На капитанском мостике

Посвящаю Нине — жене, другу с благодарностью за все доброе.

СЫН ВЕКА

Героическая комедия в трех действиях, восьми картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ф е д о р  Ф е д о т о в и ч  Б о л ь ш а к о в — секретарь партийного комитета на строительстве гидроэлектростанции, 42 лет.

Н а т а ш а — его жена, 32 лет.

А л е к с а н д р  А н д р е е в и ч  П р о к о ф ь е в — начальник строительства, 52 лет.

А н н а  П е т р о в н а — его жена, 44 лет.

С т е п а н  С о к р а т о в и ч  Т о л с т о п я т о в — главный инженер, 60 лет.

Н и к о л а й  А ф а н а с ь е в и ч  П о д х в а т о в — инженер.

Н а с т я  Б у л а н о в а — работница строительства, 18 лет.

Л а р и с а  Г р о м о в а — секретарь комитета комсомола.

С е р г е й  Н и к а н о р о в и ч  М а т в е й ч у к — начальник ЖКО.

П е т р  Е г о р о в и ч  М а р к и н }

И в а н  И в а н о в и ч  И г н а т ь е в }

Д о р ж и  З о н д а е в, бурят }

П р а с к о в ь я  Г р и г о р ь е в н а  А г а п о в а }

С е р г е й  М а т в е е в и ч  Т о м и л и н } — рабочие-строители.

Л ю б а  С о т н и к о в а — секретарь-машинистка парткома.

А л е ш а  Р е б р о в — гармонист.

Время действия — наши дни.

Место действия — Сибирь.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Крутой берег реки, конец июня. Вечер. Рабочий городок в тайге. В отдалении — палатки, бараки. На переднем плане горит костер. На деревянной треноге висит котел. У огня сидят  Т о м и л и н,  З о н д а е в  и  П р а с к о в ь я  А г а п о в а.

Из рупора на сосне слышится песня:

Нам далече ехать не впервые —

Вспомним Комсомольск и целину,

Если молодые — значит, боевые,

Значит, не впервые мчатся в новизну…

З о н д а е в. Иван! Эй… И-ван!

Т о м и л и н. Уж не утонул ли наш студент? Что-то он долго там в реке барахтается!

П р а с к о в ь я. Дорожную пыль смывает.

Голос Игнатьева: «И-ду!..»

З о н д а е в (привстал). Одевается.

Т о м и л и н. Да, вот она, жизнь-то. Еще два месяца назад Иван Игнатьев рядовым ходил в моей бригаде, а сегодня он инженер, вот поди и догони его теперь.

З о н д а е в. И палаточная жизнь, понимаешь, не помешала.

П р а с к о в ь я. Сергей Матвеевич, уж не завидуешь ли ты ему?

Т о м и л и н. Не то слово, Прасковья.

З о н д а е в. Человек, понимаешь, цель имеет.

Появляется  И г н а т ь е в.

И г н а т ь е в (напевает).

Над палатками небо звездное,

А вокруг тайга, тайга.

Нынче утро опять морозное,

На реке кромка талого льда.

Т о м и л и н. Как водица, Иван?

И г н а т ь е в. Хороша! Аж обжигает, Сергей Матвеевич. (Становится на пенек.) Братцы! Братцы! И до чего же у нас тут хорошо! (Смотрит вдаль.) Тихо… Прохладно… сосны-то какие! Великаны! А воздух-то, воздух-то — не надышаться!..

Т о м и л и н. Ну, размечтался солдат молодой! Уха ждет.

И г н а т ь е в (подходит к костру). Нет, здесь непременно поэтом станешь! И соскучился же я, братцы! В Москве я на Садовой жил. Чуть не задохнулся от бензина.

П р а с к о в ь я. Чего-чего, а чистого воздуха у нас хватает.

З о н д а е в (ложкой снимает пробу). Кажись, готова уха. Мед, понимаешь, ум отъешь.

Т о м и л и н (заглянув в котел). Добрая уха! Дымком отдает, тайгой…

П р а с к о в ь я. Со святой водицей как раз будет. Доржи, зови Петра.

Зондаев уходит в палатку.

Т о м и л и н (отмахивается веткой от мошек). Ну и настырная тварь. Ни днем, ни вечером нет от нее избавления.

Появляются  М а р к и н  и  З о н д а е в.

П р а с к о в ь я. Ну, как сын?

М а р к и н. Все мать кличет.

Т о м и л и н. Ну что ж, братцы? Может быть, по первой, а? С уловом положено.

З о н д а е в. Первую мы, понимаешь, выпьем за Ивана, за его диплом. Человек, понимаешь, шесть лет лямку тянул и ничего, выстоял. Институт без отрыва от производства окончил!

И г н а т ь е в. Нет, братцы, давайте выпьем за красоту! За вон те солнечные дорожки на реке, за таежную тишину. Ох и соскучился же я по вас, братцы!

М а р к и н. Нет, за диплом инженера Игнатьева выпьем. Кто-кто, а мы-то хорошо знаем, чего это тебе стоило.

И г н а т ь е в. Против большинства не могу.

Все чокаются, пьют.

Т о м и л и н. Да… Вот пройдет еще несколько лет, и, глядишь, наш Иван Иванович начальником строительства станет, а там и академиком.

И г н а т ь е в. Так сразу и академиком?

М а р к и н. Не в том вопрос, какой он пост займет. А в том мое ему пожелание — человеком всегда оставаться.

Едят уху.

Заливается гармонь. Громче песня. Из-за палаток выходят  Р е б р о в  и  Н а с т я, они под хмельком.

Р е б р о в  и  Н а с т я (поют).

Я помню тот Ванинский порт

И рев пароходов угрюмый,

Как шли мы по трапу на борт,

В холодные, мрачные трюмы…

Н а с т я. Стой, Алеша! Да здесь, кажись, пируют?! Граждане, дядечки, принимайте в свою компанию, — честное слово, не пожалеете.

И г н а т ь е в (внимательно посмотрев на Настю). Не до веселья нам.

Н а с т я. Это почему же?.. Где уха да водка, там и праздник. Верно, Алеша?

Р е б р о в. Натурально!..

Т о м и л и н. Идите-ка вы своей дорогой…

Н а с т я. Дядечка, зачем же так грубо? А мы не за так. Алеша, а ну кинь на стол монету.

Р е б р о в. Можно!.. (Бросает к костру десятирублевку.)

П р а с к о в ь я. Ухажер, видать, богатый! Десятками швыряется.

Н а с т я. Алеша! То за меня, а теперь кинь еще за себя.

Р е б р о в. Можно!.. (Бросает к костру вторую десятирублевку.)

Н а с т я. Шофер первого класса! Два рейса прямо, один налево. Порядок! Надо уметь зарабатывать, тетечка!

М а р к и н. Этот знает, где правая, где левая сторона.

Н а с т я (Игнатьеву). Чтой-то ты так смотришь? Понравилась?

И г н а т ь е в. И давно глаз не свожу. А тебе невдомек.

Н а с т я. Знаю я тебя, небось опять прорабатывать собираешься?

И г н а т ь е в. Угадала. Только не прорабатывать, а драить с песочком за твои художества.

Р е б р о в. Чего-чего? Драить? Смотри, как бы тебя не отдраили. Ребров и не таких героев охлаждал.

Н а с т я. Понял?

Т о м и л и н. Фу-ты ну-ты… Ноги гнуты, душа в пятки ушла!

Н а с т я. Алеша, и ты терпишь?

Р е б р о в. Ты, лапоть нечесаный, болтай, да не забалтывайся.

И г н а т ь е в. А что за фигура твой Алешка? (Встал, подошел к гармонисту.) А ну, уходи, парень!

Ребров вызывающе смотрит в лицо Игнатьеву, растягивает мехи.

Ты в приличии что-нибудь кумекаешь?

Н а с т я. Молодой человек, не надо петушиться. А то ж он так тебя откумекает — век не забудется.

П р а с к о в ь я. А ты откелева такая бойкая? С Коломны али с Магадана?

Н а с т я. Вот-вот, угадала, тетечка, «откелева». Алеша, музыку! (Поет.)

Шумел за кормой океан,

Кипела волна штормовая,

Вставал на пути Магадан,

Столица Колымского края.

И г н а т ь е в (сжал мехи гармони). Я что тебе сказал?

Р е б р о в. Смотри, Настя, товарищ-то напрашивается!

И г н а т ь е в (наступает). Уходи! (Хватает Реброва за руку.)

Р е б р о в. Смотри, он и взаправду!.. (Одним ударом сбивает с ног Игнатьева.)

Все вскочили.

И г н а т ь е в. Стойте, я сам.

Н а с т я (поет). «А я сам, а я сам, я не верю чудесам».

П р а с к о в ь я (бросается к Насте). Да я из тебя, поганка, свиную отбивную сделаю.

Н а с т я. Я? Поганка? Чудо-юдо, рыба-кит, что-то больно грозный вид.

П р а с к о в ь я. Я? Чудо-юдо? (Хватает Настю за волосы.)

Р е б р о в. Эй, эй, бабуся! Запрещенный прием.

Резко отбрасывает Прасковью, та падает на землю.

Мужчины бросаются к Реброву.

(Выхватывает нож.) Не подходи!

Появляется  Б о л ь ш а к о в. Он невысокого роста, худощавый, в очках. Большаков сбивает с ног Реброва, вырывает у него нож.

Чистенькая работа. С севера?

Б о л ь ш а к о в. На западе усвоил, еще когда рядовым пограничником служил.

Р е б р о в. Порядок.

Б о л ь ш а к о в. Вы что ж, решили таким ножом резать?

Н а с т я. Во-во, дядечка, хлебушек порезать.

Р е б р о в. Отдай нож!

Б о л ь ш а к о в. Молодой человек, за такие игрушки детей наказывают. (Бросает нож в реку.) За ненадобностью.

Р е б р о в. Так, ясно…

Б о л ь ш а к о в. Ну а теперь давайте познакомимся заодно. (Протягивает руку.) Большаков.

Р е б р о в. Ребров.

Б о л ь ш а к о в (достает портсигар). Прошу!

Ребров закуривает.

Порядок, Ребров?

Н а с т я. Гражданин начальник, а теперь мораль нам начнете читать? Да?

Б о л ь ш а к о в (Насте). А вы кто такая?

Н а с т я. Я? (Вызывающе.) Настасья Федоровна Буланова!

Б о л ь ш а к о в. Настя?

Н а с т я. Пусть Настя, можно и Настенька. Удовлетворены?

Б о л ь ш а к о в. Вполне.

Н а с т я. А ты что за цаца?

Б о л ь ш а к о в. Я уже сказал. Большаков.

Н а с т я. Большаков? Ха-ха-ха! А я думала, ты крокодил. Алеша, а ну их… Не бойтесь, я ругаться не буду. Я девушка образованная. Алеша, музыку!..

Ребров играет.

(Поет.)

Я знаю, меня ты не ждешь

И письмам моим ты не веришь.

Встречать ты меня не придешь

К вокзальной распахнутой двери…

Дядечка, а мы еще встретимся. (Машет рукой.)

Ребров и Настя уходят.

П р а с к о в ь я. Вот так человеки.

Т о м и л и н. Артисты.

Б о л ь ш а к о в. Товарищи, как пройти в контору второго строительно-монтажного управления?

И г н а т ь е в (показывает). А вот по этой тропинке и вверх.

Б о л ь ш а к о в. Спасибо.

П р а с к о в ь я. Ухо́дите? Нет, мил человек, в Сибири так не положено. Просим ушицы нашей отведать.

М а р к и н. Уха добрая. Здешняя рыбешка омулю не уступит. Присаживайтесь!

Б о л ь ш а к о в. Можно. Я люблю ушицу.

П р а с к о в ь я (наливает в тарелку уху и передает Большакову). Приезжим будете?

Б о л ь ш а к о в. Приезжим.

Т о м и л и н. А как насчет ста грамм?

П р а с к о в ь я. Знамо дело — как. Уха без водки, что баба без мужика.

Б о л ь ш а к о в. За компанию могу. И за что же мы выпьем?

Т о м и л и н. Почтим светлую память рыбешек — и дело с концом.

М а р к и н. За то, чтобы люди больше о людях думали.

Б о л ь ш а к о в. Это хорошо!

Т о м и л и н (Большакову). Не пойму, и за каким чертом берут на стройки этот элемент?

З о н д а е в. Э, из них тоже, понимаешь, со временем люди могут выйти.

Т о м и л и н. Как бы не так.

М а р к и н. Попадись, к примеру, этой Настеньке хороший человек, царицей жизни может стать. А вот с этим Алешкой — не уверен. Чего доброго, сорвется и в пропасть угодит.

П р а с к о в ь я. Э, куда хватил наш Петр Егорыч. Разве ты ее не видишь? Она ж пропащая.

М а р к и н. Знаю, знаю. Ты же у нас шибко принципиальная. (Большакову.) На работу к нам?

Б о л ь ш а к о в. Не в гости. (Отмахивается от мошкары.) Да, а мошкары, видать, у вас хватает.

Т о м и л и н. Так грызет, проклятая, что остались кости, кожа да характер.

Б о л ь ш а к о в. Если характер остался, жить еще можно.

Т о м и л и н. На одном характере долго не продержишься.

М а р к и н. Давно у нас?

Б о л ь ш а к о в. Третий день. Мошкара — мошкарой, а по красоте ваш край, пожалуй, не уступит и Крыму.

Т о м и л и н. Для кого Крым, а для кого и Нарым.

Б о л ь ш а к о в. Трудно?

Т о м и л и н. Нам к трудностям не привыкать. Они всю жизнь нас веселят. Годы проходят, а жизни никакой.

Б о л ь ш а к о в. Так и никакой?

М а р к и н. Нет, зачем. (С горечью.) Палатка есть! Вода рядом! Свежего воздуха сколько угодно! Природа…

Т о м и л и н. Только вот радости настоящей мы что-то не чувствуем, хоть пейзаж, так сказать, индустриальный.

Б о л ь ш а к о в. Как так?

Т о м и л и н. Я вот двадцать семь лет строю гидростанции, как цыган с одной стройки на другую кочую, и все я «временный». А жизнь-то идет?

И г н а т ь е в. Идет, и весьма стремительно.

Т о м и л и н. Я хорошо понимаю, без трудностей не обойтись. Одна война чего нам стоила. Но ведь после войны-то сколько лет прошло? Больше десяти. Пора, и давно пора и о нас, кочевниках, вспомнить. В самом деле, работаешь, работаешь, и все как в прорву, и все ты без своего угла. Может быть, я так работаю, что и квартиру-то мне не стоит давать? Ничего подобного, на Доске почета бессменно фотография значится. А что я имею в награду за свой труд? Деньги? Тьфу! Жду не дождусь, когда их совсем у нас не будет. Вот ведь, уважаемый, что получается.

З о н д а е в. Наше начальство, понимаешь, о себе слишком заботится. Построили себе, понимаешь, коттеджи, ну и живи себе на здоровье. Нет, мало! Вчера, понимаешь, вызывает меня инженер Подхватов и говорит: «Зондаев, бери рабочих, лопаты, ломы и срочно мой участок забором огороди». Понимаешь, забором? А зачем ему забор, а?

Б о л ь ш а к о в (с иронией). Для порядка, наверное. Чтобы чужие куры не ходили в его сарай нести яйца.

З о н д а е в. Нехорошо, понимаешь!

Т о м и л и н. Ну, если начали заборами огораживаться — значит, нашему брату табак.

М а р к и н. А от начальника строительства, Прокофьева Александра Андреевича, только и слышишь: «Давай, давай, герои!», «От графика ни на шаг, братцы!» А на то, чтобы поинтересоваться, чем душа горит у рабочего люда, времени нет.

З о н д а е в. Ты начальника не трогай! Зачем, понимаешь, так говорить? Утром где, понимаешь, начальник? На плотине! Вечером где? На плотине! А ты, понимаешь…

Б о л ь ш а к о в. Ну а как главный инженер?

П р а с к о в ь я. Степан Сократович — душевный.

Т о м и л и н. Человек интеллигентный, да что с него спросить, когда он собственной тени боится. Был у нас секретарь парткома да сплыл. Толковый, добрый был человек. Взялся он горячо, да тут же не то остыл, не то остудили. Месяц тому назад совсем уехал.

М а р к и н. Говорят, с начальником строительства не сработался.

З о н д а е в. Новый, говорят, приехал.

Т о м и л и н. Слыхал. Да нам-то что?

И г н а т ь е в. Я тоже слышал. Как будто секретарем обкома комсомола работал.

Т о м и л и н. А такой нам и подавно зеленоват. Здесь человек с характером нужен.

М а р к и н. Такой, чтоб жизнь насквозь знал.

Б о л ь ш а к о в. Да, однако ж, терпеливые вы, как я погляжу.

П р а с к о в ь я. А что же нам, мил человек, орать? Вроде некультурно!

Б о л ь ш а к о в. А на мой характер — я бы сбил себе руки в кровь, а уж за свое постоял бы. Да и как можно молчать?!

Т о м и л и н. Ну-ну, попробуй! Может быть, что и получится.

Б о л ь ш а к о в. Смотря как бить!

Т о м и л и н. Сбить руки — дело нехитрое.

М а р к и н. Синица тоже, если помните, когда-то собиралась море подпалить, а что из ее затеи получилось?

Б о л ь ш а к о в. Да, но мы же с вами, надеюсь, не птицы небесные, что не знают ни заботы, ни труда.

М а р к и н. А, что понапрасну чесать языки. (Встает.) Пойду на сынка взгляну. (Уходит.)

Б о л ь ш а к о в. А что с его сыном?

П р а с к о в ь я. Болен он, второй день, однако, жар стоит.

Б о л ь ш а к о в (смотрит на часы). Ну что ж, спасибо и за уху и за нашу беседу.

П р а с к о в ь я. Не за что.

Т о м и л и н. Рыба — харч общественный.

Б о л ь ш а к о в. Пока в речке плавает. Значит, контора второго участка по той тропке?

З о н д а е в. Никуда не сворачивай, сама выведет.

Б о л ь ш а к о в. Будьте здоровы! (Уходит.)

Т о м и л и н (вслед ему). Да, этот товарищ далеко не пойдет, живо копыта себе собьет.

З о н д а е в. Слушай, понимаешь, а может, понимаешь, это и есть новый секретарь?

Т о м и л и н. Кто? Этот? Человек, видать, хороший, а секретарь… Непохож, жидковат.

З о н д а е в. А как он супротив Реброва-то орлом выглядел.

Т о м и л и н. Ха! А кто такой Алешка Ребров? Мелкий хулиган, и только. Пусть попробует супротив Прокофьева, начальника строительства. Вот тогда мы и увидим. Нет, непохож… Как это Маркин сказал?

П р а с к о в ь я. Синица.

Т о м и л и н. Синица…

З а н а в е с.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Прошло три дня. Кабинет секретаря партийного комитета стройки, расположенный в доме барачного типа. Л ю б а  С о т н и к о в а, секретарь Большакова, разговаривает по телефону.

Л ю б а. Поздравляю с началом каникул… Да!.. Куда решил отправиться?.. В футбол поиграть? Хорошо, сынок, иди. Да, Вова, ты все съел, маленький?.. Теперь слушай меня: кастрюлю с супом вынеси в чулан. А второе поставь в духовку. Ты все понял?.. Ну умник. Придешь — позвони. Я буду ждать, ты слышишь меня?.. Да! Как обещала. Ты же у меня теперь ученик пятого класса. Будет у тебя велосипед… Как обещала. (Кладет трубку.) Да!.. Был бы жив отец — не нарадовался бы. (Разбирает почту.) Из Москвы, из Ленинграда, Орла, Курска, полевая почта. Да, а в магазин я вряд ли попаду. Опять ответы придется печатать.

Звонит телефон.

(Берет трубку.) Партком… Слушаю, Федор Федотович… Нет, Степан Сократович еще не приходил… Да, я ему сообщила… Хорошо, передам. (Кладет трубку.)

Входит  Т о л с т о п я т о в, солидный, довольно полный и лысый мужчина, лет шестидесяти.

Т о л с т о п я т о в. Простите, к вам можно, Любовь Николаевна?

Л ю б а. Да-да, входите, Степан Сократович.

Т о л с т о п я т о в. Здравствуйте. Видите ли, я к Федору Федотовичу.

Л ю б а. А он только что звонил и очень просил вас обождать.

Т о л с т о п я т о в. Ничего-ничего, я обожду.

Л ю б а. Проходите, садитесь, отдыхайте. День-то у нас сегодня — дышать нечем.

Т о л с т о п я т о в. Да-с… Горячий денек. Сам юг к вам в Сибирь переселился. (Садится, вытирает платком пот.) А как сын? Он что-то совсем меня забыл.

Л ю б а. В пятый класс перешел.

Т о л с т о п я т о в. Да-да, он говорил.

Л ю б а. Таким серьезным, занятым стал. Совсем взрослый. Да… Трудно мне с ним, каким он будет, не знаю. Но… пока я на него не обижаюсь.

Т о л с т о п я т о в. Помощник? Это хорошо… Да!.. Любовь Николаевна, извините, а вы случайно не знаете, зачем пригласил меня Федор Федотович?

Л ю б а. Конец месяца. Наверное, насчет уплаты партвзносов.

Т о л с т о п я т о в. Все может быть, но взносы я уплатил.

Л ю б а. Тогда не знаю.

Входит  П р о к о ф ь е в, широкоплечий, коренастый, в правой руке лоза. Он в сапогах и синей куртке.

П р о к о ф ь е в. Люба, где Федор Федотович?

Л ю б а. На участке. Вот-вот должен прийти.

П р о к о ф ь е в (увидев Толстопятова). О, и вы здесь? Вот он, оказывается, где мой товарищ главный инженер.

Т о л с т о п я т о в. А вам разве не передавали, Александр Андреевич?

П р о к о ф ь е в. Передали… Но… Нехорошо получается, Степан Сократович. С утра уйти и не позвонить… Это уж, извините, не лезет ни в какие ворота.

Т о л с т о п я т о в. Александр Андреевич, я с утра занимался с комиссией.

П р о к о ф ь е в. Вы не экскурсовод, Степан Сократович. У нас бывают сотни различных комиссий, одна дублирует другую, хоть пруд пруди. Но за дело-то не они, а мы будем ответ держать.

Т о л с т о п я т о в. Александр Андреевич…

П р о к о ф ь е в (перебивает). Вместо того чтобы по возвращении с участка доложить о мерах, которые вы там приняли, в партком отправились.

Т о л с т о п я т о в. В партком меня пригласили…

П р о к о ф ь е в. Зачастили! У Большакова без вас дел хватает. С предложением Подхватова ознакомились?

Т о л с т о п я т о в. Предложение его весьма любопытно, но… видите ли…

П р о к о ф ь е в. Опять вы свое «видите ли». Человек такую идею нам подал, а мы всё рассуждаем. Да вы знаете, что значит для нас не допустить проникновения грунтовых вод?

Т о л с т о п я т о в. Без проверки я ничего, к сожалению, вам сказать не могу.

П р о к о ф ь е в. Анализируйте, проверяйте, уточняйте. Но время-то нас не ждет!

Т о л с т о п я т о в. Я, видите ли…

П р о к о ф ь е в (перебивает). «К сожалению», «видите ли»… А нельзя ли, Степан Сократович, без ваших «видите ли»? Честное слово, с вами не гидроэлектростанции строить, а кружева плести.

Т о л с т о п я т о в. Уважаемый Александр Андреевич, в таком тоне разговор я продолжать не намерен.

П р о к о ф ь е в. Здесь не институт благородных девиц, здесь стройка. После встречи с Большаковым прошу зайти ко мне. (Уходит.)

Долгая пауза.

Л ю б а. Степан Сократович, а вы в отпуск так и не едете?

Т о л с т о п я т о в. В отпуск?.. Да-да, собираюсь, только ближе к осени.

Появляется  Б о л ь ш а к о в.

Б о л ь ш а к о в. Ух, ну и жарища! Давно ожидаете, Степан Сократович?

Т о л с т о п я т о в. Да нет. Только что вошел.

Б о л ь ш а к о в. Прошу прощения. Люба, попросите сводку по укладке бетона.

Л ю б а. Хорошо, сейчас. (Уходит.)

Б о л ь ш а к о в. А вызвал я вас вот по какому вопросу. Партком решил просить вас выступить с докладом на активе.

Т о л с т о п я т о в. О работе на основных объектах?

Б о л ь ш а к о в. Нет. С этой повесткой у нас будут созваны партийные собрания на участках. На активе мы решили обсудить бытовое устройство рабочих.

Т о л с т о п я т о в. Весьма признателен за доверие, но кандидатуру вы избрали неподходящую.

Б о л ь ш а к о в. Почему?

Т о л с т о п я т о в. Во-первых, не оратор, во-вторых, вряд ли смогу внести ясность в данный вопрос.

Б о л ь ш а к о в. Если бы ясность мог внести один человек, мы не собирали бы партийный актив.

Т о л с т о п я т о в. Нет, нет, Федор Федотович… Лучше пусть сам Александр Андреевич выступит. Он начальник строительства, член парткома, ему и карты в руки.

Б о л ь ш а к о в. Отказываетесь?

Т о л с т о п я т о в. Категорически! И, кроме того, не поймите меня превратно, но я решил вообще оставить пост главного инженера! Мне трудно!

Б о л ь ш а к о в. И это говорит инженер, строивший Волховскую станцию. Соратник Графтио?

Т о л с т о п я т о в. Федор Федотович, я работал и хочу работать, но поймите же и вы меня. Я вот уже второй год здесь и ни одного доброго слова не слышал. За малейший пустяк — разнос. Что ни встреча с Прокофьевым, то грубость.

Б о л ь ш а к о в. Да!.. Характер у него тяжелый.

Т о л с т о п я т о в. Видимо, я просто так поставил себя. Не пользуюсь ни авторитетом, ни доверием.

Б о л ь ш а к о в. О каком доверии может идти речь, если вам поручили такую гидростройку!

Т о л с т о п я т о в. Я же чувствую, как он ко мне относится, и меня тяготит это.

Б о л ь ш а к о в. Простите, Степан Сократович, но, по-моему, вы преувеличиваете…

Т о л с т о п я т о в. Для меня стройка — это моя жизнь, это все, что я имею, чем я живу, а мне заявляют, что я кружева плету. На каждом шагу меня третируют, как мальчишку. Требуют скороспелых решений. Как же можно после этого работать?

Б о л ь ш а к о в. И вы что же, сдаетесь без боя?

Т о л с т о п я т о в. Навоевался — и достаточно. Я предлагаю перейти на блочное строительство, а он заявляет, что здесь стройка, а не научно-исследовательский институт. А на других стройках этот способ уже начинают внедрять. Я требую готовиться к зиме, а мне в ответ — грубости. А образуются ледяные заторы, и вода выйдет на зеркальную поверхность — котлован может оказаться под водой.

Б о л ь ш а к о в. Вот и давайте, дорогой Степан Сократович, повоюем вместе. Партийный комитет вас поддержит.

Т о л с т о п я т о в. Это, конечно, было бы хорошо, но…

Б о л ь ш а к о в. О результатах будем говорить потом. Простите, я все хотел у вас спросить: вы один на стройке, без семьи?

Т о л с т о п я т о в. У меня семьи как таковой нет. Она распалась, как карточный домик, и довольно давно. А вы, извините, тоже одиноки?

Б о л ь ш а к о в. Нет. У меня теперь снова есть семья.

Т о л с т о п я т о в. То есть как — снова?

Б о л ь ш а к о в. Я служил политруком на пограничной заставе, недалеко от Тильзита. Была у меня жена. Была дочка, Настя. Двадцать второго июня на рассвете приняли на себя первый удар. Три дня и три ночи застава стояла… А что потом было, сами знаете. В течение всей войны пытался навести справки, но безуспешно. После войны ездил на место прежней заставы, ни их, ни их могил не нашел.

Т о л с т о п я т о в. Да, тяжело, понимаю…

Б о л ь ш а к о в. В сорок шестом женился. Десять лет тому назад у нас родился сын.

Т о л с т о п я т о в. Где же теперь ваша семья?

Б о л ь ш а к о в. В Москве. Жена аспирантуру кончает, а сынишка в школе, в четвертый перешел. Скоро жена должна приехать… Так как же, Степан Сократович, с докладом?

Т о л с т о п я т о в. Не знаю, право, что вам сказать.

Б о л ь ш а к о в. Мы будем очень плохими руководителями, если оставим строителей зимовать в палатках.

Т о л с т о п я т о в. Я подумаю.

Б о л ь ш а к о в. Хорошо! До завтра терпит… Да, утром я еду к нашим лесорубам. Если хотите, поедемте вместе.

Т о л с т о п я т о в. Охотно.

Б о л ь ш а к о в. Я за вами заеду. До завтра!

Толстопятов уходит.

(Просматривает бумаги, поднимает телефонную трубку.) Соедините, пожалуйста, с Прокофьевым… Добрый вечер! (Мягко.) Александр Андреевич, напомнить вам хочу… Да, насчет уплаты партийных взносов… Нет, я к вам прийти не могу… Сегодня крайний срок… Еще побуду. (Кладет трубку.)

Входит  Г р о м о в а.

Г р о м о в а. Федор Федотович, пришла посоветоваться с вами. Только что с шестого участка.

Б о л ь ш а к о в. Как прошло собрание?

Г р о м о в а. Шумно было. Комсомольцы в один голос требуют убрать со стройки Буланову.

Б о л ь ш а к о в. За что?

Г р о м о в а. За плохое поведение. Мастерам на работе грубит, с девчонками без конца ругается, пьет, по вечерам в общежитиях устраивает скандалы.

Б о л ь ш а к о в. Ну а вы что думаете?

Г р о м о в а. Я считаю требования комсомольцев справедливыми. Она же своим поведением порочит молодежь всей стройки.

Б о л ь ш а к о в (после паузы). Скажите, товарищ Громова, вы говорили с Булановой? Ну, как девушка с девушкой?

Громова пожимает плечами.

Не пытались узнать, почему она себя так ведет?

Г р о м о в а. Федор Федотович, с ней говорить-то совестно. Она же потерянный человек. Была в заключении за воровство…

Б о л ь ш а к о в. А кто ее родители?

Г р о м о в а. У нее нет родителей.

Б о л ь ш а к о в (задумчиво смотрит на календарь). Вот что! На этой неделе у меня все вечера заняты, а в понедельник, передайте, чтобы она зашла ко мне. Можно прямо домой.

Г р о м о в а. Хорошо. До свиданья! (Идет к выходу.)

Б о л ь ш а к о в. Да, товарищ Громова, простите, я все хотел у вас спросить: вы не замужем?

Г р о м о в а (останавливаясь у выхода). Нет. А что?

Б о л ь ш а к о в. Вы любите кого-нибудь?

Г р о м о в а (смущенно). Люблю… А что?..

Б о л ь ш а к о в. Вы очень любите его?..

Г р о м о в а. Федор Федотович, разве это имеет какое-нибудь отношение к делу?..

Б о л ь ш а к о в. Самое непосредственное.

Громова молчит.

И еще один вопрос. Вам здесь, на стройке, было когда-нибудь скучно?

Г р о м о в а. Нет…

Б о л ь ш а к о в. А вот мне было. После того как я побывал на комсомольском собрании. Шел я на собрание с очень хорошим чувством. Мне казалось, что я там встречусь с юностью, услышу новые песни, увижу танцы. Я и сам собирался вместе с вами потанцевать. Я думал, молодежь придет в своих лучших нарядах, как на праздник. И вот пришел я к вам, посмотрел на комсомольцев, и так мне грустно стало.

Г р о м о в а. Отчего?

Б о л ь ш а к о в. Скука… И именно потому я тогда и настоял на отмене собрания. Юные всегда должны оставаться юными, товарищ комсомольский вожак.

Входит  М а т в е й ч у к.

М а т в е й ч у к. Федор Федотович, можно к вам?

Б о л ь ш а к о в. Входите. (Громовой.) Надеюсь, вы меня поняли?

Г р о м о в а. Поняла. Я могу идти?

Б о л ь ш а к о в. Да. У меня всё.

Громова уходит.

Слушаю, товарищ Матвейчук.

М а т в е й ч у к (напевая). «Первым делом, первым делом будет ордер…» Федор Федотович, велено вручить вам ордер на коттедж!..

Б о л ь ш а к о в. Александр Андреевич распорядился?

М а т в е й ч у к. Так точно! Сам товарищ Прокофьев. (Передает ордер.)

Б о л ь ш а к о в. Спасибо.

М а т в е й ч у к. Только что закончил оборудование вашего коттеджа. Можете переезжать.

Б о л ь ш а к о в. А для Маркина подыскали что-нибудь?

М а т в е й ч у к (достает блокнот). М-м-м… Маркин… Это бригадир электросварщиков? Ничего не получается, Федор Федотович.

Б о л ь ш а к о в. Какой же выход? Ждать, когда начнут сдавать в эксплуатацию новые дома?

М а т в е й ч у к. Так точно, другого решения не вижу.

Б о л ь ш а к о в. Докладывали начальнику?

М а т в е й ч у к. Никак нет. Ни к чему. Он знает всё.

Б о л ь ш а к о в. Вы член партии?

М а т в е й ч у к. Так точно. (Быстро достает партбилет.) Вот! Членские взносы уплачены. Не беспокойтесь, Федор Федотович.

Б о л ь ш а к о в (спокойно). Уберите!

М а т в е й ч у к. Слушаюсь! (Прячет партбилет.)

Б о л ь ш а к о в. Вы свободны, товарищ Матвейчук.

Матвейчук застыл на месте.

Да-да, можете идти!

Матвейчук уходит. Шум за дверью.

Голос Маркина: «Я не куда-нибудь — к парторгу ЦК иду. И вы тут, пожалуйста, барышня, не командуйте!»

На пороге появляется  М а р к и н.

М а р к и н (застыл от изумления у входа). Как? Вы и есть новый секретарь парткома?

Б о л ь ш а к о в (улыбаясь). Синица, которая хвасталась вам спалить море.

М а р к и н. Если так, то мне говорить с вами не о чем.

Б о л ь ш а к о в. А по-моему, есть о чем. Прошу, Петр Егорович! Проходите, присаживайтесь!

М а р к и н. Мне сидеть некогда, не за тем я к вам пришел. Скажите, товарищ секретарь, сколько можно жить рабочему человеку под открытым небом? Ну год, ну два, но не всю же жизнь? Это ж издевательство! К кому ни пойду — все обещают. Матвейчук обещает, начальник участка обещает, а ты живи и майся как знаешь. Не могу больше, товарищ секретарь. Конец и моему терпению. Два года ждал, два года обивал пороги, дожился до того, что всю семью по больницам растерял. Сегодня письмо от жинки получил. Вот оно, полюбопытствуйте. (Передает письмо.)

Б о л ь ш а к о в (прочитав письмо). И когда же она выписывается?

М а р к и н. В конце недели.

Б о л ь ш а к о в. И что вы ей ответили?

М а р к и н. А что я мог ей ответить? Ехать сюда, чтобы через месяц-другой снова слечь в больницу? Разве это резон?

Б о л ь ш а к о в. Как сын?

М а р к и н. Еще в тот вечер в больницу забрали. Поправляется… Как подумаю, что их ждет, так и радость вся пропадает.

Б о л ь ш а к о в. А вы не знаете, что их ждет? Их ждет новоселье!

М а р к и н (недоверчиво). Новоселье? Ска́жете!..

Б о л ь ш а к о в. Новоселье. Вот, получи́те! (Передает ордер.)

М а р к и н. Ордер? На коттедж? Шутите?!

Б о л ь ш а к о в. Можете сейчас же и переезжать.

М а р к и н. Верно ли?

Б о л ь ш а к о в. Ордер-то в ваших руках.

М а р к и н. Значит, могу переселяться?

Б о л ь ш а к о в. И чем быстрее это сделаете, тем лучше будет.

М а р к и н. Постой, так он же на ваше имя. Ну зачем вы так?

Б о л ь ш а к о в. Как? Разве? (Берет ордер, исправляет.) Перепутали. Можете вселяться.

М а р к и н (взглянув на ордер). Товарищ Большаков, а я думал, вы шутите.

Б о л ь ш а к о в. А жинка приедет, предупреждаю заранее, товарищ Маркин, сам на пельмени приду.

М а р к и н. Хо! Пельмени готовить она у меня мастерица. Спасибо, товарищ Большаков.

Б о л ь ш а к о в. Не мне — Прокофьеву.

М а р к и н. Ну, побегу. (Смотрит на ордер.) Вот радости-то будет, как Аннушка узнает. (Уходит.)

Б о л ь ш а к о в. Да-а! Это, конечно, не выход, но…

Звонит телефон.

Слушаю… Да, я!.. Подхватов? Николай Афанасьевич? Помню, помню капитана Подхватова… Очень рад. Заходите в партком, а лучше ко мне домой. (Кладет трубку.)

Входит  П р о к о ф ь е в.

П р о к о ф ь е в. Ну что ж, еще раз здравствуй!

Б о л ь ш а к о в (встает). Добрый вечер, Александр Андреевич.

П р о к о ф ь е в. Ну как, надеюсь, ты теперь со всеми объектами познакомился? (Дает партбилет и деньги.)

Б о л ь ш а к о в. Это не так-то легко. Нашу стройку за месяц не изучишь.

П р о к о ф ь е в (с гордостью). Что говорить, стройка у нас посолиднее Куйбышевской. Нашей электроэнергии на две Москвы хватит. Не жалеешь, Федор Федотович, что я тебя из обкома к себе перетянул?

Б о л ь ш а к о в. Сам дал согласие. (Возвращает партбилет.)

П р о к о ф ь е в. Да, кстати, тебе Матвейчук передал ордер на коттедж?

Б о л ь ш а к о в. Получил. Спасибо.

П р о к о ф ь е в. Вселяйся, устраивайся, да не забудь на новоселье позвать.

Б о л ь ш а к о в. Не забуду.

П р о к о ф ь е в. Рыба — моя! Ты таежной ухи еще не пробовал? В ресторанах-то как уху варят? Воды побольше, рыбы поменьше.

Б о л ь ш а к о в. Да-да, рыбы поменьше, водки побольше.

П р о к о ф ь е в. Ха-ха-ха!.. А настоящая сибирская, рыбацкая уха, она как готовится? Воды столько, сколько рыбы. И опускать-то рыбу в котел надо с умом — как только закипит вода. Туда же лавровый лист, немолотый перец. А как рыбка-то побелела, снимай, готова! Вот и вся премудрость.

Б о л ь ш а к о в. Я уже приобщаюсь понемногу к рыбалке.

П р о к о ф ь е в. Дело! Я еще и охотника из тебя заядлого сотворю.

Б о л ь ш а к о в. Ружья нет.

П р о к о ф ь е в. У меня есть, — подберем. Очень я рад, Федор Федотович, что ты дал согласие. Верю, дела у нас с тобой пойдут. Народ тут, прямо скажу, золотой, работящий.

Б о л ь ш а к о в. Это верно, народ действительно здесь золотой, да вот мы-то золотые ли?

П р о к о ф ь е в. Стараемся. А я, знаешь, Федор Федотович, собрался жаловаться на тебя секретарю обкома.

Б о л ь ш а к о в (отшучиваясь). Вот тебе и на! Не успели и двух недель поработать, как уже и неприятности.

П р о к о ф ь е в. А как ты думаешь? Утром звоню в партком, говорят — на участке, днем звоню — опять на участке, вечером — тоже на участке. Это что, порядок?

Б о л ь ш а к о в. Признаюсь, непорядок!

П р о к о ф ь е в. Не везет мне с партработниками. Твои предшественники слишком мало интересовались строительными делами, целыми днями заседали, сочиняли никому не нужные резолюции, а ты…

Б о л ь ш а к о в. А я не очень-то люблю заседать.

П р о к о ф ь е в. Это я сразу заметил. Ты все бегаешь по объектам. А ведь нам и посоветоваться лишний раз не мешает. Вести строительство, друг мой, — дело тонкое. Недостатков у нас хоть отбавляй. Однако, борясь с ними, ты не должен забывать о главном. Что нам сейчас надо? Наращивать темпы, готовиться, не теряя ни часа, к перекрытию русла реки. Да и о монтаже первых турбин следует уже подумать. Дел у нас, как видишь, непочатый край.

Б о л ь ш а к о в. Задачи большие… Александр Андреевич, а ледяные заторы не застигнут нас врасплох?

П р о к о ф ь е в. Если мы до наступления холодов перекроем русло реки, нам паводок не страшен.

Б о л ь ш а к о в. Да, но перекрытие русла реки по плану, кажется, намечено провести весной будущего года?

П р о к о ф ь е в. Это по плану. Но план не догма, а руководство к действию. Надо выиграть время! И потому мы все внимание сейчас должны сосредоточить на сдаче в срок пусковых объектов.

Б о л ь ш а к о в. Да… Замысел, конечно, заманчивый, но… трудновато нам будет его осуществить.

П р о к о ф ь е в. Осуществим! Сибири электроэнергия сегодня нужна как воздух, как хлеб!

Б о л ь ш а к о в. Александр Андреевич, я эти дни собирался поговорить с тобой.

П р о к о ф ь е в. О чем?

Б о л ь ш а к о в. О положении дел на нашей стройке. Настроение у коллектива, я бы сказал, прескверное.

П р о к о ф ь е в. Ну это ты преувеличиваешь. Коллектив строит!

Б о л ь ш а к о в. Народ недоволен нами.

П р о к о ф ь е в. Не думаю! Да и с чего бы? Заработки у рабочего класса высокие.

Б о л ь ш а к о в. Это верно, но дело не только в заработках. Скажи, чем объясняется, что у нас такая текучесть в рабочей силе?

П р о к о ф ь е в. Гм. Трудно — вот и бегут.

Б о л ь ш а к о в. Нет, а по-моему, бегут потому, что мы мало думаем о людях, об их быте. Надо принимать меры. Дальше такое продолжаться не может.

П р о к о ф ь е в. И что же ты предлагаешь?

Б о л ь ш а к о в. Мы вчера советовались на парткоме. Решили предстоящий актив посвятить бытовому устройству рабочих.

П р о к о ф ь е в. Как? Партком принял такое решение? В такое время? Да, у нас получается как в басне: кто к воде тянет, а кто назад пятится. Жилищное строительство у нас идет, и довольно успешно. К концу года сорок тысяч квадратных метров сдадим.

Б о л ь ш а к о в. А сколько нам потребуется?

П р о к о ф ь е в. Мало ли что потребуется. Пока мы будем строить, нам всегда будет требоваться. Прежде чем ставить такой вопрос, не мешало бы и со мной поговорить.

Б о л ь ш а к о в. Я извещал тебя о заседании парткома, но ты не пришел, заявил, что тебе некогда.

П р о к о ф ь е в. Перечить не стану. Проводи актив, но не думаю, что он принесет большую пользу. А навредить может. Разбередите страсти, и только.

Б о л ь ш а к о в. Не будем предрешать, Александр Андреевич.

П р о к о ф ь е в. Так оно так, да не совсем так…

Б о л ь ш а к о в. Александр Андреевич, ты не замечал, что-то у Толстопятова в последнее время настроение стало прескверное?

П р о к о ф ь е в. Так это я ему испортил. Обойдется.

Б о л ь ш а к о в. Поставил вопрос об освобождении.

П р о к о ф ь е в. Вот как? Что ж, его решение можно только приветствовать.

Б о л ь ш а к о в. А я думаю иначе.

П р о к о ф ь е в. Нет слов, Степан Сократович честняга и, безусловно, ценный, знающий человек, и я премного ему обязан. Но работать с ним я просто не могу. Сам себе не доверяет. Одни его «знаете ли», «видите ли» чего стоят.

Б о л ь ш а к о в. А ты разве не понимаешь, откуда у него это идет?

П р о к о ф ь е в. Знаю. Но он же не человек, а мимоза. Станешь поправлять — обижается, резкое скажешь — голову под крыло, покраснеет как рак, и слова колом не вышибешь. Да я и сам потом мучаюсь. Сукин я сын. Я же ученик его, по его же книгам учился…

Б о л ь ш а к о в. И теперь многие учатся.

П р о к о ф ь е в. Вот именно. Но ведь строить-то надо! Правительственные сроки, сам знаешь, жесткие, на раздумье нам время не отводится. Вот иной раз народ сто́ящее подсказывает. Ну, думаешь, теперь слово за главным инженером. Сейчас он поддержит, зубами ухватится за живое дело, но… не тут-то было. «Видите ли, предложение любопытное, но нуждается в проверке и уточнениях». Как ляпнет он такое, так и руки отваливаются. И во всем он такой.

Б о л ь ш а к о в. Не подходит, значит?

П р о к о ф ь е в. Вон у меня был главный инженер, на лету все схватывал. Ты не успеешь и слова сказать, да что сказать — подумать, а он уже все понял. Нет, Толстопятов для нашей стройки не фигура. Не знаю, может быть, его в вуз, на педагогическую работу нам порекомендовать?

Б о л ь ш а к о в. Да-а… Хороший ты человек, Александр Андреевич, но к людям ты относишься жестковато. Мы коммунизм строим с теми, кто у нас есть. Надо учиться срабатываться. У нас в последнее время модой стало: чуть что — даешь замену, и никаких гвоздей!

П р о к о ф ь е в. Что ж, если ты считаешь, что он для нас самая подходящая кандидатура, я молчу, пусть работает. Но лично мне он не помощник. Что есть главный инженер, что его нет — один дьявол. В чем ты тоже убедишься.

Б о л ь ш а к о в. Время покажет. И еще одно у меня к тебе дело. Сейчас ко мне заходил рабочий Маркин.

П р о к о ф ь е в. По поводу квартиры? Странный народ! Я же ему сказал, что через месяц-другой он получит.

Б о л ь ш а к о в. Да, но у него положение-то катастрофическое.

П р о к о ф ь е в. Знаю. Получит, это же мелочь.

Б о л ь ш а к о в. Ну да, после того, как ты вчера перевел еще шесть бригад со строительства домов на участки, вряд ли он скоро получит.

П р о к о ф ь е в. Плотина не ждет, впереди зима.

Б о л ь ш а к о в. Конечно, плотина не ждет, а люди всё могут.

П р о к о ф ь е в. Маркин у нас не один.

Б о л ь ш а к о в. Может быть, я не совсем правильно поступил, что не согласовал с тобой, но ордер, который мне вручен по твоему распоряжению, я передал Маркину.

П р о к о ф ь е в (рассмеялся). А ты, оказывается, демократ, Федор Федотович?

Б о л ь ш а к о в. Да, я демократ, но, к сожалению, стал я им по твоей воле.

П р о к о ф ь е в. Что ж, идеальный герой, вот все, что я могу тебе сказать.

Б о л ь ш а к о в. Но ты учти: у меня тоже есть жена, которую я люблю, сын, и мне тоже необходимы условия.

П р о к о ф ь е в. А где я тебе тотчас коттедж возьму?

Б о л ь ш а к о в. Не дашь — в твой вселюсь. А ты в палатку пойдешь.

П р о к о ф ь е в. Гениальное решение!..

Б о л ь ш а к о в. Да-да, я под открытым небом не останусь.

П р о к о ф ь е в (шутя). Федор Федотович, зачем же из-за всего этого вступать нам в конфликт? Давай уж как-нибудь сообща утрясем, договоримся.

Смеются.

Обедал? А то пойдем ко мне.

Б о л ь ш а к о в. Спасибо.

П р о к о ф ь е в. Что ж, счастливо оставаться!

Б о л ь ш а к о в. До свиданья, Александр Андреевич!

Прокофьев уходит. Входит  Л ю б а.

Л ю б а. Федор Федотович, вот сводка.

Б о л ь ш а к о в. Благодарю! (Берет сводку, рассматривает.)

Л ю б а. Федор Федотович, можно я сегодня пораньше уйду домой?

Б о л ь ш а к о в. А что? Вам нездоровится?

Л ю б а. Сынишка в пятый класс перешел. Хочу велосипед ему купить и пообедать вместе.

Б о л ь ш а к о в. Не возражаю.

Л ю б а. Федор Федотович, вас можно поздравить?

Б о л ь ш а к о в. С чем?

Л ю б а. С новосельем. Матвейчук мне сказал, что вы завтра в коттедж переезжаете.

Б о л ь ш а к о в. Путаник этот Матвейчук. Чужой ордер мне подсунул!

З а н а в е с.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Через несколько дней. Вечер. Квартира Большакова в рабочем бараке. Обстановка: кровать, письменный стол, два-три стула. Полка с книгами. На стене — гитара. В углу на маленьком столике — телефон. Б о л ь ш а к о в  ставит на электроплитку чайник. Н а с т я  сидит возле стола.

Б о л ь ш а к о в. Не могут вас держать на стройке, товарищ Буланова, не могут.

Н а с т я. Ну и выгоняйте, ваше право. А что хорошего-то на вашей стройке?

Б о л ь ш а к о в. Так и нет ничего хорошего? (После паузы.) А я знаю и таких, кто считает за честь работать на стройке.

Н а с т я. Велика честь — землю швырять. Такую честь я видела-перевидела.

Б о л ь ш а к о в. Ну да, вы за честь считаете угощение водкой, скандалы в бараках?..

Н а с т я (обрывает). Товарищ Большаков, так это же по злобе на меня наговорили!..

Б о л ь ш а к о в. Допускаю, кто-нибудь один мог на вас наговорить. Но когда о вас говорят многие, то извините. Да и я, товарищ Буланова, видел вас далеко не в приличном состоянии.

Н а с т я. Все на меня!..

Пауза.

Б о л ь ш а к о в. А верно, что вы любого мужчину за пояс заткнете по части ругани?

Н а с т я. За словом в карман не полезу.

Б о л ь ш а к о в. Да!.. Опустились… А ведь вы красивая…

Н а с т я. Я? Красивая?

Б о л ь ш а к о в. Даже очень.

Н а с т я. Что же это вы нашли во мне красивого?

Б о л ь ш а к о в. Глаза, например.

Н а с т я. Глаза? (Смотрится в зеркальце.) Обыкновенные.

Б о л ь ш а к о в. А вы повнимательнее к своим глазам присмотритесь. И руки у вас красивые. Да и вся вы молодая, сильная!..

Н а с т я. Чтой-то вы такое говорите, товарищ секретарь? Уж не влюбились ли вы?

Б о л ь ш а к о в. А вы думаете, что в вас нельзя влюбиться?

Н а с т я. Знаю я вас, мужчин. Все вы одинаковы.

За окном послышалась гармонь, голос Реброва.

(Вздрогнув.) Алешка?!

Б о л ь ш а к о в. Ребров?

Н а с т я. Он.

Б о л ь ш а к о в. Поджидает вас?

Н а с т я. Нет. А может быть…

Б о л ь ш а к о в. Вы любите его?

Н а с т я. Я? С чего это вы взяли? Я просто так с ним, он веселый, сильный, нежадный. Мне хорошо с ним.

Б о л ь ш а к о в. Да, в выборе друзей вы не очень-то разборчивы.

Н а с т я. Для меня хорош и такой. Где его, порядочного, найдешь?

Б о л ь ш а к о в. Но с Ребровым мы особо поговорим. Скажите, Настя, вы помните своих родителей?

Н а с т я. А чего помнить-то, когда их в живых нет. В войну еще погибли.

Б о л ь ш а к о в. А кем был ваш отец?

Н а с т я. Военный. Тетя Даша сказывала, политруком служил.

Б о л ь ш а к о в (в сильном смущении). Политруком?..

Н а с т я. Так. Он в бою в первые дни войны погиб.

Б о л ь ш а к о в. А где он служил?

Н а с т я. На границе где-то.

Б о л ь ш а к о в (еще больше волнуясь). Пограничник?

Н а с т я. Вы думаете, я неправду говорю?

Б о л ь ш а к о в. Нет-нет, говорите, Настя, говорите!

Н а с т я (в недоумении). А чего говорить-то?

Б о л ь ш а к о в. Про отца, про мать…

Н а с т я. Не помню я их.

Б о л ь ш а к о в (достает фотографию). Это лицо вам не знакомо?

Н а с т я (внимательно разглядывает). Нет, не встречала что-то.

Б о л ь ш а к о в. А вы фамилию своих родителей носите?

Н а с т я. Нет. Меня тетя Даша из приюта забрала и удочерила.

Б о л ь ш а к о в (с надеждой). А других родственников у вас не было?

Н а с т я. Не знаю. Тетя Даша ничего не говорила.

Б о л ь ш а к о в. А как звали вашего отца?

Н а с т я. Не знаю. Федоровной пишусь, по мужу тети Даши.

Б о л ь ш а к о в. Федоровной? (Взялся рукой за голову.)

Н а с т я. Чтой-то с вами?

Б о л ь ш а к о в. Ничего, Настенька, ничего.

Долгая пауза.

Настенька, Настя… А вот один командир пограничной заставы на днях нашел двух своих сыновей.

Н а с т я. Это что у латышского рыбака жили?

Б о л ь ш а к о в. Да.

Н а с т я. Так я про то слыхала. Меня некому искать. Мертвые не возвращаются.

Б о л ь ш а к о в. Да… Это верно. Мертвые не возвращаются. (Пауза.) Трудно вам, конечно, одной?

Н а с т я. А что про меня говорить-то, я ко всему привыкла. Только и слышишь: потерянная, пропащая, грубиянка. А почему я такая? Почему? Кто-нибудь спросил?! Хотя я и не очень-то люблю, когда у меня спрашивают. Ни к чему все это.

Б о л ь ш а к о в. Настенька, извините, а каким образом вы попали в заключение?

Н а с т я. Очень просто. Тетя Даша вскоре после войны померла. Я осталась одна. Ко мне часто приходили мальчишки и девчонки. Потом они как-то принесли сверток и два чемодана. А за ними вслед пришел милиционер…

Б о л ь ш а к о в. А потом?

Н а с т я. А что потом? Судили. Дали пять лет.

Б о л ь ш а к о в. Освободили по амнистии?

Н а с т я. Так.

Б о л ь ш а к о в. А как вы попали к нам на стройку?

Н а с т я. Очень просто. Когда освобождение пришло, нас спросили, кто куда хочет. Я записалась на строительство.

Б о л ь ш а к о в. Вы землекопом работаете?

Н а с т я. Так.

Б о л ь ш а к о в. А крановщицей хотите стать?

Н а с т я. А кто мне доверит-то?

Б о л ь ш а к о в. А почему бы и нет? Я помогу, но при одном условии, если вы дадите слово, что бросите ругаться, пить водку… Ну, и если вы пообещаете хорошо работать.

Н а с т я. Товарищ Большаков… Давайте, я вам полы помою.

Б о л ь ш а к о в. Полы? Они же чистые!

За окном снова слышны гармонь и голос Реброва: «Я помню тот Ванинский порт…»

Н а с т я (смотрит на фотографию, что на столе в рамке). Это жена?

Б о л ь ш а к о в. Да. Моя Наталья Ивановна.

Н а с т я. Красивая. (Увидев на стене гитару.) Это ваша?

Б о л ь ш а к о в. Моя.

Н а с т я. И играть умеете?

Б о л ь ш а к о в. Так, иногда бренчу…

Н а с т я. Сыграйте что-нибудь.

Б о л ь ш а к о в. Что-нибудь? Что ж, могу. (Снимает со стены гитару, играет и поет романс на слова И. Тургенева.)

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые,

Нехотя вспомнишь и время былое,

Вспомнишь и лица давно позабытые…

Вот так-то, Настенька, я и играю.

Н а с т я. Можно переписать эту песню?

Б о л ь ш а к о в. Понравилась?

Н а с т я. Так…

Б о л ь ш а к о в. Можно. Ну и как же вы решили?

Н а с т я. Не знаю, что вам и сказать, товарищ Большаков.

Б о л ь ш а к о в. Подумайте, а пока давайте чай пить. (Разливает в чашки чай.)

Н а с т я. А верно, что вы крановщицей устроите?

Б о л ь ш а к о в. Постараюсь. Но если мои условия вам не подходят, вы так и скажите.

Н а с т я. Да условия-то нетрудные, только вот… боюсь обругать кого-нибудь.

Б о л ь ш а к о в. А вы как захотите ругаться, так возьмите и сосчитайте до десяти, а если после этого желание у вас не пропадет, тогда еще до десяти считайте.

Н а с т я. Смешной какой-то вы, Федор Федотович!

Б о л ь ш а к о в. Очень неплохой рецепт, а главное — помогает. Значит, принимаете?.. В таком случае завтра в три часа дня жду вас в парткоме. Знаете, где партком помещается?

Н а с т я. Партком? (Пауза.) Это где комитет комсомола?

Б о л ь ш а к о в. Правильно.

Н а с т я. Я пойду, товарищ Большаков.

Б о л ь ш а к о в. Куда же вы? А чай?

Н а с т я. А я его не люблю. До свиданья, товарищ Большаков.

Б о л ь ш а к о в. До свиданья, Настя!

Н а с т я. Парторг, а ты, знать, и взаправду в меня влюбился?

Б о л ь ш а к о в (полушутя, полусерьезно). И даже очень. Только, Настенька, разная любовь бывает.

Н а с т я. Разная?

Б о л ь ш а к о в. Да! Когда молодой человек любит девушку — это одна любовь, брат сестру — другая, отец дочь — третья. И все любят.

Н а с т я. Чудной вы, секретарь!

Б о л ь ш а к о в. Возможно. А вы разве со мной не согласны?

Н а с т я. Не знаю, что вам и сказать.

Входит  И г н а т ь е в.

Б о л ь ш а к о в. Очень кстати. Заходите, заходите, товарищ инженер. Сейчас мы проверим, кто из нас прав. Скажите, товарищ Игнатьев, вы могли бы влюбиться в хорошую девушку?

И г н а т ь е в (посмотрев на Настю). В хорошую? Кто ж в хорошую не влюбится?

Н а с т я. Ха! А что он понимает-то в любви? Он же шибко идейный.

Б о л ь ш а к о в. А это разве мешает?

Н а с т я. С виду мы все хороши, а вот поди узнай, какие мы на самом деле?

И г н а т ь е в. Это трудно, но… можно. Вы, к примеру, хорошая, добрая, товарищеская.

Н а с т я. Ха. Перекрестись!

И г н а т ь е в. Рад бы перекреститься, да звание члена ВЛКСМ не позволяет.

Н а с т я. Да, может быть, я самая колючая, как ежик.

И г н а т ь е в. А я ежей с детства люблю, и главным образом за то, что они колючие, что не дают себя взять без рукавичек.

Б о л ь ш а к о в. А что я говорил?

Н а с т я. А ну вас, секретарь. Вечно вы шутите.

