее, тем желаннее… нет?

Граф резко опустил руки, взглянул на нее. Лицо снова окаменело, глаза опустели, зато на губы вернулось вдруг подобие улыбки. О, какая это была улыбка, какая молния жила теперь в ней… Казалось, вот-вот граф просто схватит со стола тяжелое мраморное пресс-папье, замахнется — да и проломит дочери голову. Но нет, он не сделал ничего. Ждал, медленно, глубоко дыша. Даже кивнул, будто поощряя продолжить. И Lize продолжила:

— Я тогда и поняла, как все-таки тебя люблю! Ты за меня мстил, хотя тебя вряд ли это волновало. Только вот обманул, когда я к тебе с половинкой правды пришла… — Она опять скривилась, глянула исподлобья. — Тянешь. Говорю же, я устала ждать, так что вот тебе вторая: я слышала ваш с R. разговор, могу еще разок пересказать в лицах. Братец вряд ли сойдет с ума сильнее, и я хочу, чтобы он исчез сейчас. Что скажешь теперь?

Она торжествовала, она лучилась. Пауза меж ними висела секунду, две, три. В ней гулко капала на пол кровь и снова воздух заполнялся запахом цветов. К. шатало. Призрак то ли хмыкал, то ли невесело посмеивался: ждал чего-то.

— Ничего, — наконец просто ответил граф.

Не почудилось: растерянность его ушла.

Lize сдвинула брови, удивленно приоткрыла рот. Он же, потеребив еще раз часы, встал более расслабленно, окинул ее недолгим задумчивым взглядом. Прокашлялся. И спокойно спросил:

— Что даст тебе эта вторая половинка, золото мое? Кому ты ее в случае чего принесешь? Братцу, а может, в полицию?

Lize молчала. Явно не знала, что лучше ответить. Не понимала, где просчиталась.

— Всем сра… — начала было она запальчиво, но граф оборвал:

— В первом случае я побью тебя тем же оружием, каким бью R., ну а во втором… пигалица, требующая денег, и не такую напраслину на отца возведет, сыщикам ли не знать? — Он даже подмигнул. — Пойми, Лизонька… У нас тут все по-старому работает, сколько реформ ни проворачивай и сколько ни учи баб бунтовать. R. никто не поверит, потому что он разночинец вчерашний, мною обиженный и уволенный. А тебе — потому что ты девка.

Он не повышал тона, а Lize опять шла красными пятнами. Жевала губы, сжимала и разжимала кулаки. Граф не продолжил — и тогда она выдала, топнув ногой:

— А я к самому R. и пойду! — Она даже попыталась опять распрямиться, приосаниться. — Стану ему союзницей. Он пусть и недавно с титулом, но теперь не кто попало, иначе ты бы его с пути смел. — Осклабилась. — И он, к слову, стал еще больше нравиться мне из-за всего этого офицерского лоска и fleur de tragédie; так может…

Тут граф уже расхохотался — так, что его не слишком внушительный живот все равно затрясся, запрыгали на цепочке рубиновые часы. На лице проступило абсолютно искреннее умиление, он шагнул к дочери, теперь уже твердо намереваясь заключить ее в объятья. Темный. Грозный. Отвратительный. Она опять отпихнулась, заверещала:

— Перестань! Что ты?..

— Лизонька, Лизонька, — шепнул он, покорно отстраняясь. Глаза сияли, но это теперь был страшный блеск. — Злая моя девочка, слепая моя кошечка… — Он потер руки, точно что-то между ними уничтожая, не остатки ли своего страха и гнева? — Ты права, R. твой — уже не кто попало, мог бы тоже хоть попытаться еще со мной повоевать. Но вот поди ж ты, при всех орденах, чинах и титулах он просто хо-одит и ходит вокруг, как побитая собака, братца твоего сторонится даже больше, чем меня… почему, а?

Lize молчала. Сцепив пальцы, заламывала их. Плохо скрывала колебание и даже страх: а ну как заигралась, ну как поплатится вот-вот, но чем?

— Мы ведь даже объяснялись… — Граф глянул задумчиво в сторону гардины, и К. вжался в стену. Он задыхался; ему было так плохо, что он почти не сомневался: воплотился. — Он, едва прибыв в Москву, смел явиться ко мне, сверкать мундиром, требовать, понимаешь ли, признания… — Граф скривился; гримаса пугающе напоминала о самой Lize. — Разумеется, я уверил, что признаний он не дождется. И стреляться я с ним не стану, потому что, повторяю, он все еще мне не ровня. Он может заняться делом, с которого теперь кормится, то есть доказательствами по закону. Может даже обрушить их на моего бедного племянника, если тот дозволит ему, Василиску, хоть подойти… — Граф опять рассмеялся, точно над удачной шуткой. — Вот только на правах человека более умудренного я тут же обрисовал и последствия. Например, что, даже если Андрей откроет потом рот в мой адрес… его окончательно запишут в больные безумцы, все перепутавшие в жизни. — Граф развел руками. — Припозднился. Есть уже расследование, которое провел умница-корреспондент и о котором Андрею известно. Он ничего не оспаривал, когда я ему газетку подсунул, заикнулся даже о неопровержимом: что R. к нему повторно заявлялся и за руки держал, а было это той самой ночью когда я… я… — Он осекся. Руки сжались, не в кулаки, а в крючья, будто пытаясь кого-то поймать и удавить. — Идиот наш R. Все испортил, как смог, Софочку изранил чертовой этой оглаской… хотя в итоге ведь сыграл на руку и мне, и тебе, Лизонька, и тебе. Может, и не права ты; может, и докатится Андрей до безумия сам, лицо это видя и синяки свои вспоминая…

Последние фразы граф говорил путано, отрывисто, будто увязая в туманных своих мыслях; то же выдавали и глаза. Lize мрачно слушала — на лице читались явные попытки найти подступы к его обороне, хоть одну новую брешь, куда можно ударить. Но граф не дал ей времени. Разжал руки, вытянул, легонько оправил ее платье, корону.

— Так или иначе, R. не будет тебе помогать, — прошептал он. — Не говоря уже о том, что тебе и себя придется очернить. Он — светило сыска, поймет, что ты молчала, травила снотворным и каешься вряд ли просто так. Веры тебе не будет, одно презрение, заслуженное, к слову… — Lize что-то прошипела. Граф цокнул языком. — И нет, даже не думай: тебе совсем не будет на руку, если Андрей окажется в лечебнице после напраслины на меня. Если вдруг ему поверят и я утону — тебя утащу, потому что дочери и помощнице извращенца, — слово он бросил как самую заурядную характеристику, даже со смешком, — трудно будет стать хоть чьей-то женой, а Софочка сживет тебя со свету. Если же нет… — Он поохал, накрыл ладонью левую сторону груди. — Сплетни, Лизонька, утомляют и потрясают. Сил искать тебе хорошую партию у меня не будет, но, благо, в нашем обществе немало типажей. — Граф опять улыбнулся. — Я не считал нужным отнимать твое внимание, но вообще-то знай: в определенных кругах ты — невеста завидная, и к тебе очень даже сватались, раза четыре точно. Помнишь нашего S., ну, того, что рисует упитанных мертвых уток и полирует плешь? — Lize опять сжала губы. — Или старшего брата F., того, который дипломатом подвизается? F., между прочим, оба славные, и ты нравишься им с детства, а у семейства вилла в Ницце недалеко от императорской, и род образцовый, шведские корни, со времен Делагарди…

— У них россыпь прыщей будто одна на двоих, во все лицо! — выдохнула Lize, скривившись, даже отступив. Но тут же опять гордо вскинулась. — Не смейте, папенька! Не смейте мною распоряжаться и так дешево меня пугать! — Она нахмурилась. — Я не Маша из «Дубровского», и я себя уважаю, и я знаю, чего заслуживаю! Пойду за того, кого выберу сама; я смотрю…

— На байронических бурбонов, как R., — не без насмешки, но уже мирно закончил граф. — И на пустоголовых бретеров Курагиных с золотыми волосами и дай бог половинкой мозгов, и на тех франтиков, кому нужны красивое личико, красивая спинка, нежное сердечко, ну или алмазные горы побольше твоих. — Он видел: дочь присмирела, даже снова заговорила на «вы». На губах его заиграла новая улыбка. — Лизонька, я веду тебя к простому. R., даже стань он, к примеру, обер-полицмейстером, не пойдет против меня по самым разным причинам, затрагивающим самых разных людей. И тебе не помешает мыслить так же многосторонне, маленькая… — Он совсем развеселился, щелкнул Lize по носу. — Лучше нам с тобой обоим остаться чистыми и не ссориться. И все потихоньку сладится…

— Сладится, — шепнула Lize и вдруг тоже улыбнулась. — Сладится, да только поберегитесь. Не обязательно топить вас через Андрея, и это R. рано или поздно поймет без меня. У него везде глаза и уши, он светило, сами сказали. — Она опять подошла вплотную, понизила голос. — Даже тетушке не надо говорить о том, как вы забавлялись целый месяц, хотя мысль недурная — вдруг ее сразу бы удар хватил? — Она дерзко приподняла ладонь, не давая перебить. — И никому не нужно, вы правы, дело это прошлое, плохо доказуемое. Куда как интереснее то, что вы у мясника с Петровки заказали на завтрашнее утро и куда вы…

Но здесь слова оборвали. Раздался рык, звонкий удар, а сразу за ними — тонкий визг, будто щенок проглотил иголку. Граф вдруг отвесил Lize затрещину, такую, что чуть не сбил корону-венок. Она отшатнулась, схватилась за щеку, еле устояла на ногах, все поскуливая, но он уже был рядом — крепко держал ее за плечи. Глаза горели. Казалось, вот-вот руки взметнутся к костлявому горлу, сдавят его, скрутят, сделают что-то, во что К. придется вмешаться, хотя бы попытаться… Но произошло иное.

— Прости, прости, прости, — забормотал граф и прижал Lize к себе в лихорадочной медвежьей хватке. — Господи, Лизонька… нет, нет, я не хотел!

Она билась только первые секунд десять, а потом горько зарыдала и приникла к нему, твердя все одно: «Ненавижу тебя, ненавижу…» Он качал ее как маленькую, бессвязно что-то шептал: обещания скорого счастья; увещевания, что дело все в дурных закостенелых устоях; сетования, что раньше, у тех же греков, все было куда как проще и мудрее… К. вслушивался, до боли впиваясь в плотную ткань гардины. Он словно глотал ничем не подслащенный яд, медленно, каплю за каплей. И этот яд разъедал все внутри.

Он вспоминал любимого графом Платона, которого тот часто цитировал: о двух Эротах — возвышенном и пошлом; о равноценности всякой любви и о том, что лишь любовь устремляет к совершенству; об андрогинной человеческой природе. Как смело это звучало; как в то же время наивно, ведь никто более, даже в университетском окружении К., не рассуждал столь свободно и просто. Какие прекрасные это были мысли: о некоем идеальном мире, где все сходятся сознательно и по нежному взаимному согласию. Осе, вязнувшему совсем в других, домостроевских проявлениях человеческой натуры, тот мир очень нравился. Даже казалось: люди рано или поздно туда придут, а граф, нежно любивший жену и ныне ведущий спокойный и целомудренный образ жизни в окружении семьи, вовсе уже пришел. Реальность же… о, какое там было, к чертовой матери, целомудрие, какая добрая воля, какая утопия? Мертвого вот уже много веков Платона подняли из могилы, проволокли через галерею кривых зеркал, взяли из его древних, оторванных от просвещенной реальности идей только самое низменное — и заставили изувеченный труп оправдывать зверства.

— Осторожнее, — шепнул призрак, и только тогда К. осознал, что тянет гардину на себя, пачкает в крови все сильнее, прячет в ней лицо, силясь укрыться от цветочной вони.

…В реальности же в этом идеальном мире древних, либо ушедшем с той эпохой, либо вовсе никогда не существовавшем, граф искал лишь косвенные оправдания своей…

К. разжал пальцы, опустил руку — нет, уронил бессильным движением. На ткани остался отчетливый багровый след.

— Следила за мной, да? — прошептал граф, вытирая Lize слезы. — Хитрая…

— Следила, — отозвалась она и, вздохнув, добавила: — И конечно же, никому я ничего не скажу — не потому, что будет позор, а все же потому, что ты мой, мой… — Она зажмурилась, закончить не смогла. — Мне только страшно иногда, знаешь? Что, если во мне… или в ребенке, который у меня когда-нибудь будет… что-то такое…

Упали слова так же тяжело, как капли крови на пол.

Граф отстранил ее, внимательно вгляделся. По уязвленному взгляду К. понял: вот-вот на Lize польются все те же слова об устоях современников, порядках эллинов, Эротах, наставничестве над юными и прочем. Но в последний момент граф будто передумал. Криво улыбнулся, опять поправил Lize цветы на венке, покачал головой и прошептал:

— Глупое дитя. Брось, ничего такого в тебе нет, ну а дальше…

— А ребенка я удавлю, едва что-то такое увижу. — Lize резко подняла глаза, и было это еще страшнее всех ее прошлых ужимок, всех усмешек самого графа. — Сколько бы ни было ему; сколько бы ни было мне — удавлю, едва поймаю. Знаешь ли, братца, приблудного вора, мне не так чтобы жаль, а вот всяких других…

Не врала. Не гневалась — горела.

— Твое дело, — граф бросил это сухо, явно скрывая, что слова потрясли даже его. Он чуть отступил, помедлил, добавил уже теплее: — Твое, Лизонька. Я вообще за то, чтобы каждый был сам себе хозяин и с моралью своей разбирался сам.

Ей, кажется, было что ответить, но она промолчала. Потерла щеку, тяжело вздохнула.

— Пойду холодное приложу… — Она повернулась к двери.

— К Софочке ходить не смей, — велел ей в спину граф и с усилием добавил: — Я сам… как-нибудь сам… и постараюсь все же форсировать. А сегодня веселитесь обе.

Lize кивнула и быстро покинула кабинет — простучали и пропали каблучки, сгинул цветочный флер, вновь вытесненный запахом похоти. Граф остался в задумчивости стоять у стола, с бесцветным и бездвижным лицом, заложа руки за спину. «Удавит, удавит…» — пробормотал он не то опасливо, не то, наоборот, с двусмысленной гордостью. Пожал плечами, чему-то вдруг усмехнулся и, направившись обратно к креслу, негромко запел:

— В лесу все птички мне родня,

Свирель их манит, а не я…[18]

Мелодичный, знакомый, неплохо поставленный голос. К. задыхался, трясло его все больше, мучительно хотелось шагнуть вперед, пересечь кабинет, оказаться точно там, где была Lize. Посмотреть графу в лицо. Убедиться, что все явь, сказать что-нибудь — горестное, яростное, глупое. Очевидное. Услышат, нет — неважно, просто разочарование и ужас невозможно было дольше держать внутри, они скреблись клубком полузадушенных зверей. Рука ныла, спина потела, в висках лупили раскаленные молоты. Поймав предостерегающий взгляд призрака, К. крепче стиснул зубы, но остался на месте. И все же кое в чем выдержка изменила: опять уткнувшись в гардину, он застонал.

— Тише! — воззвали к нему.

Но стон этот, леденящий даже его собственную кровь, абсолютно нечеловеческий, разнесся по помещению. Кажется, граф услышал отголосок, даже повертел головой в недоумении, но к окну не обернулся. Пожал плечами. Разобрал пресс-папье в виде яблока, состоявшего, как оказалось, из двух фрагментов; вынул из потайной ниши небольшой золоченый ключик; принялся ковыряться им в нижнем ящике стола, вновь замурлыкав:

— Куда б зайти мне ни пришлось,

Повсюду я желанный гость…

Замок щелкнул.

— Хватит с вас-с! — Призрак потянул К. за собой. Нервно лязгнули цепи. — Пора.

Но К. воспротивился снова, задергал рукой: вспомнил, как Lize говорила что-то о ящике, о… мемуарах? Как тогда уходить? Нужны свидетельства правды, нужны…

— Иван Фомич! — Призрак все тянул его, но он рвался в противоположную сторону. Решился: выйдет, пусть даже выдаст себя; ударит; заберет… — Иван Фомич!

Цепи звенели все беспокойнее; вонь била по ноздрям; пол качался, словно палуба корабля: ворожба или дурнота, что? Граф же копошился в бумагах, низко склонив голову; руки его возбужденно подрагивали; песенка о Папагено лилась ручейком…

— Убью! — вне себя прошептал К., рванулся особенно судорожно, не понимая, почему никак не выпутается из гардины, точно она превратилась в мешок. — Я вас…

Не отпустит из этого кабинета. Ни за что.

— Иван Фомич, так не выйдет, вы… — бубнил призрак, дергая его назад, явно пытаясь с небольшим своим ростом схватить в охапку. — Тише! Не надо! Вы…

Звон цепей стал оглушительным.

— Я КОМУ СКАЗАЛ! НЕ СМОЖЕТЕ! ВСЕ РАВНО!

И вроде К. выпутался, выскочил — но тут же, как пьяный, упал на колени возле графских ног. Голова закружилась по новой; в висках лупило так, будто из одного в другой перестреливались армии; руки свело, и вот по рукам-то К. наконец понял. Левая, распоротая, вся стала багровой. Кровь уже не капала — лилась ручьем; заливала брюки и пол; ей окрасилось все вокруг, и течение усиливалось. Река, омут, проклятое море… Пытаясь не обращать внимания, К. рванулся — и схватил графа за руку, и дернул, и отчетливо увидел, как проступил на белой манжете след кровавой пятерни. Но граф лишь продолжал что-то искать, насвистывая, посмеиваясь. К., видимо, ослаб, слишком ослаб даже для того, чтобы выдать себя, чтобы воплотиться, чтобы…

Граф вытащил какие-то листы и принялся удовлетворенно разглядывать. Но тут и призрак, подскочив, опять зарычал, довольно грубо поднял К. за подмышки — и таща его, как пойманного кота, принялся отступать к окну. Под ногами хлюпало теплое, красное…

— Хватит с вас, хватит, — бормотал он, а цепи вторили ему возмущенным дребезгом. — И с меня хватит, мое дело сделано, я умываю руки! Домой, домой…

Все прежние картинки, звуки, ощущения таяли; сознание ускользало — но К. поймал мгновение, в которое снова оказался в кровавой, гулкой толще. Она, соленая и чуждая, куда-то летела, размывая предметы и фигуры, давя и снаружи, и изнутри, рокоча, — но с собой забирала боль, успокаивала руку. Приходило какое-то осоловелое спокойствие. Усталость. И даже почти равнодушие. Большому кораблю… скорее бы…

— Что… я… — промямлил он, осознав, что просто лежит на боку в этой движущейся толще, а призрак — мутное подобие медузы, все более расплывающееся с каждым мгновением, — витает над ним. Четкими в мареве оставались лишь цепи.

— Многовато заплатили: это, наверное, я сам не рассчитал-с, простите меня. — Призрака было плохо слышно; интонация казалась непонятной — не то огорчение, не то раздражение. Глаза горели васильковыми угольками. — Иван Фомич… — все же огорчение, а теперь и некоторая вина. — Дышите, нужно вас вернуть, ну а дальше вы как-нибудь сами…

— А вы?! — Последние слова он, благо, понял и попытался даже приподняться, потянуться. — Нет, нет! Мне нужно туда снова, давайте лучше вернемся, мне…

Мне бы его убить. Или сгинуть. Мысль не страшила. Больше не страшило ничего.

— Вернемся — и что? — Призрак наклонился, уперев пухлые руки в колени, с почти ласковым сочувствием воспитателя, наблюдающего за резвящимся в грязи малышом. — Вы там умрете? От вот этого ритуала или просто от потрясения? Нет-с, — словно пошли от вздоха пузырьки воздуха, — дорожки наши с вами здесь разойдутся; моя юрисдикция кончается, но знайте… — он помедлил, — я ратую за успех вашего предприятия, если оно будет… будет же?

Глаза опять стали цепкими и строгими, налились тьмой. И К., хотя в первую секунду порывался сразу кивнуть, замялся. Для такого кивка нужно было больше сил.

— У вас очень коварный враг, коварный потому, что убежден в своем праве, с такими всегда труднее всего… — продолжил призрак, покачав головой. — Таков его скользкий мирок: даже не «Бога нет, и все дозволено», скорее «Бог, наверное, есть, но человек он умный, а с умным человеком и поговорить приятно…». Такие всех умеют запутать; против таких сложно искать союзников; таких в одиночку…

К. подумал об R. и вспомнил вдруг их горький диалог после вернисажа.

«Это грязный дом, и я не стану выставлять перед вами в дурном свете ваших друзей. Я боюсь, это многое может порушить».

Слова обретали все больше смысла — как и наглое бесстрашие графа. R. боялся не только ранить чувства D., но и того, что его за попытки очернить дядю отправят на лечение. R. также прекрасно понимал, что в случае проигрыша подвергнет рискам всякого сыщика и покровителя, который пожелает ему помочь. Был у R. и повод опасаться выигрыша: наверняка он помнил и о графине, которую разоблачение брата уничтожит, и о Lize, на которую ляжет позор. Он ведь не знал, как способствовала последняя всей этой истории; не знал ни о пилюлях, ни о том, как позже она упивалась его унижением… Так звать ли его в союзники? А если не его, то кого?

— Любезнейший, — окликнул призрак, но глаза сами собой закрылись.

— Я очень… устал, — прошептал К., сжимаясь в багровом небытие.

Ему вспомнилась фигурка с последней картины Змеиного триптиха — та самая, с выступающим хребтом. Какой-то несчастный на блестящей чешуе, сброшенной в насмешливом триумфе; прежде в несчастном этом ясно виделся D., но теперь…

— Понимаю-с, понимаю-с… — Голос призрака стал удаляться. — И мне жаль, правда, что я оставляю вас в тупике, но, право, я подумаю, похлопочу, позабочусь… Прощайте-с…

Между фразами повисали всё бóльшие паузы, а сил удерживать спутника, кричать, хватать не было совсем. К. остался лежать, машинально прижимая к груди распоротую руку и все глубже погружаясь в забытье. Толща качнулась. Сомкнулась в последний раз, особенно плотно. Она продолжала двигаться. Было неважно куда.

Воздух закончился вовсе. Затих голос призрака; остался лишь смутный звон цепей, похожий скорее на отчаянное «Ау-у». И в почти полной тишине обещание его наконец предстало таким, каким, скорее всего, и было, — пустым, формальным, чиновничьим.

Чиновникам — большинству — нет особого дела до тех, кто копошится на земле. Что еще породило бы Осу; что еще искалечило бы героев его статей; почему еще столь многие обыватели обходят стороной полицию, не поверяя ей беды, а преступники ее не боятся? Это чиновники из плоти и крови… О чем же может подумать, похлопотать, позаботиться тот, кто, похоже, умер не один десяток лет назад и не был допущен в рай?

Но и это не имело значения. К. больше не смог сделать ни вдоха и рухнул в сон.

Совиный дом

11 лет назад

— Деточек, значит, защищаете… — пробормотал граф, метнув на Ивана очередной цепкий взгляд. — А так ведь и не скажешь, что в груди этой — рыцарское сердце.

— Не рыцарское, — смутился Иван.

Он не знал, куда деться, но ему тут же строго велели:

— Подбородок не опускайте. Вы хорошо сейчас сидите.

Они были друг против друга, в креслах у камина; разделял их журнальный столик с графином вишневой наливки и двумя рюмками, наполненными ею же. Наливка маняще мерцала в граненом хрустале; от нее тянуло терпкой летней сладостью, но Иван в последние минут десять почти не позволял себе лишних движений; да что там — дышать старался пореже. Граф рисовал его, сосредоточенно переносил черты на бумагу. Соблазн — посмотреть, что получается, — свербел в мышцах рук и ног; одно ведь пружинистое движение вперед — и можно увидеть. По скрипу грифеля ничего не поймешь.

— Рыцарское все же. — Граф опять опустил глаза. Тяжелые веки казались сомкнутыми, но Иван знал: это только иллюзия от слишком густых, бросающих длинную тень ресниц. Такие же были и у графини, и у D., не приходящегося близнецам родней, — только Lize не достались. — Рыцарское, потому что в нынешнем мире перо газетчика бывает сильнее шпаги. Чем больше люди плодят букв, а особенно таких, тем сильнее эти буквы над ними самими властны. Строчками уже можно убить. И спасти можно. Думаю, и дуэли все у нас скоро будут только словесными; мы уже идем к этому — вспомните хоть вечную полемику критиков вокруг литераторов…

— Может быть, — осторожно сказал Иван и ухватил рюмку за тонкую витую ножку.

Граф, поймав его на этом, рассмеялся.

— Вы, мой друг, ну совсем как Андрей. Люблю, знаете, порисовать его; все-таки изумительный ребенок, но модель неудобная. Даже если вдруг упросишь его, посадишь — как вас сейчас, — все равно хоть в глазах оно будет — беспокойство, мысленное бегство, презрение к тому, кто бубнит: «Сиди, не крутись…» — Он, заметив виноватый вид Ивана, усмехнулся шире. — Да пейте, пейте. Никуда же вы не денетесь!

Иван сделал глоток; граф, отложив карандаш, — тоже. Все это время он продолжал смотреть, пристально и задумчиво, будто и теперь рисовал что-то глубоко в мыслях.

— Интересно мне было бы попробовать, будь у меня достаточная фантазия, — начал он вдруг, облизнув губы, — изобразить ребенком и вас тоже. Ну, каким вы были лет в десять; убежден, что совершенно очаровательным сорванцом.

— Точно очаровательнее, чем сейчас, — уверил Иван. — Вы сами знаете мои финансы; это не жалоба, а бич русского студенчества, однако я и сам удивляюсь, где наел эти щеки…

— Не на наших яствах: вы маловато с нами садитесь за стол, даже если приходите в гости! — покачал головой граф и принялся за рисунок снова. — И не нужно так; я как художник в красоте понимаю и вот что вам скажу: она не статична. Не сами щеки красивы, но как на них играет краска; не сами глаза, но как они глядят; не сама фигура, но ее движения, и все это нужно еще сложить в корзину, как яблоки в математической задаче. В доме моем все, абсолютно все по-своему красивы — что Сытопьянов с его синеватым носом, что Петуховский с его оглоблями-ногами, и это не говоря уже о друзьях и родных. Вы в том числе…

Прежде чем Иван ответил, смуглые широкие пальцы потянулись к нему, взяли легонько за подбородок, опять повернули — самую вроде малость, под каким-то понятным только графу углом. Он послушно оцепенел, рюмку так и держал в отведенной руке, пытался сообразить, куда смотреть. В глаза — не мог.

— Может, таков мой изъян: я всех люблю за души, — проговорил граф. — И вижу в этих душах что-то, чего в телах может и не быть, и влечет меня к ним нешуточно. — Руки он все не убирал. — В вас вот мне, ей-богу, виделось что-то такое быстрое, крылатое, золотистое…

В ту минуту щеки у Ивана горели: от наливки, от огня, но более всего — от шершавого касания, которое беспокоило его, и далеко не в приятном смысле: он такое не любил. Он себя одернул: такая у графа манера, для него с кем-либо пообщаться, не коснувшись разок-два — плеча или локтя, запястья или хоть пуговицы на пиджаке, — было невозможно. Сестру и дочь он каждое утро нежно расцеловывал в щеки; под настроение мог поймать в объятия племянника; по спине хлопал кого угодно из слуг, не обижаясь, впрочем, когда те уворачивались. Но сердце у него было доброе; руки в ином смысле он ни на кого не поднимал, да что там — не кричал почти, даже за провинности вроде потерянных денег, поломанной мебели и не починенной вовремя крыши. Его любили со всеми панибратскими чудачествами; Иван тоже. Поэтому он просто перетерпел — и его отпустили. Удобнее садясь в кресле, граф вновь стал водить карандашом по бумаге.

— А откуда это в вас? — тихо спросил он. — Вы говорили что-то о вашем тезке из новой книги Достоевского, о юноше с похожими склонностями. Литературное то есть воровство, так? Скорее бы уже официальная публикация, чтоб составить мнение!

Иван помедлил, все же покачал осторожно головой, но постарался скорее вернуть ее в прежнее положение. Он бы хотел просто кивнуть, уверить, что Федор Михайлович, с которым пересеклись у редактора и завязали в итоге смутное приятельство, закономерное на почве схожих убеждений и общих кормушек, послужил вдохновителем, наставником, светочем — любое громкое слово… но нет. Федор Михайлович был вечно весь в себе и своих книгах, а вечер сегодня получался честный. Пусть так и останется.

— Думаю, дело в том, что в детстве мне хотелось, чтобы такой… защитник существовал. — Он сделал еще глоток наливки. — Которому могли бы писать обиженные, как пишут сейчас Осе; который бы заставлял всех, всех видеть, как этим обиженным плохо, как они растоптаны, как боятся; который в своем роде был бы волшебником. Ведь вы правы, слова газетные — тоже заклинания.

Рука графа дрогнула. Лицо осталось застывшим, но голос изменился, чуть охрип:

— Вас…

— Нет, — спешно перебил Иван, угадав, куда устремились его мысли. — Нет, что вы: к счастью, мы были бедны, но дружны; такими и остались, даже когда отца хватил удар. Но у меня не было денег учиться на дому или в благородном пансионе; меня отдали в обычную гимназию. И друзья у меня были разные, все из неподатных сословий[19], но компания пестрейшая. Купеческие дети, дворянские, сын врача, поповский сын…

Не хотелось возвращаться в воспоминания по-настоящему: проживать потрясение, какое испытал, поняв постепенно, что всех закадычных приятелей так или иначе наказывают дома. И не то что розгой по рукам за шалость в классе. Несколько часов босиком на горохе; порка ремнем, после которой не сядешь и не ляжешь; полночи на улице в крещенский мороз. Лишь серьезный лохматый Митька, сын купчихи-вдовы, сошедшейся со становым приставом[20], ни на что не жаловался. Его, как и Ивана, не били, да еще баловали то шоколадом, то книгами, то игрушечным оружием. В классе ему завидовали: пристав был большой по провинциальным меркам начальник и нравом обладал пусть лихим и строгим, зато вроде добрым, участливым. Вечно заходил узнать, как там успевает его «сынок», широко улыбался учителям, слушая об успехах в математике и интересе к механике… Митька не жаловался. Просто в некоторые дни приходил с ожерельем темных синяков на шее, от которых все взрослые прятали глаза; в другие не мог сидеть, точно как те, кого пороли за разлитое молоко. Ближе к тринадцати годам он просто взял — и прыгнул в майский вечер под несущийся на Тверь поезд.

Все это Иван сбивчиво, как можно суше пересказал. Граф, слушая, почти не поднимал головы. По лицу невозможно было прочесть, что он ощущает; ресницы опять почти прикрыли глаза — но взгляд вспыхнул, стоило повиснуть тишине. Темные губы, ставшие ярче от наливки, дрогнули. И граф тихо сказал:

— Что ж. Вы овладели отличным оружием — жаль, это все, чем я могу вас утешить. — Он медленно повернул лист к Ивану. — Вот… как-то так.

В первую минуту Иван решил, что на портрете совсем не он: и щеки не казались круглыми, и подстриженные у дешевого цирюльника волосы — неопрятными, и во взгляде темнело что-то такое, чего в зеркале он отродясь не замечал. Запечатленный человек определенно собой гордился, знал себе цену; в нем чувствовались твердость и храбрость, ну а неряшливая беспородность его была скорее очаровательна, чем отвратительна. Иван задумался было, начал подбирать тактичные комплименты вроде «Слишком хорошо, чтобы быть правдой». Но секунды шли, а с ними картинка будто менялась сама по себе. Если рассматривать черты в совокупности, знакомый облик действительно не складывался; если же приглядываться к каждой отдельно… вот же они, щеки, а вот небрежность; вот криво обрезанная прядь у уха и длинноватый острый нос-жало. Ни одного изъяна не упущено, но все равно красиво. Красиво в сумме, а не каждым слагаемым. «Влечение к душам», как есть и «корзина с яблоками». Таким граф его видел? Или все же не совсем его, а скорее Осу? Лестно. И он прошептал:

— Невероятно.

Граф удовлетворенно улыбнулся, кивнул и протянул ему лист. Выдвинул ящик, убрал остатки чистой бумаги и принадлежности — и, как обычно, тщательно запер все на ключ. Тогда это не настораживало. Тогда Ивану вообще было все равно, что там хранится, — листы и листы; у всех ведь есть свои секретные уголки.

— Буду видеть в этом немного лучшую версию себя, — сказал он.

— А потом и станете ею, — уверил граф. — Вы многое однажды перевернете в этом мире. Я таких вижу за версту.

Они выпили еще наливки. Тяжелая и дурманящая, она была совсем как эта красная удушливая толща, которая много лет спустя уносила Ивана все дальше из прóклятого дома.

4. Инок

Сущевская полицейская часть

1887 год, 24 декабря, вечер

Рука не болела, раны не было, но не покидало чувство, будто К. и вправду потерял недавно много крови. Вкус ее на языке мешался с желчной горечью, колыхал липкую неотступную тошноту. Хотелось пить, вот только было нечего: не открывать же коньяк, от которого станет лишь хуже? К. все же ощупал бутылку, просто чтобы убедиться: запечатана. Вслепую пошарил по столу потной, трясущейся ладонью и никакого ножа, конечно же, не обнаружил. Выдвинул ящик — перламутровая ручка и чистое острое лезвие сонно блеснули из густой тени. Что… привиделось? Все-все? Отчего же тогда так скверно, будто телегой переехали?

К. сидел на прежнем месте, за столом, но реальность качалась; он был один, но перед глазами плясали какие-то силуэты; вещи двоились, а потолок и стены то угрожающе наползали, то устремлялись прочь. Невыносимо… невыносимо, и на одной только свече, по-прежнему расплескивающей золото в темную ночь, можно было удержать сбитый прицел взгляда. На свечу К. и уставился, сосредоточенно и упрямо, сглатывая один за другим желчно-кровавые комки. Минута, две… мир успокоился, силуэты пропали, а во рту стало просто сухо, но не так уже противно. Теперь можно было и передохнуть без страха, что завалишься со стулом вместе, вывернув попутно желудок. К. сложил руки на столе, прижался к ним лбом и зажмурился, горбя плечи, точно черепаха, прячущая голову в панцирь. Не спать — так он себе велел. Не спать, просто хорошенько подумать.

Все с чертовой свечкой разыгралось по Диккенсу, да только проглянули и нюансы. Нет, нет, не были снами спиритические странствия, точнее, не совсем… Скорее череда видений о прошлом, увязанных впервые с настоящим; картина-гипотеза, нарисованная быстрыми мазками посылок и следствий, — и в ней заполнились наконец почти все белые пятна. Вот лицо Василиска, вот оно. Второй призрак, или галлюцинация, или бог весть какое существо не ошиблось. В потаенной глубине души К. понимал, что в статье об учителях и учениках не сошлось, и понимал давно. Достаточно тревожных маяков мигнули ему из темноты, еще когда все началось, — и не в злосчастных цыганах было дело.

Власть — эта тяга касаться, касаться, касаться, хоть украдкой, всех вокруг и пускать корни в душу. Рисунки, где хрупкой невинности было пугающе много, — этакая навязчивая идея, вовсе не беззащитная грань души графа, а наоборот — самая хищная. Сильные руки — ими только душить. Ключ на жилетной цепочке… правда ведь, среди часов и медальонов, звезд и лучезарных дельт мелькал большой ключ. А чертенок Lize? Не просто так она вечно вертелась возле чашки брата; не просто так умолчала, что ночь «разоблачения» выдалась тихой. И наконец вопиющее — совет. По всем ответам R., по гневу его и отчаянию читалось: он что-то знает, мучается, молчит лишь потому, что напуган и запутан. Нужно было не шарахаться от него, как делала прислуга; нужно было объясниться с глазу на глаз, предложить помощь за честность. Оса был в этом хорош: умел выводить на откровенность и внушать надежду, иначе от его статей не было бы такого резонанса; у него вообще не получалось бы собирать материал. Но в стратегии Осы всегда был изъян: говорил он преимущественно с жертвами и теми, кто на жертв указывал, — сердобольными соседями, друзьями, чинами зашедшей в тупик опеки. Пойти к тому, кого назначили виновным, выслушать его — этим Оса пренебрегал. Где-то боялся сделать жертве хуже; где-то понимал, что не по Сеньке шапка и могут заткнуть рот; в большинстве же случаев его просто не пускали на порог — и он решал бить в спину. И все-то пели ему оды… О глупец: пригрелся в лучах извечной правоты, не подозревал, что виновного и жертву можно перепутать — редко, но можно. Забыл: лучший способ распознать жертву, даже самую неочевидную, — услышать ее молчание; оно ведь будет кричать. А он-то как оглох! И не оправдаешься тем, что друг, покровитель, оплот философско-творческой мысли сбил с пути, указав, кого жалить. Вовсе он Осу не «сбил», а использовал и предал, после чего выбросил. Он…

К. закусил губы и тихо засмеялся, чувствуя себя воистину безумцем. «Оса, Оса, Оса…» Нелепое малодушие: уходя в прошлое, все-то он говорит о себе в третьем лице, по кличке. Будто Оса — кто-то другой; будто Оса правда умер, а он, Иван, остался. Нет же, не Иван… К. Он только так себя и зовет — начал после злосчастного вернисажа. Понял бесповоротно, что имя запятнал и тезку из Федора Михайловича опозорил. Иван Карамазов, может, и не успел в рамках сырого сюжета стать борцом за справедливость, а вместо этого слег с горячкой. Иван Карамазов, может, вовсе не ведал, как правильно за нее — за эту самую справедливость — сражаться, вот и заболел. Иван Карамазов, может, и остался инфантильным интеллигентишкой, заражающим лакейские душонки ницшеанскими идеями, которые дальше уже кроились под личные страстишки… Но определенно Иван Карамазов ни разу не раскрыл рта и ни строки не написал, чтобы кого-то оболгать, даже неумышленно. Иван Карамазов — герой не самый сильный и симпатичный, но подлостей не совершал — ну правда, не считать же подлостью то, что в ночь убийства отца он уехал: не нанимался он в сторожа! То ли дело Оса… мерзавец Оса. Иваном ему зваться нельзя, право потеряно… как и другое — верить, что героя назвали в его честь: познакомились-то они с Достоевским раньше, чем тот начал из старых черновиков творить переосмысленную, на порядок расширенную, гениальную Галатею.

Смех превратился в сдавленные всхлипы, и К. зажмурился крепче. Нет, не будет слез, все уже, ничего не изменить. Одно осталось: собраться. Наверное, нужно прямо сейчас пойти к графу в дом; нужно потихоньку проникнуть в кабинет и все там перевернуть, но доказательства найти. Поймают? Да пусть — он отступится от здравомыслия и сделает как юродивый дурачок: начнет в три горла орать, что десять лет назад ошибся и вот, вот Василиск. Сразу никто не поверит, но переполох случится. Дом полон гостей; молва пойдет, а там будь что будет. Может, и R., узнав, решит вмешаться; может, этого он и ждет — чтобы кто-то подступился к его позору не просто так, а вооруженный хоть крупицей правды; вооруженный веским словом и личными мотивами…

На этой мысли сердце сжалось, упало, но одновременно — чуть просветлело. К. вдруг понял неочевидное, точнее, уверовал всем существом: не в него, не в его инициалы яростно кидали ножи из красного угла. На листе уцелела буква «К.», а ведь графа зовут Кириллом. Вторая же буква, сильно изодранная, могла быть в равной степени и «D», и «И». Удивительное все-таки существо, и как мучается. Значит, не устранялся, пытался чего-то добиться; даже хотел стреляться, то ли за свою честь, то ли за Андрея, то ли за обоих — неважно. Помочь нужно, любой ценой, скорее, вот только…

Вот только как он себя ни убеждал, внутренний голос сдавленно, зло шипел: «Как же, знаем… раскрой-ка глаза хоть на этот раз. Ничего не забыл?»

Кроме врагов, в Совином доме по-прежнему жили друзья, уязвимые друзья — нет, не друзья, конечно, но существа сродни хрупким вазам. К. не жаль было Lize, ей он желал всяческих кар — но не желал их, например, ее тете. Графиня много болела; ее живой характер поблек за красочной личиной близнеца. Она превратилась в тусклую хозяюшку; на вечерах постоянно тревожилась: либо наблюдала тайно за Андреем, либо чутко и уязвленно слушала, как обсуждают его одежду, повадки, побеги. Она растеряла и подруг, и ухажеров, что еще недавно прельщались ее неувядающей красотой. Она стала напоминать тень: не то сына, не то брата, не то сразу всего дома. Правда искалечит ее сильнее; непредсказуемый эффект, который эта правда произведет на D., — тоже. Переживет ли она вообще возвращение в прошлое? Как себя поведет? Может не поверить — и, сломавшись от «клеветы», действительно услать сына лечиться. И сам Андрей — сплошная незаживающая рана; как ему все преподнести? Вообще случиться может что угодно, так или иначе, дурное с высокой вероятностью, и снова он, К., будет виноват. Как тогда? По сути, он повторяет давнюю ошибку, рубит сплеча. Мудрее подумать. Подождать. Отбросить все на день, два, а то и на все Святки. С кем-то посоветоваться. Наверное, все-таки с R., а для начала можно с Нелли, как-то отвлеченно, абстрактно и аллегорично излить ей душу. Нелли чуткая умница, она подскажет, как разрубить самые сложные моральные узелки. А там придет и взвешенный план действий.

Да, именно так… Хватит! Нужно идти к L., пока не наделал глупостей; нужно погасить свечу, принесшую в святую ночь столько прозрений и страданий. Благо, и силы вроде вернулись, и все больше пережитые путешествия казались мороком от переутомления. Не зря сейчас столько пишут об удивительной природе мозгов; о том, какими окольными путями они выискивают истины; о том, в каких закутках рассыпают крупицы сведений, нужных для логических связей. Его, К., мозги сегодня расстарались. Пора бы дать им передохнуть и подремать; пора себя пересилить и переупрямить; пора…

— Выпить? — прозвенело в прохладном воздухе. — Потанцевать? Забыться?..

Незнакомый голос был мужским; чистый и молодой, он удивительно правильно выговаривал каждый слог. Несмотря на очевидный упрек в интонации, слова отчего-то не задели, наоборот — влили в душу мягкое успокоение, какое не всегда вливала и молитва.

— Не может быть, чтобы вы этого хотели, — продолжала тишина.

Какой же голос, почти ключевая вода… Спонтанно захотелось даже попросить глупость: «Продолжайте, говорите еще!» Видно, разум все барахтался в оцепенении, не до конца вернулся в действительность, лишь прикидывался ясным. Вскоре, впрочем, нелепый трепет сменился тревожным недоумением. Кто тут, кто смеет его поучать, а главное — кто опять читает его мысли как книгу? К. медленно — тело еще не совсем слушалось — распрямился, повел головой, разминая шею, и открыл глаза.

Гость поразил его, вопреки мысли, что силы поражаться иссякли еще на старом инквизиторе. Перед столом возвышался красивый юноша в черной, перепоясанной пеньковой веревкой рясе. На бледном лице играли неровные карминовые пятна — будто до кабинета он бежал что есть сил. Смотрел он в упор, темно-серыми глазами, строго, одновременно жалобно — и как пытливо! К. вздрогнул. Взгляд захотелось отвести, но он сдержался, облизнул губы и, унимая внезапно заколотившееся сердце, пробормотал:

— Здравствуйте, уважаемый дух. Что вам…

— Нет, нет, это все не то! — точно не слыша, выпалил юноша и чуть наклонился. Свеча задрожала от частого поверхностного дыхания. — Поспешите! Нам нужно

идти!

Дыхание это не было ни леденящим, как у первого призрака, ни теплым и живым, как у второго. К. не ощущал его вообще, а вот свеча все плясала, разгоралась, тянулась, словно побег к солнцу. Солнцу… подобное можно было сказать о самом госте. Длинные льняные волосы его вились; свечение вокруг фигуры молочно золотилось, как зайчики из окна; лицо было тонким, даже нежнее, чем у D., но все вместе упрямо не складывалось в картинку фарфоровой хрупкости. Еще одна корзина, где небрежно брошенные яблоки обрели иной облик. Что-то грозное было в развороте плеч, и в прямой спине, и в печально-требовательном взгляде из-под плавно очерченных соболиных бровей. Одна деталь ужасала — багрово-синий след на горле, от удавления: не той ли веревкой, что теперь перехватывала тонкий стан? Похоже, она и заменяла призраку цепи: их не было ни поперек груди, как у старика, ни на запястьях, как у чиновника. Только тоненькая на шее — со скромным, без всяких самоцветов, православным крестом. От очередного движения крест этот качнулся. Юноша поймал его и сжал в кулаке.

— Не то… — пробормотал К. и кивнул. — Да, согласен, сегодня многое совсем не то, чем недавно еще казалось… — Язык все еще еле ворочался.

— Меня послали к вам, — проговорил дух все так же быстро, но правильно, — со словами, что вы буквально погибаете, что вы нуждаетесь!

— Нет, что вы, я не погибаю, — попробовал успокоить его К., стараясь не задумываться, кривит ли душой. — Вернее, все, что могло, уже погибло.

— Не все! — возразил дух. Судя по тону и по тому, как сверкнули глаза, это отнюдь не было утешение, скорее предостережение. — Не все погибло, поверьте мне.

К. всмотрелся в него и понял вдруг, что, в отличие от двух других, призрак этот не парит, а ступает по полу. Половицы поскрипывали, когда он переминался с ноги на ногу; если бы не свечение и не борозда на шее — сошел бы за живого. И вообще человеческого в нем виделось больше — теплого, участливого… тревожного. Может, просто умер недавно; может — вот таким молодым и не успел ни очерстветь, как старик, ни повредиться рассудком, как чиновник. Еще и ряса… знакомый смутно образ, такой же знакомый, как предыдущие два, но зачем удивляться подобному привету? Фантасмагория же, как есть, во сне или наяву — неважно. Фантасмагория до сумасбродства литературная.

— Вы… — он вгляделся в юношу еще внимательнее, — Дух Будущего? Будущего Рождественского Правосудия, если точнее. Признайтесь мне, — сказал К.: последняя мысль помогла ему собраться. — Признайтесь и не удивляйтесь, пожалуйста; есть один писатель, и он, кажется, чуть рассекретил ваше… ведомство, агентство, канцелярию — чем бы вы ни были.

Призрак не растерялся, не разозлился, наоборот — бледноватые губы его дрогнули в улыбке. Ответный взгляд остался спокойным и сосредоточенным, но вроде бы еще потеплел, а может, там даже и промелькнуло потаенное веселье.

— Конечно же, мы знаем, — уверил он. — Кто, полагаете, способствовал? Быстрее получается работать, когда с тобой уже знакомы, вы не находите? Или когда к твоему приходу хотя бы готовы: не кричат, не крестятся, не убегают! Как были готовы вы…

К. удивился, хотя еще недавно все чувства, кроме горечи, у него были придушены, даже не трепыхались. Нет, вот же, воскресли — вряд ли сами, скорее от журчания чужой речи, от света, мягкого, как сама весна. К. хотел даже спросить о степени секретности и небесной табели о рангах, но тут же понял: глупо. И совсем не его дело.

— В ваш век говорят, что мыслить нужно рационально, критически, научно, — сказал призрак. — И это хорошо, но в некоторых мыслях нужнее волшебство; в ваших его было достаточно. — Он отпустил крест и протянул руку ладонью вверх, то ли прося, то ли предлагая: — Так что, идемте? Вся эта философия славная, но я не стал бы терять время. — Он бросил взгляд на часы в темном углу, и они, неделю уже стоявшие, вдруг пошли. — Лучше поспешить. Пока некоторые вещи не вышли из-под моей юрисдикции.

Ладонь была белая, нежная, худая — точно в жизни он не работал ни дня. Едва ли — скорее смерть стерла следы монашеских трудов. Всматриваясь в эту руку, в участливое лицо, в ясные глаза, К. не мог избавиться от поразительного, кажущегося ворожбой расположения… и одновременно от ужаса, мешающего выпалить: «Да, да, последую за вами куда угодно». Последний сложно было поначалу объяснить, но минуло три секунды, пять — и понимание замаячило на краю разума. К., покачав головой, откинулся на спинку стула. И совсем незаметно, неосознанно вжался в нее взмокшими лопатками.

— Простите… — Все же полицейская выучка дала о себе знать: губы произнесли это легко, холодно и твердо. — Но я никуда более не пойду.

Мысли прояснились, природа ужаса раскрыла себя — и разлилась по телу фантомной болью, с какой еще недавно К. корчился на полу чужого кабинета в луже собственной крови. Мир снова поплыл, призрак раздвоился, стены задрожали — а по спине побежал озноб. «Нет, не вновь, не сейчас…» — забилось в висках. Хватит.

— Почему? — с лишь усугубляющим страх спокойствием спросил призрак, опуская руку. — Уверены? Мне казалось…

К. набрался мужества, протер глаза и посмотрел ему в лицо. Вспомнил опять бледную ладонь, тонкую и словно бы подростковую — а потом поднял на уровень глаз свою, грубую, обветренную и иссеченную после нескольких облав шрамами. Он знал: недавней раны там нет. Но также откуда-то знал, что призрак ее, скорее всего, видит.

— Мне казалось, я достаточно уже наказан, — тихо сказал К. и понял, как слова горчат, как сжимается от них горло. — И мне не кажется, что я выдержу третье наказание. Поймите, мне уже все ясно; я видел и поступки, и их последствия, и виновного…

Дух открыл рот, но К. с хлопком опустил руку на стол и не дал перебить.

— Я знаю, скольким хорошим, незаурядным, несомненно более ценным для мира, нежели я, людям стало из-за меня тяжелее жить, — продолжил он. — И знаю, что это не перекроют спасения всех тех, кому Оса… я… помог, прежде чем ошибся, и позже, когда пришел в это ведомство. Слезинка ребенка и мировая гармония… — Юноша не мог побледнеть сильнее, но стал вдруг прозрачнее, чуть отшатнулся. — Я все понимаю, все признаю, со всем и на все согласен. — К. говорил уже лихорадочно, хотя выталкивать слова было все сложнее. — И я все исправлю: теперь я понял, что именно, но мне нужно время… — Голос все-таки сорвался, пришлось прокашляться. — Время, понимаете? Все осмыслить и пережить. Время, а не еще зрелища. Их достаточно. Я, правда, все…

Юноша, пробормотав: «Нет, ведь мы…», сделал полшага обратно к столу, но К. заслонился руками: нежный свет вдруг резанул, глаза заслезились.

— Вы — дух Будущего, — продолжил он, заикаясь. — Значит, вы… потащите меня смотреть очередные последствия, а потом швырнете обратно, еще более грязным и жалким, чем я есть сейчас, хотя жальче и грязнее уже некуда! — Он открыл глаза. Призрак не реагировал; по каменной его позе казалось, будто он только выжидает момента напасть, и от этого отчаяние сменилось почти злостью. К. повысил голос: — Что вы хотите мне продемонстрировать? Как меня бросит невеста, как меня уволят, как граф будет хохотать надо мной, даже если… когда я его упеку, или?.. — Он не стал продолжать, опять уставился на свою ладонь. — А сделать? Что вы желаете в качестве платы за свои услуги? Первый ваш предшественник меня отравил, второй порезал, ну а вы, вы? — Он как ужаленный рванулся корпусом вперед и сделал то, чего еще недавно ни за что не позволил бы себе с мистическим существом: уцепился за свободный конец пеньковой веревки, намотал на запястье, дернул, подтаскивая юношу ближе, точно упрямящегося барана. — Может, вы накинете это мне на шею? И хорошенько сдавите? Пусть тогда эффект будет окончательным, пусть, потому что еще немного — и я уничтожен, с меня хватит прошлого и настоящего, хватит, я…

«Я боюсь будущего, которое натворил». Но это сказать уже не вышло.

Пальцы резко разжались и оказались потными, зубы застучали. К. осознал, как выглядит со стороны и как все прозвучало; как хочет куда-нибудь провалиться — лишь бы не видеть этих грустных, точно иконописных глаз. Последнее было хоть как-то возможно: трясущиеся руки потянулись к лицу, закрыли его, под ресницы хлынула спасительная темень. К. вздохнул, но на середине этого вздоха горло все-таки пережало окончательно, до удушья, как если бы веревку и вправду накинули. Он сгорбился, прокашлялся и, ощущая нарастающую слабость, прошептал:

— Простите. Мне жаль. Я несомненно заслужил, но пощадите, пощадите…

Дух молчал, и в темноте показалось, что он вовсе исчез. К. не решался проверять это, не решался даже шевелиться, дышал теперь с большими паузами: между ребер вдруг заныло, стрельнуло, снова заныло — и начало ритмично колоть, точно злая швея все никак не могла понадежнее воткнуть иглу в бархатную подушечку. Какая будет ирония, если сейчас хватит удар, как отца; если К. упадет замертво, никому не успев ни на что пролить свет. Если Василиском останется тот, кто никогда им не был, а настоящий так и будет вечерами принимать гостей, кормить перепелами в абрикосовом соусе и хохотать, громко хохотать в перерывах, когда не демонстрирует эрудированную эпикурейскую натуру. Нет! Ужас разрастался с каждым уколом, пульсировал в рассудке отчаянным воплем: «Соберись, подчинись, прогнись, тебя же не убудет!», но легко сказать…

— Боже, — прошептал вдруг призрак. Не сгинул, обиженный бесцеремонностью? — Боже, это мне жаль, что помощь наша сопряжена для вас с наказанием. Цель не в этом, нет, конечно, мы…

К. не сразу понял эти робкие слова, а когда понял, щеки запылали, как у мальчишки: так резко прилила к голове кровь; забылось даже межреберное колотье. Он отвел от лица ладони, глянул на призрака удивленно-виновато — и, сам того не осознав, с горечью рассмеялся. Действительно ведь… сам зажег свечу. Сам повторял про себя: «Светлые мысли летят на свет»; сам невольно в самой темной, древней глубине сознания увязывал их со Cвятками, с крамольной языческой надеждой, мол, вдруг свет приманит кого-то — или что-то? — еще? А что он говорил первым духам? «Помогите в моей беде»; «Я готов на любые ухищрения»… Многое говорил, разве что душу в залог не предлагал, потому что не просили: так хотел дорваться до правды. Дорвался, а теперь? Пятится и скулит, умоляет о пощаде, и кого умоляет — нежного мальчика в рясе, которому непонятно зачем передан с рук на руки, который, похоже, светлее светлых — и если бы не эта чудовищная веревка, был бы похож на… на…

— Впрочем, такое часто бывает, — хрипло произнес К., отметая мысль и стараясь улыбнуться менее мертвенно. — Когда высшие силы помогают, они вечно либо испытывают, либо наказывают. Чтобы золотом осыпали, в радугу нарядили, это увольте…

Призрак вдруг снова склонился к нему и плавно тронул левую сторону груди самыми кончиками пальцев. Горячий солнечный луч метнулся под рубашку, под кожу, под ребра, разлился там — и колотье ушло. Призрак отстранился.

— Мы умеем и помогать, — сказал он, покойно укладывая меж ладоней свой крестик.

Глядел он серьезно и встревоженно, но все так же тепло. К. хотел было поблагодарить, но не смог, просто смотрел в ответ, ожидая, когда же снова протянется рука, когда последует просьба или приказание, — и не зная, как поступить. Но призрак молча сжимал крестик с видом задумчиво-рассеянным. От ладоней его все ярче разливалось свечение.

— Вы только поэтому не желаете идти? — наконец спросил он, в этот раз без тени укора. — Что измучены стыдом и разочарованиями?

— Нет, не только, — подумав, признался К. и снова сел прямо, сложил руки на столе, даже чуть вытянул навстречу юноше. Слова не были жалобой, не были оправданием, поэтому произносил он их теперь спокойно и даже веско. — Я просто не вижу в том смысла, простите. Кроме как лишний раз травить себе душу и подрывать остатки сил.

— Смысл огромен. — Призрак нахмурился. — И совсем иной…

— Ваши почтенные, — К. пожал плечами, — друзья, компаньоны, кто бы они ни были… уже навели порядок в моем уме и помогли мне со, скажем так, повторным расследованием. Меня более не сбивают ложь и… привязанность. Ваш непосредственный предшественник, видно, решил, что я в шаге от самосуда и мне нужен голос здравомыслия вроде вас, но это уже не так. — Дух опять, видимо, порывался возразить, но К. попросил: — Не прерывайте, вы спросили сами. Я клянусь, что не сделаю глупостей. Я усвоил все уроки, что касаются соприкосновения чувств, времени и благих дел…

— Не похоже, — возразил дух почти упавшим голосом, и К. на миг разъярился от этих слов. Тут же он, впрочем, спохватился: да так ли много знает новый его собеседник? Как они там, в своем ведомстве, обмениваются сведениями?

— Я хорошо подумаю, — продолжил он, сцепляя пальцы крепче, чтобы совладать с нервами. — Как расшатать ту историю, кого привлечь. Я не стану более обманывать Аркадия Борисовича, не стану и скороспело на кого-либо нападать; я выстрою план и…

Ему было еще что сказать. Но тут призрак опять покосился на часы; глаза его вдруг беспомощно блеснули, с губ сорвалось: «Стойте!» — и он рванулся вперед, будто вообще собрался залезть на стол. От неожиданности К. осекся, и дрожащие руки вмиг схватили его за ворот рубашки, сбили галстук. Дернули, встряхнули с внезапной силой — а потом дух, подавшись вплотную, выпалил самым несчастным голосом, едва не взвизгнул, точно вернувшись в свое отрочество, когда не обладал еще таким приятным глубоким тенором:

— Нет же, нет! Мне нужно от вас совершенно противоположное! — Он спохватился, понизил тон. — Бывают случаи, когда все наоборот, когда медлить, колебаться, думать нельзя! Вы должны поспешить, и, если не поспешите, упустите бесповоротное!

К. молчал. Он недоумевал, откуда такое отчаяние, участие и беспокойство; не мешал себя трясти; разглядывал борозду у призрака на шее, опять прикидывая, сколько тому было лет и кто, за что мог его — такого славного — повесить. Достоевский такого не…

— Скажите, а какое у вас орудие? — Вопрос сорвался с губ сам, неожиданно, и вроде бы не имел значения, да и ответ виделся прозрачным: милосердие какое-нибудь, доброта, в крайнем случае совесть, что же еще?

Призрак выпустил его и распрямился. Яростно пригладил встопорщившиеся волосы, раздул ноздри, упер в стол кулаки. И с неожиданной сухостью, вмиг став тем, кем и был, — инфернальным созданием, не терпящим смертного пустословия, — отрезал:

— Это сейчас неважно, хотя могли бы и догадаться. Еще немного — и оно вам точно не поможет, как и любые прочие. Так вы со мной идете? Больше предлагать не буду. И уж простите — некогда пока объяснять.

Он спрашивал, но не протягивал руки. Глаза его темнели, так же, как у обоих предыдущих в минуты злости… но эта темнота была немного иной — тоже более человеческой, противоречивой, болезненной. Этот призрак не относился к тому, во что его втянули, ни с высокомерным покровительством, как старик из Прошлого, ни с жутковатым проказливым азартом, как чиновник-дознаватель из Настоящего. Он, кажется, и сам опасался того, что ждало впереди. Но не собирался отступаться.

— Ладно… да, — кивнул К, почувствовав на последней мысли стыд. — Я иду. В конце концов, не может мне уже стать хуже, верно?

Он протянул призраку руку сам, но тот не среагировал. Ладонь его пошла в сторону свечи и замерла над ней — словно бы в задумчивости. Огонек опять проснулся, доверчиво потянулся навстречу, затрепетал, зазолотился…

— Хорошо, — шепнул призрак под гулкий, грозный ход часов. На вопрос не ответил.

Мгновение — и он схватил огонь в пригоршню, сжал в кулаке, точно жухлый лист. Улыбнулся. Казалось, он враз сбросил с плеч огромный груз, которого К. просто не видел.

— Будьте храбрым, но не отходите от меня далеко. Оступитесь — не вернетесь.

С последним напутствием кабинет окутала темнота.

То, что еще можно изменить

Свет вспыхнул так же быстро, как погас, но кабинет был уже другой. Не кабинет, маленький будуар: оправленные в перламутр зеркала с трех сторон; обитая лиловым вельветом кушетка не для сна, а скорее для отдыха с вином; французское трюмо, уставленное флаконами, футлярами и шкатулками. Тикали в углу золотые часы-колесница, показывая около двух. В воздухе истончался жасминово-апельсиновый флер.

К. ни за что не догадался бы, какая женщина может располагать столь обаятельно-роскошным уголком; казалось, ни одна из знакомых, скорее Мария-Антуанетта в лучшие годы. Но броская деталь подсказала — вертикальная картина на свободной от зеркал стене. Мужчина и женщина лежали в тени кипариса, сплетясь в объятиях, но не чувственных, а неизъяснимо печальных: мужчина прятал лицо у женщины на груди; она целовала его волосы, скорбно хмурясь. Склоненные ветви молодого дерева были то ли искуснейше вылеплены из глины, то ли сорваны с настоящего кипариса и подкрашены. К. не помнил эту работу Андрея, но узнавал и технику, и сюжет. Аполлон и Артемида, знаменитейшие мифические близнецы, скорбят по другу-царевичу, и в них, конечно же, ничего каноничного не было, кроме туник и плащей. Смуглые, темноволосые, они легко узнавались даже с совершенными скульптурными телами: в богоподобном облике D. запечатлел молодых графа и графиню; кипарис олицетворял их вдовство.

К. перевел глаза на призрака, молча стоявшего рядом, — и в ту же секунду настоящая графиня показалась из-за двери. Шла она нетвердо, темное платье волочилось по полу, голова была опущена, а губы — искусаны, не в кровь, но до жгучей неестественной яркости. Графиня прошла призрака насквозь, ничего не заметив, — и рухнула на стул. Она или очень устала, или была смертельно пьяна, или и то и другое разом.

К. глянул поверх нее в зеркало и, конечно, не увидел ни себя, ни спутника. Только печальное женское лицо светлело в золотистом полумраке, в мерцании пары приглушенных ночников. Графиня равнодушно посмотрела на отражение, вздохнула, потянулась к какому-то флакону — то ли освежить кожу, то ли, наоборот, смыть тусклые румяна — и замерла. С губ сорвался не вскрик, но измученный стон; глаза не расширились, но померкли и увлажнились. Она будто поранилась, укололась.

— Снова?.. — прошелестели губы. — Нет, нет…

На столе, подле узкого пузырька в жемчужном окладе, лежали окровавленные платки. Первый был измазан весь, второй — чуть-чуть, но оба К. легко узнал, потому что видел совсем недавно — во временнóм отрезке, вверенном чиновнику с цепями на запястьях, а ныне, похоже, безвозвратно отошедшем старику в алом. Нежный батист, легкая кружевная оторочка и красноречивые монограммы. «А. D.». Lize ли ослушалась отца и решила наябедничать тетке так нехитро? Или сам граф, разрываясь надвое, выбрал такой инфантильно-подлый способ «форсирования»? Графиня взяла платки дрожащими руками, поднесла к самым глазам, тут же скомкала, прижала к груди… через несколько секунд она плакала, низко опустив голову, скуля и бормоча: «Андрюша, Андрюша…» Плечи дрожали, чудеснейшая прическа, украшенная, как и у Lize, живыми цветами — скромными фиалками, — рассыпалась на глазах, точно невидимая рука по одному вынимала локоны и бросала на сгорбленную спину, на скрюченную шею, на смуглый лоб. Слезы капали на окровавленную ткань, на тумбу, на колени. Поразительно, но в этом горе, горе матери, промучившейся с сыном не год и не два, графиня казалась удивительно юной, совсем как печальная та Артемида, что трепетно обнимала на картине своего близнеца.

— Я знал… — с горечью прошептал К. Подошел вплотную, тронул трясущееся плечо прежней благодетельницы, догадываясь, что пальцы пройдут насквозь. — Знал, что вы меня обманули! — Он обернулся. — Мы все же пришли терзать мне душу?!

Дух покачал головой. Он не приближался, маячил на месте, где возник, руки его сложены были лодочкой перед грудью — и только сейчас К. заметил выглядывающий из этой лодочки огонек. Он плясал и подпрыгивал, словно осматриваясь, хотя глаз у него, благо, не было. Это одновременно и пугало, и злило: ясно было, что огонек здесь не нужнее домашнего питомца, которого по туманным причинам не пожелали оставлять без присмотра. К., чтобы не сказать лишнего, отвернулся. «Лучше бы ты утешил ее, ты же умеешь, и неважно, что она еще не плачет, что этого не произошло, ведь я это вижу…» — просилось с языка, который стоило поскорее прикусить. Впрочем, К. не успел по-настоящему растеряться или вскипеть. Когда он опять повернулся к зеркалу, графиня уже овладела собой. Она отложила платки на край трюмо, выдвинула широкие ящики с резными ручками… вскоре на столешнице оказался лист дорогой бумаги; за ним — чернильница и печатка; наконец — тоненькое стальное перо, сверху украшенное другим — декоративным, павлиньим. Перо это запрыгало в неверных пальцах. Но над пустым листом графиня не просидела и десяти секунд.

Она выводила слова быстро, грязно, то и дело теряя наклон букв. Не сравнить с записками и приглашениями, что К. от нее получал; не чета даже пометкам и ремаркам, коими пестрели поля недописанного романа Lize. Хотя в теплом воздухе будуара не витало запаха спиртного, сомнений не оставалось: графиня довольно пьяна — то ли сама залила грусть и тревогу игристым, то ли ее подначил верный Аполлон, сказав что-нибудь вроде «Совсем ты, Софочка милая, не веселишься». К. склонился, всмотрелся в бумагу пристальнее — после первого беглого взгляда не поверил глазам — и, не сдержавшись, выругался. Дух так и не подошел, похоже наперед зная, что увидит.

Графиня все писала — путано, избыточно, с переливающимся сквозь неровные строчки отчаянием. Капала на послание слезами, едва ли замечая это. Слова плыли, но ни одно от этого не теряло своего тяжелого, смятенного смысла.

Любезный наш друг Виктор Романович!

Жалею, что тревожу Вас в Святки, напрочь не думая о Вашем покое и отдыхе, но поскольку Вы дозволяли писать Вам в любое время, я не могу откладывать, иначе не решусь: Вам самому известно мое слабоволие. Душа устала, сердце болит, и я беспросветно отягощена тем, что по-прежнему считаю большой материнской подлостью, но без подлости, боюсь, не обойтись, если она — во благо.

Бедный наш Андрей вновь сделал это — изрезал себя, да еще, похоже, напоминая мне о своих душевных страданиях, бросил окровавленные платки на моем столе. Он точно воскликнул: «Это ты виновна, ты не уберегла меня, ты!», ведь так? И он прав… Один вид этих платков все сжимает внутри; хочется самой вспороть себе что-нибудь, если есть в нашем организме место, где гнездится печаль. И это в Сочельник, в святую ночь, а ведь до весны еще далеко! Если он так сделал сейчас, что будет весной?

Я не знаю, что овладело им, но даже не могу спросить: с ним, видимо, очередное его полное помутнение, толкающее к бегству; бал он покинул почти сразу после боя часов; карету не взял; никому не дал за собой увязаться… пообещал вернуться ко времени, как все начнут расходиться. Бедный мой мальчик, уверена, это все шум, гвалт, излишние попытки наших гостей с ним пообщаться и страх: вдруг каким-то образом придет тот человек, коего мы с вами обсуждали… Мы его, конечно же, не позвали, если Вам это будет важно. Тем тревожнее приступ, эта кровь… Сейчас же не весна, не весна, не весна, ненавижу весну…

Прямо сейчас, в тишине, наедине с этими платками, я понимаю, что более не могу, а мой брат и Ваш друг Кирилл Яковлевич прав, да и Вы правы. Жизнь наша с Андреем все более сродни жизни с диким неуемным пламенем, с одной разницей: пламя это обожжет скорее себя же, чем нас, ведь, сколько его ни терзал недуг, ни разу он никому не сделал дурного, мой добрый мальчик. Я хочу, чтобы так было и дальше. Я боюсь, что однажды он потеряет эту последнюю крупицу грань своего душевного здоровья, что сорвется и кинется, например, на того человека, будь он проклят; однажды он уже изрезал его портрет или нечто вроде того; Вы помните… Сегодня ведь Рождество… Ах, я уже писала об этом, да и Вы без меня знаете; простите, мысли у меня путаются, и как бы Вы не решились похлопотать насчет места и для меня… но нет. Пока нет.

Я хотела бы знать, в силе ли Ваше предложение свести нас с тем именитым русскоговорящим профессором из Вены — С., верно? — и всячески содействовать помещению моего мальчика в его клинику? Андрей расположен к Вам; Вы интересны ему как личность, как Вы уже могли заметить; ему близки Ваши гуманные взгляды на лечение душевных болезней. Возможно, заехав к нам в праздники, Вы сможете убедить его в нужности шага; скажете, что Ваш друг тоже против горячечных рубашек; что труд и покой — основные его методы (ведь так?)? Знаю, Андрей дурно к этому настроен; знаю, он вовсе не желает вписывать себя в ряды больных и не признает того, что душа его надломлена; знаю, он мнит, будто, чтобы излечиться, ему достаточно живописи и умеренности в сближении с людьми; он хочет еще и учебу, да еще и Вы знаете, по какой стезе, это так дико (не сочтите за снобизм, речь об иной дикости)… но он не понимает опасностей, знаю, не понимает. Столько опасностей… даже если он никогда не шагнет дальше и не тронет других, что, если однажды он порежет себя смертельно? Мне страшно, так страшно, брат же мой все более настораживается, опасается. Я вижу, опасается. У него, конечно, есть свои некоторые поводы; к Lize вот, как Вы знаете, никак не посватается никто достойный; ей, возможно, вредит и слух о недуге брата; не все молодые ведь знают, что общей крови у них нет… вдобавок Кирилл Яковлевич уверяет, что многое пойдет на лад, если удалить Андрея от проклятого этого человека, нет, змеи в человеческом обличии, что ныне вхожа в каждый дом и от которой невозможно, как мне кажется, укрыться. Я так часто вижу его; вижу, что он на нас смотрит; вижу — и разве что сама не хватаюсь за ножи, так ненавижу его и тот блеск, коим ныне он окружен.

Заканчиваю… простите, заканчиваю, иначе Вы точно пожелаете и мне найти теплое место в четырех стенах. Напоследок скажу лишь, что лучше не откладывать. В апреле Андрею исполнится двадцать один[21], после чего желания его станут безоговорочным законом, неподконтрольным родительской воле. Ныне же, даже если он будет дурно настроен к лечению и далее, мы сумеем…

К. выпрямился резко, как если бы его ударили в подбородок, и не стал более читать. Челюсть сама затряслась, кулаки сжались, он стремительно развернулся всем корпусом — и встретил все столь же спокойный взгляд призрака.

— Она отправит это послание, — юноша перевел взгляд на часы, — совсем скоро, пока еще пьяна, отважна и ставит свою боль выше печали сына, а свое понимание его беды — выше его собственного. Как, — он опять легко прочел горькую мысль, — ни за что не поступила бы, например, ваша мать, верно?

— Графиня так добра и чутка… — не отвечая, прошептал К. — Была. Всегда была…

Призрак грустно улыбнулся, и огонек в его руках опять заметался.

— Она добра и сейчас. Верит, что спасет его против воли, верит, что так и нужно спасать, когда не видно других путей.

Не глядя К. вытянул руку за спину, в слепом порыве схватить и порвать письмо, но, разумеется, не нащупал ни его, ни стола.

— Разве она не предательница в таком случае? — пробормотал он, качая головой.

— Мать, — возразил призрак. — Запутавшаяся и обманутая, которая устала бояться…

— Как она не видит? — выдохнул К.

Графиня тем временем, видимо, дописала, поднесла письмо к губам, начала дуть, точно не высохнет само.