В комнату врывается  Р е б р о в. Кепка набекрень, красный, в руках гармонь.

Р е б р о в (растянув мехи гармони). Парторг, в чем дело?

Б о л ь ш а к о в. Не совсем понимаю ваш вопрос.

Р е б р о в. Спрашиваю, что тут у вас за канитель?

Б о л ь ш а к о в. А разве вы не видите? В любви объясняемся.

Р е б р о в. Ты, секретарь, брось эти шутки.

Б о л ь ш а к о в. А я не шучу.

Р е б р о в. Хочешь на корню подрубить мою семейную жизнь?

Н а с т я. Алешка!

Р е б р о в. Невеста она мне. (Хватает за руку Настю.) С приветом!

Н а с т я. Отстань! (Вырывается.) Ты с ума сошел!

Р е б р о в. Вон она какая история?! Продалась за монету али за так?..

Н а с т я (бьет с силой по щеке Реброва). Дурак! (Уходит.)

Б о л ь ш а к о в. Довольно странные у вас отношения с невестой.

Р е б р о в. С Насти не взыщу. Ей все можно.

И г н а т ь е в. Может быть, ей можно и не любить тебя?

Р е б р о в. Чего-чего?..

Б о л ь ш а к о в. Всё, Ребров, выяснили?

Р е б р о в. Всё! Только ты заруби, секретарь, лучше поперек дороги не становись.

Б о л ь ш а к о в. Угрожаешь?

Р е б р о в. Нет, так, пока предупреждаю. С приветом, секретарь.

Б о л ь ш а к о в. С приветом!

Ребров уходит.

И г н а т ь е в. Любопытный субъект.

Б о л ь ш а к о в. Всякие водятся.

И г н а т ь е в. А я конспекты институтских лекций вам занес.

Б о л ь ш а к о в. Спасибо. Далеко путь держите?

И г н а т ь е в. В кино. Сегодня, говорят, картину интересную привезли.

Б о л ь ш а к о в. Да-да, знаю. Я тоже собирался, но… партактив надо готовить.

И г н а т ь е в. Не буду мешать. До свиданья, Федор Федотович!

Б о л ь ш а к о в. До свиданья!

Игнатьев уходит.

(Подходит к столу, берет портрет жены.) Да!.. Тетя Даша! И никаких сведений о родственниках. Вот тут и разберись.

Появляется  П о д х в а т о в.

П о д х в а т о в. Можно?

Б о л ь ш а к о в. Да-да, заходите, Николай Афанасьевич, заходите, товарищ капитан.

П о д х в а т о в (ехидно). Однако, Федор Федотович, смею заметить, довольно странные людишки вас навещают.

Б о л ь ш а к о в. Кого вы имеете в виду?

П о д х в а т о в. Буланову, например, Реброва…

Б о л ь ш а к о в. А, бывают, всякие бывают. Садитесь!

П о д х в а т о в. А я, Федор Федотович, иду с совещания, смотрю — у вас огонек. Дай, думаю, зайду. Как-никак всю войну в одной дивизии.

Б о л ь ш а к о в. И очень хорошо сделали.

П о д х в а т о в. Я ведь, Федор Федотович, можно сказать, у вас в долгу. Благодаря вам стал командовать саперным взводом, потом ротой. По вашему настоянию и в штаб дивизии был переведен. Из беды не раз выручали. Помню, все помню.

Б о л ь ш а к о в. А я и не знал, что у меня столько заслуг.

П о д х в а т о в. С вашего благословения я и энергетиком-то стал.

Б о л ь ш а к о в. Чаю хотите?

П о д х в а т о в. Благодарю. С удовольствием! А теперь работаю, и, говорят, неплохо.

Б о л ь ш а к о в. Слышал.

П о д х в а т о в. Стараюсь. А вы так по партийной линии и пошли?

Б о л ь ш а к о в. Как видите. Правда, два года тому назад поступил на заочное отделение в энергетический институт.

П о д х в а т о в. Инженером, значит, решили стать?

Б о л ь ш а к о в. Нельзя, грешно нам, партийным руководителям, не знать своего производства. Да и к тому же увлекся я этой профессией.

П о д х в а т о в. Еще бы. По себе знаю. (Смотрит на портрет жены Большакова.) Наталья Ивановна? (Берет портрет.) Да… Вот какой стала гвардии старшина! Важная. Все учится?

Б о л ь ш а к о в. Наташа у меня молодец. В этом году аспирантуру заканчивает.

П о д х в а т о в. Похвально!..

Б о л ь ш а к о в. Николай Афанасьевич, а у меня к вам одно дельце есть.

П о д х в а т о в. Все, что в моих силах.

Б о л ь ш а к о в. Вы не сможете к себе на участок поставить ученицей на кран Буланову?

П о д х в а т о в. Буланову? Вот эту самую?

Б о л ь ш а к о в. Да!.. Помочь ей надо.

П о д х в а т о в. Если вы просите… могу. Правда, у меня своих художниц немало. Но ведь дело общественное.

Б о л ь ш а к о в. Не только.

П о д х в а т о в. Дошло. Да, Федор Федотович, это правда, говорят, вы с Александром Андреевичем крепенько тут на днях объяснились?

Б о л ь ш а к о в. Говорили о делах. А что?

П о д х в а т о в. Да-а… Крутого характера человек.

Б о л ь ш а к о в. Волевой, решительный характер не порок. Хуже, когда у человека на дню семь пятниц.

П о д х в а т о в. Вы правы, конечно, но… трудновато вам будет с ним сработаться. Раз, другой ему не уступите — и все кончено, придется на другую стройку переходить.

Б о л ь ш а к о в. Ну это вы преувеличиваете.

П о д х в а т о в. Вам, конечно, виднее. Я ведь по-свойски. Вы же знаете, как я к вам отношусь.

Б о л ь ш а к о в. Предупредить меня решили?

П о д х в а т о в. Он же у нас на стройке диктатор.

Б о л ь ш а к о в. Я думаю немного иначе.

Звонит телефон.

(Берет трубку.) Слушаю… Степан Сократович?.. Прочитал… Да, я бы очень хотел, чтобы вы сейчас ко мне зашли. (Кладет трубку.)

П о д х в а т о в. Правда, она, конечно, на вашей стороне, вы секретарь парткома, а все-таки… Говорят, в обком о вас сообщил.

Б о л ь ш а к о в. Его право и даже обязанность, если он обеспокоен чем-то.

П о д х в а т о в. И притом, учтите, он на стройке не один. Весь инженерно-технический персонал с прежней стройки сюда перетащил, кроме главного инженера.

Б о л ь ш а к о в. Я бы на его месте, наверное, то же самое сделал. Сложившийся, спаянный коллектив. Это же хорошо, когда люди с полуслова понимают друг друга.

П о д х в а т о в. То-то и есть, что с полуслова. Да ведь я так, по-дружески. Да, Федор Федотович, я слышал, на днях у нас коттеджи будут распределять. Это правда?

Б о л ь ш а к о в. Правда.

П о д х в а т о в. Да, с жильем у нас трудновато. По себе чувствую. Правда, я живу не в палатке, в двух комнатушках, но тоже один кошмар.

Б о л ь ш а к о в. Кто будет жить в этих коттеджах, еще неизвестно.

П о д х в а т о в. Как это — неизвестно?

Стук в дверь.

Б о л ь ш а к о в. Входите.

Входит  Т о л с т о п я т о в.

Прошу, садитесь!

Т о л с т о п я т о в. Благодарю.

Б о л ь ш а к о в. Николай Афанасьевич, вы, случайно, не увлекаетесь Гейне?

П о д х в а т о в. Нет.

Б о л ь ш а к о в. Я как-то на досуге вычитал выражение: «Соловей, соловей, я слышу стук твоих копыт».

П о д х в а т о в. Очень остроумно. Но соловья баснями не кормят.

Б о л ь ш а к о в. Вы правы. И потому нам нужно вначале переселить остро нуждающихся из палаток в дома, а потом уж и самим устраиваться.

П о д х в а т о в. Александр Андреевич на это никогда не пойдет!

Б о л ь ш а к о в. Александр Андреевич коммунист, а не хозяйчик.

П о д х в а т о в. Это же будет вопреки указаниям вышестоящих организаций!

Б о л ь ш а к о в. Там тоже коммунисты.

П о д х в а т о в. Что ж, прошу прощения за беспокойство. (С обидой.) До свиданья!

Б о л ь ш а к о в. До свиданья, Николай Афанасьевич!

П о д х в а т о в. Да, а насчет Булановой, вашей общественно-личной просьбы, я подумаю. (Уходит.)

Б о л ь ш а к о в. Да… Капитан Подхватов…

Т о л с т о п я т о в (увидев свои труды на столе). Федор Федотович, что это?

Б о л ь ш а к о в. Труды энергетика Степана Сократовича Толстопятова.

Т о л с т о п я т о в (листает книги). Любопытно! Весьма любопытно. А у меня ни одного экземпляра не сохранилось.

Б о л ь ш а к о в (надписывает). Дарю автору, на память дарю.

Т о л с т о п я т о в. Где вы их достали?

Б о л ь ш а к о в. Жена прислала. У меня ведь скоро экзамены в институте.

Т о л с т о п я т о в. Весьма признателен, порадовали меня, старика.

Б о л ь ш а к о в. Очень рад. (Берет в руку папку.) Прочитал ваш доклад, Степан Сократович.

Т о л с т о п я т о в. И как вы находите?

Б о л ь ш а к о в. Обещает быть интересным. Вы беспощадно критикуете неполадки в торговой сети. Беспощадно и справедливо. Я сегодня на правом берегу заглянул в один магазин и ахнул. Папиросы — только «Казбек», одеколон — только «Красная Москва». И очень правильно сделали, что взяли под обстрел заправилу Ящечкина. Вы зло и правильно высмеяли и наше «ателье мод», одевающее многих доверчивых девушек в платье стиля «помесь попугая с огурцом». Все здесь дельно, остро и конкретно. Кстати, вы не заметили у нас новинку — продавца нимф? Нет? Вот, полюбуйтесь, приобретение столовой номер шесть. (Показывает.) Базарная живопись в тайгу просочилась. И я не удивлюсь, если в одно прекрасное утро у нас появятся богомазы и под маркой культтоваров начнут торговать иконами.

Т о л с т о п я т о в. Да, тут вы абсолютно правы.

Б о л ь ш а к о в. Но когда я прочел раздел самый важный, об остро нуждающихся в жилье, я не узнал вас… Откуда взялись эти обтекаемые, осторожные, вежливые выражения? Где имена? Где факты? Степан Сократович, скажите, у вас не сохранился черновик вашего доклада?

Т о л с т о п я т о в. Черновик?

Б о л ь ш а к о в. Да! Он при вас? Можно полюбопытствовать?

Т о л с т о п я т о в. Пожалуйста… Но зачем? Импровизация… Малопродуманная… Аффект…

Б о л ь ш а к о в (листает). О, совсем другой голос. (Читает). «Итак, Маркины, Зондаевы, Томилины, то есть тысячи строителей, живут как чукчи в ярангах. Живут в палатках с детьми и женами, живут в жару и в бурю. Живут, несмотря на начавшиеся заморозки. Живут тесно и неудобно. Люди работают хорошо, а заботы о них никакой. В это же время бригады без острой на то нужды перебрасываются со строительства жилых домов на основные объекты по распоряжению товарища Прокофьева. Товарищ Прокофьев, я боюсь, что вы абсолютно не отдаете себе отчета в том, что ваши распоряжения…» Нет, уж вы оставьте эти тезисы. Тут же все как надо.

Т о л с т о п я т о в. Нет-нет, я в последнем варианте все продумал.

Б о л ь ш а к о в. Всё?..

Т о л с т о п я т о в. Я очень прошу меня понять правильно. Видите ли, я очень не хочу обострять отношения с Прокофьевым, они и без того накалены.

Б о л ь ш а к о в. Так!.. Значит, вас судьбы людей не волнуют?

Т о л с т о п я т о в. Нет, почему же?

Б о л ь ш а к о в. Как же, свое личное спокойствие, выходит, вам дороже?

Т о л с т о п я т о в. Я знаю, как это будет понято.

Б о л ь ш а к о в. Степан Сократович, вы же коммунист! И партактивы мы собираем не для того, чтобы на них зачитывать сводки плановых отделов.

Т о л с т о п я т о в. Весьма сожалею, но в таком случае я вынужден отказаться от доклада.

Б о л ь ш а к о в. Решили уйти от боя? Решили жить в мире и покое? Ничего у вас из этого не выйдет! И вы будете делать доклад! И вот по этим тезисам!..

Т о л с т о п я т о в. Я?.. Ни за что, ни за что!..

Б о л ь ш а к о в. Степан Сократович, я же чувствую, что в глубине души вы сами хотите сказать именно так. И на том позвольте закончить нашу официальную часть. Начинается художественное отделение — первым номером чай. Вам с лимоном? С вареньем? Крепкий?

Т о л с т о п я т о в. С лимоном, с вареньем, крепкий…

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Солнечный день. Часть строительной площадки. Хорошо видна панорама большой стройки. За рекой — бескрайняя тайга. На переднем крае — часть башенного крана с будкой машиниста. На бревнах сидят  М а р к и н, Т о м и л и н, П р а с к о в ь я  и  З о н д а е в. Едят, пьют из кружек кипяток.

П р а с к о в ь я. Не пойму, Доржи, я твою жену — что ни письмо, то какие-то нитки тебе шлет. Уж не думает ли она, что мы на острове живем?

З о н д а е в. Зачем, понимаешь, на острове?

М а р к и н. В самом деле, Доржи, чего другого у нас нет, а ниток-то в наших магазинах сколько хочешь и каких угодно.

З о н д а е в (отшучивается). Такой не видел.

П р а с к о в ь я. А может, какой секрет, а?

Т о м и л и н. А какой там у него секрет. Суеверный он. А у них, у суеверных, на все случаи жизни приметы имеются.

З о н д а е в. Я? Суеверный? Ай-ай-ай. Нехорошо, понимаешь, нехорошо, Сергей Матвеевич. Скажи, ты хороший строитель?

П р а с к о в ь я. Другого такого поискать.

З о н д а е в. А хороший строитель сам понимать должен. (Раскладывает на коленях нитки.) Чуешь?

Т о м и л и н. Да что я, циркач, чтобы твои фокусы отгадывать.

З о н д а е в. А ты, Петр Егорович?

М а р к и н. Да кто ж тебя знает. Мало ли какие бывают условные знаки у мужа с женой.

З о н д а е в. Твоя правда, Петр Егорович. Эти нитки — мой семейный тайна. (Берет короткую нитку.) Вот эту нитку мне жинка прислала полтора года назад. (Берет длинную нитку.) А вот эту только что получил. Есть, понимаешь, разница?

П р а с к о в ь я. Еще бы. И что же они, однако, означают?

З о н д а е в. Ай-яй-яй. Это же рост моего сына.

П р а с к о в ь я (смеется). Вон оно что! А мы-то думали-гадали.

М а р к и н. Ловко, Доржи, придумал.

З о н д а е в. Зачем я придумал? Мой жинка придумал.

М а р к и н. Ну и выдумщица же она у тебя, как я погляжу.

Появляется  И г н а т ь е в.

И г н а т ь е в. Я-то их в столовой ищу, а они вон где устроились, на солнышке.

П р а с к о в ь я. Поправляем пошатнувшееся здоровье! Присаживайся, Иван.

И г н а т ь е в. Большаков звонил. Сказал, что сейчас к нам на участок придет, и не один. (Прасковье.) Помни, мать, слово дала.

М а р к и н. Радуйся, Прасковья Григорьевна, — пополнение. Слышал, сто́ящую тебе подыскали помощницу.

П р а с к о в ь я. Иван уговорил.

М а р к и н. Девица — горечь со сладостью! Да и честь немалая, человека тебе доверяют.

Т о м и л и н. Из тебя же Макаренко решили сделать.

П р а с к о в ь я. Чего-чего?

И г н а т ь е в. Писатель такой был. Прекрасный человек. Из беспризорных — людей делал, да еще каких героев!

Т о м и л и н. Вот-вот, героев! Готовься наставлять на путь истинный, может, что из нее и получится.

И г н а т ь е в. Получится, девушка-то она в общем неплохая.

Т о м и л и н. Смотри, Прасковья, как бы она тебя в свою веру не обратила.

П р а с к о в ь я. Так и жди, ишь чего захотел.

Появляется  Г р о м о в а.

Г р о м о в а. Иван, я по твою душу. Чертеж сделал?

И г н а т ь е в. Готов. (Достает из планшета чертеж.)

М а р к и н. Что же это будет?

И г н а т ь е в. Танцплощадка.

З о н д а е в. И такой, понимаешь, сложный чертеж?

И г н а т ь е в. С маленькими излишествами.

П р а с к о в ь я. Лариса, не забудьте наших молодчиков записать.

Г р о м о в а. В школу танцев?

З о н д а е в. Да-да! Я, понимаешь, первый.

Г р о м о в а. С удовольствием. (Рассматривает чертеж.) А это что такое?

И г н а т ь е в. Арка. Хороша? Вот только лозунг я для нее никак подходящий не смог придумать.

М а р к и н. А ты напиши просто: «Танцы — залог здоровья!»

П р а с к о в ь я. Нет, вот какой будет хорош: «Кто не танцует, тот не ест».

И г н а т ь е в. О, идея! (Пишет.) «Кто не танцует, тот не ест».

Г р о м о в а. Иван, не дури! Дай сюда чертеж!

И г н а т ь е в. Не могу. Пообещаешь научить танцевать — отдам, а нет — не отдам.

П р а с к о в ь я. Не верьте ему, он же танцор у нас.

И г н а т ь е в. Какой же я танцор? Я только на то и способен, чтобы своим дамам на пятки наступать. (Берет Громову, кружит.)

А у нас во дворе

Есть девчонка одна…

(Наступает ей на ногу.)

Г р о м о в а. О медведь! Всю ногу отдавил. Придется и впрямь ему учителя танцев подыскать…

И г н а т ь е в. Есть на примете?

Г р о м о в а. Буланова, например.

И г н а т ь е в. Буланову? Ты это серьезно?

Г р о м о в а. Ты недоволен? Могу и другую порекомендовать.

И г н а т ь е в. Что ж, Буланову, пусть будет Буланова.

Г р о м о в а (забирает чертеж). Ты не забыл, что сегодня заседание комитета комсомола?

И г н а т ь е в. Помню.

Г р о м о в а. До встречи! (Уходит.)

З о н д а е в. Значит, ты шеф Булановой, а она — твой, понимаешь. (Поет.)

А у нас во дворе

Есть девчонка одна…

П р а с к о в ь я. Товарищи, смотрите, Большаков идет, и не один.

Т о м и л и н. Прасковья, подтянись!

Появляется  Б о л ь ш а к о в, ведя за руку упирающуюся  Н а с т ю. Она в белом шелковом платье. Губы накрашены ярко-красной помадой.

Б о л ь ш а к о в. Здравствуйте, добрые люди!

И г н а т ь е в. Здравствуйте, Федор Федотович!

Б о л ь ш а к о в. Здравствуйте, Прасковья Григорьевна!

П р а с к о в ь я (сухо). Здравствуйте. (Рассматривает Настю.) Ну, я пойду, однако, пора.

Б о л ь ш а к о в. А я к вам, Прасковья Григорьевна… Вот помощницу вам привел.

П р а с к о в ь я. Такую красивую?

Т о м и л и н. Что другим не гоже, то тебе.

П р а с к о в ь я. Да вы посмотрите на ее губы, на ресницы.

Н а с т я. Губы здесь ни при чем.

М а р к и н. Верно, товарищ Буланова. Сейчас красные, а через час станут черными. Тебе, Прасковья, не все ли равно?

П р а с к о в ь я. Нет! Счастливо оставаться. (Уходит.)

Б о л ь ш а к о в (Игнатьеву). Что-нибудь случилось?

И г н а т ь е в. Шлея под хвост попала.

З о н д а е в. Прасковью, понимаешь, знать надо. Вид, понимаешь, сердитый, сердце доброе… Сейчас увидите, что, понимаешь, будет.

П р а с к о в ь я (из будки). Эй ты, красавица, а высоты не испугаешься? В глазах небось круги пойдут?..

Н а с т я. Я не то что высоты! Я тебя не боюсь.

П р а с к о в ь я (с издевкой). Ой, храбрая какая! Померяй, может, подойдет. (Бросает замасленный комбинезон.)

Настя подняла комбинезон, рассматривает его, кокетливо прикасается мизинчиками к грязной спецовке, морщится. Вдруг резким движением начинает расстегивать пуговицы на своем платье, хочет снять его, но меняет решение, проворно надевает комбинезон на платье. Прасковья внимательно следит за происходящим.

Н а с т я. В самый раз.

П р а с к о в ь я. Ишь ты, не побрезговала. Ну полезай, коли так.

Н а с т я. И полезу. (Уходит.)

М а р к и н. Платьице-то, поди, единственное!

И г н а т ь е в. Новое приобретет.

М а р к и н. Жаль. Не подерутся?

Б о л ь ш а к о в. Как при посадке в поезд. Пока садятся — враждуют, доедут до места — адресами обмениваются.

М а р к и н. Обойдется, сработаются.

И г н а т ь е в. Смотрите, уже в башне.

Б о л ь ш а к о в. А вас, товарищ Игнатьев, об одном попрошу — посмотрите за Настей, а то сбежит, чего доброго.

И г н а т ь е в. Хорошо.

М а р к и н. По себе знаем, товарищ Большаков, цену честному, теплому слову.

Б о л ь ш а к о в. Ну, нам, Иван Иванович, на планерку пора.

И г н а т ь е в. Да, идемте.

Б о л ь ш а к о в. До встречи, Петр Егорович!

М а р к и н. До встречи, Федор Федотович!

Большаков и Игнатьев уходят.

П р а с к о в ь я (из будки, громко). Секретарь! Секретарь! Стой!

И г н а т ь е в. Что еще?

П р а с к о в ь я (спускается, тащит, за собой Настю). Ты кого ко мне привел?

Б о л ь ш а к о в. Буланову!

П р а с к о в ь я. Я спрашиваю, кого ты ко мне привел?

Б о л ь ш а к о в. Я не совсем вас понимаю. В чем дело?

Н а с т я (вырывается). Пусти, чудо-рыба!

П р а с к о в ь я. Она же пьяная.

Б о л ь ш а к о в. Настя, это правда?

Настя молчит.

Я спрашиваю, это правда?

Н а с т я. Так это ж с перегара, товарищ Большаков. Еще со вчерашнего.

Б о л ь ш а к о в. Эх ты, завила горе веревочкой…

Н а с т я. Не верите?..

Б о л ь ш а к о в. Да-а… Не сдержала, значит, свое слово?

Н а с т я. Федор Федотович!..

Б о л ь ш а к о в. А я ведь поверил.

П р а с к о в ь я. Да такую не то что к технике нельзя близко подпускать, ей лопату и ту нельзя доверять.

Н а с т я. Ну и не доверяйте! Плевать я хотела на вашу технику и на вас тоже. «Добрые люди», «добрые люди!» Где они, твои добрые люди, секретарь? (Указывает на Прасковью.) Может быть, эта? Видела я ее доброту… Где же они? Нет их, добрых-то людей, вывелись!.. С приветом, секретарь! (Идет.)

Б о л ь ш а к о в. Стой!

Н а с т я. Командуете? Но я не солдат, чтобы перед тобой стоять руки по швам. Как-нибудь сама себе вольная птица.

Б о л ь ш а к о в. Ну если ты сама себе вольная птица, то полетай еще, пока крылья не устанут.

Н а с т я (вызывающе). Не думай, не пропаду. Устроюсь и без твой помощи, товарищ секретарь. (Уходит.)

М а р к и н. Гм… Вольная птица…

З о н д а е в. Дура, зеленая дура, и еще нос, понимаешь, задирает, а?

Б о л ь ш а к о в. Прасковья Григорьевна, прошу прощения. Да… Орешек оказался твердым…

П р а с к о в ь я. Думать надо, прежде чем делать.

И г н а т ь е в. Эх, мать! Помнишь, как ты последнюю трешку мне оставляла, рубашки по ночам стирала, ребят из палатки выгоняла, чтобы заниматься мне не мешали.

Молчание.

Б о л ь ш а к о в. Ну, Иван Иванович, идем, пора. Трудная у тебя подшефная…

Большаков и Игнатьев уходят.

М а р к и н. Вольная птица… И придумает же такое…

П р а с к о в ь я. Мужики, а я не зря бучу подняла, а?

Т о м и л и н. Без помощницы плохо, но и эта тебе не помощница.

М а р к и н. Ну это ты зря, Сергей Матвеевич, девчонка молодая, сильная, здоровая, ей только и работать на кране.

З о н д а е в. Нехорошо, Прасковья, нехорошо получилось.

П р а с к о в ь я. Нет, вы только подумайте, и скажет же такое: «Где добрые люди?» Нет, ее надо вернуть.

М а р к и н. Эх, Прасковья, Прасковья!.. (Обнимает.)

П р а с к о в ь я. Да ты что, Петр, с ума сошел?

М а р к и н. Не бойся, не осудят. Я ведь тебя по-братски, потому как сердце твое увидел. (Поет.) «Ах ты, сердце, сердце девичье, не видать мне с тобой покоя…».

З а н а в е с.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Через неделю. Столовая в доме Прокофьева. Справа — выход на кухню и в коридор, слева — дверь в спальню, раскрытая настежь. На одной стене — оленьи рога, ниже ковер, на ковре охотничьи ружья, на другой — цветное фото строящейся ГЭС. П р о к о ф ь е в  после возвращения с охоты чистит ружье. На полу лежит связка диких гусей и уток.

Входит  А н н а.

А н н а. Обед готов, Саша. Может быть, ты после почистишь свое ружье.

П р о к о ф ь е в. Я скоро, Аннушка. (Поет.)

Славное море, священный Байкал,

Славный корабль, омулевая бочка…

А н н а. Да, тебе сегодня весь день Матвейчук звонил.

П р о к о ф ь е в. Ни стыда ни совести! Воскресный день и тот не дадут спокойно провести.

А н н а. Наверное, ты нужен ему.

П р о к о ф ь е в. «Нужен», «нужен»… Людей много, а я один.

А н н а. Один?.. А Большаков? Разве он уже больше тебе не помощник?

П р о к о ф ь е в. Этот помощник сам сегодня нуждается в помощи. В собственных мыслях запутался. Считает себя непогрешимым ортодоксом, а живет понятиями двадцатых годов. Они, ортодоксы, хороши сегодня где-нибудь на кафедре в университете, да и то вряд ли. К живой практике далеко не всегда подходят готовые формулировочки. От нас, руководителей, еще и гибкость требуется. Диалектика.

А н н а. Ошибся в нем?

П р о к о ф ь е в. Ничего, поправим.

А н н а. Саша, а ты разве не знал его раньше?

П р о к о ф ь е в. На заседаниях бюро обкома мы постоянно с ним были единомышленниками, и он нравился мне и своей остротой, и своей принципиальностью, да и вообще я… люблю горячих. Мне и теперь многое в нем нравится. Ну а без недостатков, сама знаешь, Анна, людей в природе не бывает. И я за него еще повоюю.

А н н а. Боже мой, опять война. Саша, а без нее нельзя? Ты бы хоть себя пожалел. Договоритесь мирно.

П р о к о ф ь е в. Нет, Анна, нельзя. «И вся-то наша жизнь есть борьба».

Слышен лай собаки.

А н н а. Джульбарс? На кого это он?

П р о к о ф ь е в (смотрит в окно). Это ко мне.

А н н а. И что это людям в выходные дни не сидится дома? (Уходит.)

Голос Маркина из-за двери: «Можно?»

Входит  М а р к и н.

М а р к и н. Здравствуйте, Александр Андреевич!

П р о к о ф ь е в. А, рабочий класс, заходи, заходи, браток! Рассказывай, что у тебя за срочные дела.

М а р к и н. Александр Андреевич, на минутку я к вам, дело есть.

П р о к о ф ь е в. Присаживайся, выкладывай все по порядку.

М а р к и н. Но прежде хочу вам спасибо сказать.

П р о к о ф ь е в. За что?

М а р к и н. А как же! Переселился, а сегодня жинка с сынишкой возвратились.

П р о к о ф ь е в. Что ж, очень рад! Живите на здоровье.

М а р к и н. Александр Андреевич, бригада Томилина расчет взяла.

П р о к о ф ь е в. Это плотники, что ли?

М а р к и н. Они. А вот полчаса тому назад забрали чемоданы и все разом на вокзал отправились. Вернуть их надо.

П р о к о ф ь е в. Сорвались?.. Невелика потеря, Маркин. У меня на стройке длинные рубли так просто не валяются.

М а р к и н. Я с Томилиным два года прожил в одной палатке, из одного котелка ел, и рвачом он никогда не был.

П р о к о ф ь е в. Я, Маркин, никого не держу. У меня нет незаменимых. Уехали одни — приедут другие. Вон вчера мне звонят из Москвы и спрашивают: сколько я могу принять комсомольцев. Десять тысяч хватит?

М а р к и н. И кадровыми не дорожите?

П р о к о ф ь е в. Зачем? Тех, кто хорошо работает и не шебаршит, ценю.

М а р к и н. Плохо цените, если бегут.

П р о к о ф ь е в. Бегут от трудностей да те, кто сибирских морозов и палаток боится.

М а р к и н. Рабочего человека, товарищ Прокофьев, не печка — работа греет.

П р о к о ф ь е в. Видимо, не всех. Вашего дружка Томилина не очень-то согрела.

М а р к и н. Значит, дело не в работе, а в том, чтобы рабочему человеку после работы было где по-человечески отдохнуть, у печки посидеть.

П р о к о ф ь е в. Старая песня. С маловерами, товарищ Маркин, я не то что гидростанцию — шалаш не построю. Трудно? Знаю, нелегко, но на то мы и строители. Вот пустим в строй ГЭС — каждый рабочий получит отдельную квартиру. Двухкомнатную, с ванной и горячей водой. Живи и наслаждайся.

М а р к и н. По-вашему, выходит, кто сегодня строит, о своем тепле думать не моги?

П р о к о ф ь е в. Мечтать никому не возбраняется.

М а р к и н. Мы, товарищ начальник строительства, не туристы, мы — строители! Десятую стройку прохожу, а такого не видел. Да разве вы не знаете, откуда мы сюда приехали? Чего это нам стоило? Ради того, чтобы строить, мы всё оставили: и квартиры, и родных, детишек с учебы сорвали…

П р о к о ф ь е в. Петр Егорович, разве я вас лично, в чем-нибудь обвиняю? Я против тех, кто лихорадит атмосферу излишними требованиями.

Маркин встает.

Вы что, несогласны со мной? Давайте поговорим спокойно, объяснимся…

М а р к и н. А что проку? Не понимаем мы друг друга. На разных языках говорим. (Уходит.)

П р о к о ф ь е в (после паузы). Что-то душно у нас сегодня…

Входит  А н н а.

А н н а. Саша, я слышала ваш довольно странный разговор. Мне стыдно за тебя! На тебя скоро подростки орать начнут. Нет, это ужасно! У нас не дом, а какой-то проезжий двор. Принимай, пожалуйста, своих рабочих на службе. Я не могу этого слушать.

П р о к о ф ь е в. Анна, я очень тебя прошу — не вмешивайся в мои дела!

А н н а. Я одного никак не пойму — как можно позволять с собой так разговаривать? Ты же начальник строительства, член бюро обкома партии, депутат. Прокофьев — это не какой-нибудь сварщик. Может быть, тебе не дорог твой авторитет?..

П р о к о ф ь е в. Ты забыла еще сказать, что я член общества Красного Креста. Но оставим этот разговор об авторитетах!

А н н а. Дело твое, но я, Саша, о тебе забочусь. Ты же мне не просто муж. Ты же мне самый дорогой и самый близкий человек. Разве я не радуюсь, когда у тебя все хорошо на стройке? Я ведь очень верю в тебя, больше, чем в себя, ты же талант, горжусь тобой. Да-да, горжусь! Горжусь, что ты строитель, что ты всегда в деле, что дня тебе мало. Да и есть ли у меня своя жизнь? Детей у нас нет. Институт я не закончила. Нет-нет, я не упрекаю тебя. Но ты пойми, Саша, я не могу спокойно слышать, когда с тобой так разговаривают. Да-да, не могу! И я никому не позволю, чтобы на тебя кричали.

П р о к о ф ь е в (вспыхнув). Хватит!

Слышен лай собаки.

Кто еще там?

А н н а. Вот-вот, еще один гость!

Появляется  П о д х в а т о в.

П о д х в а т о в. Можно?

П р о к о ф ь е в. Николай Афанасьевич! Заходи!

П о д х в а т о в. Добрый день, Анна Петровна.

А н н а (сухо). Добрый… (Уходит.)

П р о к о ф ь е в. Заходи, браток, заходи! Гордость технической интеллигенции. Прости, руки грязные.

П о д х в а т о в (польщен). Всего лишь рядовой инженер, исполнитель вашей воли, и не больше.

П р о к о ф ь е в. Ну-ну! Пожалуйста, не скромничай. Да что я без вашего брата, молодчик? Нуль без палочки?

П о д х в а т о в. Хорош молодчик! Пятый десяток идет.

П р о к о ф ь е в. Года — это, брат, сам человек. Я на свои не жалуюсь. (Кивнул на дичь.) Вот полюбуйся, сколько настрелял.

П о д х в а т о в (поднимает связку диких уток). Лихо, лихо!

П р о к о ф ь е в. Проект закончил?

П о д х в а т о в. Постарался. Как было велено. Прежде чем мороз-воевода дозором будет обходить свои владения, мы реку перекроем навечно.

П р о к о ф ь е в. Молодец, Николай Афанасьевич. Оставь, я утречком ознакомлюсь, просмотрю, что ты тут нагородил, а завтра на планерке обсудим. А как с монтажом энергопоезда?

П о д х в а т о в. Еще вчера закончили.

П р о к о ф ь е в. Значит, шагающий экскаватор работает? Это хорошо. Люблю быстроту и натиск, Николай Афанасьевич. Плестись в обозе, заниматься прожектерством предоставим другим.

П о д х в а т о в. Я не из тех болтунов, что вчера разглагольствовали на собрании.

П р о к о ф ь е в. А что? Собрание прошло как надо. Одних встряхнет основательно, других заставит призадуматься. Ну а на демагогию обращать внимания мы не будем.

П о д х в а т о в. Я тоже так считаю, но…

П р о к о ф ь е в. Тебе не понравился доклад Степана Сократовича?

П о д х в а т о в. Докладец с подтекстом…

П р о к о ф ь е в. С чужого голоса поет.

П о д х в а т о в. Я тоже так считаю. Гм… И надо же такое придумать: заселить многосемейными поселок ИТР! Разве у нас уже обесценена техническая интеллигенция?

П р о к о ф ь е в. Это не решение проблемы. У нас вся стройка сегодня остро нуждающаяся.

П о д х в а т о в. И тут вы абсолютно правы.

П р о к о ф ь е в. И так будет, пока мы не построим гидростанцию.

П о д х в а т о в. Да-да! Одного я не пойму, Александр Андреевич, к чему весь этот базарный разговор о заборах?

П р о к о ф ь е в. Демагогия!

Входит  А н н а.

А н н а. Саша, будем обедать?

П р о к о ф ь е в. Да-да, давай. И Николай Афанасьевич с нами заодно.

Анна подает обед.

П о д х в а т о в. Спасибо, только что от стола.

П р о к о ф ь е в. Садись! От лишней тарелки супа еще никто не умирал.

П о д х в а т о в. Придется рискнуть. Удивительно, объединились старый и малый.

П р о к о ф ь е в. Толстопятов не фигура. За соломинку хватается. Только вряд ли она его удержит.

П о д х в а т о в. Уйдет?

Садятся за стол.

П р о к о ф ь е в. Не уйдет сам, так мы его уйдем. Дело — прежде всего.

П о д х в а т о в. Александр Андреевич! Вы ведь знаете, как я к вам отношусь. Так вот: горько, а не могу промолчать. Уважаемый Федор Федотович письмецо на вас в обком настрочил.

П р о к о ф ь е в. Не успокоился, значит?

П о д х в а т о в. Ну, куда там. А вы, случайно, не интересовались, почему он свою семью не вызывает?

П р о к о ф ь е в. Сказал, что жена аспирантуру заканчивает.

П о д х в а т о в. Как бы не так. С Булановой спутался.

П р о к о ф ь е в. Ну, это меня меньше всего касается.

А н н а. Нет, почему же? Тебе это тоже знать не бесполезно. Расскажите, расскажите, Николай Афанасьевич.

П о д х в а т о в. А что рассказывать-то. То чаек попивают вместе, то к речке на прогулку похаживают. А теперь, говорят, замуж за него собирается. У нас ведь не то что в Москве, каждый шаг на виду.

Входит  М а т в е й ч у к.

М а т в е й ч у к. Извините, Александр Андреевич, но я больше не могу. Снимайте меня с работы. Вот вам заявление. (Передает заявление.)

А н н а. Боже мой… пообедать и то нельзя…

П р о к о ф ь е в. В чем дело?

М а т в е й ч у к. Не хочу, чтобы тут меня обзывали. Я не бездельник! Я, можно сказать…

П р о к о ф ь е в. В чем дело, Матвейчук?

П о д х в а т о в. Ты успокойся, Сергей Никанорович, расскажи вразумительно.

М а т в е й ч у к. До каких пор это будет продолжаться? Сегодня опять пришел Большаков в общежитие, вызвал меня и давай отчитывать, почему на окнах занавески грязные, почему в кубовой сырые дрова, почему на территории общежития мусор…

П о д х в а т о в. И все в присутствии рабочих, я слышал.

М а т в е й ч у к. Я говорю: «Нет штатов». А он: «Знать ничего не знаю! Нет штатов — так берите метлу и сами подметайте!»

П о д х в а т о в. Может быть, он нас подметать за ним заставит?

М а т в е й ч у к. Так точно!

П р о к о ф ь е в. Что?

М а т в е й ч у к. Извините…

П о д х в а т о в. Ай-яй! Вот она, его линия-то, куда выходит.

М а т в е й ч у к. Я ему говорю, что так и так, я, мол, не комендант и не дворник, я начальник ЖКО. А он при всех: «Болтун, говорит, вы, бездельник». И еще что-то…

П р о к о ф ь е в. Гм… Жаловаться, значит, прибежали? Так вот, Матвейчук, отчитал он тебя и правильно сделал. (Рвет заявление на мелкие части.) Вы свободны, товарищ Матвейчук!

М а т в е й ч у к. И вы… тоже!

П р о к о ф ь е в. Партбилет носишь в кармане, а глупостями занимаешься.

М а т в е й ч у к (с обидой). Благодарю, Александр Андреевич.

П р о к о ф ь е в. Здесь стройка, товарищ Матвейчук, а не детский сад.

Матвейчук уходит. Неловкое молчание.

А н н а. Саша, это же грубо.

П р о к о ф ь е в. Что заслужил, то и получил.

Снова слышен лай собаки.

А н н а. Опять?!

Прокофьев взглянул в окно. Появляется  Б о л ь ш а к о в.

Б о л ь ш а к о в. Александр Андреевич, мир дому сему, так, кажется, раньше на Руси говорили?

П р о к о ф ь е в. Федор Федотович, прошу к столу. Аннушка, тарелку гостю.

Б о л ь ш а к о в. Благодарю, с осени подкормлен.

П р о к о ф ь е в. Федор Федотович, не обидьте хозяйку.

Б о л ь ш а к о в. Прошу прощения, Анна Петровна, но я на минутку к вам.

П р о к о ф ь е в. Слушаю вас.

Б о л ь ш а к о в (весело). Пришел порадовать вас, Александр Андреевич.

П р о к о ф ь е в (настороженно). Чем же?

Б о л ь ш а к о в. Коллектив третьего участка сегодня воскресник провел на строительстве жилых домов.

П р о к о ф ь е в. Это что? Молодой инженер Игнатьев все там отличается?

Б о л ь ш а к о в. Да, его коллектив. Народ с таким подъемом, с таким жаром работал, а теперь, глядя на них, и другие участки собираются провести воскресники.

П р о к о ф ь е в. Что же, дело, конечно, хорошее, но я не вижу особых причин для восторгов.

Б о л ь ш а к о в. Александр Андреевич!

А н н а. Саша, остынет все.

П р о к о ф ь е в. А ты подогрей.

Анна уходит.

Простите, Федор Федотович, вы не можете мне объяснить, что с вами происходит?

Б о л ь ш а к о в. Я не совсем понимаю ваш вопрос.

П р о к о ф ь е в. Речь идет о вчерашнем партийном активе. Довольно неприглядную вы заняли линию. Вы же стали в оппозицию ко всему собранию партийного актива. И вам стоит призадуматься.

Б о л ь ш а к о в. Я тоже думал сегодня и снова считаю, что я был прав.

П р о к о ф ь е в. А актив — неправ?

Б о л ь ш а к о в. А вы — неправы и те, кто пошел за вами.

П р о к о ф ь е в. Да, но вашу затею с передачей коттеджей в зеленом городке палаточникам актив не поддержал. Вы же остались, так сказать, в одиночестве.

Б о л ь ш а к о в. Не совсем так. Я не был вчера одинок, а сегодня я еще более не одинок.

П р о к о ф ь е в. Убедили?..

Б о л ь ш а к о в. Нет, я никого не убеждал. Это означает, что у нас коммунисты и после собрания думают.

П р о к о ф ь е в. А вы знаете, что наша стройка до наступления холодов увеличится до пяти тысяч человек?

Б о л ь ш а к о в. Знаю. И о них надо подумать.

П р о к о ф ь е в. А где я их буду расселять?

Б о л ь ш а к о в. Какой же вы выход предлагаете?

П р о к о ф ь е в. Я предпочитаю честно и прямо, по-партийному говорить с народом. Обещать и не выполнять — не в моих правилах.

Б о л ь ш а к о в. Да, но вы не ответили на мой вопрос. Выход-то какой? Ждать?

П р о к о ф ь е в. Если хотите — ждать! Ни одна стройка без трудностей не обходится.

Б о л ь ш а к о в. Не новый путь, дорога изведана…

П р о к о ф ь е в. У меня одна дорога, товарищ Большаков. И сворачивать с нее я не собираюсь. Да разве я могу создать тут людям человеческую жизнь, не построив гидростанцию? Это же абсурд! А маленькое благополучие — идеал политических обывателей. Я тоже в свое время жил и в палатках, и в землянках, и в шалашах, и ничего, как видите, со мной не сделалось.

Б о л ь ш а к о в. Да, но это было когда?

П р о к о ф ь е в. Не все ли равно?

Б о л ь ш а к о в. Нет, не все равно! А вы знаете, что у нас только за последние два месяца ушло со стройки более двухсот пятидесяти человек?

П р о к о ф ь е в. Знаю. Лес рубят — щепки летят, товарищ Большаков. Оплакивать беглецов я не собираюсь. Что лучше — длительные, изнурительные бои или одно генеральное сражение? Я за короткий бой. Но победный. А уж потом мы у строителей в долгу не останемся.

Б о л ь ш а к о в. Довольно туманная концепция. Нет в ней ни учета времени, ни обстоятельств.

П р о к о ф ь е в. Товарищ Большаков, гуманизм ваш, я бы сказал, куцый. Разве я, как и вы, не хочу людям хорошей жизни?

Б о л ь ш а к о в. А я так и не считаю.

П р о к о ф ь е в. Можете не учить меня вниманию к людям. Я не с неба свалился. Добреньким решили стать?

Б о л ь ш а к о в. Добреньким я никогда не был, а добрым я хотел бы быть, и ничего плохого в этом не вижу. Жестокость никогда не была украшением коммуниста.

П р о к о ф ь е в. Я правил хорошего тона не изучал. Не до них мне. Разменялись вы, товарищ Большаков, хотя я еще в первые дни предупреждал. Но вы не вняли доброму совету. Дешевая популярность вам больше по душе пришлась!

Б о л ь ш а к о в. Неправда!

П р о к о ф ь е в. Нет, это так! Как же — герой! За рабочих жизни не жалеет. Товарищ Большаков, подменять хозяйственников — вам такого права не дано.

Б о л ь ш а к о в (спокойно). Зато мне дано другое право — проверять работу хозяйственников. Партком и впредь будет интересоваться…

П р о к о ф ь е в (обрывает). Долг коммуниста обязывает меня сделать вам несколько довольно горьких упреков.

Б о л ь ш а к о в. Слушаю.

П р о к о ф ь е в. Ваши действия убедили меня, что вы слишком далеки от интересов стройки.

Б о л ь ш а к о в. К примеру?

П р о к о ф ь е в. Стройку лихорадит, идет подготовка к сдаче пусковых объектов, а вы где? На задворках? С рабочими заигрываете? На мужицких инстинктах играете?

Б о л ь ш а к о в. Неправда!

П р о к о ф ь е в. Неправда? А передача ордера Маркину? А история с устройством на кран Булановой?

Б о л ь ш а к о в. Буланову вы оставьте!

П р о к о ф ь е в. Это почему же? Я, конечно, далек от мысли… Но вы осрамили себя на всю стройку.

Б о л ь ш а к о в. Вот даже как? Говорите, говорите, я слушаю.

П р о к о ф ь е в. От таких избавляться надо, а вы?..

Б о л ь ш а к о в. Согласен, порекомендуйте, куда ее можно отправить? На другую стройку? Там, видимо, тоже такие имеются. В рай? Она еще молода, да ей с ее характером, пожалуй, скучно там будет. Куда же ее? Куда? Подскажите, я ее с удовольствием отправлю.

П р о к о ф ь е в. Ну, это не мое дело.

Б о л ь ш а к о в. И очень плохо, что это не ваше дело. У вас на почте не возьмут открытку без адреса, а вы человека хотите неизвестно куда отправить.

П р о к о ф ь е в. Ваше отношение к Булановой трактуется на стройке несколько в иных тонах. Не так ли, товарищ Подхватов?

П о д х в а т о в (вскочив со стула). Ну, этого еще не хватало! Прошу прощения, Александр Андреевич, я в стороне. И я очень прошу не впутывать меня в эту историю.

Б о л ь ш а к о в (строго). Подхватов?

П р о к о ф ь е в. Допустим.

Подхватов пытается улизнуть.

Б о л ь ш а к о в. Стой!

Подходит к Подхватову, смотрит в упор, тот прячет глаза.

И до чего ж ты докатился, товарищ Подхватов, не ожидал от тебя такой пошлости.

П о д х в а т о в. Я… Я, Федор Федотович, здесь ни при чем, я в стороне. (Уходит.)

П р о к о ф ь е в. Да! Довольно странно все это выглядит.

Б о л ь ш а к о в. Странно другое, что вы, старый коммунист, опытный инженер, руководитель огромнейшей стройки, и вдруг не понимаете время, в которое мы с вами живем.

П р о к о ф ь е в. Не волнуйся, понимаю не хуже тебя.

Б о л ь ш а к о в. За интересами стройки вы перестали чувствовать дыхание жизни, за эстакадами живых людей перестали замечать.

П р о к о ф ь е в. Вздор. Чепуха! Это ты лишь болтаешь о красивой жизни, а я ее делаю. Да-да, делаю! Для кого, разреши тебя спросить, я строю гидроэлектростанцию? Для себя? Для кого я строю дома, клубы, ясли, магазины, столовые? Тоже для себя?

Б о л ь ш а к о в. Строите, верно, но ведь тысячи строителей живут в палатках.

П р о к о ф ь е в. Ничего не случится. И потом вот что я вам скажу: на стройке я хозяин, и я никому не позволю вмешиваться в мои дела.

Б о л ь ш а к о в. Да поймите же вы наконец…

П р о к о ф ь е в (перебивает). Какой же ты, к черту, партийный работник, если ты не понимаешь, что является сейчас главным. Партия требует сегодня от нас наращивания темпов, стремительного развития производительных сил, а ты?..

Б о л ь ш а к о в. Наращивание темпов очень важно. Но мы строим не ради того, чтобы строить, для людей строим. И наш долг — сделать все, чтобы наш строитель уже сегодня почувствовал блага жизни, чтобы он в сегодняшнем дне видел прекрасный завтрашний день. Неустройство рабочих на нашей совести — и на твоей и на моей. Не поймешь этого, товарищ Прокофьев, — в конфликт с партией вступишь.

П р о к о ф ь е в. Нет-нет, вы посмотрите на него! Это я-то вступаю в конфликт с партией? Да я… да за такие слова судить надо, как за клевету.

Б о л ь ш а к о в. И осудят тех, кто не понимает основного закона жизни нашей партии.

П р о к о ф ь е в. Ну, нам говорить больше не о чем, товарищ Большаков!

Б о л ь ш а к о в. Да, я тоже так считаю. (Уходит.)

П р о к о ф ь е в. Я вступлю в конфликт с партией! Но нет, шутишь, товарищ Большаков. (Подходит к телефону, звонит.) Срочно соедините меня с обкомом партии… Да, срочно… Что?.. Связь не работает? Да что вы там сидите! (Бросает трубку.) Анна, Анна!

Появляется  А н н а.

А н н а. Ты меня звал?

П р о к о ф ь е в. Да-да! (Передает ей лист чистой бумаги.) Печатай!

Анна садится за пишущую машинку.

(Диктует). «Телеграмма. Областной комитет партии товарищу Родионову. Точка. В связи с тем, что между мною и Большаковым имеются принципиальные расхождения по ряду вопросов, прошу срочно вызвать обком партии меня и Большакова. Точка. Прокофьев. Точка». Что же ты не печатаешь?

Анна медленно допечатала. Пауза.

А н н а (вынимает текст из машинки, кладет на стол). Саша, поставь его, пожалуйста, на место!

П р о к о ф ь е в. Есть, товарищ начальник!

Анна передает текст телеграммы. Уходит.

(Молча читает.) Да! Складно написано. (Задумался.) Очень складно! (Медленно рвет бумагу на мелкие части.) Сам как-нибудь разберусь.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Прошло три месяца. Квартира Большакова в рабочем бараке. Обстановка та же, что и в третьей картине, с той лишь разницей, что комната приобрела теперь более обжитой вид. Б о л ь ш а к о в  вешает на окна занавески. Н а т а ш а  разбирает чемодан. Поют «Подмосковные вечера».

Б о л ь ш а к о в (Наташе). Так будет хорошо?

Н а т а ш а. Можешь закреплять.

Б о л ь ш а к о в. Так ты говоришь, Женька очень подрос?

Н а т а ш а. Тебя догоняет.

Б о л ь ш а к о в. Непутевые мы с тобой, Наташенька, но ничего, еще немного осталось.

Н а т а ш а (вынув из чемодана платье). Федя, где у тебя утюг?

Б о л ь ш а к о в. А зачем он мне?

Н а т а ш а. Уютно ты живешь, Федор. Ни кастрюль, ни посуды у тебя нет.

Б о л ь ш а к о в. Будет, Наташенька, все будет! И утюг, и кастрюли, и шайки, и лейки.

Н а т а ш а. Я в магазин схожу. (Что-то пишет.)

Б о л ь ш а к о в. Почему ты? (Принимает стойку «смирно».) Рядовой Большаков в вашем распоряжении!

Н а т а ш а. Хорошо, иди! Вот тебе памятка. Не спутай шайку с лейкой.

Б о л ь ш а к о в. Слушаюсь! (Идет к двери.)

Н а т а ш а. Федя!

Б о л ь ш а к о в (обернувшись). Да?

Пауза.

Н а т а ш а. А ты похудел. Не бережешь себя.

Б о л ь ш а к о в. Пустяки! Что мне сделается? Кремень-мужик.

Н а т а ш а. В голове осколок, приступ был, а ты все шутишь. У врачей так ни разу и не был?

Б о л ь ш а к о в. Сибирь, Наташенька, самый лучший доктор. Эх и соскучился же я по тебе. (Подходит к ней, обнимает.)

Н а т а ш а. Федя, ты извини меня, я все не решалась тебя спросить… У тебя на работе что-то не ладится?

Б о л ь ш а к о в. Ничего особенного не случилось. Но все у меня не так, как бы хотелось. Делаем одно дело, а живем — каждый по себе…

Н а т а ш а. Федя, но после той размолвки с Прокофьевым прошло больше трех месяцев. За это время он, возможно, многое пересмотрел? Да и на стройке, ты же сам писал, произошли большие перемены.

Б о л ь ш а к о в. Да!.. С палатками, можно сказать, покончено. Но дело не в этом. Замкнулся он, ходит как тень, сам не свой, — и со мной ни слова. На заседаниях парткома отмалчивается. Здоровается молча, кивком головы. Будто черная кошка дорогу перебежала. Словом, не работа у нас, а черт знает что.

Н а т а ш а. Федя, может быть, тебе уйти? Нельзя жить все время в таком напряжении.

Б о л ь ш а к о в. Уйти? А во время войны разве нам легко было? Но ни у тебя, ни у меня, насколько я помню, никогда таких мыслей не возникало.

Звонит телефон.

У телефона… Слушаю, Степан Сократович… Нет, Прокофьев мне ничего не говорил… Отзывают? И куда же?.. Ясно… Да! Жду! (Кладет трубку.)

Н а т а ш а. Что-нибудь случилось?

Б о л ь ш а к о в. Степана Сократовича отзывают.

Н а т а ш а. Куда?

Б о л ь ш а к о в. В Москву… (Спохватившись.) Однако так и в магазин можно опоздать.

Н а т а ш а. Только недолго.

Большаков уходит.

Не улеглось, значит… Вот, оказывается, почему он такой усталый… Да… О перемене места работы и слушать не желает… И всегда он такой неугомонный…

Входит  Н а с т я.

Н а с т я. Простите, я что, дверью ошиблась?

Н а т а ш а. Вам кого?

Н а с т я. Федора Федотовича.

Н а т а ш а. Он сейчас придет.

Н а с т я. Вы тоже его ожидаете?

Н а т а ш а. Да, ожидаю. У вас что-нибудь срочное?

Н а с т я. Нет, я так. Пришла объясниться. Вы Лешку Реброва знаете?

Н а т а ш а. Нет.

Н а с т я. Да как же, гармонист! На большом «МАЗе» работает. Не знаете? Чудно́!.. Вся стройка знает, а она не знает.

Н а т а ш а. А я не знаю. Ну а Федор Федотович при чем?

Н а с т я. При своем интересе. Это я в шутку. Лешка вот уже полгода за мной ходит. А сегодня, в столовой, отзывает в сторону и шипит: «Большакову продалась!» Я ему говорю: «Ты, Леша, окончательный идиот!» А он и слушать не хочет. «К речке с ним ходила?» А я говорю: «Ходила». — «Дома у него бываешь?» Я говорю: «Бываю!» — «Ночевала у него?» Я говорю: «Да, ночевала!»

Н а т а ш а. Ночевала?

Н а с т я. А что ж тут такого? Кому какое дело? Да, может быть… я его люблю.

Долгая пауза.

Н а т а ш а (потрясена). Что это воет так на дворе?.. Пурга?

Н а с т я. Ну и пусть воет. Теперь у нас не пурга воет, а вся стройка гудит. Только в чужую жизнь свой нос совать никому не советую.

Н а т а ш а. Простите, вы Буланова?

Н а с т я. Настя я.

Н а т а ш а (оценив Настю). А стоит ли, Настя, так близко к сердцу принимать, если все это неправда?

Н а с т я. Стоит, и даже очень стоит. Федор Федотович для меня, быть может, дороже отца родного.

Н а т а ш а. Ну коли так, тогда, конечно, стоит.

Появляется  Т о л с т о п я т о в.

Т о л с т о п я т о в. Можно?

Н а т а ш а. Степан Сократович?

Т о л с т о п я т о в. Он самый. А вы, простите, супруга Федора Федотовича?

Н а т а ш а. Наталья Ивановна.

Н а с т я. Жена? Вы жена Федора Федотовича, ой, а я-то тут наболтала! Это же надо! Я ведь думала, вы тоже к нему по делу. Дайте слово, что ничего не скажете! Надо же! Вот дура зеленая. (Идет к выходу.)

Н а т а ш а. Настя, куда же вы?

Н а с т я (обернувшись, решительно, строго). Передайте ему, я больше на стройке не работаю. (Убегает.)

Т о л с т о п я т о в. Взбалмошная девица. Федор Федотович отлучился?

Н а т а ш а. Сейчас придет.

Т о л с т о п я т о в. С вашего разрешения, я могу обождать его?

Н а т а ш а. Да-да, проходите, садитесь, пожалуйста.

Т о л с т о п я т о в. Надолго к нам, Наталья Ивановна?

Н а т а ш а. Собиралась пожить недельки две, а пробыла всего два дня. Вчера пришла телеграмма, срочно вызывают, срок защиты диссертации кафедра изменила.

Входит  Б о л ь ш а к о в, в руках у него свертки, кастрюли.

Б о л ь ш а к о в. Прошу прощения, Степан Сократович. Выполнял боевое задание. Получай, Наташенька. Все по памятке, за исключением одного предмета.

Н а т а ш а. Утюга?

Б о л ь ш а к о в. Угадала.

Т о л с т о п я т о в. Вам нужен утюг? Так я вам свой оставлю.

Б о л ь ш а к о в. Видишь, и утюг нашелся.

Т о л с т о п я т о в. Я сию минуту.

Н а т а ш а. Не к спеху, Степан Сократович, можно и потом.

Т о л с т о п я т о в. Как вам угодно.

Наташа уходит.

Б о л ь ш а к о в. Так… Отзывают, значит? На чемодане сидите?

Т о л с т о п я т о в. Да, сегодня получен приказ.

Б о л ь ш а к о в. И что же вам предлагают?

Т о л с т о п я т о в. Место на кафедре.

Б о л ь ш а к о в. Да… странно. Вы сами ничего не писали в министерство?

Т о л с т о п я т о в. Нет.

Б о л ь ш а к о в. У Прокофьева были?

Т о л с т о п я т о в. Только что от него.

Б о л ь ш а к о в. Ну и как он?

Т о л с т о п я т о в. Сказал, что сожалеет, но… рекомендует ехать. В институте, заявил, мне будет лучше…

Б о л ь ш а к о в. Спокойнее, легче. И что же вы решили?

Т о л с т о п я т о в. Видите ли, я не настолько стар, чтобы думать о своем спокойствии. И потому, прежде чем принять решение, я хотел бы уяснить, что все это значит? Может быть, я не справляюсь со своими обязанностями и поэтому меня отзывают?

Б о л ь ш а к о в. Не думаю.

Т о л с т о п я т о в. А может быть, это вызвано какими-нибудь другими соображениями?

Б о л ь ш а к о в. А именно?