— Чего не видит? — Призрак даже вздрогнул, спросил вкрадчиво — не раздраженно, но как-то… не так, как говорил прежде. Будто осторожно потянул какую-то нить.

К. раздосадованно зажмурился. Мечущиеся мысли нужно было собрать, увязать в крепкий узел, предельно сосредоточиться. «Виктор Романович»… Буцке[22], не иначе: этого врача из Преображенки К. знал по некоторым расследованиям, давним и новым. Интеллигентный, обязательный и жалостливый, получит письмо — тут же примется хлопотать по делу, помощь в котором, видимо, обещал сам. А как начнет, остановить будет трудно; станут настаивать; можно не сомневаться: D. возьмут в такой оборот, из которого тот уже вряд ли выберется. Родная мать и уважаемый медик, которому Андрей по каким-то причинам симпатизирует; дядя и, вероятно, сестра… Пораненные руки будут ему отягчающим обстоятельством, как и окровавленные платки, и, конечно же, очередной уход среди ночи… Как он станет обороняться? Станет ли? А что, если сегодняшний приступ и самого его поколебал; если он и сбежал, желая побыть с собой наедине и обдумать дальнейшую свою судьбу? Если прямо сейчас он это решает: «Пусть меня лечат как хотят, упекают куда угодно, а главное, пусть я окажусь подальше от… от…»

— Он нормален. — Слова опять сорвались с губ сами, но К. в них не колебался. Лишь на секунду он представил, как едко расхохотался бы пристыдивший его безумец-дознаватель, как заявил бы: «Быстро вы-с переобуваетесь». — Ему не нужна больница; не нужно лечение, даже самое гуманное; ему…

Ему поставил «диагноз» тот самый второй призрак, хоть медиком не был. Поставил, улыбаясь и помахивая ножом, поставил медовым голосом, сказал что-то такое простое, но мерзейшее. Пробрало от этого до самых костей, а теперь вот никак не вспоминалось, может, как раз от затаенного страха? Или из-за того, как не хотелось тогда принимать слова на свой счет, как и всю безумную речь, хотя настаивали именно на том… К. открыл глаза, покоряясь: слова маячили в уголке сознания, но смысл-рулетка — губительный, спасительный? — лишь начинал обрисовываться. Призрак ждал, слегка подавшись вперед; взволнованный вид его словно говорил: «Продолжайте!»

— Он должен вернуться и остановить ее! — выпалил К. Плана не складывалось, он и сам понимал, что говорит пустое. Он подступил к призраку, взял его за рукав, внимательнее заглянул в лицо. — Что, если прямо сейчас я его отыщу? Или… — Мысль показалась лучше; К. вспомнил, что в собственном кабинете часы еще не подобрались и к полуночи. — Просто приду к ней? Попробую отыскать слова; объясню, что лечебница не выход? — Призрак слушал, но отчего-то мрачнел. — А потом и Андрей вернется; я поговорю и с ним более предметно, попробую самого его навести на некоторые догадки; благо, ваш предшественник вручил мне большой клубок мотивов вне сладострастия…

— Догадки, — одними губами повторил призрак с необъяснимой брезгливостью, и огонек в его ладонях тоже покривился. — Навести на догадки…

— А вы чего хотите? — тут же вспылил К., прочтя в словах упрек. Вспомнилось, как его трясли за рубашку и торопили; мелькнула снисходительная мысль: «Мертвый, а будто мальчишка…». — Чего? Чтобы я вывалил факты все разом? Я не сомневаюсь в них, да, они даже почти на поверхности, но сами подумайте. Я боюсь бурных реакций, боюсь его потрясти, боюсь…

Он обернулся. Графиня укладывала письмо в конверт, медленно, будто в полусне, и запечатывала. Плечи ее перестали трястись; на лице, отражавшемся в зеркале, не было и следа слез. Там застыло гнетущее, не свойственное ей решительно-осоловелое выражение — выражение человека, которого долго-долго ловили в силок и наконец поймали, убедив вдобавок, что там ему будет лучше. Если Андрей или кто-либо еще придет к ней в подобную минуту и назовет имя Василиска, решимость ее, скорее всего, лишь усугубится; все тревоги окрепнут. Слишком графиня устала, слишком стиснули ее путы привычной реальности, где сын на грани безумия, а брат — мудрейший друг и благодетель. Реальности черной, но хотя бы надежной, давней, не шатающейся на ветру.

— Я ничего не хочу, — отчеканил призрак и, едва К. повернулся опять к нему, прибавил: — Вот только домой он не вернется.

— Что? — К. отступил на полшага, машинально завертел головой, точно в поисках ответа. Казалось, он ослышался. — Куда он отбыл, зачем, или, может… — Тут он похолодел, бросился к двери. — Может, граф…

Может, граф в конце концов потерял терпение, усомнился в их с Lize плане, перешагнул через любовь к сестре и что-то сделал с Андреем? Может, отправился следом неизвестно куда, раз гости уже в определенной кондиции и им все равно, кто их занимает? А может, D. вовсе и не уходил, а лежит в саду, например, оглушенный или просто лишившийся чувств, и замерзает? Мрачный вид призрака словно подсказывал: тепло, один из этих исходов верен. Вне себя, К. ринулся к двери из будуара.

— Стойте! — властно раздалось за спиной; на миг даже показалось, что вернулся старик в алом. Но когда К. обернулся, на него глядели все те же ясные серые глаза, беззлобно и просительно. — Остановитесь и еще раз скажите мне то, что сказали, и то, во что верите более всего прямо сейчас.

Взгляд был пронизывающим. А вот руки подрагивали — нервно ли, сердито?

— Он нормален, — отчетливо произнес К., легко угадав, чего от него ждут. — И я ему помогу. Готов прямо сейчас, как угодно, любой ценой…

— Любой…

Призрак слабо улыбнулся, склонил голову — и схлопнул огонек в ладонях. Свет опять померк, будто с огоньком этим погасли и ночники. Растаяло во мраке лицо графини, исчезли запахи жасмина и апельсина. К. застыл, напряженно вслушиваясь.

— Будьте храбрым, — повторил призрак недавнее напутствие. — И осторожным.

Никакого полета, нырка в кровавое море или безумного путешествия через ползущие стены не случилось. На одну лишь секунду мрак то ли вокруг, то ли в голове расцветился тысячами золотых нитей — а потом в лицо ударил ветер. К. не почувствовал его холода, только сами дуновения, пронизывающие и похожие на пощечины. Они быстро заставили собраться, открыть глаза. Вокруг стояла полная тишина, в которой лишь что-то поскрипывало под ногами.

Мрак развеялся, но не до конца — теперь они с призраком были на ночной улице. Лазуритовое беззвездное небо сыпало слабой метелью; К. видел кружение снежинок, но не ощущал их на лице — и первое время вообще не мог понять, где находится. Потом сквозь глухое шуршание пробился еще звук — плеск волн. Стоило повернуться, и взгляду открылась цепочка желтоватых пятен, расположенных на равном, довольно большом расстоянии. Фонари. Высокая лысоватая роща кованых фонарей вдоль набережной. К. прищурился. По левую руку тянулся сутулый силуэт заснеженного моста, весь в цветных гирляндах «свеч Яблочкова», а по правую маячила бледная, точно вырезанная из слоновой кости Софийская колокольня с серебристым крестом. Значит, Кремлевская. Точно, и освещение ведь электрическое, модное… К. моргнул. Броские, буквально всех радужных оттенков гирлянды приветливо подмигнули ему, но стало лишь тревожнее. Ясно ведь: не здесь он должен сейчас быть. Место его — в Совином доме, где пишется приговор.

В ладонях призрака все так же трепетал рыжеватый свечной огонек. Он стал чуть меньше, зато ярче — и все так же озирался, словно живой; завистливо косился то на пестрые пригоршни крохотных лампочек над рекой, то в сторону долгоногих, обосновавшихся на ажурных металлических столбах собратьев.

— Зачем он? — решился спросить К. Предшественники этого призрака ведь ничего с собой не приносили, кроме цепей.

— Скоро поймете, — туманно ответил юноша. — Надеюсь…

К. сразу захотелось заявить, что он не любит, нет, просто не выносит подобные экивоки. «Скоро узнаете», «Потом покажу», «Пока не могу сказать…» — к чему, ну к чему это пустое интересничание, дешевые попытки забросить крючок в мозги собеседников? По опыту К., так делали либо маленькие дети, готовые раздуть слона из любого своего секрета, либо суеверы, одержимые страхом что-то сглазить, либо те любители внимания, чьи тайны не были особо притягательны, а щеки надуть хотелось. Простой способ набить себе цену, оттягивая момент, когда раскроется вся твоя заурядность… То ли дело преступники. Они, оказавшись под сапогом, об интересничании обычно забывали, выдавали все как есть, надеясь на снисхождение. С упрямыми же разговор был другой.

Но ни возмутиться, ни настоять на немедленном ответе, ни отпустить остроту К. не успел. Снова пробежав задумчивым взглядом по фонарям и пространству меж ними, он увидел у самого моста худую, высокую фигуру. Волосы и плечи все были в снегу: похоже, человек давно стоял здесь, наполовину скрытый тенью. Опирался на ограду, задумчиво куда-то глядел — на светлые ли доходные дома и особняки, на более тусклые, чем здешние, фонари Софийки, а может, на пеструю от бликов воду, так и не успевшую в этом году замерзнуть из-за постоянных погодных капризов? Узнавание подстегнуло страх. К. быстро сделал несколько шагов вперед; человек ступил немного вбок и окончательно вышел из тени. Да, это был Андрей, растрепанный, бледный и в распахнутой крылатке, под которой пестрел цыганский фрак. D. не дрожал, спина оставалась прямой, на снегу за ним почти не виднелось следов — такая легкая поступь. Он снова оперся на завитки ограды, куда-то рассеянно посмотрел. К. поспешил к нему. На призрака он почти не оборачивался, но чувствовал: тот движется за плечом, вместе с любопытным огоньком.

К. надеялся что-нибудь услышать. У зеркала Андрей ведь говорил с собой, повторял слова, которые были для него явно заветными, — а потом шептал о пугающем. «Пусть будет там… пусть там не будет». К. и так догадывался о смысле обрывочных фраз, а после письма графини уверился в своей правоте окончательно. Но тот, кого пытались отвадить — или позвать? — был дома, молился и кидал ножи в красном углу.

Сейчас Андрей молчал. Тоже встав у ограды, шагах в шести от него, К. увидел стеклянный взгляд, привычно сжатые губы, постукивающие по металлу пальцы с нестриженными ногтями. В вереницу негромких ночных звуков вплелся новый — тонкий звон золотых серег, на которые никогда не случалось обращать пристального внимания. Казалось, Андрей меняет их на каждом балу, с той же частотой, с какой прочие экстравагантные детали нарядов… но сейчас в памяти щелкнуло: К. осознал, что видел эти простые кольца с маленькими бубенцами по центру регулярно, например в день вернисажа. Не тот ли цыганский оберег? Неважно он, похоже, справляется с тем, на что зашептан, заговорен, — или как расплескивает ворожбу фараоново племя? Андрей выглядел израненным — иные слова не подходили. Израненным не снаружи, а внутри. К. все больше склонялся к тому, что и здесь прав: юноша думает о своей судьбе. Возможно, чувствует, что ему все сложнее справляться с собой же; возможно, тщетно в который раз нащупывает истинную первопричину; возможно, по-своему — не зажигая свечу — ищет помощи у святого Сочельника. Все отчаяннее хотелось сделать то, что случайно получилось в странствии с чиновником, — воплотиться. Предстать рядом, положить руку на плечо и сказать… Да что сказать? Ничего, кроме все того же простого: «Вы нормальны, клянусь, нормальны», — на ум не приходило. И не тот он человек, в устах которого эти слова стали бы для Андрея спасительными или хотя бы весомыми. Но рука сама потянулась навстречу, дрогнула в воздухе, сердце сдавило немое «Простите».

— Хватит, — отчетливо и уверенно сказал вдруг D.

Он все так же глядел вдаль, но К. замер, как недавно, когда громыхнуло свирепое «Кто здесь?».

K. обернулся — призрак маячил поодаль; не менял статичной отстраненной позы. Более того, уткнул взгляд в огонек на ладонях, точно не желая смотреть на юношу, замершего задумчиво над рекой. «Сколько сейчас времени; не может ли он увидеть меня?» — хотел было спросить на всякий случай К., но не успел.

— Хватит, — повторил Андрей, вынул что-то из кармана и бросил в воду.

К. увидел лишь, как блеснуло серебро и вроде бы что-то светлое, цветное. Скорее шагнул навстречу, снова протянул руку — но приблизиться не успел.

— Прости, — шепнул D., подняв голову к кружащимся снежинкам. — Не могу. — Горячее облако пара заставило несколько из них растаять. — Не держи.

Это не был прыжок — точно не та дань картинной или пьяной печали, какую вечно пресекали московские городовые в здешних местах. Ни раскинутых рук, ни тени промедления, ни взгляда по сторонам — Андрей просто перекрестился, почти незаметно перемахнул оградку и, шагнув вперед, упал в речную воду. Он исчез в мутных волнах, словно капля краски, которую просто стерла невидимая рука; они едва дрогнули. Все вместе не заняло и четырех секунд.

Сомкнулась тишина.

Даже постарайся К., он не помешал бы: D. оказался на краю с той же поистине воровской ловкостью, с какой в детстве добрался до окна учителя для последнего прощания. Когда К. подскочил к месту, где юноша только что стоял, перевесился вниз и закричал: «АНДРЕЙ!», даже вода уже совсем утихла — только сонно ворчала, толкалась в баюкающий ее камень, выплескиваясь иногда на ступеньки дальних спусков. Тот, кто сиганул в нее, был без груза на шее, но не нуждался в нем.

К. лихорадочно обернулся — призрак был уже рядом, но не выказывал ни тени волнения. Бледный, печальный, прижимающий огонек к груди, он сказал лишь:

— Не бойтесь. Этого еще не…

«…не произошло», — наверняка хотел закончить он, но К. будто не слышал.

— Андрей, Андрей! — снова позвал он, перевесившись через ограду сильнее, и, как ему показалось, над водой все же мелькнуло смуглое запястье, на глазах обратилось вдруг в голые белые кости. Утонуло спустя еще мгновение.

— Морок будущего, — все так же ровно пояснил призрак. — Не глядите туда…

Но К. упрямо глядел, шатаясь от возвращающейся боли в груди, от тошноты. Колючий, похожий скорее все на те же толченые кости воздух горчил, жегся. К. еще раз попытался глотнуть его — и все «свечи Яблочкова» вдруг расплылись, а затем померкли; реальность дрогнула, начала зыбиться, чернеть и пульсировать. «Не произошло»? «Морок»? Но вот же, вот! И ветер стал ощущаться иначе, и ладони, впившиеся накрепко в металл, пронзила ледяная боль. В голове затикало. Часы? Не в кабинете ли?

— Сколько сейчас времени, сколько? — забормотал К., словно в бреду, и, не дождавшись ответа, снова завопил в темноту: — АНДРЕЙ!

Он понимал, что кричит впустую, но не мог замолчать. Вода была черной и гладкой, рокотала, словно тихонько над ним посмеиваясь или передразнивая. Кости лежали на дне.

— Он не услышит вас! — призрак повысил голос, подошел вплотную. Огонек плясал теперь над одной его рукой; вторая сжала плечо К. и настойчиво потянула назад. — И не слышал бы, даже будь вы во плоти.

— Какого черта? — Ответ, впрочем, был очевиден. И он прозвучал, тускло и зло, выбивая из-под ног последние опоры:

— Он все решил, он не даст спасти себя, потому что…

«Потому что он не может жить с твоим обманом. Ужаленный. Пустой».

— Я не позволю! — выпалил К., оттолкнул призрака и быстро перескочил оградку. Шатнулся. Высоко… и не рассчитаешь прыжок в этой темноте. Ну и плевать. Нужно падать туда, где еще дрожат на волнах радужные блики. Нужно падать туда, где…

— Нет! — Юноша дернулся к нему, вцепился в жилет, сбивчиво заговорил: — Нужно иначе, пока не поздно; мы для того и здесь, чтобы вы… — Он потерял равновесие от очередной попытки К. вырваться, но не пустил. — Иван! Поверьте мне! Я не хочу гибели ни ему, ни вам; я вижу, вы не принимаете меня всерьез, а зря, ведь я…

— ОСТАВЬТЕ! — рявкнул К.: звучание имени на чужих губах сильнее обдало его холодом, опять бросило мыслями в прошлое. — Я не желаю воспринимать вас никак; раз вы бездействуете, вы не нужны мне вовсе, никто не нужен! — Глаза призрака блеснули обидой, но он ничего не сказал. — Этого не случится никогда, и в будущем тоже!

— Но ведь оно еще… — залепетал было дух.

— Я натворил достаточно, и с меня тоже хватит; если не удастся — что ж, утоплюсь с ним! — отрезал К. и опять глянул вниз, преодолевая предательскую дрожь.

…Пока еще есть ведь другой шанс — найти его в воде, не веря морокам. Река ленива и не слишком глубока; К. отлично плавает и несколько раз даже нырял под лед за неосторожно заигравшимися детьми, вылавливал их и выбирался. Что же он стоит? Что ему, да еще бесплотному, будет стоить эта попытка? Не сделать ее вовсе куда хуже, чем провалить; часы в голове все тикали, бормотали, торопили, а огоньки гасли…

— Вернитесь, образумь…

Его опять потянули назад, но он наконец вывернулся, чуть крутанулся и особенно сильно толкнул призрака. Тот споткнулся, отпрянул на пару шагов, мотая головой, — но тут же пришел в себя, упрямо дернулся вперед. Подскочил, попытался ухватить К. за галстук, обеими руками сразу — и все-таки не успел. Поймал пальцами только воздух… и остолбенел с перекошенным лицом. Сдавленно крикнул:

— Не дайте ему упасть! Не дайте, нет!

В первый миг К. не понял его; решил, что речь об Андрее и что в голове юного духа от испуга спутались прошлое и будущее. Как не дать, если уже утонул; как, если только и остается — попытаться выволочь живого или кости… Впрочем, не понимал К. меньше секунды. Балансирующее тело потеряло равновесие, ноги — опору. Призрак, фонари и небо начали удаляться — К. спиной вперед полетел в реку. И с ним падал оранжевый огонек.

Он. Это за него боялся призрак, чье бледное лицо маячило наверху еще полсекунды, а потом скрылось за черной толщей. Радужные блики померкли окончательно.

Этому К. выучился за десять лет безоговорочно; порой это даже шло ему во вред: всегда слушать тех, кого внутренний голос, самая суть полицейского чутья мнит выше — по званию ли, по знаниям, по опыту или по качествам. Призрак был не прав, К. признал его таковым почти сразу, еще до того, как бледная рука излечила боль меж ребер. К. воспринимал его всерьез — не понимал, не мог подчиниться безоговорочно, не вынес того, чему дозволили просто случиться, — но все же воспринимал и догадывался, что прямо сейчас произошло дурное. Что?.. Попытаться это предположить помешали колкая тяжесть в легких, и стрельба в ушах, и давящая ледяная масса, и понимание: для бесплотного существа слишком ему скверно в будущей Москве-реке. Но одному не помешало даже оглушительное мучение — еще погружаясь, вытянуть руки вверх, свести ладони подобием ковша, поймать падающий чуть медленнее огонек и, насколько возможно, укрыть от воды.

Он не представлял, помогло это или нет, потому что понятия не имел, какая беда иначе случится. Призрак умрет — при условии, что существа эти тоже смертны по-своему? Или погибнет он, К., — не поэтому ли вода душит его, что потерялся огонек и спáла некая защита? Или все чудовищнее? Например, К. вместе со спутником обречен будет блуждать в будущем вечно; или не в будущем, а именно в этом моменте самоубийства, который станет повторяться раз за разом? «Оступитесь — не вернетесь». Страшно… и бесповоротно. Раз за разом видеть, раз за разом не успевать, раз за разом падать и…

Мысли проносились одна за другой и, тая, отпечатывались бешеными черными спиралями в рассудке. К. все глубже уходил ко дну; широко раскрытыми глазами озирал пустоту в тщетной надежде увидеть Андрея, но не видел ничего. Сознание угасало, как за него ни цепляйся. И только руки все еще сжимались до лихорадочной боли, а между ними было тепло.

«Этот мальчик не должен умереть, — рванулась из последних сил очередная мысль. — Оба мальчика, если в том есть моя вина…»

Ни Андрей, ни призрак.

Тепло меж ладоней обратилось вдруг в жар и начало разливаться по жилам. К. сильнее стиснул ладони, прижал к груди, сгорбился, подтянул к животу колени — и вспомнил скрюченную осу на дне коньячной стопки. Криво усмехнулся, в очередной раз подумал, что получает ровно то, что заслужил, — и свет в рассудке окончательно померк. Впрочем, ненадолго: уже секунд через десять расплавленно-ледяной агонии свет этот снова затеплился, разгорелся и наконец стал невыносимым, до красноты перед веками. Заполнил все и вся.

И, точно чьи-то сильные руки, выдернул К. из воды.

То, чего не видят

Утро было в разгаре — улыбчивое, бело-голубое. Москва просыпалась, не слишком охотно, но быстро: по улице спешил бряцающий колокольчиками экипаж; пекарь открывал лавку, чтобы допродать голодным остатки вчерашних пирогов; красноносые мальчишки бежали за стаей собак, свистя и смеясь. На верхних этажах с разнеженным скрипом открывались ставни. Над некоторыми крышами вился дымок. Ослепительное солнце, уподобившись все тем же мальчишкам, перебегало от окна к окну, от витрины к витрине, от одной кучки свежего снега к другой и везде оставляло искристые следы. Оно радовалось и явно не понимало, насколько сейчас неуместно.

К. сидел в сугробе, сухой, но с гудящей головой — и без призрака. Ни следа последнего не наблюдалось ни рядом, ни через мостовую, ни за ближней темной витриной, забитой то ли большими книжками, то ли маленькими подушками. К. огляделся еще раз, еще и еще. Пухлая купчиха, за руку тащившая куда-то девочку в нарядном пуховом платке — возможно, в ближайшую церковь, — сопя, прошла сквозь него; малышка просеменила следом в богато расшитых сапожках. Ни та, ни другая не замерли, не обернулись, не перекрестились. Очевидно: К. оставался бесплотным.

— Призрак? — позвал он, запоздало осознав, как все-таки это досадно и неудобно, что мистические спутники его, ни один, не представились. Полицейские вот называют имя, чин и звание всегда, так положено, а не назовешься — могут и пожаловаться или отказаться с тобой говорить. — Призрак! — повторил он громче, стряхивая в раздражении эти мысли. Рациональный склад, будь он неладен… все-то нужно подвести под протокол.

Юный монах не появлялся; сколько К. ни вглядывался в мелькающих вокруг людей — не находил никого даже отдаленно похожего. И если поначалу это только сбивало с толку, то теперь, с каждым новым бесполезным зовом и поворотом головы, начинало нешуточно пугать. Даже будь К. ребенком и потеряй в рыночной толчее мать, все было бы менее скверно: обратился бы к городовому, вспомнил бы адрес. Но он заблудился, будучи пусть взрослым, зато абсолютно невидимым, и вдобавок, похоже, в чем-то, чего еще не случилось. Это и есть наказание? За то, что разозлился, ослушался и утопил заветный огонек? Огонек!

К. перевел взгляд вниз — и с некоторым облегчением увидел злосчастного своего приятеля. Рыжий язычок тоже словно бы сидел в снегу — с самым печальным видом, еле-еле теплясь и даже не пытаясь высмотреть кого-нибудь, кто бы его выручил. К. вздохнул. Спустил ладонь — и огонек тут же обрадованно прыгнул туда сам. Какая все-таки дикость, какой… гротеск. Выгуливать свечное пламя, а потом радоваться ему, словно верному щенку. Но К. правда обрадовался, от сердца слегка отлегло. Почему-то он уверился, что вдвоем они не пропадут. Может, призрак их найдет. Может, уже ищет.

К. осмотрелся вдумчивее — и только теперь понял, где оказался. Это же Петровка, вон розоватая монастырская колокольня, наверняка к ней и спешила купчиха. Если пойти туда же и дальше, получится выйти к реке. Не просто к реке — к мосту, к Кремлевской набережной. Туда, где К. с духом и потеряли друг друга. Туда, где…

Второе воспоминание — о том, из-за чего они друг друга потеряли, — обдало ознобом и опять сдавило грудь. На набережной сейчас должно быть немало полиции; возможно, даже R. там — ведь должны же выловить тело, если, конечно, оно…

К. зажмурился, прижал руку с огоньком ближе к сердцу, вторую стиснул в кулак и попытался дышать ровнее. Даже в мыслях произнести это — «если, конечно, оно всплыло» — оказалось невыносимо, тем более представить вздутый от воды, обмороженный труп Андрея — такого яркого, хрупкого и живого еще недавно, но так просто и без малейшего колебания расставшегося с жизнью… К. начал медленно раскачиваться, понимая, что паника возвращается. Призрака он теперь звал про себя, по имени, которое мог лишь предположить и которому не имел ни единого доказательства, кроме, говоря казенным языком, общих внешних данных… Но призрак не отзывался, не появлялся. Оставалось только встать и пойти к реке: вдруг он там?

Что-то стукнуло — наверное, открылась поблизости дверь. Заскрипели по снегу тяжелые шаги; сочный бас приторно прогудел, глотая окончания:

— Добр вам дня, васссият!

К. открыл глаза и замер, сдавил в руке огонек, отозвавшийся возмущенным жжением: из мясной лавки через два дома вышел граф. В руках он с самым деловым и довольным видом нес увесистого ощипанного гуся. Мясник — детина в клочьях неряшливой рыжеватой бороды — высовывал из-за двери красноватое лицо, наблюдая за ранним покупателем с благожелательным любопытством. Гадал, наверное, кому и по какому поводу статный, моложавый барин в лисьей шубе предназначил такое сокровище, да и с чего пришел за ним сам, а не прислал прислугу. К. это тоже было интересно. Как ни сказались растерянность, страх и горе на его способности соображать, он сразу же вспомнил едкие слова Lize, после которых ее ударили.

«Куда как интереснее то, что вы у мясника с Петровки заказали на завтрашнее утро и куда вы…»

…это понесете?

Граф, отойдя шагов на пять, махнул мяснику рукой, остановился и блаженно подставил лицо солнцу. Он нисколько не считал зазорным вот так демонстрировать всем вокруг бодрое настроение; он и бровью не поводил, хотя кое-кто таращился на него с явным неодобрением. Нет, граф был весь в мыслях. В хороших мыслях, никак не связанных с тем, что племянник не вернулся домой. Хотя это не так чтобы удивляло — домашние видели не один побег Андрея и знали, что отсутствовать он может целый день и даже больше. Вполне вероятно, и граф, и даже графиня полагали, что D. с кем-нибудь проводит время — с теми же L. он в последние месяцы сошелся ближе; стал немного приятельствовать и с другими товарищами по живописному ремеслу, видимо, перебарывая замкнутость. Семья хватится его по-настоящему лишь к обеду, а то и к ужину. Или когда прибежит в Совиный дом взмыленный, испуганный, не знающий, как сообщить дурную весть, городовой.

К. нетвердо поднялся и посмотрел на огонек в ладони. Тот то ли отогрелся, то ли до чего-то додумался — хохолком тянулся теперь в сторону графа, точно требуя: «Пойдем, пойдем!» К. сомневался. Граф все стоял, наслаждаясь утренними лучами; в длинной шубе, высокой шапке и с жирным гусем в обнимку смотрелся он фарсово, совершенно безобидно. Какой-нибудь, например, уличный оборванец по первому взгляду решит: «Добрый какой барин, поди, не обделит гривенником, если поздравить с Рождеством». Добрый барин… замутило, свело нутро, скрипнули зубы.

Куда же добрый барин собрался? К. опять посмотрел на огонек — и, легонько кивнув, запустил его в жилетный карман, где обычно носил платок. Огонек тут же стал печь поверх ребер, но совсем слегка; ткань не задымилась. Смирный, значит. Граф пошел вперед — и К., решившись окончательно, двинулся по пятам.

Он бездумно соблюдал все, чему учился и учил юных сыщиков: не особо приближался, в основном старался, чтоб между ним и графом шел кто-нибудь еще, сразу присматривал места, где можно укрыться. Много вертел головой и задерживался у витрин, прикидываясь, что ничего конкретного его не интересует; считал ворон — и продолжил двигаться именно так, даже запоздало осознав, что в случае чего ни одна уловка бы не помогла: граф знает его в лицо. Без гримирования и костюмирования, под которые в Сущевской части отводилась целая комната с тремя большими гардеробами, — грош цена была бы этой слежке. Но с невидимки-то спрос невелик.

Променад вышел долгим и витиеватым: вскоре граф свернул на нарядный Кузнецкий, потом быстро перескочил на Неглинный, спавший мертвым барским сном. Пересек вонючую Лубянку, отмахнувшись от десятка услужливых извозчиков; профланировал по Мясницкой, где тянуло ладаном сразу из нескольких церквей; вильнул в Златоустинский переулок, с обеих сторон которого глянули ажурные доходные дома, — и вот уже быстрее зашагал по Большому Староглинищевскому, чьи постройки словно ежились и старались казаться попроще.

К. неотступно следовал за графом. Прохожих становилось все меньше; вид их — все опасливее, и что-то тяжелое, зыбкое — уже не полицейское чутье, а полицейское же знание местности — все громче нашептывало вероятный конечный пункт прогулки.

«Хитровка. Хитровка. Хитровка!»

Переулок вильнул, в окнах снова весело заиграло солнце. Граф нигде не останавливался — а в поведении его, в самой поступи сквозило все больше нетерпения. Он что-то засвистел, потом замурлыкал и еще прибавил шагу; К. — тоже. Начался легкий спуск, улица завихляла сильнее, махнула прощально колончатым портиком Опекунского совета — и вот уже поспешила в сторону, графа явно не интересовавшую. Здание совета он обогнул и свернул налево, решительно и бесстрашно. Оставалось немного. И наконец, словно по хлопку, благодушная сонливость отмечаемых в уюте праздников сменилась беспокойным смрадом — туманным, пропитым и визгливым.

Хитровку особо ненавидели те полицейские, кому не посчастливилось быть с этой частью Москвы повязанными — с покладистой Яузой и ее зелеными окрестностями, с благонравным Покровским бульваром и бойкой торговой Солянкой, с барочно-классицистическими переулками, где в особняках жили люди исключительно интеллигентные и благородные… Все это, призванное обречь здешних сыщиков на беспросветную рабочую скуку, перечеркивало одно место, одно грязное пятно. Оно даже не расширялось, просто существовало, но и в скромном своем размере — а может, как раз из-за него — ухитрялось лишать всех сна и отдыха.

Когда-то безобидная и благоустроенная, Хитровка переменилась после крестьянской реформы: сюда постепенно стеклись неприкаянные, заблудившиеся, голодные и беспризорные. Честные деревенские трудяги искали на местном рынке заработок; воры и проститутки — тоже. И хотя власти выстроили здесь даже «биржу» — железный навес, где теперь традиционно проходил наем, — неумолимо плодились те, кто в подрядчиках не нуждался. Площадь из заурядного места торга превратилась в грязное гнездовище: обросла копеечными трактирами и ночлежками; появился особый торговый ряд — где засаленные тетки, жаболицые и раздутые, продавали сомнительную пищу тем, кто в трактирах не жировал. Площадь расцвела новыми ароматами: прогорклого масла, подгнивших овощей, лежалой рыбы и плохо промытой, кое-как отваренной требухи. В ветреные дни запахи разлетались далеко: насмешливо сопели в приоткрытые окна дворянских домов, щекотали носы священникам, спешащим в окрестные церкви… Но смрад не был и половиной местной беды, да даже и не четвертью.

Купить и продать на Хитровском рынке можно было что угодно. Запонки-звезды прадеда и краденую енотовую муфту, свежий каравай-сердце и собаку-поводыря, треснутое зеркало из «лучших домов», чудодейственную шампунь для спасения от лысины, мешок куриных перьев, потемневшую икону, девочку или мальчика лет десяти, младенчика — хотя у попрошаек такое добро скоро портится. На Хитровку приходили и прибарахлиться, и удовлетворить любое из низменных желаний; найти и простого работягу для починки крыши, и ловкача для хищения деликатного письма. Глупые писатели шли сюда за вдохновением, и не все уходили целыми, умные газетчики и сыщики Эфенбаха — за сведениями, и им, конечно, везло больше. Но большинство приходило спрятаться и вольготно пожить в особом мире, темном до последнего кирпича. В потемках не отыщет полиция — и пытаться не сильно будет, — по крайней мере не всякая.

К ведению R. Хитровка тоже относилась, и от него К. знал: местным чинам она знатно портит кривые. Если кого здесь убьют, а обитатели тебя не боятся и не уважают — или прикормленный протеже полицмейстера не велел им помогать, — пиши пропало, концов не найдешь. Все здесь за всех, а что происходит, то и дозволено.

Сегодня площадь пусть и галдела, но в этом чувствовалась безобидная сонливость. Видно было, что вчера хорошо отметили; мало кто шнырял с вороватыми ужимками; «не местных» почти не попадалось. Люди в основном слонялись и разговаривали; кто-то обыденным образом обнимался, поздравлял друг друга, вручал скромные свертки или выпивал за праздник, закусывая ливером и горбушками. Чумазая, вшивая, но дружелюбная, Хитровка не вызвала у К. такой бури отвращения, с какой он приходил сюда прежде: будучи еще Осой и нуждаясь в ушах или глазах и будучи уже сыскным надзирателем — разобраться в сложных связях очередного убийцы. Обычное порождение времени, бурного и обиженного. Дно, диккенсовский Лондон: тут вполне прижились бы Фейджин и кто-нибудь из его очаровательных плутишек.

Огонек в кармане вдруг заерзал. К. хлопнул по нему ладонью.

Граф лениво шел вдоль площади, не виляя в торговые ряды. Его и гуся провожали взглядами, но без особого удивления; казалось, его тут тоже знают и вполне себе уважают… могло так быть? Да, вот с ним расшаркались, вот еще и еще…

К. больше не отставал, держался буквально за плечом. Хорошо знал: в здешних стенах много тайных ходов в подвалы и секретные нумера, некоторые и от кладки не отличишь, пока не разверзнутся. Скользнет туда человек — и мигом затеряется в ветвистых лестничных потемках, среди крыс и картежников, развратников и слепцов, полуголых портняжек, перешивающих краденые наряды, и сумасшедших гадателей, шепчущихся с Сатаной. Но совсем тайная часть Хитровки графа явно не интересовала. Довольно быстро К. догадался, куда он идет.

Ночлежными были почти все дома, окаймлявшие площадь, но меж собой они различались. Ютилось там, страшно представить, под десять тысяч человек: кто в подземельях, куда и здешние-то редко суются; кто на нарах в больших, но голых комнатах; кто во вполне приличных каморках, где хозяева и накормят, и обстирают. Но главным различием меж ночлежками был не комфорт, а занятия обитателей. Одни дома — или этажи — облюбовали воры и картежники-виртуозы; другие прибрали коты со своими дамами; третьи, самые темные, служили убежищами для каторжников и местами тайных партийных сборищ; в четвертых ютились бродяги, попрошайки и всевозможная пугливая шпана. Были и «места приличные» — там жили бедняки, ничем преступным не промышлявшие. Среди них кто только не попадался, от учителей до дворян и офицеров, с единственной поправкой: все по тем или иным причинам бывшие. В основном, впрочем, «приличными» были рукодельники и купчики, которым в свое время где-то не повезло. Такие обломки жизни, слабо вписывающиеся в мирок площади, ютились в Бунинском доме, названном по имени хозяина.

Даже вход туда был особый — из укромного переулка. Сам домик, двухэтажный, чистенький, в греческом стиле, успел в лучшие времена побыть усадьбой — об этом напоминали потускневшая ограда и широкие ворота, в которые, впрочем, вряд ли за последние лет двадцать въехала хоть одна карета. Даже чахлые деревца уцелели. Несколько из них ярко алели рябиновыми ягодами.

Граф приосанился, на крыльцо взлетел резво, словно мальчишка, — когда К. поравнялся с ним, дверь уже открылась. В доме, насколько К. знал, было много жильцов, у каждого своя комната или две-три. Светловолосая незнакомка примерно возраста графини, кутающаяся в серый шерстяной платок, скорее всего, увидела гостя еще из своего окна и выскочила встретить.

— С Рождеством Христовым вас, сударыня, — пропел граф и склонился расцеловать ее в увядшие щеки: женщина была высокая, но он возвышался и над ней.

Она улыбнулась, но не ответила; улыбка была какая-то хлипкая. Тонкие губы заметно тряслись; женщина сжимала их в нитку и одновременно пыталась растянуть пошире. Глаза же все время, пока ее лобызали, оставались стылыми и бездвижными; даже цвет их из-за этого казался К. неопределенным. Зеленые, серые? Словно заболоченные.

— Полиночка дома? — чуть отстранившись, уточнил граф. Запустил в карман руку, вынул небольшие жемчужные серьги-капельки. — Надеюсь, не перетрудилась вчера.

— Я не пустила ее… — блекло ответила женщина; К. впервые услышал ее нежный, но немного надтреснутый голос, слишком молодой для всех морщин и мешков на лице. — Страшно, разгульные все были… перебьемся пару дней чем есть.

— А вот и не перебьетесь, не перебьетесь! — хохотнул граф и с маху сунул ей в руки гуся. — Это вам! Лично велел лучших мне на утро оставить, чтоб выбрать. Красавец, а? Знаете, люблю его набитым кашей и с яблоками под кожей. Яблоки же, хоть моченые, у вас есть? Впрочем, не мне вам указывать: не мне же есть…

Если он полагал, что его из вежливости пригласят за стол, то этого не случилось. Женщина лишь опять попыталась изобразить улыбку, пару раз кивнула, а гуся прижала к себе, точно младенца.

— Славный какой… — сказала она. — Спасибо вам.

Граф задетым не выглядел; становилось все яснее: не ради обеда он пришел в этот дом. Кинув задумчивый взгляд в коридор, он передал женщине серьги — вернее, положил в карман длинной, местами закопченной малиновой юбки. Важно пояснил:

— Полиночке моей милой. Полиночке великолепной!

— Хотите видеть ее? — едва прошелестев благодарность, спросила женщина со странной, беспокойной надеждой, выделив последнее слово.

Граф энергично покачал головой:

— Нет, нет, не до бесед сегодня. У меня не так много времени, сами понимаете, Рождество, домашние… но соскучился, больно уж соскучился!

— Пройдемте в любом случае, что ж я вас держу на крыльце… — Голос женщины упал.

Она повернулась и первой пошла прочь, чуть подергивая головой — то ли нервно, то ли болезненно. Пока она стояла, К. этого за ней не замечал. Теперь же казалось — перед ним разлаженный автомат, кукла с вечно дрожащей шейной пружинкой.

В здании не было холла — точнее, его превратили в три дополнительные комнатушки, кое-как разгородив подвешенной рогожей. Из одного закутка слышался храп, из другого — звон стопок, в третьем тоненько пищала дудочка.

К. вслед за графом прошел в длинный, слабо освещенный лампами коридор; двинулся мимо череды обветшалых дверей. Граф не осматривался: похоже, видел обстановку не раз. Он все пытался подхватить спутницу под руку, а она сжималась, оправдываясь: «Да что вы, я с печкой возилась, думала картошки последние испечь…» К. прислушивался к ее почти кликушеским интонациям — вот-вот заплачет? Было пока предельно непонятно: что за семья из матери и, вероятно, дочери, которую граф осыпает праздничными благодеяниями? Содержанка и прижитой ребенок? Давние друзья, или, может, кто-то из них — подающая надежды художница? К. забежал немного вперед и пригляделся. У женщины было красивое, но совершенно крестьянское крупноватое лицо, руки обветренные, натруженные — скорее всего, она принадлежала к местным поденщицам, за мелкие деньги моющим полы, стирающим, стряпающим и шьющим.

— Что, ангел спит? — мягко спросил тем временем граф.

— Нет, нет, я разбудила, сказала, что вы, может, зайдете, — отозвалась женщина и открыла перед ним одну из последних в коридоре дверей. — Голову, осторожно. Высокий вы… ушибались, помню.

— Ай, не тревожьтесь! — пропел он, но пригнулся. — Кто ушибается в чужих домах, тот сам дурак!

Они вошли. Помещение — одновременно и гостиная, и столовая, и чье-то спальное место — было обставлено ветхой мебелью разных тонов. Почти черный шкаф и светлый исцарапанный стол, три разномастных креслица с вытертой цветочной обивкой и три стула с обломками спинок. Обои в тюльпанах, бумажные, под потолком отходили и сворачивались в трубочки. Но не пыльно, аккуратно, на единственном небольшом окошке — чистейшие занавески, которые ничто не портило, кроме дыры в самой середине правой.

Тут, дальше, была еще дверь — явно оставшаяся от лучших времен, черного дерева, с вырезанными по периметру розами. Женщина подошла, приоткрыла ее, заглянула — и с кем-то заворковала все тем же звенящим голоском. К. не услышал слов, почему-то не решившись подойти ближе, — понял только, что речь вроде бы о гусе, да еще о чьих-то красивых волосах. Граф тем временем украдкой положил на стол большую плитку английского шоколада в золотой фольге и пару купюр.

— Нет Полинки. — Женщина прикрыла дверь. Развернулась с видом легкой досады, пошарила по юбке, отыскала погнутое кольцо с ключами и, сняв один, протянула графу. — Ускакала куда-то, как бы не пришла сейчас…

— Мы запремся, — с самым заговорщицким видом пообещал граф, подошел и поцеловал ей руку. — И шторки задернем. Ну а потом я инкогнито, через другую дверь…

— Ух, поймаю нахалку! — выдохнула женщина, но по секундному ее движению К. понял: думает она о другом и мучительно хочет вырваться.

— Не ругайте, не ругайте ее! — Граф разжал пальцы сам, шагнул к двери. Он широко улыбался, но мерцающий взгляд с каждым словом становился отстраненнее. — Это юность, она ищет приключений, а в ваших местах приключения более-менее спокойные возможны, только когда все спят.

Он взялся за ручку двери, начал было ее поворачивать. Женщина глядела долю секунды на его спину, а потом выпалила:

— Курсы так и не откроют? Лубянские? Хоть какие? Она так занимается…

Граф обернулся. К. знал его достаточно, чтобы заметить искру раздражения. Беседа ему надоедала; дверь — манила. Но ответил он терпеливо, натянув на лицо прежнее печальное всезнание вкупе с жалостью:

— Такова наша дремучая страна, сударыня, из пушки по воробьям: сначала пара дурех покушается на царей, а потом десятки чудеснейших девиц не могут образование получить. Но в фельдшерицы — это обязательно; есть у меня знакомство. Только бы повод найти; впрочем, думаю, он вот-вот будет — все удачнейше сходится…

Глаза женщины спросили: «Как скоро?», но вслух она этого не произнесла. Низко поклонилась, прошелестела: «Ждем-с очень, надеемся» — и кивнула на дверь: то ли приглашала войти, то ли умоляла скрыться скорее

с глаз.

Граф кивнул, вошел; быстро щелкнул ключ. Еще несколько секунд женщина смотрела на дверь, одной рукой прижимая к себе гуся, а костяшки другой остервенело кусая. Глаза еще сильнее остекленели: она определенно вслушивалась. К. попытался тоже, но или дверь была довольно глухая, или говорили за ней шепотом.

Женщина очнулась: быстро прибрала добро со стола и заперла в шкафу, развернулась и вышла обратно в коридор, все подергивая и подергивая головой. К. колебался. Его интересовал граф, только он, но на способность проникать в замочные скважины, коей временно наделил К. старик в алом, рассчитывать более не приходилось, да и скважина пусть имелась, но недостаточная даже для подглядывания. Как тогда понять, что здесь творится? Разве что…

В жилетном кармане опять запекло, и К. буквально почувствовал призыв огонька: «Уходи, уходи отсюда, все упустишь!». Раз обернувшись на дверь, необъяснимо гнетущую резной чернотой, он тоже выскользнул в коридор — и почти сразу женщина принялась запирать комнаты. Ключ — один из двух оставшихся на кольце — она повернула трижды, глаз все это время не открывала, точно душой отсутствовала или просто спала на ходу. Убрав ключи, она снова куда-то пошла. Голова дергалась все меньше, но другие странные движения — гуся она теперь словно баюкала — усугубляли тревогу К. Непонятная особа… не юродивая ли?

Она шла быстро и вскоре оказалась на прокопченной кухне, вероятно общей для всех бунинских жильцов. Было тихо, пусто; у печи на полу чернели жирные пятна копоти; дальше в углу валялись черепки разбитого горшка. Свет сюда почти не проникал, играя разве что на стенах с пыльно скалящейся утварью; всюду клубились тени, хотя это могли быть и разводы грязи. Нос щекотали слабые запахи щелочи, плесени и несвежего белья.

Женщина положила гуся на длинный дубовый стол, отошла, не церемонясь с юбкой, опустилась у печи на колени. Сдвинула заслонку и принялась кочергой ковырять золу.

К. не понимал, чего она хочет. Разворошить угли? Прикинуть, нужны ли еще дрова для запекания птицы? По движениям чудилось вовсе дикое: что она очень даже не против влезть в печь целиком и никогда не возвращаться на свет божий. Она еще и бормотала что-то: то ли молилась, то ли причитала — разобрать было невозможно. К. стоял у стола, глядел на ее ссутуленную спину и все гадал, кто она графу. Да, крестьянка по виду, но, может, связана с его покойной женой? Сестра? Компаньонка? Прислуга? И этот непонятный «ангел»… ангелом он ведь и звал жену, всякий раз, когда упоминал.

— Мама, мамочка! — зазвенел вдруг колокольчик за спиной. — Ты тут!

К. обернулся. Через кухонный порог только что перелетела девушка или девочка, точно не понять: растрепанные пшеничные косицы, мешковатый заячий тулупчик и серое платье с грубой красной вышивкой. На мать она походила разве что высоким ростом и нежно-кремовой кожей, в остальном была совсем другая — тонколицая, прямая, быстрая, как зверек, и с трогательно торчащими из-под волос крупноватыми ушками. И улыбка — какая настоящая была у нее улыбка, словно один-единственный солнечный зайчик все-таки пролез в кухню сквозь мутное окно. К. ничего не мог с собой поделать: не сводил с нее глаз, а думал почему-то о Нелли, с тоской и нежностью.

Румяная от холода, сверкающая ясными зелеными глазами, девушка потопталась немного в ожидании ответа, позвала мать еще раз и осеклась — увидела гуся. Приоткрыла яркий рот, не нашлась с восклицанием, но все же выдала то, как взволновала ее простая картина упитанной розовой тушки с акварельно-голубыми подкожными жилками: уставилась во все глаза, сглотнула. Выдохнула, снова разомкнула губы, но ничего спросить не успела.

— Полинка, где носило тебя? — Мать ее наконец выпрямилась и развернулась, пытаясь вытереть лицо. От небрежного движения по коже пролегли пять черных сажевых полос; брови сдвинулись. — Ветрогонка! — прозвучало, впрочем, нежнее нежного.

— Гуляла, Рождество же, дай ключики! — Полинка подошла, звонко чмокнула ее в грязную щеку. — Пойду погреюсь, хочу с книгами посидеть немного…

— Некогда тебе сидеть, профессорша, — все так же мягко возразила женщина и кивнула на гуся. — Это нам. Будем сейчас обед готовить, пока нет никого.

Полинка оглянулась и тоже — точно как мать — сдвинула тонкие бесцветные брови.

— Большо-ой… — протянула она задумчиво; румянец на щеках начал блекнуть, мочки ушей, наоборот, зарозовели сильнее. — Здорово как… Помогу, конечно!

Но вопреки словам, глаза померкли, да и улыбка приугасла. К. догадался: девушка ищет способ задать тревожащий ее вопрос. Казалось, поняла это и мать: насторожилась, подняла плечи, уставилась исподлобья. Наконец Полинка, не найдя, видимо, никаких дипломатичных изворотов, спросила просто:

— А откуда он? Мы же…

— Так, сначала нужно бы дров, Полинка, и в погреб за мочеными яблоками. — Ее точно не услышали, быстро перебили, теперь с самым строгим видом. — И, может, крупы отварим, нашпигуем его? Сытнее будет, можно каши с луком… — Мать помедлила. — А поговорим потом, ладно? Мало ли кто притащится, слюни распустит, звать придется.

Полинка шевелила губами, да и только. Отошла к гусю, стала его щупать, будто проверяя, настоящий ли. Взяла, даже понюхала, опять положила — и опустила голову.

— Ну чего ты? — проворчала мать, уперев кулаки в бока. — Славный, свежий…

Пальцы девушки вдруг задрожали, вцепились в правое крылышко, точно пытаясь его оторвать. Нежные мочки ушей цветом напоминали уже кусочки розового кварца. Злилась она? Боялась чего-то? Гусь больше не радовал ее, это точно.

— Даже если бы я вчера всех обслужила, кто хотел улучить вечерок, на такого бы не хватило, — сказала наконец Полинка, уняла дрожь в руках и резко подняла сверкнувшие глаза. — И если бы с прочими поехала в Покровский, куда нас господа зазывали, колядовать да в снегу проказничать, — нет. Говори, откуда взяла?

— Так яблоки-то в погребке остались, не помнишь? — все будто пропустив, спросила в свою очередь мать. Подошла. Голова опять мелко, механически задергалась. — Пока ты в тулупе, сходи, проверь. С яблоками-то обязательно понравится Илюше, а?

Она странно произнесла имя: с опаской, понизив голос, точно упомянула Нечистого или какого преступника. А ну как начнет озираться — никто ли не подслушивает? Но вскоре стало ясно: если это и страх, то другой — горький, бесхитростный, перехватывающий горло не ей одной. Имя, будто проклятье, стерло с лица Полинки последнее рождественское умиротворение и краску.

— Илюше… — то ли болезненный выдох, то ли стон; девушка в один шаг оказалась вплотную, ухватила мать за плечи. — Что? — Тряхнула. — Что? — Сильнее. — Опять?..

— Рот-то у тебя припух, — немедля отозвалась та, протянула более чистую руку, взяла дочь за подбородок. — С Петькой своим лизалась? Ему на каторгу дорога, а ты…

Отвлекала. И отвлекла.

— А ну хватит это! — отрезала Полинка, вывернулась, точно непослушный котенок, и возмущенно выпалила: — Он только книжки для меня ворует врачебные, и все! А так лошадей господских смирит, сама же знаешь!

— Подарил тебе хоть что-то этот твой цыганчик? — Мать осклабилась, но скорее жалостливо; тут же вздохнула, с чувством махнув рукой. — Дурашка моя, дурашка…

— Рукавички меховые, беличьи! — Полинка полезла было в карман тулупчика, но спохватилась, опять взяла мать за плечи и заглянула в глаза. — Так, хватит. Ты мне…

— Перешитые из барской какой муфты, из театра намедни стащенной! — Последнее слово звякнуло сильнее упавшей монеты, но больше Полинка не дала себя отвлечь.

— Где Илюша, спрашиваю? — Лицо ее из белого становилось серым. — Так что же… — Она запнулась, распахнула глаза. — Что, поэтому заперта дверь? Мне поэтому нельзя…

Мать сбросила с плеч ее руки, отвела глаза. Взяла гуся, в который раз прижала к себе и принялась мерно укачивать, наглаживая по пупырчатой спинке.

— Чем бы натереть его, как думаешь? Душицей бы, у меня подсушена. И соли сходишь попросишь у этой своей Соньки, она же с барышником живет…

— Мама, что там Илюша?! — Полинка не закричала — завизжала. Попятилась, споткнулась, оперлась тяжело на край стола. — Ты скажи мне: опять? Опять изверг здесь? С ним, в нашей комнате?..

Она выплевывала слова, давилась, а пальцы лихорадочно шарили по засаленной столешнице. К. читал в глазах то, что за годы службы научился распознавать с лёту; то, что с солнечным этим созданием никак не вязалось и страшило донельзя: желание сжать в ладони что-то острое, пойти и вонзить во что-то горячее, мягкое, живое. Оно разливалось уже по всей позе, точно девушку исподволь охватывало невидимое пламя — и огонек в кармане К. тоже его чувствовал, отзывался беспокойным жаром. Но стол был пуст. Рука Полинки бессильно замерла.

— Отвечай, — прошептала она. Мать молчала, баюкая гуся. — Матушка!

— Полиночка, — залепетала та наконец с видимой дрожью. — Ну что ты? Он не так же часто ходит, с Рождеством вот нас поздравил, оставил…

— Он здесь! — повторила девушка, кивнув сама себе и еще отступив. Теперь стол разделял их с матерью, точно темная траншея. — Здесь, господи… — Она сжала кулаки. — Ты поэтому утром попросила меня волосы Илюше вымыть, расчесать? Рубашка-то на нем свежая… — Губы искривились в новой, злой улыбке. — Выходная, да? Или, скажем, приемная? Или правильнее, как про меня и моих господ, то есть…

— Полиночка, спустись в погреб, — оборвала мать все так же елейно, заискивающе, опять словно пропустив все мимо ушей. Полезла в карман нетвердой рукой, выловила кольцо с ключами, сняла самый маленький и быстро отправила через стол, как кость бешеной собаке, в надежде, что не кинется. — Принеси моченых яблок… или хоть каких… точно были…

Девушка молчала: смотрела не на тот ключ, что ей бросили, а на другой, на кольце.

— Один. Значит, заперлись, — сплюнула она, и глаза заблестели сильнее. — Мама… — Похоже, она не могла найти слов. Сама почувствовала, что горят уши, растерла левое пальцами, смяла, как кусок тряпья. — Мама! — Но только это и вырвалось.

— Нравится ему с ним разговаривать, — прошептала женщина. Кольцо убрала в карман, но продолжала там нервно шарить. — Нравится, пойми. Одинокий он, говорит, очень, ты сама слышала. Может, сыночка хотел; может…

— Сыночка. — Девушка несколько раз моргнула, пытаясь согнать слезы. — Разговаривать… — Она медленно пошла вдоль стола вперед. Ее начало пошатывать.

— Он пару раз в месяцок бывает всего! — Мать, видимо, приняла это приближение за знак примирения, сама шагнула навстречу, продолжая шарить в кармане. — Пару раз, и тут вот опять с гостинцами, и для тебя тоже! — Она замерла шагах в трех, выставила навстречу дочери красную мозолистую ладонь с жемчужными серьгами. — И знаешь, Полинка, какие деньги? Все Святки можешь не делать ничего, книжки читать и…

Полина ударила со всей силы. В миг, когда родилось это движение, К. снова ощутил от нее пламя, прочел во взгляде мучительное желание — залепить пощечину, такую, чтобы мать повалилась, а может, и потеряла сознание. Но несчастная девушка, по-видимому, за долгую жизнь на Хитровке с желтым билетом овладела подобными проявлениями, научилась их сдерживать. Ударила она, как кошка лапой: просто смахнула сережки; они разлетелись в стороны, — и потерялись в пыли. А потом Полинка опять качнулась, сама осела на пол и, привалившись к ножке стола, зашлась надрывным воем. Все громче. Все судорожнее.

— Илюша-а-а…

— Деточка!.. — мать кинулась к ней. — Птичка моя!

— Не надо мне… — задыхаясь, раз за разом выплевывала она и отбивалась, не давая матери себя поднять. — От него… от тебя… ни от кого… ты не любишь его, ну почему так просто ты его… ему… почему?!

К. смотрел на две фигурки — бьющуюся и суетящуюся вокруг — и лихорадочно зажимал жилетный карман. Там уже не пекло, а жгло; казалось, ткань все-таки запылает, но нет. А вот ноги опять тряслись, и мучительно хотелось подскочить, вмешаться. Поднять плачущую Полину, сказать что-то пустое вроде: «Успокойтесь, я сыщик, и я вам помогу», отнять у ее матери ключ от комнат… Но здесь мысли пылали и путались, пот бежал по спине. Как же все низко и гнусно, как…

— Ты пойми, Полиночка, пойми, — частила женщина, дергая дочь то за один локоть, то за другой. — Будь это ты, было бы, наверно, лучше, ты и забыла бы всех этих батраков, и жили б мы в «вагончике»[23] или вовсе не тут… — Она склонилась, поцеловала светлые волосы. — Но так — значит, так; от него не столько и убудет; он зато понести не может, и зато вот… — Она попыталась сунуть дочери под нос гуся, которого продолжала обнимать одной рукой даже сейчас. — Вот, вот, ты же кушать хочешь, и Илюша хочет, и я. И Петька! — Это она взвизгнула, проверещала с таким просветлившимся лицом, точно ее осенила невиданно чудная идея. — Петечку, хочешь, позовем, пусть поест с нами, праздник же! Я-то тоже не безгрешная, может, я напраслину на него возвожу…

Полина застонала, как опаленная. Отпрянула, упала на спину — чудом не ушиблась о стол виском. Так она и осталась лежать с раскинутыми руками, почти распятая и умирающая, только вот уже не выла — в тишине кухни разносились совсем иные звуки.

— Не безгрешная! — выдохнула Полина и захохотала. — Не безгрешная!.. — Она перевернулась на живот, уткнулась в пыль, но все смеялась и смеялась, дергаясь, извиваясь, глотая ее. — Мамочка, матушка моя…

Будь здесь призрак, он, наверное, прочел бы ее мечущиеся мысли, но К. угадывал их и сам. Угадывал по прерывистым этим смешкам-рыданиям, угадывал по дрожи во всем худеньком теле, угадывал по тому, как, плавно поднимаясь, Полинка прятала глаза. «Тяжело быть среди двоих нелюбимым ребенком, — вот что, скорее всего, билось в измученной этой, усталой головке. — А любимым быть еще тяжелее».

Когда Полинка встала и принялась отряхивать одежду, лицо ее было уже каменным, решительным; глаза так же помутнели, как у матери, — но там таилась буря. А вот мать повеселела, оживилась, воспрянула надеждой. Поползав в пыли, снова уже протягивала дочери проклятые эти серьги, шепча:

— Успокоилась? Ну вот и славно, что успокоилась. Обойдется все, барин-то добрый, что ты вообще, он Илюшу не обидит. — Она даже будто оскорбилась. — Я, думаешь, не спрашиваю каждый раз, не бьет ли он его?! Не смотрю, есть ли какие синячки, ранки, укусы там… Ничего нет, слышишь, ничего, он с ним как с цесаревичем…

— Замолчи, мама, — сдавленно попросила Полина. От сережек она отступила, как если бы ей протягивали змееныша. — Пожалуйста, замолчи, а это… это продай, если хочешь. Подороже продай, алмазы тут настоящие, меня Петька научил отличать. И жемчуг хороший, французский.

— Вот и продам! — закивала та, сунув подарок графа обратно в карман. — Вот и…

— Я иду в комнаты, — оборвала Полина и, в свою очередь, вытянула руку ладонью вверх. — Иду и выгоню его в шею. Скажи спасибо, что не убью. Давай ключ.

Несколько секунд меж ними висела тишина. Обе точно не верили прозвучавшим словам: одна — что сказала их, вторая — что услышала. Потом Полина, подойдя ближе, требовательно повторила:

— Давай!

Косы ее были все пыльные и растрепанные; глаза, сухие и сузившиеся, сверкали; рот дрожал — под прыгающей верхней губой, более пухлой, чем нижняя, блестели ощеренные зубы. Она вызывала жалость — и все же пугала. «Убью, убью» — повторял взгляд. Но мать ее не сделала и движения, ни назад, ни навстречу.

— Полиночка, — произнесла она уже совсем другим тоном, без тени панического заискивания, не отводя глаз. Как если бы усмиряла зверя, к которому знала подход. — Он обещал тебя в фельдшерицы пристроить. Скоро.

Полинка остолбенела. Глаза ее распахнулись, но только на мгновение; тут же лицо обрело прежнее угрожающее, ледяное выражение. Губы отчеканили:

— Отдай. Мне. Ключ.

— У него друг — доктор, большой человек, — ровно продолжала мать. — А у тебя классы неоконченные, и никаких курсов не будет… как ты сама пробьешься?.. Кого книгами закидаешь?

— Друг?.. — прошептала Полинка тускло. Рука дрогнула. Мать кивнула, следя за каждым движением. — Мама, он тебе и не такое скажет. Дай ключи.

— Что ни обещал, все приносил, и даже больше, — возразила та. Она казалась уже совершенно спокойной, разве что голова иногда подергивалась и руки мяли гусиную тушку. — За ум тебя уважает. Говорит: прогрессивная барышня. Правда, поможет.

Полина скривилась. Казалось, вот-вот зашипит или посыплет бранью, но нет — молчала. Рука дрожала в воздухе еще секунду, вторую… и наконец опустилась.

— Это не по-людски, мама, — сказала Полина устало, беспомощно. Обняла себя за плечи, словно замерзла, но тут же опять зло глянула исподлобья. — И ничего этого не стоит. — Она резко отвернулась. — Пойду к ним так. Ломиться. Кричать. Покойна будь, к столу после этого никто из соседей не придет. Сама все съешь.

Она сделала шаг к двери, еще… Красная плотная рука сжала ее локоть, мягко, но сильно. Не дернула, не попыталась развернуть — просто остановила, и Полина послушно замерла. К. не видел сейчас ее лица, только понурые косички, лежащие на грубой ткани тулупа. Плечи дрожали.

— Полиночка… — Голос у матери стал совсем ласковый. — К Илюше он час назад пришел; может, даже и ушел уже, а если нет, то собирается… зачем ты? Помоги лучше мне с гусем. Чтобы вовремя был обед. Ты же сестричка хорошая.

Полина все стояла спиной, понурив голову. Мать ждала, ждала с таким выражением глаз, что К. понял: чувство времени его не обмануло. Пусть свериться было не с чем, никакого часа не прошло, половина от силы. Граф, конечно же, все еще там, в комнате, да и вряд ли часа ему будет довольно, если вспомнить нескончаемые ночи в Совином доме. А вот пока натрут, нашпигуют и запекут гуся…

— Откажи ему от дома, — отчеканила Полинка, наконец медленно разворачиваясь. Лицо было мокрым, серым. — Навсегда, пока от нас от всех еще что-то осталось.

— Обязательно, — без промедления ответила мать, потянула ее к себе и обняла. Глаза все еще плескали вязким туманным болотом. Лгали. — Обязательно, в следующий же раз. — Она отстранила дочь, поцеловала легонько и кивнула на окованный металлом прямоугольник в отдалении, на полу. — Пойдем-ка откроем тебе погреб. Я посвечу, а ты яблочки поищешь… и к Соньке потом, за солью. Ладно?

Она сходила к полкам за печкой, взяла лампу и зажгла ее — делала все медленно, раздумчиво, будто не было только что ни криков, ни слез и ничего не происходило в детской. Полинка остолбенело стояла, терла руками лицо и волосы, пытаясь очистить их, но лишь развозила пыль и грязь. Веки она плотно сомкнула, ресницы дрожали, а краска ушла даже с мочек ушей — вся она потускнела, стала будто еще тоньше и выше. Поверила она матери? Или прямо сейчас, в эти секунды, умоляла себя поверить еще на день, на два, до следующего визита, до приглашения в фельдшерское училище?

— Правда можно Петьку позвать? — наконец хрипло спросила она, глядя матери в спину. — Он нам карамелек обещал днем, к чаю…

— Зови, родная. — Та развернулась, лампа бросила желтый блик на ее лицо, углубив тени и морщины, превратив их в паутину трещин. — Все равно большой же гусь, втроем долго будем есть.

Ничего не выдала, услышав о карамельках, ни слова не сказала об английской шоколадке в золотой фольге. Приобняла дочь за плечи, улыбнулась — и обе направились через кухню к запертой тайной дверце.

К. смотрел им в спины несколько мгновений — а потом ноги сами понесли его прочь, в противоположную сторону. Они заплетались, да и ощущал он себя будто пьяным: не понимал, в какую секунду сдвинулся с места; о чем думает; что собирается делать. У кухонной двери он споткнулся о порог, чуть не полетел носом вперед, вцепился в косяк — и вывалился наконец в темный, все еще пустой коридор. Здесь был прохладнее и свежее воздух; получилось распрямиться, проморгаться. А вот в груди все еще пекло, и К. не сразу вспомнил, что это друг-огонек думает о чем-то своем.

Пройдя немного вперед, он замер меж рядов дверей. Предельно распрямился, до хруста расправил плечи, запрокинул голову — научился так сосредотачивать мысли на теле еще во времена, когда часами просиживал над текстами и словно затекал весь, что умственно, что физически. Помогло: дурнота немного отхлынула. А вот гневливое омерзение возилось внутри — большое неповоротливое лихо с единственным глазом.

Дух не планировал это показывать — но, возможно, именно зная пару тайн Хитровки, настаивал на спешке. Удивительно, жестоко, смешно: на втором вернисаже, осеннем, где К. тоже побывал, граф ведь хвастал кому-то из литераторов, кажется, самому королю Гиляровскому, что недавно открыл Хитровку для себя, и открыл с, так сказать, «чувственной, эстетической стороны, чем весьма доволен как художник». Гиляровский, описывавший эти места совсем иначе — по-осиному беспощадно, пусть и не пренебрегая знаковым своим жизнелюбивым юмором, — кажется, удивился, но ничего не уточнил; К. же счел это обычной бравадой и посоветовал лишь не ходить туда в одиночку и в темное время суток… Знал бы он. Знал бы, сколько всего происходит здесь в ясные, солнечные часы. Видимо, фланируя меж рядами, граф и присмотрел какого-то мальчишку, и познакомился с ним, задействовав обычное обаяние или просто купив пару петушков на палочках, и проник в Бунинский дом, где очаровал хозяйку, ну а та уже, ухватившись за то, что сочла призрачной удачей, стреножила всякую совесть. Стреножила… но та еще трепыхалась. И девчонка эта, славная, с косицами, чье благо явно ставится превыше всех прочих… умница, ее бы правда на курсы, которых отныне в России нет, как нет прогрессивного царя. Что ее ждет, кроме билета? Правда, что ли, граф за нее порадеет? Или она, поняв, что обманута, схватит все же какой-нибудь нож? Или…

К. не знал всего этого, понимал, что не время думать, — ничему ведь не помешаешь. А нужно бы думать об ином, о том, что от места своего падения он уже совсем далеко, от призрака, скорее всего, тоже. Делает себе хуже… на том бы и сосредоточиться. Но нет, всколыхнулись мысли совсем другие, куда темнее прежних, и лихо шире распахнуло налитый кровью глаз.

Первый ли это мальчишка после Андрея? И был ли первым Андрей? Lize в ссоре намекала на что-то; возможно, на грехи совсем туманной графской юности, на нечто до женитьбы. И ведь могло это быть: в последние годы кадетского корпуса, где по соседству жили совсем еще дети, или в недолгое время, когда он имел отношение к Опекунскому совету, или с любым кем-то из обласканных по благотворительным делам сирот… Дети, дети, дети, сколько же в этом мире неприкаянных детей. А сколько взрослых, готовых протянуть руку и согреть?

В груди начало жечь совсем невыносимо, но К. отметил это лишь краем сознания. Терзало его жжение иное, мучительнее, неподконтрольнее: гневливое омерзение обращалось неумолимо просто в гнев. И вот он уже, сам того не заметив, опять пошел куда-то, вот начал ускорять и ускорять шаг, наконец побежал, шатаясь, спотыкаясь, не вписываясь в повороты, но не медля нигде. Огонек ожил, выбрался в это время из жилетного кармана сам — и перескочил на плечо. К. ему не мешал.

Дверь, за которой располагались комнаты злосчастного семейства, неотличима была от других: такая же темная, растресканная, с зеленоватой ручкой — лапой льва, и все же К. узнал ее и замер как вкопанный. Рванулся вперед, навалился, потом врезался с маху плечом — конечно, не открылась. Впился в медную лапу, ощутил раскаленной ладонью ее холод, надавил — разумеется, тоже впустую. Он сам видел: хозяйка заперла свое жилище, добро: скудную мебель, шоколадку в золотой фольге, деньги, сына с его благодетелем… В таком месте, как Хитровка, трудно было бы ждать другого; граф же обмолвился вроде, что выйдет через какой-то иной лаз, коих даже в этом «приличном» доме полно. Мальчик его проводит, подставит лицо или запястье под прощальный поцелуй… а потом? Попытается отмыться, упадет без сил? К. зарычал и сам ужаснулся своему рыку. Врезался в створку плечом снова. Тщетно.

Он более не владел собой и понимал это — так, будто видел себя со стороны, мог препарировать с беспощадностью маститого доктора. Но все равно он понимал: ярость, жажда поймать, убить — пустая, ведь он лишь призрак, нет, что-то даже ничтожнее. Но он все бился и бился в дверь, колотил кулаками — и не слышал ни звука. В будущем у него не было ни капли сил. Дверь тряслась, но без скрипа. Он ударялся об нее, но без стука. Но тут огонек словно бы рассмеялся надтреснутым голодным звоном, сорвался с его плеча, опрометью скакнул вперед — и дверь в несколько секунд сгорела; только оплавленная ручка блеснула в горке золы на пороге. Огненный смех все звенел.

Входя внутрь, К. наступил на золу и оставлял теперь заметные черные следы. Мысли по-прежнему были как в тумане; он не задумывался даже, иллюзия ли то, что он сейчас натворил, или явь; как и на что повлияет; насколько неразумно и опасно. Дым глаз не ел. Дышалось обычно. В комнате было холодно и пусто — но ровно до секунды, пока огонек, успевший после каверзы устроиться на другом плече, не соскочил вниз снова.

Звеня, смеясь, он запрыгал по полу, точно игрушка или птенец, двинулся этими прыжками уже к дальней, черной двери. Везде, где он прыгал, оставалась копоть, в черноте бегали оранжевые искорки. К. ступал за ним как завороженный, не мешая, оставлял все больше темных следов, видел, что следы эти дымятся, не обращаясь, впрочем, в пожар. Он странно чувствовал себя: будто не совсем собой и точно более не ничтожеством. Инфернальным существом. Кем-то вроде своих мертвых спутников, набирающим могущество с каждым движением. А внутри все так же ревело бешенство, и рев этот отдавался истошным стуком в ушах. Наконец-то. Наконец-то.

У двери К. остановился, прислушался. Если поначалу единственным звуком в комнате было собственное его дыхание, сиплое и сбитое, то теперь, застыв как вкопанный, он разобрал и другие. Те, которых никогда не слышал. Те, которые описал в фельетоне «Учителя и ученики» так, будто они пугали и возмущали его не одну ночь подряд. Скрип, как когда прыгают на кровати, тонкие вскрики боли, рокочущие низкие стоны. Здесь, в чужом доме, Василиск не сдерживался.

В двери все же была узенькая замочная скважина, и К. хотел было наклониться. Тошнота умоляла не делать этого; ноги упрямо подгибались сами; пылающее тело сводило… но решиться он не успел. Огонек снова опередил его, радостно прыгнул на дверь — и в две-три секунды спалил ее дотла. Новая гора золы и угольков выросла на пороге; К. вспомнил вдруг, как плясала на похожей, только маленькой, Lize, посылая миру обиды и проклятья. Наверное, она была так же безумна, как он прямо сейчас.

Очень медленно он поднял от пепла глаза и посмотрел перед собой. Сначала взгляд уперся в ближнюю, аккуратно застеленную кровать, на подушке которой скучала обережная соломенная куколка в ярких ленточках. Тут же посмотрел дальше — и увидел ровно то, что и должен был и что мог бы предугадать, вспомнив весенний вернисаж.

«Страх, большой страх, но прекрасное же, прекрасное существо, а?..»

Мальчик лежал на спине, в задранной белой рубашке. Волосы его были как у сестры, длинные и белокурые, разметались по подушке нимбом. Губы, искусанные в кровь, хватали воздух; слез не было — но вся бьющаяся фигура была воплощенным страданием, а вторая — огромная, грубо вытесанная, с темными патлами и оскаленным в зверском восторге ртом — склонялась над ней.