Т о л с т о п я т о в. Будем откровенны, Федор Федотович. Разве вам не ясна картина разгрома и разгона людей, неугодных Прокофьеву? Стиль руководства, подчас граничащий с самодурством.

Б о л ь ш а к о в. Заканчивайте вашу мысль.

Т о л с т о п я т о в. Удивляюсь вашей выдержке. Я думаю, вам давно пора бы поставить вопрос.

Б о л ь ш а к о в. О Прокофьеве?

Т о л с т о п я т о в. Да, о нем.

Б о л ь ш а к о в. А вы хорошо знаете, кто такой Прокофьев?

Т о л с т о п я т о в. Еще бы. «Я — правитель, я и закон», «Стройка — это я». Весь он в этой формуле.

Б о л ь ш а к о в. И это всё?.. Такими, как он, нам гордиться надо! До тысяча девятьсот семнадцатого года мальчонкой, батраком служил у кулака. Всю гражданскую провел в окопах. После войны окончил рабфак, затем институт, стал инженером… Человек три гидроэлектростанции построил.

Т о л с т о п я т о в. Нет слов, биография яркая. Что ж, решили перевоспитать? Блажен, кто верует.

Б о л ь ш а к о в. А вы разве потеряли веру в людей?

Т о л с т о п я т о в. Веру в людей я не потерял, но, видите ли, в жизни все гораздо сложнее, чем на словах. Попытайтесь, — возможно, что-либо и получится.

Б о л ь ш а к о в. Определенно получится.

Т о л с т о п я т о в. Федор Федотович, Прокофьев не ребенок. Его стиль, его методы складывались на протяжении десятилетий, а вы хотите одним махом заставить его иначе жить, иначе мыслить. Он же удельным князьком здесь себя чувствует.

Б о л ь ш а к о в. Неправда! Вам не нравится его стиль, его тон? Так в этом мы виноваты. Да-да, такие же, как мы с вами, коммунисты. Стояли с ним рядом, видели его срывы и вместо того, чтобы одернуть, считали — моя хата с краю. И именно отсюда и идет его повелительный тон. И не списывать мы будем его. Бороться будем с ним и за него!

Т о л с т о п я т о в. Видите ли, Федор Федотович, почему вдруг так просто я должен покинуть стройку? А издавать приказы без моего согласия — это же бестактно!

Б о л ь ш а к о в. В вашей воле принять любое решение. Но мне думается, что сейчас вы больше всего полезны здесь, на стройке.

Т о л с т о п я т о в. Вы так считаете?

Б о л ь ш а к о в. Так, и только так.

Т о л с т о п я т о в. Да-с… Что ж, я подумаю.

Б о л ь ш а к о в. Подумайте, Степан Сократович; я не думаю, что вам так легко будет расстаться со стройкой, с коллективом. Да и своего труда вы вложили тут немало.

Т о л с т о п я т о в. Да-да, вы правы. Но в такой атмосфере я дольше находиться не могу.

Б о л ь ш а к о в. И люди меняются, и атмосфера меняется.

Входит  Н а т а ш а.

Н а т а ш а. Федя, может, мы ужинать будем?

Б о л ь ш а к о в. Обязательно! Степан Сократович, присоединяйтесь к нам.

Т о л с т о п я т о в. Простите, с большим бы удовольствием, но у меня сегодня заключительная лекция в техникуме. Должен идти.

Б о л ь ш а к о в. Жаль.

Т о л с т о п я т о в. До свиданья! (Уходит.)

Долгая пауза.

Б о л ь ш а к о в. Да… «Трудно жить и бороться за волю, но легко за нее умереть».

Н а т а ш а. К чему это ты, Федя?

Б о л ь ш а к о в. Так, вспомнилось. Помнишь автора этих строк?

Н а т а ш а. Некрасов.

Б о л ь ш а к о в. Правильно, филолог!

Садятся за стол.

Н а т а ш а. Федя, что у тебя за отношения с Булановой?

Б о л ь ш а к о в. А что? (Пауза.) Видишь ли, Наташа, судьба Булановой как-то удивительно слилась с моей судьбой.

Н а т а ш а. Каким же образом?

Б о л ь ш а к о в. Обнаружилось редкостное совпадение. И ее зовут Настей, и мою дочь так звали. У Булановой отец был пограничником, и я служил на границе. А она что, приходила сюда?

Н а т а ш а. Да, объясняться с тобой приходила.

Б о л ь ш а к о в. Объясняться?.. Ты говорила с ней?

Н а т а ш а. Да, поговорила по душам. (Улыбаясь.) Федя, а я не знала, что у меня тут грозная соперница имеется. Я вначале даже растерялась.

Б о л ь ш а к о в. Ну? (Шутя.) Бойся, а то, чего доброго, отобьет меня у тебя.

Н а т а ш а. Эх, Федя, плохо ты знаешь нас, женщин. Муж, которого может увести на веревочке первая попавшаяся женщина, — это же не муж, а бродячий телок. А с бродячим ни первая, ни вторая жена радости большой не увидит.

Б о л ь ш а к о в. Ну и как, все выпалила?

Н а т а ш а. Все по порядку рассказала. И то, что любит тебя, и то, что ходит с тобой на прогулки, и даже о своей ночевке у тебя сообщила.

Б о л ь ш а к о в. Так сразу во все свои тайны и посвятила? Ну вот и доверяй вам свои сердечные дела.

Н а т а ш а. А как только узнала, что я твоя жена, так тут же заявила, что она на стройке больше не работает, о чем попросила тебе сообщить.

Б о л ь ш а к о в. Как это — не работает? Вот девчонка, вот взбалмошный ребенок! Никакого сладу с ней нет.

Н а т а ш а. Вот видишь, нет тайны, которая не стала бы явью.

Б о л ь ш а к о в. Ты веришь мне?

Н а т а ш а. Знаешь, Федя, я так хорошо знаю тебя и так хорошо поняла Буланову, что можешь вопросов не задавать.

Б о л ь ш а к о в. Спасибо, Наташа. (Обнимает, целует.) Я не мог не заинтересоваться ее судьбой. Да ты же сама первая меня осудила бы, если бы я побоялся сплетен и не подал ей руки.

Слышен вой сирены, заводские гудки.

Н а т а ш а. Это что? Тревога?

Б о л ь ш а к о в. Да, тревога, Наташенька. (Быстро одевается.)

Появляется  З о н д а е в, он в телогрейке и в заячьей шапке-ушанке, за ним — М а р к и н.

З о н д а е в. Товарищ Большаков! Беда! Большая беда пришла.

М а р к и н. Котлован под воду уходит.

Б о л ь ш а к о в. Вы с плотины?

М а р к и н. Оттуда. За вами прибежали.

Б о л ь ш а к о в. Прокофьев там?

З о н д а е в. Нет, он еще с охоты не вернулся.

Входит  Т о л с т о п я т о в.

Т о л с т о п я т о в. Федор Федотович!..

Б о л ь ш а к о в (перебивает). Знаю! Прокофьева нет. Принимайте командование на себя.

Т о л с т о п я т о в. Я готов.

Н а т а ш а. Федя, может быть, мне не ехать?

Б о л ь ш а к о в. Нет, ты должна ехать. Билеты на самолет я заказал. Машину до аэродрома тоже.

Н а т а ш а. Да, но…

Б о л ь ш а к о в. Отложить срок защиты диссертации? Не вижу оснований. Я постараюсь проводить тебя. Пошли, товарищи!

Большаков, Маркин и Зондаев уходят.

Т о л с т о п я т о в (вдогонку). Секундочку, я задержусь. (Подходит к телефону, берет трубку.) Дежурного диспетчера… Прошу срочно вызвать на плотину начальников участков… Да! И начальников служб — сейчас же… Толстопятов. (Снова звонит.) Город?.. Штаб авиачасти… Да… Командира!..

З а н а в е с.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Ночь. Метель. Воет декабрьская вьюга. Слышен рокот моторов, голоса рабочих. Полукруглая бетонная стена — шлюз. На стене металлические скобы — лесенка на верх плотины ГЭС. Стена покрыта морозным инеем. На скобах образовалась ледяная корка. Сверху мощные лучи прожекторов освещают дно. Шлюз соединен с другими, образуя как бы коридор. У стены горит небольшой костер. На сцене  Т о л с т о п я т о в  и  П о д х в а т о в.

Т о л с т о п я т о в. Я спрашиваю, товарищ Подхватов, почему не все насосы работают у вас?

П о д х в а т о в. Степан Сократович, насосы тоже имеют право на отдых. Они же то и дело перегреваются.

Т о л с т о п я т о в. А вы докладывали главному механику? Что он смотрит?

П о д х в а т о в. Он на верхней перемычке.

Т о л с т о п я т о в. А что делают ваши механики?

П о д х в а т о в. Они настаивают, чтобы насосы отправить в ремонтные мастерские.

Т о л с т о п я т о в. Кто у вас командует на участке: вы или механики?

П о д х в а т о в. Командую я, но…

Т о л с т о п я т о в. Так вот, Николай Афанасьевич, приказываю вам, да-да, приказываю: насосы не снимать! Пусть ремонтируют тут, на месте.

П о д х в а т о в. Степан Сократович, но этого сделать невозможно. Моторы же надо разбирать!

Т о л с т о п я т о в. И еще: откачку воды не прекращать ни на секунду. И вы, Николай Афанасьевич, несете персональную ответственность. И прошу учесть это!..

П о д х в а т о в. Как вам угодно.

Вбегает  З о н д а е в.

З о н д а е в. Товарищ инженер Подхватов, сколько, понимаешь, можно ожидать, а?

П о д х в а т о в. Товарищ Зондаев, я уже сказал и вам и Маркину — производить сварку внутри трубы я не разрешаю! Потрудитесь снять верхний слой земли с нее, найти трещину и положить внешний шов.

Т о л с т о п я т о в. Позвольте, о какой трубе идет речь?

П о д х в а т о в. Я не успел вам доложить, но у нас несчастье: лопнула всасывающая труба на насосной станции.

Т о л с т о п я т о в. Как? И вы молчите?! Ну, знаете ли… Чтобы заделать трещину, надо сварку произвести в два шва: снаружи и изнутри.

З о н д а е в. Вот именно. Мы про это-то ему и толкуем, а он, понимаешь, талдычит одно и то же: «Не могу, нельзя, не разрешаю».

П о д х в а т о в (Зондаеву). Да, я не могу! Да, я не желаю… рисковать вашими жизнями.

З о н д а е в. Ты, понимаешь, за свою жизнь беспокойся.

П о д х в а т о в. Товарищ Зондаев, а если вы отравитесь газами, отвечать за вас будет Подхватов?

З о н д а е в. Зачем отвечать? За меня не надо отвечать. Я сам за себя отвечу. Дело горит, а ему, понимаешь, свою шкуру жалко!

П о д х в а т о в. Товарищ Зондаев, прошу без оскорбления личности!

З о н д а е в. Степан Сократович, а вы?

Т о л с т о п я т о в. Прошу срочно, немедленно приступить к заделке трещины.

З о н д а е в. Значит, разрешаете? Спасибо! Большое спасибо!

П о д х в а т о в. Степан Сократович, ваше решение до добра не доведет.

Т о л с т о п я т о в. Пройдемте к месту аварии.

П о д х в а т о в (на ходу). И я предупреждаю вас, Степан Сократович, за последствия я не отвечаю!

Уходят. Появляются  р а б о ч и е. Они несут кули с цементом, не останавливаясь проходят мимо. Появляются  Б о л ь ш а к о в  и  П р о к о ф ь е в.

П р о к о ф ь е в. Эх, Федор Федотович, странный вы человек, ей-богу. Разве вам с вашим здоровьем можно кули с цементом таскать?

Б о л ь ш а к о в. А вы сами? Я же видел. Восьмипудовую балку разве не вы тащили на верхней перемычке?

П р о к о ф ь е в. Сравнили тоже. Я же битюг. Мне это что? Хотите, я вас вместе с кулем унесу. А у вас осколок в голове.

Б о л ь ш а к о в. Ничего, справлюсь. Река не унимается, и, когда ее напор ослабнет, еще неизвестно. Люди с ног валятся, и на этом участке самое узкое место.

П р о к о ф ь е в. Я понимаю ваш душевный порыв, но сами рабочие просят запретить вам это. (Показывает на куль.) И, кроме того, мне нужен ваш совет — есть ряд новых предложений по ликвидации прорыва. У меня сейчас соберутся. Прошу зайти ко мне. Я, конечно, понимаю — очень красиво, когда командир все время был впереди на лихом коне, но…

Б о л ь ш а к о в. Я сейчас приду. (Берет куль и уходит.)

П р о к о ф ь е в. Неугомонный человек этот Большаков.

Появляются  р а б о ч и е  с кулями цемента, молча проходят вправо.

(С гордостью.) Герои! Да!.. А этого… могло и не быть… (Быстро поднимается вверх по скобяной лесенке.)

Появляются  М а р к и н  и  З о н д а е в. Тоже с кулями.

М а р к и н. Стой, друзья, перекур.

Рабочие сбрасывают ношу, подходят к костру.

Зондаев, ты же щеку себе отморозил.

З о н д а е в. Здесь?

М а р к и н. Да нет, вот где (указывает). Три, браток, три, да посмелее…

З о н д а е в. Так хорошо?

М а р к и н. Еще, еще три, пока красной не станет. Да, морозец сегодня подходящий.

З о н д а е в. Ну, понимаешь, и люта же река, как враг… В одном месте, понимаешь, не удалось, в другом, понимаешь, пробуравили брешь — между плотиной и берегом.

М а р к и н. Река здесь ни при чем, Доржи. Надо было раньше смотреть. Сибирские реки, мил человек, крутого нрава.

З о н д а е в. А кто, понимаешь, мог знать?

М а р к и н. На то и дипломы людям выдаются.

З о н д а е в. Да, понимаешь, как на войне… Дот… атака… штурм…

М а р к и н. Не зря говорят, из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд.

З о н д а е в. Это ты хорошо, Петр Егорыч, сказал. Из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд.

М а р к и н. Не я сказал — люди у нас так говорят. Ну что, отдохнули малость, да и пошли.

Уходят. Появляются  Н а с т я  и  И г н а т ь е в.

И г н а т ь е в. Ну, как тебе работается, Настенька?

Н а с т я. А знаешь, Прасковья — мировая баба.

И г н а т ь е в. Устала?

Н а с т я. Я? Да с чего ты взял? Я же двужильная.

И г н а т ь е в. А что у тебя с рукой?

Н а с т я. Так. Ушибла маленько. До свадьбы, Иван, заживет.

Появляется  Б о л ь ш а к о в.

Б о л ь ш а к о в. Товарищ Игнатьев, ты идешь на совещание к Прокофьеву?

И г н а т ь е в. А как же.

Б о л ь ш а к о в. Настя? А как ты сюда попала?

Н а с т я. А вот к начальнику участка приходила по поручению Прасковьи Григорьевны.

Б о л ь ш а к о в. Идешь наверх?

Н а с т я. Ага.

Б о л ь ш а к о в. Пойдем, по дороге расскажешь мне о своем житье-бытье. (Подходит к лестнице, наступает на первую скобу, потом на вторую и вдруг срывается и падает.)

Н а с т я. Федор Федотович! Федор Федотович!

И г н а т ь е в (подбежал). Товарищ Большаков! Товарищ Большаков!

Н а с т я. Умер!!

Б о л ь ш а к о в. Ничего, ничего, товарищи…

Голос Прокофьева: «Э-эй! Кто там? Позовите Большакова».

И г н а т ь е в (кричит). Товарищ Прокофьев, с Федором Федотовичем плохо!

Н а с т я. Ваня, может быть, ему воды?

И г н а т ь е в. Нет-нет, не знаю. (Щупает пульс.)

Н а с т я. Плохо?.. Очень плохо?..

П р о к о ф ь е в  быстро спускается по лестнице, чуть приподнимает голову Большакову.

П р о к о ф ь е в. Федор! Федор! Большаков! Что с ним?

Н а с т я. Упал.

П р о к о ф ь е в. Врача! Игнатьев, срочно врача.

Игнатьев убегает.

Эх, секретарь, секретарь… Вот этого-то я больше всего боялся…

З а н а в е с.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Квартира Большакова. На телефоне — подушка. Н а с т я  подкладывает в печь дрова, смотрит на часы, потом тихо подходит к двери, которая ведет в соседнюю комнату, чуть приоткрывает ее.

Н а с т я (прислушивается). Кажется, уснул. Тихо… Как в больнице. (Ставит чайник.) Гм… Чудно́. Все считают, что я храбрая, сорвиголова, а я трусиха. И чего боюсь? Тишины. Вот тихо стало, и мне страшно. Не люблю я тишину. А что в ней хорошего-то? Тишина и смерть — это вроде как одно и то же. Нет, никакая я не храбрая.

Звонит телефон.

(Берет трубку.) Да, квартира Большакова… Позвать к телефону? Да вы что, в своем уме, дядечка? Он же больной… Ну да! Спит… Кто я такая?.. Нет, не жена и не медсестра. Настя я. Крановщица с участка… Что делаю? Дежурю… Я же сказала — спит… Что врачи говорят? Пилюлями кормят да какие-то уколы колют… Выздоровеет. (Кладет трубку.) Все звонят, все спрашивают, а я всем одно и то же говорю — выздоровеет. Говорю, а почему, сама не знаю.

Входит  Т о л с т о п я т о в.

Т о л с т о п я т о в. Ну как он, Настенька? (Стряхивает с себя снег.)

Н а с т я. Степан Сократович, тише! Разбудите!

Т о л с т о п я т о в. Это хорошо! Это, Настасья Федоровна, очень хорошо! Вот получите! (Передает пакет.) В ваших руках, дочка, теперь его жизнь. Вы ведь всех ему сегодня заменяете: и мать и жену, и дочь.

Н а с т я. В матери не гожусь, а в жены и того меньше. Наталья Ивановна имеется.

Т о л с т о п я т о в. Да-да… Врач был у него?

Н а с т я. Так.

Т о л с т о п я т о в. А что он сказал?

Н а с т я. Сказал, что опять скоро придет. Да вот записку какую-то медсестре оставил.

Т о л с т о п я т о в (читает). Арахноидит? Плохо.

Н а с т я. А что это такое — арахноидит?

Т о л с т о п я т о в. Воспаление очага дремлющей инфекции в мозговых тканях. (Идет к печке, греется.)

Н а с т я. Это опасно?.. Очень опасно?..

Т о л с т о п я т о в. Как вам сказать. Все зависит от того, как будет дальше развиваться воспалительный процесс. Да… Сколько лет человек смерть в голове носит — и живой. Ему теперь больше всего, Настенька, нужен покой и тепло.

Н а с т я. Уж чего-чего, а теплыни-то я тут нагоняю. (Подкладывает в печку дрова.) Всю тайгу спалю.

Т о л с т о п я т о в. Ему не жара, а тепло требуется.

Н а с т я. Понимаю. Чаю хотите?

Т о л с т о п я т о в. Благодарю.

Н а с т я (наливает в стакан чай). Тут один рабочий приходил, пышки принес, вкусные такие, только Федор Федотович не ест их. (Пододвигает чай и пышки.) Угощайтесь, Степан Сократович!

Т о л с т о п я т о в (берет пышку). Домашние. (Пьет мелкими глотками чай, закусывает пышками.)

Н а с т я. А что на стройке-то?

Т о л с т о п я т о в. Насосы днем и ночью работают, но вода пока что убывает медленно.

Н а с т я. Плохо, значит?

Т о л с т о п я т о в. Справимся. Теперь справимся. Шуга… Крепко она нас проучила. Вторая неделя идет, а мы ее все никак не укротим. А как он прошлой ночью?

Н а с т я. Не спал. Все за голову хватался. Под утро уснул и тут же проснулся. Чаю попросил, а выпил — в жар бросило. А потом остыл, стал о себе рассказывать: про войну, про Наталью Ивановну.

Т о л с т о п я т о в. От нее никаких вестей не поступало?

Н а с т я. Нет. Поссорились, наверно, они, а все из-за меня.

Т о л с т о п я т о в. Вы здесь ни при чем, ее в университет вызвали защищать диссертацию.

Н а с т я. Степан Сократович, я-то уж как-нибудь знаю.

Т о л с т о п я т о в. Все может быть, все может быть, но Наталья Ивановна сама мне сказала.

Н а с т я. Это она вам так сказала, вы же мужчина.

Т о л с т о п я т о в. Благодарю за открытие. Так она о болезни Федора Федотовича ничего не знает?

Настя молчит.

Надо бы сообщить ей…

Н а с т я. А зачем ей писать-то? Она и так скоро приедет…

Т о л с т о п я т о в. Вы откуда знаете?

Н а с т я (помолчала). Так. Только я на его месте и на порог бы ее не пустила.

Т о л с т о п я т о в. Это почему же?

Н а с т я. Никакая она не ученая. Дура, вот она кто! Он же так любит ее, а она?..

Т о л с т о п я т о в. Да, с лексикой у вас неблагополучно.

Н а с т я. Чего? Чего?

Т о л с т о п я т о в. Словечки, говорю, у вас неподходящие.

Пауза.

Н а с т я. Что правда, то правда. Попалась бы сейчас мне она на глаза, я бы ее такими словечками пужанула, на всю жизнь запомнила бы.

Т о л с т о п я т о в. Гм… Пужанула?

Н а с т я. Это я так, к слову. Ну скажите, ну разве она знает, что за человек он? Будь у меня такой муж, я и весной и осенью, каждый день ходила бы в тайгу за цветами, собирала бы и носила ему.

Т о л с т о п я т о в. Да, Настя, между нами говоря, дивный он человек… (Допивает чай, встает.) Ну, я отдохнул, обогрелся, теперь можно и снова на плотину. Да, если Федор Федотович будет спрашивать о стройке, скажите, что все идет нормально. Прокофьев не навещал?

Н а с т я. Нет. Так как, если кто придет, не впускать к нему?

Т о л с т о п я т о в. Ни в коем случае! (Уходит.)

Н а с т я. А я, знать, и в самом деле глупая… Встретился со мной чужой человек, погладил, как котенка, по голове, десяток добрых слов сказал и купил. Привязалась к нему, бегаю за ним, точно и нет лучше никого на всем белом свете… (Подходит к телефону, звонит.) Почта?.. Большакову ничего не поступало?.. Вот что, Шура, пошли еще телеграмму… Да. У тебя цела прошлая?.. Ну вот и повтори ее… Так. Я вечером зайду и расплачусь.

Появляется  Р е б р о в.

(Резко.) Ты зачем сюда пришел?

Р е б р о в (виновато). Настя, понимаешь, прости меня.

Н а с т я (резко). Уходи, Алексей. Слышишь?

Р е б р о в. Виноватый я. Наплел… Не могу я без тебя, Настя.

Н а с т я. Не можешь?

Р е б р о в. Не веришь?

Н а с т я. Уходи!

Р е б р о в. Хочешь, на колени встану?

Н а с т я. Полы чистые, не замараешься.

Р е б р о в. Настя, не серчай, не по злобе я. Пойми, от любви я наплел.

Н а с т я. Эх, Ребров… Разве передо мной тебе на колени падать? Я и так запачкана, ко мне уж ничто не прилипнет.

Р е б р о в. Настя!

Н а с т я (не слушая). Подумаешь, еще один ком грязи бросил в меня. «Буланова продажная». «Буланова — любовница Большакова». А ты знаешь, Ребров, наплевать я хотела и на тебя и на твою болтовню. Но ты скажи, за что ты его впутал, Федора Федотовича? За что? (Пауза.) Молчишь?

Р е б р о в. Настя, не подумал я. Клянусь, сгоряча, от любви я это…

Н а с т я (сдержанно). Уходи, Ребров!

Р е б р о в. Не прощаешь?

Н а с т я. Нет. Эх, Ребров!.. На тебя даже уговоры его не подействовали… Он же руку тебе подавал, а ты… Изволь прощения попросить!

Р е б р о в. У Большакова? Ну, это ты зря.

Н а с т я (вспылив). А чернить его — это не зря?

Р е б р о в (жестко). Хорошо! Я уйду! (Идет к выходу, комкая в руках шапку.)

Н а с т я. Ребров, не забудь шапку напялить, а то, чего доброго, простудишь свою дурную башку.

Р е б р о в. Не беспокойся, не простужу. Только ты ко мне еще придешь.

Н а с т я. Нет, Алешка, ошибаешься. Теперь я уж никогда к тебе не приду.

Р е б р о в. А ты гордая, как я погляжу. Замену, значит, нашла?

Н а с т я. Да, нашла, сам нашелся. Только он не тот, к кому ты меня ревнуешь.

Р е б р о в. Не Большаков?

Н а с т я. Игнатьев он. Не тебе чета. Один недостаток… (щелкает себя по шее) вот по этой части не соображает.

Р е б р о в. Так это ты с ним, значит, куролесила, когда я в рейс ездил?

Н а с т я. С ним! И в кино с ним ходила и на танцы…

Р е б р о в. Так, ясно! Запомни, Настенька, свадьбы не будет. И это говорю я, Ребров.

Входит  И г н а т ь е в, у него в руках пакеты.

И г н а т ь е в. Извини, Настя, задержался. Вот получай все, как просила. (Кладет свертки на стол.)

Р е б р о в. Так это он?

Н а с т я. Он! (Не обращая внимания на Реброва.) Спасибо! Ваня, а где же твой шарф?

И г н а т ь е в. В диспетчерской, наверное, оставил. Как Федор Федотович?

Н а с т я. Уснул.

И г н а т ь е в. Ну, я побегу.

Н а с т я. Смотри не обморозься там.

И г н а т ь е в. Один поэт, Настенька, так сказал: «Нам в России морозы помогают любить».

Р е б р о в. Ты, поэт, Реброва знаешь?

И г н а т ь е в. Знаю.

Р е б р о в. Отступись, слышишь? Подобру, по-хорошему прошу.

И г н а т ь е в. Не за нами, а за ней право выбирать, с кем ей быть.

Р е б р о в. Так знай! Первачок-то у нее я!

Н а с т я. Врешь!

И г н а т ь е в. А ты кроме всего еще и подлец! (Берет его за грудки.) Уходи! (Отбрасывает Реброва.)

Р е б р о в. Хорошо! Запомним! (Напялив шапку на лоб, уходит.)

Н а с т я. Ваня, очень тебя прошу, не связывайся с ним.

И г н а т ь е в. Не беспокойся, Настенька. Ну, я пойду.

Н а с т я. Зайдешь?

И г н а т ь е в. Зайду! (Уходит.)

Н а с т я. Эх, ну и парня же я себе цапнула. Эх, и спела бы я сейчас под семиструнную, да вот… (посмотрела на дверь комнаты, где лежит Большаков) нельзя.

Появляется  Н а т а ш а, в руках небольшой чемодан.

А я знала, что вы приедете.

Н а т а ш а. Дежурите?

Н а с т я. Так. А вы раздевайтесь, Наталья Ивановна, проходите, чайник на плите.

Н а т а ш а. Где Федор? Как он себя чувствует?

Н а с т я. Федор Федотович? Здесь, у себя в комнате.

Наталья Ивановна делает шаг к двери, но Настя преграждает ей путь.

Нельзя к нему! И врачи и Степан Сократович наказывали, чтобы я никого к нему не пускала.

Н а т а ш а. И меня?

Н а с т я (обрела храбрость). И вас!

Н а т а ш а. Гм… Мне это положительно нравится.

Н а с т я. А вы не сердитесь.

Н а т а ш а. И кто же вы будете Федору Федотовичу?

Н а с т я. Наталья Ивановна, вы не имеете права так со мной говорить. Я… я… Одно вам скажу — вы жестокая! Да что вы сто́ите вместе с вашей ученостью, если вы Федора Федотовича ко мне приревновали? Вы же тогда в сто раз хуже меня. Бросить мужа, поверить сплетне… Да имеете ли вы право предъявлять тут свои права?

Н а т а ш а. Я? Приревновала? Когда же это было, я что-то не помню!

Н а с т я (обрывает). Было! Да какая вы жена, когда вы без сердца.

Н а т а ш а (улыбаясь). Ну, пустите же меня к моему мужу.

Появляется  Б о л ь ш а к о в, на голове повязка, он с трудом превозмогает боль и слабость.

Б о л ь ш а к о в. Наташа?

Н а т а ш а. Федя, родной, что с тобой?

Б о л ь ш а к о в. Ничего, ничего. (Обнимает жену.) Осколок проклятый взбунтовался. Но как ты узнала?

Н а т а ш а. А разве не ты мне телеграммы посылал?

Б о л ь ш а к о в (непонимающе). Телеграммы? У тебя же защита диссертации… Разве я мог тебя беспокоить?

Н а т а ш а. Вот они!

Б о л ь ш а к о в (берет телеграммы). Да, но я телеграмм тебе не посылал. Да если бы я и хотел — я не мог. (Смотрит на Настю.) Ты?

Н а с т я (гордо). Я!

Б о л ь ш а к о в. Зачем ты это делала?

Н а с т я (вызывающе). Хотела, чтобы вы счастливы были.

Б о л ь ш а к о в (тепло, по-отечески гладит ее по голове). Какая же ты добрая, Настенька.

Н а т а ш а. Так это вы?..

За окном гулкий взрыв.

Что это?

Б о л ь ш а к о в. Это наш старик сражается.

Н а т а ш а. Какой старик?

Б о л ь ш а к о в. Толстопятов. Перемычку от напора льда защищает с помощью авиации. Лед молотит.

Н а с т я. Который день грохочет.

Входит  П р о к о ф ь е в, он усталый, мокрый, сапоги в глине.

П р о к о ф ь е в. Встал?.. А мне толкуют, будто ты, так сказать, к койке прикован. Неправда, выходит?

Б о л ь ш а к о в. Выходит, так. (Улыбается, потом вдруг серьезно.) Обо мне много разных слухов ходит на стройке. Да ведь от них не стал я лучше. И хуже, думаю, не сделался. Может быть, я неправ?

П р о к о ф ь е в (уклончиво). И про меня ходили слухи… Только вам лежать предписали, а вы?.. Это не метод!.. А где врач? Что он смотрит? Он что? Опять, наверное, на прием ушел? Нечего сказать, хорош доктор.

Б о л ь ш а к о в. Я к врачу претензий не имею.

П р о к о ф ь е в. Зато я имею. Это что? Режим? Вот метель утихнет — сам в больницу отправлю. Да-да! Разве это лечение? Кустарщина!

Б о л ь ш а к о в. Ради бога, не отправляйте. Уверяю, со мной теперь ничего не случится.

П р о к о ф ь е в. Как знать. И вы, пожалуйста, Федор Федотович, этим не шутите.

Б о л ь ш а к о в. Александр Андреевич, прошу познакомиться. Моя жена — Наталья Ивановна.

П р о к о ф ь е в. Прокофьев.

Н а т а ш а. Наталья Ивановна.

Б о л ь ш а к о в. А это — Настя.

П р о к о ф ь е в. Буланову-то я знаю.

Б о л ь ш а к о в (улыбаясь). Моя дочка.

П р о к о ф ь е в. Дочка?

Б о л ь ш а к о в. Да.

П р о к о ф ь е в. Буланова ваша родная дочь?

Б о л ь ш а к о в. Родная, не родная — это значения не имеет.

П р о к о ф ь е в. Это они и есть ваши исцелители?

Б о л ь ш а к о в. Угадали. А как на плотине?

П р о к о ф ь е в. Битва продолжается.

Б о л ь ш а к о в. Да… И без меня…

П р о к о ф ь е в. Выздоравливайте, Федор Федотович, и за дело. А за выручку спасибо! Минуты решали. Да, Подхватова я сегодня отстранил.

Б о л ь ш а к о в. А с Толстопятовым что?

П р о к о ф ь е в. Отзывают, но…

Появляется  Т о л с т о п я т о в.

А вот он и сам.

Т о л с т о п я т о в. Александр Андреевич, Федор Федотович, вода, вода!

П р о к о ф ь е в. Что вода?

Т о л с т о п я т о в. Вода начала спадать и притом весьма энергично.

П р о к о ф ь е в. Это точно, «академик»?

Т о л с т о п я т о в. Да, это точно.

Б о л ь ш а к о в. Теперь можно и в Москву уезжать, Степан Сократович?

Т о л с т о п я т о в. Нет уж, теперь-то я никуда не поеду. Воевать так воевать до победного конца.

П р о к о ф ь е в. Что ж, отличное решение. Федор Федотович, я думаю, нам можно только приветствовать такое решение?

Б о л ь ш а к о в. Вполне одобряю!

Появляются  И г н а т ь е в, З о н д а е в, М а р к и н, П р а с к о в ь я.

И г н а т ь е в. Федор Федотович, как, вы уже на ногах?

Б о л ь ш а к о в. Как видите!

И г н а т ь е в (рапортует). Товарищ секретарь парткома, коммунисты третьего участка ваше партийное задание выполнили!

Б о л ь ш а к о в. Знаю, знаю, товарищи.

П р а с к о в ь я. А мы-то думали, вы действительно тут больной.

Б о л ь ш а к о в. Нет, друзья мои, рановато еще, рановато меня со счетов списывать. Я еще повоюю.

З о н д а е в. Твой доктор, товарищ Большаков, не тот, что тебе уколы колет, а сам ты. Силен, понимаешь, тот, кто жизнь любит.

П р о к о ф ь е в. Верно, Зондаев.

Слышна песня, она нарастает:

…И останутся как в сказке,

Как манящие огни,

Штурмовые Ночи Спасска,

Волочаевские дни…

Т о л с т о п я т о в (прислушивается). Да!.. И наши штурмовые дни тоже вряд ли когда забудутся. Может быть, и о нас со временем кто-нибудь песню сложит.

Б о л ь ш а к о в. Степан Сократович, я не знал, что вы такой романтик.

Т о л с т о п я т о в. Все знать даже секретарям парткома не обязательно.

П р о к о ф ь е в. Такая уж у нас профессия. Мы ведь все сплошь романтики. Мы ведь вроде магов, из воды огонь добываем. И делаем это как будто не так уж плохо.

Б о л ь ш а к о в. Но, добывая свет людям, нам одного не следует забывать — маленьких магов, тех самых, которые сегодня заставляют воду светиться, излучать и тепло и свет. (Подхватывает песню, звучащую за окном.)

Разгромили атаманов,

Разогнали воевод

И на Тихом океане

Свой закончили поход…

М а р к и н. Эх, мать честная, орла от синицы не смог отличить.

Т о л с т о п я т о в. Да!.. Сложат, и обязательно сложат песню.

Свет гаснет. Музыка. На занавесе надпись: «Через три года». Начинается утренний рассвет. Видна величественная панорама ГЭС, высоковольтная линия. На переднем плане — гидростроители: Б о л ь ш а к о в, П р о к о ф ь е в, Т о л с т о п я т о в, Н а с т я, М а р к и н, З о н д а е в, И г н а т ь е в, П р а с к о в ь я.

В ДВУХ ШАГАХ ОТ ЭКВАТОРА

Пьеса в трех действиях, девяти картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Н г у е н  Т х и  Х и е н.

Д о  Т х и  Т х а н ь — ее мать, 58 лет.

Л ы у  К у о к  О а н ь — ее отец, 63 лет.

Б у й  Т х и  Ч а — официантка.

Ч а н  И е н  Л и — школьная подруга Хиен, 26 лет.

Н г у е н  В а н  Ф а н — капитан, начальник лагеря «пленных» летчиков.

Ф р э н к  Д и н г т о н — лейтенант, летчик.

Э л л е н — его жена.

Д ж е й н — его мать.

Б р е т т — его сестра.

Д е н н и с  Х а р т л и — майор, врач.

Э в е р т  Л а м б е т — лейтенант, летчик.

Д ж е й м с  С т е ф ф а н с — лейтенант, летчик.

Г а р р и  Х е й ф л и н — полковник.

Ч а н  Д а о — капитан.

П е р в ы й  в ь е т н а м е ц.

В т о р о й  в ь е т н а м е ц.

К а т р и н.

М а й к л.

Ч т е ц.

Ж у р н а л и с т ы.

Пантомимы:

Плач матерей Вьетнама.

Ополченцы.

Штыки, всюду штыки.

Время действия — наши дни. Вьетнам.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ПАНТОМИМА ПЕРВАЯ

ПЛАЧ МАТЕРЕЙ ВЬЕТНАМА

Ночь на исходе. Тишина. Близится рассвет. На сцене группа  ж е н щ и н, они расположились в шахматном порядке. Здесь же и  Х и е н  в праздничном костюме. Женщины, воздев руки к небу, стоят неподвижно, точно каменные изваяния. Но вот забрезжил рассвет, появились первые косые лучи солнца, и «статуи» ожили. Легки и красивы их движения. Женщины как бы плетут рыбацкие сети. Слышится мелодия вьетнамской народной песни.

Ч т е ц.

Мы плетем сети тэ —

Это те,

Что из слабого шелка, для маленькой рыбы.

Мы плетем сети зя —

И так зла

Прочность белого нежного рами,

Что огромные рыбы не могут ее побороть.

Сети зя углубляются в море не зря:

Рыбы тху, рыбы нук не отведать нельзя!

Ну, а краб, что украшен зеленым значком

На железной груди и суровым зрачком?..

В рыбу тя влюблены и уста, и глаза,

Всем известны ее аромат и краса.

Сети — знак ожиданья, добра и еды.

О, как пахнут они глубиною воды!

Парни, идите к морю с сетями зя.

Парни, идите к морю с сетями тэ.

Идите к морю с теми и другими сетями,

В которые мы вплетаем

Прохладный лунный свет

И горький запах пороха[1].

Утро было где-то рядом. На наших глазах голубое море слилось с голубым небом, черные скалы в море покрылись вдруг позолотой, а тихие морские волны внезапно заискрились тысячами огоньков. И даже ветки пальмы, выглядывающие откуда-то слева, вдруг выбросили вперед, как бы навстречу утру, свои огненные стрелы. Появляется  д е в у ш к а. Под мелодию песни она начинает танцевать. Она кланяется небу, земле, солнцу, в ее пластических движениях радость, стремление к свободе, и кажется, нет счастливее ее на всем белом свете. Но вот раздается взрыв, и вокруг становится темно. Снова взрыв, огненная вспышка — и все пришло в движение. Женщины в страхе начинают метаться в поисках спасения, защиты. Они с мольбой поднимают руки к небу. Но вскоре все стихает, и снова чуть брезжит рассвет, и снова мы видим застывшие каменные изваяния. Появляется  а м е р и к а н с к и й  с о л д а т, огромного роста детина. Следом за ним ведут семерых  в ь е т н а м ц е в, связанных одной веревкой. Мужчины обнажены до пояса. Женщины в изодранных белых блузках и широких черных шароварах. Они выбились из сил, но конвоиры неумолимы, они подталкивают свои жертвы прикладами. И вьетнамцы идут, идут…

Ч т е ц.

О Вьетнам! Опять черной ночью цепи гремят!

А в цепях — братья и сестры твои.

Их гонит на муки, на смерть чужой солдат.

Они идут, идут, как рабы, но не рабы!

Это идут бойцы твои, герои твои, Вьетнам, —

Люди гор, люди рек, полей, голубых долин.

Это идут те, волю которых ничем не сломить.

Это шагаешь ты, Вьетнам, — твой народ-исполин!

Люди, взгляните, как гордо смотрят они

На мир, на звезды, на плеск морской волны.

Нет, ошибаешься, враг! Их часы, их дни не сочтены!

Это идут люди особой судьбы, особой страны,

Это идет сам  В ь е т н а м!..

Женщины, что плели сети, встают. Они с укором и ненавистью смотрят на оккупантов.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Вечер. Небольшая комната в одноэтажном домике на окраине Сайгона. Два окна. На окнах бамбуковые шторы. Посередине комнаты стол, возле него две табуретки. У стены большая деревянная кровать. Рядом пирамида шляп конической формы, приготовленных для продажи на базаре. На столе, на банке из-под консервов стоит свеча. Ее свет ровно освещает всю комнату. На кровати, покрытой циновкой, сидит старик — Л ы у  К у о к  О а н ь. Он плетет шляпу из пальмовых листьев и тихо напевает[2].

Л ы у  К у о к  О а н ь.

Дети мои, я стал дряхлым стариком,

Я плохо вижу небо,

Я плохо вижу землю,

А звезды — совсем не вижу.

Дети мои, где вы и что с вами?

Мне горько вам признаться,

Но что поделаешь, если я

Перестал различать запах цветов.

Дети мои, я был молодым когда-то.

Любил я рис растить,

Любил ходить на охоту,

Любил я рыбешек ловить.

Дети мои, ко мне подкралась старость.

И я об одном сожалею —

Что мало дней мне осталось,

Что до светлых дней не дожить…

Входит  Д о  Т х и  Т х а н ь  с корзинами и коромыслом.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Легко живется тебе, Оань. Я из дому — он за песню!

Л ы у  К у о к  О а н ь. Ничего ты, Тхань, не понимаешь.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Знаю я вас, мужчин!

Л ы у  К у о к  О а н ь. А, не цепляйся ты, Тхань, к словам. Долго, однако, ты нынче мои шляпы продавала.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Кому нужны твои шляпы? Если бы не один хороший господин, я и теперь сидела бы с твоими шляпами на базаре.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Сестриц, однако, навестила?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Навестила, неблагодарный. Я у них целую неделю не была.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Так бы и сказала, а то — шляпы плету не те!.. (Пауза.) Ну, а что нового там, на базаре, слышала?

Д о  Т х и  Т х а н ь (ворчит). Нового, нового… Что там может быть нового? В порт опять пришел пароход с американскими солдатами. А ночью, говорят, под конвоем провели в тюрьму семерых партизан. Чем песни распевать, пошел бы лучше Хиен встретил.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Она так рано не возвращается.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Невелика беда, мог бы и подождать возле бара.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Придет, куда она денется.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Опять он свое. Ну и упрямый же ты у меня! Упрямее буйвола! Ты что, не знаешь, что творится в городе? В Сайгоне теперь не то что ночью, днем стало страшно ходить. Вчера, говорят, солдаты драку учинили в самом центре города. Одному господину голову пробили.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Не солдаты, а бандиты!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Я про то и говорю. Ты вот распеваешь песенки, а сам того не знаешь, что со мной теперь все женщины на нашей улице перестали здороваться. А все после того, как Хиен пошла работать в бар, обслуживать господ летчиков да офицеров разных.

Л ы у  К у о к  О а н ь (мрачно). Невелика беда, Тхань. Их это меньше всего касается. (Вдруг вспылив.) Может быть, эти женщины мою семью к себе на иждивение возьмут? Может, по их разумению, я должен теперь с сумой по́ миру отправиться? Меня нечего укорять! Хиен честным трудом зарабатывает кусок хлеба.

Долгая пауза.

К тому же не я ее в бар устроил.

Д о  Т х и  Т х а н ь. А кто, разреши тебя спросить, ее туда устроил?

Л ы у  К у о к  О а н ь. У нее без нас дружков хватает.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Не понимаю, и чего мы ее замуж не выдали? (Ласково.) Оань, а что, если нам ее к дядюшке в Тай-Нинь отправить, а?

Л ы у  К у о к  О а н ь. Так она нас и послушалась!

Д о  Т х и  Т х а н ь. А ты поговори с ней. Ты отец, тебя Хиен послушает.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Можешь не просить! Ни о чем я с ней говорить не буду и тебе не советую!

Д о  Т х и  Т х а н ь (плачет). Нет у тебя сердца, Оань. Она же твоя дочь!

Л ы у  К у о к  О а н ь (сердито). Ты что? Не знаешь ее характер?

Д о  Т х и  Т х а н ь. О всемогущий Будда! (Молится, причитая.) Чтобы ни тем, кто по нашей земле ходят, ни тем, кто их послал сюда, ни дня покоя не было!

Входит  Ч а н  И е н  Л и.

Ч а н  И е н  Л и. Я на огонек к вам, господин Оань, Добрый вечер, госпожа Тхань!

Л ы у  К у о к  О а н ь (недружелюбно). Добрый, добрый.

Д о  Т х и  Т х а н ь. С чего это, Ли, ты меня госпожой называешь?

Ч а н  И е н  Л и. А как же? У нас на машинах по городу разъезжают только господа богатые.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Чего ты мелешь? Кто разъезжает? На каких машинах?

Ч а н  И е н  Л и. А как же, ваша дочь Хиен! Ей сегодня многие завидуют!

Л ы у  К у о к  О а н ь. Никаких машин у нас нет, и ты это хорошо знаешь. За такие слова у лжецов в старину язык вырывали.

Ч а н  И е н  Л и. Ай-ай, зачем же так близко к сердцу принимать, если все это ложь?

Л ы у  К у о к  О а н ь. А затем, что глупости говоришь. Когда ты молчишь, тебя можно и за умную принять.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Хиен на работе, она не скоро придет, Ли.

Ч а н  И е н  Л и. Я ее видела. Она сказала, чтобы я теперь пришла.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Ну, если сказала, тогда подожди, придет.

Ч а н  И е н  Л и. У меня к ней дело важное. Я ей что-то должна сказать.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Ты вот, Ли, завидуешь, а чему — не знаешь… Хиен так устает на работе… Сама не рада, что пошла в этот бар…

Ч а н  И е н  Л и. Это не я завидую. Люди так говорят. Предложи мне такое доходное место, я ни минуты не стала бы раздумывать!

Шум подъехавшего автомобиля.

О, это Хиен!

Входит  Х и е н, следом за ней — лейтенант  Ф р э н к  Д и н г т о н.

Х и е н (весело, звонко). Заходите, заходите, господин лейтенант!

Ф р э н к. Добрый вечер!

Х и е н. Это мой отец, господин лейтенант.

Фрэнк кланяется.

А это моя мама.

Ф р э н к. Очень рад. Лейтенант Фрэнк Дингтон.

Х и е н. А это моя школьная подруга.

Ч а н  И е н  Л и (кокетливо). Чан Иен Ли.

Х и е н. Ну как вам нравится моя хижина, господин лейтенант?

Ф р э н к. У вас очень мило, Хиен! Я не был в других домах, но у вас мне определенно нравится.

Х и е н. Я очень рада, господин лейтенант, что вам у нас понравилось.

Ф р э н к. В вашем доме, мисс, есть своя специфика. Я бы сказал — свой, неповторимый восточный колорит!

Х и е н. Да, но у вас в Америке, наверное, все выглядит иначе?

Ф р э н к. Да, конечно! Америка, мисс, очень богатая страна! Но мне ваша страна положительно нравится. Когда кончится война, обязательно приеду сюда со своей женой и покажу ей Вьетнам.

Ч а н  И е н  Л и. А я, господин лейтенант, мечтаю об одном — побывать в Америке. Так мечтаю, что слов нет! Я много читала о вашей стране. Хиен, там такие небоскребы, люди живут в таких роскошных виллах, ездят в таких машинах, что просто прелесть! И так много всяких миллионеров, миллиардеров, королей.

Ф р э н к. Но, мисс!.. Если вы думаете, что в Соединенных Штатах живут одни миллионеры, вы ошибаетесь, мисс! В Америке тоже есть и рабочие, и бедные, и даже безработные. Мой отец, например, всю жизнь был рабочим. Его капитал — это его рабочие руки, мисс!

Х и е н (указывая на стул). Прошу, господин лейтенант!

Ф р э н к. Благодарю, Хиен. Но я должен ехать.

Х и е н. Так вдруг?

Ф р э н к. Меня лейтенант Эверт ждет.

Х и е н. Да-да, я совсем забыла.

Ф р э н к. Я весьма вам признателен, Хиен! Сегодня я, кажется, увидел Вьетнам!

Х и е н. Что вы, господин лейтенант, разве может весь Вьетнам вместиться в одну хижину?

Ф р э н к. Может, Хиен, может! (Отцу Хиен.) Прошу прощения, сэр, за беспокойство!

Л ы у  К у о к  О а н ь. Доброму гостю мы всегда рады.

Ф р э н к. До завтра, Хиен!

Ч а н  И е н  Л и. Счастливого пути, господин лейтенант!

Ф р э н к. Благодарю, мисс! (Уходит.)

Пауза. Все смотрят друг на друга, и никто не решается первым заговорить.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Хиен, ты зачем его сюда приволокла?

Х и е н (растерявшись). А я не приглашала его. Он сам вызвался подвезти меня до дома.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Хиен, чтобы этого больше не было, ясно?

Ч а н  И е н  Л и. Гм… А что тут особенного? Человек предложил свои услуги, почему же не воспользоваться?

Л ы у  К у о к  О а н ь. Моя дочь, Ли, в услугах не нуждается.

Х и е н. Хорошо, отец, я тебя поняла…

Д о  Т х и  Т х а н ь (желая изменить тему). Оань, может быть, мы поужинаем?

Л ы у  К у о к  О а н ь (резко). Пора! И давно!

До Тхи Тхань уходит в соседнюю комнату.

Ч а н  И е н  Л и. Я к тебе на минутку забежала, Хиен.

Х и е н. Я очень рада, Ли.

Лыу Куок Оань тоже уходит.

Ч а н  И е н  Л и (убедившись, что они остались вдвоем, доверительно). Хиен, ты, конечно, знаешь, как я тебя люблю? Так вот, на днях я встретила в поезде одного человека. Мы разговорились… Он мне сказал, что в наше время никому из мужчин нельзя верить… Я, конечно, не согласилась и привела в пример твоего Фана. И что бы ты думала? Оказалось, он его знает.

Х и е н. Как интересно! Кто бы это мог быть?

Ч а н  И е н  Л и. И знаешь, что он сказал про твоего Фана?

Х и е н. Говори, говори! Я слушаю, Ли!

Ч а н  И е н  Л и. Он сказал, что твой Фан женился там, на Севере.

Х и е н. Фан женился?

Ч а н  И е н  Л и. Ну да! Еще он сказал, что у Фана родился ребенок, а в прошлом году он окончил в Ханое институт и стал теперь важным господином!

Х и е н. Ли, этот человек что-то перепутал. Не мог Фан жениться. Он дал слово мне.

Ч а н  И е н  Л и. Да, но он же мужчина.

Х и е н. Ли, ты хорошо знаешь этого человека?

Ч а н  И е н  Л и. Так, немножко. А что?

Х и е н. Ли, ты не могла бы меня с ним познакомить?

Ч а н  И е н  Л и. С удовольствием! Но он вчера уехал в Дананг и будет в Сайгоне не скоро.

Х и е н (грустно). Очень жаль!

Ч а н  И е н  Л и. Хиен, о, как я тебя понимаю! Вот и верь после всего этого мужчинам!

Х и е н. Он не виноват, Ли.

Ч а н  И е н  Л и. А кто?

Долгая пауза.

Х и е н. Война, Ли! Не век же ему быть холостяком.

Ч а н  И е н  Л и. Как? И ты после всего того, что он сделал, его оправдываешь?

Х и е н. Никого и ничего я не оправдываю. Я просто за время войны научилась трезво смотреть на события и факты.

Ч а н  И е н  Л и. Это, конечно, хорошо. Я надеюсь, ты на меня не в обиде?

Х и е н. За что?

Ч а н  И е н  Л и. Клянусь матерью, я ни одного слова от себя не прибавила. Я сказала только то, что слышала. Я не была бы подругой, если б скрыла от тебя.

Х и е н (после раздумья). Да-да, ты здесь ни при чем.

Ч а н  И е н  Л и. Ой, я, кажется, заболталась! Бегу, бегу!

Х и е н. Ли, может быть, ты поужинаешь вместе с нами?

Ч а н  И е н  Л и. Спасибо, Хиен! Но меня дома ждут.

Прощаются.

(Доходит до двери, останавливается.) Хиен, а этот лейтенант Дингтон, по-моему, симпатичный!

Х и е н (с горькой усмешкой). И даже очень, Ли!

Чан Иен Ли уходит.

А если все, что сказала Ли, правда, тогда как?.. Нет-нет, это неправда! Фан написал бы мне!

Долгая пауза.

…Если бы любовь мне подсказала,

Строгая, прекрасная любовь!..

Я, наверное, очень глупая. Ну и пусть! Нельзя жить и не верить! Да!.. Семнадцатая параллель!..

Появляется  Д о  Т х и  Т х а н ь.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Хиен, ужинать! Хиен, ты плачешь? Ты что? На отца обиделась? Он же тебе сказал от чистого сердца. Нечего им у нас появляться. Время-то сама знаешь какое смутное! Да что с тобой?

Х и е н (вытирая слезы). Ничего-ничего, сейчас пройдет.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Хиен, случилось что-нибудь?

Х и е н. Пойдем, мама, ужинать.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Я мать! Ты можешь мне сказать все.

Х и е н. Мама, скажи, ты бы поверила, если б тебе сказали, что Фан женился?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Фан женился? Да кто тебе сказал такую чепуху? Ли?

Долгая пауза.

Х и е н. Да!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Тебе такое сказала Ли? Дочка ты моя! Нашла тоже кому верить!

Х и е н. Мама! Моя старенькая мама!

С улицы доносится крик птицы.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Что это?

Х и е н (прислушивается). Мама, это же филин. Они ночью не спят, вот и кричат.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Ой, Хиен!.. Ты говоришь неправду.

Х и е н. Когда я жила у дядюшки в деревне, они тоже так кричали.

Д о  Т х и  Т х а н ь. О, всемогущий Будда!..

С улицы снова доносится крик птицы.

И ты говоришь, что это птица?

Х и е н. Да, мама. Я сейчас проверю. (Убегает.)

Д о  Т х и  Т х а н ь. Хиен, куда же ты? Убежала. Нет-нет, не к добру эти птицы по ночам кричат возле нашего дома, не к добру. Пойду Оаню скажу. (Уходит.)

Входит  Х и е н.

Х и е н (вскрывает пакет). Политическая программа Национального фронта освобождения… (Читает.)

В дверях появляется  Л ы у  К у о к  О а н ь.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Чайник на плите, Хиен.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Ночь в Нью-Йорке. В спальне на подоконнике в одной сорочке стоит  Э л л е н. Горят огни реклам. На фоне небоскребов видна статуя Свободы. Издалека доносится музыка — вьетнамская народная мелодия.

Э л л е н (тихо, почти шепотом). Фрэнк, тебе плохо? Ты ранен?.. Почему, ну почему ты молчишь?.. Письма идут так долго!.. Я теперь верю, в жизни нет ничего страшнее, чем неизвестность!.. Фрэнк, ты слышишь меня!..

В темном углу комнаты появляется  Ф р э н к.

Кто это? Фрэнк, это ты? Фрэнк, что же ты молчишь? Ты не узнал меня, да? Я, кажется, опять начинаю разговаривать с человеком, который находится от меня за десять тысяч миль. О, как бы я хотела, чтобы Фрэнк оказался сейчас рядом! Мне так много надо ему сказать!..

Ф р э н к. Я слушаю тебя, Эллен.

Э л л е н (подходит к нему, ощупывает). Живой? Ну конечно, живой!

Ф р э н к. А ты что, решила, что я уже похоронен в джунглях Вьетнама?

Э л л е н. Я так не думала, но ведь война…

Ф р э н к. Она страшна для тех, кто от нее далеко. Для меня она стала работой, такой же будничной, как если бы я сегодня летал на пассажирском лайнере по маршруту Нью-Йорк — Париж или Нью-Йорк — Токио…

Э л л е н. Война стала работой?

Ф р э н к. Да-да, с той лишь разницей, что на войне чуть побольше опасности, риска.

Э л л е н. Нет, ты только подумай, что ты сказал. Война стала работой?

Ф р э н к. Я сказал правду, Эллен.

Э л л е н. Бомбить города, жечь чужие дома, убивать людей — и все это ты называешь работой?

Ф р э н к. Эллен, что я слышу? Ты, кажется, меня укоряешь? Что ж, ты не одинока! Да, я бомблю города, да, я убиваю, но почему? Может быть, ты тоже считаешь, что я должен подставить под огонь вьетконговцев свою башку? О нет! Этого от меня никто не дождется!

Э л л е н. Я так не думаю, Фрэнк! Но почему, почему именно ты должен там сражаться?

Ф р э н к. А кто?

Э л л е н. Не знаю.

Ф р э н к. Я выполняю свой долг, Эллен.

Э л л е н. Какой долг, перед кем? Нет, Фрэнк, ты не любишь меня!

Ф р э н к. Но ты же знаешь, Эллен!..

Э л л е н. Тогда сделай так, чтобы ты вернулся домой.

Ф р э н к. Это невозможно, Эллен!

Э л л е н. Я не хочу, я не могу, чтобы ты был от меня далеко. Мы молоды, Фрэнк, дорогой Фрэнк. Я хочу всего лишь немножечко счастья.

Ф р э н к. Эллен, мы еще будем счастливы!

Э л л е н. Да, но тебя же могут убить там?

Ф р э н к. На войне не всех убивают.

Э л л е н. Фрэнк, но твое участие в войне противоречит твоим же принципам. Ты же сам еще совсем недавно говорил, что вьетнамская война — порождение безумия!

Ф р э н к. Эллен, ты опять за свое? Подумай, что ты говоришь?

Э л л е н. Мы будем жить, как все. Мне ничего не надо. У тебя есть профессия, которую ты любишь. Что-то я заработаю. Этого нам вполне достаточно. Фрэнк, помнишь, ты говорил: «Будущее Америки зависит от того, каких граждан воспитает наша школа». Твоя мечта была и моей мечтой! И я верила в тебя. Мне хотелось помогать тебе. Да и что может быть выше, чем воспитание юных граждан Америки, достойных продолжателей наших великих предшественников — Тома Пейна, Уолта Уитмена, Томаса Джефферсона.

Ф р э н к. Да, но после колледжа я поступил на службу в военно-воздушные силы Соединенных Штатов, окончил школу, стал летчиком!

Э л л е н. В этом, наверное, я больше всего виновата.

Ф р э н к. Эллен, ты здесь ни при чем!

Э л л е н. Нет-нет, Фрэнк. Я должна была тебя отговорить. Я обязана была это сделать.

Ф р э н к. Бесполезно, Эллен! Лично я считаю для себя честью служить под американским флагом!

Э л л е н. Фрэнк, я не узнаю тебя. Нет-нет, ты не подумай, что я осуждаю. Я просто одного не могу понять: как случилось, что ты легко и быстро отказался от всего того, что тебе было так дорого, к чему ты так упорно стремился все эти годы?

Ф р э н к. Ты ошибаешься, Эллен! Я ни от чего не отказался! Как только кончится война, я на другой же день возвращусь к своим ученикам. Я убежден: чтобы проповедовать великие истины, учитель должен на это иметь моральное право. Я это право приобрету там, на войне, защищая свободу. Я — офицер! Этим все сказано!