— Ангел мой, ангел… — прошептала тишина.

Василиск прильнул к шее мальчика. К. шарахнулся назад.

Его не видели — и не видели пожара, который уже бушевал вокруг: везде, где он ступил, везде, где промчался огонек. Он же видел все, даже закрывая глаза, или не видел — но слышал и восстанавливал по дыханию и голосам. Они гремели, звенели, рокотали в голове. Он приподнял руки к груди, посмотрел на них — и закричал, закричал так, как, наверное, должен был, едва осознал правду впервые. Возможно, крик и жил в нем с самого погружения в кровавую воду. Возможно, именно он подвигнул на все следующее: на спор с иноком, на отчаянный прыжок за Андреем и, наконец, на этот пожар. Как долго он был слеп и доверчив; как дешево проиграл все, на что толкнули его детские потрясения и несправедливости; какой твари он так долго желал быть другом, защитником, а может, в какой-то мере сыном… и кого обрядил в шкуру чудовища. Вроде уже достаточно было времени это принять, смириться? Но нет. Жечься правда начала только сейчас, жглась все сильнее по мере того, как детская заволакивалась пламенем и фигуры на дальней постели становились в оранжевых всполохах все более нечеткими. К. моргнул — и ощутил дымную вонь, резь в глазах. Не шевельнулся, не отступил — только медленно расправил плечи, чтобы вновь почувствовать тело живым, настоящим.

Пламя тоже что-то почувствовало — перекинулось с пола и охватило его, всего целиком. Оно кололось и щипалось, ворчало и шипело — но только слегка. Всего лишь карманный огонек слишком разросся, разъелся, расшалился, что же еще? Призрачный монах будет рад. Может быть, хотя бы ему удастся что-то изменить, если он захочет.

С пламенем ушла тошнота, ушла боль — и куда-то сгинул гнев. И наконец пришло понимание: пламя — это он сам.

К. опустил голову, зажмурился, раскинул руки — и потерял сознание.

То, что еще можно изменить

Огонек стал совсем маленьким. Он грустно витал в воздухе у самого носа К., бросая на синеватые сугробы рыжие блики, больше не просился на руки — и почти потускнел. Казалось, вот-вот погаснет, но пока теплился. Смотреть на него было больно.

На лицо падал снег, которого К., впрочем, не ощущал, и лежал он тоже на снегу — на спине. Боль, гнев, опустошение — все возвращалось, но постепенно, толчками, точно так же входил в легкие воздух. Горло хотелось прочистить. Кожу жгло. В небе, на фоне темных кучевых облаков, вились золотые нити, целая паутина тонких нитей-мороков — такая уже встречалась в темноте меж двумя картинами будущего. К. с усилием моргнул. Небо обратилось в пустой бархатистый купол: нити разом задрожали, потянулись вниз, сплетаясь в единую веревку. Она истончалась, истончалась… пока не стала толщиной с ту, что перетягивала пояс призрака, ни слилась с ней и не растаяла.

— Что удумали… — пробормотал юноша. Он стоял рядом все это время. Склонялся, беспокойно глядел К. в лицо, разве что не щупал ногой ребра. — Куда вас занесло?

— Кажется, в завтра, — просто ответил К. Он не считал нужным оправдываться, потому что понятия не имел — за что. — И оно еще чудовищнее, чем…

— Завтра уже настало, — тихо прервал призрак и протянул руку. Опершись на нее, К. сел, потом и встал. — Так что там? Почему вы… — Руку инок так и не выпустил, поднес к самому лицу и развернул. Стало видно: с кончиков ногтей медленно, неохотно сходит что-то черное. — Сгорели? Это необычно даже для моей юрисдикции.

— Потому что, пожалуй, так мне и надо. — Губы произнесли это сами, и удивительно — К. не почувствовал ни стыда, ни даже горечи. Сумел улыбнуться, отнял ладонь. — И весьма жаль, что было это не по-настоящему… ведь я бы сгорел не один.

Призрак вздрогнул, нахмурился, явно собрался возразить, что вовсе не жаль, но покачал головой. Взяв К. за плечи, долго и пристально смотрел в глаза — точно пытался то ли что-то вспомнить, то ли что-то без слов объяснить. Тот не двигался: прикосновение хоть немного, но проясняло голову. А сердце, пусть и сдавленное, наполнялось все же облегчением: спутник отыскался, да еще вроде не злится. Может, сейчас удастся получить от него какую-нибудь подсказку, совет, напутствие?

— Как вы похожи на моего брата, — сказал вдруг призрак — нет, выпалил, точно смущаясь собственных слов и потому спеша. — Не рассказывайте, не нужно, я все понял… и мне жаль.

К. снова подумал о его имени, произнести которое так и не решался. Подумал и о другом: о следе удавления на шее, непонятно — или понятно? — откуда взявшемся.

— Что же с вашим братом случилось? — спросил он с некоторой дрожью.

— Не с ним. Со мной. — Призрак провел по горлу пальцами. — Знаете, так забавно: мне ведь тогда, как вам, казалось, будто все, что я делаю, единственно правильно. Что так будет лучше и близким моим людям, и вдобавок целой… — он запнулся.

— Стране, изнывающей под гнетом самодержца, — легко закончил К., постарался сделать интонацию побесцветнее, но вспомнились отчего-то закрытые Бестужевские[24] и Лубянские курсы. — Что ж, кто знает. Иногда ценность крови понятна только после ее пролития. И то

не сразу.

— А брат пытался ведь меня разубедить, — продолжил призрак, смотря ему в глаза. — Говорил, они все безумцы; говорил, ничего не взвешивают; говорил, понимают только, против чего идут, а что взамен — нет. Но к тому времени он был как вы: перерос нигилизм, пошел в полицию после трудной болезни, решил тоже искупать грехи… Я его не послушал. Я думал, он не понимает, потому что слишком умен и далек от земли, то ли дело я и мои товарищи. И теперь от земли далек я. Мне его очень не хватает.

Он потупился, явно жалея об откровенности. К. понимал: слова не нужны. Что ж, у каждого, видно, свое искупление там, за гробовой доской и пядью земли. Занятная все же канцелярия. Но какой казус: самый благовидный из гостей, самый добросердечный — и тоже грешник. А ведь правда, так Федор Михайлович о дальнейшей его судьбе и говорил: с этим до пены у рта не хотелось соглашаться, бесконечно хотелось наоборот — держаться за доброе сердце и славные помыслы удивительного мальчика. В итоге даже не дописалась судьба цареубийцы, остались «Карамазовы» однотомником… и все же сбылось.

Они помолчали, потом призрак отступил на шаг, и огонек прыгнул ему в левую руку. К. понял: близится прощание, вот-вот — но отчего-то оттягивается. Словно что-то не сказано, важное. Или, наоборот, уже сказано? К. вспомнил вдруг одну из первых фраз, которую услышал, очнувшись; холодный пот прошиб его; он открыл рот — но с ним уже снова заговорили, тихо и словно бы виновато:

— То, что вы сделали, порушило ход времени, вернее, создало прореху, и здесь ему пришлось покрывать столько, сколько вы потратили там. — Призрак взял огонек в два пальца, начал водить им, будто пастельным мелком, и за несколько секунд нарисовал в метелистом воздухе круглую дыру. В ней прорезался золотой отсвет и проглянул кусок кабинета в Сущевской части, маленький, с часами в углу. — Смотрите…

К. пригляделся, и опасения его, самые тревожные и тщетно загоняемые подальше, разом всколыхнулись. Малейшая тень недавнего облегчения покинула сердце.

На часах было пять минут третьего. В будуар уже ввалилась пьяная графиня и нашла окровавленные платки. Наверное, как раз пишет письмо доктору Буцке. А Андрей… что, если Андрей…

К. медленно обвел взглядом набережную — и с радостью увидел знакомую фигуру у моста. Он разглядывал радужные блики на воде; снег сыпал на его волосы. Значит, призрак вернул К. в точку, где Андрей еще жив. Но что за точка, сколько от нее до прыжка, а сколько этому духу уже не принадлежит? Собравшись, К. попытался просчитать это, сообразить, в какой момент они впервые сюда перенеслись, по погодным признакам: в каком положении находились редкие облака, насколько сильно мело? Рассудок сопротивлялся, твердил: «Неважно, это совершенно неважно», — потому что К. видел лицо призрака, выдававшее правду красноречивее всех расчетов.

— Письмо и это… — выдавил наконец тот, сжалившись, — событие почти параллельны. Он упадет в четверть третьего.

К. отшатнулся, поскользнулся и едва не рухнул в снег. Дыра с кабинетом светилась в воздухе еще несколько мгновений, потом пропала, заволоклась снежинками. Призрак снова взял огонек — совсем уже чахлый, не больше лесного ореха, и бледно-золотой — в ладони, сложенные лодочкой. Рта не раскрывал, глаза отводил, но К. и без продолжения прекрасно все понимал. От Сущевской части до Кремлевской набережной — пятнадцать минут на самой быстрой лошади; если загнать ее до смерти, — как раз десять. Пожарные кони, конечно, на месте и неплохи, но таких гонок не знают. Есть и несколько «летучих», для быстрых операций — те знают. Но коня нужно еще взять, вывести, а для этого — найти ключи, открыть конюшню… Дороги заметает; в ночи никто не убирает снег, кокетства ради прикрывающий трещины, выбоины, наледь… если и доскачет, если и быстро, не хватит одной-двух минут, более того: отдаленный топот может и подстегнуть, поторопить Андрея. А топот будет — в такой-то тишине.

— И что же? — прохрипел К., вновь шагая к призраку, хрустя кулаками. — Дальше?

Он боролся с собой, но сатанинское желание — схватить за рясу, встряхнуть, закричать в бешенстве — не покидало. Если все так, зачем был разговор, укравший минут пять точно; почему не перенеслись сразу в кабинет; почему?..

— Так невозможно, — тихо ответил призрак, прочтя опять мысли. — Из этих минут мы должны были вернуться вместе, но вы прыгнули в воду, а потом еще и не вернулись на набережную. Чтобы вообще вас найти и вынуть живым, пришлось, насколько можно, все отмотать. А время тем временем залатывало прореху…

К. кивнул, приподнял обе ладони. Понял: да, виноват, не станет бранить бедолагу, всего лишь выполняющего ту работу, на которую отряжен. Правда ведь: сам ослушался, сам упал, сам увязался за графом — хотя была ведь мысль вернуться к реке.

«Оступитесь — не вернетесь». Вернулся. Но без смысла.

— Да, вы правы, хоть я и не знал… — начал он, не понимая, куда скрыться от собственного отчаяния, не желая более слышать ничего.

Но призрак, помолчав лишь секунду и вскинув наконец отяжелевший взгляд, беспощадно перебил:

— И теперь все выходит так, что вы должны прожить эти минуты еще раз… и одновременно они перейдут в юрисдикцию Настоящего. Зазора для вас не осталось.

К. сжал голову — просто не смог сдержать жест, хотя она даже не заболела. Ее захотелось сдернуть с плеч, бросить на снег, хоть как-то остудить в надежде на облегчение и спасительное озарение. Призрак закусил губу. Лицо его опять смягчилось, голос совсем упал:

— Мне жаль, Иван, я ведь планировал…

D. все стоял, а облака над его головой и блики на воде принимали неумолимо то самое положение, которое К. помнил. Метель редела. Минуты уходили.

— Можно сделать хоть что-то? — спросил он, но ответа не получил. — Скажите, ну же… любое. — Бешено понеслись мысли. — Отдать что-нибудь я могу? Жизнь… — Призрак вздрогнул, округлил глаза и быстро замотал головой. — Какую-то часть ее срока, столько, сколько повредил в этом вашем полотне, пока гулял… — Задымленная комната мелькнула перед внутренним взором, обожгла отвращением. — Там? — И снова качание головы. — Хорошо! Чьи вы будете-то, Господа, дьявола?

Похоже, зря. Похоже, опять надерзил. Все еще жил в нем Оса.

— Да с чего вообще вы взяли, будто все покупается вот так просто? — тихо и вкрадчиво перебил призрак. Опять, как в миг, когда К. процитировал случайно его брата, он стал прозрачнее. Тон был не злым, но усталым, укоризненным и в то же время полным жалости: — Что… душу нам предложите? Прекратите, или те, кто помогал вам, очень оскорбятся. Время не продается. Ни прошедшее, ни настоящее, ни будущее.

Ну вот наконец нашлось в Российской Империи единственное, что не продается. К. подумал об этом, и губы сами растянулись в неестественной, болезненной улыбке.

Ирония… а ведь нельзя даже сказать, что жизнь D. он проиграл впустую. Отхватил жирнейший козырь: завтра сможет просто взять пару яузских или своих — так надежнее — людей, и наведаться на Хитровку в нужный час, и подойти к нужному дому, и вломиться в нужные комнаты. Дальше, конечно, сложно, будет немалая борьба мнений, устоев и законов, с другой стороны, что-то подсказывало: обыграть в ней графа возможно. А если еще и взять на облаву самого R., он-то вцепится, его точно никто после этого не переупрямит, ни одна самая сиятельно-влиятельная персона…

R. Да. Взять его и ничего не говорить о трупе Андрея, о проклятой реке, о том, что он, К., не упредил и не сберег, хотя был шанс. Да как так, почему после всего? Столько бился с одной страшной виной перед ним — и нажил другую, еще страшнее?

— А хоть что-нибудь, хоть какую-то помощь я могу у вас купить?

К. понимал: звучит как лихорадочный бред, и выглядит он, скорее всего, соответственно: с горящими глазами, бледный, трясущийся… призрак покачал головой и отступил; К. снова шагнул к нему, запнулся и, не зная, что еще сделать, осел на колени.

— Пожалуйста! — Он попытался, как в первые минуты знакомства, поймать юношу за конец висельной веревки, но тот не дал. — Пожалуйста, ведь у вас славное сердце. — Он впился все-таки в край рясы, сжал пальцы, с удивлением осознавая, что они немеют как живые. — Вы что-то можете. Я уверен, можете, а я клянусь… — Он бросил взгляд на D.: тот сделал от моста первый шаг. — Ни секунды не помедлю! Сразу открою ему… нет, им обоим!.. глаза на все, и на гадкую свою сущность, и на то, что она повлекла! А завтра же найду способ восстановить справедливость, — он запнулся. — Меня ничего не остановит, ни один хитровский покровитель или его друг, я… я кля…

Он осекся, поняв, что уже клялся — и что клясться еще бессмысленно. Что еще обещать? То же, что себе? Что будет честным с Нелли, что уедет из Москвы, что примет все, чем захочет покарать его жизнь? Пустое… скорее всего, в голове его это уже прочли. И он просто вцепился в рясу крепче, повторил: «Пожалуйста!» — и замолчал, одного желая — спрятать лицо, уткнуть его в эти колени.

Высящийся над ним призрак тоже не размыкал губ, но глаза его сияли теперь слабым золотом — точно там заблудились два брата еле теплящегося свечного огонька. К. смотрел в них неотрывно, задрав голову, и продолжал ощущать, как что-то едва уловимо меняется вокруг или в нем самом. Изо рта вырывался все более густой пар от частого дыхания. Слабый снег падал на лицо и превращался в холодные капли. Тело ломило.

— Знаете, каково мое орудие, Иван? — тихо спросил призрак. Ладонь с дрожащим язычком пламени он поднес ближе к лицу К., а вторую вдруг мягко положил ему на темя. — Чудо. Вы сбились с пути, который прокладывали во благо, но продолжили стремиться к нему. Как умели. И вы вовремя на него вернулись, до того как погубили бы кого-то по-настоящему и бесповоротно. Я завидую вам. Прощайте.

— Нет! — с дрожью выдохнул К. и попытался было впиться в призрака крепче, но тот уже таял в воздухе. — Нет, не уходите, пожалуйста… — Пальцы поймали только за вьюжную пустоту. — Не сейчас, ведь мне так нужно, нужно…

Оно. Чудо.

Но призрак пропал. А огонек, только что висевший в воздухе, снова шмыгнул К. в жилетный карман — и там, кажется, растаял, обдав тело теплой волной. А потом под коленями К. вдруг почувствовал ледяную корку, кое-как прикрытую снегом; почувствовал новые и новые касания снежинок к лицу — и то, как быстро они тают.

Ветер ударил по щеке, сильно и грубо, будто приводя в чувство, — как на Каретном, десять лет назад, когда, бредя куда глаза глядят Оса… он… К… Иван… обдумывал фельетон. С этим ударом пришел и настоящий, продирающий до костей холод Рождественской ночи.

D., уже взявшийся было за оградку, развернулся и посмотрел прямо на него.

5. Иван

Кремлевская набережная

1887 год, 25 декабря, ночь

На Иване не было даже пиджака; в жилете и рубашке он трясся, как больной пес. Он еще и жутко испугался поначалу — что Андрей поступит как многие виденные прежде самоубийцы, потревоженные в неудачный момент; что поспешит осуществить намерение, пока не помешали; что вот сейчас с этой своей цыганской ловкостью вскочит на оградку — и был таков. Второй прыжок в речку вряд ли окончится для Ивана столь же безобидно, сколь первый: не будет больше никаких мистических путешествий; одежда сразу потянет вниз, а руки и ноги, изумительно быстро, за полминуты замерзшие, не помогут ни кого-либо спасти, ни даже самому выгрести к поверхности. Но тут D. ахнул, недоуменно окликнул его — и, щурясь, сделал осторожный шаг навстречу.

Стало ясно, что он напуган не меньше: то ли собственным замыслом, от которого сейчас очнулся, то ли жутким видом, в каком предстал перед ним давний знакомый — растрепанный, коленопреклоненный и совсем не по-уличному одетый.

— Иван! — позвал он снова и опасливо остановился.

С лица не сходило сомнение. Скорее всего, Андрей гадал, как вообще случилась эта встреча; возможно, даже подозревал, что ночной гость или привиделся, или возник из воздуха. Впрочем, через пару мгновений вид юноши стал участливым и встревоженным. Он осмелел и пошел навстречу быстрее, на ходу стаскивая отороченную мехом крылатку.

— Вас ограбили? — выпалил он, когда Иван, сумев наконец встать, на ватных ногах приблизился сам. — Или с вами… — D. окинул его более цепким взглядом, явно ища кровь и увечья, — расквитался кто-нибудь, кого вы выслеживали?

— Нет, нет! — поспешил заверить Иван и отмахнулся от протягиваемой крылатки. — И нет, не выдумывайте, быстро одевайтесь, здесь ведь очень… — Стукнули зубы. — Холодно. Мне привычнее; я сам виноват, загулялся, так сказать, а вот вы можете…

Он осекся: Андрей тускло улыбнулся, что заставило подумать о сдерживаемом «Не переживайте, возможно, скоро она мне не понадобится». Иван собрался, уже мягче повторил:

— Нет, правда, мне не нужна ваша крылатка, но можете отдать шарф. — И когда пропахший все теми же дурманными кифи шарф оказался в его руках, вкрадчиво добавил: — Андрей, пожалуйста, не делайте этого. Это не решение.

D. опустил руки, явно смутившись, потом стал неловко, медленно одеваться. Накинул крылатку на плечи, принялся даже застегиваться — все будто чтобы не смотреть в глаза, не разговаривать. Закончив, он с неестественным спокойствием спросил:

— О чем это вы?

— О вашем прыжке в реку, — просто ответил Иван и, подумав, чем бы козырнуть для шокирующей убедительности, прибавил: — И об избавлении от той вещи, что у вас наверняка с собой. Вы ведь решили наконец ее выбросить, с собою вместе?

Он блефовал, знал, что может и попасться, — понятия ведь не имеет, что за вещь, как часто D. ее носит и почему. Но Андрей мгновенно вспыхнул; спокойствие с его лица сползло напрочь; более того, он полез в карман, бормоча:

— Пожалуйста, только не нужно меня судить. Не представляю, откуда вы узнали, но не надо, прошу.

В руке у него оказался большой, наподобие графских жилетных подвесок, медальон из серебра. Оправлял он икону Андрея Боголюбского — и Иван быстро вспомнил, где видел точно такую же, но больше. Скорбный, словно золотом подсвеченный лик на ненастно-голубоватом фоне; лунного оттенка нимб и глубокий, тяжелый взгляд темных глаз… Такой же образок хранил в красном углу R. А поскольку изображение это значительно выбивалось из ряда других, более каноничных, угадать, откуда оно у Андрея, не трудно.

— Это он вам подарил? — набравшись мужества, готовый к чему угодно в ответ, спросил Иван. — Аркадий Борисович… да?

Что, если побелеет как смерть; если упадет без чувств, закричит или начнет терзать себя ближайшим, что может сделать больно, — вопьется, например, ногтями в лицо? Но снова Андрей повел себя иначе; снова опасения не сбылись: он только стиснул иконку меж ладоней и прижал к груди, потом вернул в карман.

— Думаете, я безумен, да? — глухо и даже зло спросил он, глянув прямо в глаза, да так, что захотелось отшатнуться. — Вы-то слышали, то самое слышали…

— Нет. — Оттягивать, топтаться вокруг да около было невозможно, и Иван решительно перебил: — Нет, Андрей, я совершенно уверен, что вы более чем нормальны. И… — В горле все же встал комок; вдобавок его уже саднило; кутание в чужой шарф, пусть шерстяной, мало помогало. — Нет, я того самого не слышал. Я это написал.

Вот.

Андрей смотрел на него с недоумением, а мороз все крепнул; метель усиливалась; небо словно сгущалось над головами. Иван опять застучал зубами, попытался завернуться в шарф поплотнее. Но пожалуй, он рад был, что откровенность случилась здесь, в таких диких обстоятельствах: страдать пополам от холода и раскаяния было проще, чем всем существом — только от раскаяния.

— Не больны вы? Не ударили вас? Не опоили? — спросил наконец Андрей.

Иван в который раз поразился этой его умилительной, совершенно обывательской тяге: присочинять о полицейской жизни столько остросюжетных вещей, сколько мало какому настоящему служаке светит. Вслух же он, видя, что юноша спокоен, что гнева, страха или тени истерики нет и, возможно, не предвидится, взмолился:

— Прошу вас. Если только вы меня выслушаете, если передумаете прыгать хотя бы сейчас… вы многое поймете. Но давайте отсюда пойдем; мне нужно к вам домой, и вам, поверьте, тоже: там ждет вас кое-что важное.

Удивительно, но на последних словах D. не рассыпался в новых недоуменных вопросах. Нахмурился, насторожился, подобрался. Почувствовал цыганским сердцем, что замышляет против него мать, или…

— Хорошо, — кивнул он и, вздохнув, первым пошел от воды. — Может, даже поймаем пролетку или еще что, хотя, пока я сюда шел, ни одной не видел… А вы?

«А я не шел», — чуть было не признался Иван, но решил повременить. Догнал юношу, прибавил шагу — и вскоре они уже бежали навстречу подсвеченной, нарядной, постепенно засыпающей рождественской Москве.

Андрей, конечно, понимал, что без верхней одежды лучше так, порезвее, — и мчался с ожидаемой оленьей ловкостью. Иван же на удивление при всем опыте облав и погонь чувствовал себя большим толстолапым щенком: оскальзывался, петлял, вписывался не в те повороты. Тем сложнее было одновременно говорить, рассказывать правду, начиная от событий десятилетней давности до сегодняшних. Но D. слушал — жадно, сосредоточенно, не перебивая. Лицо все время менялось, какие только эмоции там не мелькали, но очевиднее всего было одно — в темных глазах проступала пока не совсем ясная Ивану надежда, не ослепительная, но очень похожая на недавний огонек.

С духами вышла заминка: во-первых, Иван опасался, что из-за подобных россказней его все же примут за сумасшедшего, а во-вторых, сам уже немного в собственной вменяемости сомневался. Если рационально подступаться… навещал ли его кто-нибудь сегодня, или все это — диккенсовский сон, сопряженный с тяжелым мысленным поединком? Такое ведь тоже быть могло; мать как раз недавно вспоминала в письме «Песнь». Ну а то, что Иван на набережной оказался… пугливая память уже изворотливо рисовала что-то, чего недавно не было: как примерно в полвторого он просыпается в кабинете и сбегает по лестнице в Сущевской части, как спешит сначала на Каретный, а потом следом за D., тайно, терзаемый желанием открыть ему глаза. А почему без пальто? Да забыл пальто, спешил… Так или иначе, окончив рассказ о главном, Иван ограничился объяснениями самыми нейтральными:

— И вот сегодня я окончательно осмыслил все заново, поговорил с некоторыми… очевидцами, использовал некоторую новую информацию… и мне стало очень стыдно. Но чтобы вы знали… первым обвинил его, конечно же, не я. Только подхватил.

К тому времени они уже не бежали: устали и теперь, наоборот, еле плелись мимо Высоко-Петровского монастыря. Иван больше не мерз: пару раз мимо пронеслись пьяные святочные тройки, на крик «Подвезите!» не отозвались, и в итоге со второй из них Андрей ловко дернул нелепую бобровую шубу, скинутую кем-то раздухаренным. Иван, пусть и вспомнил в ту минуту о своем служебном долге, не стал призывать D. к порядочности: веселые гуляки ничего и не заметили, а на носу к тому времени разве что не выросли сосульки, несмотря ни на какую бодрую рысцу. Бобер давил на плечи, кололся, смердел табаком, псиной и жирными щами, но это можно было стерпеть.

— Значит, я был прав… — ответил наконец Андрей, когда молчание стало для Ивана почти мучительным. — Они все говорили мне одно и то же, все цитировали ваш фельетон, да еще я в момент особого потрясения кое о чем проговорился… — Он вдруг остановился, закрыл глаза, даже покачнулся. — Господи, лучше бы хоть это оставил себе. Может, оно не легло бы так на их слова, не добавило бы греха.

Иван пока не в полной мере понимал его и, хотя звучало все словно… покаяние, не смел перебивать. Терпеливо стоял рядом, отогреваясь в объятиях вонючего бобра, вглядывался в смуглое лицо, тоскливое, но совершенно спокойное. Снег падал D. на ресницы и на волосы. Собравшись, тот продолжил:

— Иван, я… вы ведь знаете, примерно пять-шесть лет назад ко мне вернулись сны о том ужасном месяце. О Василиске, но теперь это были действительно сны; я ведь уже мог отличить их от яви, хотя бы по разным физическим признакам… — Он открыл глаза. Они полнились злостью. — И было в них, представьте, кое-что весьма необычное, что пугало меня даже сильнее самой их сути: со временем они становились четче. Настолько четкими, что вскоре я уже прекрасно видел того, кто открывал мою дверь и…

Он начинал дрожать, но боролся с собой. Иван ободряюще протянул руку, тоже внутренне содрогнувшись, но D. покачал головой и просто снова пошел вперед. Иван догнал его, заглянул в лицо и услышал:

— …насиловал меня. — Андрей все же это произнес, точнее, хрипло выдохнул, но глаза были сухими, а лицо окостенело. — Да, Иван, именно так: я прекрасно увидел дядю, вспомнил его дыхание, поцелуи, даже пару фраз, все эти отвратительные «мой ангел», «мой чертенок»… — Он стиснул зубы; Иван уже мысленно молил его не продолжать, но перебить не успел. — И было еще кое-что занятное, чего вы точно знать не можете, но вдруг вам интересно… — На губах мелькнула слабая усмешка, в глазах — ужас. — Так вот. В первые два года после ухода Аркадия я еще не раз просыпался ночью оттого, что дергалась ручка моей двери, иногда долго-долго, мелко-мелко… — Взгляд погас. — Но он велел мне запираться на задвижку. Благослови его Господь…

Андрей быстро сунул руки в карманы — и наверняка одной сжал икону. Вздохнул, отвел на несколько секунд глаза, потом снова посмотрел на Ивана. Взгляд был мягкий, без упрека, но слова все равно заставили задохнуться от уже неистребимого стыда.

— Так что да, вами сообщенное для меня не совсем новость. Вот только, думаю, вы понимаете, что ко времени, как я все вспомнил, у меня уже была другая правда — ваша — и у нее были свои доказательства. Ключ и… — D. опять запнулся.

— И то, что в предпоследнюю ночь он все же приходил к вам до графа и держал вас за руки, — прошептал Иван. Андрей нахмурился. — Не удивляйтесь. Я… слышал об этом. Это и есть то, о чем вы «проболтались», верно?

— Верно, — кивнул Андрей. Опять на его лице отразилась, к удивлению Ивана, горькая вина. — Верно и очень глупо, ведь на самом деле я догадываюсь, что тогда произошло, и могу точно сказать вам, что более ничего он…

— Я не сомневаюсь, — поспешил перебить Иван, но все же спросил: — Но что же?

— Вы столько всего раскрыли, неужели не догадались?

Прозвучало без раздражения, почти шутливо, но было видно: Андрей сейчас просто не хочет задерживаться на вопросе; ему важно излить что-то другое. Иван не стал настаивать, только кивнул. Имелась у него мысль, глупая, правда, и с нынешним, рассудительным, изобретательным R. не вязавшаяся никак. Но робкий, добрый, слабый, совсем не знавший, что ему делать, юноша, коим он был десять лет назад…

— Мне говорили одно, а чувствовал я другое, — быстрее, горячее продолжил тем временем D. — Это разрывало меня надвое; порой я мог заставить себя спуститься, например, в столовую к дяде и матери, только что-нибудь себе изрезав; это помогало мне сосредоточиться и… затолкать все мысли, все вопросы и воспоминания глубже. Я и до возвращения снов чувствовал с семьей, особенно с ним, некоторую зажатость; мне было тяжело со старшими — впрочем, это вам известно… — Он вздохнул. Попытался зачем-то проткнуть пальцем облачко пара изо рта. — Я стал просто ходячими руинами, меня успокаивали только боль и яркая одежда, которую я уговорил Котова мне шить. — Он чуть улыбнулся, уже теплее и стукнул себя по серьге в левом ухе. — Потом мать отдала мне их и рассказала, откуда они: наверное, решила, что хуже, чем было тогда, некуда. А потом — примерно года полтора назад — в церкви ко мне, как в детстве, подошли несколько цыган. — Иван нахмурился. — Нет-нет, меня не обидели, даже денег не взяли, когда я попросил одну женщину мне погадать… Но она сказала: в доме со мной живут две змеи — их мне нужно бояться, а не того, кто ушел от холодного моря и скоро вернется на мою дорогу.

— Петербург стоит на холодном море, — бездумно отметил Иван, и D. кивнул.

— Именно. Но предсказание мне, конечно, не помогло обрести душевный покой. Когда Аркадий вернулся, я… я… — Он вздохнул, быстро закрыл лицо руками. — Господи, Иван, это быстро стало невыносимым. Ваша правда и та, которую я нашел во сне, они… они грызли друг друга, да еще воспоминание это о руках, да еще то, что он меня избегал… — D. вскинулся, усмехнулся. — Хотя, конечно, я его тоже, а несколько раз, что он пытался приблизиться, я бежал сам или делал что-то совсем безумное, ну, одно безумство вы видели. — Он нервно обрисовал в воздухе прямоугольник картины. — Это было чудовищно, Иван, из-за этого я и хотел прыгнуть, больше не мог терпеть. Это были… две чаши с желаниями: на одной — сбежать, или нарисовать его хоть раз в змеином образе, или вовсе изувечить; на другой… — Он упрямо уставился на снег. — Броситься, обнять, сказать, что эта икона всегда со мной, что я все это время не мог его забыть, что все, что я сейчас делаю, все те останки меня, которые еще ходят, что-то говорят и рисуют и даже в ком-то пробуждают интерес, то, чему моя мать дарит свою любовь, — это все он. Благодаря только ему и картины, и одежда, и… — Глаза все же блеснули; он быстро отвернулся. — Простите. И конечно, я не решался, никогда не решался даже приблизиться, а эти чувства становились все тяжелее. И все время мысль: «Что, если все же он, а не дядя, и я сумасшедший?..», а за ней тут же что-нибудь вспоминалось, вроде нашего прощания и этой иконы, и я опять брал нож, надеясь заставить себя перестать его любить. Он еще так изменился… — Андрей опять повернул к Ивану голову, сам вдруг взял его за рукав. — Знаете, мне так интересно… внутренне тоже? Мне почему-то показалось, когда я видел его у своих работ, я ведь видел… что все же не совсем.

— Не совсем, — кивнул Иван и с радостью заметил новую улыбку. — Не настолько, по крайней мере, чтобы не испытывать к вам чего-то похожего.

Об иконе в красном углу, равно как и о купленной картине, он говорить не решался. Но, похоже, Андрею и не нужны были вещественные доказательства, довольно оказалось слов. Он продолжал улыбаться, недоверчиво и чуть по-детски, а его глаза становились все спокойнее. И это безумец… его хотели удалить от общества вместо того, кто заточил его в дурных снах. «Две правдочки у него разошлись, и он себя ножичком…» — вот что сказал безумный чиновник. И он был полностью прав.

Меж тем впереди все ближе маячили темные деревья, скрывающие желтоглазый силуэт Совиного дома. Андрей опять насторожился, ступать стал тише, вслушался. У ворот они с Иваном, не сговариваясь, остановились в глубокой тени: с переднего двора зазвенели смех, визги, голоса. Часть гостей играли в снежки под золотистыми нарядными фонарями; на ровном белом снегу плясали длинные темные силуэты; воздух тоже словно пританцовывал от всеобщего пьяного веселья.

— Зачем нам туда? — тихо спросил D., видя, что Иван колеблется. — Хотите найти его? Предъявить прилюдно обвинения?

— Нет, — отозвался Иван. Он наконец составил подобие плана, справился со всеми чувствами, которые сильнее взбудоражил услышанный рассказ. — Боюсь, смысла нет, и вы сами это понимаете, иначе бы не молчали. Будет возможность получше, завтра, и наверное, я вас в нее посвящу. Главное, чтобы, — мысль была спонтанной и необъяснимой, но Иван ее все-таки озвучил, — никакие сторонние вещи не повлияли на один прогноз будущего, который у меня есть. — Андрей смотрел с недоумением, и Иван поскорее отмахнулся от непрошеной, даже до конца не оформившейся мысли. — Ладно, это потом. Если все сложится как нужно, завтра я его поймаю, и так поймаю, что у него будет мало возможностей извернуться. Но сегодня в вашем доме есть две важные вещи; одна связана напрямую с вашим будущим, с матерью…

Андрей встревожился, машинально сделал шаг на свет. Иван удержал его за локоть и протянул в противоположную сторону: вспомнил, что можно обогнуть ворота, войти с черного хода. Все это время он продолжал объяснять, мысленно молясь, чтобы не задали вопроса: «Откуда вам это известно?», стараясь говорить как можно суше и убедительнее:

— Ваша мать, похоже, хочет все-таки отправить вас лечиться… поэтому я советую прямо сейчас заглянуть к ней в будуар — мало ли на что она решилась в сегодняшнюю ночь, увидев, что вы сбежали. — Он прикинул время. Письмо, конечно, давно написано, но вряд ли графиня ищет посыльного прямо сейчас, скорее плачет и размышляет, взвешивая в последний раз свой поступок. — Если она там, скажите, что…

— Я боюсь открывать ей правду вот так, без всего, — предсказуемо возразил D.

— И не нужно, как мне кажется. Рано. Вы… — Они были уже против черного хода, и Иван кивнул на ограду, предлагая перелезать. — Сделайте проще. Поговорите с ней, приластитесь и пообещайте, что более не станете… — Он поставил ногу на кованый завиток. — Вы ведь не станете? Всего этого, ну, резать себя или там картины…

Андрей, забравшийся уже выше, глянул сверху вниз. Задний двор весь тонул в сумраке; лицо было плохо различимо, но все же Иван смог прочитать там ровно то, чего и ждал: тоску, вину, но с ними — облегчение и решимость.

— Нет, конечно же. Думаю, теперь, зная правду и понимая, что не ошибся сердцем, я справлюсь почти с чем угодно. Мне одно осталось преодолеть… — Он запнулся, отвернулся, влез на самый верх и перемахнул на ту сторону.