Э л л е н. Ну хорошо, хорошо! Ты только не сердись. Я жена, и я обязана была тебе это сказать. Мы, можно сказать, еще и не жили вместе. Ты ведь не знаешь, а я каждый раз, когда от тебя письма, боюсь до них дотрагиваться. В наших газетах теперь все больше появляется сообщений о погибших во Вьетнаме.

Фрэнк удаляется в темноту.

Фрэнк! Где он? Ушел?.. О боже! Когда это кончится? Да!.. Уже третий месяц пошел, как он во Вьетнаме! Как медленно движется время!..

Слышится музыка.

Что я слышу? Музыка!.. Где это?.. Удивительно знакомая мелодия! Ну да, это же Бетховен! Я ее слышала на вечеринке у Барбары. На той самой вечеринке, где я познакомилась с Фрэнком. Он играл по просьбе Барбары для нее, а сам смотрел на меня. И я тоже смотрела. В тот вечер мне больше всего запомнились его руки: длинные, гибкие пальцы и такие быстрые-быстрые… А после вечеринки мы шли с ним вдвоем, взявшись за руки, по нашим улочкам и распевали модные песенки. Мне было так хорошо! Мне казалось, что так будет всегда… А потом?.. Потом Вьетнам!.. Джунгли!.. И Фрэнк там, в джунглях… Нет-нет, я должна была что-то придумать!

Ф р э н к (встает из-за пианино). Эллен, я уже тебе сказал — так надо было! И потом прошу, пожалуйста, ничего не придумывай!

Э л л е н. Я буду молиться, Фрэнк.

Ф р э н к. Успокойся, дорогая! Поверь, ничего страшного со мной не случится. (Обнимает Эллен.) Хорошо!.. Это то, чего мне так не хватает, Эллен. Ты должна беречь себя! Ты слышишь меня, мой приказ?.. Что с тобой? Ты же замерзла. Спать, Эллен, спать! До утра еще далеко! (Провожает Эллен к постели.)

Э л л е н. Хорошо, хорошо, а ты?

Ф р э н к. Мне пора возвращаться. Я должен идти, Эллен, у меня завтра трудный день.

Э л л е н. Опять?.. Понимаю!..

Ф р э н к. Спать, Эллен, спать!

Э л л е н. Но ты еще придешь?

Ф р э н к. Приду, Эллен, обязательно приду!

Э л л е н. Постой, Фрэнк. (Достает платок.) Возьми!

Ф р э н к. Платок? Зачем?

Э л л е н. На войне всякое может случиться. Я все здесь написала. И, пожалуйста, не отказывайся.

Ф р э н к (разворачивает платок, читает). «Глубокоуважаемый хозяин! Я, гражданин Соединенных Штатов Америки, попал в беду. Мне не повезло. Я прошу сохранить мне жизнь, еще я прошу накормить, спрятать и помочь мне перебраться к своим. Правительство Соединенных Штатов вас не забудет». Что ж, отлично составлено. Но я, Эллен, сдаваться в плен не собираюсь.

Э л л е н. Фрэнк, ради меня!

Ф р э н к. Понимаю, Эллен!

Э л л е н (прижавшись к нему). Милый Фрэнк! Ты, конечно, прав. Мы еще будем счастливы!

Ф р э н к. Спать, Эллен! Спать!

Эллен ложится в постель. Фрэнк бережно укрывает ее одеялом и тут же исчезает. Проходит секунда, вторая, третья, после чего Эллен вскакивает с постели, включает свет, достает из-под подушки платок, бежит к двери и отчаянно барабанит.

Э л л е н. Мама! Мама!.. О святая дева Мария!..

Голос Джейн из-за стены: «Что случилось, Эллен?»

Мама, я очень прошу зайти ко мне, и как можно скорее!

Голос Джейн: «Хорошо, хорошо, Эллен».

Что это? Неужели все это мне померещилось?

Появляется  Д ж е й н. На ее худенькие плечи накинут халат. Она никак не может очнуться ото сна.

Д ж е й н (тревожно). Что случилось, Эллен?

Э л л е н. Мама, я разговаривала с Фрэнком.

Д ж е й н. Опять? О святая дева Мария!

Э л л е н. Он был вот здесь! (Указывает.)

Д ж е й н (растерявшись). Ну что ты говоришь?

Э л л е н. Мама, он в самом деле был здесь! Я даже могу пересказать все, что он говорил.

Д ж е й н. Эллен, ты сегодня же должна показаться врачу. Уверяю, это все нервы, милая девочка.

Э л л е н. Не понимаю, ничего не понимаю…

Д ж е й н. И вообще ты должна подумать о себе. Нельзя все время сидеть в четырех стенах со своими мыслями и своей тоской. Если бы Фрэнк знал, как ты себя тут ведешь, он бы тебя не похвалил.

Э л л е н. Мама, с ним определенно что-то случилось! Я знаю, я чувствую это!

Д ж е й н. Эллен, ты должна поберечь себя для Фрэнка.

Э л л е н. Мама, Фрэнк родился в феврале. А рожденных в феврале, по-моему, подстерегают в этом месяце опасности!

Д ж е й н. До февраля, Эллен, еще далеко. Эллен, ради бога, не сиди больше дома. У Фрэнка здесь осталось много хороших друзей. Ты могла бы с кем-нибудь из них, например, с Максом Эстеном, пойти в кино или в клуб.

Э л л е н. Зачем? Виски можно выпить и дома.

Д ж е й н. Я не настаиваю, Эллен. (Теряя выдержку.) О боже! Ни одна ночь у нас в доме не проходит спокойно!

Входит Б р е т т, сестра Фрэнка. Это тощая, поджарая брюнетка с ультрамодной прической, ярко накрашенными губами и тоже в халате. Бретт тридцать два года, но сейчас, без косметики, ей вполне можно дать все сорок пять. Голос хрипловатый, жесткий, какой обычно бывает у курящих женщин.

Б р е т т. Что у вас тут происходит?

Д ж е й н (робко). Эллен сон приснился.

Э л л е н. Да не сон это, совсем не сон. Бретт, я только что разговаривала с Фрэнком. Он был у меня. Мы долго говорили. Он стоял вот тут…

Б р е т т. Джейн, дай ей градусник!

Э л л е н. Вы мне не верите? Нет? Так вот: я здорова!

Б р е т т. Ее сегодня же надо показать врачу. Когда пьяница говорит, что он совершенно трезв, считай — его трюм заполнен до отказа.

Д ж е й н. Эллен можно понять, Бретт. Ей очень трудно. Конечно, самое лучшее было бы, если б она смогла найти какое-нибудь занятие по душе. Жить, как она живет: дом — работа, работа — дом, — немыслимо! Так ведь действительно можно дойти до сумасшествия!

Б р е т т. Джейн, ты гений! Только кому ты это говоришь? Разве она, с ее рыбьей кровью, способна увлечься? В ней же нет ничего современного! Ее строгие правила — девятнадцатый век! Что ж, у каждого свой вкус. Моему братцу пришлась по душе куколка, домашняя птичка. Я в свое время его предупреждала, но он не послушал. Дело его! Но я категорически протестую, Эллен, против подобных ночных сцен! Мне в восемь утра идти на службу. Быть секретарем у Симона Ральфа не такое простое дело! Совесть надо иметь, Эллен!

Э л л е н. Я вас не просила, Бретт…

Б р е т т (перебивает). Как вам нравится? Она меня не просила. А кто, скажи, барабанил в дверь? Кто кричал на весь дом?

Д ж е й н. Не надо ссориться, Бретт. Эллен — жена твоего брата, ее надо уважать…

Б р е т т. Спасибо, мама, за открытие!

Э л л е н (думая о своем). Нет-нет!.. С ним определенно что-то случилось!

Д ж е й н. Успокойся, Эллен. Успокойся, моя девочка! Фрэнк хорошо знает свое дело. Его охраняют наши молитвы. Бог даст, этот ужас кончится, и мы встретим его живым и невредимым. Когда он уходил, я просила его беречь себя. И это была моя единственная просьба.

Э л л е н. Да, но почему же тогда от него никаких известий?

Б р е т т. А вчерашнее письмо ты не считаешь? Ты что, еще не читала?

Э л л е н. А разве вчера от него было письмо?

Б р е т т. А это что? (Берет с туалетного столика письмо и передает Эллен.) Впрочем, можешь не читать, ничего особенного: летает, бомбит. Жив твой Фрэнк!

Д ж е й н. Бретт, ну что ты говоришь!

Э л л е н. Успокойся, мама! Я не слышала, что сказала Бретт.

Б р е т т. Эллен, ты делаешь успехи!

Д ж е й н. Бретт, замолчи!

Б р е т т. Хорошо, хорошо. Я мешать не буду. (Уходит.)

Э л л е н (читает). «Сайгон, восемнадцатого сентября». Как долго шло письмо… (Читает.) «Дорогая Эллен! Как видишь, я опять нарушил слово, опять причинил тебе боль. Я просто в отчаянии от того, что так долго не писал. За это время меня можно было похоронить, и не раз. Но, как видишь, я еще живой! Так что ты не торопись меня хоронить. Я не писал, но не было такого дня, дорогая, чтобы я не вспоминал тебя. Мне все дни не хватает тебя».

Джейн идет к выходу.

Мама, куда же ты? У меня нет от тебя секретов!

Д ж е й н. Ничего-ничего, я потом, ты мне расскажешь. (Уходит.)

Э л л е н (читает). «Я не писал, но в этом не моя вина…»

Г о л о с  Ф р э н к а. Я теперь прикован к аэродрому. Мы бомбим и днем и ночью. У меня нет слов, чтобы описать весь этот кошмар. Мне порой кажется, что вьетконговцы простреливают каждый метр неба. Все горит, просто ад!..

Э л л е н. Мой милый Фрэнк! Ну чем, ну чем я могу помочь тебе?

Г о л о с  Ф р э н к а. Знаешь, о чем я больше всего мечтаю? О том дне, когда я смогу отоспаться. Я вот уже месяц сплю, не снимая верхней одежды. Но разве это сон? Так что, как видишь, туго теперь приходится твоему Фрэнку…

Э л л е н (читает). «Из тех летчиков, что вместе со мной вылетали в Сайгон, остались единицы, их просто можно сосчитать по пальцам. Все было бы еще терпимо, если б не ракеты. Конечно, самое лучшее — это не встречаться с ними. Но как это сделать?..»

Г о л о с  Ф р э н к а. Вчера наша эскадрилья бомбила Хайфон. Два экипажа не возвратились. А днем раньше не возвратился один экипаж после бомбежки Ханоя… Мы живем надеждой на замену, но когда это произойдет — не знаем. Во всяком случае, не раньше июня…

Э л л е н. Да, но до июня еще далеко!..

Г о л о с  Ф р э н к а. Поверь, я страшно устал! Хочу домой, к тебе, моя радость. Только теперь я понял, сколько я теряю оттого, что я не с тобой. Об этом знает один бог!

Э л л е н (читает). «Перед каждым вылетом я молю об одном — чтобы меня не зацепило в воздухе. И нахожу, что это помогает…»

Г о л о с  Ф р э н к а. Мне порой кажется, что я родился под счастливой звездой. Но как долго моя звезда будет хранить меня — не знаю. Ведь звезды тоже, к сожалению, не вечны, звезды тоже гаснут!..

Э л л е н. Нет-нет, Фрэнк, твоя звезда всегда будет с тобой!

Слышен вой сирены.

Г о л о с  Ф р э н к а. Кажется, воет сирена? Ну да, два часа ночи, пора! У нас все по расписанию, Эллен. А как же без тревоги? Это же война! Прости, дорогая! Мне, кажется, надо бежать в убежище! А то, чего доброго, может плохо кончиться.

Вой сирены усиливается.

Э л л е н. Какой зловещий вой у этой сирены…

Г о л о с  Ф р э н к а. Так помолимся же вместе, Эллен, чтобы война хотя бы на один день, на один час кончилась раньше. Час — это очень много! Я бегу! Будь счастлива, моя радость. Как только представится возможность, я тут же приеду. Я не задержусь ни на минуту. Береги себя, маму!..

Вой сирены смолкает. Тишина.

Э л л е н (после долгой паузы). «Береги себя, маму!..» (Складывает письмо.)

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Просцениум. Едва закрылся занавес, как врываются звуки джаза. Это нечто вроде пародии на твист. Оглушительный шум, треск, грохот барабанов — все слилось с хохотом подгулявших американских офицеров. Но вот мощный гул американского реактивного самолета — и все замерло. Луч света высвечивает  Х и е н . На голове у нее наушники, в руках передатчик и микрофон.

Х и е н (в микрофон). Пятнадцать — тридцать, пятнадцать — тридцать. Я — «Звезда Вьетнама»! Как меня слышите? Перехожу на прием!

М у ж с к о й  г о л о с  п о  р а д и о. «Звезда Вьетнама», слышу хорошо! «Звезда Вьетнама», слышу хорошо!

Х и е н. Передаю очередное сообщение. Передаю очередное сообщение. «Ветер» — восемнадцать — сорок. «Пальма» — пять — двенадцать — сорок шесть. «Луна» — сорок пять — двадцать шесть. «Ураган» — тридцать восемь. «Дракон» — десять — двадцать восемь. Пятнадцать — тридцать, прошу повторить!

Луч света гаснет, но тут же вспыхивает в другой точке. За столом, лицом к зрителям, сидит полковник  Х е й ф л и н, он слушает разговор корреспондентов, курит сигару.

М у ж с к о й  г о л о с  п о  р а д и о. «Ветер» — восемнадцать — сорок. «Пальма» — пять — двенадцать — сорок шесть. «Луна» — сорок пять — двадцать шесть. «Ураган» — тридцать восемь. «Дракон» — десять — двадцать восемь. Как себя чувствуете?

Г о л о с  Х и е н. Пятнадцать — тридцать, ошибок нет! Я чувствую себя хорошо.

Х е й ф л и н (выключает аппарат). Ветер — восемнадцать — сорок!.. «Дракон» — десять — двадцать восемь! Она чувствует себя хорошо! (Нажимает на кнопку, берет микрофон.) Капитан Чан Дао? Я надеюсь, вы слышали разговор корреспондентов? (Пауза.) Сектор передачи? Что у вас в этом секторе? (Пауза.) Ваше решение, капитан?.. Да, но завтра она может появиться в другом секторе Сайгона. Так можно за ней гоняться до бесконечности!.. Ваши заверения я уже слышал, одна болтовня… Я ничего не знаю! Она должна быть у меня! (Бросает трубку.)

З а т е м н е н и е.

Бар в Сайгоне. За столиком  Ф р э н к  и добродушный толстяк  Д е н н и с. Здесь же лейтенанты  Э в е р т  Л а м б е т  и  Д ж е й м с  С т е ф ф а н с. Их стол у окна. На окне висит бамбуковая занавеска.

Э в е р т (смеется громче всех). Деннис, ты нас уморил! Нет, это же надо придумать! Я не представлял, что этих вьетнамцев можно лечить таким способом. Деннис, ты просто гений!

Д ж е й м с. Деннису браво, друзья!

Э в е р т. Выпьем за нашего доктора, за Денниса!

Д е н н и с. Прекратите дурацкий смех! Я протестую, категорически протестую!

Э в е р т. Хорошо-хорошо! Скажи, ты и от расстройства желудка давал им витаминные таблетки?

Д е н н и с. Давал. А что ты, Эверт, сделал бы на моем месте?

Д ж е й м с. И от трахомы?

Д е н н и с. И от трахомы, и от язвы, и даже от туберкулеза.

Э в е р т. И от туберкулеза? (Смеется.)

Д е н н и с. Ничего смешного!

Э в е р т. Деннис, ради бога, не обижайся. Друзья, это же новое слово в медицине!

Ф р э н к (жует резинку, мрачно). Ну и они что, довольны были твоими таблетками?

Д е н н и с. Благодарили! Они ж не знали, какие это таблетки.

Д ж е й м с. Надо же так ловко выкрутиться!

Ф р э н к. Да, но как это все получилось?

Д е н н и с. Очень просто. Смотрите, какие мы хорошие! Мы даже бесплатно оказываем медицинскую помощь!

Ф р э н к. А тебя что, никто не поставил в известность?

Д е н н и с. О выезде? Зачем? Это совсем не обязательно, Фрэнк!

Э в е р т (жует резинку). Да, веселенькая история!..

Д е н н и с. Я бы не сказал. Эта история скорее грустная, Эверт! Нет, я еще никогда не был в таком дурацком положении. Когда я приехал в Дананг и увидел возле комендатуры толпу, я вначале подумал, что это очередная манифестация. И вдруг узнаю, что это ко мне на прием, больные! Комендатура, как оказалось, объявила во всех газетах, разбросала листовки, даже по радио ухитрилась дважды сообщить о моем приезде. (Достает газеты.) Вот, можете познакомиться!

Э в е р т. Ну-ка, ну-ка, любопытно! (Читает.) «Врач-майор Деннис Хартли дает консультацию для местного населения по всем болезням».

Д ж е й м с (читает). «Медицинский пункт — для вьетнамцев!»

Э в е р т (читает). «Медицинская помощь оказывается бесплатно».

Д ж е й м с. А что? Отлично составлено!

Д е н н и с. Гм… Отлично? Надо было видеть это зрелище! Каких больных там только не было. Многие отшагали сотни километров в надежде на то, что им будет оказана медицинская помощь. Нет, я еще никогда не был в таком дурацком положении.

Д ж е й м с (равнодушно). Ты, как всегда, преувеличиваешь, Деннис. Ничего страшного не случилось.

Д е н н и с. Я? Преувеличиваю?

Д ж е й м с. Скажи, ты оскорблен за себя или за своих пациентов?

Д е н н и с. Я — врач. Мой долг — оказывать людям помощь.

Д ж е й м с. Правильно! Людям, но не тем, кто в нас стреляет. Эти люди только и ждут, как бы нас отправить ко всем святым!

Д е н н и с. Да, но жестокостью, дорогой Джеймс, еще ни один гений к себе симпатий не завоевал. Жестокость рождает ответную жестокость! Наш долг здесь, насколько я понимаю, не ожесточать против себя местное население.

Д ж е й м с. У тебя, Деннис, явно устарелые понятия. Сегодня симпатия завоевывается силой!

Гул реактивного самолета.

Д е н н и с. А я повторяю, что я врач и я не хочу иметь ничего общего с шарлатанами… и политическими дельцами тоже!

Д ж е й м с. Да, но ты забываешь, что, кроме того, что ты врач, ты еще офицер американской армии.

Э в е р т. Друзья, что с вами? Так ведь можно и поссориться!

Д е н н и с. Не собираюсь!

Д ж е й м с. Я тоже!

У входа появляется официантка  Б у й  Т х и  Ч а. Она приоткрывает бамбуковую штору, и в зал входят  Г а р р и  Х е й ф л и н, а за ним капитан  Ч а н  Д а о. Офицеры, сидящие за столиками, замечают их появление. Хейфлин окидывает беглым взглядом публику. То же самое делает и Чан Дао. Буй Тхи Ча быстро спускается по ступенькам.

Б у й  Т х и  Ч а. Прошу, господин полковник! Кабинет хозяина у нас находится там. (Показывает.)

Х е й ф л и н. Благодарю, мисс!

Д е н н и с. Эверт, это и есть Гарри Хейфлин?

Хейфлин и Чан Дао уходят в глубину сцены.

Э в е р т. Он! Начальник службы, глава Центрального разведывательного управления в Сайгоне!

Д е н н и с. Он что, имеет здесь свою кабину?

Э в е р т. Не думаю. Лично я еще ни разу его здесь не видел.

Д е н н и с. Решил рюмочку коньяку пропустить!..

Ф р э н к. А с ним что за тип?

Э в е р т. Старший следователь сайгонской разведки, капитан Чан Дао. Весьма легендарная личность! У него на допросах, я слышал, даже мертвые разговаривают!

Д е н н и с. Мастер человеческих дел!.. Это та профессия, которая у меня никогда не вызывала симпатий.

Д ж е й м с. Почему, если не секрет?

Д е н н и с. Потому что я считаю, что на земле разумный мир может наступить только тогда, когда люди освободятся от главного своего порока — недоверия!

Д ж е й м с. О, весьма оригинальная мысль! Но этого не будет, Деннис! Этого никогда не будет!

Д е н н и с. Очень жаль!..

Появляется  Х и е н, она несет на подносе закуску и бутылку виски.

Х и е н. Извините, я, кажется, немножко задержалась?

Э в е р т. Хиен, побойтесь бога! Вы у нас само очарование! Кого-кого, а вас можно ожидать целую вечность! (Пытается обнять Хиен.)

Х и е н (ускользая). Господин лейтенант! У меня есть жених, и я его очень люблю!

Э в е р т. Небось партизан?

Х и е н. О нет! Мой жених не партизан!

Д ж е й м с. Он случайно не на Севере?

Х и е н. Он был в Ханое, учился в университете. Но где он теперь и что с ним, я не знаю. Я давно о нем ничего не знаю!

Ф р э н к. Хиен, скажите, у вас какая-нибудь неприятность?

Х и е н. Что вы, господин лейтенант! У меня нет неприятности.

Ф р э н к. Да, но я вижу, вы чем-то взволнованы?

Х и е н. У меня немножко болит голова.

Э в е р т. Хиен, и вы молчите? Майор, это по твоей части!

Х и е н. Спасибо, но я думаю, голова скоро пройдет.

Д е н н и с. У меня есть радикальное средство, Хиен. Одну таблетку примете — и вашу боль как рукой снимет.

Х и е н. Благодарю, господин доктор!

Д е н н и с. Как вам угодно, Хиен.

Х и е н. Извините, я, кажется, немножко заболталась.

Э в е р т. Хиен, о чем вы говорите? Мы всегда рады вам.

Х и е н. Я хотела бы знать: вам больше ничего не надо?

Д е н н и с. Благодарим, Хиен.

Э в е р т. Бутылку виски и четыре кофе.

Х и е н. Хорошо, хорошо! Я быстро-быстро! Но это, надеюсь, не отразится на ваших завтрашних полетах?

Э в е р т. О, Хиен заботится о нашем самочувствии! Это очень мило. Но у нас есть доктор, Хиен!

Х и е н. Я быстро-быстро! (Отходит.)

Д ж е й м с. Передайте вашим оркестрантам — пусть сыграют что-нибудь веселенькое, для души!

Х и е н. Да, но наш оркестр исполняет только вьетнамские народные мелодии.

Э в е р т. Ну и отлично!

К столу подходит официантка Буй Тхи Ча.

Б у й  Т х и  Ч а. Добрый вечер, господа!

Э в е р т. Добрый вечер, Буй Тхи Ча!

Х и е н. Ты ко мне?

Б у й  Т х и  Ч а. Да, я что-то должна тебе сказать.

Отходят от столика.

Х и е н. Что-нибудь случилось?

Б у й  Т х и  Ч а. Тебя просил хозяин зайти к нему в кабинет!

Х и е н. Сейчас?

Б у й  Т х и  Ч а. Да, конечно.

Х и е н. Ты не знаешь, зачем я ему понадобилась?

Б у й  Т х и  Ч а. Нет.

Х и е н. Гости еще не ушли? Они еще у него?

Б у й  Т х и  Ч а. Да, они пьют кофе.

Х и е н. Ну что ж, надо идти. (Офицерам.) Я сейчас принесу ваш заказ.

Д е н н и с. Можете не торопиться, Хиен, мы уходить не собираемся.

Хиен и Буй Тхи Ча уходят.

Э в е р т (посмотрев им вслед). Нет, что ни говорите, а вьетнамки — прелесть! Я теперь понимаю, почему один китайский император в свое время установил с Вьетнама дань — двести наложниц в год, и все семнадцатилетнего возраста, и трех поэтов, чтобы оды сочиняли в честь его величества. Старик был не дурак. Он, видимо, понимал толк в женщинах!

Д ж е й м с. Да, у этих куколок есть что-то притягательное.

Д е н н и с. Эверт, ты не знаешь, что за люди вон за тем столом?

Э в е р т. Знаю. В спортивном костюме, прямо к нам лицом, — Бобби Блэксберн, корреспондент «Нью-Йорк таймс». Отличный парень! Кстати, мой земляк, из Техаса. Я познакомился с ним на рынке. Любопытная личность! Он скупал там какие-то старинные монеты, черепки, горшки. Между прочим, большой знаток вьетнамской живописи. Заявил: пока не приобретет вьетнамскую мадонну, в Штаты не вернется.

Д ж е й м с. А у них что, есть своя мадонна?

Э в е р т. Видимо, есть.

Д е н н и с. А рядом что за леди?

Э в е р т. Мисс Мюрвель. Австралийская журналистка. Бомбочка, скажу вам, сто́ящая!

Оркестр исполняет вьетнамскую народную песню «При лунном свете».

О, слышите, мои молитвы, кажется, дошли до Хиен!

Д ж е й м с. Ты хочешь сказать — до оркестра?

Э в е р т. Точно! Ну, какова музычка?

Д е н н и с. К сожалению, у нас о ее существовании вряд ли кто знает… А музыка действительно прекрасна!..

Все прислушиваются.

Ф р э н к. Эверт, а это что за тип с перевязанной головой?

Э в е р т. Советник из Новой Зеландии. Шишку заработал в схватке с буддистами. А рядом с ним кореец. А вот за тем столом, в углу, в одиночестве, чанкайшист Чен Ли И, разведчик.

Д е н н и с. Отличная компания!

Из глубины сцены появляется  Х и е н, следом за ней идут  Ч а н  Д а о  и  Г а р р и  Х е й ф л и н.

(Увидев их.) Да-с! Визит, кажется, окончен. И, судя по настроению полковника, он вполне им удовлетворен!

Э в е р т. О, наша маленькая Хиен в роли хозяйки большого бара!

Д ж е й м с. А по-моему, она уже не хозяйка.

Э в е р т. Но-но, это ты брось, Джеймс! С чего ты взял?

Хиен, Чан Дао и Гарри Хейфлин уходят.

Д ж е й м с. Во-первых, если ты наблюдательный, то не мог не заметить одной маленькой, но весьма важной детали.

Э в е р т. Какой?

Д ж е й м с. Отсутствия на ее голове кружевной короны.

Д е н н и с. Ну, а во-вторых?

Д ж е й м с. А во-вторых, я не видел, чтобы «хозяйки» ходили со связанными руками.

Д е н н и с. Извини, но я этого что-то не заметил.

Ф р э н к. Я тоже!

Э в е р т. Джеймс, она же так шла — что тебе королева!

Появляется  Б у й  Т х и  Ч а. Она несет на подносе бутылку виски и четыре кофе.

Б у й  Т х и  Ч а. Мне Хиен передала ваш заказ. Я принесла.

Ф р э н к. Да, но почему же она сама не принесла наш заказ?

Буй Тхи Ча молчит.

Д е н н и с. А что с Хиен?

Б у й  Т х и  Ч а. Хиен больше нет, господа!

Ф р э н к. То есть, что значит — нет?

Б у й  Т х и  Ч а (пожимает плечами). Нет Хиен!

Д ж е й м с. Ее что, арестовали?

Б у й  Т х и  Ч а. Нет Хиен.

Ф р э н к (встает). От нее, как я вижу, ничего толком не добьешься.

Б у й  Т х и  Ч а (преградив дорогу Фрэнку). Не ходите, господин лейтенант! Я вас очень прошу, господин лейтенант!

Ф р э н к. Почему? Тогда скажите: что с Хиен?

Б у й  Т х и  Ч а. Хорошо. Я сейчас. (Вытирает слезы.) Вам Хиен ничего не говорила?

Э в е р т. Нет.

Б у й  Т х и  Ч а. У нас в шесть часов вечера сегодня обыск был в баре.

Д е н н и с. Обыск? А что за причина?

Б у й  Т х и  Ч а. Не могу знать.

Э в е р т. Ну, и нашли что-нибудь?

Б у й  Т х и  Ч а. Кажется, так. Я не была в баре. Я была дома.

Э в е р т. Неужели, черт возьми, бомбу?

Б у й  Т х и  Ч а. Но нет! Мне Хиен сказала, что на складе у кладовщика в ящике из-под макарон они как будто нашли радиопередатчик.

Д ж е й м с. О, даже так?

Э в е р т. Ну, и задержали кого?

Б у й  Т х и  Ч а. Кладовщика! Его тут же увезли ваши солдаты.

Д е н н и с. Да, но при чем же здесь Хиен?

Б у й  Т х и  Ч а. Не могу знать, господин майор!

Свет гаснет.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ПАНТОМИМА ВТОРАЯ

ОПОЛЧЕНЦЫ

Над пальмами и рисовыми полями повисли черные облака, и только вдали чуть виднеется зарево. Где-то далеко-далеко идет бой. Перед занавесом пирамида из винтовок. Слева от нее стоит  ч а с о в о й - с о л д а т, а справа — д е в у ш к а  в черных длинных брюках, в белой кофточке, на голове конусной формы шляпа. За спиной у нее винтовка, в руках гонг и деревянная колотушка. Появляются еще две девушки с винтовками за спиной, а в руках по гонгу и колотушке. Они ударяют в гонг, и мы слышим колокольный звон. Девушки исполняют гимн «Объединение». Отовсюду поднимаются на зов колоколов ополченцы. Они берут винтовки и уходят. Колокольный звон сопровождается чтением стихов.

Ч т е ц.

Я шел сквозь дождь и мрак в ряду

Товарищей своих.

Над гладью рисовых полей

Всю ночь клубился вихрь.

За горизонтом спорил гром

С зарницей молодой.

Мы молча шли, мы молча шли

Меж небом и водой.

Мы все мечтали о тепле,

О треске камелька,

А дождь все льет, а дождь все льет,

Нигде ни огонька.

Во тьме мы встретили друзей,

Их смех и голоса,

И мимо девушка прошла,

Как света полоса.

Не знаю, как тебя зовут,

И смутен образ твой:

Ты в черной куртке и штанах,

Винтовка за спиной.

Я слышал только голос твой:

— Вперед! Нас ждут бои!

Быстрей вперед, быстрей вперед,

Товарищи мои![3]

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Ночь. Сайгон. Комната в отеле. Окна плотно закрыты изнутри деревянными ставнями. Широкая кровать. Над ней противомоскитная сетка. На спинке кровати пробковый шлем. На стене висит офицерский мундир. На кровати спит  Ф р э н к. То и дело доносится гул американских самолетов. Отель находится по соседству с аэродромом. Открывается дверь, и в комнате появляется  Э л л е н. У нее в руках черный шарф. Она вошла и остановилась. Молча смотрит на спящего Фрэнка, потом берет его летный шлем, рассматривает, вешает на прежнее место.

Ф р э н к (не вставая с кровати). Постой-постой, ты кто такая? Эллен?..

Э л л е н. Ты не ошибся, Фрэнк.

Ф р э н к. Да, но каким образом ты здесь очутилась? Когда я ложился спать, я сам закрыл дверь…

Э л л е н. Это несущественно, Фрэнк.

Ф р э н к (быстро вскакивает с кровати, одевается). Да, но что за причина привела тебя сюда?

Эллен молчит.

И даже не предупредила? Я бы встретил тебя. Ну вот, я, кажется, и готов. (Идет к Эллен.)

Э л л е н. Фрэнк, я прошу не подходить!

Ф р э н к. Что это значит?

Э л л е н. Я пришла к тебе ненадолго. Скоро рассвет. В девять часов я должна быть на службе. Я пришла спросить тебя, Фрэнк…

Ф р э н к. Я очень рад, Эллен! Но вначале я хотел бы спросить тебя. В прошлый раз ты ведь мне ничего не рассказала ни о себе, ни о своей жизни. Из твоих писем тоже трудно что-либо узнать.

Э л л е н. Как я живу? Если я скажу, что я живу хорошо, ты поверишь?

Ф р э н к. Нет!

Э л л е н. Тогда зачем же ты спрашиваешь?

Ф р э н к. Да, но я твой муж, Эллен!

Э л л е н. Ты хочешь, чтобы я тебе сказала все откровенно?

Ф р э н к. Разумеется!

Э л л е н (после паузы). Я знаю, очень возможно, что тебе это покажется странным, Фрэнк, но в последнее время я стала всего бояться. Я боюсь даже солнца! Мне кажется, оно только затем и светит, чтобы своими лучами сжигать все вокруг.

Ф р э н к. Эллен, но это же мистика! Солнце — это жизнь!

Э л л е н. Для других жизнь, а для меня солнце — это гигантская печь, в которой сгорает все: радости, надежды.

Ф р э н к. Это непостижимо!

Э л л е н (продолжает). Я боюсь цветов. Мне кажется, что их только для того и выращивают, чтобы украшать могилы.

Ф р э н к. И это так о цветах говорит Эллен? Эллен, которая еще совсем недавно не представляла себе жизнь без цветов?!

Э л л е н (продолжает). Я боюсь людей, Фрэнк. Мне почему-то кажется, что они слишком ядовитые существа. Если бы было не так, на земле не было бы войн!

Ф р э н к. Нет, это чудовищно!

Э л л е н. Ты удивляешься? Напрасно! Ты же сам просил быть с тобой откровенной.

Ф р э н к. Нет-нет, я весьма тебе благодарен, Эллен.

Э л л е н. Ну, а еще что ты хотел бы знать о моей жизни?

Ф р э н к (растерявшись). Расскажи, пожалуйста, что у тебя за отношения с Бретт?

Э л л е н. У меня, Фрэнк, нет с ней никаких отношений. У нас вообще нет ничего общего. По-моему, твоя сестра ненавидит меня.

Ф р э н к. Вы, значит, воюете?

Э л л е н. Нет! Мы просто не замечаем друг друга, точнее — стараемся не замечать.

Ф р э н к. Выходит, неправда, когда говорят — горе сближает, роднит, заставляет людей забыть обиды?..

Э л л е н. Фрэнк, я пришла спросить тебя…

Ф р э н к. О чем? О войне?

Э л л е н. Да!

Ф р э н к. Ты хочешь, чтобы я тебе сказал, когда я приду домой?

Э л л е н. Да, это единственное, что меня сегодня интересует.

Ф р э н к. Но я не Иисус Христос, Эллен, и даже не президент, чтобы отвечать на подобные вопросы. Я знаю одно — что войну нам не выиграть, даже если мы все уничтожим, а проиграть ее мы не смеем!

Э л л е н. Как же это надо понимать?

Ф р э н к. Я все тебе сказал!

Э л л е н. Но так война может длиться бесконечно!

Ф р э н к. Может!

Э л л е н. Фрэнк, это же безумие?!.

Ф р э н к. Что ты от меня хочешь? Может быть, ты тоже считаешь, что у нас во Вьетнаме рай земной? Нет, ни одна душа не хочет понять, что нам самим здесь все осточертело, в этой Вьетнамии! Велика радость жить под чужим небом, ходить по чужой земле, жить в обстановке, когда на тебя смотрят тысячи чужих глаз, смотрят с презрением, с ненавистью и жаждут одного — твоей смерти!

Э л л е н. Ты напрасно злишься, Фрэнк. Я жена, и я обязана знать правду.

Ф р э н к. Она хочет знать правду! (Истерически смеется.) А кто ее, правду, не хочет знать? Кто? И вообще я тебя не понимаю. Что за повышенный интерес к политическим проблемам? Будь благоразумна, Эллен. Раньше ты ими не интересовалась, и меня это вполне устраивало!

Э л л е н. Тогда скажи, Фрэнк: сколько еще я должна буду изображать из себя счастливую жену? Год? Два? Три?..

Ф р э н к. Ах, вот оно что! Мне кажется, Эллен, я начинаю тебя понимать. Тебе нужна зацепка, предлог! Я правильно тебя понял?

Э л л е н. Какой предлог, Фрэнк?

Ф р э н к. Да, предлог! Что, нашла более выгодную партию? Что же ты молчишь? Все естественно! Только зачем же усложнять? Скажи, я тебя пойму. Слабая нитка рвется тут же! Мой отец говорил: когда в дом приходит несчастье, любовь выпрыгивает в окно.

Э л л е н. Фрэнк, о чем ты говоришь?

Ф р э н к. Что ж, мое отсутствие, я вижу, пошло тебе на пользу?

Э л л е н. Ты ошибаешься, Фрэнк. Я стала старухой, седой старухой.

Ф р э н к (быстро). Что?! Что ты сказала, Эллен? Нет-нет, ты пошутила?

Э л л е н. Этим не шутят, Фрэнк.

Ф р э н к. Что ты на меня так смотришь? Я ничего плохого не совершал! Я выполняю долг офицера — и не больше. Нет, что ты затеяла?

Э л л е н. Ничего!

Ф р э н к. А что означает этот черный шарф? Понял, понял! Ты прилетела на мои похороны? Ха-ха-ха! Черта с два! Но нет, я еще поживу!

Э л л е н. Фрэнк, дорогой, что с тобой?

Ф р э н к. Ложь! Ложь! Ложь! Никакой я тебе не дорогой. Ты змея. Самая что ни на есть лютая змея. Ага! Разгадал твой замысел? Все, все… до единого цента подчистила!.. (Выворачивает карманы.) Все, что я получаю здесь, — а получаю я немало, — я высылал тебе. Но тебе, как я вижу, недостаточно! Ты плачешь? Эллен, ты плачешь?

Э л л е н. Прощай, Фрэнк! (Идет к выходу.)

Ф р э н к. Эллен, Эллен, куда ты?

Эллен уходит.

Что со мной? Я, кажется, схожу с ума!

З а т е м н е н и е.

Та же комната в отеле. Сквозь деревянные ставни с улицы пробивается дневной свет. В коридоре шум голосов. Раздается стук в дверь.

Голос Эверта из-за двери: «Алло, Фрэнк! (Барабанит в дверь.) Фрэнк, это я, Эверт!»

Ф р э н к (вскакивает из-под марлевой сетки). Который час?

Голос Эверта: «Десять! В одиннадцать вылет. Ты не забыл?»

(Открывает дверь.) Заходи!

Э в е р т. Ну и здоров же ты спать! А я каждый день в пять утра просыпаюсь.

Ф р э н к (открывает ставни). Да, уже утро!

Э в е р т. Этак ты мог проспать и до следующего дня!

Ф р э н к (мрачно). Мог, я сегодня все могу!

Э в е р т. Вот что значит вовремя получить письмо от Эллен!

Ф р э н к (задумавшись). «Сколько еще… я должна буду изображать из себя счастливую жену? Год? Два?.. Три?..»

Э в е р т. Фрэнк, что ты несешь?

Ф р э н к. Цитирую свою жену…

КАРТИНА ПЯТАЯ

Кабинет полковника Гарри Хейфлина. Стены обшиты красным деревом. На потолке вместо люстры гигантский вентилятор. Кабинет освещают боковые бра; письменный стол, на котором ни бумажки. Рядом с ним маленький столик. На нем телефоны, магнитофон. Возле письменного стола два кресла. Здесь стоит журнальный столик, на нем чайный прибор, конфеты, пачка сигарет, а на полу термос с кипятком. В кабинете  Г а р р и  Х е й ф л и н  и  Х и е н. С улицы доносится крик толпы: «Свободу Хиен! Свободу Хиен!» Полковнику за пятьдесят, он важный, солидный, но на вид добрый, интеллигентный. Хиен по сравнению с ним выглядит совсем девочкой.

Х е й ф л и н. Зеленый чай, говорят, утоляет жажду. Прошу, Хиен! (Указывает на стул.)

Х и е н. Спасибо, господин полковник.

Х е й ф л и н. Продолжайте, Хиен, я вас слушаю.

Х и е н. Я, по-моему, все сказала.

Х е й ф л и н. Да, но чем же кончилось ваше увлечение музыкой?

Х и е н. Ничем! Началась война. Музыкальную школу закрыли. Я была вынуждена пойти работать.

Х е й ф л и н. На склад?

Х и е н. Да. Не получилось из меня музыканта. Специальности никакой.

Х е й ф л и н. И там-то, надо полагать, вы и вступили в связь с вашим подпольным центром?

Х и е н. Ни о каком центре, господин полковник, я не знала и не знаю.

Х е й ф л и н. Да, но кому-то вы передавали свои сведения?

Х и е н. Я работала в баре и старалась работать честно!

Х е й ф л и н. Кстати, вы не помните, кто вам дал рекомендацию для поступления на работу в бар?

Х и е н. Меня никто не рекомендовал. Я пришла по объявлению.

Х е й ф л и н. Хиен, скажите, за кого вы меня принимаете? Вы думаете, если вы все будете отрицать, то рано или поздно я приду к убеждению, что вы ангел и что вы совершенно не причастны к подполью?

Х и е н. Я ничего не думаю. А что мне думать, если я и в самом деле ни с каким подпольем не связана?

Х е й ф л и н. Нет? Тогда, может быть, вы мне все же объясните, каким образом на складе вашего бара оказалась рация? Ключами пользовались вы и кладовщик. Вы были его, если можно так сказать, доверенным лицом.

Х и е н. Это не совсем точно, господин полковник. Он мне давал ключи только тогда, когда уезжал куда-нибудь.

Х е й ф л и н. Значит, вы считаете, что рацией пользовался кладовщик?

Х и е н. Я так не сказала.

Х е й ф л и н. В таком случае кто еще пользовался ключами?

Х и е н. Хозяин, иногда повара, официантки.

Х е й ф л и н. Вы хотите сказать, что он доверял им?

Х и е н. Да!

Х е й ф л и н. Хорошо, допустим!

Долгая пауза.

Хиен, вы не могли бы мне оказать услугу?

Х и е н. Если смогу — с удовольствием.

Х е й ф л и н. Я вот уже десять дней бьюсь и никак не могу опознать один голос. Я надеюсь, вы, человек, обладающий тонким музыкальным слухом, поможете мне? Но это, разумеется, будет нашей тайной. (Включает магнитофон.)

Долгая пауза.

Голос Хиен (по магнитофону): «Пятнадцать — тридцать, пятнадцать — тридцать. Я — «Звезда Вьетнама»! Как меня слышите? Как меня слышите? Перехожу на прием».

Мужской голос: «Я слышу хорошо, я слышу хорошо».

Голос Хиен: «Я — «Звезда Вьетнама». Я — «Звезда Вьетнама». Передаю очередное сообщение… «Ветер» — восемнадцать — сорок. «Пальма» — пять — двенадцать — сорок шесть. «Луна» — сорок пять — двадцать шесть. «Ураган» — тридцать восемь. «Дракон» — десять — двадцать восемь».

(Выключает магнитофон.) Ну, так так?

Х и е н. Кто это, господин полковник?

Х е й ф л и н. Очередное сообщение агента, разведчицы Хиен!

Х и е н. Господин полковник, это очень плохая шутка!

Х е й ф л и н. Нет, это вы шутите!

Х и е н. Значит, я и есть «Звезда Вьетнама»?

Х е й ф л и н. Да, вы!

Х и е н. У моего дяди, что работает в порту электриком, семь дочерей, а голоса у всех одинаковые…

Х е й ф л и н (перебивает). Ваши басни, Хиен, меня не интересуют! Нами точно установлено! Сегодня меня интересуют детали. Итак, будем откровенны, Хиен. Что вы можете мне сказать о Нгуен Ван Фане?

Х и е н. Фан мой жених, господин полковник.

Х е й ф л и н. Где и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

Х и е н. Я вам уже говорила, господин полковник. До поступления в бар я работала на базе, а Фан работал шофером у хозяина в провинции Тай-Нинь. Он иногда приезжал к нам за товаром на базу. Там мы и познакомились.

Х е й ф л и н. Он был у вас дома?

Х и е н. Да! Он очень понравился моим родителям.

Х е й ф л и н. Говорите, говорите, я вас слушаю.

Х и е н. А что говорить-то? Вы и так все знаете.

Х е й ф л и н. Ну, а что за товар он получал?

Х и е н. Разный, господин полковник.

Х е й ф л и н. Не помните? Я могу вам напомнить. Он приезжал в Сайгон за взрывчаткой, и вы, Хиен, оказывали ему содействие в ее приобретении.

Х и е н. Я?

Х е й ф л и н. Да, вы! Вы связывали его с дельцами. В последний раз, как нам стало известно, он увез из Сайгона две тонны. И всю эту взрывчатку не без вашей помощи он переправил в штаб к партизанам!

Х и е н. Фан всегда приезжал со своим хозяином.

Х е й ф л и н. Вы знаете, что он на Севере?

Х и е н. Да.

Х е й ф л и н. Вы поддерживаете с ним связь?

Х и е н. Нет! Вы же отлично знаете, что у нас нет связи с Ханоем.

Х е й ф л и н. Фан говорил вам о своем отъезде на Север?

Х и е н. Да, он собирался поступить в институт.

Х е й ф л и н. И он что же, предлагал бежать вместе?

Х и е н. Да, но я не согласилась. У меня болел отец.

Х е й ф л и н. Хиен, вы опять мне говорите неправду! Вас не отпустила ваша партийная ячейка.

Х и е н. Я уже сказала, что я ни в какой организации, господин полковник, никогда не состояла.

Х е й ф л и н. Вы больше того — вы секретарь ячейки!

Х и е н. Господин полковник, вы тоже секретарь?

Х е й ф л и н. Я?.. Что за бред? Что ты несешь?

Х и е н. Вот видите, вам не нравится неправда, а мне, по-вашему, должно нравиться?

Х е й ф л и н. Ваш Фан бежал, он бежал от казни!

Хиен громко смеется.

Что с вами?

Х и е н. Уморили! Все, что вы тут рассказали про меня, про Фана, — это же легенда! Знаете, мне даже захотелось стать героиней вашей легенды.

Х е й ф л и н. Да, но это вам будет стоить жизни, Хиен! Я надеюсь, вы знаете, чем кончилась история с Во Тхи Шау?

Х и е н. Да, господин полковник.

Х е й ф л и н. А история с Чоем?

Х и е н. С каким Чоем?

Х е й ф л и н. С тем самым Чоем, что решил взорвать мост, по которому должен был проехать Макнамара, министр обороны Соединенных Штатов Америки!

Х и е н. Вспомнила, господин полковник. Его расстреляли ваши солдаты.

Х е й ф л и н. И вы что же, хотите разделить его печальную судьбу?

Х и е н. Я ничего такого не совершила, господин полковник. О Чое я знаю только то, что он очень любил землю Вьетнама, небо Вьетнама…

Х е й ф л и н. И звезды Вьетнама! Что же вы не добавляете?

Из-за стены доносится крик женщины. Хиен вздрагивает.

Такое, Хиен, случается с теми, кто говорит нам неправду. Я надеюсь, с вами этого не произойдет. Это крайняя мера, Хиен! Еще один вопрос. Скажите, что у вас за отношения с Фрэнком Дингтоном?

Х и е н. У нас, господин полковник, нет никаких отношений. Он как-то однажды подвез меня к дому и тут же уехал.

Х е й ф л и н. Странно…

Х и е н. Разве это преступление? Тогда закройте своих офицеров в казармы на замок, и пусть они не ухаживают за нами.

Х е й ф л и н (закуривает). М-да! Так вот, Хиен, я жду ответа!

Х и е н. Я же сказала, что я ничего такого не совершала. И наговаривать на себя я не собираюсь, господин полковник. После того, как я пошла работать в бар, с моей мамой все женщины на нашей улице перестали здороваться…

Х е й ф л и н. Значит, вы отрицаете связь с подпольем?

Х и е н. Да, отрицаю!

Х е й ф л и н. Тогда объясните мне: чем вызваны протесты ваших организаций, сегодняшняя демонстрация возле нашего посольства?

Х и е н. Не знаю… Господин полковник, вы не имеете права держать меня под арестом. Я гражданка Вьетнама. Я буду жаловаться вашему послу. И вы, пожалуйста, не смейтесь! Ничего тут нет смешного. Никаких мостов я не взрывала!

Х е й ф л и н. Больше того! После того, как вы появились в баре, в авиаполку ни одного дня не обходится без потерь.

Х и е н. Неправда, господин полковник! Чем легенды сочинять, вы бы лучше своих крыс убрали из камеры.

Х е й ф л и н. Каких еще крыс?

Х и е н. Обыкновенных! Вас бы в камеру одного на ночку посадить.

Х е й ф л и н. Как? И вы до сих пор молчали? Обещаю, Хиен, сегодня же перевести вас в камеру на двоих.

Х и е н. Вы… вы не имеете права меня держать!

Х е й ф л и н. Ваша свобода целиком зависит от вас. После чистосердечного признания я и часа вас держать не буду.

Х и е н (выпрямляется). Господин полковник, разрешите вопрос?

Х е й ф л и н. Пожалуйста, я слушаю вас.

Х и е н. Скажите, что с моим отцом?

Х е й ф л и н. А что с вашим отцом?

Х и е н. Он… он не мог меня не навестить.

Х е й ф л и н. А кто вам сказал, что он приходил?

Х и е н. Господин полковник, я хочу знать правду.

Х е й ф л и н. Насколько я знаю, Хиен, ни ваш отец, ни ваша мать ко мне за разрешением и не обращались.

Х и е н. Это неправда! Их ко мне не пустили.

Х е й ф л и н. Если бы они приходили, я бы знал. Я одно вам могу обещать — если они обратятся ко мне, я удовлетворю их просьбу. Еще есть вопросы? Нет? Ну что ж, на сегодня достаточно. Благодарю за беседу. А теперь можете идти на отдых, вы его вполне заслужили. А что касается вашей просьбы, я дам указание. Вас сегодня же переведут в камеру на двоих.

Х и е н (смотрит в упор на полковника). Благодарю, господин полковник! (Уходит.)

Х е й ф л и н. Азия остается Азией! (Набирает номер, звонит.) Капитан Чан Дао? У телефона полковник Хейфлин. Я только что закончил разговор с официанткой из бара. Можете ее забрать к себе… Да, сегодня! Лично для меня вопрос ясен… Да, разведчица!.. Это делать совсем не обязательно! Это сделать никогда не поздно! Я считаю, ее надо отпустить на волю… Да, конечно, условно!.. Не сомневаюсь! У нас есть реальная возможность размотать весь клубок… Да, а вы сделайте так, чтобы они не выкрали ее. Ее дом должен стать объектом номер один!.. Да, сегодня! (Кладет трубку.)

Звонок телефона.

Слушаю!.. Благодарю, лейтенант. (Кладет трубку, включает микрофон, аппарат подслушивания.)

Ж е н с к и й  г о л о с. «Пятнадцать — тридцать, пятнадцать — тридцать! Я — «Звезда Вьетнама». Передаю очередное сообщение. Дананг — двадцать шесть. Гуэ — одиннадцать — семнадцать. Сайгон — восемьдесят — восемнадцать. Тупан — двенадцать — девяносто один. Киньон — девятнадцать — сорок один. Мито — тридцать три — пятьдесят два. Пятнадцать — тридцать, пятнадцать — тридцать, прошу повторить!»

Х е й ф л и н (выключает аппарат). Что это?.. Еще одна «Звезда Вьетнама»?..

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Утро. Обстановка та же, Что и во второй картине. По радио транслируется адажио из Восьмой симфонии Бетховена. В комнате  Э л л е н. Она собирает посылку, аккуратно укладывает в ящик вещи. Достает из него игрушку и кладет на стол. Прислушивается к музыке, смотрит на часы. Появляется  Д ж е й н.

Д ж е й н. Эллен, к тебе какой-то джентльмен пришел.

Э л л е н. Майкл?

Д ж е й н. Майкла я знаю, Эллен.

Э л л е н. Интересно. Кто бы это мог быть? Он военный или штатский?

Д ж е й н. Кажется, майор.

Э л л е н (радостно). Может быть, от Фрэнка?

Д ж е й н. Он заявил, что хочет видеть лично миссис Дингтон! Если бы он был от Фрэнка, он бы так себя не вел. Я мать, и я имею право на внимание со стороны друзей моего сына.

Э л л е н. Где он?

Д ж е й н. В передней.

Э л л е н. Спасибо, мама. (Уходит.)

Д ж е й н. Всю жизнь живешь для детей, а они как женятся — и ты уже совсем вроде чужая!.. (Уходит.)

Входят  Э л л е н  и  Д е н н и с  Х а р т л и. В руках у Денниса чемодан.

Д е н н и с. Прошу прощения, Эллен, что я так рано…

Э л л е н. Какой может быть разговор. Я очень рада. Каждый приезд кого-либо из Вьетнама — для нас событие!

Д е н н и с. Видите ли, я сопровождаю пароход. Он должен был прибыть в Нью-Йорк в два часа дня, но команда поломала график, вместо двух часов прибыли в шесть утра.

Э л л е н. Вы привезли раненых?

Д е н н и с. Да, восемьсот калек…

Э л л е н. И среди них Фрэнк?

Д е н н и с. О нет! Я был бы рад доставить вам Фрэнка. Но я не привез его.

Э л л е н. Майор, вы что-то скрываете от меня?

Д е н н и с. Мне от вас, собственно говоря, нечего скрывать. Я обязан сказать вам правду.

Э л л е н. Майор, что с ним?

Д е н н и с. Хорошо, хорошо, я все скажу. Но, видите ли, иногда бывает так, что сказать правду куда труднее, чем…

Э л л е н. Что с ним?!

Д е н н и с. Что с ним… Простите, миссис, вы не узнаете этот чемодан?

Э л л е н. Нет.

Д е н н и с. Это чемодан вашего мужа. Здесь его вещи, Эллен.

Э л л е н. Как — Фрэнк погиб?..

Пауза.

Что же вы молчите?.. Ну, говорите же что-нибудь!

Д е н н и с. Я все сказал, Эллен.

Э л л е н. Это неправда?!

Д е н н и с. Я тоже вначале не поверил. Но, к сожалению, это факт.

Э л л е н. О боже!..

Д е н н и с. Перед войной, как перед богом, все одинаковы. Пользуясь правом друга вашего мужа, я прошу вас, Эллен, чтобы вы подумали теперь о себе. Вам надо также подумать и о его матери, как ей сказать о случившемся, о сестре… Вы были ему другом…

Э л л е н. Да-да, я понимаю. Я должна взять себя в руки.

Д е н н и с. Именно об этом я и прошу!

Э л л е н. Скажите, майор, как же это все случилось?..

Д е н н и с. Видите ли, Эллен, я не был свидетелем. Он пилот, я врач. Как сбили его самолет, видел лишь один человек, пилот другого экипажа. Накануне мы вместе ужинали. Фрэнк, как обычно, смеялся, шутил…

Э л л е н. Это случилось ночью?

Д е н н и с. Да. Их эскадрилья в ту ночь бомбила в провинции Тхань-Хоа, в ДРВ, мост «Челюсть дракона».

Э л л е н. Скажите, а он не мог спастись?

Д е н н и с. Теоретически, конечно, мог. Но его самолет охватило пламенем в воздухе. Пилот второй машины видел, как самолет, пилотируемый Фрэнком, рухнул на землю. Если бы Фрэнк остался живым, он бы наверняка дал о себе знать.

Э л л е н. Да, но ведь бывают случаи?..

Д е н н и с. Бывают, но сейчас это маловероятно. У вьетконговцев сегодня в распоряжении имеется довольно мощная ракетная техника.

Э л л е н. Да-да, Фрэнк мне писал.

Д е н н и с. Эллен! Если бы он был жив или, к примеру, попал в плен, мы что-нибудь да знали бы. Но у каждого человека своя судьба. Эскадрилья потеряла прекрасного пилота, а мы, его друзья, — отличного товарища. Я по натуре не завистник. Но Фрэнку я завидовал. Каждый раз, когда он говорил о вас, Эллен, его глаза светились…

Э л л е н. Майор, не надо!

Д е н н и с. Мне, конечно, было бы куда приятнее передать вам от него письмо, посылку, просто привет, но (бросив взгляд на чемодан) не это.

Входит  Д ж е й н.

Д ж е й н. Простите, вы, кажется, от Фрэнка?

Д е н н и с. Вы угадали, миссис.

Д ж е й н. Ну, как он там, мой мальчик?

Д е н н и с. Я тут рассказал Эллен…

Э л л е н. Мама, его нет. (Указав на чемодан.) Это все, что от него осталось…

Д ж е й н. То есть как — нет?

Э л л е н. Он погиб, мама.

Д ж е й н. Погиб?! Мой мальчик погиб?.. Скажите, сэр, что это неправда!

Д е н н и с. К сожалению, миссис, это правда.

Д ж е й н. Нет-нет, это неправда! Он жив!

Долгая пауза.

Э л л е н (стоя у окна). Этого я больше всего боялась…

Д е н н и с. Прошу прощения, Эллен, но мне надо бежать в порт. Я, кажется, опаздываю. В одиннадцать ноль-ноль у меня передача раненых… Жаль, конечно, очень жаль Фрэнка! Если представится возможность, с вашего позволения, Эллен, я еще загляну к вам.

Э л л е н. Я буду рада, майор.

Деннис кланяется, уходит. Долгая пауза.

Д ж е й н. Кто? Кто мне ответит за смерть моего сына?!

Э л л е н. Какой сегодня день?

Д ж е й н. Среда, Эллен.

Долгая пауза.

Э л л е н (ходит по комнате). «Он был хорошим пилотом!.. У него было много настоящих друзей!..»

Д ж е й н (раскрывает чемодан). Его… и костюм, и плащ — все его…

Входит  Б р е т т.

Б р е т т. Мама, ты не забыла, что я должна идти на службу?

Джейн не отвечает.

Может быть, ты все же покормишь свою дочь? У тебя еще будет время обсудить с Эллен ее сны.

Д ж е й н. Какие сны? Что ты говоришь?

Б р е т т. Самые обыкновенные, после которых она поднимает на ноги весь дом.

Э л л е н (спокойно). Это неправда! Это было всего лишь один раз.

Д ж е й н. Бретт, к нам приходил майор, сослуживец нашего Фрэнка.

Б р е т т. Даже так? Ну, и что же он вам хорошего рассказал?

Д ж е й н. Он принес чемодан Фрэнка.

Б р е т т (равнодушно). Что ж, все естественно. Этого надо было ожидать. Он же был на войне и притом пилотом!

Д ж е й н. Да, но он же твой брат!

Б р е т т. Что ты хочешь этим сказать?

Д ж е й н. Бретт, он погиб!

Б р е т т. Какая чепуха! Он спасся и находится теперь в Ханое, в плену.

Д ж е й н. Эллен, ты слышишь?

Э л л е н. Она лжет! Она ничего не знает!

Б р е т т. Это ты лжешь, кроткое создание?

Д ж е й н. Бретт, замолчи! Эллен — жена твоего брата!

Б р е т т. У меня нет брата! У меня был брат, но его похитили. Воровка перед тобой! Мы пригрели в доме змею, которая лжет всем. Она лжет Фрэнку, уверяя, что жить без него не может. Она лжет тебе. У нее нет ни чувства любви, ни чувства гордости!

Э л л е н. Это неправда!

Б р е т т. Нет, это правда! Муж в этих… в джунглях сражается, можно сказать, нет того дня, чтобы он не рисковал своей жизнью, защищая честь нашей нации, а она в это время идет к тем, кто осуждает его.

Д ж е й н. Бретт, что ты говоришь?

Входит  К а т р и н.

К а т р и н. Извините, миссис Дингтон, я к вам.

Э л л е н. Что случилось, Катрин?

К а т р и н. Меня просили сообщить, что вы с сегодняшнего дня в лаборатории больше не работаете. Шеф приказал, чтобы я вам сообщила перед вашим уходом на службу. Я очень рада, что застала вас дома.

Э л л е н. То есть как это я не работаю?

К а т р и н. Не могу знать. Вчера у нас появился какой-то господин. Он прошел к шефу, они долго о чем-то разговаривали в его кабинете, а когда он ушел, шеф вызвал меня и передал вот этот пакет. (Передает Эллен пакет.)

Э л л е н (вскрывает его, читает). Да, но здесь ничего не сказано о причине.

К а т р и н. Извините, миссис Дингтон, шеф сказал, чтобы я вернула конверт обратно. Но для этого вы должны расписаться на нем.

Э л л е н. Ничего не понимаю…

К а т р и н. Я очень вас прошу, миссис Дингтон. Вы хорошо знаете нашего шефа. Я женщина одинокая.

Э л л е н (расписывается на конверте). Получите, Катрин.

К а т р и н. Благодарю, миссис Дингтон. (Прячет конверт в сумочку.) Ничего не поделаешь, такая уж у меня работа. Желаю удачи, миссис Дингтон! (Уходит.)

Э л л е н. Мама, ты что-нибудь понимаешь?

Д ж е й н. Успокойся, Эллен. Надо сходить к шефу и все выяснить.

Э л л е н. Мама, но это же ужасно?!

Б р е т т. Ничего нет ужасного! Это всего лишь иллюстрация к тому, о чем я только что говорила.

Э л л е н. Так это, значит, твоя работа?

Б р е т т. Да, моя!

Д ж е й н. Зачем ты это сделала?

Б р е т т. Я это сделала после того, как я сама, своими глазами, увидела, как она выходила из комитета «Верните наших мужей из Вьетнама». Мама, это же был вызов Фрэнку!

Д ж е й н. Эллен, ты была в комитете?

Э л л е н. Да, я хотела узнать…

Б р е т т. Что ты хотела узнать?

Эллен молчит.

Нет ли свободного местечка, чтобы подписаться под обращением к президенту — верните наших мужей из Вьетнама? Это?

Э л л е н. Да, но я же не поставила свою подпись?

Б р е т т (матери). Ты слышишь?

Э л л е н (бросив взгляд на Бретт). Хорошо, я объявляю войну.

Б р е т т. Кому?

Э л л е н. Тебе!

Б р е т т. Мне? Поздно, Эллен! Войну объявила я. И моя война сегодня кончилась. Тебе остается одно: принять мои условия. Они вполне выполнимы. Я хочу, чтобы ты тотчас же оставила наш дом.

Д ж е й н (заслоняет собой Эллен). Этого не будет! В доме я хозяйка! Эллен — член нашей семьи. Эллен — жена твоего брата.

Б р е т т. А я требую, мама! Мы не можем с ней жить под одной крышей. Мы чужие!

Э л л е н. Бретт права!.. Но она поторопилась. Я и без ее условий сделала бы то же самое.

Д ж е й н. Эллен, не делай глупостей! Я не отпущу тебя! Никуда не отпущу! Бретт, запомни: Эллен останется у нас. Эллен — моя дочь.

Б р е т т. Ах, даже так? Хорошо, тогда я уйду!

Д ж е й н. Это твоя воля! Удерживать тебя я не собираюсь!

Б р е т т. Да, но я возьму все, что мне принадлежит. Я ничего вам не оставлю!

Д ж е й н. Бери! Все, что хочешь, бери! Но стены ты не возьмешь.

Б р е т т. Возьму, и стены возьму! (Уходит.)

Э л л е н. Мама, зачем вы все это?

Д ж е й н. Так надо, дорогая Эллен!

Входит  М а й к л.

М а й к л. Доброе утро, миссис Дингтон!

Э л л е н. Доброе утро, Майкл!

М а й к л. Я за посылкой для Фрэнка. Надеюсь, вы приготовили?

Э л л е н. Да-да, Майкл. Можете взять. Вон, на столе!

М а й к л (подходит к столу). Да, но здесь же нет адреса?

Э л л е н. Берите, Майкл, берите!

М а й к л. А адрес?..

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ПАНТОМИМА ТРЕТЬЯ

ШТЫКИ, ВСЮДУ ШТЫКИ

Ночь. В море с шумом и воем падает американский самолет, охваченный пламенем. Горит крыло самолета. У пальмы лежит лейтенант  Ф р э н к  Д и н г т о н. Он в форме летчика США. Но вот он приходит в себя, с трудом поднимается, достает из кобуры пистолет, потом из брюк достает платок, рассматривает.

Ч т е ц (голос по радио). «Глубокоуважаемый хозяин! Я, гражданин Соединенных Штатов Америки, попал в беду. Мне не повезло. Я прошу сохранить мне жизнь, еще я прошу накормить, спрятать и помочь мне перебраться к своим. Правительство Соединенных Штатов вас не забудет».

Фрэнк, превозмогая боль, идет вправо, но тут же натыкается на штыки вьетнамских патриотов. Он пятится назад, идет влево и снова натыкается на штыки. Фрэнк идет в глубь сцены — и там штыки. Он понимает, что ему не уйти от расплаты, становится на колени, кладет перед собой пистолет и поднимает руки вверх. В одной руке белый платок.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Обстановка та же, что и в первой картине. Та же мебель и так же, как и в первой картине, в углу гора шляп, приготовленных для продажи. И, как прежде, горит свеча. На кровати лежит  Х и е н. Рядом на табуретке пузырьки с разными лекарствами. Против горящей свечи стоит  Д о  Т х и  Т х а н ь. Она в черном платье. Сложив ладони рук прямо перед собой, До Тхи Тхань молится Будде.

Д о  Т х и  Т х а н ь. О всемогущий Будда! Ты всегда был добр и милостив к тем, кто почитал тебя, всемогущего! Горе, великое горе пришло в мой дом. От слез я не вижу неба ясного, я не вижу солнца жаркого! О всемогущий Будда, покидают силы меня, помоги мне советом своим! Как мне горе перенести, выстоять? Не оставь в беде, всемогущий Будда, дочь свою. Стоном полнится нынче земля твоя от врагов. Один ты, Будда, в этот тяжкий час можешь прийти на помощь к нам, вернуть покой сестрам и братьям твоим, а моей дочери Хиен, попавшей в беду, здоровье и силы прежние! (Что-то шепчет.)

Х и е н (в бреду). Крысы!.. Мама, ты видишь?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Нет, Хиен. Никаких крыс я не вижу.

Х и е н. Мама, они спускаются по стене! Они сейчас бросятся на меня! Мама, прогони!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Успокойся, Хиен! (Поправляет компресс.) Успокойся, моя девочка. Я сейчас прогоню их. (Машет полотенцем.) А ну, уходите! Ишь чего захотели! Прочь, прочь!.. Спи, Хиен! Я прогнала их. Спи, мое солнышко!

Х и е н (приходит в себя). Где это я?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Дома, Хиен. Дома.

Х и е н. Дома?! Мама, а где же отец?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Он в аптеку за лекарством пошел. А после еще собирался к врачу зайти. Спи, Хиен! Спи, моя доченька! Как придет, я разбужу.

Х и е н. Мама, скажи, это правда, что меня хотят на Север отправить?

Д о  Т х и  Т х а н ь. С чего ты взяла, Хиен?

Х и е н. Я слышала разговор отца с дядюшкой Шанем. Он сказал отцу, что товарищи решили отправить меня на Север на лечение и что оттуда уже получен ответ.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Ты слышала такой разговор?

Х и е н. Да, мама.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Так сказал дядюшка Шань?

Х и е н. Да, мама.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Но дядюшка Шань не был у нас. (Доверительно.) Он арестован, Хиен.

Х и е н. Как?.. Дядюшка Шань арестован?..

Д о  Т х и  Т х а н ь. Его в тот же день, что и тебя, сцапали и посадили. Так что не мог он у нас быть.

Х и е н. Мама, а Чан Тхо у нас не был?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Тхо? Не знаю такого.

Х и е н. Ну как же ты не знаешь? Он приходил ко мне, я тебя еще знакомила с ним. Забыла? Ты еще сказала, что он слишком веселый и что мне надо его остерегаться.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Ах, Тхо?.. Тот, что на почте шофером работал? Как же, помню. Нет, Хиен, не приходил. Если бы он был, мне бы Оань сказал.

Х и е н. Странно. А знаешь, мама, я теперь ни за что не поехала бы на Север!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Хиен, почему?

Х и е н. Не хочу!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Не надо, Хиен, волноваться. Разве я теперь отпущу тебя от себя? Что с тобой?.. Ты плачешь?

Х и е н. Нет-нет, это я так! Мама, ко мне так никто и не приходил?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Как же, приходили! Много было народу. Буй Тхи Ча приходила. Твоя подружка Чан Иен Ли…

Х и е н. Мама, а дядюшку Шаня так и не выпустили?..

Д о  Т х и  Т х а н ь. Если бы его выпустили, он бы навестил тебя. У нас много было народу. Только врач мне строго-настрого приказал, чтобы я никого к тебе не пускала.

Долгая пауза.

Х и е н. Мама, а каким Фан оказался! Мне дал слово, а сам женился…

Д о  Т х и  Т х а н ь. Бывает, дочка. В жизни всякое бывает. Только на него что-то не похоже…

Х и е н. А знаешь, мама, мне почему-то тоже не верится. Он никогда меня не обманывал! Мама, который час?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Да второй час ночи пошел!

Х и е н. Мама, с отцом ничего не случилось?

Д о  Т х и  Т х а н ь. А что с ним может случиться?

Долгая пауза.

Х и е н. Мама, а знаешь, это капитан Чан Дао надо мной издевался. Это он не давал мне спать. Это он морил меня голодом! Это он сделал меня калекой!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Дочка моя, палача Чан Дао знает весь город. Он только на то и способен, чтобы выслуживаться перед хозяевами да перед господами американцами.

Х и е н. Ничего, только бы мне подняться на ноги!..

Д о  Т х и  Т х а н ь. Опять раскрылась. Ну как ребенок! (Укрывает ее.)

Х и е н. Жарко что-то! Мама, а где же отец?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Сама не знаю! Придет.

Долгая пауза. Слышно, как тикают часы-ходики.

Х и е н. Мама, скажи, ты была когда-нибудь счастлива?

Д о  Т х и  Т х а н ь. О, у меня, Хиен, много было в жизни радостных дней. Я на свою судьбу не обижаюсь. Правда, твой отец иногда бывает слишком упрямым, но он добрый. Я от него за всю жизнь ни одного обидного слова не слышала…

Х и е н. Мама, спой мне что-нибудь.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Что ты, Хиен! Ночь кругом!

Х и е н. Мама, а ты тихонечко, вполголоса. Помнишь, ты мне пела про моряка?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Как же, помню. В каких бы странах ни был наш моряк, каких бы красавиц он там ни встречал, а лучше той девушки, что он оставил у себя в деревне, он так и не нашел.

Х и е н. Мама, спой!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Нет-нет, Хиен! Все спят кругом!

Х и е н. Тогда расскажи мне про буйволенка.

Д о  Т х и  Т х а н ь (наливает в столовую ложку микстуру). Про буйволенка, пожалуй, можно. Только ты вначале должна выпить свое лекарство. (Передает ей ложку.)

Х и е н. Ой, опять ты мне эту отраву даешь… (Пьет.)

Д о  Т х и  Т х а н ь. Вот теперь можно и про буйволенка. (Укрывает Хиен.)

«Буйвол ваш…» — им сказали,

И пошли муж с женой

В первый раз без печали

По дороге лесной.

Шли, как будто из мрака,

От нужды-западни,

Будто в первый день брака,

Улыбались они,

Будто сброшена ноша,

Сладко ныло в груди…

Бил сынишка в ладони

И бежал впереди!

Путь казался покатым —

Так спешили они!

Вот он — буйвол рогатый,

Он под пальмой в тени.

Буйвол — помощь и сила!

И, слезы не тая,

Вмиг его обступила,

Обласкала семья.

И припомнились людям

Дни, когда он был мал…

Разве тот позабудет,

Кто растил, хлопотал?

Как с ним дети играли,

За рога его брали —

Он мотал головой,

Как из рук угощали

Самой сладкой травой[4].

Кажется, уснуло мое солнышко!

Входит Л ы у  К у о к  О а н ь.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Ну как Хиен? Так и не просыпалась?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Да нет, просыпалась, Оань. Только вот ей какие-то крысы все время мерещатся. То ей кажется, что они по стене спускаются, то вдруг в окно…

Л ы у  К у о к  О а н ь. Вот что, Тхань… (Пауза.) За Хиен сейчас люди должны приехать.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Кто должен приехать?

Л ы у  К у о к  О а н ь. Из больницы… санитары.

Д о  Т х и  Т х а н ь. В такой поздний час?!

Л ы у  К у о к  О а н ь. А тебе что поздний час?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Как это — что? Хиен — моя дочь, и в такое время я никуда, Оань, ее не отпущу!

Л ы у  К у о к  О а н ь. Ты что? Не знаешь, что ей предстоит операция? Может быть, ты хочешь, чтобы она на всю жизнь осталась калекой? Ты думаешь, так легко было получить место в больнице?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Да, но врач сказал, что она сейчас в таком состоянии, что ее даже с места нельзя трогать.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Это тебе он так сказал, а мне сказал — можно. Тхань, мне добрые люди сказали, если мы Хиен не положим в больницу, американцы заберут ее к себе. Ты понимаешь, что это значит?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Так сказали тебе верные люди?

Л ы у  К у о к  О а н ь. Да, так и сказали!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Ой, Оань, ты что-то выдумал!

Л ы у  К у о к  О а н ь. Мне выдумывать нечего. Я — отец, и я не позволю больше издеваться над моей дочерью! Если ты думаешь, Хиен получила свободу, то ты ошибаешься! Это не свобода, Тхань! На нашей улице сегодня весь день дежурили шпики. Я одного заприметил и спросил, чем он занимается на нашей улице, и ты знаешь, что он ответил? «Я дышу, — заявил он, — свежим воздухом, ваша улица мне страшно нравится».

Д о  Т х и  Т х а н ь. Так и сказал?

Л ы у  К у о к  О а н ь. Так и сказал!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Оань, я тут тоже выходила тебя посмотреть, и знаешь, что я заметила на улице? Возле нашего дома какой-то господин прохаживался.

Л ы у  К у о к  О а н ь. В плаще? С поднятым воротником?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Кажется, так. Такой сутулый верзила.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Ну, и что ты хочешь сказать?

Д о  Т х и  Т х а н ь. А то, что ты не дело затеял с отправкой Хиен в больницу.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Да пойми же ты, наконец: нельзя ее дома оставлять, нельзя!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Да, но разве он допустит, чтобы у него из-под носа человека увезли?

Л ы у  К у о к  О а н ь. Его уже нет, Тхань.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Нет, говоришь?

Л ы у  К у о к  О а н ь. Ему теперь девятый сон снится!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Как? Убили?..

Л ы у  К у о к  О а н ь. Не убили, а усыпили… Запомни, Тхань! Я ничего тебе не говорил!

Входят двое  в ь е т н а м ц е в  в белых халатах, у одного из них носилки.

П е р в ы й. Здравствуйте, тетушка Тхань! Мы за вашей дочерью приехали.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Вижу, вижу, как не догадаться.

В т о р о й. Можно брать, дядюшка Оань?

Л ы у  К у о к  О а н ь. Да, только смотрите… осторожнее, ребята!

В т о р о й. Хорошо-хорошо, Оань!

Они кладут Хиен на носилки и уносят.

Л ы у  К у о к  О а н ь. Вот что, Тхань. Я поеду вместе с ними. Я скоро вернусь. Только провожу до больницы.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Как? А я?..

Л ы у  К у о к  О а н ь. А ты побудешь дома. Нельзя ночью без присмотра дом оставлять. Я недолго, я скоро вернусь, Тхань.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Хорошо-хорошо, Оань. Я буду ждать тебя.

Лыу Куок Оань уходит.

(Смотрит на кровать, на которой только что лежала Хиен, на пузырьки с лекарствами.) Вот и опять нет с нами нашей Хиен. (Убирает лекарства.)

В дом врываются две яркие полоски света — лучи автомобильных фар. Они пробегают по стене и тут же исчезают. С улицы доносится скрежет, какой обычно бывает при резком торможении автомашин. До Тхи Тхань настораживается. В дверях появляются капитан  Ч а н  Д а о  и полковник  Г а р р и  Х е й ф л и н. Они в плащах.

Ч а н  Д а о (улыбаясь). Добрый вечер, тетушка Тхань!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Добрый!..

Ч а н  Д а о. Не ожидали?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Нет!

Ч а н  Д а о. Охотно верю! Как видите, я не один. Я пришел к вам с высоким гостем — полковник Гарри Хейфлин! Прошу прощения, что так поздно. Но, видите ли, я хотел бы знать о состоянии здоровья вашей дочери.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Это весьма благородно, господин полковник, с вашей стороны, но так поздно к нам чужие люди не ходят.

Х е й ф л и н. Я готов принести извинения, но, как вы знаете, произошла трагическая ошибка. Ваша дочь обвинялась в шпионаже против нашей армии. Я весьма сожалею о случившемся, и мы готовы искупить свою вину, взять ее на лечение, положить Хиен в наш офицерский госпиталь.

Д о  Т х и  Т х а н ь. Да, но Хиен нет, господин полковник!

Ч а н  Д а о. То есть как — нет?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Нет Хиен!

Ч а н  Д а о. Нет, говоришь? А где она?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Ей было очень плохо. Мы отвезли ее в больницу.

Ч а н  Д а о (Хейфлину). Лжет! Лжет, старая ведьма!

Х е й ф л и н. Спокойно, капитан! (До Тхи Тхань.) В больницу, говорите? И как давно вы ее отправили?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Еще светло было.

Ч а н  Д а о (не выдержав). Адрес больницы?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Не могу знать, господин капитан.

Ч а н  Д а о. Я спрашиваю: адрес больницы?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Мы отправили ее, господин капитан, в город Тай-Нинь. Там у меня брат живет. Он в больнице работает.

Ч а н  Д а о. В Тай-Нине?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Да. В Сайгоне нынче лечение стоит дорого. Мы не настолько богаты, господин капитан, чтобы купить место в приличной больнице.

Ч а н  Д а о. О, как она красиво лжет!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Я — мать, господин капитан. Я хочу добра своей дочери.

Ч а н  Д а о. Одну минуту! (Бежит в соседнюю комнату и тут же возвращается.) Господин полковник, удрали! (Хватает До Тхи Тхань.) А ну, сука, говори правду! Где муж? Где Хиен?

Д о  Т х и  Т х а н ь. Отпусти! Слышишь, отпусти!

Х е й ф л и н. Оставь, Дао, оставь!

Ч а н  Д а о. Все, что она тут нам наговорила, сказки из «Тысячи и одной ночи». Они бежали!

Х е й ф л и н. Что ж, капитан Чан Дао, я думаю, эта история вас чему-нибудь научит. Говорят, нет худа без добра.

Ч а н  Д а о. Они не уйдут, господин полковник! Запомни, старая ведьма: Хиен сегодня же будет у меня. Да-да, у меня!

Д о  Т х и  Т х а н ь. О нет, господин капитан! Хиен вы больше никогда не увидите. Если хотите брать, берите меня, но Хиен я вам теперь не отдам!

Ч а н  Д а о. Ничего! Мы это сделаем без вашего участия! Господин полковник, прошу! (Открывает дверь.)

Хейфлин уходит.

Молись, ведьма! За окном твоего дома смерть стоит!

Д о  Т х и  Т х а н ь. Все под богом ходим! И ты тоже!

Чан Дао уходит. Слышен шум отъезжающей машины.

Что же делать?.. Что же делать? Надо же предупредить!..

В дом врывается пламя. До Тхи Тхань в поисках спасения бежит к выходу, открывает дверь, но ее тут же охватывает пламенем.

Люди, помогите! Помогите!..

В дом врывается желтый дым и огонь. До Тхи Тхань теряет сознание, падает. Горит, потрескивая, хижина До Тхи Тхань.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Комната в казарме пленных американских летчиков. Белые бетонные стены, узкое окно, закрытое чугунной решеткой. В комнате железная койка, деревянный табурет, небольшой стол. На кровати спит  Ф р э н к, остриженный наголо. Рядом с кроватью, на табурете, лежит его одежда. Здесь же, на полу, его шлепанцы. Ночь. Музыка. Возникают очертания Нью-Йорка. Огни реклам. В глубокой тишине раздаются шаги. В комнату входят  п я т ь  ж у р н а л и с т о в, среди них одна женщина. Они в черных костюмах, в белоснежных сорочках. У каждого по блокноту и по гигантской авторучке марки «Великан».

Ф р э н к (не вставая с койки). В чем дело, леди и джентльмены? Вы кто такие?

Первый журналист поднимает указательный палец.

Ах, вот что! Журналисты! На пресс-конференцию, значит, пришли. Послушать исповедь обманутого человека — обманутого пропагандой. Но, леди и джентльмены, я не собираюсь перед вами исповедоваться!

Журналистка поднимает указательный палец.

О мисс, вы так меня просите, что я не могу вам отказать. Вы меня просто убедили! (Быстро встает.) Но если вы рассчитываете, мисс, на сенсацию, то вы ошибаетесь! (Надевает рубашку, брюки, шлепанцы. На рубашке личный знак — 28 285.) Я знаю вашу братию, журналистов. Вы не очень-то любите вникать в существо вопроса. Вас больше интересуют скандальные фактики. Если это так, то вы обратились не по адресу. Я, леди и джентльмены, никогда не был поставщиком скандальных сенсаций. И на этот раз не собираюсь!.. Итак, будем считать, что мы договорились?

Журналистка поднимает указательный палец.

(Горячо.) Мне понятен ваш вопрос, мисс. Вы хотите, чтобы я рассказал о себе. Извольте, господа! Моя фамилия Дингтон. Имя — Фрэнк.

Все быстро записывают.

Родился в тысяча девятьсот тридцать девятом году в городе Нью-Йорке. Женат. Детей не имею. Личный знак — двадцать восемь тысяч двести восемьдесят пять. Военное звание — лейтенант. Летал на самолете Ф-4С «Призрак». Во Вьетнам прибыл первого сентября тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Через три месяца был сбит над территорией ДРВ. В бомбежках Демократической Республики Вьетнам участвовал двадцать шесть раз. До поступления в летную школу окончил колледж в Нью-Йорке.

Журналисты вполне удовлетворены ответом. Первый журналист тут нее поднимает указательный палец.

Я вас понял, сэр. Вы хотите знать о перспективах войны во Вьетнаме?

Первый журналист снова поднимает указательный палец.

Ну да, вас интересует мое мнение? Леди и джентльмены, я человек военный и потому буду говорить как военный.

Среди журналистов оживление.

Господа, я пробыл во Вьетнаме всего лишь три месяца. Но и этот срок дает мне право поделиться с вами некоторыми впечатлениями. В течение этого времени, как вы знаете, наше командование провело ряд кампаний, но ни одна из них не имела успеха.

Первый журналист снова поднимает указательный палец.

Дело не в климате и не в джунглях, сэр! Вопрос значительно глубже.

Второй журналист поднимает указательный палец.

Неправда, сэр! Наши солдаты воюют достойно! Наша армия сегодня так оснащена оружием и техникой, как еще никогда не были оснащены войска, сражающиеся под американским флагом.

Третий журналист поднимает указательный палец.

Чем это можно объяснить? Могу пояснить, сэр! Дело в мышлении тех, кто руководит сегодня войной во Вьетнаме.

Журналистка поднимает указательный палец.

Я вас понял, мисс! Когда нас отправляли во Вьетнам, нам говорили, что мы едем с освободительной миссией, и мы верили. Нам говорили, что мы призваны защитить свободу Юга от агрессии Севера, и эту версию мы не подвергали сомнению. Но вот мы прибыли в Сайгон и в первый же день столкнулись с враждебным отношением к нам со стороны местного населения. Для вьетнамцев, господа, мы — оккупанты и не больше. Нет, не улыбками и розами встретил нас Вьетнам, а презрением и ненавистью! В Южном Вьетнаме более семидесяти различных партий. Но ни одна из них, по существу, нас не поддерживает и — более того — ни одна из них не одобряет нашего присутствия. Если говорить начистоту, наши войска в Южном Вьетнаме — оружие защиты режима Нгуен Као Ки — режима, угодного Соединенным Штатам.

Журналистка поднимает указательный палец.

Мисс, о какой стратегии вы говорите? Стратегия наших полководцев напоминает мне водителя такси, который по карте Чикаго ищет дорогу в свой нью-йоркский коттедж, и чем дальше едет, тем он, естественно, еще больше сбивается с пути.

На лицах журналистов появляются улыбки. Журналистка поднимает указательный палец.

Это ложь, мисс! Наше командование не стремится к мирному урегулированию вьетнамской проблемы. Да, оно за мир, но за такой, какой бы его устраивал. Да, оно за переговоры, но за такие, на которых бы вьетнамцы безоговорочно приняли его условия.

Первый журналист поднимает указательный палец.

Это было бы идеально, сэр! Но, как я вижу, вы мало что знаете о Вьетнаме. Смею вас заверить, леди и джентльмены, вьетнамцы не потерпят сегодня никакого диктата, никакого вмешательства извне, чего бы это им ни стоило!

Второй журналист поднимает указательный палец.

Сэр, справедливость, жажда свободы, уверяю вас, куда сильнее атома!

Журналистка опускает палец соседа и тут же поднимает сама указательный палец.

Леди и джентльмены, сложность вьетнамской проблемы состоит в том, что мы упорно стараемся поделить неделимое.

Третий журналист поднимает указательный палец.

О каком гуманизме, сэр, вы говорите, если во Вьетнаме миллионы родителей лишились своих сыновей и дочерей, а сыновья и дочери — родителей? Деление на Север и Юг так же несправедливо, как если бы мы сегодня поделили Соединенные Штаты на две части.

Журналистка поднимает указательный палец.

Какой выход, мисс! Выход может быть один. Мы должны уйти из Вьетнама.

Журналистка не согласна, она снова поднимает указательный палец.

Мисс, о какой капитуляции вы говорите? Я не совсем вас понимаю.

Первый журналист поднимает указательный палец.

Я предателем, сэр, никогда не был. Я был офицером и старался быть хорошим офицером. Я двадцать шесть раз бомбил ДРВ и столько же раз мог погибнуть. Я не сам сдался, я попал в катастрофу, но это уже судьба.

Второй журналист поднимает указательный палец.

Вы ошибаетесь, сэр! Я люблю Америку. Но не ту, которую вы любите, сэр! Америку, которая сегодня посылает на бойню во Вьетнам своих сыновей, извините, эту Америку я не люблю! Америку, которая убивает своих президентов, сэр, я тоже не люблю!

Первый журналист поднимает указательный палец.

О, ошибаетесь, сэр, мы живем по законам Джонсона, а не демократии. Мы заменили на наших знаменах свободу — войной! Хороша демократия, если по воле Пентагона мы вынуждены хоронить тысячи солдат в джунглях Вьетнама! Если хотите знать, сегодня самая позорная страница в нашей истории. И самым разумным было бы теперь приспустить флаги и держать их приспущенными до тех пор, пока наши солдаты и офицеры не возвратятся домой, на континент! Леди и джентльмены, что же вы молчите?

Журналисты уходят.

Куда же вы? Леди и джентльмены, я еще не все сказал!

З а т е м н е н и е.

Но вот вспыхивает свет, и перед нами та же комната, напоминающая одиночную камеру, и так же беззаботно спит на кровати  Ф р э н к  Д и н г т о н, и в том же порядке на табурете лежит его одежда.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Светлая комната. На стене два портрета — В. И. Ленина и Хо Ши Мина. В комнате письменный стол, книжный шкаф, вдоль стены несколько стульев. В комнате капитан  Н г у е н  В а н  Ф а н  и бывший летчик лейтенант военно-воздушных сил США  Ф р э н к  Д и н г т о н. Фан стоит у окна. Фрэнк сидит возле стола на табурете. Он без погон, в зеленой рубашке, в зеленых брюках, на ногах шлепанцы.

Ф р э н к. Нет-нет, господин капитан! Я по радио выступать не буду!

Н г у е н  В а н  Ф а н. Почему?

Ф р э н к. Я не могу, господин капитан, выступать против страны, под флагом которой я сражался. Это было бы нечестно!

Н г у е н  В а н  Ф а н. Нечестно, лейтенант Дингтон, бросать бомбы на страну, которой вы даже не объявили войны.

Ф р э н к. Гм… Объявление войны — дипломатическая формальность, которая давным-давно устарела.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Даже так? Любопытно. Но если не соблюдать эту формальность, лейтенант, этак можно стать на путь поощрения любого разбоя?

Ф р э н к. Вы меня неправильно поняли, господин капитан.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Значит, отказываетесь? Что ж, это ваше право! Я не собираюсь вас убеждать и тем более настаивать. Но вы же сами только что заявили, что участие Соединенных Штатов в гражданской войне во Вьетнаме является актом агрессии.

Ф р э н к. Да. Я это сказал.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Это ведь не я, а вы заявили, что сейчас самым разумным шагом для США является вывод своих войск из Вьетнама.

Ф р э н к. Это не только мое мнение.

Н г у е н  В а н  Ф а н (после паузы). Лейтенант, каждый день войны стоит сотни и тысячи жизней, и не только вьетнамцев.

Ф р э н к. Я не политик, господин капитан, я офицер!

Н г у е н  В а н  Ф а н. Это не делает вам чести, лейтенант Дингтон! Гитлеровские офицеры тоже в свое время говорили, что они не политики. Но жизнь заставила их быть политиками.

Ф р э н к. Да, но то были нацисты!

Н г у е н  В а н  Ф а н. Да-да, нацисты!..

Ф р э н к. Я очень сожалею, господин капитан, но я…

Н г у е н  В а н  Ф а н (перебивает его). Вы трус, лейтенант!

Ф р э н к. Я не трус. Господин капитан, я хотел бы знать, в чем конкретно проявилась моя трусость?

Н г у е н  В а н  Ф а н. Вы боитесь сказать правду. А правда состоит в том: вы решили, что о вашем выступлении завтра же узнают в Вашингтоне и тут же лишат вашу семью пенсии, которую они получают за вас как за погибшего.

Ф р э н к. Я не настолько богат, господин капитан.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Знаю!..

Появляется  Х и е н. Она в форме майора.

Х и е н. Разрешите, товарищ капитан?

Н г у е н  В а н  Ф а н. Хиен?!

Хиен молчит.

Хиен?! (Бросает взгляд на Фрэнка.)

Х и е н (застенчиво). Фан, я не помешала тебе?

Н г у е н  В а н  Ф а н. О чем ты говоришь?! Скажи, ты давно в Ханое?

Х и е н. Нет. Сегодня утром прибыла.

Ф р э н к. Извините, господин капитан. Мисс Хиен, вы не узнаете меня?

Х и е н. Лейтенант Фрэнк Дингтон?! Как? И вы тоже здесь?

Ф р э н к (виновато). Судьба, мисс.

Х и е н. Отлетались?

Ф р э н к. Да, для меня война кончена!

Х и е н. Молитвы, значит, не помогли?

Ф р э н к. Нет, почему же? Я остался живым, мисс, а это главное!

Н г у е н  В а н  Ф а н. Хиен, ты знакома с лейтенантом?

Х и е н. Да, он даже однажды провожал меня домой.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Ты шутишь?

Х и е н. Нет, почему же? Я говорю правду.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Ты хорошо знаешь лейтенанта?

Х и е н. Так, немножко.

Ф р э н к. Хиен работала у нас, капитан.

Х и е н. Вы ошибаетесь, господин лейтенант, я у вас никогда не работала. Майор Хиен работала в баре.

Ф р э н к. Прошу извинения, мисс! Я, кажется, допустил маленькую неточность.

Х и е н. Хиен, которую вы знали, осталась в Сайгоне, господин лейтенант!

Ф р э н к (с обидой). Я вас понял, мисс!

Н г у е н  В а н  Ф а н (закрывает папку). Все, лейтенант!

Ф р э н к. Я могу идти, господин капитан?

Н г у е н  В а н  Ф а н. Да-да! (Идет к двери.)

Фрэнк встает, гасит сигарету.

Сержант Хоанг Тхонг, отведите лейтенанта в камеру!

Голос за сценой: «Слушаюсь, товарищ капитан!»

Ф р э н к (остановившись у выхода). Мисс, я очень рад был встретиться с вами!

Х и е н. Я тоже, лейтенант. Судьба!

Фрэнк уходит.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Хиен, а ты все такая же колючка? А ну, ежик, рассказывай все по порядку! Нет-нет, вначале ты мне ответишь на один вопрос. Скажи, только честно: ты не голодна?

Х и е н. Фан, не беспокойся, я нисколько не голодна.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Вот чудак! Да что я спрашиваю? Я сейчас же дам команду. Хиен, а может быть, мы отправимся в Ханой? Ну конечно, в Ханой. Как, не возражаешь? Как скажешь, так и будет!.. (В сильном волнении.) Ну, ладно!.. Мы это сделаем чуть позже! Хиен, скажи, ты здорова?.. И вообще — как ты себя чувствуешь?

Х и е н. Хорошо, Фан. Теперь хорошо!

Н г у е н  В а н  Ф а н. То есть? Что значит теперь?

Х и е н. Видишь ли, я больше месяца лежала в госпитале.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Так ты прямо из госпиталя?

Х и е н. Нет, после госпиталя я месяц была в санатории.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Да… И мне — ни слова?..

Х и е н. Не сердись, Фан! Не надо! Я не хотела тебя беспокоить, Фан.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Ну и зря! Если хочешь знать, я больше всего люблю, когда меня беспокоят!..

Х и е н. Фан, ты получил мое письмо?..

Н г у е н  В а н  Ф а н. Это то, что ты мне писала еще из Сайгона?

Х и е н. Да.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Как же, получил. Но кто тебе сказал такую чепуху?

Х и е н. Моя школьная подружка Ли.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Ли?.. Не знаю такую!

Х и е н. Фан, верни мне письмо. Я не имела права писать тебе такое.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Хорошо. Будем считать, что его не было! (Обнимает Хиен.)

Х и е н. Я знала, что ты вернешь мне его. Хорошо!.. Я сегодня очень счастливая!

Н г у е н  В а н  Ф а н. Хиен, ты здесь надолго?

Х и е н. Я через час должна быть в Ханое. Меня товарищи ждут.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Как? Снова на Юг?.. Пятнадцать — тридцать, пятнадцать — тридцать, я — «Звезда Вьетнама», так?

Х и е н (улыбается). Может быть, и так, поближе к экватору. Там он от нас в двух шагах.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Вот что, Хиен! Я теперь тебя никуда не отпущу! Я шесть лет ждал этого дня, Хиен, шесть лет!

Х и е н. Я тоже, Фан… Скажи… ты знаешь о судьбе моей матери?

Н г у е н  В а н  Ф а н. Да! Об этом трагическом случае у нас писали все газеты.

Х и е н. А о моем отце ты тоже знаешь?

Н г у е н  В а н  Ф а н. Он расстрелян, Хиен, на площади, по приказу сайгонской администрации.

Х и е н. А о дядюшке Шань?

Н г у е н  В а н  Ф а н. Нет, о нем я ничего не знаю. А что с ним?

Х и е н. Он тоже… расстрелян. И Чан Тхо расстрелян.

Н г у е н  В а н  Ф а н (крепко сжимает ее руку). Мы отомстим за них. Но мы не должны расставаться.

Х и е н. Фан, я должна тебе что-то сказать…

Н г у е н  В а н  Ф а н. Говори, Хиен, я тебя слушаю.

Х и е н. Я очень тебя люблю, Фан! Для меня нет большего счастья, чем быть рядом с тобой! У меня нет теперь человека роднее тебя… Но я не могу оставаться в Ханое. Когда меня пытали, я дала клятву, Фан.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Я тебя понимаю, Хиен.

Х и е н. Спасибо, Фан! Знаешь, у меня сегодня самый счастливый день. Я так боялась, что ты не поймешь меня.

Н г у е н  В а н  Ф а н. Хиен, дорогая Хиен!.. Самый счастливый день у нас впереди. И он придет.

Слышится музыка. Хиен и Нгуен Ван Фан стоят, взявшись за руки, смотрят друг на друга.

З а н а в е с.

Москва — Ханой, 1968

КОМСОРГ ПОЛКА

Драма в трех действиях, десяти картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Е к а т е р и н а  Б а ж е н о в а — комсорг полка.

Т и м о ф е й  И в а н о в и ч  Б а ж е н о в — ее отец.

Е в д о к и я  С е м е н о в н а  Б а ж е н о в а — ее мать.

Е в л а м п и й — старший брат Кати.

Л и з а — сестра.

Д м и т р и й — младший брат.

А н д р е й  Н и к а н о р о в и ч  Ч е г о д а е в — командир полка.

В а с и л е к  М у р а ш к о — ординарец.

Н и к о л а й  С е м е н о в и ч  П о я р к о в — комиссар полка.

В а р я  С а н ь к о — сержант.

Е в г е н и й  Ф е о к т и с т о в и ч  Ш и р о к о в — майор, инструктор политотдела дивизии.

М и ш а  Н о в и к о в — капитан, летчик.

Б о р и с  Ю р ь е в и ч  К о р ш у н о в — капитан, командир разведроты.

А л е к с а н д р  С т е п а н о в и ч  Х о х л о в — майор, председатель военного трибунала дивизии.

Р у д а к о в — заседатель военного трибунала.

С е н я  Б е л е н ь к и й — ефрейтор.

Ш п у н ь к о }

Б о р о д у л и н }

Ш у м и л и н } — солдаты.

Время действия — 1943—1946 годы.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Комната в блиндаже командира полка. Стол, на котором стоит телефон. Самодельные табуретки. Из комнаты два выхода — в помещение командира полка и его ординарца. Вместо дверей плащ-палатка. За столом  В а с и л е к  и  Ш у м и л и н. Шумилин ест.

В а с и л е к. Ты ешь, Николаша, не стесняйся.

Ш у м и л и н. А я не стесняюсь…

В а с и л е к. Редковато ты ко мне заходишь.

Ш у м и л и н. Я бы рад, да, сам понимаешь, служба.

В а с и л е к. А ты вот этих консервов еще не пробовал… Из дома давно писем не получал?

Ш у м и л и н (продолжает есть). На днях получил. От сестренки…

В а с и л е к. Что пишет?

Ш у м и л и н. В деревне старики да старухи. А тебе пишут?

В а с и л е к. Так, иногда.

Ш у м и л и н. Василек, а что за красавицы у тебя над кроватью?

В а с и л е к. Не говори! Попало мне за них.

Ш у м и л и н. Что-то частенько тебе стало перепадать…

В а с и л е к. Понимаешь, когда построили вот этот блиндаж, командира полка не было, ездил на совещание в штаб дивизии. Ну, я и решил уют тут навести. Из «Огонька» вырезал фотографии… Сам понимаешь, какая красота, если голые стены.

Ш у м и л и н. Оно конечно, с бабами уютнее…

В а с и л е к. Они же не бабы — артистки! Самые знаменитые! Любовь Орлова! А в платочке — Марецкая. Ну, а самая молодая — балерина Лепешинская. Командир полка пришел, посмотрел на мой уют, аж взвился да как гаркнет: «Это что за галерея? Чтобы духу их не было!» Если бы не комиссар, чуть в штрафной батальон не отправил.

Ш у м и л и н. За артисток?

В а с и л е к. Да!

Ш у м и л и н. Ирод твой командир — вот я что скажу. А ты еще его хвалишь…

В а с и л е к. А на днях он получил какое-то письмо и таким стал… ну, житья нету. Жучит, придирается. Что ни слово, то «душа винтом»! Это у него ругательство такое. Как прочел то письмо, военных девчонок так невзлюбил, ну просто терпеть не может. Вчера собрал их и разом всех в отдел кадров штаба армии отправил, кроме медичек.

Ш у м и л и н. А может, у него дома какая неприятность, а?

В а с и л е к. Кто его знает… (Начинает убирать со стола.)

Ш у м и л и н. Да!.. Наградил тебя господь!..

В а с и л е к. Да ты ешь, ешь… А вот еще был такой случай… Говорю я ему как-то: «Разрешите мне, товарищ подполковник…»

Стремительно входит  Ч е г о д а е в. Солдаты вскакивают.

Ш у м и л и н. Здравия желаю, товарищ подполковник!

Ч е г о д а е в. Здравствуй, Шумилин! Ты ко мне?

Ш у м и л и н. Никак нет! Я до своего земляка, до товарища Мурашко… Разрешите быть свободным?

Ч е г о д а е в. Разрешаю! (Неожиданно, очевидно отвечая своим мыслям.) Ах, душа у них винтом!

Шумилин поспешно уходит.

Меня никто не спрашивал?

В а с и л е к. Санько тут приходила.

Ч е г о д а е в. Какая Санько? Из снайперской роты, что ли?

В а с и л е к. Так точно! Сержант Санько. Она из тех, которых вчера в кадры отправили!

Ч е г о д а е в. И каким же ветром ее обратно в наш полк занесло?

В а с и л е к. Не могу знать.

Ч е г о д а е в. Ординарец все должен знать!

В а с и л е к. Она сказала, что она еще зайдет!

Ч е г о д а е в. Зайдет? Душа винтом! А она не приказала мне никуда не отлучаться?

В а с и л е к. Никак нет!

Появляется  П о я р к о в.

П о я р к о в. Уже дома. А я думал, что один буду обедать. Давно, Андрей Никанорович, приехали?

Ч е г о д а е в. Только что. Ну что у нас нового, комиссар?

П о я р к о в. Спокойно сегодня на передовой, ни выстрела.

Ч е г о д а е в. Говоришь, спокойно?

П о я р к о в. Днем они, видимо, отсыпаются. Ночью-то головы не поднять.

Ч е г о д а е в. А я не люблю, когда противник ведет себя спокойно. В тихом озере, говорят, черти водятся.

П о я р к о в. Может быть, и так.

Ч е г о д а е в. Ты, кажется, чем-то расстроен?

П о я р к о в. Как не расстроиться! Говорим, приказываем — и все как о стенку горох. Я тут в третьем батальоне был. В траншеях грязь, в землянках не лучше. А командиры смирились и никаких мер не принимают.

Ч е г о д а е в. Это мне известно. И все валят на войну.

П о я р к о в. Именно так.

Ч е г о д а е в. Душа винтом! Придется от слов перейти к действию. Наказывать будем, комиссар.

П о я р к о в. Ну, а что в дивизии нового?

Ч е г о д а е в. Командующий фронтом приезжал. Приказал нам готовиться к наступательным действиям. Заявил, что теперь мы диктуем немцам свою волю. Потребовал достать «языка».

П о я р к о в. Что ж, новость приятная. Солдаты только того и ждут, когда будет дана команда «вперед». Да и сколько можно сидеть в обороне?

Появляется с кастрюлями  В а с и л е к. Он ставит их на стол.

В а с и л е к. Можно обедать, товарищ командир полка.

Василек разливает в котелки борщ. Поярков и Чегодаев садятся за стол.

Ч е г о д а е в (пробует борщ). Фу, черт! Еще раз такой «огонь» принесешь, сам будешь есть.

В а с и л е к (с трудом сдерживает смех). Учту, товарищ подполковник.

Появляется сержант  С а н ь к о.

С а н ь к о. Разрешите обратиться, товарищ подполковник?

Ч е г о д а е в. Слушаю вас, товарищ Санько.

С а н ь к о. Я по личному вопросу к вам.

Ч е г о д а е в. Догадываюсь. И каким же образом, сержант Санько, вы оказались в расположении полка?

С а н ь к о. А я с разрешения начальника отдела кадров.

Ч е г о д а е в. Ну, слушаю!

С а н ь к о. Товарищ подполковник, зачислите меня обратно в свой полк. Очень прошу!

Ч е г о д а е в (сухо). Сожалею, но не могу…

С а н ь к о. А мне сказали, все зависит лично от вас, товарищ подполковник!.. Я, можно сказать, добровольцем ушла на фронт. Мой отец погиб на Халхин-Голе!.. Брат служит танкистом… Сестра — летчицей на Северо-Западном.

Ч е г о д а е в (после паузы). Летчицей… говорите?

С а н ь к о. На «П-2» летает.

Ч е г о д а е в. М-да!.. (После паузы.) Моя тоже на «П-2»… летала! (Резко.) У вас что, дружок в нашем полку завелся?

С а н ь к о. Никак нет! Товарищ командир полка, вам за меня краснеть не придется! Не подведу ни вас, ни полк. Я институт бросила… Мать одну оставила…

Ч е г о д а е в. Вот-вот! Именно потому я и считаю: не место вам здесь. И вообще — вы свободны, товарищ Санько!

С а н ь к о (всхлипывая). А мне сказали, что вы добрый…

Ч е г о д а е в. Вздор! Это кто же вам такую чепуху сказал?

С а н ь к о. Люди!

П о я р к о в. Товарищ Санько, вы комсомолка?

С а н ь к о. Да…

П о я р к о в. Ну, а что же вы ревете?

С а н ь к о (вытирает слезы). Обидно, вот и реву! Могу и не реветь.

Ч е г о д а е в. Вот-вот, сделайте одолженьице. Душа винтом!

С а н ь к о. А из полка я все равно не уйду!

Ч е г о д а е в. Как это не уйдете?

С а н ь к о. Не уйду — и все!

Ч е г о д а е в. Ну, вот что! Разговор окончен! Вы тут мне свой дурной характер не показывайте!

С а н ь к о. Ну да! Я же, по-вашему, девчонка…

Ч е г о д а е в. Кру-гом!

Санько резко, по-военному, поворачивается и, печатая шаг, направляется к выходу.

П о я р к о в. Товарищ Санько! Вам помочь добраться до штаба армии?

С а н ь к о (в дверях). Спасибо! У вас борщ остыл, товарищ комиссар. (Уходит.)

Ч е г о д а е в. Будь солдат, я бы всыпал! А этой…

В а с и л е к  приносит второе.

П о я р к о в. А ты зря ее так.

Ч е г о д а е в. Ничего, обойдется. У нее мать одна. Ей теперь учиться бы, а она в пекло лезет.

П о я р к о в. Может, и так. (Пауза.) Только некрасиво получилось.

Ч е г о д а е в. Что некрасиво?

П о я р к о в. А то, что мы из полка откомандировываем девчат. Они ведь шли на фронт с такими чувствами. А мы…

Ч е г о д а е в. Я тебя понимаю, комиссар. Но я дал слово: пока я буду командовать полком, я постараюсь без них обходиться.

П о я р к о в. Василек, у нас чай найдется?

В а с и л е к. Только что поспел.

П о я р к о в. Налей кружечку.

Появляется с чайником  В а с и л е к. Наливает чай и уходит.

Андрей Никанорович… Ты оговорился или…

Ч е г о д а е в. Ты о чем?

П о я р к о в. Относительно Светланы… Ты почему-то сказал о ней в прошедшем времени… «Моя тоже на «П-2»… летала»…

Ч е г о д а е в (мрачно). Оговорился…

В блиндаж входит старший лейтенант  Б а ж е н о в а. На гимнастерке две медали — «За отвагу» и «За боевые заслуги».

Б а ж е н о в а. Товарищ подполковник, разрешите доложить?

Ч е г о д а е в (встает). Слушаю вас!

Б а ж е н о в а. Старший лейтенант Баженова прибыла в полк для прохождения дальнейшей службы, на должность комсорга полка.

Ч е г о д а е в (себе под нос). М-да! Удружили! (Представляет Баженовой.) Комиссар полка майор Поярков!

П о я р к о в (лукаво взглянув на Чегодаева). Рад познакомиться! А мы вас ждем. Скоро месяц, как без комсорга. Присаживайтесь!

Б а ж е н о в а. Спасибо!

П о я р к о в. Как добрались? От политотдела армии до нас, пожалуй, километров сорок будет…

Б а ж е н о в а. Я на КПП встретила вашу машину, она за хлебом ездила. (Садится за стол.)

Ч е г о д а е в (Васильку). Старший сержант, поухаживай за девушкой!

Б а ж е н о в а (Чегодаеву). Между прочим, товарищ подполковник, у меня есть воинское звание.

Неловкое молчание.

П о я р к о в. Давно воюете, товарищ Баженова?

Б а ж е н о в а. С пятого июля сорок первого.

П о я р к о в. За что получили боевые награды?

Б а ж е н о в а. Я была связисткой в роте автоматчиков. Медалью «За отвагу» — за разведку… Точнее, за обеспечение связью разведчиков во время ночного поиска. А медалью «За боевые заслуги» награждена за устранение порывов на линии во время боя.

П о я р к о в. А как на фронт попали? По мобилизации?

Б а ж е н о в а. Никак нет. Добровольно!

П о я р к о в. С комсомольской работой знакомы?

Б а ж е н о в а. Я окончила курсы комсомольских работников при политическом управлении фронта. До войны была секретарем райкома комсомола, а на фронте — комсоргом роты автоматчиков.

П о я р к о в. Значит, есть опыт! Ваш предшественник, лейтенант Луценко, убит…

Б а ж е н о в а. Я знаю.

П о я р к о в. Придется все начинать сначала.

Ч е г о д а е в (вмешиваясь). Извините, один вопрос. Скажите, товарищ старший лейтенант, вы сами попросились в стрелковый полк или…

Б а ж е н о в а. Сама, товарищ подполковник.

Снова неловкое молчание.

П о я р к о в. Ну что ж, товарищ Баженова… Полк наш боевой, хотя и не гвардейский. Коллектив у нас хороший, дружный. Комсомольская организация самая большая в дивизии…

Ч е г о д а е в. Ну да, основной личный состав — комсомольцы, а «языка» достать не можем… Да и вообще…

П о я р к о в (Чегодаеву). Андрей Никанорович, так можно и запугать нового работника.

Ч е г о д а е в. Зачем пугать?.. Ввожу в курс обстановки.

П о я р к о в. Номер нашей полевой почты знаете?

Б а ж е н о в а. Так точно!

П о я р к о в. Вот, устроитесь, обязательно напишите своим родителям.

Б а ж е н о в а. Мне писать пока что некуда.

П о я р к о в. Почему так?

Б а ж е н о в а. Я родилась недалеко от Великих Лук.

П о я р к о в. Родители в оккупации?

Б а ж е н о в а. Да!..

П о я р к о в. И кто же у вас там остался?

Б а ж е н о в а. Мать, отец… Два брата — Евлампий и Дмитрий… Сестра Лиза…

П о я р к о в. Братья в армии?

Б а ж е н о в а. Когда немцы захватили наш райцентр, младшему было четырнадцать лет, а Евлампий, видимо, в армии.

Ч е г о д а е в. Простите, товарищ Баженова, еще один вопрос. Вам в политуправлении ничего больше не предлагали?

Б а ж е н о в а. Я, товарищ подполковник, не совсем вас понимаю…

Ч е г о д а е в. Ну, скажем, ту же должность в артиллерии?.. Или в авиации?

Б а ж е н о в а. Нет!

Ч е г о д а е в. Там легче вам было бы.

Б а ж е н о в а. А я, товарищ подполковник, легкого не ищу.

П о я р к о в. Ну что ж!.. Все ясно! У нас, товарищ Баженова, к сожалению, свободных землянок нет. Так что одну ночку придется переспать в землянке у парторга полка. Он сейчас в командировке.

Б а ж е н о в а. Можете не беспокоиться, я с девушками из санроты договорилась.

П о я р к о в. Хорошо, не возражаю. Так как же прикажете нам величать вас?

Б а ж е н о в а. Старший лейтенант Баженова, можно и Екатериной Баженовой.

П о я р к о в. Значит, Катя. Ну, так вот, Катя, можете идти, а завтра у вас будет своя землянка. Василек, проводи комсорга полка.

В а с и л е к. Есть!

Б а ж е н о в а. Не стоит, я найду.

П о я р к о в. В нашем копай-городе вы не очень-то найдете.

В а с и л е к. Прошу! (Галантно берет чемодан.)

П о я р к о в. Явитесь ко мне завтра в девять ноль-ноль.

Б а ж е н о в а. Есть!

Ч е г о д а е в. Да, да, идите, отдыхайте!

Баженова и Василек уходят.

П о я р к о в. Ну, как комсорг, командир, а?

Ч е г о д а е в. Моя точка зрения тебе известна.

П о я р к о в. А по-моему, сто́ящая, строгая, видать, организованная, да и на вид, я бы сказал, приятная.

Ч е г о д а е в. Комиссар, ты случайно не влюбился?

П о я р к о в. А что? В такую не грех и влюбиться.

Ч е г о д а е в. Мне, комиссар, солдаты нужны! Солдаты! А не невесты! Вот что… у меня просьба к тебе… Сделай так, чтобы этой Баженовой у нас в полку не было!

П о я р к о в. Ты это серьезно?

Ч е г о д а е в. Вполне!

З а н а в е с.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Деревенская изба. Обеденный стол. Две скамейки. На стене висят семейные фотографии. Две двери ведут в другие комнаты: одна — в комнату Лизы, другая — в комнату родителей. Слышен шум танков и автомашин.

Вбегает  Л и з а.

Л и з а (радостно). Мама, что на улице творится! Танки идут, идут… Конца-края не видно!.. (Сбрасывает шапку-ушанку, пальто.)

М а т ь. Это хорошо, что наши танки пошли. Значит, где-то теперь и наш Евлампий шагает.

Л и з а. Мама, а Катя?

М а т ь. И Катя тоже.

Л и з а. Мама, а знаешь, я завидую нашей Кате. Это ведь так здорово!

М а т ь. Нашла тоже чему завидовать. Ты думаешь, легко на фронте? Ни поспать, ни поесть, ад кромешный.

Л и з а (поет). «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага…» Мама, а ты Евлампия больше всех любишь, больше, чем Катю, Митяя, меня.

М а т ь. Глупости говоришь. Для матери все дети одинаковы.

Л и з а. Неправда! Ты с Евлампия пылинки сдувала. «Не мешайте, Евлампий учит уроки!» Евлампий заболел самой обыкновенной простудой, и ты готова была до утра сидеть возле его кровати. И вообще: «Евлампий слабенький», «Евлампию нужен костюм», — и ты тут же покупала. И Евлампий этим пользовался, каждый день менял новые рубашки…

М а т ь. Чудачка ты, Лизуха. Он же у нас старший, первенец. Ему и предпочтение. В старину-то как было? Родился сын — в доме радость!

Л и з а. А дочь?..

М а т ь. Сын — работник, а дочь вышла замуж и улетела…

Л и з а. Я, конечно, наверное, неправа. Родную мать к брату, которого я тоже люблю, приревновала. Мама, а где Катькина фотокарточка?

М а т ь. На столе.

Лиза берет фотографию.

Только бы они домой вернулись. Я бы им такой праздник устроила… Пирог с яблоками бы испекла.

Л и з а (рассматривает фотографию). Мама, а верно, нашей Катьке идет военная форма? В форме она очень красивая. Мама, как думаешь, она на фронте там еще не вышла замуж?

М а т ь. Что ты говоришь? Ну кто сейчас выходит замуж?

Л и з а. А знаешь, мама, я обязательно узнаю адрес полевой почты Мишки Новикова и ей вышлю.

М а т ь. Это какого такого Новикова?

Л и з а. Ой, мама, они вместе в районной школе учились… Он даже стихи ей посвящал. Говорят, сейчас летчик в действующей армии… Герой!..

М а т ь. Поставь, пожалуйста, фотографию на место, а то еще, чего доброго, разгрохаешь. Ты отца там не видела?

Л и з а. Видела! На большаке! Саперы мост чинят, он помогает им.

М а т ь. И Дмитрий там?

Л и з а. Нет, его там нет. Он же с ребятами в военкомат ушел.

М а т ь. Да-да, совсем я запамятовала. Давненько ушел. Уж не случилось ли что? А может, его сразу на фронт отправили?..

Л и з а. Мама, что с ним может случиться? Наши пришли!

Появляется  Б а ж е н о в. Он в шапке, валенках и в меховой куртке.

М а т ь. Наконец-то!

Б а ж е н о в. Лизка! Принеси-ка водицы похолоднее. Эх, Евдокия! Будь я помоложе, дома не усидел бы.

М а т ь (ворчливо). Только тебя, старой развалины, там недоставало.

Б а ж е н о в. Ну, это ты, того… Я в свое время не последним был солдатом. На полном аллюре ни одной лозы не оставлял! Унтера́ в пример ставили.

Входит  Л и з а. В руках ковш с водой.

Л и з а. Держи, отец! (Передает ковш и уходит.)

Б а ж е н о в (жадно пьет). Хороша водица! Устал я малость. Такая силища пошла — несдобровать немчуре, несдобровать.

М а т ь. Ишь как умаялся, а еще в солдаты собрался.

Б а ж е н о в. Ты вот что, мать, лучше не выводи меня из себя.

М а т ь. Ну, хорошо, хорошо.

Появляется  Д м и т р и й. Он сбрасывает с себя пальто, шапку.

Вот и Митя наш пришел.

Л и з а. Ну как, братка, приняли?

Д м и т р и й. Не твое это дело.

Б а ж е н о в. Не приняли — так и скажи, а рычать нечего.

Д м и т р и й. Клейменым нет сегодня места в армии.

Б а ж е н о в. Клейменым?.. Это почему же вдруг Баженовы стали клеймеными?

Д м и т р и й. Евлампия спроси.

Б а ж е н о в. Что ты городишь? Евлампий в первый же день войны ушел добровольно на фронт. Я сам его собирал.

Д м и т р и й. Все верно, а что потом было, ты знаешь? Нет? Я тоже.

Б а ж е н о в. Чепуху, бред несешь! Молод ты, потому тебя и не взяли.

М а т ь. Успеешь, сынок, еще наслужишься. Семнадцать ведь только что минуло.

Д м и т р и й. Ха! Не смеши, мать! Кольке Кузякину тоже семнадцать, а его взяли. И Гришку Соловьева, и Борьку Антипова взяли.

Б а ж е н о в. И что же тебе сказали?

Д м и т р и й. Сказали, что вызовут, для приличия.