— Что? — Иван быстро его догнал, но лица увидеть более не мог.

— Это позже. — Наконец Андрей сам повернулся к нему с нервной, но искренней улыбкой. — Лучше расскажите-ка мне, а зачем вам-то идти со мной, раз обвинения вы пока не выдвигаете? Поддержать хотите?

Иван помедлил, осмотрелся, точно кто-то мог подслушивать их в густой уединенной темноте. Но звуков не было, только снег поскрипывал под ногами, да иногда доносился гомон с переднего двора. Андрей первым подошел к черному ходу, тронул дверь — она оказалась открыта. Приблизившись, Иван наконец признался:

— Мне нужно в кабинет графа. Сам он сейчас вряд ли там; я определенно слышал его смех во дворе; как я помню, он любит все эти снежные забавы. А там, может, и уедет. Время-то раннее, и трех еще нет.

Андрей внимательно слушал. Пальцы его на дверной ручке подрагивали.

— Там есть доказательства. — Это не был вопрос, но Иван не слишком удивился и сразу кивнул.

— Скорее всего. Вот почему я хотел вас подождать, чтобы вы, утешив мать, заглянули еще к управляющему и взяли мне запасные ключи. Сколько это займет, минут…

— Не нужно. — Андрей вдруг снова улыбнулся, теперь мрачно и торжествующе. Полез уже в другой карман, внутренний, вынул серебряный ключ с приметной рукояткой в виде совиной головы. — Вот. Меня тоже недавно посетила мысль заглянуть к нему, поискать хоть какое-то подтверждение своим подозрениям, так что я сделал копию.

— Так вы там уже были? — опешил Иван. — И все равно чуть не…

D. открыл дверь, и они проскользнули на черную лестницу. Держась друг за друга, осторожно по ней пошли: ни единой лампы не горело; ступени бугрились и поскрипывали под ногами. Настоящий дантовский ад, разве что путь с девятого на первый.

— Нет, — вздохнул Андрей; тон его опять стал тусклым и дрожащим. — Именно поэтому я, например, не сыщик, а могу только посматривать на вашу жизнь с восхищением. Мне было страшно, Иван. Что я ничего не найду или найду нечто совсем иное. Что окажусь не прав и снова начну думать об Аркадии в том смысле, что…

Пальцы его до боли сжались у Ивана на плече. Тот сжалился:

— Не продолжайте.

Но D. нашел мужество закончить:

— Да, в том числе поэтому я и решил прыгать. Малодушный, сумасшедший, ничего не знающий по-настоящему трус, только и делающий, что оберегающий свои хрупкие иллюзии… Зачем такому жить?

Последним вопросом Иван задавался и сам. Можно ли было это сравнивать? Едва ли: где жестокая несправедливая трагедия и где — справедливая расплата за собственные ошибки, но помимо воли он тепло улыбнулся. К счастью, Андрей этого не увидел — иначе мог принять и за издевку, хотя чувства Ивана обуревали совсем другие. Он восхищался. Нет, нет, это не какой-то «надрыв по Достоевскому», это прямой и честный разговор с собой. У Ивана на похожее мужества, кажется, все еще не хватало.

— Вы намного лучше, чем вам кажется, — только и сказал он, и они, завершив подъем, выбрались в один из жилых коридоров. Дальше какое-то время молчали.

— Значит, по вашему мнению, мать что-то против меня задумала? — тихо, с дрожью спросил наконец D. — Неужели цыганка имела в виду, что она вторая змея?

Иван замялся. Он задумался вдруг о будущем, о том, где останутся только Андрей, его мать и Lize. Как будут они жить, точнее, уживаться? Во что превратятся отношения брата и сестрицы? Последнюю ведь ни в чем не удастся обвинить, разве что граф вымажет ее грязью напоследок — но может и смилостивиться. Пока все выходило деликатно: рассказывая о расследовании, Иван, конечно, опустил почти все, что подслушал мистическим образом, соответственно, D. не узнал, ни кто подсыпал снотворное в шоколад, ни о танцах на золе и даже о причинах ссоры перед балом — лишь в общих чертах. Стоило ли сообщать ему детали? Пока Иван не мог это решить и сказал лишь:

— Едва ли. И даже если вдруг, такую змею вы точно усмирите. Змеи — хладнокровные создания, но многие делают дурное, лишь защищая кладку.

Андрей улыбнулся с заметным облегчением. Еще несколько шагов — и коридор, вильнув, раздвоился; освещение стало ярче. Здесь предстояло ненадолго расстаться: будуар графини и кабинет графа находились в разных частях дома.

— Обнимите ее как можно крепче, — посоветовал Иван.

Он сам понимал, что совет простоват, но давал его от сердца. D. серьезно кивнул:

— Я давно ее не обнимал. Как и никого другого.

Может, здесь и крылась беда. Может, это и успокоит графиню по-настоящему, ведь не так много нужно отчаявшейся матери для надежды.

Андрей махнул рукой и быстро двинулся прочь, а вот Иван еще с полминуты смотрел ему вслед, не в силах пошевелиться. Дрожали у него даже не ноги — все жилы. И это было отвратительно, несвоевременно, глупо до мерзкой испарины на лбу.

Казалось бы, что в кабинете может напугать его, если он все уже знает? Казалось бы, просто иди — и собирай доказательства, ты за этим здесь. Но одна мысль — неожиданная, будто кость в горле, — лишила его решимости. Уже подкрадывавшаяся по пути с набережной, она вернулась и теперь, в уединении, стала громче. Голосок ее был издевательски сладкий, напоминал немного о безумном чиновнике — возможно, поэтому терпеть его и было так тяжело, а спорить еще тяжелее. Голосок не умолкая шептал: «Андрей-то, может, и не безумен, батенька. И может, разум и особенно сердце его не обманули. Но что, если безумны вы-с, а меня и вовсе нет? И что вы тогда надеетесь найти, вломившись в чужое жилье?.. Как докажете свою правоту?»

Совиный дом

1887 год, 25 декабря, ночь

Тронувшись наконец с места, Иван пошел осторожно, как вор. Он очень боялся встретить кого-нибудь, кто знал точно: его сюда не звали. К счастью, коридоры пустовали: прислуга, что не была занята с гостями, либо спала, либо отмечала в своих каморках; приглашенные все еще веселились во дворе, и танцевали в бальной зале, и собирались колядовать. Так ведь проходило Рождество в большинстве дворянских домов: часов до двух едят и пляшут, потом играют, потом либо засыпают мертвым сном, либо куда-нибудь едут — с визитами к таким же полуночникам, или в бордели, или просто с ветерком по пустому яркому центру. Колядовала в основном молодежь, подцепившая обычай у мещан и купцов: рядились в коз, медведей да ворон, выбирали, кого из друзей-соседей хочется развеселить или застращать. Граф языческим баловством тоже не пренебрегал, и, конечно, гости не могли не взять его. В кого, интересно, обрядился? В сатира с огромными рогами? В Чудо-юдо поганое в красном тулупе наизнанку?

Мысль бросала в жар. У кабинета Иван с некоторой тревогой осознал: состояние его близко к пламени, вспыхнувшему на Хитровке холодным завтрашним утром. Он не оставлял горящих следов; на плече не было озорного огонька, а шанс, например, застать графа за чем-то прямо сейчас был предельно мал. Но Иван нервничал: встреться граф на пути — как бы не сорвать глупой вспышкой план; как бы вообще не вышло, что подводить под закон будет некого. Теперь, когда Андрей вживую описал мучения последних лет, порешить его самолично казалось справедливым, еще справедливее, чем в грязном Бунинском доме, где полусумасшедшая горемычница баюкала рождественского гуся.

Оживали в уме и жалкие фантомные сценки. Что сказал бы Иван, выйди, например, граф сейчас из-за угла, с обычной любезнейшей улыбкой? «Как вы могли так поступить с ним, с ними?», «Что вы за существо?», «Почему вы меня-то вовлекли в это?». А в ответ что? Воображалось разное, от презрительного хохота до бегающего взгляда; от попытки удушить до искреннего покаяния с чем-нибудь вроде «грешен, батюшка, но ничего не могу поделать». Иван и сам осознавал, что не понимает — да не очень и хочет понимать — эту все отравляющую душу. Осталась в ней хоть тень стыда, как, например, в свидригайловской, или давно одна похоть?

Так он и горел, молча и яростно, но был в то же время благодарен этим головням: именно они помогли отринуть сомнения. Да, возможно, все подслушанное и подсмотренное — плод воспаленной фантазии, но выводы-то он сделал верные. Василиска вычислил и мог объяснить его мотивы без помощи духов, и вдобавок выводы совпали с, можно сказать, показаниями жертвы. Одной из жертв. Мистика, сумасшествие… черт с ними, сейчас редкий случай, когда цель важнее средств.

Взгляду предстала знакомая темная дверь. Даже ручка была соответствующая — совиная голова с желтыми самоцветными глазами. Иван глубоко вздохнул, вынул из кармана распахнутой шубы ключ и завозился с замком. Руки ходили ходуном. Несколько секунд пришлось выждать, пока дрожь пройдет, а мысли окончательно прояснятся.

Войдя, Иван заперся на столько оборотов, сколько и было, чтобы в случае чего осталось хоть немного времени спрятаться. Развернулся, осмотрелся — и стиснул зубы, надеясь, что не затопит непрошеной памятью. Сколько он не был тут?..

Горела тусклая лампа: то ли забыли потушить, то ли оставили намеренно. Кресла у очага стояли точно как в вечер, когда граф рисовал Ивана; на разделявшем их столике даже выпятил пузо графин с чем-то рубиново-темным — не с вишневой ли наливкой? Стопка была одна, с грязновато-багровым дном, и в сгустившемся спиртном сиропе — Иван заметил это, подойдя, — медленно умирала, елозя лапками, неразумная муха.

Остальная обстановка тоже мало поменялась; ее Иван рассмотрел, пока слушал ссору графа с Lize. Он сразу прошел к письменному столу, оглядел полированную поверхность и потянулся к единственному на ней предмету — тяжелому пресс-папье из красного мрамора. Показанное вторым призраком подтвердилось и тут: верхняя половинка каменного яблока легко отошла, открылась узкая ниша. Ее будто специально выдолбили, чтобы хранить ключики от потайных ящиков.

Ключик лежал на месте и сейчас — тонкий, золотистый, потертый. Взяв его, Иван упал на секунду в прежнюю иллюзию, будто весь он — пламя, и ключ — пламя. Но то был лишь тревожный морок, и вот уже металл остудил непослушные пальцы. Иван прошел к креслу графа, медленно опустился и принялся открывать ящик.

Мемуары, мемуары… их упоминала Lize. Поэтому, пока Иван поворачивал ключ, в голове вертелись предчувствия чего-то низкого, возмутительного, но вполне понятного. Он не сомневался: пара мгновений — и в руках окажется пухлая рукопись, вольное подражание «Пиру» или «Декамерону», страницы которой будут сочиться сладострастными описаниями всевозможных извращений. Ладони заранее потели, желудок скручивало, дыхание учащалось, точно он, Иван, — раскочегаренный, готовый рвануть что есть духу паровоз. Ключ повернулся в последний раз, скрипнул ящик. Там действительно лежали бумаги, но… не те.

Это был не текст, а рисунки — целая стопка рисунков, аккуратно продырявленных по краю и подвязанных шелковыми лентами в подобие альбома. Выполнены все были в узнаваемой манере, которая так интриговала гостей на вернисажах. Аккуратные линии, филигранная штриховка, резкая светотень, изумительная пластичность поз. Эти шедевры, тонкие и детальные, несомненно прославили бы графа куда шире, чем он был известен сейчас, а может, открыли бы ему дорогу в Академию художеств — если бы не образы.

На всех рисунках Иван видел детей, в обстоятельствах предельно прозрачных. Растрепанные и томно глядящие, лежащие, сидящие, тянущиеся, спящие… Больше всего было спящих — так, что сбившееся покрывало или сползшая сорочка обязательно обнажала спину, кусочек бедра, хотя бы хрупкую руку или шею. Поначалу Иван открыл папку наугад. Его замутило сильнее, но он пересилил себя и принялся листать с начала.

На каждом рисунке стояли число, месяц, год — а на некоторых были имена, или обращения, или переиначенные цитаты. «Doux Eugène», «Не забуду тебя, Кося», вдруг — «Ольга резвая моя». Девочек попадалось мало, но они встречались, почти одинаково худенькие, с резкими лисьими лицами. Некоторых «натурщиков» граф рисовал по разу; другим посвящал пять-шесть работ. Поначалу Иван пытался считать или листы, или хотя бы детей, но вскоре сбился, напрочь забыл: начали попадаться знакомые лица.

О некоторых из этих детей, жертвах родительской жестокости, он писал и порой рассказывал графу. Тот всякий раз слушал внимательно, обещал послать той или иной семье денег, исправно посылал и… еще ходил с визитами? Других Иван просто помнил: сыновья и дочери графининых приятелей, те, кого приглашали на балы, чтобы маленьким Андрею и Lize не было скучно. Третьи… Свело гортань, пришлось зажмуриться, сглотнуть. На одной такой работе Иван узнал кого-то вихрастого, чуть коренастого, с рассыпанными по лицу и голым плечам веснушками — граф удивительно похоже воспроизвел его детский облик, подписал нежно-абстрактно, но до крика узнаваемо: «Быстрое, крылатое, золотистое…». На другом рисунке, датированном еще раньше, был худой долговязый мальчик с шапкой одуванчиковых волос — Иван не мог подтвердить, но почти не сомневался: Петуховский. Оба «натурщика», кстати, сидели здесь, в этом кабинете, в креслах: поза Ивана была настороженной, точно он вот-вот подастся вперед; поза секретаря — спокойной; тот дремал, склонив набок голову так, что взгляду открывалась шея с россыпью родинок.

Одна мысль помогала сохранить хоть какое-то самообладание: понимание, что, конечно же, далеко не все с натуры. Если граф грязно воображал его, Ивана, мало ли о ком он фантазировал так же? Вряд ли он мог подступиться, например, кое к кому из маленьких Романовых, которые здесь тоже были, или к Танечке и Оле, которых изобразил абсолютно голыми, или к соседским детям… Немалая часть подшивки была наполнена фантазиями. Скотскими, но лишь фантазиями.

Секретаря и Осу разделяло всего восемь-десять работ. Иван помнил: в 1864 граф женился и провел следующие два года «благопристойно», если вообще возможно было это слово. Рисунков с женой не было, ни единого, к облегчению Ивана. Дальше, после 1867, пошли знакомые дворянские девочки и мальчики, приезжавшие в Совиный дом в гости… Иван догадывался, кого скоро увидит, понимал, что это уже точно будет не фантазия, — но перевернул еще несколько страниц.

На рисунках, на семи или восьми подряд, замелькал D. Спящий на боку со сползшим с бедер одеялом; надевающий у зеркала рубашку; сидящий среди цветов. Пальцы опять дрогнули, но следующая картинка оказалась еще гаже: Андрей спал, занавесив лицо волосами, а узнаваемая рука — широкая, жилистая — лежала на его ключицах.

Твой, как и всё в этом доме, ты тут царь-батюшка… что захочешь, то и будешь делать. Так сказала Lize?.

Иван обессилел. Он отступил от стола, принялся тереть лицо, впился в волосы и дернул их, но в себя прийти никак не получалось. Его словно вымазали ледяной, липкой, жирной грязью. В остервенении он заходил по кабинету — шторы, к счастью, были задернуты, и никто не мог заметить с улицы его силуэт. Он метался, рыча сквозь зубы и всю оставшуюся выдержку тратя на одно — чтобы не слишком шуметь, не налетать на предметы. Голова, как на Хитровке, закружилась; казалось, он выпил лишнего и отравился. Повезло, что сегодня не удалось даже пообедать. Во рту и, соответственно, в скручивающемся желудке с утра не было и маковой росинки.

Мебель поплыла перед глазами, и Иван остановился у окна. Потной рукой оперся на стену, впился другой в гардину… одумался: как бы не сорвать. Начал осторожно разжимать пальцы, ткань колыхнулась… с внутренней стороны мелькнул след кровавой пятерни. И наконец сон и явь сошлись окончательно, будто мерзости в столе было недостаточно: случилось, случилось, являлись призраки! Иван улыбнулся, стараясь не думать о том, сколь безумна эта улыбка, — и прямо на глазах след медленно растаял.

В дверь постучали. Иван подавился воздухом, едва не сиганул все за ту же гардину, но спустя секунду сообразил: граф бы сам к себе стучать не стал. Да и стук был особенный, целая барабанная соната из длинных и коротких звуков. Так дать о себе знать могла разве что одна личность, с которой Иван сам условился тут встретиться, поэтому он быстро прошел к двери, услышал в подтверждение догадки: «Это я, дядя!» — и, мысленно еще раз похвалив Андрея за какое-никакое понимание конспирации, впустил его.

D. поскорее скользнул внутрь, притворил дверь и с порога сообщил:

— Вы не поверите, но… она написала уже письмо одному из его друзей! — Иван постарался изобразить удивление и возмущение. — Вы очень вовремя предупредили, спасибо, ведь, начнись что-то, трудно было бы уже отменить, особенно пока мне не исполнится двадцать один. — D. пошел к столу; Иван поспешил за ним. — Но мы поговорили! Она была очень огорчена из-за того, что кто-то бросил ей на стол мои окровавленные платки. Я еле умолил ее дать мне последний шанс излечиться так, как я считаю верным… — Он вздохнул, тепло улыбнулся. — На самом деле у меня есть мысль, что хорошо мне поможет: это две вещи, но пока…

Он осекся: увидел на столе подшивку. Подскочил прежде, чем Иван его остановил, и замер как вкопанный над той самой картинкой с рукой. Закрыл глаза, слабо покачнувшись. Устоял — пальцы яростно сдавили край столешницы, скрипнули ногти. Рвано выдохнул.

— Андрей… — окликнул Иван, браня себя на чем свет стоит: хоть бы пролистнул на кого-то другого, чтоб не было сразу такого потрясения. — Андрей, прошу…

Он очень боялся крика, боялся неконтролируемого порыва расшвырять мебель, боялся самого неотвратимого: что D. вот-вот начнет в бешенстве рвать листы. Тонкая рука действительно потянулась к папке, скрючившись, словно когтистая химерья лапа. Иван, поколебавшись, перехватил ее, слегка сжал и взмолился:

— Не надо. Они еще нам понадобятся, если вы не хотите оставлять это так. Понимаете?

Было сложно: он и сам не до конца одолел злобу; ощущал внутри отголоски хитровского пожара. Но когда рядом этот пожар охватил кого-то еще, вернуть себе зыбкое равновесие оказалось проще. В Иване снова проснулся сыскной надзиратель, самая холодная голова участка. Тот, кому вечно приходилось доводить дела до конца, прежде чем свидетели-жертвы разнесут все вокруг и растерзают преступника.

— У вас рука дрожит, — пробормотал Андрей, открыв глаза и посмотрев на него, так внимательно, что дальнейший вопрос стал очевиден. — Неужели… вы там тоже есть? Это похоже на очень большой архив с материалами, не могут же они все быть заполнены мной? — последнее он пробормотал почти с мольбой, не дожидаясь ответа, опустил глаза и зашелестел страницами. — Проклятье. Господи…

В отличие от Ивана он листал хаотично: то вперед, то назад. Добрался и до последних рисунков, из которых пять или шесть были посвящены хитровскому Илюше, похожему на французского дофина. Нашлась работа, почти повторявшая вернисажную, разве что на ней появились руки графа, ослаблявшие мальчику воротник. От нее Андрей отшатнулся, рухнул в кресло, закрыл лицо руками и тихо застонал — нет, заскулил, будто поранившаяся лиса. Тут же, правда, очнулся, впился зубами в ребро собственной ладони. Замолк, но сильнее сжался, точно силясь исчезнуть.

— Здесь не все настоящее, точнее, не все было взаправду, — попытался сказать Иван, но, когда D. засмеялся — горько, неестественно, с истерическими нотками, пришло осознание: это впустую. Чудовищность не уменьшилась бы, даже будь «настоящими» один-два из всех портретов с натуры. — Андрей, — он наклонился, сильно понизил голос, зашипел D. в самое ухо, — я это закончу, клянусь. Мы…

— Ужасно, ужасно, — повторял тот, сидя в прежней позе и слегка раскачиваясь. — Объясните, как это творилось так долго, нет, лучше другое: как, если — вы говорите — не все настоящее, можно существовать в этом и как-то еще жить? Он же был с нами добр, вел себя так… обычно. У него была любимая женщина, у него родилась моя сестра. Иван, скажите… — Он вдруг затрясся, убрал одну руку от лица, схватил подшивку. Снова начал ее лихорадочно листать. — Скажите, пожалуйста, вы и ее там нашли? Мы никогда не были особо близки, но и не вздорили. Она подняла тревогу из-за меня, и она… она такая… жизнестойкая, сложная, поломанная! И такую захватывающую книгу писала в детстве… Скажите, скажите, он ее тоже…

В минуту сумбурного монолога, полного совершенно незаслуженного тепла, Иван опять перебирал в голове все горькое, что пока утаил: о шоколаде и сожженных письмах, о цветочной короне и словах «приблудного вора мне не очень жаль». Не пора ли освободить Андрея хотя бы от этого — от тревоги за сестру, которая и братом-то его не считает? Придется, иначе мало ли какая в нем проснется щепетильность; вдруг и его, когда делу дадут ход, начнет волновать Лизина честь и шансы на брак, с таким-то пятном?

— Нет, что вы, конечно, — уверил он, почти решившись. — Знаю, в моих статьях много было историй, где тяжелее всего приходилось именно родным детям, но…

Что-то скрипнуло, стукнуло. Он осекся, боковым зрением уловив движение, — и мгновенно осознал, что, впустив D., забыл повторно запереть замок. Развернулся, сделал было шаг от стола, но поздно. Медленно отворив дверь, в кабинет вошла Lize.

Она была растрепанная и потная, в мятом платье, а корону держала в опущенной руке. Могло бы показаться, будто только что она веселилась где-то внизу, но, судя по сероватому цвету лица и стеклянному взгляду, она пробыла у порога достаточно и многое услышала. В ней было нечто странное: то ли пришедшие в беспорядок драпировки скрыли горб слишком ловко, то ли она сама из последних сил держала поврежденную спину, — но облик ее Иван в любую другую минуту назвал бы чарующим. Ему вспомнился внезапно портрет, который написал Андрей и украсил засушенными фиалками, — тот, где она походила на уродливо-прекрасную правительницу троллей. Впрочем, Иван быстро понял: дело не в платье и не в цветах. Просто выражение лица Lize — и запечатленной на портрете, и представшей сейчас перед глазами — отличалось от всех брезгливых, надменных и обиженных гримасок, к которым он привык.

Войдя, она замерла, прижалась к двери, точно ей внезапно изменили силы. Так и стояла с расширенными, полными необъяснимой затравленности глазами. Это сбило с толку: Иван, в первую секунду решивший, что она вот-вот завизжит или кинется за отцом, и подумавший ее поймать, тоже замер как заколдованный. Даже язык окостенел, с него так и не слетело бесполезное: «Елизавета Кирилловна, я все могу объяснить». Lize все не шевелилась, и было даже непонятно, куда она глядит — на Ивана, на брата, на подшивку с рисунками или вовсе на шторы, закрывающие окно.

Первым очнулся Андрей: оторвал от лица и вторую руку, несколько раз моргнул, избавляясь от слез, и жалобно посмотрел на сестру. Она это заметила — тоже задержала на нем взгляд, по-прежнему, впрочем, лишенный выражения. Губы теперь шевелились, но ни звука с них не слетало.

— Лиза. — Андрей поманил ее дрожащей рукой. — Только не шуми. И подойди ко мне, пожалуйста, это очень важно, и не пугайся, прошу…

Она помотала головой. Ивану снова начало казаться, что визг или бегство близки, но резких движений он опасался: как бы что-нибудь не спровоцировать. Просто стоял, смотря на Lize, — а ее взгляд вновь заметался, то и дело возвращаясь к подшивке. Lize шевелила губами, сжимала их, кусала, хмурилась. Словно собирала в уме мозаику.

— Тебе будет больно, я знаю, — продолжил тем временем Андрей, и Иван с ужасом понял: тот просто не придумал, что и как тут смягчить, и собирается сразу выдать правду, не подозревая даже кому. D. помедлил, подбирая слова, потом просто взял подшивку, перелистнул на страницы, где был изображен сам, и поставил вертикально, лицом к сестре. — Это твой отец меня нарисовал и… не только нарисовал. Лиза…

Но она не смотрела на лист, упрямо избегала его глазами — Иван это заметил. Потом все же глянула, тут же зажмурилась на две-три секунды, скрипнула зубами — и опять уставилась на другое. Иван довольно быстро понял, что именно ее так потрясло: с каким трудом Андрей удерживает массивного монстра; как шелестят, словно готовясь вывалиться, десятки, нет, сотни листов.

— Как? — наконец пробормотала Lize, подтверждая догадку. — Так много? Почему так много? Откуда?

Иван успел увидеть, как дрогнули руки Андрея, и завладеть подшивкой. Прижал ее к себе, слегка отступил: над липким ужасом возобладало стремление защитить находку от любых посягательств. Что сейчас выкинет Lize? Может и ринуться вперед, и попытаться отнять и порвать. Но лицо ее оставалось все таким же пустым, болезненным и незнакомым. Что-то зазвенело — кажется, стеклянные флаконы. Это нарядная цветочная корона выпала из рук на пол; несколько роз и ирисов тут же сломались.

Сестра и брат молчали: она застыла над помятым венцом; он бессильно откинулся в кресле и опять закрылся руками. Плечи Андрея тряслись; голова поникла, но было ясно: он не возопит: «Так ты знала?»; вопрос этот вместе с очевидным ответом просто добавится к бессчетному множеству других вещей, ежечасно ранящих его. Осознание подстегнуло вдруг ярость Ивана, но уже новую — холодную, не имеющую ничего общего со стихийными пожарами разрушенных иллюзий. Сыщицкую. Слова тоже пришли сами.

— А чему, собственно, вы так удивляетесь, Елизавета Кирилловна? — нарушил он тишину, по-прежнему не шевелясь, но не сводя с Lize глаз. — Мне кажется, люди, составляющие мемуары, как правило, весьма пространны в эпизодах.

Он намеренно использовал это слово, чтобы она испугалась, — и она испугалась. Такое хорошо работало на допросах, сработало и здесь. Паническое «Откуда вы знаете?» мелькнуло в уставившихся на Ивана глазах, но быстро погасло, заглушенное обреченной пустотой. Не только из-за разоблачения была ее паника, нет.

— И сколько же там эпизодов? — тихо, ровно спросила она, но на последнем слове голос зазвенел. — Сколько, кроме него? — кивнула на брата. — Пять? Десять?..

— Вас уже позвали, — отчеканил Иван, поколебавшись несколько секунд. — Подойдите, посмотрите, посчитайте. А ну как… проникнетесь?

Он окончательно выбрал меж двух опасений: что Lize все же ринется поднимать переполох или что, едва завладев рисунками, начнет их уничтожать. Впрочем, без огня и острых предметов много ли она успеет порвать? А вот обездвижить ее и зажать рот будет проще, если она подойдет. С этой мыслью Иван медленно, все так же не сводя с нее глаз и сжимая губы, повторил жест Андрея: поманил Lize. И она, точно на аркане, пошла.

Приблизившись, она обдала все тем же детским парфюмом: клубника и цветы. Двигалась она осторожно; подойдя, сразу тяжело оперлась на стол, и Иван, отбросив последние сомнения, опустил перед ней папку. Он больше не знал, что говорить. Его очень тревожил Андрей, который обмяк в кресле, зажмурился, в изнеможении запрокинул подбородок. Он словно и не замечал, что сестра рядом. Показалось даже, что он не дышит.

Иван опасливо поднес руку к его губам, и глаза тут же открылись, но в них проступило только бесконечное, немое мучение. К Lize Андрей так и не повернулся, а она все шелестела страницами, с прежним пустым лицом. Иван стоял у нее за плечом и утешался тем, что в целом дальнейший сценарий ясен, пусть и не очень удачен. Лизу, пока она рядом, нужно оглушить, рисунки — забрать. Если повезет, она пробудет без чувств до утра и не застанет графа дома. Если повезет, он сегодня слишком устанет, чтобы проверять реликвию, и после колядок сразу ляжет спать, ведь завтра ему наверняка понадобятся свежайшие силы. Если же не повезет… в доме, конечно, поднимется переполох и никакого похода на Хитровку не случится: графа займут совершенно другие дела. Но откреститься от рисунков будет сложно. Если сразу отправиться с ними к R., он точно придумает, как обернуть все умнее и дальновиднее, и…

— Этот, — сипло пробормотала вдруг Lize, отрывая Ивана от мрачных стратегий. Оказалось, подшивка снова открыта на последней работе. — Белокурый… папенька его семье гуся понесет. Завтра. Хвостовские они, с Хитровки, вдова какого-то там чахоточного учителя с двумя детьми. Я про них узнала, когда однажды следила за отцом… — Lize осторожно, не смазав ни штришка, обвела волосы мальчика пальцем. — И я сама видела, как он мясника просил оставить самого жирного, тяжелого гуся. Который бы подольше запекался, чтобы мать этого… херувима… не…

Резко замолчав, она убрала от листа руки. Схватила воздух распахнутым ртом, задушенно всхлипнула, опустилась или, скорее, упала на колени — вдруг ее затошнило.

Иван настолько не мог предугадать этого, что даже отпрянул, врезавшись боком в кресло, где сидел Андрей. Упираясь руками в пол, Lize дрожала и хрипела; по лицу ее текли слезы; из распахнутого искривленного рта вырывались массы, в которых по кисловато-приторному смраду узнавались шампанское и конфеты. То и дело Lize зажимала рот — или боясь, что ее услышат, или надеясь, что так все кончится быстрее. Она не успела убрать ладонь — и рвота потекла сквозь пальцы на платье, а потом вся сгорбившаяся фигурка зашаталась. Иван понимал, что должен к ней приблизиться: пока не захлебнулась, пока не зарыдала в голос, пока не случилось еще что-нибудь, после чего уйти из дома без последствий будет нельзя. Не успел.

— Лиза! — Андрей словно проснулся. Он соскочил с кресла, присел с сестрой рядом, вовремя поддержал ее, начавшую падать в рвотную лужу. — Лиза, Лиза, я здесь… — Он положил ей между лопаток руку, зашептал тихо и мягко: — Дыши, Лиза, дыши. Раз все так выходит, оно к лучшему. Не бойся, не бойся…

Он казался таким взволнованным, держал ее так бережно, а Иван мрачно ждал, чем она отплатит. Что лишь забьется сильнее, что разразится руганью, что оттолкнет брата и наконец выкрикнет ему в лицо все, что говорила графу. В недавнем их шантажном поединке было много злых слов, еще больше — мыслей, и Иван не сомневался: что угодно — от «Ты мне никто!» до «Я была рада тому, что с тобой сделали!» — могло Андрея, и так-то еле-еле себя собравшего по кускам, убить. Его нужно было оторвать от маленькой гадюки поскорее, до того как она придет в себя, укусит и пошатнет его только-только воспрянувшую душу.

— Елизавета Кирилловна, — жестко начал он, склоняясь, чтобы отстранить D. — Вы…

— Я никогда не представляла, Андрей, — не слыша или не слушая, забормотала вдруг она. Согнулась в очередном позыве, отвернула голову — неужели чтобы не запачкать чужую одежду? — Знала, молчала, да, но не представляла, не понимала, не считала, не… — Она закашлялась, волосы полезли ей в рот, намокли от слюны. Андрей быстро их отвел. — Я тебя… тебе… — Она впилась в его пальцы побелевшей, затрясшейся рукой. — Я же завидовала и ревновала! И думала, может, если я… как-нибудь отберу твои деньги, раз отец отобрал разум; если ты исчезнешь; если…

«Вдруг я так стану счастливее?» — читалось в ее мокрых горящих глазах. Читалось, но прежней веры в это там не было.

Иван увидел, как дрогнули плечи Андрея, как взгляд, наоборот, погас, но рук он упрямо не разжал. Напротив, что-то в себе пересилив, снова потянул ее к себе, зашептал:

— Тише, тише. — Рука обхватила узкие неровные плечи. Лиза впервые за последние минуты вздохнула глубоко, шевельнулась. — Не мучь себя, это пустое… Тем более, — резко, молниеносно, словно порывом ветра сменился тон, — у тебя все равно ничего не получится, как не получилось у него. Это я тебе обещаю.

Ивану показалось, что он ослышался, но Андрей действительно произнес это — без злости, но серьезно, решительно. А спустя уже миг внезапно улыбнулся со светлым дружелюбием, мол, «но ты меня не бойся, это я так». Вот же душа-потемки, еще и взгляд этот жгучий, дикий, неотрывный… и мысли не прочтешь. Лиза робко, с недоверием и опаской глянула на него. А потом опять зашлась всхлипами, но и вырываться, шипеть, браниться не стала. Что в ее голове творилось? Кого, интересно, она перед собой видела? Брата наконец или все еще «вора приблудного»? А ведь… неплохо он с собой совладал.

— Я кающимся не грожу, — продолжил он мирно. — Но друг из меня лучше, чем враг, поверь, а жертвой я и в помине не стану. Более никогда. Хватит.

Lize тут же снова потупилась. Больше не плакала, просто сидела с зажмуренными глазами, а лицо ее заливала неровная краска. Боли, стыда? Вырваться она по-прежнему не пыталась, наоборот — вцепилась со всей силы в обнимающую ее руку.

— Я никогда не представляла… — как в бреду, повторила она. — Что он столько… что он так… что… — Голос сорвался, разбился на звон. — И ты… я же тебя не…

Иван сжал кулаки. С минуты на минуту он все-таки ждал бури. Как он справится с двоими, если истерика от очевидного предательства охватит обоих? Если поднимется крик, если брат на выдержит и ударит сестру, не совладав со своей кровью и болью? Она вонзила в него слишком много игл, вонзала и сейчас, даже не пытаясь сдержаться. Но нет. Что-то в Андрее безвозвратно переменилось и продолжало меняться на глазах. Боли он, казалось, не ощущал или просто сам уже был живой, воплощенной болью.

— Тебе и не нужно меня любить, раз не можешь. — Андрей прислонился виском к ее волосам, нежно, устало. — И даже жалеть не нужно. И себя ненавидеть не начинай, пока можешь еще свернуть с чужой дурной дороги. — Что-то в этих словах было от третьего призрака, пробирали они до дрожи. — Ну… встанешь, Лиза? Тебе бы пойти прилечь. А у нас еще есть дела. Приляжешь же?

Иван очнулся от оцепенения, в котором все это слушал, и опять насторожился. Прилечь… Если оглушать ее, то сейчас, пока еле жива. Немилосердно, барышня ведь, но, с другой стороны, чего еще она заслужила? Как можно рассчитывать на ее совесть, как можно ее отпускать, рассуждать о дорогах? Но тут Lize нетвердо, опираясь на руку Андрея, встала, посмотрела прямо Ивану в глаза и прошелестела:

— У меня есть адрес людей, к которым отец ходит. Нужен вам?

— Давайте, — кивнул Иван, просто чтобы проверить ее.

Lize не соврала. Немного растерявшись, Иван помолчал, подумал и наконец решился заговорить напрямую, самым казенным из возможных тонов:

— Елизавета Кирилловна, вы ведь понимаете, что, если каким-либо образом мне все испортите, я подберусь с другой стороны, и вам все равно быть опозоренной. — Она кивнула. — А если позволите правосудию хотя бы попытаться восторжествовать, о вашей осведомленности не будет ни одного лишнего разговора. Тем более раз брат ваш…

Lize все смотрела на него, словно не до конца фокусируя взгляд. Было ясно, что она очень устала, что вот так торговаться с ней, как с мелкой преступницей, вообще-то тоже чересчур, непривычны к такому богатые барышни. Но наконец она кивнула, а потом тускло, беззлобно и словно бы с жалостью улыбнулась.