Л и з а. Дмитрий, а ты рассказал военкому, как ты выходившим из окружения красноармейцам помогал?

Д м и т р и й. Зачем?

Б а ж е н о в. А как раненого командира мы у себя в погребе укрывали, сказал?

Д м и т р и й. Ни к чему, отец!

М а т ь. А про Катю?

Д м и т р и й. Сказал, что она в армии, работает комсоргом полка. Ну и что с того?

М а т ь. Нехорошо, Митя, так о своем брате думать, нехорошо.

Б а ж е н о в. Тебе что ж, так прямо про Евлампия в военкомате и сказали?

Д м и т р и й. Никто ничего мне не говорил, но это и так ясно.

Б а ж е н о в. Это же слух, сплетня, а ты, дурья башка…

М а т ь. Не мог наш Евлампий этого сделать.

Д м и т р и й. Не мог? Ха-ха!

Л и з а. Мама, он с ума сошел.

Долгая пауза. Все потрясены.

М а т ь. Лиза, ты письмо отправила Катерине?

Л и з а. Его Дмитрий взял.

Д м и т р и й (резко). Не отправил я ваше письмо.

Б а ж е н о в. Почему?

Д м и т р и й. Потому что я прочитал его.

Б а ж е н о в. И что же там было написано?

Д м и т р и й. Про то, как мы живем, про слух, который ходит по деревне, про Евлампия.

Б а ж е н о в (зло). Порадовать, значит, решили Катерину? (Взорвавшись.) Клеветники, да как вы смеете! Вы у меня спросили совета? Нет, скажите — отец я или не отец?

М а т ь. Тимофей, мы никогда от ребят ничего не скрывали.

Долгая пауза.

Б а ж е н о в (опускается на стул). Да, да, ты права. Нам нечего от нее скрывать. Только не может того быть, что наш Евлампий свихнулся.

З а н а в е с.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Землянка комсорга полка. Поздний вечер. На столике лампа, сделанная из гильзы от снаряда. На стене автомат, рядом противогаз. В углу железная печка. Нары накрыты плащ-палаткой. На стене фото Новикова. Б а ж е н о в а  что-то ищет в полевой сумке, потом начинает искать в книгах.

Б а ж е н о в а. И где я посеяла письмо? Не понимаю.

С улицы доносится звонкий голос ефрейтора Беленького: «Можно, товарищ старший лейтенант?»

Да-да, входите!

В землянке появляется ефрейтор  Б е л е н ь к и й.

Б е л е н ь к и й. Я, собственно говоря, товарищ старший лейтенант, пришел познакомиться с вами.

Б а ж е н о в а. Ну что ж, давайте познакомимся.

Б е л е н ь к и й. Ефрейтор Беленький! Ребята Семеном меня зовут.

Б а ж е н о в а. Старший лейтенант Баженова, Екатерина.

Б е л е н ь к и й. А Катей можно называть?

Б а ж е н о в а. Можно и просто Катей. Так слушаю вас, товарищ ефрейтор?

Б е л е н ь к и й. Понимаете, в чем вопрос. Я тут, в полку, самодеятельность организовал, а поддержки никакой. Только создал женский хор из девчат снайперской роты, как всех до одной откомандировали в штаб армии. А солистка у нас была такая, что во фронтовом ансамбле нет.

Б а ж е н о в а. Это кто же?

Б е л е н ь к и й. Санько, Варя Санько.

Б а ж е н о в а. Ах, Санько? Я могу порадовать вас, Санько на днях возвращается в полк. Так что вы можете ее считать в своем активе.

Б е л е н ь к и й. Нет, это правда? Товарищ старший лейтенант, это же грандиозно!

Б а ж е н о в а. Ну, а еще что вам мешает?

Б е л е н ь к и й. Понимаете, как только назначу репетицию, так, как нарочно, всех участников в наряд отправляют.

Б а ж е н о в а. Хорошо. Я завтра же поговорю с комиссаром полка.

Б е л е н ь к и й. Извините, товарищ комсорг, но у нас без приказа ничего не выйдет.

Б а ж е н о в а. Хорошо, будет приказ. Большой у вас коллектив?

Б е л е н ь к и й. Да нет, человек двенадцать.

Б а ж е н о в а. С концертом можете выступить?

Б е л е н ь к и й. Хоть сейчас.

Б а ж е н о в а. Меня сегодня комиссар вызывал, сказал, что из одной авиачасти пришел запрос на концерт.

Б е л е н ь к и й. Конечно, можем. У нас один капитан Коршунов может час держать. Только был бы инструмент.

Б а ж е н о в а. Какой инструмент?

Б е л е н ь к и й. Рояль. Пианист он. Но играет и на баяне. Он у нас на все руки.

Б а ж е н о в а. Вы, видимо, до войны артистом были?

Б е л е н ь к и й. Никак нет. Студентом был, учился в Московском театральном институте, может, слышали?

Б а ж е н о в а. Слышала.

Б е л е н ь к и й. Со второго курса режиссерского факультета на фронт ушел.

Б а ж е н о в а. А сейчас где у нас служите?

Б е л е н ь к и й. В боепитании. Не подвезу вовремя снаряды — всем крышка. (Посмотрев на гильзу-лампу.) Вот, и даже на столе война.

Б а ж е н о в а. Эти гильзы вторую службу несут.

Б е л е н ь к и й. А по личному вопросу можно?

Б а ж е н о в а. Пожалуйста!

Б е л е н ь к и й. Мне тут на днях ребята сказали, что комсомольцы полка одно дельце затевают. Решили, так сказать, силами комсомольцев поиск организовать. Я, правда, не комсомолец, но в разведку с удовольствием пошел бы.

Б а ж е н о в а. Секрета тут никакого нет. Такая группа действительно создана, но пойдем ли мы в разведку, это еще неизвестно.

Б е л е н ь к и й. Очень жаль. Сто́ящее дело! Если бы комсомольцам удалось захватить «языка», это было бы колоссально! Если хотите знать, у наших полковых разведчиков форсу хоть отбавляй. Как же, исключительные личности, а на днях пошли за «языком» и не взяли.

Б а ж е н о в а. Да, но если вы думаете, что мы пойдем только для того, чтобы кому-то доказать, что мы тоже исключительные личности, то вы заблуждаетесь.

Б е л е н ь к и й. Я, конечно, так не понимаю. Это я к слову.

Б а ж е н о в а. Значит, вы москвич?

Б е л е н ь к и й. Так точно!

Б а ж е н о в а. Пишут вам?

Б е л е н ь к и й. Редко. Мама туберкулезом болеет. А вы, простите, не москвичка?

Б а ж е н о в а. Нет, я из Великих Лук, из района.

Б е л е н ь к и й. Вы, кажется, что-то потеряли?

Б а ж е н о в а. Почему вы так решили?

Б е л е н ь к и й. Все время в книжки заглядываете.

Б а ж е н о в а. Письмо из дома получила. Видимо, куда-то в книгу вложила.

Б е л е н ь к и й. Ну, тогда я пойду, товарищ старший лейтенант. Значит, поговорите с комиссаром Поярковым?

Б а ж е н о в а. Обязательно! И завтра же вам сообщу.

Б е л е н ь к и й. До завтра, товарищ старший лейтенант.

Б а ж е н о в а. До завтра.

Беленький уходит.

Б а ж е н о в а. Ничего не понимаю. Может быть, я обронила, когда ходила на передовую?.. А может быть, Санько куда-нибудь убрала?

За дверью голос Шумилина: «Можно? Это я, рядовой Шумилин из второго батальона».

Входите, товарищ Шумилин!

В землянке появляется  Ш у м и л и н.

Ш у м и л и н. Добрый вечер, товарищ старший лейтенант!

Б а ж е н о в а. Добрый вечер, Шумилин! С письмом от матери пришли?

Ш у м и л и н. Да, нашел. Как не найти.

Б а ж е н о в а. Ну что ж. Читайте!

Ш у м и л и н. Да нет, вы сами.

Б а ж е н о в а (читает письмо). Вы, значит, из-под Курска?

Ш у м и л и н. В тридцати километрах.

Б а ж е н о в а. А отец что? На фронте?

Ш у м и л и н. Без вести пропал еще в первые дни войны. Остались мать и две сестренки.

Б а ж е н о в а. А почему сейчас мать не в колхозе?

Ш у м и л и н. С председателем не поладила и вышла из колхоза. Пьяница он у нас. За каждую просьбу требует водкой рассчитываться.

Б а ж е н о в а. Значит, он наотрез отказал и в семенах, и в тягловой силе?

Ш у м и л и н. Заявил: «На козе паши, Пелагея! Не могу оказывать помощь частному сектору».

Б а ж е н о в а. Знаете, товарищ Шумилин, ваше письмо надо показать командиру полка, комиссару.

Ш у м и л и н. Вам виднее, товарищ старший лейтенант.

Б а ж е н о в а. Мне кажется, его надо в райком партии отправить. Словом, мы завтра встретимся.

Ш у м и л и н. Мне зайти к вам?

Б а ж е н о в а. Вечерком, вот так же.

Ш у м и л и н. Спасибо!

Б а ж е н о в а. Ну-ну, только без этого! Ну как, вашим товарищам, наверное, не понравился крутой разговор?

Ш у м и л и н. Почему же не понравился? Все верно было сказано. Траншеи неглубокие и узкие, лапник не меняли больше месяца. Сегодня ночью комсомольцы батальона решили заняться благоустройством траншей, а завтра заменить лапник в землянках. Для себя мы ведь делаем, сами живем в землянках.

Б а ж е н о в а. Что ж, это верно. Очень рада, если так поняли.

Ш у м и л и н. Смирились у нас. Не требуют — ну и ладно.

Б а ж е н о в а. Я на днях тут была на одном совещании, и командир дивизии очень серьезно говорил о благоустройстве землянок и траншей. И нам, комсомольцам, надо сделать все, чтобы приказ командира дивизии был выполнен. Так и сказал — речь идет о жизни солдат. Кто знает, сколько мы еще проживем в наших землянках?

Ш у м и л и н. Все на бога надеемся.

Б а ж е н о в а. Ну что ж, задерживать вас не буду.

Ш у м и л и н. Спокойной ночи, товарищ старший лейтенант!

Б а ж е н о в а. Спокойной ночи!

Шумилин уходит.

Гм! «На козе паши»? Скажет ведь такое! Да, а Санько, видимо, не придет. Что ж, старший лейтенант Баженова, говорят, отдыхать пора? Половина двенадцатого! Конечно, спать.

Раздается стук в дверь.

В чем дело?

С гитарой в руках появляется  К о р ш у н о в.

К о р ш у н о в. Разрешите на огонек?

Б а ж е н о в а. В чем дело, товарищ капитан?

К о р ш у н о в (берет аккорд на гитаре). Извините, товарищ комсорг, что так поздно. Тоска, зеленая тоска, и на душе черным-черно. Вы вот, возможно, сейчас меня осуждаете, да я и сам себя осуждаю.

Б а ж е н о в а. А вам не кажется, капитан, что сейчас уже ночь? И что вам пора быть в своем подразделении?

К о р ш у н о в. Никак нет! Знаете, что я вам скажу? Если понимать глубоко, вы, женщины, для любви созданы! Но никак не для войны. Нет женщин — и нет любви! А нет любви, — значит, и жизни конец…

Б а ж е н о в а. Товарищ капитан, в таком виде и в такое время я прошу ко мне никогда не заходить.

К о р ш у н о в. Прошу прощения. Но не могу принять ваш упрек. Вы вот на меня шумите, а почему я принял, вы спросили?

Б а ж е н о в а. Меня это не интересует.

К о р ш у н о в. Вы политработник, вы всем должны интересоваться. И чем я дышу, и что за душа у меня! Скрывать от вас я не собираюсь. Все расскажу. Оснований у меня больше чем достаточно. Во-первых, Звездочку получил! Еще за оборону Москвы. Вот она, Красная Звездочка! (Показывает орден.) А во-вторых, меня командир полка отругал. За дело отругал, ничего не скажешь. Не взяли «языка»? Не взяли! А поди его возьми. Мои ребята засекли все огневые точки. Мы знали, когда, в какие часы они завтракают, обедают, ужинают и даже в какие часы они своему богу молятся. А вот пошли и не взяли. Они такую нам встречу устроили — головы не поднять. Но ничего! Немца я все равно ему притащу. Хотите, скажу вам правду? Разведчики — это спички. Вспыхнул огонек и тут же погас. А вообще… (Играет на гитаре.)

Б а ж е н о в а. Товарищ капитан, я очень прошу. Идите, дорогой, к себе!

К о р ш у н о в. И это вы говорите мне, боевому командиру разведроты?

Б а ж е н о в а. А, так это вы и есть капитан Коршунов?

К о р ш у н о в. Все точно! Командир разведроты к вашим услугам.

Б а ж е н о в а. Да, но сейчас ночь. Я вашими услугами воспользуюсь завтра. А пока я прошу покинуть мою землянку. Я устала и хочу отдыхать.

К о р ш у н о в. Дорогой комсорг, да было бы вам известно, я ночью не отдыхаю — не положено. Я днем это делаю.

Б а ж е н о в а. А я отдыхаю.

К о р ш у н о в. Пожалуйста! Я мешать не буду. Я вот здесь сяду и почитаю наставление. (Садится на нары, берет Устав с полки.)

Б а ж е н о в а. В таком случае я приказываю вам, товарищ капитан, сейчас же оставить мою землянку!

К о р ш у н о в. Не имеете права! Я вам не подчиняюсь. А пришел я к вам, чтобы сказать, что я еще не женат! И что вы мне чертовски нравитесь.

Б а ж е н о в а. Неподходящее время, товарищ капитан, вы выбрали для объяснения.

К о р ш у н о в. Очень может быть. Но, знаете, у меня такое настроение!.. Я бы вам сейчас Шопена исполнил. Нет, не Шопена, а Бетховена! Нет, не Бетховена, лучше Чайковского!

Б а ж е н о в а. Я уже слышала, что вы прекрасный пианист, но…

К о р ш у н о в (перебивает). И офицер!

Б а ж е н о в а. Но я хочу спать!

К о р ш у н о в. Хорошо, я сейчас уйду. Ну, а почему вы молчите о моем предложении? Отвергаете?

Б а ж е н о в а. Отвергаю.

К о р ш у н о в. Не подхожу, значит? А может быть, я опоздал, ваше сердце уже занято? Тогда другое дело.

Б а ж е н о в а. Товарищ капитан, я прошу прекратить весь этот разговор.

К о р ш у н о в (с иронией). Ого, угадал! В самую точку. Ну да, он существует, он — самый замечательный, он — идеал! (Зло.) А если ваш идеал окажется ничтожеством? В это, конечно, вам трудно поверить. Но ведь бывает же так? Не согласны? Ваше право! В существование добрых, честных людей верю. В идеальных, извините, не верю. Нет, вы не знаете, комсорг, что такое любовь. Любовь, если она настоящая, жжет душу. И на каком километре она придет к тебе, никогда не узнаешь. Встретишь человека — и ты уже не ты, а раб. Да, да, только не смейтесь!..

Б а ж е н о в а. Не собираюсь! Я действительно люблю! И запрещаю вам говорить плохо о человеке, которого вы даже не видели в глаза.

К о р ш у н о в. Позволительно спросить: как же его имя?

Б а ж е н о в а (взглянув на фото). Извольте — Новиков. Что дальше?

К о р ш у н о в. Ничего. Все прояснилось. Не сердись, комсорг, что я так прямо… Уж такой у меня характер… Я не хотел вас обидеть, боже упаси. Одного желаю — пусть у вас будет все хорошо. Что ж, будем считать, знакомство состоялось. Извините, товарищ комсорг. Я как-нибудь зайду к вам… Все будет, как положено по Уставу. (Играет и поет, уходит.)

Б а ж е н о в а (насмешливо). Разведчики — спички!.. Чиркнул — вспыхнул огонек и тут же погас…

Послышались три удара в окошко.

Вбегает  С а н ь к о.

С а н ь к о. Не ожидала?

Б а ж е н о в а. Ожидала, но думала, придешь раньше.

С а н ь к о. Едва выбралась. Ну как? Удалось что-нибудь сделать?

Б а ж е н о в а. Приказ подписан. Считай, что ты в нашем полку.

С а н ь к о. С Чегодаевым говорила?

Б а ж е н о в а. Говорила.

С а н ь к о. Ну, и что он сказал?

Б а ж е н о в а. Сказал, что я занимаюсь не своим делом. И эта моя просьба последняя.

С а н ь к о. Неужели подписал? Ой, Катя, миленькая, дай я тебя поцелую! Мы ведь теперь вместе будем жить!

Б а ж е н о в а. Кончилось твое нелегальное пребывание в полку. А сейчас, Варя, давай спать. Что-то устала я.

С а н ь к о. А пожевать ничего не найдется?

Б а ж е н о в а. Найдется!

Стук в дверь.

Кого еще несет? (Быстро гасит свет.)

В а с и л е к. Товарищ старший лейтенант!

Б а ж е н о в а. Я сплю и прошу не стучать!

Снова стучат.

В а с и л е к. Товарищ старший лейтенант!

Б а ж е н о в а. Прекратите дурацкие шутки! Я командиру полка буду жаловаться. Как ночь наступает, так черт знает что…

В а с и л е к. Товарищ Баженова! Это я, Василек! Командир полка приказал срочно явиться в штаб.

З а н а в е с.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Перед занавесом появляется ефрейтор  Б е л е н ь к и й.

Б е л е н ь к и й. Прежде чем объявить следующий номер программы, прошу товарища, который написал записку старшему лейтенанту Баженовой, пройти за кулисы. А сейчас, товарищи летчики, выступит Варя Санько. Она исполнит песню «Любимая ждет тебя, и ты это знай».

Аплодисменты.

З а т е м н е н и е.

Комната в клубе авиационной части. У окна стоит  Б а ж е н о в а. В руках записка. Входит капитан  Н о в и к о в.

Б а ж е н о в а. Михаил? Как? Ты здесь?

Н о в и к о в. Все точно!

Б а ж е н о в а. Это ты, медведь? Да я просто своим глазам не верю.

Н о в и к о в. Он самый, Катюша, и притом бурый.

Б а ж е н о в а. Вот это я понимаю — встреча!

Н о в и к о в. Может быть, мы все же поздороваемся?

Б а ж е н о в а. Ну, конечно.

Смотрят друг другу в глаза.

Н о в и к о в. Не ожидал я.

Б а ж е н о в а. Я тоже не ожидала.

Н о в и к о в. Помнишь, я обещал тебя расцеловать?

Б а ж е н о в а. Что-то не помню.

Н о в и к о в. Неправда! Помнишь! (Обнимает, целует.)

Б а ж е н о в а. Мишка, так задушить можно.

Н о в и к о в. Так ведь от радости.

Б а ж е н о в а. Подумать только: Мишка Новиков — капитан!

Н о в и к о в (поет). «Капитан, капитан, подтянитесь. Только смелым покоряются моря…» А знаешь, ты не изменилась.

Б а ж е н о в а. О чем ты говоришь? Конечно, изменилась. Я очень рада, что снова увидела тебя.

Н о в и к о в. А я верил, что мы непременно встретимся. Только я не предполагал, что ты в армии. Скажи, Катюша, кого мне благодарить — судьбу, бога, случай?

Б а ж е н о в а (улыбается). Комиссара полка. Это он меня послал к вам с концертом.

Н о в и к о в. Увижу твоего комиссара — на твоих глазах расцелую.

Б а ж е н о в а. Медведь, а я помню и твои стихи:

Я хотел бы, чтобы ты была колокольчиком,

Что растет в лесу, среди больших деревьев,

И таким же хрупким, и таким же нежным,

А в грозу лихую — будь и ты мятежной.

Н о в и к о в. Как? Ты помнишь мои стишата? Катя, милая! (Снова обнимает, целует.)

Б а ж е н о в а. Михаил, опомнись!

Н о в и к о в. Я не могу удержаться, Катюша!

Б а ж е н о в а. Скажи, ты вспоминал меня?

Н о в и к о в. Да, и не раз.

Б а ж е н о в а. Знаешь, я часто думала о тебе, и мне вдруг почему-то делалось страшно.

Н о в и к о в. Почему?..

Б а ж е н о в а. Боялась, что тебя в живых нет. Скажи, а тебе на войне было страшно?

Н о в и к о в. Было. Когда в первый раз летал бомбить, а сейчас летаю — и ничего.

Б а ж е н о в а. А я в первые дни спать не могла на передовой. А сейчас тоже привыкла. Бомбят, обстреливают, а я сплю как убитая.

Н о в и к о в (с грустью). Да! К войне привыкли…

Б а ж е н о в а. А ты помнишь, что я тебе сказала, когда ты уходил на фронт?

Н о в и к о в. Ты сказала, чтобы я берег себя. Но на войне это невозможно, сама знаешь… Кстати, мы сегодня карты Восточной Пруссии получили.

Б а ж е н о в а. Значит, скоро наступление?

Н о в и к о в. Все идет к тому. В комсоргах ходишь?

Б а ж е н о в а. Как видишь, комсорг полка.

Н о в и к о в. Ну, а как с солдатами, ладишь?

Б а ж е н о в а. Всякое было, но сейчас у меня среди солдат много настоящих товарищей. Удивительный они народ! Ничего не прощают. Если заметят, что ты кому-то больше уделяешь внимания, — все кончено, уже отношение не то.

Н о в и к о в. У нас точно так же. А почему ты мне не писала? Последнее письмо я получил от тебя, когда был под Старой Руссой. Там я был сбит…

Б а ж е н о в а. Ты был ранен?..

Н о в и к о в. Легко. Восемь дней пролежал в госпитале. Потом наши части попали там в окружение. Пришлось вместе с пехотинцами выходить. Ну, а потом направили в другую часть, и все кончилось.

Б а ж е н о в а. А я уехала в Москву, на курсы комсомольских работников.

Н о в и к о в. Подожди-ка, совсем забыл. Знаешь, кого я встретил под Старой Руссой? Евлампия, твоего старшего братца. Мы вместе с ним из окружения выходили.

Б а ж е н о в а. Ты видел Евлампия?

Н о в и к о в. Да! Ты что-нибудь знаешь о нем? Нет? Он там был ранен в ногу. Я ему еще свои бинты отдал. Наша группа выходила первой. Больше я его не видел. А что? С ним что-нибудь случилось?

Б а ж е н о в а. Как тебе сказать? Понимаешь, по деревне ходит слух, будто он у немцев.

Н о в и к о в. Не может быть! Не мог он пойти к ним на службу! Да я за него готов поручиться!

Б а ж е н о в а. Знаешь, я тоже не верю.

Н о в и к о в. Ты своему начальству докладывала?

Б а ж е н о в а. А что докладывать-то? Я же толком ничего не знаю.

Н о в и к о в. Понимаешь, здесь все же фронт. Мне кажется, ты должна доложить. И самой как-то будет спокойнее. Ты почему на меня так смотришь? Я что-то не то сказал?

Б а ж е н о в а. Нет! Почему? Ты сказал то, что считал своим долгом сказать.

Н о в и к о в. А я уж думал, что ты обиделась.

Б а ж е н о в а. На что я могла обидеться?

Н о в и к о в. Ну что ж, я, кажется, должен идти. Пора! А за Евлампия ты не беспокойся, Катюша, со временем все образуется. Ну, до встречи?.. Так я буду писать тебе. Я не знаю, будет ли это в Кенигсберге или в Берлине, но мы обязательно встретимся! До встречи, землячка!

Б а ж е н о в а. До встречи, Михаил!

Новиков уходит.

До встречи?.. Как бы я хотела знать правду о Евлампии… Неужели наши пути разошлись?.. Нет-нет, не верю я!

Появляется  В а р я  С а н ь к о.

С а н ь к о. Катя, миленькая, поздравляю! Это был Михаил?

Б а ж е н о в а. Он!

С а н ь к о. Какой интересный! У нас в полку таких нет. Знаешь, капитан Коршунов, как узнал, что к тебе летчик пошел, сам не свой сделался. Катя, ты плачешь?..

Б а ж е н о в а. Это тебе так показалось…

Входит  К о р ш у н о в.

К о р ш у н о в. Извините, товарищ старший лейтенант, но я вынужден сделать вам замечание. Концерт давно окончен. Некрасиво заставлять себя ожидать. (Уходит.)

С а н ь к о. Видала?

Б а ж е н о в а. Он прав, Санько. Заставлять себя ожидать действительно некрасиво.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ

Блиндаж командира полка. Ч е г о д а е в  разговаривает по телефону, рядом стоит майор  П о я р к о в.

Ч е г о д а е в (в трубку). Понимаю, товарищ генерал!.. Виноват, товарищ генерал… Комиссар? Рядом! Передаю! (Передает трубку Пояркову.)

П о я р к о в. Майор Поярков вас слушает, товарищ член Военного совета… Ее прислал нам политотдел армии. Да!.. Понимаю, товарищ член Военного совета. (Кладет трубку.)

Ч е г о д а е в. Ну что?

П о я р к о в. Требует завтра к десяти ноль-ноль представить объяснение.

Ч е г о д а е в. Докатились! Душа винтом! Уже до члена Военного совета фронта долетело! Такого чепе у нас в полку еще не было! И вообще — где такое может быть, чтобы люди, не поставив в известность дежурного по энпе полка, уходили за «языком» в разведку?

П о я р к о в. Ее понять, конечно, можно. Она хотела добра…

Ч е г о д а е в. А на черта нам такая доброта? За такую доброту надо под суд отдавать!

П о я р к о в. Это проще всего.

Ч е г о д а е в. Вот она, гражданская твоя душа! Вся на ладони. У меня не комиссар, а святой человек, ангел! Ее проступок — самая махровая партизанщина! А виноват во всем — я! Только — я! Таких, как Баженова, в упряжке надо держать!

В блиндаже появляется капитан  К о р ш у н о в.

К о р ш у н о в. Товарищ подполковник, командир разведроты капитан Коршунов прибыл по вашему приказанию!

Ч е г о д а е в. Прибыл? Садитесь!

Коршунов садится.

Вот вам бумага, ручка. Пишите!

К о р ш у н о в. Что писать?

Ч е г о д а е в. Рапорт.

К о р ш у н о в. О чем?

Ч е г о д а е в. Не знаете? Пишите! (Диктует.) «Командиру полка Чегодаеву. Прошу освободить меня от должности командира разведроты, так как я должности не соответствую». Укажите при этом, сколько раз ходили в разведку, сколько человек потеряли. Пишите! Что же не пишете?

К о р ш у н о в. Если я не подхожу, освобождайте. Ваше право. Вы командир полка.

Ч е г о д а е в. Судить вас надо вместе с Баженовой.

К о р ш у н о в (с обидой). Судите, если заслужил.

Ч е г о д а е в. Этот позорный случай целиком на вашей совести! Баба, можно сказать, девчонка, а урок преподала настоящий! Пошла и «языка» притащила. А у вас — одна бравада.

П о я р к о в. Вы знали, что она собирается в разведку?

К о р ш у н о в. О том, что создана комсомольская разведгруппа, я, конечно, знал, но…

П о я р к о в. Насколько я знаю, вы Баженову инструктировали?

К о р ш у н о в. Она расспрашивала у меня, как мы захватили в плен немецкого офицера… Но это было давно… в первые дни создания ее группы…

Ч е г о д а е в. Кого ты спрашиваешь, комиссар? Он же ходит за ней по пятам, как завороженный.

К о р ш у н о в (встает). Товарищ подполковник, я могу быть свободным?

Ч е г о д а е в (с угрозой). Идите, Коршунов… И прошу хорошенько подумать!

К о р ш у н о в. Есть подумать! (Уходит.)

П о я р к о в. Скандал получился, Андрей Никанорович!

Ч е г о д а е в. Я бы сказал, как этот скандал называется! Да не хочется лишний раз родителей поминать! И, как на грех, к нам в дивизию сегодня приезжает командующий армией.

П о я р к о в. Что бы это могло быть?

Ч е г о д а е в. С передним краем, говорят, едет знакомиться. (Взрываясь.) Да! С этой Баженовой урок мне. На всю жизнь. Душа винтом! Если все благополучно обойдется, в чем я не очень уверен, я за нее возьмусь! Уж я ее сумасбродства теперь не потерплю, хватит!

П о я р к о в. Нескладно у нас получилось.

Ч е г о д а е в. Ты что? Никак ее поступок оправдываешь?

П о я р к о в. Не собираюсь, Андрей Никанорович, но работник она стоящий, за что ни возьмется, все делает с душой, с огоньком. В одном я убежден — что руководствовалась она самыми добрыми побуждениями. С ее приходом и в полку как-то солдаты подтянулись. Заглянешь в землянку — сосной пахнет. В траншеях в рост можно теперь ходить. А все комсомольцы.

Ч е г о д а е в. Может, прикажешь к ордену ее представить? Ты понимаешь, в каком свете она показала наш полк? Коль комсомольцы свободно ходят в разведку, значит, в полку никакого порядка. А виноват я, и только я. Отпустил вожжи — и вот тебе результат. И ты тоже хорош. Вместо того, чтобы одернуть ее, призвать к порядку, все приветствовал.

П о я р к о в. Я с себя вины не снимаю, но будет жаль, если мы сейчас обрушимся на нее, сломаем человека, и уж тогда ты ничем ее не поднимешь.

Ч е г о д а е в. Ничего! Такие не ломаются!

В блиндаж вбегает  В а с и л е к.

В а с и л е к. Товарищ командир полка, Баженова приехала! Вся в мыльной пене…

Ч е г о д а е в (перебивает). Кто в мыльной пене?

В а с и л е к. Лошадь! Нельзя ей лошадей доверять… (К Пояркову.) Товарищ майор, это вам! (Вручает пакет, уходит.)

Ч е г о д а е в. Что за пакет?

П о я р к о в. Из политотдела армии.

Ч е г о д а е в. Что ж, сейчас послушаем, как она начнет выкручиваться.

В блиндаже появляется  Б а ж е н о в а, она в сапогах, в брюках и в куртке, сшитых из немецкой плащ-палатки. Из-под пилотки торчит прядь русых волос. Она туго, по-армейски, затянута ремнями. На поясном ремне пистолет ТТ.

Б а ж е н о в а. Товарищ командир полка, старший лейтенант Баженова прибыла по вашему приказанию!

Ч е г о д а е в. Докладывайте!

Б а ж е н о в а (улыбается). О чем?

Ч е г о д а е в. Не знаете? Душа винтом! Отличились, значит? Прославиться решили? Что ж, дурная слава — тоже слава! Так по какому же приказу вы в разведку отправились? Что же вы молчите? Отвечайте!

Баженова продолжает молчать.

Вы что? Решили, что никого в полку уже нет, так, что ли? А если бы вас перебили или кого захватили в плен, тогда как?

Б а ж е н о в а. Товарищ подполковник, а я не самовольно ушла. Я обращалась к вам.

Ч е г о д а е в. Когда?..

Б а ж е н о в а. Вчера утром, перед вашим отъездом в штаб дивизии. Вы сказали, что не возражаете…

Ч е г о д а е в. Я в принципе дал согласие. Но о дате поиска у нас разговора не было.

Б а ж е н о в а. Мы же не просто пошли. Мы все эти дни готовились.

Ч е г о д а е в. Они готовились. Вы даже не хотите понять, что вы натворили? Душа винтом! Но меня сейчас интересует, что вас толкнуло на такой шаг? Или точнее — кто?

Б а ж е н о в а. Кто? Еще в первый день, когда я пришла в полк, вы сказали: в полку полно комсомольцев, а «языка» взять не могут.

Ч е г о д а е в. Выходит, я же во всем и виноват?

Б а ж е н о в а. И на совещании вы сказали, что скоро наступление и что нам сейчас очень важно взять «языка».

Ч е г о д а е в. Да, я сказал, но я это сказал нашим разведчикам, а не вам. А что касается наступления, будет приказ — будет и наступление.

Б а ж е н о в а. Не знаю. Я тут не была, выезжала с концертом к авиаторам, но там все летчики карты Восточной Пруссии получили.

Ч е г о д а е в. Это ничего не значит. Мало ли куда они сегодня летают. Ох, узнать бы этого болтуна, я бы ему башку свернул!

П о я р к о в. Товарищ Баженова, как же все-таки получилось, что вы ушли на поиск и никого не поставили в известность?

Б а ж е н о в а. На энпе знали, товарищ майор. Я поставила в известность.

Ч е г о д а е в. Ну да. Ваш связной доложил дежурному по энпе, когда вы уже были на нейтральной полосе.

Б а ж е н о в а. Нам хотелось, товарищ майор, комсомольский сюрприз преподнести.

Ч е г о д а е в. Ну, в этом вы преуспели! Меня командующий армией так крыл за ваш «сюрприз», думал, голова с плеч слетит.

П о я р к о в. А член Военного совета потребовал, чтобы завтра в десять ноль-ноль представил объяснение.

Б а ж е н о в а. Не знаю. С нами очень хорошо командующий армией разговаривал. Веселым был, шутил. Поздравил, награды вручил. «Язык»-то настоящим оказался. Все-все рассказал.

Ч е г о д а е в. Какие еще награды?

Б а ж е н о в а. А вот! (Расстегивает воротник куртки, на гимнастерке — орден Боевого Красного Знамени.)

П о я р к о в. Андрей Никанорович, и в самом деле орден!

Ч е г о д а е в. Вижу. Душа винтом!

П о я р к о в. Нам остается одно — поздравить нашего комсорга.

Б а ж е н о в а (громко). Служу Советскому Союзу!

Ч е г о д а е в. Поздравляю, а за нарушение дисциплины даю вам десять суток ареста. Отбывать будете у себя в землянке.

Б а ж е н о в а. Есть отбывать у себя в землянке десять суток, товарищ подполковник!

Ч е г о д а е в. Подобное повторите — спишу с полка! Совсем спишу!

Б а ж е н о в а. Разрешите идти под домашний арест?

Ч е г о д а е в. Идите!

Баженова уходит.

П о я р к о в. Диалектика! Подвиг — и тут же арест.

Ч е г о д а е в. Пусть на досуге подумает. Ей сейчас это полезно.

П о я р к о в. Ну, твое отношение к военным девчонкам мне известно. Будь твоя воля, ни одной бы в армии не оставил.

Ч е г о д а е в. На то была причина, комиссар. Живая копия моей дочери Светланы. Такая же была строптивая. Только отлеталась моя, и давно.

П о я р к о в. Как? И мне ни слова?..

Ч е г о д а е в. Не мог! Извини, комиссар, не мог. Тяжело… Именно поэтому я и считаю: война — не женское занятие. Потому я их в экстренном порядке тогда и в штаб армии отправил. Нам и так нелегко на войне.

П о я р к о в. Понимаю!.. Значит, говоришь, отлеталась?..

Ч е г о д а е в. Да! Не будем, комиссар! А за полк нам ответ держать. Ты лучше загляни-ка в пакет.

П о я р к о в (вскрывает пакет, читает). Весьма любопытный документ. Держи! (Передает Чегодаеву.)

Ч е г о д а е в (читает). «Приказываю направить старшего лейтенанта Баженову в распоряжение отдела кадров политического отдела армии…»

П о я р к о в. Что бы это значило?

Ч е г о д а е в. Ты считаешь, что мы должны ее откомандировать? Нет, не согласен! Категорически не согласен! Да и с чего бы я боевого комсорга полка перед боем отправлял из полка?..

П о я р к о в. Да, но приказ есть приказ.

Ч е г о д а е в. Нет, но почему мы так просто должны откомандировать из полка смелого, толкового, инициативного офицера, талантливого политработника? Не согласен!

П о я р к о в. Талантливого?

Ч е г о д а е в. Да, да! И я нисколько не преувеличиваю.

П о я р к о в. А что мы можем теперь сделать?

Ч е г о д а е в. Опротестовать приказ! И это мы должны сделать сегодня же, пока нам не прислали замену.

П о я р к о в. Что ж, попробуем!

Звонит телефон.

Ч е г о д а е в. Ноль пятый слушает… Здравия желаю, товарищ генерал!.. Нет! Собираемся с комиссаром на энпе… Слушаю!.. Понимаю! (Кладет трубку.) Комдив приказал нам срочно явиться.

П о я р к о в (смотрит на часы). Как думаешь, зачем мы ему понадобились?..

Ч е г о д а е в. Не могу знать.

З а н а в е с.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Старинный немецкий замок. До открытия занавеса слышна музыка Бетховена. На стене портреты Вильгельма и Бисмарка. Посредине гостиной круглый стол. Вокруг стола шесть стульев, тяжелые, старинного образца. Над столом висит люстра. На стенах, между узких окон, — канделябры, тоже старинных времен. Здесь же стоит рояль. В гостиной  П о я р к о в, К о р ш у н о в  и  Ч е г о д а е в.

Ч е г о д а е в. Комиссар, а капитан Коршунов молодец! Какой концерт-то нам закатил!

К о р ш у н о в (сидя у рояля). Очень хороший инструмент!

П о я р к о в. Сыграй, Борис Юрьевич, еще что-нибудь!

Ч е г о д а е в. Нет, нет! Давайте пообедаем — и за дело. А вечером, если обстановка позволит, он еще сыграет.

К о р ш у н о в. Приобрести такой инструмент — моя мечта! (Захлопывает пианино.) Беккеровская фирма когда-то считалась лучшей в Германии!

Ч е г о д а е в. Василек, где ты там?

Голос Василька: «Иду, товарищ полковник!»

П о я р к о в. Не думал я в июне, когда находился под Оршей, что в январе буду обедать в старинном замке в Пруссии. А перед обедом слушать концерт Бетховена.

Ч е г о д а е в. А я думаю сейчас, как бы нам тут немцы не устроили свой концерт. Фланги открыты… Рассчитывать на подход основных частей можно через два-три дня.

П о я р к о в. Да, вклинились мы глубоко.

Ч е г о д а е в. И еще одно обстоятельство… Немцы — на своей территории… Они теперь будут драться за каждый дом.

К о р ш у н о в. Разве это дома? Это ж доты! Сплошь из железа и бетона!

Быстро входит  В а с и л е к, в руках у него несколько пыльных цилиндров.

В а с и л е к. Товарищ полковник, смотрите, что я нашел!

Ч е г о д а е в. Цилиндры?!

К о р ш у н о в. Новенькие!

П о я р к о в. Не иначе, как барон какой-нибудь жил.

Офицеры примеряют цилиндры.

Ч е г о д а е в. Идет?

П о я р к о в. Очень! А мне?

Ч е г о д а е в. Барон Мюнхгаузен!

В а с и л е к. А мне?

Ч е г о д а е в. Василек! Да ты же вылитый дипломат! Комиссар, будем обедать в цилиндрах. И за круглым столом, как дипломаты.

К о р ш у н о в. Да, но дипломаты, Андрей Никанорович, насколько я знаю, обедают без цилиндров.

Ч е г о д а е в. Я думаю, ничего не случится, если мы отступим от правил! Василек, горючее найдется?

В а с и л е к. Если бутылочку трофейного…

Ч е г о д а е в. Что так скупо? (Делает непонятные знаки Васильку.)

В а с и л е к. Слушаюсь! (Уходит.)

Ч е г о д а е в. Комсорг полка, как всегда, опаздывает?

П о я р к о в. К торжественному обеду готовится… Женщина всегда остается женщиной. У меня с женой по этому поводу всегда скандалы были. Как в театр идти, от зеркала не оттащишь.

Ч е г о д а е в. Нет, комиссар, дело тут не в этом.

П о я р к о в. А в чем?

Ч е г о д а е в. Ты не находишь, что с ней что-то происходит в последнее время? Она какой-то замкнутой стала, со мной — ни слова. Вся ушла в себя. Ну словно ее подменили.

П о я р к о в. А может быть, она обиделась?

Ч е г о д а е в. На меня?

П о я р к о в. Не я же, а ты ее отхлестал.

Ч е г о д а е в. На это не обижаются. За дело я же ее отхлестал. Дошла до того, что командира роты поставила по стойке «смирно» и в присутствии его же подчиненных. Не мог я пройти мимо. Ей только дай волю. Не девка, а командарм в юбке.

П о я р к о в. Ты, конечно, прав. Что-то с ней в последнее время стряслось. Борис Юрьевич, ты не находишь?

К о р ш у н о в. У нее в авиаполку встреча с земляком была. Может быть, она на нее так подействовала?

П о я р к о в. Командир, а может быть, она переживает за брата?

Ч е г о д а е в. Может быть, но ведь сведения пока что не подтвердились?

П о я р к о в. Вот что! Борис Юрьевич, даю вам персональное партийное поручение — выяснить и доложить!

К о р ш у н о в. Николай Семенович, я с удовольствием бы это сделал, но у меня не настолько с ней дружеские отношения.

П о я р к о в. Не будем вдаваться в подробности. Я же все-таки комиссар и глаза, и уши имею.

К о р ш у н о в. Мы иногда встречаемся, разговариваем, но…

Ч е г о д а е в. Ну-ну, не отпирайся.

К о р ш у н о в. Нет, это невыполнимо. Я очень прошу понять меня правильно.

П о я р к о в. Отказываетесь?

К о р ш у н о в. Категорически.

П о я р к о в. В таком случае я сам все узнаю.

В а с и л е к  на красивом подносе приносит вино, закуску, приборы, рюмки.

Ч е г о д а е в. Ай да Василек! Нет, мы его после войны коллективно будем рекомендовать в ресторан «Метрополь».

В а с и л е к. Куда, куда? В какой «Метрополь»?

Ч е г о д а е в. В самый лучший ресторан Москвы!

Появляется  Б а ж е н о в а.

Б а ж е н о в а. Извините за опоздание! (Увидев командиров в цилиндрах, застыла от изумления на месте.) Куда я попала?

Ч е г о д а е в. На дипломатический прием, товарищ комсорг полка! (Указывает на портрет.) К Фридриху Вильгельму Первому!

К о р ш у н о в. Ничего подобного! К князю Отто фон Шенгаузену Бисмарку.

Ч е г о д а е в. Василек, выдай-ка Екатерине цилиндр, какой получше!

В а с и л е к. Можно! (Берет цилиндр.) Такой подойдет?

Б а ж е н о в а (надевает). Вполне! (Идет к зеркалу.)

П о я р к о в. Теперь бы ей не цилиндр, а корону да плащ с золотой отделкой… И можно было бы нашу Катюшу короновать…

Ч е г о д а е в. Нет, нет, мы вначале ее под венец отправим.

Б а ж е н о в а. А жених кто?

Ч е г о д а е в. Подберем! Среди такой оравы, да не подобрать?

П о я р к о в (с ехидцей). Борис Юрьевич, как думаешь, подберем?

К о р ш у н о в. Ей же особенный нужен.

Ч е г о д а е в. Отвечай, Екатерина, почему опоздала?

Б а ж е н о в а. Комсорги батальонов приходили…

Ч е г о д а е в. А мы думали, ты опять, как под Оршей, самовольно в разведку отправилась.

Б а ж е н о в а. Это давно было, товарищ полковник.

В а с и л е к. Товарищ полковник! У меня все готово!

Ч е г о д а е в (нарочито театрально). Господа офицеры, обед подан, прошу к столу.

Офицеры, подыгрывая Чегодаеву, идут к столу, садятся.

И за что же мы выпьем, друзья?

К о р ш у н о в. Я предлагаю выпить за разгром врага.

Ч е г о д а е в. За начало разгрома? Хороший тост, но я бы предложил вначале выпить за нашего Василька. Ему сегодня исполнилось ровно двадцать пять лет. Четверть века!..

П о я р к о в. Товарищи, это же событие!

Ч е г о д а е в (передает бокал). Держи, Василек!

В а с и л е к. Спасибо!

П о я р к о в. Командир, а как ты узнал, что у него именно сегодня день рождения?

Ч е г о д а е в. Секрет! Поздравляю, Василек! Так держать!

В а с и л е к. Есть так держать! (Чокается и отворачивается от стола.)

Ч е г о д а е в. Эй, солдат! Ты чего?

В а с и л е к. Хорошо, сейчас расскажу… Мать у меня умерла, когда мне было два с половиной года. У мачехи было своих трое детей. Никаких праздников у меня, конечно, не было. А у ее детей были! И дни рождения, и именины. Свой день рождения я вспоминал, только когда заполнял анкеты…

Ч е г о д а е в. Все ясно!

П о я р к о в. Новорожденному, старшине Мурашко, нашему кормильцу, — ура, товарищи!

В с е. Ура!.. Ура!.. Ура!..

Ч е г о д а е в. Вот это гаркнули! Даже Бисмарк усами пошевелил.

Слышны артиллерийские выстрелы.

Что там такое?

Все настораживаются. Вбегает  Ш у м и л и н.

Ш у м и л и н. Товарищ полковник, немецкие танки перерезали шоссе!

Ч е г о д а е в. Товарищи офицеры!

Все встают, сбрасывают цилиндры.

Это точно, Шумилин?

Ш у м и л и н. Точно, товарищ полковник.

Быстро входит сержант  Б е л е н ь к и й.

Б е л е н ь к и й. Товарищ полковник, разрешите доложить?

Ч е г о д а е в. Да, да!..

Б е л е н ь к и й. К вокзалу подошел немецкий бронепоезд. Немцы высаживают десант.

Ч е г о д а е в (спокойно, сдержанно). Прошу всех по местам! Майор Коршунов, свяжитесь со штабом армии. Комиссар, прошу в первый батальон. А вас, товарищ Баженова, — в третий.

Все уходят.

В а с и л е к. Вот тебе и день рождения!

Ч е г о д а е в. Ничего, Василек, твой день рождения мы еще отпразднуем!

З а н а в е с.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Ночь. Подвал в том же замке. Впрочем, это не подвал, а скорее кладовая. Четыре бетонных стены и никаких окон. Стены исписаны адресами солдат. Несколько ступенек ведут к выходу. Помещение освещается самодельной лампой, сделанной из гильзы от снаряда. На столе — рация и телефон. Б а ж е н о в а, в наушниках, ждет позывные. На топчанах лежат раненые солдаты. Среди них  Ш у м и л и н, Б е л е н ь к и й, Б о р о д у л и н.

Появляется  С а н ь к о.

С а н ь к о. Катя, где командир полка?

Б а ж е н о в а. Ушел в первый батальон.

С а н ь к о. Бинты кончились… В соседних подвалах полно раненых.

Ш у м и л и н (бредит). Хозяйка, хозяйка, закрой дверь! Слышишь, что сказал?.. Смотри-ка, солнышко… Хорошо… Теперь хорошо!

С а н ь к о. Бредит?

Б а ж е н о в а. Очень тяжелое ранение…

Издалека доносится гул артиллерийских батарей.

С а н ь к о. Слышишь? Вроде наши стали ближе!

Б а ж е н о в а. Вчера тоже так было. Ночью вообще лучше слышится.

Беленький тихо стонет.

С а н ь к о. Что с Беленьким?

Б а ж е н о в а (тихо). Ноги перебило…

С а н ь к о. Катя, ты что-нибудь ела?

Б а ж е н о в а. Не хочется…

С а н ь к о. И мне… С первого дня окружения я не ела горячего… И не хочется… И спать не могу.

Б а ж е н о в а. Выйдем из боя — выспимся.

С а н ь к о. Ты слышала, во втором батальоне наши сегодня еще двух власовцев в плен взяли. Больше немцев их ненавижу!

Б а ж е н о в а. Я тоже!

Б е л е н ь к и й. Катя, Катя!.. А Коршунов что? Со знаменем пошел?

Б а ж е н о в а. Да!

Б е л е н ь к и й. В тыл?

Б а ж е н о в а. В штаб армии.

Б е л е н ь к и й. Знамя, конечно, нельзя им оставлять… Нас тут осталось всего ничего. Только не пройдет он…

Б а ж е н о в а. Почему, Сеня?

Б е л е н ь к и й. Он пошел мимо кирпичного завода… (Стонет.) А там у них снайпера в засаде… Ему бы через озеро. Берегом. Правый берег не простреливается…

Б а ж е н о в а. Ему виднее, он знает, Сеня. Нам еще сутки приказано держать город.

С а н ь к о. Легко сказать. Семь суток держим.

Б о р о д у л и н. Товарищ старший лейтенант, у вас нет махорочки на цигарку?

Б а ж е н о в а. Я, Леня, не курю.

Б о р о д у л и н. Хотя бы на одну затяжку…

Слышатся далекие взрывы.

С а н ь к о. Это наша авиация работает. Катя, а ты от своего летчика получала письмо?

Б а ж е н о в а. Да.

С а н ь к о. И не ответила?

Б а ж е н о в а. Нет.

С а н ь к о. Ну и правильно сделала. Скажи, тебе майор Коршунов нравится?

Б а ж е н о в а. Не знаю.

С а н ь к о. Неправду говоришь! Я же все вижу. Он при тебе уходил со знаменем?

Б а ж е н о в а. Да, а что?

С а н ь к о. Он так ничего тебе и не сказал?

Б а ж е н о в а. Нет! А что он должен был сказать?

С а н ь к о. Ох, и трусы же эти влюбленные мужчины! А еще дал слово.

Б а ж е н о в а. Какое слово? Что ты болтаешь?

С а н ь к о (с обидой). Я не болтаю, а говорю, товарищ комсорг!

Б а ж е н о в а. Слушай, Санько, прекрати! Ты мне мешаешь.

С а н ь к о. Не прекращу, и не подумаю! (После паузы.) Катя, не сердись, можно еще один вопрос? Когда он уходил, ты ничего ему не сказала?

Б а ж е н о в а. А что я должна была ему сказать?

С а н ь к о. Ну, пожелать ему счастливого пути и вообще…

Б а ж е н о в а (сердито). К сожалению, не догадалась.

С а н ь к о. Скрытная ты, вот что я тебе скажу. Это я все о себе рассказываю. Мама в детстве меня Елочкой звала, и мне очень нравилось. А знаешь, я тоже влюбилась. А вот в кого — никогда не угадаешь.

Б а ж е н о в а. В полку много хороших людей.

С а н ь к о. Эх ты, а еще комсорг! В Чегодаева я влюбилась.

Б а ж е н о в а. Он же тебе в отцы годится.

С а н ь к о. Ну и что с того? Я же за него замуж не собираюсь. А вообще нравится он мне, волевой, решительный. Знаешь, чего мне больше всего хочется: посмотреть на жизнь после войны.

Б а ж е н о в а. Слушай, Санько! Прекрати болтовню! (Смотрит на часы.) Почему он молчит?

С а н ь к о. Ты о майоре Коршунове? Небось давным-давно в штабе армии, на приеме у командующего.

Вбегает  Ш п у н ь к о. Он только что из боя. На лбу кровь. Плащ-палатка порвана, на ней следы кирпича и глины. Видимо следуя инерции боя, он продолжает крепко сжимать автомат. Кричит громким, хриплым голосом.

Ш п у н ь к о. Мне командира полка! Где командир? Я спрашиваю!

Б а ж е н о в а. Что случилось?

Ш п у н ь к о. Майор Коршунов убит!

Б а ж е н о в а. Как убит? Не может быть!

Ш п у н ь к о. У кирпичного завода.

Б а ж е н о в а. А знамя?

Ш п у н ь к о. Не знаю.

Б а ж е н о в а. А что со знаменосцем?

Ш п у н ь к о. Не знаю!

Б а ж е н о в а (встает). Варя, остаешься здесь! Передай командиру полка… Я доставлю знамя. Шпунько, идемте со мной!

Ш п у н ь к о. Слушаюсь!

Б а ж е н о в а. Ну… пошли! Счастливо оставаться, друзья!

Баженова и Шпунько уходят.

С а н ь к о (поет срывающимся голосом).

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов.

И как один умрем

В борьбе за это!..

Песню подхватывают Беленький и Бородулин.

Входит  Ч е г о д а е в, следом за ним — В а с и л е к.

Товарищ командир полка, старший лейтенант Баженова просила вам передать… Боевое знамя полка она решила сама доставить в штаб армии!

Ч е г о д а е в. А что с Коршуновым?

С а н ь к о. Убит, товарищ полковник!

Ч е г о д а е в. Ах, эта мне Баженова! Душа винтом!..

Пауза.

Б о р о д у л и н. Товарищ полковник, у вас нет махорочки на цигарку? А?..

З а н а в е с.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Ночь. На холме одинокое дерево, рядом подбитый немецкий танк. На фоне горящих немецких хуторов одинокая сосна и танк стоят, точно призраки. У дерева знамя полка. Б а ж е н о в а  перевязывает  Ш п у н ь к о.

Б а ж е н о в а. Потерпи, Шпуня, еще немножко.

Ш п у н ь к о. Ничего, я потерплю.

Б а ж е н о в а. Я сейчас, сию минуту.

Ш п у н ь к о. Танк-то немецкий стоит как вкопанный.

Б а ж е н о в а. Твоя работа, Шпуня.

Ш п у н ь к о. Как думаешь, комсорг, пробьемся к своим?

Б а ж е н о в а. Теперь пробьемся. Сейчас с холма спустимся, а там и озеро. Надо только успеть до рассвета добраться до озера.

Ш п у н ь к о. А верно, жаль майора Коршунова? Хорошей души был человек?

Б а ж е н о в а. Жалко, Шпуня, очень жалко. Ну, так хорошо?

Ш п у н ь к о. Порядок, только идти я все равно не могу.

Б а ж е н о в а. Ничего, я помогу.

Ш п у н ь к о. Катя, а тебя не задело осколком?

Б а ж е н о в а. Пустяки, Шпуня. Я сейчас сниму знамя с древка, и мы начнем спускаться к озеру. (Она быстро снимает чехол, отнимает полотнище, обвивает вокруг себя, потом прячет в противогаз звезду.)

Ш п у н ь к о. Порядок?

Б а ж е н о в а. Обнимай меня! Пошли, Шпуня.

Ш п у н ь к о. Только потише.

Б а ж е н о в а. Нет-нет, мы должны торопиться.

Ш п у н ь к о. Комсорг, а что за фигуры у развилки дорог?

Б а ж е н о в а. Вижу. Немцы, Шпуня.

Ш п у н ь к о. Иди, комсорг. Я тебя прикрою.

Б а ж е н о в а. Нет-нет, мы вместе.

Ш п у н ь к о. У тебя же знамя полка.

Б а ж е н о в а. Сержант Шпунько, я приказываю!

Ш п у н ь к о. Не пойду! Что угодно со мной делайте, не могу! Пристрелите, прошу!

Б а ж е н о в а (поднялась, наблюдает из-за танка). Идут! Тихо, Шпуня!

Тревожная пауза.

Ш п у н ь к о. Ну, теперь-то можно?

Б а ж е н о в а. Нет!

Ш п у н ь к о. Они же рядом?

Б а ж е н о в а. А теперь можно! (Она быстро выхватывает гранату и из-за танка бросает в немцев.)

Слышится взрыв, одновременно Шпунько дает очередь из автомата.

Ш п у н ь к о (радостно). Ну как?

Б а ж е н о в а. По-моему, отлично! А теперь быстро пошли! (Помогает подняться на ноги Шпунько.) Так, осторожнее!.. Озеро-то, Шпуня, рядом. Держись за меня… Крепче! Да не бойся ты за меня взяться, не сахарная я. Вот так! Как это Маяковский писал?

Кто

там

сказал

«правой»?

Левой,

левой,

левой!

Баженова и Шпунько спускаются с холма. Скрываются. Тихо. Вскоре появляется  Е в л а м п и й. Он в немецкой форме, с автоматом на шее.

Е в л а м п и й. Ушли… (Кричит.) Хальт! Никого? Это означает, Евлампий, что если ты их упустишь, тебя расстреляют! (Снова кричит.) Хальт! (Дает из автомата очередь. Быстро спускается с холма к озеру.) Но нет! Не уйдут!

Над холмом взвилась ярко-красная ракета.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Комната на хуторе. За столом, накрытым сукном, сидят заседатели военного трибунала — майор  Ш и р о к о в  и подполковник  Р у д а к о в, в центре — председатель трибунала  Х о х л о в. Напротив стола, на скамейке, сидит Ч е г о д а е в. Он без погон. Возле него стоит солдат с автоматом.

Х о х л о в. Суть дела, я думаю, ясна! Боевое знамя утеряно. Чегодаев, как командир полка, несет всю полноту ответственности. Его выступление вы слышали. Оно не внесло ясности.

Р у д а к о в. Разрешите, товарищ председатель.

Х о х л о в. Пожалуйста!

Р у д а к о в. Я просил бы, чтобы товарищ Чегодаев…

Х о х л о в (поправляет). Вы хотели сказать — гражданин Чегодаев?

Р у д а к о в. Я хотел, чтобы он подробнее изложил обстоятельства, при которых полк утерял Боевое знамя.

Ч е г о д а е в (резко). Полк знамени не терял!

Х о х л о в. Если бы оно было цело, вы не сидели бы на скамье подсудимых.

Ч е г о д а е в. Повторяю! Полк Боевого знамени не терял!

Х о х л о в. Тогда потрудитесь объяснить: где оно сейчас находится? В Кенигсберге? А может быть, в Берлине?

Долгая пауза.

Ч е г о д а е в (мрачно). Не знаю!

Х о х л о в. Чем вы можете доказать, что знамя не у немцев?

Ч е г о д а е в. Доказать не могу. Но я твердо знаю…

Х о х л о в. Суду нужны факты, а не интуитивные ощущения.

Ч е г о д а е в. Пока на нейтральной полосе лежат убитые, я ничего сказать не могу.

Х о х л о в. Убитых давным-давно подобрали и захоронили.

Ч е г о д а е в. Ну, положим, не всех…

Х о х л о в. Допустим! Но ведь результатов пока никаких? Более того — мы опросили десятки ваших раненых солдат и офицеров. И тоже установить ничего не смогли.

Ч е г о д а е в. Я уже сказал: пока не будет подобран с поля боя последний солдат…

Р у д а к о в (перебивает). Товарищ Чегодаев, вы не ответили на мой вопрос.

Х о х л о в. Заседатель Рудаков, я делаю вам замечание. Чегодаев — подсудимый, извольте применять соответствующую форму обращения.

Р у д а к о в. Виноват!

Ч е г о д а е в. Я сказал, и, по-моему, достаточно ясно, об обстоятельствах. Полк в течение семи суток вел бои в городе. Когда кольцо окружения замкнулось и надежды на оперативную помощь стали нереальными, я отдал приказ — переправить Боевое знамя в тыл армии. Это было сделано в критический момент.

Х о х л о в. В чем суть так называемого критического момента?

Ч е г о д а е в (зло). Я сказал — критического момента, а не так называемого!

Х о х л о в. Продолжайте, мы слушаем.

Ч е г о д а е в. Критический момент наступил в шесть часов утра пятого февраля. На рассвете немцы перешли в контрнаступление. С запада нас атаковала танковая группа, в составе которой было до двухсот танков. Им удалось перерезать магистраль, соединяющую нас с главными силами нашей армии. Танки вплотную подошли к городу. Одновременно с танковой атакой немцы высадили на бронепоезде десант в количестве до двух рот войск СС и одной роты власовцев. Бронепоезд своим огнем обеспечил гитлеровцам не только захват вокзала, но и привокзального района. У меня оставалась узкая щель, обеспечивающая выход к озеру. Вполне естественно, я обязан был подумать о спасении Боевого знамени полка. И я отдал приказ.

Ш и р о к о в. Замполит Поярков знал о вашем решении?

Ч е г о д а е в. Нет! Он был ранен в первый день окружения. Не понимаю, что вам неясно?

Х о х л о в. Гражданин Чегодаев, задавать вопросы здесь наше право.

Р у д а к о в. Скажите, товарищ Чегодаев, вы хорошо помните, кому из офицеров вы поручили переправить знамя?

Х о х л о в. Заседатель Рудаков, я вынужден сделать вам предупреждение.

Неловкое молчание.

Ч е г о д а е в. Могу отвечать?

Х о х л о в. Да, отвечайте!

Ч е г о д а е в. Я поручил майору Коршунову, но его убили.

Х о х л о в. Вы знаете, что ваши знаменосцы найдены?

Ч е г о д а е в. Знаю.

Х о х л о в. Это между прочим.

Ш и р о к о в. Как случилось, что Баженова, несмотря на приказ начальника политотдела армии, осталась у вас в полку?

Ч е г о д а е в. Приказ такой был. Но нам не была прислана замена. Полк вскоре получил задание. Начались бои. Я, естественно, задержал ее.

Х о х л о в. Значит, приказ начальника политотдела армии для вас фикция? Я правильно вас понял?

Ч е г о д а е в. Приказ об откомандировании Баженовой был неправильным.

Ш и р о к о в. Вот даже как?!

Ч е г о д а е в. И комиссар был такого же мнения. Мы считали своим долгом просить оставить Баженову в полку.

Ш и р о к о в. Значит, вы были убеждены в том, что она и есть тот самый человек, который в состоянии спасти знамя?

Ч е г о д а е в. Во-первых, я приказа не отдавал. А во-вторых — да, я убежден! Она была храбрым солдатом, честной коммунисткой… И ей можно было поручить и это задание!

Х о х л о в. Да!.. Вы великолепно охарактеризовали Баженову. Объясните: почему ее нет ни в числе раненых, ни среди убитых? Ни ее, ни Боевого знамени?

Ч е г о д а е в (после долгого молчания). Не могу знать.

Х о х л о в. Благодушие, беспечность неприемлемы вообще, а на фронте — тем более.

Ч е г о д а е в. У меня не было оснований не доверять Баженовой.

Х о х л о в. Да, но вы знаете о ее брате?

Ч е г о д а е в. Версия пока не подтвердилась. А слухам я не верю.

Х о х л о в. Допустим! Но это не снимает с вас вины. (Посмотрев в сторону Широкова.) Насколько мне помнится, вас предупреждали. Это было еще под Оршей. Но вы не вняли доброму совету… И вот — результат.

Ч е г о д а е в. Я не привык жить чужим умом.

Х о х л о в. Будь я в вашем положении, я бы не стал оправдываться…

Ч е г о д а е в. Я нисколько не оправдываюсь. И мое положение не безнадежно.

Х о х л о в. Вы — оптимист. Я, например, считаю ваше положение весьма тяжелым. Но вернемся к сути. Так где же все-таки Боевое знамя полка?

Ч е г о д а е в. Я уже сказал, что я не знаю!

Х о х л о в. За утерю Боевого знамени, надеюсь, вы знаете, что бывает?

Ч е г о д а е в. Да!

Х о х л о в. Товарищи заседатели, вопрос ясен! Налицо тягчайшее преступление! Я считаю, Чегодаев заслуживает высшей меры.

Р у д а к о в. Товарищ майор, разрешите?

Х о х л о в. У вас вопрос к подсудимому?

Р у д а к о в. Нет! Я считаю, мы не можем выносить решение, пока не закончена эвакуация убитых с нейтральной полосы.

Х о х л о в. Вы что ж, предлагаете отложить рассмотрение дела?

Р у д а к о в. Да… Речь ведь идет о судьбе боевого командира полка.

Х о х л о в. А что скажет заседатель Широков?

Ш и р о к о в. Видите ли, какая вещь, я тоже… не могу разделить вашего мнения. Я не вижу, например, криминала в том, что именно Баженовой Чегодаев поручил вынести Боевое знамя.

Х о х л о в. Заседатель Широков, насколько я знаю, раньше вы были несколько иного мнения?

Ш и р о к о в. Да, был! Но я знаю хорошо Баженову. Она действительно была храбрым солдатом, честной коммунисткой, и не доверять ей Чегодаев не мог.

Р у д а к о в. Вспомните: как она сражалась под Оршей? При прорыве немецкой обороны?.. Она шла в цепи батальона. Первой ворвалась в траншею врага.

Ш и р о к о в. А ее участие в танковом десанте во время освобождения Белоруссии?

Х о х л о в. Хорошо, хорошо! Допустим, что Баженова здесь ни при чем. Тогда, может быть, вы мне ответите: где Боевое знамя полка?..

Ш и р о к о в. Майор Рудаков прав. Нам в целях объективности обязательно следует проверить озеро. Может быть так, что она пошла со знаменем через озеро? Может! Пошла и вместе со знаменем провалилась под лед или была убита.

Х о х л о в. Прекрасная легенда! Только я не согласен, категорически не согласен! Вопрос, по-моему, ясен, и я настаиваю на принятии решения. Если вы не подчинитесь, точнее — не согласитесь со мной, я вынужден буду записать особое мнение и передать дело на рассмотрение военного трибунала армии. Мы судим за утерю оружия, за килограмм картошки, вырытой солдатами в огородах у местного населения! А тут разбирается дело об утере Боевого красного знамени полка, и мы еще думаем-гадаем, как нам поступить.

Р у д а к о в. Чегодаев вместе с нами прошел от Москвы до Пруссии.

Ш и р о к о в. Простите, товарищ председательствующий, но речь идет о жизни боевого командира…

Х о х л о в. Товарищи заседатели, извините, но это уже демагогия! Объявляю перерыв! Подсудимый, встать!

Чегодаев встает.

Суд удаляется на совещание!

З а н а в е с.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Комната в доме у Баженовых. За окном чуть брезжит рассвет. За столом при керосиновой лампе сидит  Е в л а м п и й. Он в полинявшей военной гимнастерке без погон. На плечи накинута шинель. На столе гора окурков, исписанные листки бумаги, записные книжки, письма. Евлампий читает письмо, гасит цигарку и бросает в блюдце. Из комнаты выходит мать, Е в д о к и я  С е м е н о в н а.

М а т ь. Ты что ж, Евлампий, так и не ложился?

Е в л а м п и й. Не спится, мать…

М а т ь. Ну да, отвык от дома за эти годы.

Е в л а м п и й. А сама-то что так рано поднялась?

М а т ь. Привычка, сынок, привычка. (Смотрит на часы.) Светает. Скоро коров выгонять. Поди, Катюшины письма читал?

Е в л а м п и й. Читал…

М а т ь. Все до одного бережем!.. Как же — память! Прочтешь — и на душе как-то легче!

Е в л а м п и й. Мать, а кто такой Чегодаев? У меня такое впечатление, что я словно где-то слышал эту фамилию.

М а т ь. Так то ж ее командир полка. А Поярков был комиссаром полка. Он и теперь нам пишет. Как праздник какой, так обязательно пришлет поздравление. Нам ведь теперь частенько шлют письма ее однополчане.

Е в л а м п и й. Ее однополчан, значит, известили?

М а т ь. Ты об открытии памятника? Как же, послали приглашение. У нас этим делом районное начальство занимается. А вот приедет ли кто — толком никто не знает. Жизнь-то нынче суматошная, каждому до себя…

Е в л а м п и й. Да!.. Жаль Катерину.

М а т ь. Не было того дня, чтобы не вспоминала ее. Все ждала ее. Вот, думаю, вернется Катенька, моя зорька ясная, выйдет замуж, и я буду ее внучат растить да радоваться…

Е в л а м п и й. Мать, а каким образом она погибла? Вам писали ее сослуживцы?

М а т ь. А как же, писали. Их часть попала в окружение в Восточной Пруссии. Когда стало совсем худо, командир полка приказал переправить Боевое знамя в штаб армии. Но люди, которые пошли со знаменем, погибли. Когда Катя узнала, что они погибли, она вызвалась сама доставить знамя. Но тоже была убита. Ее нашли только через месяц в озере. И знамя нашли. Оно при ней было, под гимнастеркой. (Плачет.)

Е в л а м п и й (обнимает мать). Не надо, мать!..

М а т ь. Веришь, сынок, до сих пор не верится, что нет нашей Катюши. Похоронную получили — не поверила. А потом письма стала получать от ее однополчан, и так хорошо писали про Катеньку, про ее службу, про то, как она Боевое красное знамя полка спасла, читала я их и плакала. А потом нам Указ Президиума Верховного Совета из Москвы прислали, где говорится, что она за спасение знамени удостоена звания Героя Советского Союза. А совсем недавно ее вещички прислали. Пришлось поверить, сынок. Хотя я и теперь все еще ее жду. Жду, а чего — сама не знаю. Особенно тяжко стало, когда начали с фронта возвращаться. Смотришь иной раз в окно — идут по улице веселые, счастливые, при орденах, и думаешь: вот так и наша Катя теперь бы… Мы ведь заодно и тебя похоронили. Ты только не обижайся — мы ведь за всю войну от тебя ни одной весточки не получили. Всякие мысли лезли в голову.

Е в л а м п и й. Я тоже ничего не знал о вас.

М а т ь. Ну, слава богу, хоть ты вернулся здоровым-невредимым. Тебе чего на завтрак приготовить — яичницу с салом или петушка забить, а?

Е в л а м п и й. Ничего не надо, мать! Отвари чугунок картошки — и дело с концом.

М а т ь. Чугунок картошки? А ну тебя, Евлампий, скажешь тоже! Мы хоть и не шибко богато живем, а сына приветить найдем чем. Вот смотрю я на тебя и своим глазам не верю. Живой! Знаешь, сынок, про тебя тут такой слух пустили, что страшно подумать.

Е в л а м п и й. Это какой же?

М а т ь. Вспоминать негоже! От зависти, видать, болтали.

Е в л а м п и й. Чего болтали-то?..

М а т ь. А то, что ты якобы у немцев служил.

Е в л а м п и й. Ну, и вы поверили?

М а т ь. Что ты, Евлампий! Не могли мы поверить. Слух он есть слух.

Е в л а м п и й. А что с Митяем?

М а т ь. В сорок пятом в армию взяли. Год послужил и вернулся.

Е в л а м п и й. Он приезжал к вам?

М а т ь. Один раз был с женой и сыном. Он в Колпине мастером на заводе работает. Хорошо живет! Жена врач! Ну что ж, пойду-ка я что-нибудь приготовлю. (Уходит.)

Е в л а м п и й (закуривает). Значит, мать ничего не знает…

Входит отец, Т и м о ф е й  И в а н о в и ч.

Б а ж е н о в. Ну что, Евлампий, вскочил чуть свет?

Е в л а м п и й. Зимой, отец, одни медведи спят.

Б а ж е н о в (гасит лампу). Ты мне сказки не рассказывай.

Е в л а м п и й. Отец, а ведь ты тоже сегодня не спал?

Б а ж е н о в. Я на сон не жалуюсь. Только вот, когда ненастье, поясницу малость ломит…

Е в л а м п и й. А по правде?

Б а ж е н о в. По правде?.. Ты куда теперь подашься? Здесь с нами останешься или умчишься куда-нибудь?

Е в л а м п и й. Не думал еще, отец.

Б а ж е н о в. Не торопись! Поживи, осмотрись, а потом решишь, как поступить.

Е в л а м п и й. Спасибо, батя!

Б а ж е н о в. Ну что ж, пойду в сельмаг схожу…

Е в л а м п и й. Может, вместе сходим?

Б а ж е н о в. Нет, нет, я сам. Ты лучше того, колючки свои скоси. Бритва в горнице на комоде. (Уходит.)

Е в л а м п и й (проводит рукой по бороде). Да!.. Щетинка! Любой поросенок позавидует.

Из комнаты Лизы послышалась песня:

…За грибами в лес девицы

Гурьбой собрались.

Как зашли во чащу леса,

Так и разбрелись.

(Декламирует.)

Не грибы там собирали —

Мяли лишь траву…

Появляется  Л и з а.

Л и з а. Евлампий, я сейчас лежала и все о тебе думала. Как хорошо, что ты приехал! У нас ведь такой день сегодня! Как думаешь, Катины однополчане приедут?

Е в л а м п и й (мрачно). Не знаю. Может, кто-нибудь и явится…

Л и з а. Сегодня наши старшеклассники будут на митинге читать стихи, которые на фронте писала наша Катя. Да еще какие! А знаешь, Евлампий, ты вчера какой-то был чужой. Я, конечно, понимаю. Сколько лет…

Е в л а м п и й. Много!

Л и з а. Евлампий!

Долгая пауза. Лиза как бы решает, задать ему вопрос или нет.

Е в л а м п и й. Говори, что же ты замолчала? Я слушаю.

Л и з а. Скажи, ты еще не женился?

Е в л а м п и й. Нет! Но ты, по-моему, хотела спросить о чем-то другом?

Л и з а (после паузы). Скажи, это правда, что ты у немцев был?

Пауза.

Е в л а м п и й. Правда.

Л и з а. Это ты нарочно?.. Неправду говоришь?..

Е в л а м п и й. Нет, сестра. Это — правда!

Л и з а. Ну зачем ты на себя наговариваешь? У нас никто не верит — ни отец, ни мать, никто.

Е в л а м п и й. А Катерина знала?

Л и з а. Знала.

Е в л а м п и й. А ты откуда знаешь?

Л и з а. А у меня ее письмо есть.

Е в л а м п и й. Оно спрятано у тебя?

Л и з а. Нет! А чего его прятать-то?

Е в л а м п и й. Будь добра, покажи мне.

Л и з а. Пожалуйста! Только зачем? Может быть, ты не веришь?

Е в л а м п и й. Нет, нет! Мне очень важно знать, что она пишет.

Л и з а (достает письмо). Вот оно!

Е в л а м п и й. Читай, читай!

Л и з а. В этом письме она отвечает на мой вопрос, что есть самое страшное в жизни. (Читает.) «Дорогая Лиза, не сердись, что опять задержалась с ответом…»

Где-то в стороне, освещаемое полоской света, появляется лицо  К а т и.

Б а ж е н о в а. «…Я долго думала, как ответить на твой вопрос. В детстве я больше всего боялась мышей. Но вот на фронте как-то однажды солдаты принесли мне охапку свежего сена. Я легла спать. Не успела уснуть, как почувствовала — что-то мягкое, пушистое ползет по мне. Я вскочила, зажгла карманный фонарик и увидела целый выводок мышей. Они были такие маленькие, такие беззащитные, что я ничего с ними не сделала. Я просто собрала их в каску и выкинула за землянку…»

Л и з а. Верно, страшно?

Е в л а м п и й (усмехнувшись). Очень!

Б а ж е н о в а. «Я очень боялась покойников. А на фронте мне как-то пришлось спать в одной землянке с двумя убитыми. И это оказалось не страшно. Я раньше думала, что самое страшное в жизни — это бой. Ведь кто-то обязательно должен погибнуть. Но после того, как я побывала в боях, я поняла, что и бой — не самое страшное в жизни. Во-первых, смерть — дело случая, а во-вторых, это совершается в какую-то долю секунды».

Л и з а. Ты тоже так считаешь?

Е в л а м п и й. Ага!

Б а ж е н о в а. «…Я как-то одну ночь провела на наблюдательном пункте штаба полка. Немцы его так обстреливали, что ни от нас, ни к нам нельзя было пройти. Двое суток люди сидели без еды и без воды. Голод — страшен, но, по-моему, жажда — страшнее. Солдаты задыхались от жажды, и это было по-настоящему страшно. А утром, когда принесли термос с водой, стоило им отпить всего лишь по одному глотку, я поняла, что и это не самое страшное в жизни человека».

Л и з а. Ты слушаешь?

Е в л а м п и й (напряженно). Да, да!

Б а ж е н о в а. «…Так что же самое страшное в жизни? Самое страшное — это обмануться в близком тебе человеке. Сегодня опять меня вызвали в политотдел дивизии и спрашивали про Евлампия. А что могла я им сказать, когда ничего о нем не знаю? Знаю только, что он мой брат и останется им до конца моей жизни. А что касается его предательства, то я все равно в это не верю. Убеждена: здесь какое-то недоразумение. Я слишком хорошо знала Евлампия. Ну, а если бы я обманулась, тогда для меня жизнь была бы кончена».

Е в л а м п и й (кричит). Хватит! Дальше можешь не читать!

Лицо Кати исчезает.

Л и з а. Что с тобой?..

Е в л а м п и й. Ты хотела знать правду обо мне? Зови сюда мать, отца, всех зови! (Сбросил с себя шинель.) Хочу, чтобы и ты, и они услышали мою исповедь!

Л и з а (перепугавшись). Какую исповедь? Что ты бормочешь?

Е в л а м п и й. Вы должны знать правду! Всю и до конца!

Появляется  м а т ь.

М а т ь. Что тут у вас?

Л и з а. Мама! Он… Он…

Появляется  Б а ж е н о в. В руках две бутылки водки, свертки.

Б а ж е н о в. Ну и торгуют у нас! Ассортимента никакого! Водка, водка — и ничего больше.

Е в л а м п и й. Дай-ка, отец, ее сюда! (Берет бутылку, выбивает пробку, наливает стакан.) Это за тебя, мать. (Пьет. И тут же снова наливает стакан водки.) А это, отец, за тебя. (Пьет. И снова наполняет стакан.)

Б а ж е н о в. Да ты что, очумел?

Е в л а м п и й (отставляет стакан с водкой). А теперь прошу не перебивать! Так вот, отец, ты хотел знать правду о своем старшем сыне. Что ж, я готов ее сказать… Обстоятельства моей жизни так сложились, что я оказался по ту сторону. Когда под Старой Руссой я попал в плен, передо мной встал выбор — жизнь или смерть?

Б а ж е н о в. Ну, и что же ты выбрал?

Е в л а м п и й. Отец, я еще не жил!..

Б а ж е н о в. И ты, значит, пошел к ним служить?

Е в л а м п и й. Да, но я, отец, никого не убивал.

Б а ж е н о в. Вот как! Он никого не убивал! Но у тебя же в руках была их винтовка. Оружие дают, чтобы стрелять, Евлампий. Ты рассказывай, все по порядку рассказывай.

Е в л а м п и й. А чего рассказывать-то?

Б а ж е н о в. Ну, и где же ты воевал?

Е в л а м п и й. Я?.. (С трудом.) Под Смоленском…

Б а ж е н о в. А еще?

Е в л а м п и й. Под Оршей…

Б а ж е н о в. А еще?

Е в л а м п и й. Под Минском, в Восточной Пруссии, под Гольдапом.

Л и з а (в состоянии потрясения). Отец, он же убийца!

М а т ь. Господи! Святая богородица! Что же это происходит, а?

Б а ж е н о в. Хватит, Евдокия, причитать!

Л и з а. Это он, отец, убил нашу Катерину!

Е в л а м п и й. Ложь! Отец, мать, я никого не убивал, я…

Л и з а. Ее же часть сражалась под Смоленском, и под Оршей, и под Минском, и в Восточной Пруссии, под Гольдапом.

Е в л а м п и й (в страхе). Я никого не убивал!

Л и з а. Да, но ты же стрелял в своих? Стрелял?..

Б а ж е н о в. Стрелял?..

Евлампий молчит.

А я-то думал — брехня… И ты что ж, так на протяжении всей войны ни разу не задумался над тем, что тебя ждет? А может быть, ты считал, что тебе и твоим дружкам все сойдет? Кончится война — и с вас как с гуся вода, а?

Е в л а м п и й. Мои друзья попытались перейти на сторону Красной Армии…

Б а ж е н о в (перебивает). А ты?

Е в л а м п и й (уходит от ответа). И немцы всех до одного расстреляли…

Б а ж е н о в. Усмирили, значит, хозяева?

Е в л а м п и й. Я не смирился, отец. Я все дни выжидал подходящий момент. Правда, этот момент у меня появился только в Праге, — мы обезоружили командиров и целиком перешли на сторону восставших. Меня даже медалью наградили в Чехословакии.

Б а ж е н о в. По ошибке, Евлампий.

М а т ь (мягко, просительно). Да, но ведь все-таки наградили…

Б а ж е н о в. Как ты не понимаешь? Ты же против своих шел, в Катерину стрелял!..

М а т ь (после раздумья). Отблагодарил, сынок! За все отблагодарил!.. Что ж, наступило время пожинать нам свои плоды. Я учила его, отец, только хорошему.

Б а ж е н о в. Я с себя вины не снимаю. Я тоже виноват!

Е в л а м п и й. Это неправда, отец! Мать здесь ни при чем.

Б а ж е н о в. Ни при чем? Хорошо! Ты вот сказал, что ты избрал жизнь, а для чего? Чтобы спасти свою шкуру? Ты ее спас. Ну, а дальше что?

Е в л а м п и й. Отец, я понимаю, я виноват, но я еще искуплю свою вину.

Б а ж е н о в. Каким образом?

Е в л а м п и й. Я буду работать…

Б а ж е н о в. Просто жизнь прожить, Евлампий, — дело не хитрое. А вот прожить с ясным пониманием того, во имя чего ты живешь на земле, — совсем другое дело.

Е в л а м п и й. Отец, скажи, как мне теперь? Как скажешь, так и будет… Я еще могу быть полезным.

Б а ж е н о в. Нет, Евлампий, я тебе не советчик. Ты вот сказал, что еще можешь быть полезным. А ты не подумал о том, кому нужны сегодня твои руки? Жизнь строится чистыми руками. Ты думаешь, твоя сестра Катерина не хотела жить? Нет, не советчик я тебе.

Е в л а м п и й. Хорошо, тогда я сам решу. Я, можно сказать, уже решил. Пусть меня судят, пусть приговаривают! Прощайте! (Быстро встает и уходит.)

М а т ь. Тихон, куда он?.. Лиза, его надо вернуть!

Л и з а. Мама, не проси! И с места не сойду. И вообще — я под одной крышей с ним жить не останусь. Катя была права! «Самое страшное — это потерять веру в близкого тебе человека».

М а т ь. Тихон, он же твой сын!

Б а ж е н о в. Нет у меня, Евдокия, сына. (Кричит.) Нет! Нет! Нет!..

В избе появляются генерал-майор  Ч е г о д а е в, бывший комиссар полка  П о я р к о в, В а р я  С а н ь к о, С е н я  Б е л е н ь к и й  и  В а с и л е к.

Ч е г о д а е в. Разрешите?

М а т ь (вытирая слезы). Милости просим!

Ч е г о д а е в. Евдокия Семеновна?

М а т ь. Так, родимый!

Ч е г о д а е в. Будем знакомы! Чегодаев! А это боевые друзья Катюши. Комиссар Поярков… Варвара Сергеевна Санько… Семен Ильич Беленький… Ну, и Василек.

П о я р к о в. Так вот, Евдокия Семеновна и Тимофей Иванович! Мы приехали, чтобы сказать вам большое солдатское спасибо за дочь! Она была верным товарищем и настоящим, храбрым бойцом.

С а н ь к о. Андрей Никанорович, а верно, Лиза чем-то похожа на Катю?

Ч е г о д а е в. Не очень! Но что-то общее есть…

З а н а в е с.

НА КАПИТАНСКОМ МОСТИКЕ

Пьеса в трех действиях, семи картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Т и х о н  И л ь и ч  П л а т о н о в.

Т а м а р а  Н и к о л а е в н а  П л а т о н о в а — его жена.

Л ю б а — их дочь.

Ю р и й  М и х а й л о в и ч  М а р а с а н о в.

М а р и й к а.

А п о л л о н  Ф е о к т и с т о в и ч  Ж а р о в.

Н а д е ж д а  С е р г е е в н а  М о р о з о в а.

С е р г е й  И в а н о в и ч  Е г о р о в.

М а к а р  Г р и г о р ь е в и ч  Д о б р о х о т о в.

А л е к с е й  В а с и л ь е в и ч  А г а ф о н о в.

Ш у р а  Ч е р е п а н о в а — медсестра.

К л а в а  К а н д а к о в а — связистка.

К о п о р о в — старшина.

Р я б у х а — перебежчик.

Г р и г о р и й  Г р и г о р ь е в и ч  Ф е к л е н к о.

В а р в а р а  С е р г е е в н а.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Вечер. Квартира Платонова. В комнате  Л ю б а  и  М а р а с а н о в. Перед открытием занавеса слышен звон бьющейся посуды. Марасанов торопливо укладывает в чемодан вещи. Поодаль от него, у входной двери, стоит Люба.

М а р а с а н о в. Не сердись, Люба. Я ненароком.

Л ю б а. Говорят, посуда бьется к счастью.

М а р а с а н о в. Да, да, к счастью… Ты галстук мой в крапинку не видела?

Л ю б а. В гардеробе, наверное. Я сейчас найду.

М а р а с а н о в. Нет-с! Я сам. (Достает галстук.) Итак, судьбы свершился приговор!

Л ю б а. Не надо так говорить. Никакого приговора тебе никто не выносил.

М а р а с а н о в. Никто? Наивно и смешно.

Л ю б а. Нам необходимо расстаться. Так лучше будет и для тебя, и для меня.

М а р а с а н о в. Что ж, очень возможно, что ты права, но я хотел бы знать: что за причина толкнула тебя на этот шаг?

Л ю б а. Человек однажды в жизни должен найти в себе мужество, чтобы сказать «нет».

М а р а с а н о в. Да, но это же не ответ.

Л ю б а. Ответ ты найдешь сам, когда попытаешься взглянуть на себя, на свою жизнь, на то, как ты вел себя.

М а р а с а н о в. Ну, я самоанализом не занимаюсь. Скажи, ты была обделена вниманием? Я о тебе не заботился?

Л ю б а. Не понимаю, зачем ты меня об этом спрашиваешь?

М а р а с а н о в. Как зачем? Хочу знать правду.

Л ю б а. Твое внимание было сосредоточено, Юрий Михайлович, на бесконечном приобретении банок, склянок.

М а р а с а н о в. Но позволительно спросить, для кого я это делал? Для себя?..

Л ю б а. Не знаю! Только мне ничего этого не надо. Ты приходил домой, мне порою хотелось с тобой поделиться, но как только я начинала говорить, тебе становилось скучно и неинтересно. И, если ты заметил, я перестала с тобой делиться. Ты проявлял интерес только тогда, когда дело касалось тебя. Мы прожили с тобой два года, а где мы были за это время? Что мы видели? Так, одна суета сует. Нет, не о такой жизни я мечтала, Юрий Михайлович. Да и ты, как мне кажется, был другим.

М а р а с а н о в. Переменился, значит?

Л ю б а. Видимо, просто ты всегда был таким, а я, по наивной простоте, принимала тебя за другого. Не надо усмехаться. Ты не помнишь, видимо, забыл, а я помню, как ты читал Блока, Есенина, Маяковского. Ты мог часами стоять у хорошей картины. Тебя раньше все интересовало. Мне тогда казалось, что я нашла настоящего человека.

М а р а с а н о в. Ошиблась, значит?

Л ю б а. Да, я ошиблась. (Отвернулась в сторону.) Странно, конечно, но я почему-то все время считаю себя виноватой. Мне все кажется, что я должна была что-то придумать, как-то повлиять, изменить образ нашей жизни. И я что-то делала, но потом я убедилась, что все мои старания напрасны. Тебя больше всего в жизни интересует твоя персона, твоя карьера, твое благополучие. На все остальное ты смотрел свысока. Ты решил, что ты теперь авторитет, можешь смело судить обо всем и обо всех.

М а р а с а н о в. Долго, однако, ты пробиралась, чтобы сказать главное. Именно вот в этих словах и состоит причина, почему я, так сказать, получил «отставку». Да, я такой, и я считаю, что имею право говорить честно и прямо, если я с чем-то не согласен. Для меня тоже не безразлично будущее моей страны. Ты в моих суждениях усматриваешь нечто другое. А я могу, например, смеяться, когда знаю, как на нефтепромыслах сгорают миллиарды кубометров природного газа, наше национальное богатство? А распашка заливных лугов — это что такое? Тоже меня не касается? А сотни гектаров леса пропадают?

Л ю б а. О каком лесе ты говоришь?

М а р а с а н о в. О том самом лесе, что мы оставляем на дне морей, когда строим гидростанции.

Л ю б а. Наверное, на то есть более веские причины.

М а р а с а н о в. Не смеши!

Л ю б а. Ты же говоришь не свои слова. Ты же нигде не был! Дальше Москвы да Рязани никуда не выезжал. Как же можно судить о том, чего ты не видел?

М а р а с а н о в. Можно! Если ты убежден, что прав.

Л ю б а. Да! И во всем ты такой. Ты привык не утруждать себя раздумьями. Легкость мысли поистине необыкновенная.

М а р а с а н о в. Ну, я переубеждать тебя не собираюсь. Ты во всем права. И на этом давай поставим точку. Хватит! Всему есть предел. Мне тоже надоели твои бесконечные проповеди. Не жизнь, а какой-то кошмар. То не так, это не так. С утра до вечера только и слышишь: «честь», «совесть», «долг». Одна болтовня о морали да о высоких принципах. Моей жене, видите ли, не нравится, что я имею собственное мнение. Да было бы тебе известно — я не привык жить чужим умом, плясать под чужую дудку. И потому твой шаг я могу только приветствовать. Да и о чем мне сожалеть? Тебе же до меня не было никакого дела.

Л ю б а. Это верно. Твоей жизнью я не жила. А что хорошего в ней? Ты только и делал, что всем завидовал.

М а р а с а н о в. Да, завидовал! И продолжаю теперь завидовать, но тем, кто по-настоящему живет. Вон Сергей Андреевич Дробышев все имеет! А чем я хуже его?

Л ю б а. Что ж, он, видимо, заслужил.

М а р а с а н о в. Чепуха! Не в том дело! Он живет хорошо потому, что он не рассуждает, а дело делает!..

Л ю б а. И вообще — хватит. Мы, кажется, обо всем договорились.

В дверях появляется  Т и х о н  И л ь и ч, но они его не замечают.

М а р а с а н о в. Да, да, договорились. Ты привыкла держать равнение на отца. Он для тебя идеал!

Л ю б а. Юрий Михайлович, я очень прошу не вмешивать в наши отношения отца.

М а р а с а н о в. Можешь не просить. Не собираюсь.

Л ю б а (закуривает). И вообще… Прекрати паясничать!

М а р а с а н о в. Ах, да! У него же сердце. Но у меня, кстати сказать, тоже есть сердце. Впрочем, тебя это никогда не занимало. Я знаю, для тебя твой отец — предел совершенства! Но пора бы знать, что идеальные люди существуют только в книгах. И твой отец, как я убедился, точно такой же, как и все мы, грешные. Его отличает одно — нежелание понять, в каком веке он живет. Сейчас совсем другое время! Сейчас едва человек занял подходящую должность, как тут же получает квартиру, дачу, машину, потом квартиру оставляет детям, а сам переезжает в новую. Так что твоему отцу, с его философией — все людям, — надо было родиться лет сто тому назад.

Л ю б а. Ты это серьезно?..

М а р а с а н о в. Вполне. Если хочешь знать, сейчас наступило время деловых людей. Сегодня ценятся те, кто умеет жить, Люба! Жить!.. А не проповеди читать о человеколюбии. Идеальные люди сегодня не в моде. В мире высоких принципов живут только такие, как твой папан. Я всего лишь один раз к нему обратился за содействием и пожалел. Да и что я просил у него? Замолвить за меня словечко его же другу генералу Яковлеву. Между прочим, в его научно-исследовательском институте около года было вакантное место. Как же, это же противоречит его принципам! Впрочем, чего теперь говорить. Тю-тю! Уплыло! А он хорошо знал, что НИИ Яковлева — моя мечта.

Л ю б а. Если отец тебе не помог, значит, у него были основания.

М а р а с а н о в. Можешь успокоиться! К протекциям обычно прибегают бездарности. Мне протекция твоего отца не нужна. И потому я тоже не хочу жить в доме, где в тебя не верят! Есть один способ в жизни выразить свое отношение — действие! Он не мог для меня сделать такого пустяка, а если что-нибудь серьезное?..

Л ю б а. Вот видишь! Опять ты оцениваешь человека, что тебе он полезного сделал.

М а р а с а н о в. При чем здесь отец? Я просто к слову сказал. Я знал, что ты не примешь ни одного упрека. Как же, он же святой! Вон они, его фотографии на стене. Где он только не был! Член партии Ленинского призыва! Всего себя отдал пятилеткам, в войну от Москвы до Праги дошел! Отличнейшая биография. Так почему же он не сумел преуспеть в жизни? Хочешь, скажу?

Л ю б а. Скажи!

М а р а с а н о в. Потому, что он слишком верил в святость принципов.

Л ю б а. А он что ж, значит, должен был поступиться? Так же говорят пенкосниматели. Это им все равно, есть у человека принципы или нет.

М а р а с а н о в. Извини, но я пенкоснимателем никогда не был. Я не против принципов и идеалов! Мой отец, как тебе известно, в войну не отсиживался в тылу, а деда Анисима до революции в Сибири на каторге сгноили.

Л ю б а. Да, но ты же считаешь, что у нас идеалы рухнули, а если так, тогда бери веревку.

М а р а с а н о в. Ну, нет! Я жить хочу. (Закрывает чемодан.)

Л ю б а. Эх, Юрий Михайлович, а я-то думала — ты человек!

М а р а с а н о в. Представь себе, человек! (Пробует поднять чемодан.) Ничего, как-нибудь до такси донесу. Да, я же бритвенный прибор забыл. (Уходит.)

Л ю б а (замечает отца). Отец?.. Ты все слышал?

П л а т о н о в. Все!

Л ю б а. Прости, отец!

П л а т о н о в. Это ты меня прости, дочь, что я за свою жизнь не смог «преуспеть».

Л ю б а. Отец, это же чудовищно, что он здесь говорил!

П л а т о н о в. Успокойся, Люба! Очень возможно, что он тоже кое в чем прав.

Л ю б а. Нет, нет! Этого не может быть!

Появляется  М а р а с а н о в.

М а р а с а н о в. А, Тихон Ильич! Добрый вечер!

П л а т о н о в. Добрый вечер, Юрий Михайлович!

М а р а с а н о в (берет стул). Прошу, Тихон Ильич! Люба, что с тобой? Может, вызвать «скорую помощь» или ты сама?

Л ю б а. Будет нужно — я вызову.

М а р а с а н о в. Как угодно! (Берет чемодан.) Но ты еще пожалеешь.

Л ю б а. Не надейся.

М а р а с а н о в. Ты еще придешь ко мне. Но знай — мира не будет и уступок тоже. (Направляется к двери.)

П л а т о н о в. Юрий Михайлович, задержитесь на минутку.

М а р а с а н о в. Пожалуйста! (Ставит чемодан.) Я вас слушаю, Тихон Ильич.

П л а т о н о в. Скажите, вы действительно так считаете?

М а р а с а н о в. О чем вы, Тихон Ильич?

П л а т о н о в. Вы знаете, о чем я спрашиваю.

М а р а с а н о в (растерянно). Извините, Тихон Ильич, но я тороплюсь. Как-нибудь в следующий раз.

П л а т о н о в. Ну, если вы торопитесь, задерживать не смею.

Марасанов уходит.

(Смотрит ему вслед.) Люба, открой, пожалуйста, окно.

Л ю б а. Сейчас, папа!

П л а т о н о в. Да!.. Вот так-то, друзья! (Смотрит на фотографии, что на стене.)

Л ю б а (открывает окно). Так хорошо?

П л а т о н о в. Хорошо, теперь совсем хорошо!

З а н а в е с.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Квартира Платонова. Обстановка та же. Т и х о н  И л ь и ч  стоит посередине комнаты, в руках фотография.

П л а т о н о в (рассматривает). Странно! Почему-то с годами человеку обязательно надо понять, как он жил, правильно ли, что он доброго сделал за прожитые годы. Что это? Тщеславие или простое любопытство? Что я могу сказать о своей жизни? Работать начал с четырнадцати лет, на Московском машиностроительном заводе. В двадцать четвертом году, семнадцатилетним мальчишкой, вступил в партию. Многое вспоминается, наша заводская коммуна. Нас, коммунаров, на заводе было всего шесть человек. Мы жили одной семьей, питались из одного котла, и никого из нас не смущало, что жили мы в бывшей бане. Она и сейчас цела. Не попала под реконструкцию Москвы, так и стоит у Семеновской заставы. По командировке райкома партии мне трижды пришлось побывать в деревне: то на заготовке семенного фонда, то на уборочной, то снова на заготовке семян. В тридцатом году на заводе состоялся первый слет ударников. Накануне слета к нам в цех приходит директор завода и спрашивает, что бы я, Платонов, хотел — путевку на учебу в техникум за счет завода или путешествие на теплоходе вокруг Европы? Мне, конечно, очень хотелось совершить путешествие на теплоходе, но еще больше хотелось учиться. И я сказал: «Если можно, пошлите на учебу». На следующий день я получил путевку в техникум. Едва успел возвратиться с учебы на завод, как Бауманский районный комитет партии снова направляет меня на курсы армейских политработников. А после армии, в тридцать девятом году, был послан на работу в фабричную многотиражку. В сорок первом война, добровольцем ушел на фронт. В один день, вместе со мной ушла и жена, летчица московского аэроклуба.

Едва окончилась война, как снова мобилизация, на этот раз на стройку.

Оно, конечно, со стороны виднее… Очень возможно, что я не так жил. Наверняка я мог бы бо́льшего добиться. Институт остался мечтой. Как техникум окончил, так на том и остановился. А все потому, что не хотелось отстать от времени. (В зрительный зал.) Но вы не подумайте, что я себя осуждаю. Честно говоря, я даже не жалею. Ведь кто-то должен был делать и черновую работу.

Из комнаты выходит  Л ю б а.

Л ю б а. Папа, о чем ты?

П л а т о н о в. Так, дочка, сверяю свою жизнь со временем.

Л ю б а. Папа, я тебя не понимаю! Неужели на тебя так подействовала болтовня Марасанова?

П л а т о н о в. Ты далеко собралась?

Л ю б а. Мне на работе билет взяли в театр.

П л а т о н о в. Так ведь можно и опоздать!

Л ю б а (смотрит на часы). Папа, я, кажется, опаздываю. Буду дома в десять вечера. Ужин на плите.

П л а т о н о в. Хорошо, хорошо. (Люба уходит.) Нет, Люба, к сожалению, это болтовня по-другому называется. И совсем не беда, что я в своей жизни не сумел «преуспеть». Главное — это сознание того, что твоя совесть чиста, и я горжусь, что я никогда не искал в жизни легких дорог, не выбирал, где мне удобнее, выгоднее. (Снова смотрит на фотографию.) Наверное, чертовски здорово было бы, если бы сейчас собрались мои сверстники за одним столом. К сожалению, многих из них давным-давно нет в живых. Да-да, жизнь моя никогда не была ровненькой, гладенькой. Всякое было! И бои были жаркие. Отстаивать свои убеждения всегда дело нелегкое. Только соглашателем я никогда не был!

З а т е м н е н и е.

Из темноты появляется  Д о б р о х о т о в, лысый толстяк, в пенсне, председатель фабричного комитета.

Д о б р о х о т о в (в руках фабричная газета). Тихон Ильич, я к вам. Прошу задержаться.

П л а т о н о в. Слушаю вас, Макар Григорьевич.

Д о б р о х о т о в. Это что же получается, товарищ редактор?

П л а т о н о в. Вы о чем? О выступлении газеты?

Д о б р о х о т о в. Да, да, о выступлении газеты, которую вы изволите редактировать. Прихожу утром на работу, раскрываю газету и своим глазам не верю. Вы же в таком свете меня подали — дальше ехать некуда! Нет, посмотрите, что вы пишете. (Читает.) «За последнее время наш фабричный комитет свою деятельность свел к приему членских взносов да к распределению путевок в дома отдыха и санатории. Производственные совещания в цехах не проводятся. Общежитие рабочих отапливается плохо. Белье меняют два раза в год, под Октябрьские и Майские праздники. На жалобы работниц фабком не реагирует. Работница Саврасова на протяжении месяца добивается приема, но товарищ Доброхотов под всяческими предлогами уклоняется. А между тем товарищ Саврасова из-за отсутствия места для ребенка в детском саду вынуждена работать в ночные смены. Не лучше обстоит дело с заявлением работницы Краснощековой. Товарищ Доброхотов ведет себя так, словно просьба работницы его не касается. Этот стиль никак нельзя признать нормальным. Коммунист Доброхотов должен понять, что он является выборным лицом и что он должен дорожить доверием рабочих, а не заниматься волокитой». Ну, каково?

П л а т о н о в. Я вас не понимаю: вы что, опровергаете?

Д о б р о х о т о в. Вот именно, товарищ Платонов! Вы же все в кривом зеркале изобразили. Нет, мил человек, фабком не ограничил свою деятельность приемом членских взносов. Вы же хорошо знаете, какую работу мы проводим.

П л а т о н о в. Знаю!

Д о б р о х о т о в. И далее — насчет соцсоревнования. Да, такой факт имел место. Не сегодня-завтра мы обязательно договор вынесем на обсуждение коллектива. Но вы же пишете, что руководство фабрики стало на путь опошления ленинского принципа соцсоревнования? Вы соображаете, что это все значит?

П л а т о н о в. Соображаю.

Д о б р о х о т о в. Учтите — профсоюзная масса возмущена вашим сочинением. Она не разделяет вашу точку зрения!

П л а т о н о в. Да, но в газете написана только правда.

В кабинет Платонова врывается  Е г о р о в, член партбюро, начальник цеха. Сухой, жилистый мужчина средних лет.

Е г о р о в. О какой правде вы говорите, товарищ Платонов?

П л а т о н о в. А вы с чем не согласны?

Е г о р о в. Я, можно сказать, живу производством, а вы заявляете, что я бюрократ, бездушный чиновник.

П л а т о н о в. В газете ничего этого нет.

Е г о р о в. Зато другое есть: Егоров не отвечает на сигналы работниц. За два месяца газета не получила ни одного ответа.

П л а т о н о в. А разве это не так? Рабочий Аникеев, например, писал, что в цехе в целях экономии электроэнергии вот уже четыре месяца не работает вентиляция, за водой приходится ходить на второй этаж, так как в бачках никогда ее не бывает. Рационализаторские предложения товарищ Егоров прячет под сукно.

Е г о р о в. Выкладывайте, выкладывайте!

П л а т о н о в. А товарищ Шацкий так и написал, что товарищ Егоров в цехе не бывает. Работниц он нередко оскорбляет. Только и слышат от него окрики. Доска почета в цехе не обновляется с Нового года.

Е г о р о в. Вот-вот, тоже мне авторитет…

П л а т о н о в. Шацкий член партии с семнадцатого года. И у меня нет основания ему не верить.

Е г о р о в. Зарвались вы, товарищ Платонов, вот что я вам скажу. Рубите сук, на котором сами сидите.

П л а т о н о в. У нас будет время разобраться.

Е г о р о в. Как вы не понимаете, вы же стали на путь подрыва руководства фабрики, противопоставили руководство — коллективу. Вы знаете, как это называется?

П л а т о н о в. Ну, это не руководство, если оно перестало считаться с мнением коллектива, стало на путь лжи, зажима критики.

Е г о р о в. А вы храбрый, как я погляжу!

П л а т о н о в. Трусом себя не считаю. Но меня удивляет другое. Как вы, член партбюро фабрики, дошли до жизни такой? Вместо того чтобы принять критику как должное, решили, так сказать, оправдываться.

Е г о р о в. Товарищ Платонов, вы забываете время, в какое вы живете.

П л а т о н о в. По-моему, отличное время!.. Социализм строим — что может быть лучше?

В кабинет с газетой в руках входит  Ж а р о в, директор фабрики. Он средних лет, седой.

Ж а р о в (горячо). Товарищ Платонов, скажите, вы читали газету, когда подписывали к печати?

П л а т о н о в. Читал, а как же иначе?

Ж а р о в (потрясает газетой). Это же не статья, а пасквиль!

Д о б р о х о т о в. Точно сказано!

Ж а р о в. За кого вы нас принимаете? Мы что, не знаем, что такое соцсоревнование?

П л а т о н о в. Не сомневаюсь. Но социалистическое соревнование, как вы знаете, только тогда приобретает реальную силу, говорил Владимир Ильич Ленин, когда оно опирается на творческую инициативу широких масс. И в статье как раз о том и говорится, что на нашей фабрике кое-кто забыл это указание Ильича. Решили, что договор с другой фабрикой не обязательно обсуждать на рабочих собраниях. Руководители фабрики сами подписали и тут же сами отправили на другую фабрику.

Ж а р о в. Я весьма вам признателен за то, что вы напомнили нам известное высказывание Ленина. Но ваш поступок не делает вам чести.

П л а т о н о в. Видимо, у нас разное понятие о чести.

Ж а р о в. Нет, Тихон Ильич, вы руководствовались не интересами дела. Вам была нужна дурная сенсация.

Е г о р о в. Я целиком согласен.

П л а т о н о в. Извините, но я в таком тоне вести разговор не желаю.

Ж а р о в. Ему, видите ли, не нравится тон!

П л а т о н о в. Кроме эмоций, есть еще истина, и состоит она в том, что на фабрике сложилась нездоровая атмосфера. И дело не только в договоре. Суть дела значительно глубже — в порочном стиле, в благодушии и формальном отношении некоторых руководителей фабрики к своим партийным обязанностям. Хотите вы этого или нет, но это так! И долг коммуниста обязывал меня выступить в печати.

Ж а р о в. А мой долг коммуниста, директора фабрики, сказать вам, что ваши действия граничат, если хотите, с вражеской деятельностью. Только враги так поступают. Вы что? Не знаете, чем я занимаюсь? Тут, понимаешь, и забота о плане, о качестве, о том, как рабочих обеспечить сырьем, чтобы они не остались без заработка. И тебя в награду за все это — «против формализма в работе»! Это что? Помощь? И я, как коммунист, считаю своим долгом довести до сведения районного комитета партии.

П л а т о н о в. Ну, это ваше личное дело.

Ж а р о в. Ну да, вы же считаете, что на фабрике работают одни бюрократы да бездушные чиновники. Только непонятно, каким образом фабрика выполняет план. Вы случайно не задавали себе вопрос?

Д о б р о х о т о в. Зачем ему себя утруждать какими-то вопросами.

Ж а р о в. Нет, товарищ Платонов, это не критика. И руководствовались вы отнюдь не интересами дела. Только мне непонятен ваш выпад.

П л а т о н о в. Я к вам заходил, и не однажды. В последний раз вы сказали, чтобы я не вмешивался не в свои функции, и вообще заявили, чтобы я не влезал не в свое дело.

Д о б р о х о т о в. Выкручивается, товарищ Платонов.

П л а т о н о в. И у вас был, и не раз, товарищ Доброхотов.

Д о б р о х о т о в. Когда? Я что-то не помню.

П л а т о н о в. Ну, я не виноват, если у вас память короткая.

Д о б р о х о т о в. Я на память не жалуюсь.

П л а т о н о в. Столько раз газета выступала с серьезными критическими статьями, и ни одна из них не была обсуждена на планерках, на фабкоме. Я могу привести факты, товарищ Жаров, у меня их предостаточно. У нас, видимо, забыли, что за фамилией стоят рабочие.

Ж а р о в. Вы только посмотрите на него! Какой же он предусмотрительный! Бумажками заручился.

П л а т о н о в. Да, я предусмотрительный. Но я заручился потому, что знал, что мне придется драться.

Ж а р о в. Драться? С кем? Газета — орган партбюро, фабкома и дирекции, так с кем же вы решили драться? Может быть, сразу со всеми?

П л а т о н о в. С теми, кто предает интересы рабочих, интересы дела.

Ж а р о в. Вот оно что! Вы карьерист, товарищ Платонов!

П л а т о н о в. А я не знал, что говорить правду, значит быть карьеристом.

Ж а р о в. Но я хотел бы знать, откуда вы, такой прыткий, взялись у нас, и вообще, что вы за человек?

П л а т о н о в. Могу пояснить. Меня к вам направил районный комитет партии.

Входит  П л а т о н о в а.

П л а т о н о в а. Извините, я не помешала?

Е г о р о в. Напротив, очень кстати.

Д о б р о х о т о в. Вы не можете нам сказать, товарищ Платонов, зачем вы ездили в Лосиноостровское?

П л а т о н о в. Вы что хотите этим сказать?

Д о б р о х о т о в. Простое любопытство, не больше…

П л а т о н о в. Здесь присутствует секретарь комитета комсомола, она может вам дать исчерпывающую справку.

Д о б р о х о т о в. Вы считаете, она в курсе?

П л а т о н о в а. Что ж, я могу ответить товарищу Доброхотову.

Д о б р о х о т о в. Если вы в курсе, можете не отвечать.

П л а т о н о в а. Нет, почему. Вы задали вопрос, я отвечу. Из Лосиноостровского общежития поступило письмо в комитет комсомола. Мы ездили проверять, а что?

Ж а р о в. Вот, видите! А я был о вас совсем другого мнения.

Е г о р о в. Я тоже.

П л а т о н о в а. О чем вы? Вы о статье? Я сейчас была во втором цехе, там работницы горячо обсуждают статью. Все говорят, что такого у нас еще не было.

Ж а р о в. Все верно. Такого у нас еще не было, товарищ Платонова.

В кабинете с папкой в руках появляется  Н а д е ж д а  С е р г е е в н а  М о р о з о в а, секретарь партбюро фабрики.

М о р о з о в а. Я ищу их по кабинетам, а они, оказывается, собрались здесь.

Ж а р о в. Надежда Сергеевна, надеюсь, вы знакомы?

М о р о з о в а. Да. Читала.

Ж а р о в. Это же чепе!

М о р о з о в а. Зачем же так квалифицировать? Статья серьезная и во многом полезная. Обвинения предъявлены суровые, так что нам с вами надлежит разобраться по существу. Я пришла сказать вам, что завтра в четыре часа дня я созываю партбюро вместе с партактивом. Там мы и поговорим.

Д о б р о х о т о в. Правильно. Больше всего меня возмущает тон.

М о р о з о в а. При чем здесь тон, товарищ Доброхотов?

Д о б р о х о т о в. Надежда Сергеевна, тон, если хотите, дает окраску всему делу.

М о р о з о в а. Тон остается тоном, а существо — существом. При всех издержках я считаю, что статья появилась своевременно.

Ж а р о в. Извините, Надежда Сергеевна, но я с вами согласиться не могу.

М о р о з о в а. Ничего. Завтра разберемся. Я хотела бы, чтобы вы малость поостыли, подумали хорошенько. Газета наша, и нам за нее отвечать. Вы не возражаете, товарищ Платонов?

П л а т о н о в. Да, я готов!

М о р о з о в а. Вот и хорошо. До завтра, товарищ Платонов!

П л а т о н о в. До завтра, Надежда Сергеевна.

Морозова, Жаров, Доброхотов и Егоров уходят.

П л а т о н о в а. Тихон, милый, что же теперь будет?.. Как мне хочется чем-то помочь тебе. Я тебя понимаю. Ты прав. Нет, нет, ты сейчас же должен сходить в райком партии и поговорить с инструктором по печати. И все-все рассказать ему. Хочешь, я пойду с тобой?

П л а т о н о в. Томка, дорогая Томка, успокойся. Никуда я не пойду.

П л а т о н о в а. Почему?..

П л а т о н о в. Потому, что я не считаю себя виноватым.

П л а т о н о в а. Тихон, я не знаю, как тебе объяснить, но ты для меня очень дорогой человек. Нет у меня никого дороже. Ты знаешь, сколько у нас сменилось редакторов?

П л а т о н о в. Извини, Томка, но меня это не интересует. Вся эта история еще и еще раз меня убедила, что сегодня самый страшный враг — это равнодушие. Равнодушие порождает формализм, дает простор бюрократизму, комчванству. По-моему, равнодушный человек способен на все, на любую подлость. У равнодушных нет ничего святого. И потому, пока у меня будут силы, я буду драться. Не может быть такого положения, чтобы равнодушные чинуши взяли верх.

П л а т о н о в а. Тихон, ты абсолютно прав. Я только почему-то боюсь за тебя. Я предчувствую, что на партбюро у тебя будет очень трудный разговор.

П л а т о н о в. Милая, дорогая Томка. Поверь, ничего со мною не случится. Ты лучше сейчас о себе подумай, а то родится какой-нибудь забияка, что тогда?

П л а т о н о в а. Тихон, во-первых, об этом еще рано говорить. И кто у нас будет, еще неизвестно.

П л а т о н о в. Ты, кажется, идешь в аэроклуб?

П л а т о н о в а. Да, у нас сегодня генеральная репетиция. Вчера на занятиях сказали, что наш клуб принимает участие в первомайском воздушном параде.

П л а т о н о в. Томка, милая, это же отлично! Знаешь, я сейчас бегу в типографию, а ты, как только освободишься, приезжай домой! Я что-нибудь придумаю. Договорились?

П л а т о н о в а (улыбается). Договорились!

П л а т о н о в. Скажи, ты веришь в меня?

П л а т о н о в а. Зачем ты меня спрашиваешь? Ты же знаешь.

П л а т о н о в. Нет, скажи: ты веришь?

П л а т о н о в а. Да, и очень! И не только верю, но еще и люблю тебя.

П л а т о н о в (обнимает жену). Дорогая Томка, для меня это очень важно! Понимаешь, не мог я поступить иначе. Да и что я был бы за коммунист, если бы сделал вид, что на фабрике все благополучно! Ты же первая меня за это презирала бы. Сейчас, Томка, самое главное, что мы вместе, рядом, что мы хорошо понимаем друг друга.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Вечер. Квартира Платонова. Обстановка та же. По радио транслируется финал Второго фортепьянного концерта Брамса. П л а т о н о в  стоит у радиоприемника, слушает.

П л а т о н о в. Жаль, что Люба где-то задержалась и не услышит. (Выключает радиоприемник.) Странная вещь со мной происходит. Каждый раз, когда я слушаю такую музыку, я почему-то всегда вспоминаю Ржев и нашу оборону на старом русском кладбище. Три месяца батальон стоял, как говорится, насмерть. Много нам пришлось вытерпеть, но мы не уступили врагу ни одной могилы. Все было против нас, и даже осень с ее косыми, холодными дождями. (Снимает фотографию со стены, рассматривает.) Ох, и тяжело было… Кресты и мы среди могил и покойников… До немецких позиций семьдесят — сто метров. Мы слышали их голоса, звон котелков, а вечерами — даже как в их землянке завывала губная гармоника. Но после одного ночного боя она смолкла. (Снова смотрит на фотографию.) Мне тогда казалось, что именно под Ржевом решалась судьба России. И батальон наш выстоял, не дрогнул! А все потому, что у солдат была великая вера в нашу победу. Все жили одним — желанием отстоять Родину, не дать врагу ни пяди земли. Слишком большой ценой мы заплатили. Такое — не забывается!..

З а т е м н е н и е.

Разрушенный Ржев. Над городом огромное зарево. На переднем плане землянка. В углу, за самодельным столиком, сидит связистка  К л а в а  К а н д а к о в а. Здесь же  П л а т о н о в, медсестра  Ш у р а  Ч е р е п а н о в а  перевязывает ему руку.

П л а т о н о в. Ты потуже перевязывай, а то, чего доброго, соскочит.

Ч е р е п а н о в а. Стараюсь, товарищ комиссар.

П л а т о н о в. Как это в песне поется? «Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы…» Так, что ли?

Ч е р е п а н о в а. Кажется, так.

П л а т о н о в. Шура, ты еще не замужем?

Ч е р е п а н о в а. Странный вы человек, товарищ комиссар. Кто сейчас о замужестве думает?

П л а т о н о в. Спешить надо, Шурочка. После войны хлопцы на вес золота будут. Сколько их полегло!

Ч е р е п а н о в а. Ничего, какой-нибудь и мне достанется.

В землянке появляется командир батальона  А г а ф о н о в. На нем каска, плащ-палатка, на шее автомат.

А г а ф о н о в. Озверела немчура. Так бьют, что головы не поднять. (Снимает автомат, плащ-палатку, каску.) А что у тебя с рукой, комиссар?

П л а т о н о в. Так, поцарапало. Заживет, комбат.

А г а ф о н о в. Как связь, сержант Кандакова?

К а н д а к о в а. Нет связи, товарищ комбат. Копейкин только что на линию убежал. Скоро будет.

А г а ф о н о в. У меня, комиссар, создается впечатление, что они снова собираются в контратаку. По квадратам ведут огонь.

П л а т о н о в. Полезут, в долгу не останемся. Ну, что там, в штабе?

А г а ф о н о в. Решили знак гвардии вручить. Пока дошел до энпе, шесть раз искупался в воронках от бомб.

П л а т о н о в. Красивый знак. Чем-то орден Боевого Красного Знамени напоминает. А солдатам когда будут вручать?

А г а ф о н о в. Видимо, на днях. Веришь, я думал, обратно не дойду до батальона. Всю дорогу пришлось земные поклоны отдавать. Ну как, доктор, мой комиссар? Может, нам его в медсанбат отправить?

Ч е р е п а н о в а. Конечно, надо отправить.

П л а т о н о в. Не выйдет, комбат! Меня отсюда можно только на носилках отправить, и притом ногами вперед. Нет, комбат, я от вас никуда не уйду. Да ты же сам только что сказал — едва до батальона добрался. Ну что? Закончила свою процедуру?

Ч е р е п а н о в а. Какой вы, однако, нетерпеливый! Закончила! Конечно, надо бы теперь шину наложить.

П л а т о н о в. Ничего, и так сойдет. Спасибо, сестра!

Ч е р е п а н о в а. Ну, я пойду, товарищ комиссар.

А г а ф о н о в. Далеко собралась?

Ч е р е п а н о в а. Во вторую роту. У меня там раненые.

П л а т о н о в. Смотрите не лезьте там на рожон.

Ч е р е п а н о в а (улыбается). Есть не лезть на рожон! (Уходит.)

А г а ф о н о в. Хорошая девчонка! Ты заметил, комиссар, как она раненых с поля боя таскала?