— «Хотя бы попытаться…» Пытайтесь, только рвоту мою убрать не забудьте и прикрепите назад волосок, которым отец проверяет неприкосновенность ящика. А мне нет смысла ополчать против себя всю московскую полицию. И его защищать я больше не смогу. Буду вот таким, — она глянула быстро на брата, потом на рисунки, — двойным перебежчиком. Или даже тройным. Одного дала замучить, второго — уволить, ну а третьего дам выслать на каторгу, или что там ему грозит?

В эту минуту Иван опасался уже двух вещей почти равнозначно: и того, что Lize все же предупредит отца, и того, что едва выйдет из кабинета — наложит на себя руки. Голос ее помертвел. Глаза были совсем пустые, во всякую секунду молчания — застывали, руки бесконечно мяли подол испачканного платья. Чувствуя смутную неловкость, Иван нашел повод отвести взгляд — проверил ящик. Действительно, был там мудрено прикрепленный волосок, который теперь порвался.

— Спасибо вам, — сказал Иван, вновь заставив себя посмотреть на Lize. Помедлил, но добавил: — Вы не перебежчик. Вы просто поступаете справедливо.

— Это вам спасибо, — отозвалась она глухо и опять глянула на подшивку. — Я сейчас поняла, что во мне этого совсем нет, раз мне так гадко. Может, и в моих детях не будет.

Только теперь Ивану вспомнился последний виток разговора меж Lize и графом — тот, где она обещала удавить своего ребенка, если обнаружит в нем унаследованные от деда наклонности. И стоило словам этим, равно как и отчаянной интонации, всплыть в памяти, как уже самому Ивану стало от себя омерзительно. Где его-то участие?

— Уверен, что не будет, — сказал он. — И уверен, что это не так чтобы… только передается. Кое-что ведь идет и от развращенности ума.

— Пойдем, я провожу тебя, — тихо предложил D., беря сестру под руку.

Она послушно в него вцепилась, хлюпнула носом и вдруг спросила:

— А тебе правда нравилась моя книга? Она же была не про… мальчика.

— Правда, — удивленно уверил он. — Это же неважно. Про барышень так мало пишут, что это тоже интересно почитать, что у вас в уме-то происходит.

Lize неожиданно засмеялась, но тут же сильнее покраснела и уставилась на свои ноги.

— Видишь же, ничего хорошего и приятного. Или это только я такая.

Андрей вздохнул, хотел было повести ее в двери, но спохватился и опять посмотрел на Ивана:

— Я скоро. Я принесу из какого-нибудь чулана тряпку и ведро, добуду воды. И вот еще пока. — Он накрутил на палец волос, вырвал, поморщившись, и протянул. — Сойдет за его.

Иван кивнул. Андрей и Lize подобрали поломанную корону и вышли. Он же, не повторяя прежней ошибки, заперся, вернулся к столу и, почувствовав вдруг оглушительное изнеможение, повалился в кресло. Просидел так с минуту, распластав по подлокотникам вялые руки и уставившись в украшенный лепниной потолок. Пожар внутри почти утих. Его затушили Лизина пустота и стойкость Андрея.

Примерно двенадцать лет жизни Иван провел лицом к лицу с чужими бедами — сначала будучи газетчиком, потом — сыщиком. Он видел эти беды в десятках обличий, самых неприглядных, грязных и безмолвных. Он видел их почти каждый день, когда какая-нибудь баба бросалась в ноги с воплем: «Убили, убили!», или когда шел осматривать трущобную каморку, где у печи лежала забитая сожителем девица со вспоротым животом, или когда вылавливал из реки старого купца-самоубийцу, на деле жертву жадных до наследства сыновей. Он видел десятки бед и уже не помнил, каково сосуществовать с ними абстрактно, например находя их только на страницах газет или в сплетнях. Не разглядывать лица мертвых; не брать их за окоченелые руки; не слушать тех, кто стенает о них. Может, поэтому ему трудно было примерить на себя потрясение Lize, всего-то увидевшей потаенную подшивку с рисунками и так спонтанно раскаявшейся. Но примерно Иван все же понимал: да, она знала о «мемуарах», знала о некоторых похождениях отца, но представления не имела, во что они выплескиваются, не воображала деталей. Если подумать, таковы были многие свидетели, опрашиваемые в рамках следствия: иные что-то утаивали и привирали ровно до момента, пока не видели замученную жертву или кого-то плачущего над ней. Только столкновение с последствиями иногда заставляет нарушить молчание, только оно побуждает действовать, отбросив роль праздного наблюдателя. И снова безумный призрак был прав.

Иван более-менее пришел в себя и стал проверять кабинет: вся ли мебель в прежних положениях, не выдает ли что-нибудь вторжения. Встал с кресла и слегка передвинул его, сместил левее пресс-папье на столе. Машинально запустил руку в открытый ящик и нашел в глубине еще несколько предметов: исцарапанный серебряный ключ, возможно, от комнаты Андрея, три стеклянных флакончика с отрезанными прядями волос, бант из красного шелка, игрушечного солдатика, колечко с зеленым камнем. Отдернулся и занялся подшивкой: поколебавшись, вынул и забрал несколько работ, завязал ленточки заново, вернул листы в стол. Изучил места, где крепился порванный волосок, убедился, что держалось нехитрое приспособление на капельках воска, и с некоторым трудом, найдя в другом ящике свечу, восстановил все как было. Наконец задвинул стол, запер, положил ключ в мраморное яблоко — и снова опустился в кресло. Не просидел, впрочем, и минуты: постучал Андрей.

Иван впустил его, в который раз заперся и забрал принесенные вещи.

— Посидите, — предложил он, кивнув в сторону камина. — Я уберу. А вы очень хорошо держались… Каюсь, даже не ожидал от вас.

В последних словах он сомневался, но все же произнес их, просто потому что с трудом вмещал факт в голове. Lize призналась в огромном предательстве, и это Андрей еще не знал о снотворном. Довольно было и того, что она клеветала на R., что не думала обрывать болезненное блуждание брата в потемках обмана, что мечтала о его деньгах, знала об отцовских преступлениях, пусть абстрактно, — и не вмешивалась. Иван понимал: своей сестре он не простил бы ни одну из подобных вещей. Что же Андрей?

Он не улыбнулся, не ответил — просто прошел и аккуратно сел в кресло, чтобы не сдвинуть мебель и на полногтя. Вытянул ноги, упер локти в колени, опустил на них голову. Видно было: всеми силами пытается удержать сползающую маску спокойствия.

— К слову, не тревожьтесь: я сделал то, что читалось в вашем взгляде, — сказал наконец он. Иван, уже опустившийся на пол возле рвотной лужи, удивленно вскинулся. — Lize попросила воды, я дал, но в стакан бросил одну из своих снотворных пилюль. — D. устало глянул сквозь пальцы. — Проследил, чтобы выпила до дна, они хорошо действуют. До полудня точно проспит, а дядя, как правило, довольно рано уходит, даже если поздно ложится. Вас устроит?

Иван кивнул, задним числом подумав опять о том, что Андрей демонстрирует неплохое полицейское чутье. Даже сказал это вслух, надеясь его подбодрить, и уточнил:

— Не хотите однажды к нам в сыск? Ведомство, говорят, скоро расширять будут; мы не совсем справляемся, люди пригодятся.

Андрей вздохнул, опять спрятал лицо в ладонях, и Иван, решив, что ему пока трудно рассуждать вообще о любом будущем, не стал продолжать. Склонился над полом, вытирая остатки рвоты и впервые с содроганием размышляя, что было бы, будь паркет здесь застлан ковром. Такое за пять минут не очистишь.

— Могу я как-то помочь вам? — Сил молчать все же не было, уже не рабочая тревога, а простая, почти дружеская жалость сдавливала сердце.

Иван все сильнее хотел вслух посочувствовать этому разбитому юноше: и насчет сестры, и насчет всего прочего, но не представлял, как сделать это ненавязчиво, не бередя ран. Поэтому выбрал формулировку расплывчатую: вдруг его наведут на сугубо практическую мысль? Андрей пошевелился в кресле, выпрямился, поднял голову — звякнули золотые серьги. Он все еще выглядел едва живым, но в глазах появился решительный, явно знаменующий какую-то новую мысль блеск.

— Более я не хочу ни дня оставаться в этом доме, — сказал он. — И не останусь.

Иван растерялся: ждал точно не этого. Быстро убрал последние капли рвотных масс; бросил тряпку в ведро; пошарив по карманам, нашел платок и вытер руки. Все это время он размышлял, нужно ли спрашивать: «Вы точно не сможете их всех вытерпеть?» — и взывать к благоразумию, и если да, то как. Но Андрей смотрел твердо, исподлобья, без капли колебания. Руки он сцепил в замок на коленях.

— Что ж, — медленно ответил Иван. — Я, пожалуй, понимаю: подобные потрясения лучше переживать на расстоянии. Вам есть куда пойти? К L., может быть, или остановитесь у меня? Я, правда, снимаю довольно простые комнаты, на Палихе…

Андрей глядел, казалось, в смущении и продолжал сжимать пальцы. Иван хотел было уверить, что это нисколько его не обременит, по крайней мере, пока он не женится, но не успел.

— Да… — заговорил наконец D., тоже с задумчивыми паузами. — Я очень надеюсь, мне есть куда пойти… если же нет, что ж. Меня в любом случае не оставляет мысль покуситься на стезю, которая давно меня привлекает в университете.

— О чем вы? — Иван не мог пока угадать его мысль, это даже раздражало: ну что за личность, беда даже для сыщика!

Андрей совсем уже застенчиво улыбнулся.

— Мне хочется самому изучать и лечить душевные болезни. В Москве есть, между прочим, отличнейший специалист в этой области, доктор Буцке; он, к сожалению, не преподает, но у него немало единомышленников. Это ему меня хотели сдать…

— Да, мы с ним знакомы немного, — кивнул Иван. В этот раз даже не пришлось изображать удивление, он и вправду изумился. — Так вас это интересует? Не искусства?

— И не сыск, как я честно говорю, впрочем, здесь я скорее сознаю пределы своих возможностей, физических и эмоциональных. — Андрей встал и пошел навстречу. Наклонился, оглядел пол и констатировал: — Чисто. Вряд ли он что-либо заметит, если вообще сюда сегодня зайдет.

Иван тоже выпрямился и посмотрел D. в глаза. Кое-что из услышанного оставалось загадкой, и он решился повторить вопрос:

— Так вы уверены, что вам есть куда пойти и не нужна моя помощь или, может быть, Нелли?

Андрея снова беспокойно потупил взгляд и наконец решился. Забрал у Ивана ведро и тряпку, осмотрел кабинет в последний раз и кивнул на дверь:

— Идемте, я вас провожу, а этим всем займусь сам. По пути я вам все-таки признаюсь, на что именно набрался смелости. Ведь давно было пора, но теперь у меня, кажется, и нет иных путей, в этом доме ничего для меня, никого…

Иван всмотрелся в угольки его глаз и с горечью осознал окончательно то, что ему — натуре принципиальной и по-своему циничной — должно было стать очевидным сразу. Конечно, Андрей хотел уйти, не ручаясь за себя и боясь помешать правосудию каким-нибудь членовредительством. Конечно, он вовсе не простил сестру, только пожалел, — но видеть в непосредственной близости сил не находил. И наверное, дикая кровь его кипела даже при мысли о том, что чуть не сделала мать, и даже от нее он хотел оказаться подальше, пока не залечит хоть часть свежих и старых ран. Это было мудро. И если подумать обо всем этом прицельно и глубоко, можно было догадаться, куда Андрей хочет пойти.

— Хорошо, я внимательно вас выслушаю, — только и сказал Иван, первым направляясь к двери. — И в любом случае поддержу.

Андрей улыбнулся, пробормотал: «Спасибо» — и вышел за ним следом.

Поворачивая ключ в замке, Иван окончательно запер пожар в сердце, и ему наконец стало по-настоящему легко. Так чувствует себя рыцарь, готовый к поединку с драконом, считающий последние минуты до того, как зазолотятся в сумраке пещеры глаза и полыхнет багряное пламя. И уже знающий, что битва не измучает его и вполовину так, как изнурил тернистый путь через выжженный лес.

Эпилог

Сущевская полицейская часть

1887 год, 25 декабря, ночь

Бобровая шуба все еще воняла, но Иван настолько привык к ее мохнатому теплу, что даже сейчас кутался в нее, как в плед. Он сидел за столом в кабинете меж двух зажженных ламп и понимал, что ему здорово не хватает свечки. Но огарок наконец умер, и трудно было понять почему: из-за своей мистической роли в последнем путешествии или просто оттого, что слишком долго пробивался один сквозь темноту. Его останки Иван решил сохранить на память, пока не раскрошатся: чем не талисман?

Он успел написать несколько писем и отловить на улице мальчишек, согласившихся отнести их немедля, среди ночи, за тройное вознаграждение. Одно было, конечно же, для Нелли, чтобы не сердилась и ждала днем; одно — яузскому сыскному надзирателю по деликатному делу, ну а три других, почти одинаковых, — в редакции разных газет, с одним и тем же соблазнительным предложением.

Иван уже сконструировал план действий, пришел и к решению — наиболее для себя непростому. Масштаб противника этого требовал — ударить разом с двух флангов, полицейского вмешательства могло оказаться недостаточно. А значит, сегодня-завтра Оса воскреснет и напишет еще один фельетон, для которого родилось даже ироничное, броское название: «Жалю из могилы и бью челом». Рождались заранее и строчки, но их Иван пока держал в себе, не давая ни расползаться, ни громыхать на всю голову.

Сейчас он сушил последнее письмо, самое тяжелое. Для него тоже заранее подыскался мальчишка, караулил уже внизу, пиная от скуки обрывки недосожженных книг[25] в углу двора. Иван не хотел заставлять его мерзнуть, но волей-неволей глаза то и дело цеплялись то за одну строчку, то за другую. Иван вчитывался, спотыкался, пенял на собственную косноязычность. Злился, вспоминая, что важнее другое: послать скорее, чтобы успели прочесть и поняли, каких событий вскорости ждать. Но как же он тревожился, молился — и не об одном успехе операции. Пусть в часы убегающего Сочельника письмо обрадует и ободрит. А испепеляющий гнев пусть вспыхнет к заре.

Иван глубоко вздохнул, собрался и перечитал начало в последний раз.

Надзиратель сыскной полиции Иван Фомич К. — чиновнику по особым поручениям Аркадию Борисовичу R.

XV (Сущевская) полицейская часть, от 24 дек. 1887 г., ночью

Милостивый государь!

Увы, у меня не осталось ни сил, ни в особенности мужества долго ходить вокруг предмета сего спонтанного послания. На одно уповаю: что Вы, пусть и бессовестно разбуженный, снизойдете прочесть его до утра. На конверте я даже с тревожным нетерпением надпишу: «ОТКРОЙТЕ!» — именно так, вульгарно кричащими буквами, наудачу. Вы ведь крайне цепки к подобным деталям да вдобавок чутки к подчиненным. Пусть же сегодня это наконец сыграет на руку Вам самому.

Преступление, о котором мне так важно написать, давнее, но Вы его не забыли, не забыл и я. Какая же горькая ирония… когда мы прощались сегодня, я был в Ваших глазах почти другом, но завтра, вероятно, стану вечным врагом, и заслуженно. Ведь преступление совершил я. Против Вас. Но это не должно ни в чем нам помешать. Прошу, сжальтесь.

Текст сей пока, наверное, видится Вам нелепицей, но будьте снисходительны; я не болен и не пьян. Храбрюсь и делаю что должен, несу благую весть: преступление раскрыто. Совесть мою этим уже не очистить, как не отскрести до конца монету, залежавшуюся в земле. Но важнее иное: мною найден и истинно виновный. Тот, вместо кого я когда-то больно ужалил Вас…

Оставалось надеяться хотя бы на понимание, пусть не на прощение. Это действительно было важно — не поссориться вдрызг сейчас, когда столько на кону и предстоит столь чреватая скандалом облава. Мудрее ведь вместе взять графа с поличным, в той самой комнате. Присутствие чиновника по особым поручениям хоть что-то облегчит, а значит, после рассвета — часа через четыре — на Неглинный нужно будет нанести визит. Осталось дождаться. Чудовищных хитровских преступлений, неумолимой развязки — для всех. Никто не ускользнет из золотой паутины: ни граф, ни несчастные, коих он собирался облагодетельствовать в Рождественское утро, ни они двое — Жавер и Вальжан. Тянутся нити судьбы от всех, никто не потерян, не остался в стороне. Только главное… чудовищное главное все же переменилось. Андрей жив и будет жить. Хорошо, что есть все-таки в будущем прорехи, хорошо, что где-то его можно обмануть. Благослови и прости Бог мертвого инока.

Чернила окончательно высохли. Иван убрал письмо в конверт, запечатал его, надписал и поднялся. Сердце колотилось в знакомом азарте, но было по-прежнему удивительно легко, нет — стало еще легче. Повернув голову, Иван посмотрел в окно, на все еще темное, морозное, беззвездное небо. Мелькнула в утихающей метели золотая паутинка.

Он надеялся, что если в синеве и кружат призраки, то уже летят домой.

А ему, раз смысла спать нет, пора начинать фельетон.

Неглинный проезд

1887 год, 25 декабря, утро

Андрей терялся среди доходных домов и лавок, еще более фешенебельных, чем на Каретном. Трудно было поверить, что когда-то вместо этой улицы текла река, причем грязная, капризная и пахучая. Теперь чего здесь только не выросло: гостиницы и книжные, рестораны и редакции, жилища на любой вкус и достаток. Все стройное, чистое, с ажурными колончатыми фасадами и броскими вывесками, играющими то червленым золотом, то серебрёной лазурью, то маково-медным багрянцем. Улица самой сутью воплощала идею преображения: из чего-то истощенного и утлого — во что-то кипучее, живое и прекрасное, стелющееся гибко и величественно, надстраивающее самое себя. Из жалкого гадкого утенка в восхитительного лебедя, князя лебедей.

Прежде он особо не бывал здесь, только проезжал Неглинный в карете. Теперь же, медленно идя вдоль зданий, он пытался детально рассмотреть каждое, найти что-нибудь приметное — вроде расписной деревянной лошадки в витрине или витража на чьем-то чердаке, мандаринового деревца на подоконнике или восточного, словно из тростинок сделанного колокольчика над дверью. Едва-едва светало. Предметы казались призрачно-хрупкими; людей почти не встречалось, а если они и мелькали, то кобальтовыми зыбкими тенями. Улица спала: гуляки уже загнали лошадей в конюшни, а лавочники и трактирщики еще не принялись за дела. Не факт, что и собирались, в Рождество-то.

Андрей понимал, что осматривается лишь в тщетных попытках отвлечься. Поэтому же он прислушивался к скрипу снега, к звону сережек в ушах, даже к тому, как воздух через нос проходит в горло и в легкие. Ни звука более. Даже пахло только морозом, да совсем чуть-чуть тянуло навозом от далекого каретного сарая. Уловив эту едкую кислинку, Андрей поморщился и выше натянул шарф, спрятался за привычным флером кифи, сладостно-тяжелым и успокаивающим, как руки архангела на плечах. «Ты в безопасности, — шепнул себе он. — И если что-то тебя ждет, то не самое дурное».

Впрочем, как он себя ни уговаривал, не легчало. Раз за разом пробирала дрожь, и вовсе не от холода, даже не от недосыпа. Он чувствовал себя то лошадью, которую вот-вот хлестнут плетью, то волком, который по спонтанному противоестественному порыву покинул лес, выбрался к людям и решил, что жить дальше будет среди них. В некотором смысле так и было; может, поэтому и не отпускал страх: вдруг обступят злым кольцом, вдруг станут смеяться, кидать камнями и велят: «Убирайся-ка ты обратно в свою чащу, там тебе место»? D. вздохнул и крепко стиснул зубы, осознав, что впился ими в язык, вот-вот прокусит до крови. Хватит этого. Не нужно. Все — или почти — уже позади.

Попрощавшись с К., он успел немногое, точнее, на немногое хватило сил. Уничтожить следы уборки, проверить Лизу, еще раз заглянуть к матери и убедиться, что она спит, спокойная и даже, кажется, счастливая. Андрей, конечно, понимал: нынешнее его решение мать шокирует, она не поймет, пока не откроется правда, и может испугаться. Надеясь смягчить и ее тревогу, и возможные последствия, Андрей оставил записку, теплую, но короткую: что Совиный дом сейчас гнетет его; что он поживет у друзей, а потом, вероятно, займется поступлением в университет и что-то себе снимет. Благо, средства были. Их хватило бы на долгое житье в простенькой мансарде, и на нумера, и даже на среднюю квартиру. Тем более что без заработка он не останется. Даже если просто уступить просьбам всех мечтающих о портрете кисти Андрея D., денежный запас от заказов скопится приличный. Да и вряд ли за это внезапное желание пожить на воле мать сразу отречется, не попытается понять, не поддержит. Куда страшнее другое: что будет, когда правда на нее обрушится? До этого недалеко. Все начнется — или закончится? — уже сегодня.

И все же последняя мысль заставляла улыбаться, даже сквозь завесу тревоги. Расплаты хотелось — тем сильнее, чем больше думалось о чудовищных картинках. Иногда приходилось тереть глаза, чтобы прогнать из рассудка образы; мучительно тянуло отмыться физически, поскрести себя жесткой мочалкой до багровых полос на коже, облиться самой горячей из возможных вод, а потом сразу — ледяной. Но тратить на это время Андрей не стал. Позже. Лучше будет отмываться долго, основательно, да хотя бы в одной из ближайших бань, от всего и сразу, если…

Если на Хитровку его не возьмут. Если вообще то, что он себе решил, навыдумывал, — впустую. Это вероятно.

Дом № 19 — нежно-кремовый, эклектичный, с украшенным лавровыми барельефами фасадом — оказался ближе, чем Андрей надеялся. Но ошибки быть не могло: вот южный корпус гостиницы «Россия»; вот округлое крыльцо, напоминающее беседку; вот гречанки, скульптуры которых, точно гвардия нежных амазонок, охраняют узенькие окна верхних этажей. Андрей остановился и запрокинул голову, пытаясь отсчитать нужное. Не вышло: с логическими и математическими задачами у него всегда было плоховато.

Зато с другим хорошо — и это говорили не раз. Он вспомнил вдруг, как одержим был в раннем детстве победами, любыми; как во всем на свете старался преуспеть и не хотел понимать, что это невозможно. С математикой и письмом на русском он воевал насмерть, но все равно не всегда справлялся, даже когда появился Аркадий с феноменальным его умением объяснять. Lize вот была умницей только в письме, и совершенно не волновало ее, что все остальное дается из рук вон плохо. Зато вот — сочиняла книгу. О ней, правда, мать предательски отозвалась как о слишком вольнодумной, причем совсем не в том смысле, который тогда поощрялся в обществе, одержимом бесчисленными тенями волоокой Веры Павловны. «Твоя героиня, Lize, — паразитка какая-то: вот ты пишешь ее как свободную, но вся свобода ее — только за счет очарованных мужчин. Она простая хищница, что она может сама? А как же женский вопрос, а гордость?» Андрей встряхнул головой. С чего он об этом вспомнил сейчас? Наверное, потому, что правда о сестре до сих пор колется и жжется, но в то же время понятна в глубинной сути. Лиза жизнестойка, но, увы, совсем не жизнелюбива, а всякое слово для нее острее ножа. Не поэтому ли пытается выживать, просто отбирая любовь у других и атакуя неизменно первой?

Андрей вообразил ее лицо еще раз, но тут же оно сменилось другим — и дрогнули колени. Снова замелькали перед внутренним взором картинки, глаза пришлось прикрыть руками и в нелепой этой позе ненадолго застыть. Как хорошо… хорошо все-таки, что, уходя, он не увидел дядю: тот, по словам Петуховского, спал и будить велел в девять. Еще одно удивительное существо: всегда спал мало и просыпался совершенно бодрым. Тоже что-то у других отбирал — жизнь у жертв, словно паук? Когда касался лапами плеч и бедер, когда прижимал к себе, шепча что-то в ухо, когда оставлял влажные поцелуи на шее и жидкий саднящий жар внутри, и такое накатывало безволие, что не вырвешься…

Андрей опять стиснул зубы, но поборол желание впиться ногтями в собственное лицо, отрезвить себя болью. Правда ведь, все хорошо. Он даже успел собрать нужные вещи; можно будет просто послать за ними человека, когда… если… в любом случае, что бы ни произошло. Совиный дом — более не его дом, только жилище матери. Всё, кроме нее и некоторых слуг, там черное, грязное, гнилое. Как только все успокоится, он попробует зарисовать это место в подлинном облике: сделает обветшалым, выбьет окна, заточит стены в угрюмую осаду увядающих роз, чайных и кровавых. Совы — множество, больше, чем есть в действительности, — глянут на мир провалами выколотых глаз, и каменных будет не отличить от живых в подступающей ноябрьской изморози. Возможно, будет и силуэт ворот, и уходящая к ним фигура, и одинокий свет в верхнем окне… Андрей слабо улыбнулся. Ему нравилось, что вернулась тяга фантазировать. В декабре он почти не рисовал и даже не помышлял об эскизах — слишком давили сны и страхи, да и слишком много он читал учебного в надежде… во множестве надежд. Теперь же краски исподволь начинали снова манить. Сильнее манило одно желание — сжечь змеиный триптих. Стало вдруг понятно: он не хочет более выплескивать мрак столь тщеславным способом. Место ему — в золе и прахе, не в светлых комнатах и глазах смотрящих. Для выставок можно нарисовать много других вещей, лиц, рук… Руки. Вспомнились те, которыми ему нравилось любоваться в детстве, — бледные, большие, с длинными пальцами, ловкими и беспокойными. Живой мрамор, в который хотелось крепко вцепиться и не выпускать. Прохладный и нежный, когда голова, например, пылала температурой. Теплый и ободряющий, когда кусался мороз или просто было грустно.

Он об одном старался не размышлять: ну а от себя, от себя-то куда бежать, если нет? Конечно, был путь, который манил, по-своему будоражил: поступать не в Москву, а скажем, в Вену, в тот самый университет, где душевными болезнями занимался еще знаменитый ван Свитен, начавший изучать афазию[26] и те надломы, которые почти неизбежно приобретает человеческая душа в горниле войны. Андрею нравилась заграница, хотя бывал он только в Париже, Флоренции и Лондоне; все там казалось каким-то другим, менее диким, более теплым и ласковым. Что ж, немецкий язык он знает хорошо. И всегда сможет посмотреть в эту сторону, если уже вся Москва оттолкнет его и выбросит.

«Убирайся-ка ты обратно в свою чащу, там тебе место».

Андрей и сам понимал, как неправильно для его шатких душевных весов то, что весь город для него сузился до одного человека. Но разве не рядом с ним он всегда, что бы ни случалось, находил свет и защиту в детстве? Не его, повзрослев, раз за разом искал в толпе и умолял одновременно: «Подойди» и «Никогда не смей приближаться»? Последнее он наконец изжил, желание осталось одно — подойти самому. Вчера даже снилось страшное: что не успел. Вышел все в тот же сад Совиного дома, увидел те же замерзшие розы и фигуру у ворот. Аркадий стоял, но на самом деле ноги его не держали — просто тело, мертвое, пригвождали к кованым прутьям колючие побеги. Вокруг все забрызгала кровь, залила траву и мраморное лицо, но розы были белыми, нежно-белыми, распускались на глазах, напитанные болью. Они смеялись и шептали, шептали десятками детских голосов, дразнясь: «Опоздал, опоздал, опоздал!» Аркадий шевельнулся, открыл глаза и превратился в дядю. Потянул руки навстречу, широко улыбаясь — какие же красные от крови были губы, шептавшие: «Ну поцелуй меня хоть раз». Здесь удалось проснуться. За долгую жизнь с кошмарами Андрей с трудом, но освоил это полумистическое искусство — пробуждаться, как только приходят чудовища. Сражаться все равно не выходило.

Впрочем, то был сон. D. понимал: наяву им с Аркадием в любом случае необходимо поговорить. Необходимо, раз оба знают правду; необходимо, раз оба сыграли и сыграют роль в ее раскрытии; необходимо, раз они не должны, вовсе не должны были расставаться в день, когда замерз розарий Совиного дома. Но если говорить откажутся, он сумеет это принять и даже поймет. Сколько бы Иван К. ни жалел его, сколько бы ни строил разговоры соответствующим образом… одну сторону произошедшего он неумолимо упускал или замалчивал, за что Андрей был, пожалуй, благодарен. Благодарен, но сам-то понимал все куда лучше. Покорялся снам вроде последнего, не спорил с голоском в голове, прямо сейчас снова шепнувшим: «Твоя душа ведь говорила: это не он. Твое тело говорило. И даже твой ум. А ты не верил им, не верил себе, а значит, не верил ему, все эти годы предпочитая правду чудовища. Почему, чтобы очнуться, тебе понадобился сыщик? Чего вообще стоила вся твоя пустая детская любовь, чего стоят ее останки? Кому они нужны?»

Терпеть это дольше было невыносимо. Если прогонит — пусть скорее. Андрей глубоко вздохнул, перешел улицу и улыбнулся швейцару, показавшемуся из дверей подъезда и как раз подавившему смачный зевок. Тот спешно раскланялся, похожий в своей сощуренной сонливости и мандариновой ливрее на приветливого китайца.

— Что угодно-с? — пробасил, наоборот, сочно, богатырски.

Андрей, не колеблясь, вручил ему рубль и сказал:

— С Рождеством Христовым. Я с визитом к Аркадию Борисовичу R. Понимаю, он вряд ли предупредил, но я очень, очень спешу увидеть его…

Сердце заколотилось при мысли, что могут просто не пустить, и тогда все поединки с собой были вовсе глупыми. Но швейцар вдруг оживился, улыбнулся, пробасил еще гуще: «И вам Рождества, барин, нет, вас как раз, кажется, ожидают!» — и посторонился.

Ожидают?! Нет, не может… Нет?

Андрей поблагодарил, чинно прошел мимо, старательно сжимая губы. Но по лестнице — уже побежал, путаясь в подоле крылатки, расстегивая ее на бегу, чтобы не сломать на ступенях шею. Колотилось сердце. Ожидают! Ожидают! Его ли — или какое недоразумение, совпадение? Да если и так, все равно, все равно! С пестрящих портретами стен на него поглядывали насупленные старики и старухи в паричках, разве что не кричали вслед: «Куда летишь, стоеросовый ты олень? Все спят еще!»

Ему плевать было на их укор. Больше он не мог ждать ни минуты.

Дом № 19 по Неглинному проезду

1887 год, 25 декабря, утро

У огня R. просидел всю ночь и не заметил, как остались лишь тихонько тлеющие уголья — точно там, в камине, кто-то осоловело моргал. R. как раз спать не хотел, ну а теперь и вовсе был как животное перед броском, не то затравленное, не то торжествующее. Письмо лежало на столе, белея дешевой бумагой. Иногда хотелось снова схватить его и перечитать, но уже в следующую секунду руки опускались.

Ночь выдалась престранная, если не сказать жутковатая: сначала дурные голоса бубнили и визжали по углам; потом чуть не загорелся лапник в вазе; потом что-то истово лупило в окно, точно прямо сквозь стекло пыталась выбраться наружу некая неповоротливая туша. Но потом все затихло; празднующий город тоже замолчал, улеглись метель с ветром, и осталась лишь она — усталость. Причем та самая, муторная, когда и аппетита нет, и спать не ляжешь, и почти в любой позе неудобно, и всякий сторонний звук заставляет вздрагивать или раздраженно кривиться. Под утро еще и принесли дикое это послание от Ивана, все перевернувшее с ног на голову.

С ним и так было сложно весь год. Грешным делом поначалу R. его и винил в том, что так паскудно себя чувствует, что совсем не рад празднику, что идет домой еле живой, точно всю бодрость оставил в части. В какой-то мере так, конечно, и было: разве сахарно терпеть в подчинении человека, однажды с мясом вырвавшего из твоей жизни самый важный кусок и вдобавок потоптавшегося по этому куску ногами? Существование бок о бок с бывшим вольным корреспондентом Осой, с бедным студентом, чьи фамилия и отчество в памяти не укоренились, а вот лицо исподволь вспомнилось, R. поначалу воспринимал как пугающую издевку судьбы, потом — как душеспасительное испытание и наконец вовсе запутался: для чего так повернулось? В этой сумбурице он и дожил до Рождества, быстро сдался, вспомнил кое-что из восточной философии и… поплыл по течению собственных чувств, не пытаясь душить ни ростки житейской симпатии, ни вполне окрепшие побеги служебного уважения к давнему крушителю планов и надежд. Не прощал, просто пока не думал. Силился кроить, как себя, надвое: на «до» и «после».

Ведь он всегда так делал, с самого дня, когда лишился своего-чужого дома; когда ушел, приняв позорный расчет, но сохранив хотя бы семейную честь и родительский покой. Повезло, что они читали не все подряд газеты, что вовсе не знали о фельетоне, а если знали — не приняли на счет сына. Сам-то R. все объяснил проще: не сидится. Не хочет более быть курицей-наседкой, растущий ребенок уже не так в нем нуждается, пора искать иное дело — зря, что ли, учился? А тут еще грядет война за братский народ, не пойти на которую — попросту грех. Патриотический дух, охвативший в тот чудовищный год общество и всем попутавший планы, стал для R. целительной маской, помогшей скрыть растоптанную душу от семьи и даже в некоторой степени от себя самого.

Он осознал это — что плывет по течению, не думает, почти не чувствует, — форсируя Дунай[27] с дивизией Дерожинского[28]. Понял по простейшей вещи: ему не страшно. Турки кричат: «Алла!»; свистят пули; внизу кипит кровавая синева. В нее падают, вопят, барахтаются, тянут из пенистых смерчей руки, но не могут противиться собственной амуниции, волокущей вниз, — а ему не страшно. Не ужаснулся, когда пуля свистнула по щеке; не ужаснулся, когда в ногу впился гибнущий товарищ, потянул за собой — но разжал хватку, едва еще одна вражеская пуля пробила висок. Не ужаснулся, когда по горам прибитых к берегу трупов бежал выбивать неприятеля из укрытий, чтобы живым причалил хоть кто-то со следующих понтонов. Не ужаснулся даже при обороне Шипкинского перевала[29], ни в семь дней голода и обстрелов, ни позже, когда из-под пуль волок Дерожинского за раскаленные камни и не понимал еще, что волочет не командира и советчика, необъяснимо к нему привязавшегося и все звавшего «славным», а тело с развороченными непоправимо головой и грудью. Не ужаснулся дальше: когда замерзал и, как прочие, отпускал бороду, только чтоб ею согреться; когда скалы под ногами крошились от взрывов с легкостью бисквитов; когда оказывался в окружении без патронов и, охраняя пару саженей пустоты, швырял в неприятеля что придется: камни, бревна, трупы. Все ждал: может, страх, жалость, боль — хоть что-то придет, когда ранят, да посерьезнее, или пленят? Не ранили, не пленили. Его, совсем как капитана-героя Брянова[30], прозвали Бессмертным за то, в скольких битвах уцелел, даже бросаясь на штыки, а прожил он и того дольше. Война кончилась. К развязке он не раз уже подхватывал в боях знамена убитых командиров, вел людей, что-то штурмовал. Представили к ордену, дали титул, а он все ждал — торжества? Гордости? Радости? Скорби по тем, кто глядел на него как на обычного, ни в чем позорно не обвиненного, никем не оболганного товарища и человека весьма достойного уважения и даже подчинения? Ничего не дождался. Все мерещилось: он мертвее мертвых. Убит там, на Дунае, принесен к берегу в кровавой пене и лежит с пустым белым лицом, обращенным к нахохленной луне. Прочее — грезы.

Он плыл и дальше: когда вернулся, вслушался, убедился, что обличающий фельетон стерт из памяти общества — а кто помнит, те лишь возмущенно утешают. «Аркадий Борисович, то по зависти: тем, кому почет уготован, вечно завидуют». Он не отвечал, никого не подпускал, ни с кем не откровенничал — и вскорости уехал в надменный Петербург, где как раз искали, за счет каких бы лиц расширить сыскную часть. Понял, что Москва ему все еще невыносима. Убедился, что Кирилла D. видеть не может.

Это было одной из множества причин ненавидеть себя — до дрожи в жилах, до боли в костях, где ненависть словно скрипела. Он плыл и плыл, но все чаще — видя себя нового, не узнавая старого, — испытывал к себе остервенело-горькую гадливость. Неужели правда он столь изменился всего-то за два года под крыльями семи смертей? Неужели не было в нем раньше всего того, за что теперь к нему ластились, перед ним заискивали, а главное, его уважали и опасались? Неужели не было ничего, кроме хлипкой оболочки, нестриженого юнца с вечной книжкой под мышкой и примирительным словцом на все случаи жизни? Совсем не было зубов, когтей? Почему, раскрыв личность Василиска, он не поднял сразу переполох на весь дом, а пошел объясняться в надежде на некий (какой?!) благой исход? Почему, поняв, к чему приведет объяснение, подчинился и поверил в нелепые угрозы: «А если вы, птенчик, ночами не будете спать, боюсь, Василиск совсем залютует, задушит ненароком мальчика, а то и еще в чью спальню заползет…». Уже год спустя, с расстояния ущелий и крепостей, эта и все прочие угрозы: что опозорят отца, что наймут кого в трущобах порезать мать — звучали так смешно, что хотелось плакать. Оставалось только стрелять, и бить, и бежать, проверяя на прочность новое, едва знакомое тело и еще менее знакомую душу. Убивать этих — чернявых, бородатых, быстроглазых, насмешливых… похожих на Василиска. Запрещать себе лишний раз думать о том, что и они — как ты — подневольные люди, не от хорошей жизни пришедшие на войну. А на короткой промозглой ночевке снова — мысли и вопросы. Почему он не заговорил? Почему не додумался сам, сразу, связаться с еще неизвестным Осой — знал ведь, в каких редакциях тот печатается? Почему, в конце концов, не сделал совсем безумное: не забрал мальчика, не увез к родителям — конечно, впутали бы полицию, и был бы скандал, и много дурного, и неизвестно, во что бы все вылилось, но… В те темные дни им должна была руководить одна-единственная цель — уберечь Андрея, любой ценой. А он все пытался учесть какую-то сопутствующую чушь, достучаться до сгнившей души, обманывался, лил слезы, ползал в ногах… Обо всем этом и напоминала фигура графа, мелькавшая в толпе гостей то у одной знатной особы, то у другой, неизменно избегающая взгляда, но вопиющая.

«Вы, сударь, ничтожество. Смотрите, скольких порешили, сколько побрякушек навешали на мундир, а я — живой».

Нет, даже не так.

«Ты, Аркадий, — ровно тот, кем и был, и на деле ты его изувечил, а не я».

От всего этого он и уехал на семь лет, но в конце концов вернулся. Слишком хорошая должность для него — непотомственного дворянина; слишком большая надежда, что теперь-то он как-то срастил две половины души. И тут почти сразу — Иван.

Но с ним многое прояснилось на вернисаже. То, как он говорил, как смотрел, словно вот-вот упадет в ноги, — на деле оказалось вдруг вернее и нужнее словесных покаяний. И то, что все же не упал, зато дал подойти к картинам, — тоже. R. задумчиво глянул на морской пейзаж над камином. «Ночь после шторма» — высеребренные луной обломки корабля на ровнейшей черной воде; где-то эти обломки перекрывали сияющую дорожку, а где-то утопали во мраке. Потрясающе красивая вещь. До суеверного ужаса та, которую он и хотел. Похожая и на него самого, и на автора. А касаться опасно — стеклянные крошки острые. И ведь Иван понимал, чтó берет.

Что ж, сегодня К. наконец сломался и написал все как на духу, буквально исповедался. Сдобрил, правда, вызывающей опасения фантасмагорией: что всю ночь летал с привидениями (видимо, во сне?) и якобы именно эти привидения, точно как у Диккенса, только умнее, помогли ему сделать нужные выводы. Заработался, болезный, упился или просто совсем измочалил себя мыслями о прошлых прегрешениях. Но вдобавок он приводил занятные сведения по другим жертвам Василиска, упоминал Хитровку — эту бедовую клоаку, куда, несомненно, вели все преступные дороги Москвы, — но чтобы еще и эта, графская, да столь очевидно… Так или иначе, R., пусть на письмо отвечать и не решился, с нетерпением ждал Ивана к утру, часам к девяти. И вовсе не это, вернее, не одно это гнало сон, тревожило, заставляло…

Звякнул колокольчик. R. вскочил, будто от выстрела. Пересек комнаты почти в мгновение ока, или ему так показалось: вот ведь уже стоит у двери, открывает ее, ничего не спрашивая, ни о чем стараясь не гадать. Едва дышит, а за горло будто кто-то схватил.

На пороге был Андрей. В пальцах вертел медальон со святым ликом, который R. ему подарил; сжимал серебряную оправу так беспокойно, будто надеялся в случае чего использовать либо как билет, либо как оружие. Глупая мысль подуспокоила сердце и разжала нервные тиски на шее. R. сам не заметил, как улыбнулся, и вдруг почувствовал: от улыбки чуть сморщился его нос. Правда ведь… Мимическая привычка, от которой он остервенело отучил себя вскоре после осиного фельетона, поскольку там она между делом упоминалась и высмеивалась.

Кажется, Андрей не ждал улыбки, даже замер — испугался. Медленно опустив одну руку, убрал медальон в карман расстегнутой крылатки, переступил с ноги на ногу. Если поначалу он, возможно, и знал, что скажет, то явно забыл — и лишь смотрел, даже не убирая упавшие на глаза цыганские кудри, смотрел неотрывно и вопросительно.

— Здравствуй…те, — проговорил он наконец.

— Здравствуй, — поправил R., вслушиваясь в густой, взрослый мелодичный голос.

Это, похоже, приняли просто за ответное приветствие. И к лучшему: губы Андрея тоже дрогнули в облегчении, уголки поднялись. Он переступил с ноги на ногу еще раз, тряхнул головой, звякнул золотыми сережками — и тут же, смутившись, придержал их пальцами. Движение было быстрым, по-своему изящным и совершенно незнакомым — опять екнуло сердце. R. осознал, что смотрит в ответ еще пристальнее, что, возможно, прожигает взглядом, — и поскорее опустил глаза. Надолго его не хватило: тут же вскинулся, присмотрелся еще раз, убедился в горьковато-нежном впечатлении: перед ним почти совсем незнакомый человек, от прежнего ничего, кроме «масти». Это ощущение подкрадывалось уже не раз, когда пересекались на балах и осторожно обходили друг друга; на вернисажах графа и других выставках; в литературных салонах, куда приводил интерес к одним и тем же книгам. Андрей глаза всегда прятал, старательно отворачивался, а вот R. так не мог. Вцеплялся памятью в каждое движение головы и рук, взором словно ощупывал волосы, в детстве вечно спутанные, а теперь такие ухоженные. Не до конца получалось узнать. Не получалось поверить, что необыкновенный этот юноша — маленький ученик, вечно стыдившийся непохожести на прочих детей олененок, тот, кто сжимал руку, боясь всего света. Казалось, отныне никто не сможет его — нового — обидеть: порежется об острые грани окрасившейся в насыщенную гамму, одичавшей души. Казалось… не мог он, даже в детстве, вот так просто стать чьей-то жертвой. Казалось… а не сон ли все, не настиг ли морок на Шипкинском перевале или все там же, на переправе? Таков ли Андрей?

Стало еще больнее теперь. Захотелось вдруг попятиться, отвернуться, спросить глупо-сумасшедшее: «Кто вы, сударь?». Но тут Андрей улыбнулся смелее, шире, теперь с той же узнаваемой гримаской, с маленькими морщинками на горбинке носа и блеском в глазах. И вместо рушащего все вопроса с губ R. сама собой слетела другая —

теплая, отчаянная, наиболее бессмысленная из возможных

фраз:

— Ты очень вырос. — Он подумал, слабо усмехнулся и добавил: — Я, наверное, тоже.

Андрей еще раз окинул его взглядом с ног до головы, кивнул и выдохнул:

— Ты не представляешь — как. — Обветренные губы едва шевелились.

К кому из них это относилось, он не уточнил, но, видимо, к обоим. И от слов немного отхлынула горькая память.

— Можно войти? — все так же тихо спросил Андрей, и R. молча впустил его в темную прихожую, провел к разлапистой вешалке из темного дуба. Увидев, что пальцы дрожат и не могут даже уцепиться за ткань крылатки, взял осторожно за плечи, предложил:

— Давай я тебе помогу.

Внутри все вновь сжалось. В детстве у них это быстро ушло в прошлое: уже семилетний, Андрей слишком, порой болезненно, стремился к самостоятельности. Гувернеру полагалось помогать в бытовых мелочах, но именно их мальчик отвергал — разве что в редкие дни особой лени или усталости мог сбросить шубу на руки и попросить помочь с сапогами. То же касалось и других вещей вроде причесывания, а любимым ответом на почти любое напоминание — об обеде, о прогулке, о сне — было сварливое: «Да сам я помню!», даже если на деле Андрей не помнил ничего. R. довольно быстро нашел к этому подход: напоминать перестал вовсе, на упреки невинно пожимал плечами: «А мне кто напомнит?», и поневоле Андрей действительно выучил свой примерный график и наладил режим дня. У него это получилось лучше и раньше, чем у Lize, с которой классная дама мучилась каждый божий день, от рассвета (когда девочка часами могла валяться в кровати, не желая подниматься) и до заката (когда азартно писала роман или, терзаемая бессонницей, требовала чем-нибудь ее развлекать).

R. понимал, что движет его подопечным; догадывался, что неродному ребенку в семье — а происхождение от Андрея перестали скрывать довольно рано — попросту страшно изнеживаться. Несмотря ни на какую любовь, его не покидало опасение: вдруг рано или поздно выставят вон? Он не говорил об этом вслух, но это угадывалось — по независимости, по робости и спорящему с ней желанию всем понравиться и в самых разных делах стать если не лучшим, то хотя бы уж необыкновенным.

Андрей не отстранился; ткань соскользнула с плеч. R. повесил крылатку — и в то же мгновение ноздрей коснулся тяжелый пряный парфюм. Никогда прежде этот флер не подбирался так близко, никогда не казался таким естественным, таким неотрывным от нового Андрея с его яркой одеждой, отросшими волосами и обволакивающим, бесстрашным, чего-то беспокойно ищущим взглядом. R. нравился этот запах, хотя он ни за что не признался бы в таком вслух. Да что там, он даже не решился подтвердить догадки: не попытка ли это воссоздать кифи, о которых они читали в трудах то ли Мариета, то ли его преемника Масперо[31].

Они пошли через комнаты — было видно, как Андрей старается не вертеться и поменьше глазеть на интерьеры. Он даже двигался от этого скованно, буквально каторжно, не в обычной лисьей манере, и R. спросил, просто чтобы не сгущать неловкое молчание:

— Что, сумеречно у меня здесь? Неуютно?

Андрей вздрогнул, остановился. Они были перед дверью в кабинет, но он развернулся обратно. Уже без стеснения обвел взглядом гостиную-столовую, залитую приглушенным светом; поднял глаза к потолку — к заполненным облачными фресками лепным медальонам — и покачал головой. Лицо немного просветлело, поза стала расслабленнее.

— Мне очень нравится! Все как я и представлял. И… как бы здесь ни было, это лучше, чем у нас. Я… — Он запнулся и вдруг прислонился к двери спиной. R. тихо, с новой тревогой попросил: «Продолжай». — Я не могу там больше. Сейчас точно.

Кажется, он хотел что-то добавить, но не решился. Отвернулся и, тихо спросив: «Можно?», сам открыл дверь в кабинет. Переступил порог — и снова замер. Навстречу сонно моргнули угли с той стороны каминной решетки, но Андрей смотрел не на них. Он даже особенно не озирался — сразу заметил один предмет и не отводил от него глаз. Плечи и руки отчетливо, почти болезненно дрогнули.

— Тебе холодно? — спохватился R., почувствовав, как сквозит из окна. — Подожди, я сейчас разожгу посильнее…

Он хотел шагнуть вперед, но его вдруг удержали. Вцепились в рукав рубашки, крепко, до дрожи. От неожиданности R. покачнулся: только теперь осознал, что за десять лет они сравнялись в росте, отчасти и в силе.

— Что? — почти испуганно спросил он.

Пронзительный взгляд Андрея был долгим. Что это, не запоздалый ли порыв ударить, бросить что-то резкое? Но наконец Андрей словно очнулся, быстро повернулся в сторону камина и посмотрел на стену над ним.

— Мой пейзаж? — полувопросительно прошептал он, сжимая пальцы крепче.

R. видел сейчас его профиль, слабо вызолоченный гаснущим огнем; видел дрожащий блик на сережке и тень от ресниц. Все это опутывало тревожными какими-то чарами; мысли сбивались; сложно было понять, что творится у Андрея внутри, по выражению его лица и особенно по изгибу дрожащих губ. Гнев это, страх или просто растерянность? Нужно ли оправдываться?

— Твой, — только и прошептал он, тронул смуглые руки, но не решился ни отвести их, ни тем более разжать: представления не имел, как отзовется непрошеное движение. — Я попросил Ивана приобрести ее для меня… или хоть какую-нибудь. — Все же решился сказать: — Ты, пожалуйста, не держи на меня зла, но мне правда хотелось иметь в доме твою работу. Они очень впечатляют, а я, как ты мог заметить, сильнее полюбил живопись за последние годы. Она меня успокаивает.

Он все же отвел руки Андрея, стараясь не слишком их касаться, отшагнул и прошел к камину. Присел, начал раздувать угли, подбросил немного щепок и, когда огонек ожил, добавил пару тонких поленьев. Все это время он молчал, не оборачивался — оставлял гостю полную свободу осматриваться, делать какие-либо выводы, собираться с мыслями. Сам же старался больше не строить предположений о том, что происходит в душе Андрея, нет ли там, например, мысли подойти да и стукнуть по темени кочергой? Образ из рабочих сводок он поскорее отогнал, сам же на себя разозлился: ну с чего? В том, что Андрей нормален, он не сомневался ни дня; в том, что теперь его может терзать желание мстить, но все же не бывшему учителю, — тоже. Лишь одно подпитывало отвратительный страх — собственное понимание вины. То самое «Он вправе желать тебе смерти, ведь ты его не защитил», с которым он засыпал и просыпался почти каждый день.

— Аркадий?

Он спохватился. Осознал, что, похоже, давно оцепенел: просто сидит и смотрит на огонь. И что отвык от собственного имени, произносимого без хвоста в виде отчества, а иногда еще предваряемого чином. С некоторым усилием он оглянулся. Андрей стоял прямо за спиной, рядом. Вот он медленно опустился — и пришлось развернуться, скорее возвращая на лицо гостеприимное спокойствие; вот опять посмотрел в глаза, слишком пронзительно, чтобы можно было надеяться на непонимание. R. облизнул губы, ища, как поубедительнее соврать: «Все в порядке, задумался, проклятая бессонница». Но Андрей вдруг подался ближе и накрыл холодной рукой его ладонь, лежащую на полу. И слова пришли другие.

— Прости меня. — Они сказали это почти хором и одновременно же замолчали.

R. показалось — он ослышался. Глаза Андрея тоже расширились в изумлении — а спустя секунду он вдруг неистово, отчаянно замотал головой. Снова шевельнул губами, хотел добавить что-то — но лишь молча подался вперед, нет, почти упал и уткнулся в плечо горячим лбом. Руки его сжались на спине R. так судорожно, что даже сквозь рубашку он ощутил касание острых ногтей. Он и сам обнял Андрея, прежде чем отдал себе в этом отчет: придержал одной рукой поперек лопаток, скользнул другой в волосы, мягче устраивая голову на своем плече. Не заметил, что уже гладит в неосознанной попытке утешить, по давней, но так и не отринутой привычке. Перехватило горло. Он быстро закрыл глаза.

— Ты пришел и оставил мне синяки на руках, чтобы кто-нибудь наконец все заметил и понял, — прошептал Андрей, не двигаясь. — Нет, пожалуйста… — Он почувствовал, как R. вздрогнул, и не дал отстраниться. — Ты знал, что их будет не видно в темноте.

— И это все, что я для тебя сделал, — прошептал R. Голос едва подчинялся: слишком долго, десять лет было в заточении это жалкое покаяние. — Все, понимаешь? И похоже, он все же увидел, почему иначе…

В памяти ожило утро; ожил черный след у Андрея на горле; ожили его полные страха глаза и вопросы: «Он… убьет меня? Завтра убьет? Опять будет душить?». Хотелось крикнуть: «Завтра он не приснится!»; хотелось прямо там, в столовой, где и началась огласка, схватить нож, а в злом взгляде графа читалось: «Берегись. Тебе недолго тут осталось». Но тогда ему было все равно, он чувствовал только облегчение: за сном проступила явь.

— Он не убил бы меня, он никогда не смог бы сделать больно моей матери, вернее, так больно, только чуть-чуть… — отозвался Андрей, тяжело и сбивчиво выдохнув, и R. ужаснулся этому «чуть-чуть». — Он и не смог. Но если бы ты видел, что он может… увидишь на Хитровке… Ведь он…

Его тело прошибла дрожь, но прижать еще крепче было невозможно. R. шепнул лишь: «Пожалуйста, не вспоминай об этом сейчас». Провел еще раз по его волосам, попытался отстраниться, осознал, что не в силах, — и, осторожно тронув ладонью острую скулу Андрея, приподнял его голову. Поцеловал лоб, как тоже иногда делал в детстве. Хотел еще раз посмотреть в глаза, но тут же они крепко, испуганно зажмурились.

— Что?.. — смущенно прошептал он, осознавая одновременно, что позволил себе лишнее. — Знаю… ты отвык от такого, а я и вовсе от всего, не сердись, я…

Он снова начал было отстраняться, думал даже встать и отойти, но к нему опять потянулись, обняли уже до судороги. Андрей не всхлипывал, но трясся. Его сбивчивые слова едва можно было разобрать.

— Ты… ты… я же предал тебя! Я же от тебя отвернулся, хотя ни минуты не верил по-настоящему… я же… — Он закашлялся, задохнулся и, кажется, тоже сделал попытку отпрянуть, но R. в ту же секунду поймал его за плечи, заметив, что колокольчик на серьге зацепился за рубашку. — Я… — В исступлении он дернулся снова, пришлось вразумить:

— Тише, тише… останешься ведь без ушей! Всех невест отпугнешь.

Андрей послушно замер, пока его не освободили, и издал даже что-то вроде смешка в ответ на последнее предостережение. Наконец выпрямился, нервно откинул волосы с глаз и, весь красный, пробормотал то же слово:

— Прости.

R. не хотел спрашивать, за что именно, ведь ни все прозвучавшее в лихорадочной отповеди, ни этот опасный конфуз не имели значения. Молча кивнул, коснулся лица Андрея уже обеими ладонями и немного отвел волосы назад, наблюдая украдкой: будет ли страх? Но тот продолжал смотреть так, будто мысленно что-то зарисовывал, а через секунду повторил движение: тоже тронул его скулы, провел легонько к ушам, пропуская между пальцев раннюю седину.

— Позволь мне… — Он потянулся опять вперед, легонько прижался губами к одной щеке, потом к другой.

Пару раз он пытался делать так и в детстве. От таких излишних нежностей R. его мягко предостерегал: «Только матери и сестре. И потом невесте. Никому больше. И сначала спроси». Но сейчас он сидел и даже не мог пошевелиться. В висках стучало. Что, одергивать? Отталкивать? Сил не было даже держать спину.

— Зачем ты… — начал все же он, но осекся. Внутри будто треснул лед.

— Я очень плохо знаю тебя нового, — шепнул Андрей. — Но хочу узнать.

И не было нужно отвечать: «Я тоже», — R. просто улыбнулся, борясь с незнакомой теплой дрожью, и они одновременно отпустили друг друга. За спинами разгорался огонь. Из совсем маленького язычка — настоящее пламя.

— Ты не позволишь мне немного пожить с тобой? — шепнул Андрей и смущенно добавил: — Мои картины занимают не столько места, сколько кажется. А я и подавно.

R. все смотрел на него, уже зная, что ответит. Да, разговоров не оберешься, поймут бог знает как… но пока — неважно. За всеми шутками и жестами он слышал лишь то, на что не смог по-настоящему откликнуться в детстве. «Ты мне нужен. Больше не поможет сейчас никто». Сказанное иначе, с другим подтекстом, все это не теряло сути. И когда Андрей снова тронул его за руку, шепнув: «Я не настаиваю, просто подумал…», он сказал:

— У меня как раз есть свободная комната. — И легонько сжал пальцы в ответ. — А сейчас, может, ты хочешь чаю?..

Хитровка, трактир «Сибирь»

1887 год, 25 декабря, утро

Петька точил нож. Медленно и мерно ласкал лезвие крепким камнем, посматривая в небо за мутными окнами. Оно светлело: время нынешнее уже могло зваться утром, разве что без красной зорьки. Такие они, зимние ночи, — капризные и тусклые, как дурнолицые барские девицы, которых никто не берет замуж. Петька ненавидел зиму. Зимой цыганская кровь будто начинала кипеть от обиды, тоскуя по душистому разнотравью, чистым дорогам, землянике на каждом шагу и полным ковшикам звезд над головой.

Может, он не любил зиму и по другой причине: зимой-то не стало матери. Петька этого не видел, просто знал. Рассказали, будто однажды пела она в каком-то рязанском трактире, загуляла с пригожим барином, родила — да и убежала потом с маленьким искать этого барина в Москву, думала — приютит. То ли не нашла, то ли не приютил, но в конце концов замерзла она, дура, на Сухаревке, в углу зеленокупольной Троицы в Листах. А как иначе? Ослушалась же таборных, как ее ни стращали, — вот и умерла как подзаборная собака — так старшего и бросила на попечении баро. Петька ее, впрочем, не помнил, и если скучал, то той частью темной своей души, которая голоса не имела.

Петька точил нож и думал о Полинке: ух, скорее бы повидаться. Тоска без нее брала весь праздник, водка не пилась, песни не пелись, в карты не игралось, а с другой стороны — к лучшему: Полинка в «Сибири» слишком в чести, всяк норовит ее если не взять, то поманить, потрогать, затащить на колени — а она не противится, бедная, просто потому, что все не задарма. Петьке с этим мириться было труднее день ото дня, он зверел и сам себя не понимал. Сегодня, в святую ночь, мог дойти и до греха. Но благо, мать Хвостиха, видимо, тоже не без сердца: от рождественских заработков отговорила, даже из дома не выпустила — отпраздновала Полинка с семьей. Ну а Петька всю ночь в углу просидел смурной. Вяло цедил вино из чарки да точил ножи всем, кто приносил, просто от скуки: за мелкую закуску, смешную байку, а то и задарма.

Остался один, любимый, последний, самый нужный нож. Золоченая рукоятка-ласточка, дамасская сталь: у кого кем украден, на что выменян, и Бог уже не вспомнит.

Ночь сегодня полнилась призраками. Петька видел их в небе всякий раз, как выходил проветриться на улицу. Целыми стаями летали, паскудники, один другого краше: князья и чинуши, чахлые девки и жирные купчищи, ряженые, солдаты и судьи. Куда только они каждую Рождественскую ночь шныряют, никогда ведь больше столько не бывает! Даже во всякие стародавние праздники, когда прочая нечисть лезет из всех щелей.

Один призрак запомнился — молодой монашек, белый и тихий, что зайчонок. Кружил, кружил, что-то высматривал, плел по воздуху золотые ниточки в паутинный узор — а потом улетел. От него и его ворожбы Петька даже спрятался под ближнюю телегу, заметив, как тот словно бы что-то считает, да только что? Не души ли, которые собирается прибрать? От людей ведь золотые ниточки тоже тянулись, три даже из Бунинского дома, не от Хвостихи ли и детей? В общем, Петька спрятался от его взгляда, пересидел, пока монашек не умчался, и все это время шептал наговор, отводящий глаза. А теперь вот отчего-то все думал о том призраке: больно доброе и задумчивое было лицо, не бесовское совсем, да ряса еще. И даже странная обида брала — что, если, наоборот, нужно было показаться, а отпугивать и подавно не стоило? Что, если хотели его посчитать и ниточку с него взять для какого-то благого, важного дела? Выменять на каплю удачи? Такие мены он любил.

Так или иначе, ничего не переменишь. Кончалась ночь, пропадали привидения, а нож был уже заточен. Петька чиркнул им в последний раз, поднял к глазам и стал довольно любоваться.

Серебристый, блестючий… как волосы Полинкиного братца Илюши. Вообще непонятно, в кого такой уродился: мать и дочь Хвостовские-то льняные обе, зеленоглазые; отец вовсе был что линялый пыльный крот. А этот… серебро — волосы, серебро с крапинкой лазури — глазищи, серебро — кожа без единого рубца или прыща. Был бы девкой — даже не знался бы с котами. Просто схватил бы кто-нибудь и утащил, да возможно — в лучший на свете дворец, да наверняка на золотые подушки, где кормят исключительно перепелами и марципанами. Петька вздохнул не без зависти, но тут же ее сменила горькая злость: ну дурень, ну, можно сказать, больноголовый! Чему завидует, когда видел не раз, как Полинка льет слезки? Надо Богу пятки расцеловать за то, что он, Петька, родился пусть не уродом, но точно не куколкой-игрушкой для грязных господ, которым все дозволено. Мало того что вырос во вполне себе видного парня, так еще никто не покушался в том пакостном смысле, после которого только камень на шею да в реку.

Петька криво улыбнулся, полюбовавшись теперь уже собственным оскалом в лезвии, — и скорее спрятал нож за сапог. Поднялся, потянулся с хрустом и вышел из-за пустого стола. Пересек «Сибирь», полнящуюся сытым храпом: почти все, кто тут праздновал, тут же и уснули. Перешагнул пять-десять пьяных тел, свистнул с одного гранатовый перстенек: все равно видно, что краденый, а вор у вора не ворует — заимствует. Вывалился на улицу, вдохнул благодушный морозный смех, потянулся еще раз. Развернулся на пятках — и задумчиво посмотрел в сторону выхода с Солянки.

Полинка, плача в последний раз, пробормотала в горячке: «На каждый праздник он у нас! Себе устраивает праздник, себе!» И когда Петька понял, а вернее, подглядел в окошко, в чем праздник состоит, да еще узнал гостя, он долго даже и не верил. Ну да, творятся на Хитровке разные дела. Но чтоб такие — да в самом приличном доме? Но дела все творились и творились. Полинка все таяла и таяла. А Илюша… Садился с ним порой Петька рядом, вроде как поиграть во что или, например, шулерству поучить — но видел странное: будто нависала над мальчиком тварь какая-то, черная, липкая, смердящая гнилой козлиной шкурой, не бес ли какой? Илюша мучителя не замечал, улыбался заискивающе — очень он Петькой восхищался — и спрашивал: «Чего ты грустный, заболел?» И приходилось, сглатывая, промаргиваться и тянуть губы в стороны: «Заболел-заболел, поправлюсь».

Сегодня Рождество. Большой праздник. Значит, скорее всего, опять придет видный бородатый господин, которому когда-то — лет десять назад — Петьку пытались пристроить, потому что один таборный ребенок у него уже жил. Не получилось, побрезговал барин. И за это тоже, видно, надо целовать Богу пятки, вдвое усерднее.

Может, сегодня и придет благодетель, надеясь всех застать дома; придет с какой-нибудь подкупной мерзостью вроде пачки денежных билетов, кулька конфет или даже жирной праздничной птицы под мышкой. Кого выберет? Индюка, утку, гуся? Да уж наверное, гуся, сам хорош гусь. Да еще потрошеного, разумеется.

Потрошеного… А живет господин где-то в раскормленных местах далеко отсюда, близ Петровки. Значит, можно даже и понять, откуда ждать, у какой подворотни встретить, где завязать любезнейшую беседу. Встанет ведь, точно встанет под взглядом; на людей черные, леденящие Петькины взгляды всегда работали не хуже, чем на самых норовистых лошадей. Что ж. Вот и побеседуют. Как не пожелать щедрому барину веселого Рождества?

Петька улыбнулся и, насвистывая, побрел в сторону Солянки — к Спасоглинищевскому переулку.

Наточенный нож спокойно ждал своей минуты за голенищем сапога.

01.11.21

Примечания

1

Утраченные куплеты хорошо известного романса «Шар голубой», которые приводит в статье, посвященной романсу, Юрий Бирюков. Журнал «Родина», № 8, 2006. — Здесь и далее примечания автора.

2

В конце XIX века французский парфюмер Брокар открыл в Москве мыльные лавки и производства. Одна из самых популярных и дорогих вариаций мыла действительно напоминала по форме огурец и пахла им же. Мыло «Шаром» было круглым.

3

Здесь: маленькая печка.

4

В уголовном сыске 1880-х — полицейский чиновник, закрепленный за конкретным участком и имеющий в распоряжении нескольких сыщиков.

5

В московской полиции каждый участковый надзиратель обязан был составлять ежемесячные ведомости, куда вносились по рубрикам все происшедшие преступления (раскрытые и нераскрытые). Затем ведомости со всех районов присылали начальнику, чтобы он оценил статистику на вверенных ему участках. На основании этих ведомостей строились так называемые кривые по родам преступлений.

6

Михаил Аркадьевич Эфенбах — начальник московской сыскной полиции с 1886 по 1894 год.

7

Речь о романе «Михаил Строгов». Михаил — курьер на службе у царя Александра II. Когда татарский хан Феофар поднимает восстание на востоке Сибири, Строгов отправляется в Иркутск, чтобы предупредить губернатора, родного брата царя, о готовящемся против него заговоре и государственной измене.

8

Императорский орден Святого равноапостольного князя Владимира — орден Российской Империи в четырех степенях за военные отличия и гражданские заслуги. С 1855 года на орденах стали изображать скрещенные мечи.

9

Словоерс — частица «с», которую в XIX прибавляли в конце слов, чтобы выразить свое почтение к собеседнику.

10

Главный цыган (цыг.). От этой конструкции произошла ошибочная формулировка «цыганский барон».

11

Барские квартиры — самая дорогая категория съемного жилья в XIX веке. Такие квартиры располагались, как правило, в лучших доходных домах, с самой богатой меблировкой и большим количеством входящих в стоимость бытовых услуг.

12

Джордж Браммелл (1778–1840) — английский денди эпохи Регентства. Ввел в моду современный мужской черный костюм с галстуком и в целом одежду и аксессуары сдержанных тонов и фактур. «Воевал» против сильных парфюмов, кружев, пестрых расцветок и каблуков, характерных для мужской моды того времени. Браммелл также ввел в обычай новые элементы ухода за собой: он протирал тело грубой щеткой из конского волоса и регулярно мылся.

13

Поход на Версаль был вызван нехваткой в Париже продовольствия и высокими ценами. В городе распространялись слухи, что королевская семья укрывает продовольствие. Пятого октября около семи тысяч голодающих горожан, в основном женщин, пешком отправились в Версаль. Одним из инициаторов похода стал Марат. Многие из выступивших в поход обвиняли в своих несчастьях королеву и призывали к ее убийству. Часть горожан имели при себе оружие. В результате похода король Людовик XVI был вынужден покинуть Версаль и переехать в Париж, во дворец Тюильри.

14

Хатшепсут — женщина-фараон Древнего Египта (1490/1489–1468 до н. э., 1479–1458 до н. э. или 1504–1482 до н. э.). Египтологи считают ее одной из самых успешных фараонов, которая царствовала дольше, чем любая другая женщина из коренной египетской династии. Фактически отстранив от власти несовершеннолетнего Тутмоса III, царица Хатшепсут закончила восстановление Египта после нашествия гиксосов, воздвигла множество памятников, отправила экспедицию в Пунт и проводила военные походы.

15

Кейт Уорн (1833–1868) — героиня Гражданской войны США и первая женщина-детектив в Соединенных Штатах. Одним из самых значимых подвигов Кейт стало участие в предотвращении убийства Авраама Линкольна в день его инаугурации на пост президента.

16

Помада для укладки волос.

17

Башня дураков — старейшая в континентальной Европе больница для лечения психических расстройств, построенная в период правления Иосифа II. В то время врачи различали три заболевания: меланхолия, помешательство и слабоумие. Для лечения использовали кровопускание, рвотные средства и другие способы регулирования соков организма, в более поздние времена — электричество. Закрыта в 1869 году.

18

Граф исполняет арию Папагено из «Волшебной флейты» Моцарта. В те времена оперы шли в театрах преимущественно на языке оригинала, и граф, скорее всего, пел ее на немецком, но для удобства читателя мы приводим здесь самый распространенный перевод оперы на русский язык, предположительно авторства советского дирижера Джемала Далгата.

19

Сословия, с которых не взимали подушную подать в Российской Империи.

20

Дореформенный, уездный аналог должности полицейского надзирателя.

21

Возраст совершеннолетия в дореволюционной России.

22

Буцке Виктор Романович (1845–1904) — психиатр, создатель первого городского патронажа в России, а также Психиатрической клинической больницы № 1 им. Н. А. Алексеева. В 1887 году занимал пост главврача в Преображенской больнице, единственной на тот момент московской психиатрической клинике.

23

Еще одно хитровское жилье, преимущественно для девушек, зарабатывающих на жизнь проституцией.

24

На момент описываемых событий Бестужевские курсы были закрыты на прием новых слушательниц, но лекции для уже поступивших студенток читали. Курсы просуществовали до 1918 года и были преобразованы в Третий Петроградский университет.

25

На Сущевке располагался еще и Цензурный комитет, там сжигали неугодные книги.

26

Неврологическое расстройство речи.

27

С этой переправы начались военные действия. Известно, что руководивший ею генерал Драгомиров в стратегических целях запретил солдатам обороняться и стрелять, пока они не достигнут берега. Вследствие этого на первых из переправлявшихся понтонов были перебиты почти все люди. Несмотря на это, переправа считалась удачной, так как погибло всего около трехсот человек и около пятисот было ранено.

28

Валериан Филиппович Дерожинский (1826–1877) — генерал-майор, герой переправы через Дунай и сражения на Шипке 1877 года.

29

Одно из самых кровопролитных сражений Русско-турецкой войны. Русское командование планировало освободить Болгарию и нанести удар по Константинополю, который должен был вывести Османскую империю из войны. Шипкинский перевал занимал в этих планах особое место: по нему предстояло перейти Балканы, чтобы оказаться в непосредственной близости от турецкой столицы.

30

Иван Ильич Брянов (?–1877) — штабс-капитан 53-го Волынского пехотного полка, участник Сербско-турецкой (1876–1877) и герой Русско-турецкой (1877–1878) войн. В ходе переправы через Дунай получил девять штыковых ранений, скончался в военном госпитале.

31

Франсуа Огюст Фердинан Мариет (1821–1881) — французский египтолог, в середине XIX века получил от египетских властей монополию на археологические исследования в стране. Основатель и первый руководитель Египетского музея в Каире. Гастон Камиль Шарль Масперо (1846–1916) — французский египтолог. Занял место Мариета в Верховном совете по древностям Египта в 1880 году. Совет занимался защитой древностей Египта, в частности, выступал против вывоза памятников из страны.

Content

Екатерина Звонцова
Чудо, тайна и авторитет

Пролог

То, чего не видят

1. K

Сущевская полицейская часть

Совиный дом

2. Инквизитор

Сущевская полицейская часть

Совиный дом

То, что не исправить

Совиный дом

3. Дознаватель

Сущевская полицейская часть

Совиный дом

То, что происходит рядом

Доходный дом Высоко-Петровского монастыря

То, что происходит совсем рядом

Совиный дом

4. Инок

Сущевская полицейская часть

То, что еще можно изменить

То, чего не видят

То, что еще можно изменить

5. Иван

Кремлевская набережная

Совиный дом

Эпилог

Сущевская полицейская часть

Неглинный проезд

Дом № 19 по Неглинному проезду

Хитровка, трактир «Сибирь»

Примечания