П л а т о н о в. Храбрости ей не занимать. За меня ты тоже можешь не беспокоиться. У меня с гитлеровцами теперь особый счет.

А г а ф о н о в. За руку? Говорят, гитлеровцы к Сталинграду рвутся. Да и здесь нам от них жарковато. На глазах тает батальон.

П л а т о н о в. Кандакова, у нас вода есть?

К а н д а к о в а. Нет у меня воды, товарищ комиссар.

П л а т о н о в. А чего же ты сидишь?

К а н д а к о в а. Как чего? Связь жду! Да и где ее взять, воду-то? Если только в воронках от бомб?

П л а т о н о в. Ну, милая, артезианских колодцев нам здесь, к сожалению, не построили.

К а н д а к о в а. Товарищ комиссар, там же трупы!

П л а т о н о в. А ты что? Боишься?

К а н д а к о в а. Нельзя ее пить, товарищ комиссар!

П л а т о н о в. Это кто же вам сказал, что нельзя?

К а н д а к о в а. Комиссар батальона Платонов.

П л а т о н о в (в замешательстве). Где у тебя котелок?

К а н д а к о в а. А вот он!

П л а т о н о в. Дай-ка сюда. Сам схожу.

К а н д а к о в а. Почему же вы, давайте я схожу. (Забирает котелок, уходит.)

П л а т о н о в. Дожили, что за водой не могут сходить.

А г а ф о н о в (закурил). Скажи, комиссар, что с тобою происходит?

П л а т о н о в. Ты о чем?

А г а ф о н о в. Не узнаю я тебя, комиссар. Все тебя раздражает. Увидел крест на шее солдата — в ярость пришел…

П л а т о н о в. Я не за крест его отчитал, а за то, что он не хочет зарываться в землю. Как же, грешно кости умерших тормошить. Не хочет грех на душу брать! А вот я беру. Сам говорил — солдат не жалеть, а беречь надо!

А г а ф о н о в. Все верно, но он же старше нас в два раза.

П л а т о н о в. При чем здесь его годы?

А г а ф о н о в. А на комсорга батальона накричал тоже из «гуманных» соображений?

П л а т о н о в. Как его не отчитать? Человек идет в бой, а в подсумке три патрона.

А г а ф о н о в. А я раньше завидовал твоей выдержке. Оказывается, и у комиссара сдают нервишки?

П л а т о н о в. Характер испортился.

А г а ф о н о в. Дело тут не в характере. Скажи, комиссар, только честно: у тебя что-нибудь случилось?

П л а т о н о в. Слушай, Агафонов, оставь меня.

А г а ф о н о в. Но я же вижу.

П л а т о н о в. Что ты видишь?

А г а ф о н о в. А то, что ты места себе не находишь. (Подошел к нему, смотрит в упор.) Комиссар, мы с тобой люди одной судьбы, нам нечего скрывать друг от друга. Скажи, с женой что-нибудь?

П л а т о н о в (после долгой паузы). Нет у меня, комбат, больше жены.

А г а ф о н о в. Как нет?

П л а т о н о в. А так, как на войне бывает. (Передает письмо.)

А г а ф о н о в (читает). И когда же ты его получил?

П л а т о н о в. Перед боем.

А г а ф о н о в. И мне ни слова?

П л а т о н о в. Вот так-то, командир. Отлеталась моя декабристка!..

А г а ф о н о в. «Не вернулась с боевого задания»? И больше ни слова. Я так и знал, что у тебя что-то стряслось. (Передает письмо.)

П л а т о н о в. Не знаю, комбат, что и как написать дочери. Еще на свете не жила, а уже сирота.

А г а ф о н о в. Послушай, Тихон, она же летала у тебя в партизанский край, а не может быть, что она к партизанам попала?

П л а т о н о в. В письме ничего не сказано.

А г а ф о н о в. Да, но в нем не сказано и о том, что она погибла.

П л а т о н о в. Не возвратилась, — значит, надо полагать, что ее нет в живых.

А г а ф о н о в. Ты должен сделать запрос. Надо узнать, куда она летала, когда все это случилось, в каком районе был сбит самолет. А еще лучше, если штаб дивизии запросит.

П л а т о н о в. Выйду из боя — что-нибудь придумаю.

Появляется  К а н д а к о в а  с котелком воды.

К а н д а к о в а. Вот, принесла, товарищ комиссар!

П л а т о н о в (принимает воду). У, какая желтая!

К а н д а к о в а. Я же вам сказала, что ее нельзя пить.

П л а т о н о в. Ничего, сойдет! (Жадно пьет.)

К а н д а к о в а. Товарищ комбат, сержант Копейкин не звонил?

П л а т о н о в. Нет пока.

К а н д а к о в а. Не понимаю. И куда он пропал?

А г а ф о н о в. Комиссар, остановись! (Вырывает котелок.) Ты что? Сдурел? Заразу решил подхватить?

П л а т о н о в. Ну и люди, толком напиться не дадут.

К а н д а к о в а (в трубку). Алло! Алло! Копейкин, это ты? Алло!.. Опять замолчал.

П л а т о н о в. Объявится твой Копейкин.

К а н д а к о в а. Эх, если бы вы знали, до чего же я не люблю темные ночи!

А г а ф о н о в. А ты что, боишься?

К а н д а к о в а. Еще бы не бояться! Страх один! В детстве, товарищ капитан, я бы ни за какие деньги не пошла на кладбище ночью, а вот сейчас хожу — и ничего. Одного не пойму: и что мы тут за какое-то кладбище держимся?

П л а т о н о в. На этом кладбище, Кандакова, похоронены наши деды да прадеды. Мы не просто старое ржевское кладбище защищаем, а землю наших отцов. И ни вы, ни я, никто не имеет права отдать ее врагу, чтобы он топтал святые могилы наших отцов.

В землянку вводят солдата  Р я б у х у. Он в пилотке, в полинявшей гимнастерке и в кирзовых сапогах, без оружия. Рябуха рослый, худой. Глаза ввалились, весь зарос рыжей щетиной. Следом за ним старшина К о п о р о в.

К о п о р о в. Разрешите, товарищ комбат?

А г а ф о н о в. Я вас слушаю, старшина.

К о п о р о в. Вот, задержал субчика. Говорит наш, только лично я его в батальоне не примечал. И притом такие проповеди ведет — куда там.

П л а т о н о в. Что за проповеди?

К о п о р о в. И что нам здесь труба, и что немцы нас здесь перебьют, как куропаток.

Р я б у х а. Товарищ капитан, он лжет! Эх вы, а еще старшина! Зачем же напраслину возводить?

А г а ф о н о в. Фамилия, имя, отчество?

Р я б у х а. Рябуха моя фамилия, Сергей Никанорович Рябуха.

А г а ф о н о в. Год рождения?

Р я б у х а. Тысяча девятьсот десятый.

А г а ф о н о в. Где родились?

Р я б у х а. Тамбовский я.

А г а ф о н о в. Адрес, улица, дом номер?

Р я б у х а. Из деревни я, товарищ комбат.

А г а ф о н о в. Когда, говорите, прибыли в наш батальон?

Р я б у х а. Я-то? А это… вместе с пополнением.

А г а ф о н о в. А точнее?

Р я б у х а. Перед боем.

П л а т о н о в. Откуда прибыли?

Р я б у х а. Из запасного полка.

А г а ф о н о в. Номер полевой почты полка?

Р я б у х а. Кажись, это сто семьдесят четыре сто тринадцать.

П л а т о н о в. Вы что ж, и писем не писали родным?

Р я б у х а. Не до родных было. С утра допоздна занятия.

А г а ф о н о в. Так, в какой же роте вы у нас служите?

Р я б у х а. Я? Это, кажись, в третьей роте, в первом взводе.

А г а ф о н о в. Кто командир отделения?

Р я б у х а. Убит он.

А г а ф о н о в. А командир взвода?

Р я б у х а. Вчера по вечеру ушел в госпиталь.

А г а ф о н о в. Ну, а командира роты знаете?

Р я б у х а. Как же, такой рыженький, молоденький.

А г а ф о н о в. Фамилия, звание?

Р я б у х а. Фамилия? Это, дай бог памяти…

А г а ф о н о в. Ну, я жду!

П л а т о н о в. Запамятовал, малость?

Р я б у х а. Точно так!

А г а ф о н о в. Так, с каким же заданием вас немцы к нам направили?

Р я б у х а. Вы шутите, товарищ капитан?

А г а ф о н о в. Нет, не шучу.

Р я б у х а. Что вы, товарищ капитан! Меня никто к вам не направлял.

А г а ф о н о в. Мы перед боем ни одного солдата не получили.

К о п о р о в. Да врет он, товарищ капитан! Я сейчас командира роты вызову.

Р я б у х а. Эх вы, товарищ старшина!..

К о п о р о в. Тоже мне «товарищ» нашелся!

А г а ф о н о в. Повторяю, кто, когда, с каким заданием командировал вас?

Р я б у х а. Меня никто не командировал. Вот те крест. (Крестится.)

П л а т о н о в. Вы знаете, Рябуха, что бывает за измену родине?

Р я б у х а. Знаю — вышка. Но я не изменял родине.

А г а ф о н о в. Ну как, комиссар, в штаб полка отправим или здесь?..

П л а т о н о в. У нас, комбат, каждый солдат на счету, да и персона не такая уж важная.

А г а ф о н о в. Уведите, старшина Копоров!

К о п о р о в. Понял, товарищ комбат! А ну, субчик, пошли!

Р я б у х а. Куда?..

К о п о р о в. На выход!

Рябуха потрясен. Он смотрит то на командира Агафонова, то на комиссара.

Р я б у х а. Вы что-то придумали? Нет! Я с ним никуда не пойду. Я ничего плохого не совершал.

К о п о р о в (толкает прикладом). Да иди же ты!

Р я б у х а. Не виноват я. Братцы, за что же? (Падает на колени.) Скажу! Все скажу! Ничего не скрою. Я попал в плен к немцам под Вязьмой, еще в сорок первом. Это они меня послали. Вчера приказ они получили. Поутру начнется наступление. Все скажу, только пощадите.

А г а ф о н о в. Не верим мы тебе, Рябуха.

Р я б у х а. Вот те крест. (Крестится.) Вы у них что кость в горле. Рябуха только правду говорит!

П л а т о н о в. А чего же ты нам голову морочил?

Р я б у х а. Я искуплю свою вину. Дети у меня, товарищи командиры, еще совсем маленькие.

П л а т о н о в. И мать, наверное, есть?

Р я б у х а. Есть, совсем старенькая! Виноват я перед вами. Любое задание выполню. Вот те крест! (Крестится.)

К о п о р о в. Слушай, Рябуха, хватит тебе ползать! Сам пошел к ним на службу, а теперь просишь пощады.

Р я б у х а. Не по своей я воле… Я ради детишек!..

А г а ф о н о в. Ну да, у него дети, а у нас, выходит, их нет!.. Уведите, старшина!

К о п о р о в. А ну, подымайся, гусь лапчатый.

Р я б у х а. Значит, не верите? Не прощаете?.. Вот те крест, свой я!

К о п о р о в. Пошли, «свой». Я тебе все-все сейчас объясню!

Р я б у х а. Товарищи, братцы, что же это? Все кончено?!

Старшина Копоров и Рябуха уходят.

К а н д а к о в а. «Свой»! Это же надо!

А г а ф о н о в. Как думаешь, комиссар, правду он сказал относительно наступления?

П л а т о н о в. Не верю, комбат, я ему!

А г а ф о н о в. Да, но какой ему смысл говорить нам неправду?

П л а т о н о в. Жизнь себе вымаливал.

С улицы донесся шум голосов.

А г а ф о н о в. Что там за шум?

П л а т о н о в. Видимо, солдаты знакомятся с немецким холуем.

К а н д а к о в а. Я сейчас узнаю.

Кандакова выбегает.

П л а т о н о в. Эти «свои», комбат, мне мокриц напоминают. У них одна философия — как бы в войну свою шкуру спасти.

А г а ф о н о в. Да, а настоящие люди, такие, как твоя Томка, гибнут и ничего в награду не требуют. Понимаешь, комиссар, как-то не укладывается у меня в голове, что ее нет в живых.

В землянке появляется  К а н д а к о в а.

К а н д а к о в а. Товарищи, немцы идут! Столько ракет, что ужас один!.. На кладбище — как днем!

П л а т о н о в. Значит, быть бою!

А г а ф о н о в. Комиссар, я хотел бы, чтобы ты остался здесь.

П л а т о н о в. Мое место там, где мои солдаты, комбат!

А г а ф о н о в. Ну что ж, тогда пошли!

П л а т о н о в. Пошли! (Накидывает на плечи плащ-палатку.)

К а н д а к о в а. Товарищ комбат, если появится связь, что передать в штаб?

А г а ф о н о в. Передайте, что мы ждем, очень ждем патроны, еду, бинты.

К а н д а к о в а. А как насчет воды, передать?

А г а ф о н о в. Да, да, пусть захватят бачок с водой.

Уходят.

К а н д а к о в а. Алло! Алло! Копейкин, куда же ты пропал?.. Что? Копейкин, миленький! Алло!.. Алло! Что с тобой? Ничего не понимаю. Ух! Жарко что-то. И так пить хочется! (Берет котелок.) Комиссар же пил — и ничего? (Жадно пьет воду.) Да, но почему тихо? Почему нет стрельбы? Может быть, все кончилось? Может быть, я не слышала? Как это в песне?..

…Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает.

Нет, нет, не та песня! Я же еще не жила. Надо о жизни! Только вот какую?.. (В зрительный зал.) Ну, что же вы молчите? Подскажите!

З а н а в е с.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Квартира Платонова. Обстановка та же.

П л а т о н о в (встает с дивана). «Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, — сказал один мудрец, — будущее выстрелит в тебя из пушки». Он прав! Для меня, например, прошлое — это моя жизнь, это мои убеждения. Оно священным для меня останется на всю жизнь. Да и как его можно забыть? Разве можно забыть весну сорок пятого, первую весну мира? (Подходит к фотографиям, одну из них снимает со стены, рассматривает.) Я встретил ее в маленьком чешском городке на границе с Польшей. Как-то странно было после стольких лет жизни в блиндажах и землянках вдруг оказаться в доме, где вместо нар у тебя — кровать, вместо котелков — тарелки. И тишина!.. Ни выстрелов, ни ракет, ни команд. (Снова смотрит на фотографию.) В этот пограничный городок мы пришли утром. Чувство было такое, словно вместе с нами с гор спустилась весна. Когда мы шли по булыжной мостовой, ко мне подбежала чешская девушка. Она протянула мне букетик весенних цветов. Мне тогда казалось, что цветы и Чехословакия неотделимы друг от друга, и я навсегда полюбил эту страну! Мы остановились в этом городке. Я жил на той же улице, что и девушка, которая подарила мне цветы. Ее звали Марийкой. Мы встречались с ней почти каждый день. Но вскоре пришел приказ, я должен был выехать на родину. Вечером я отправился в горы, в Народный дом культуры, чтобы попрощаться с Марийкой и моим другом, командиром чешского партизанского отряда майором Ярошем. Я очень хорошо запомнил последний вечер на чешской земле!..

З а т е м н е н и е.

Над сценой цветущая ветка жасмина. Слышится гром аплодисментов, а потом заиграл оркестр. Из зала выходят  М а р и й к а  и  П л а т о н о в. У Марийки в руках чешско-русский словарь.

М а р и й к а. О, я правильно поступила! Я хорошо знаю эту «овечку», только не на те зеленя она зашла. Дочь нациста, Тихон Ильич, не имеет права находиться вместе с нами. Сегодня наш праздник! Когда фашисты здесь веселились, чехи не имели права даже близко к ним подходить. Понимаете, они овчарок на нас спускали!

П л а т о н о в. Да, а я не знал, Марийка, что вы такой оратор!

М а р и й к а. Но, но, то неправда. Я очень волновалась. Я вначале даже растерялась. Вы, наверно, заметили?

П л а т о н о в. Нет! По-моему, вы говорили горячо, убежденно и очень искренне.

М а р и й к а. Тихон Ильич, скажите, у вас что-нибудь случилось?

П л а т о н о в. Почему вы так решили?

М а р и й к а. Вы сказали, что вы сегодня заняты, а сами пришли.

П л а т о н о в. Ничего особенного. А где майор Ярош? Я что-то его не видел.

М а р и й к а. Как? Разве он вам не сказал? Он же еще утром уехал в Прагу. Его срочно вызвали в военное министерство. Вам он очень нужен?

П л а т о н о в. Да, хотелось бы его увидеть. Будет очень жаль, если я его не увижу.

М а р и й к а. Майор обещал приехать. Ярош у нас человек слова.

П л а т о н о в. Это я знаю, Марийка. Простите, а что у вас за книжечка?

М а р и й к а. Это же чешско-русский разговорник.

П л а т о н о в. Разрешите взглянуть?

М а р и й к а. Пожалуйста! (Передает разговорник.) Я еще в партизанском отряде начала изучать русский язык. Мне помогал один ваш солдат, Леня Мухортов. Он бежал из плена, у нас в отряде воевал. Славный был паренек. Еще совсем мальчик. В марте расстреляли его нацисты… Я теперь немножко могу говорить по-русски: «Как вас зовут?», «Спасибо», «Здравствуйте», «Товарищ»…

П л а т о н о в. Почему же немножко? По-моему, вы отлично говорите по-русски.

М а р и й к а. То неправда. Я и теперь еще изучаю…

П л а т о н о в (читает разговорник). «Ах, мадам, извините, я, кажется, сел на вашу шляпу», «Я вас люблю», «Спокойной ночи, господин!»

М а р и й к а. Верно, хороший разговорник?

П л а т о н о в (не желая обидеть). Неплохой.

М а р и й к а. Он старенький, но для меня он самый дорогой. Этот разговорник — подарок моей бабушки.

П л а т о н о в. Очень мило. Исторический, выходит?

М а р и й к а. Тихон Ильич, а почему вы сказали, что будет очень жаль, если вы не увидите Яроша?

П л а т о н о в (после паузы). Видите ли, Марийка, я завтра утром уезжаю.

М а р и й к а. Как?.. Совсем?.. Так вдруг?..

П л а т о н о в. Для меня это тоже было несколько неожиданным, но я — офицер. Я пришел попрощаться с вами, с Ярошем.

М а р и й к а (с грустью). Значит, уезжаете?

П л а т о н о в. Уезжаю, Марийка!

М а р и й к а. Очень жаль, Тихон Ильич. Маменька узнает, будет очень переживать.

П л а т о н о в. К сожалению, я даже не смогу к вам зайти.

М а р и й к а. Почему?

П л а т о н о в. Через час меня ожидают в штабе.

М а р и й к а (совсем поникла). Так!.. Значит, у меня не будет больше праздников.

П л а т о н о в. Ну, это вы зря.

М а р и й к а. Да, да! Я буду теперь очень одинока, Тихон Ильич.

П л а т о н о в. У Марийки есть хорошие друзья, она не будет одинока.

М а р и й к а. О, настоящий друг может быть только один.

П л а т о н о в. Мне тоже, Марийка, нелегко с вами расставаться.

М а р и й к а. А знаете, Тихон Ильич, у меня какое-то странное чувство. Я не знаю, как мне его вам объяснить. В последние дни я много думала о вас, о вашей стране, и мне вдруг очень захотелось побывать в Советском Союзе, в Москве, Ленинграде, посмотреть ваш дом… Скажите, это плохо?

П л а т о н о в (улыбнувшись). Напротив, это прекрасно, Марийка! Я был бы очень рад, если бы вы приехали ко мне. Как самого дорогого гостя встретил бы вас. Я тоже думал о вас… Я с удовольствием бы вас увез, прямо сейчас в Москву, но я этого делать не имею права. Я как-то вам уже говорил, что я был женат и что моя жена после одного боевого вылета не вернулась с задания.

М а р и й к а. О да! Я хорошо помню.

П л а т о н о в. Так вот, прошли годы, а я до сих пор не знаю, где был сбит ее самолет, при каких обстоятельствах, где, в каком месте, она похоронена.

М а р и й к а. Тихон Ильич, вы все еще продолжаете надеяться, что она жива?

П л а т о н о в. Нет, ни на что я не надеюсь… И потом… у меня есть дочь…

М а р и й к а (перебивает). А с кем же ваша дочь сейчас?

П л а т о н о в. У чужих растет. Люба у меня чудесная девчонка. Я уверен, вы не только поладили бы с ней, но и подружились. Я понимаю, очень возможно, что все это глупо, пустая затея… Но пока я не буду знать правду, я ничего не могу…

М а р и й к а. Я, наверное, очень глупая?

П л а т о н о в. Милая Марийка, не надо так о себе говорить. Поверьте, вы стали нужны мне. Я даже не знаю, как буду обходиться без вас. И, наконец, есть еще одно обстоятельство…

М а р и й к а (задумалась, а потом с глубокой душевной болью). Я, наверное, теперь никогда не буду счастлива.

П л а т о н о в. Марийка, как вы можете так говорить? Перед вами теперь открываются такие возможности, что только жить!

М а р и й к а (отвернулась). Да, это, конечно, верно, но…

П л а т о н о в. И никаких «но»! Вот увидите, пройдет какое-то время, мы еще встретимся, и вы убедитесь, кто прав, вы или я.

М а р и й к а. Я была бы очень счастлива, но такое, Тихон Ильич, бывает только в книгах.

П л а т о н о в. А я, например, верю, что будет именно так!

М а р и й к а. Я буду долго-долго вас ждать. А не приедете — я в монастырь уйду.

П л а т о н о в. В монастырь?!

М а р и й к а. Ну да!

П л а т о н о в (смеется). Ну, и что же вы там будете делать, с вашим характером?

М а р и й к а (с обидой). Вы напрасно так говорите, Тихон Ильич. Я буду молиться, чтобы людям было хорошо, чтобы вы были счастливы.

П л а т о н о в (улыбается). Да, это, конечно, весьма благородно, но, дорогая, милая Марийка, этого не будет. Вы молоды, красивы, и я верю, что вы обязательно встретите в жизни хорошего человека, которого вы полюбите.

М а р и й к а. Не знаю. Я только одно хорошо знаю, что мне очень будет недоставать вас, Тихон Ильич.

П л а т о н о в. Мне тоже. Кстати, я хотел бы еще раз извиниться перед вами. За ту беспокойную ночь, что вы просидели в госпитале у постели майора Платонова.

М а р и й к а. Тихон Ильич, зачем вы об этом говорите? Вам же было плохо. Я обязана была остаться с вами. К тому же не забывайте, что у нас война не кончилась. В нашем городе живут не только партизаны. Если бы я ушла, я никогда бы себе не простила. Когда я пришла домой и рассказала маменьке, то она тоже считает, что я правильно поступила. Да, я иначе не могла поступить.

П л а т о н о в. Спасибо, Марийка!

М а р и й к а. А вы хорошо помните то утро? Я никогда его не забуду. Помните, мы по улице шли, вокруг тихо-тихо. Утро было таким ласковым. Так было хорошо, что не хотелось ни о чем говорить.

П л а т о н о в. Мне тоже запомнилось то утро, Марийка.

Слышится шум автомашины.

О, кажется, майор Ярош приехал!

М а р и й к а (подбегает к окну). Он, конечно, он!..

З а т е м н е н и е.

Исчезла ветка жасмина. Ушла Марийка. Не играет музыка. Посредине комнаты стоит  П л а т о н о в, в руках фотография.

П л а т о н о в. На следующий день, рано утром, я уехал. И чем дальше поезд увозил меня от Праги, тем грустнее мне становилось. Я оставил в Чехословакии очень дорогого мне человека. Не знаю, насколько сильно меня любила Марийка, но я очень ее любил! (Задумался.)

…Горы, горы! Белые березы.

Скалы гор покрыты сединой!

Почему бегут большие слезы?

Знать, оттого, что расстаюсь с тобой!

Белый месяц за горою скрылся,

Снова утро, снова в сердце боль.

Знать, оттого, что я к тебе стремился,

Но не мог я встретиться с тобой!

Чувство было такое, словно я навсегда уехал от собственного счастья!..

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Квартира Платонова. Обстановка та же.

П л а т о н о в (в трубку телефона). Хорошо, хорошо, я передам, Юрий Михайлович. (Кладет трубку.) Звонит, все ищет встречи, только из прошлого разговора я понял, что мира у них не будет. Не узнаю я в последние дни Любу. Что-то с ней происходит. Стала какой-то раздражительной. Видимо, тоже переживает. Выросла дочка, а я и не заметил. Без меня выросла. Все дела. Вот уже третью стройку веду!.. Как быстро мчится время! Поистине — живем в век космических скоростей. Я иногда думаю: смог бы я жить иначе — без волнений, без тревог? Наверное, не смог бы… Человек должен жить в водовороте событий. Да и что за жизнь без волнений? Ни себе, ни людям. Человек, по-моему, живет по-настоящему только тогда, когда он ощущает полезность своего существования, когда он сознает, что он нужен, необходим людям, делу. Я, друзья, за беспокойных людей, которым нужен не особняк где-то в закоулке, а шар земной!..

З а т е м н е н и е.

Вспыхивает свет. Кабинет Платонова. На стене проект строительства химического комбината на берегу Волги. За столом  П л а т о н о в. В кабинет входит  В а р в а р а  С е р г е е в н а, его секретарь.

В а р в а р а  С е р г е е в н а. Тихон Ильич, к вам можно?

П л а т о н о в (продолжает писать). Да, да, входите, Варвара Сергеевна.

В а р в а р а  С е р г е е в н а. Я тут для вас телеграмму приняла.

П л а т о н о в. Откуда?

В а р в а р а  С е р г е е в н а. Из Москвы. Вот! (Передает телеграмму.)

П л а т о н о в. О, Люба едет! И не одна!

В а р в а р а  С е р г е е в н а. Видимо, со своим будущим мужем?

П л а т о н о в. С женихом, пишет. Ну, если едет, будем встречать, Варвара Сергеевна. Налицо, как видите, элемент внезапности!

В а р в а р а  С е р г е е в н а. Это что! Вот у моей дочери — там все элементы налицо. Отправила я ее на учебу, но не успела до университета доехать, получаю телеграмму: «Мама, я вышла замуж». Чего доброго, теперь скоро бабушкой стану. Ума у девчонки палата, только ключа нет, потеряла где-то.

П л а т о н о в. Торопятся сегодня молодые люди. Что ж, надо где-то раздобыть цветы.

В а р в а р а  С е р г е е в н а. Зачем? Я завтра утречком принесу. У меня в саду такие тюльпаны растут, что нигде таких не найдете, просто прелесть!

П л а т о н о в. Спасибо.

В а р в а р а  С е р г е е в н а. А что с парткомом, отменяется?

П л а т о н о в. Да! Мы его на следующей неделе проведем. У меня, Варвара Сергеевна, сегодня большой день. Ожидаю в гости фронтового друга.

В а р в а р а  С е р г е е в н а. Понимаю. Никак из московской комиссии?

П л а т о н о в. Да, Агафонова. Если кто придет ко мне, попросите зайти завтра в любое время.

В а р в а р а  С е р г е е в н а. Хорошо, Тихон Ильич! А за цветы не беспокойтесь, я завтра принесу. (Уходит.)

П л а т о н о в. Интересно, каким стал мой командир, капитан Агафонов? Столько лет прошло, наверное, не узнать?..

В кабинет врывается  Ф е к л е н к о.

Ф е к л е н к о. Извините, Тихон Ильич. Вы меня вызывали?

П л а т о н о в. Да, вызывал. Скажите, товарищ Фекленко, что у вас за инцидент произошел с комсомольцами?

Ф е к л е н к о. Собственно говоря, инцидента, как такового, не было.

П л а т о н о в. Да, но почему же они тогда пришли ко мне в партком?

Ф е к л е н к о. Понимаете, я с утра на участках был. Ну, возвратился к себе в кабинет и решил, так сказать, выпить чашечку чая. Ну, закрылся на ключ, чтоб не мешали. Ну, а они стали стучать, ворвались ко мне. Чуть дверь не сорвали с петель. Я тут позвонил начальнику милиции. Мы с ним обо всем договорились.

П л а т о н о в. Ну, а что они требовали?

Ф е к л е н к о. Работу. Я им говорю, что завтра получите назначение, а они и слушать не желают… «Нам говорили, что мы здесь нужны, а что на деле мы видим?» Я говорю им: «Отставить разговорчики!» А они схватили меня и начали тащить в партком. Едва от них отбился.

П л а т о н о в. У вас в руках случайно не заявление начальнику милиции?

Ф е к л е н к о. Точно.

П л а т о н о в. Разрешите ознакомиться?

Ф е к л е н к о. Пожалуйста! (Передает.) Тихон Ильич, их надо прибрать к рукам. Слишком большую волю мы им дали. Как же, все для комсомольцев! Новый корпус сдаем — комсомольцам!..

П л а т о н о в. Вот что, товарищ Фекленко. Сейчас же отправляйтесь к комсомольцам и извинитесь. А ваше заявление в милицию с вашего разрешения я оставлю у себя.

Ф е к л е н к о. Да, но я вам не писал.

П л а т о н о в. Это значения не имеет. Я только познакомлю с вашим рапортом членов парткома.

Ф е к л е н к о. Да, но это же будет не честно?

П л а т о н о в. А честно гонять людей, кормить «завтра»?

Ф е к л е н к о. Тихон Ильич, я тоже, можно сказать, мобилизованный.

П л а т о н о в. Знаю, знаю ваши «великие» заслуги.

Ф е к л е н к о. Я прошу вернуть мое заявление.

П л а т о н о в. Если оно вам так необходимо, я могу возвратить. (Передает заявление.) Нет, это только подумать, чтобы руководителя стройки люди за грудки брали!..

Ф е к л е н к о. Ну да, Фекленко во всем виноват. Если бы вы видели, как они бушевали, вы бы не то сделали. Только не такие уж они беленькие.

П л а т о н о в. Я никого не обеляю. С ними у меня особый разговор. И на этом давайте поставим точку!

Ф е к л е н к о (рвет на мелкие клочки заявление). Так я пойду, Тихон Ильич?

П л а т о н о в. Знаете, где их палаточный городок?

Ф е к л е н к о (мрачно). Знаю. (Уходит.)

Входят  В а р в а р а  С е р г е е в н а  и  А г а ф о н о в.

В а р в а р а  С е р г е е в н а. Проходите, проходите, Алексей Васильевич.

А г а ф о н о в. Ну что? Не узнаешь, комиссар?

П л а т о н о в. Как вам сказать, что-то есть знакомое…

Варвара Сергеевна выходит.

А г а ф о н о в. Комиссар, дорогой мой человек, хватит дурить.

П л а т о н о в. Вот теперь узнаю.

А г а ф о н о в. Ну, здравствуй!

П л а т о н о в. Здравствуйте, Алексей Васильевич!

А г а ф о н о в. Значит, снова на капитанском мостике?

П л а т о н о в. Нет, на строительной площадке, Алексей Васильевич.

А г а ф о н о в. Да! Не ожидал я, что на Волге комиссара встречу, не ожидал!

П л а т о н о в. Сказать откровенно, Алексей Васильевич, я тоже не ожидал.

А г а ф о н о в. Зачем же так официально? А то ведь я тоже могу. Да и ни к чему нам дипломатию разводить. В войну-то ты проще был, яснее.

П л а т о н о в. Положение обязывает.

А г а ф о н о в. Да какое там, к черту, положение? Как был солдатом, так солдатом и остался. Ты лучше скажи: сколько лет-то прошло?..

П л а т о н о в. Много, Алексей. Можно подсчитать. Мы расстались в сорок третьем.

А г а ф о н о в. Да, порядком нагрохало! А ты, друг мой, нисколько не меняешься. Ты что? Законсервировался?

П л а т о н о в. Никак нет. На пенсию собираюсь.

А г а ф о н о в. Так тебя и отпустили! Землянку на кладбище подо Ржевом, надеюсь, не забыл? А нашу песню, что пели перед боем?

П л а т о н о в. Иногда вспоминаю. (Тихо поет.)

Не для меня придет весна.

Не для меня Дон разольется,

А сердце трепетно забьется

С восторгом чувств не для меня.

А г а ф о н о в (подхватывает).

Не для меня цветы цветут.

Душиста роза разовьется.

Сорвешь цветок, а он завянет,

И эта жизнь не для меня.

П л а т о н о в. Пели, а сами верили, что и весна для нас придет, и Дон для нас разольется!

А г а ф о н о в. Точно, комиссар! Значит, снова на передовой?

П л а т о н о в. Такова участь солдата. После войны вот уже третью стройку веду.

А г а ф о н о в. Хорошая участь! На свою судьбу ты не можешь пожаловаться. Тебе, комиссар, можно только завидовать. А я еду сюда, мне товарищи из министерства говорят, что к Платонову едем, что здесь, на стройке, стоящий секретарь парткома. А оказывается, этот стоящий и есть мой комиссар!

П л а т о н о в. Я тоже слышал. Признаться откровенно, не придал значения, пока в «Правде» не прочитал «Будущее нашей химии» А. В. Агафонова.

А г а ф о н о в. Ну, и как тебе тут работается?

П л а т о н о в. Да ничего, строим!

А г а ф о н о в. Видел я сегодня вашу стройку. Молодцы! У тебя, друг мой, тут целая академия! Мы скоро сюда будем посылать наших ученых мужей. Пусть набираются мудрости!

П л а т о н о в. Да, но вначале, видимо, надо пустить комбинат в эксплуатацию, Алексей Васильевич? Так что рано нас хвалить.

А г а ф о н о в. Ничего, я малость подожду. Вот побудем у вас деньков пяток, посмотрим, очень возможно, что кое за что и пожурим.

П л а т о н о в. Не без этого! Есть за что нас ругать. Формализм, Алексей Васильевич, заедает! И строительство некоторых объектов нередко в копеечку обходится государству. На мускульной силе часто выезжаем.

А г а ф о н о в. Значит, сражаешься?

П л а т о н о в. Ничего не поделаешь, приходится!

А г а ф о н о в. Все сражаются. Так что удивляться не приходится.

П л а т о н о в. Знаешь, какой фокус выкинуло начальство энергопоезда? Вместо того чтобы проводить субботник, пустили по рукам подписной лист, и каждый рабочий отчислил по одному дню из зарплаты. А начальник отдела кадров еще хлеще решил: на мобилизованных к нам комсомольцев рапорт в милицию накатал. Так и написал: «Прошу прибрать к рукам».

А г а ф о н о в. Значит, выходит, разными делами тебе заниматься приходится?

П л а т о н о в. Только успевай поворачиваться. Когда я начальником участка был, куда легче. Да и когда работал начальником основных сооружений. Тогда я отвечал за свой объект, за порученное дело. На партработе совсем другое. Ты не только за все в ответе, но и за каждого человека. Начальник отдела кадров напортачил, а ты отвечай.

А г а ф о н о в. А ты что думал? На то ты и руководитель. И за дела на стройке, и за людей — отвечаешь!

П л а т о н о в. Работать, конечно, можно. Третий год переходящее знамя Совета Министров держим. Но хотелось бы, чтобы дела немного лучше шли.

А г а ф о н о в. Законное желание!

П л а т о н о в. Обидно, конечно, иногда бывает. Человек я по натуре не задиристый, самый миролюбивый, а вот чуть что — и обязательно влезу в какую-нибудь драку. Иногда подумаешь про себя и скажешь: и что ты за человек, Тихон, что тебе надо, почему ты все время цепляешься?

А г а ф о н о в. Скажи, дорогой Тихон, а ты мог бы жить и не цепляться?..

П л а т о н о в. Наверное, не мог бы. Хочется, чтобы все было хорошо, по совести, а ведь не всегда так получается.

А г а ф о н о в. Ну, на то мы и коммунисты, чтобы нерадивым на пятки наступать.

П л а т о н о в. Так-то оно так, да товарищи иногда обижаются.

А г а ф о н о в. А как же на тебя не обижаться? Человек с острыми углами обязательно кого-нибудь одним из своих углов да заденет. У овальных да округленных — у них всегда все в ажуре. И сердце на месте, и нервы в порядке.

П л а т о н о в. Верные слова, Алексей.

А г а ф о н о в. Но им и цена круглая. Нет, Тихон, я за угловатых! Ну, а то, что на нас обижаются некоторые «товарищи», я думаю, мы как-нибудь переживем. Главное — чтобы дело не страдало!

П л а т о н о в. Ну, а у тебя что нового, как ты там после меня управился?

А г а ф о н о в. Долгая история, Тихон. После того, как тебя из-под Орши отозвали, меня вскоре командировали на трехмесячные курсы. Окончив их, стал командиром дивизиона гвардейских минометов. Войну закончил под Берлином. Там был ранен. Ну, а после ранения уволился, поступил в институт, более пяти лет проработал на стройках, окончил аспирантуру. Два года заведовал кафедрой. А вот совсем недавно получил новое назначение.

П л а т о н о в. Это я знаю.

А г а ф о н о в. Не собираешься перебираться в Москву?

П л а т о н о в. Да нет. Я ведь здесь первый колышек забивал. А сейчас вон он как вырос, наш химкомбинат!..

А г а ф о н о в. Жаль. Мне очень нужен человек, знающий дело, на должность начальника отдела новой техники. Надо вооружать строителей химической индустрии новой строительной техникой. Я недельку у вас буду, так что ты имеешь время подумать.

П л а т о н о в. Да нет, не потяну, пожалуй. К тому же годы!

А г а ф о н о в. Ну-ну, нашел на что ссылаться! Главное — чтобы желание было.

П л а т о н о в. Заманчивое предложение. Придется подумать. Ну что ж, может, ко мне отправимся?

А г а ф о н о в. Не возражаю!

П л а т о н о в. Посидим у меня, вспомним добрым словом фронтовиков.

А г а ф о н о в. Идет, согласен!

П л а т о н о в. Из тех, что были с нами подо Ржевом, никого не встречал?

А г а ф о н о в. Как не встречал? Совсем недавно в Киеве встретил Александру Ивановну. Помнишь, медсестрой у нас была в батальоне?

П л а т о н о в. Черепанову? Конечно, помню.

А г а ф о н о в. Ты с ней не шути. Доктор медицинских наук, всё по конгрессам ездит.

П л а т о н о в. Интересно с ней бы встретиться!

А г а ф о н о в. Приезжай в Москву, организуем. К сожалению, в личной жизни ей не повезло. Да, Дубинского, комиссара полка, как-то встретил. В Одессе работает, заместителем директора завода. А ты никого не встречал?

П л а т о н о в. Нет.

А г а ф о н о в. Крепенько мы с тобою держались на ржевском пятачке. Вспомнишь иногда — и даже как-то не верится. Лихим ты был у меня комиссаром. Частенько тебя вспоминаю. Бывает, так прижмет, что дышать нечем, а вспомнишь Ржев, боевого комиссара… и на душе как-то легче.

П л а т о н о в. Ну-ну, не приписывай мне, пожалуйста, чужих добродетелей.

А г а ф о н о в. Дорогой мой Тихон, кто-кто, а ты отлично меня знаешь. Я на добрые слова не очень расточителен. Так вот, у тебя я учился мужеству.

П л а т о н о в. Много мы хороших людей оставили подо Ржевом, Алексей.

А г а ф о н о в. Ну, а ты что-нибудь узнал о своей декабристке?

П л а т о н о в. Нет. Куда только не писал — и в Министерство обороны, и в Военно-медицинский архив, — но ничего не смог выяснить. Из Министерства обороны сообщили то же самое, что и из авиачасти: «Летчица лейтенант Платонова не вернулась с боевого задания».

А г а ф о н о в. Видимо, все же погибла?

П л а т о н о в. Даже о месте захоронения ничего не смог узнать. Правда, не так давно я получил довольно странное письмо из Орла. Письмо было на ее имя. Товарищ спрашивает о судьбе летчицы Людмилы Ивановны Ильиной. Я послал ему письмо, но ответа от него пока не получил.

А г а ф о н о в. Да!.. Какая-то загадка! Ну, а как дочь?

П л а т о н о в. Окончила институт, аспирантуру. Завтра приезжает.

А г а ф о н о в. А ты, значит, так и остался холостяком?

П л а т о н о в. Да, так и остался.

А г а ф о н о в. Непорядок, Тихон! Человек без семьи что птица без гнезда.

П л а т о н о в. Так-то оно так, да… не совсем так.

А г а ф о н о в. Ну что ж, пойдем? Показывай свои апартаменты. Сейчас посмотрим, как живет-поживает мой боевой комиссар, что за «дворец» он себе тут соорудил.

П л а т о н о в. Ну, дворец не дворец, а «особняк с колоннами» отгрохал.

А г а ф о н о в. Знаю, знаю я тебя, декабриста!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Квартира Платонова. Обстановка та же. Л ю б а  вытирает пыль со стола. П л а т о н о в  роется в своем архиве, что-то ищет. По радио передают мелодии чешской народной музыки.

Л ю б а. Папа, эта музыка тебе ни о чем не говорит?

П л а т о н о в. Говорит, дочь, говорит о недавнем визите в Чехословакию.

Л ю б а. И больше ни о чем?

П л а т о н о в. Много будешь знать, Люба, быстро состаришься.

Л ю б а. Папа, а ты видел ее?

П л а т о н о в. Марийку? Видел. Еще вопросы есть?

Л ю б а. Ну хорошо, хорошо. Так и быть, не буду влезать в твои сердечные дела.

П л а т о н о в. Не рекомендую, Люба. К тому же все в прошлом.

Л ю б а. Все в прошлом… Ох, папка… Я чай сейчас заварю. (Уходит.)

З а т е м н е н и е.

П л а т о н о в (смотрит на фотографию). Да! И все же мы встретились. Это произошло во время недавней поездки в Чехословакию, на выставку новой техники. Чешские друзья, узнав о том, что я участвовал в освобождении Чехословакии, предложили мне совершить поездку в знакомые памятные места. Разумеется, я решил воспользоваться гостеприимством и во что бы то ни стало узнать о судьбе Марийки. Ранним утром из Праги я отправился в Смержовку. Я знал, что ее там нет, но я надеялся узнать ее адрес. И когда я приехал, жильцы дома, в котором жила Марийка, сказали мне, что она вышла замуж и вместе с мужем и матерью уехала в город Железный Брод. До города было недалеко, километров восемьдесят, и я, имея ее адрес, направился в Железный Брод. Через час мы были в городе. Однако там ее не оказалось. Три года тому назад ее муж был переведен в город Яблонец. Во второй половине дня я был у калитки ее дома.

З а т е м н е н и е.

На сцене  М а р и й к а  и  П л а т о н о в. На ней фартук, рукава засучены.

М а р и й к а. Майор Платонов?

П л а т о н о в. Все точно, бывший майор Платонов.

М а р и й к а. Да, но откуда вы? Как вы здесь оказались?

П л а т о н о в. Сам не знаю. Машина бежала, бежала по шоссе, а потом свернула и прямо к дому Марийки.

М а р и й к а. Нет, просто не верится. Значит, вы из Праги?

П л а т о н о в. Да, утром я был в Праге. А потом отправился в Смержовку. А вообще, Марийка, я из Москвы.

М а р и й к а. И вы все же нашли меня?

П л а т о н о в. Нашел! Нелегко, конечно, было, но поискал и нашел.

М а р и й к а. Майор Платонов!.. Даже как-то не верится.

П л а т о н о в. Мне тоже не очень верится, что спустя столько лет и совсем в другом городе я смог встретить Марийку.

М а р и й к а. О, я, кажется, теперь могу спокойно умереть.

П л а т о н о в. Марийка, что же вы меня встречаете такими словами?

М а р и й к а. О да! Я совсем не то сказала.

П л а т о н о в. Может быть, мы все же поздороваемся?

М а р и й к а. О да, конечно! (Вытирает подолом фартука руки.) День добрый, майор!

П л а т о н о в. Добрый день, Марийка. (Не отпускает ее руку.) Вот, видите, и встретились!

М а р и й к а. Нет! Но как вы разыскали?

П л а т о н о в. Все зависит от желания, Марийка.

М а р и й к а. Я очень счастлива! Что же мы стоим? Тихон Ильич, проходите в дом.

П л а т о н о в. Спасибо, Марийка! Но я уже не имею времени. Я так долго искал вас, что у меня теперь не осталось времени.

М а р и й к а. Значит, мы так с вами и не поговорим?

П л а т о н о в. Нет, почему же не поговорим? Я приехал, чтобы узнать, как вам живется, что нового в вашей жизни и вообще довольны ли вы своей судьбой.

М а р и й к а. О да! Я очень довольна. Вы после сорок пятого года так ни разу и не были в Чехословакии?

П л а т о н о в. Нет, не был.

М а р и й к а. Не знаю, что вам рассказать. Работаю я в детской поликлинике, замужем. Имею трех детей, двух мальчиков и девочку. Муж работает главным хирургом в городской больнице. Очень хороший человек.

П л а т о н о в. А как мама?

М а р и й к а. Жива-здорова.

П л а т о н о в. Значит, у вас все хорошо?

М а р и й к а. Да, все хорошо! Маменька у нас присматривает за детьми. Вы извините меня за мой вид.

П л а т о н о в. Что вы, Марийка! Вы такая нарядная и все такая же красивая. Никаких перемен.

М а р и й к а (смущаясь). Я сегодня стирку затеяла… Ну, а что у вас нового?

П л а т о н о в. Работаю, Марийка, в министерстве, в отделе новой техники. Жизнь, как говорится, не дает мне скучать.

М а р и й к а. Вы как турист приехали или в командировку?

П л а т о н о в. Нет, Марийка, я не турист. Я приехал на выставку. Вот уже семь дней я в Чехословакии.

М а р и й к а. И все семь дней были в Праге?

П л а т о н о в. Да, все семь дней.

М а р и й к а (не решаясь спросить о семье). Вы довольны своей поездкой?

П л а т о н о в. Вполне! Мы заключили ряд важных контрактов на поставку строительной техники. Кое-что для себя отобрали. Так что я вполне доволен!

М а р и й к а. Ваша дочь, наверно, уже институт окончила?

П л а т о н о в. Дочь совсем взрослая стала. Все успела: и институт окончить, и аспирантуру, и выйти замуж, и развестись.

М а р и й к а. Развестись? Почему?..

П л а т о н о в. Характером, говорит, не сошлись.

М а р и й к а. А вы, Тихон Ильич, женаты, конечно?

П л а т о н о в (не сразу). Нет, Марийка. Когда возвратился из армии, мне не до женитьбы было, надо было дочь растить.

М а р и й к а. А о жене вы что-нибудь узнали?

П л а т о н о в. Да, узнал. В прошлом году нашел ее могилу.

М а р и й к а. Значит, она все же погибла?

П л а т о н о в. Да!.. Неподалеку от Смоленска. До последней поры я верил, что дождусь ее.

М а р и й к а. Жаль!.. Очень жаль! Тихон Ильич, неужели за все эти годы вы так и не встретили человека, которого вы могли бы полюбить?

П л а т о н о в. Встречал — и даже очень много хороших женщин, но… Бывают, Марийка, такие чудаки в жизни, встретят человека, полюбят его — и на всю жизнь.

М а р и й к а. И вы, значит, предпочли остаться в одиночестве?

П л а т о н о в. Сердцу, Марийка, не прикажешь. Вы лучше расскажите о себе. Скажите, вы счастливы?..

М а р и й к а. У меня жизнь устроена, Тихон Ильич. О чем может мечтать женщина? Чтобы у нее была хорошая семья, дети. Вся моя жизнь теперь в детях.

П л а т о н о в. Да, но вы не ответили на мой вопрос.

М а р и й к а. Счастлива ли я?.. Да, я счастлива!

П л а т о н о в. Что ж, я рад за вас, очень рад!

М а р и й к а. Скажите, Тихон Ильич, вы когда-нибудь вспоминали Чехословакию?

П л а т о н о в. И даже очень часто. И, конечно, Марийку, девушку синих гор.

М а р и й к а. Но почему же вы тогда ничего мне не писали?

П л а т о н о в. В первые дни после войны я не знал, как сложится моя жизнь, где я найду себе пристанище. Но когда все стало на свои места, я написал вам письмо. Вскоре из Смержовки получил ответ: «Адресат выбыл». Никаких других подробностей в письме не было.

М а р и й к а. О, я, значит, уже была замужем. Мы продали дом и выехали в Железный Брод, к месту работы мужа.

П л а т о н о в. Так было и понято.

М а р и й к а. Значит, вы сегодня были в Смержовке?

П л а т о н о в. Был! Я решил вас искать, как у нас говорят, от печки. Тихо сегодня в Смержовке. С удовольствием побродил по нашим тропам. У скалы побывал, что похожа на древний храм. Видел березку на скале. До облаков дотянулась.

М а р и й к а. А где еще успели побывать?

П л а т о н о в. У памятника героям-партизанам. На обратном пути проехал мимо госпиталя, в котором Марийка всю ночь просидела у постели майора Платонова.

М а р и й к а. Да!.. А я все собираюсь побывать в родных краях и никак не выберусь.

П л а т о н о в (смотрит на часы). Ну, а что с нашим другом майором Ярошем? Он в Праге живет?

М а р и й к а. Кажется, так. Я в последнее время потеряла с ним связь. В прошлом году у него в Праге была персональная выставка. Я читала много хороших отзывов.

П л а т о н о в. Это прекрасно. Я искренне рад за него.

М а р и й к а. Он у нас всю войну в отряде рисовал Татры.

П л а т о н о в. Я был у него дома, видел его работы. Человек он, бесспорно, очень талантливый!

М а р и й к а. А вы с журналистикой, значит, расстались?

П л а т о н о в. Да, и навсегда. Не получилось из меня хорошего журналиста. Все эти годы на партийной работе. Это работа тоже по-своему творческая. Всегда с людьми. Всегда, как говорится, на виду. Добрые дела, Марийка, можно делать на любой работе.

М а р и й к а. Тихон Ильич, а вы нисколько не изменились. Только глаза у вас немного уставшие.

П л а т о н о в. Ну, это в вас заговорила ваша медицинская профессия. А вообще я считаю, что мужчина не имеет права на усталость.

Молча смотрят друг на друга.

М а р и й к а (в смятении). Да, а у меня сын в этом году оканчивает десятилетку. Вот на ком видно, как время бежит!..

П л а т о н о в. Для меня вы, Марийка, навсегда останетесь прежней…

М а р и й к а. Ой, что же мы стоим? Я сейчас быстренько стол накрою. Я только мужу позвоню. Он будет очень рад познакомиться с вами. Я много рассказывала ему о вас.

П л а т о н о в. Марийка, милая, пожалуйста, ничего не затевайте. Мне уже пора в путь-дорогу.

М а р и й к а. Тихон Ильич, я не могу вас так отпустить.

П л а т о н о в. Милая Марийка, я должен ехать. До Праги далеко. Меня ждут мои товарищи. Мы сегодня вылетаем в Москву. Как-нибудь в следующий раз.

М а р и й к а (с грустью). Очень жаль. Я, конечно, премного вам благодарна, что вы сочли возможным навестить меня. Я очень долго ждала этот день. Я не знаю почему, только мне кажется, что это наша последняя встреча.

П л а т о н о в. Почему?

М а р и й к а. Не знаю.

П л а т о н о в. За право жить вы три года провели в боях. Как бы ни было вам трудно, но вы должны жить с улыбкой, весело, радостно!

М а р и й к а (с иронией). Да, да, с улыбкой…

П л а т о н о в. Человек и солнце, Марийка, одну службу несут на земле.

М а р и й к а (тяжело вздохнув). Очень возможно, что вы правы, Тихон Ильич. Так что-то грустно мне.

П л а т о н о в. У вас все как нельзя лучше! Отличный муж, дети, хорошая работа.

М а р и й к а. Да, работа у меня очень интересная!

П л а т о н о в. Ну что ж, мне пора. Надо торопиться.

М а р и й к а. Одну секунду. Я что-то должна вам передать. (Убегает.)

П л а т о н о в. Ну вот, Тихон, а ты все на что-то надеялся? Что тебя теперь ждет?.. Так тебе и надо! И правильно, что тебя не ждали здесь. Но главное, я узнал, что она жива, здорова и по-своему счастлива.

Появилась  М а р и й к а.

М а р и й к а. Вот, получите.

П л а т о н о в. Что это?

М а р и й к а. Моя фотка. (Она передает свернутую в трубочку фотографию, перевязанную шелковой лентой.) Это вам, майор Платонов, на памятку.

П л а т о н о в. Спасибо! Ну, желаю счастья!

М а р и й к а. Я тоже желаю вам большого счастья! И буду рада, если вы сумеете еще раз заглянуть в наши края.

П л а т о н о в. А я буду рад видеть вас в Москве. Приезжайте, Марийка, вместе с мужем, детьми. Только дайте знать. Можете не сомневаться, я встречу вас, как добрых друзей.

М а р и й к а. Человек и солнце одну службу несут на земле.

П л а т о н о в. Одну, Марийка!

Крепко пожимают друг другу руки.

З а т е м н е н и е.

П л а т о н о в (видно только лицо). За городом я попросил шофера остановить машину. Я снял шелковую ленту с трубочки. Там действительно была фотография. На обратной стороне я прочел: «Я никогда не забуду тех, кто в сорок пятом освободил нас от фашизма, кто сражался и погиб за нашу свободу». А дальше подпись: «Марийка». Читая эту надпись на фотографии, я в это время испытывал два чувства. Мне было радостно, что не забыт подвиг русского солдата. В ее словах я увидел благодарную Чехословакию. А другое чувство — боль. Я только теперь по-настоящему понял, какого друга я оставил на чешской земле. Но увы!.. Прошли годы, еще какие годы!.. В тот же день я вылетел в Москву, где меня ждали работа, дочь, товарищи, новые задания родины. Но пока я летел, передо мной стояла Марийка. Я видел ее улыбку. Мне было тоскливо и немножечко горько.

З а н а в е с.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Москва. Квартира Платонова. Обстановка та же, только на стене нет ни одной фотографии.

П л а т о н о в. Единственный раз вырвался из министерства пораньше, чтобы пообедать вместе, но не тут-то было! Что-то частенько моя дочь стала «заседать» в последнее время. Впрочем, в ее годы я тоже не сидел дома.

Появляется  М а р а с а н о в.

М а р а с а н о в. Разрешите, Тихон Ильич?

П л а т о н о в. Юрий Михайлович? Заходите, заходите!

М а р а с а н о в. Я ненадолго, Тихон Ильич.

П л а т о н о в. Ну нет. Сегодня от меня вы так быстро не уйдете. Мы сейчас будем с вами чай пить, а может, вы кофе хотите?

М а р а с а н о в. Если что я и выпью, то только маленькую чашечку кофе.

П л а т о н о в. Можно и маленькую.

М а р а с а н о в. Простите, Тихон Ильич, Люба не сказала, когда она придет?

П л а т о н о в. Я точно не знаю. По-моему, у нее днем было заседание Ученого совета.

М а р а с а н о в. Я слышал, она болела?

П л а т о н о в. Не знаю, кто вам такое сказал. К счастью, жива, здорова. Так я сейчас, быстренько сготовлю. Мы выпьем кофе. Ну, а вы расскажете мне о себе, что поделываете. Раздевайтесь. (Уходит.)

М а р а с а н о в (снимает пальто, шляпу, перчатки). Все как и было в доме у Платоновых. Впрочем, не совсем так. Я что-то не вижу его витрину. Ну да, видимо, Люба убрала… (Садится в кресло.) Мне, конечно, надо было бы созвониться. Как-то некрасиво получается.

Появляется  П л а т о н о в. Он на подносе несет две чашечки кофе, печенье, сахар.

П л а т о н о в. Ну как? Верно, я недолго готовил?

М а р а с а н о в. Что вы, Тихон Ильич! Вы просто кудесник!

П л а т о н о в. Прошу! (Ставит на стол.) В маленькой дозе весьма полезный напиток!

М а р а с а н о в (отпив глоток). Чудесный кофе!

П л а т о н о в. Ну, и что же вы теперь поделываете, Юрий Михайлович? На жизнь, надеюсь, не жалуетесь?

М а р а с а н о в. Да нет, пока не жалуюсь, Тихон Ильич. Если и жалуюсь, то только на себя. Работаю в «почтовом ящике», в конструкторском бюро.

П л а т о н о в. Значит, неплохо устроились?

М а р а с а н о в. Ничего, терпимо. А вы в министерстве работаете?

П л а т о н о в. Да, в отделе новой техники, экспертом. Значит, жить, говорите, можно?

М а р а с а н о в. Вполне! Правда, я по глупости в кооператив записался.

П л а т о н о в. Почему же по глупости? Человек в вашем возрасте не может жить без своего угла.

М а р а с а н о в. Да, но видите ли, какая вещь. Требуют первый взнос, а с деньжатами у меня не так чтобы… Деньги, конечно, невелики, к сожалению, мои товарищи, у которых я мог бы свободно одолжить, сейчас в командировке. Одалживать у сослуживцев вроде неудобно. И вообще я не люблю одалживать, прибегать к помощи других.

П л а т о н о в. И сколько же вам требуется?

М а р а с а н о в. А что говорить, четыреста рублей.

П л а т о н о в. Я дам вам, Юрий Михайлович.

М а р а с а н о в. Нет, нет, я у вас не возьму.

П л а т о н о в. Да, но вам же негде занять?

М а р а с а н о в. Как-нибудь перебьюсь. Да мне, Тихон Ильич, просто неудобно у вас одалживать.

П л а т о н о в (достает деньги из шкатулки). Берите, а то ведь я могу и передумать.

М а р а с а н о в. Ну, большое спасибо, Тихон Ильич! Выручили! Я, разумеется, ненадолго. Через месяц-другой я обязательно верну. К тому же скоро прогрессивку получу. Как-нибудь наскребу. С вашего позволения, я сейчас расписочку сочиню.

П л а т о н о в. А это еще зачем? Я привык, Юрий Михайлович, верить людям.

М а р а с а н о в. Как угодно. (Прячет деньги в бумажник.) Можете не сомневаться. У меня память хорошая. Да!.. Нехорошо у нас с Любой получилось.

П л а т о н о в. Не понимаю я сегодняшних молодых людей. Чуть что — развод и никаких гвоздей!

М а р а с а н о в. Верите, я не виноват, Тихон Ильич. Я все время как-то старался ее убедить, повлиять, но…

П л а т о н о в. Пейте лучше кофе, Юрий Михайлович.

М а р а с а н о в (отпивает мелкими глотками). Кофе отличный у вас! Я как раз такой люблю. А главное — из-за чего? Из-за каких-то убеждений. Ей, видите ли, не нравятся мои смелые суждения. Что ж в этом плохого? Не могу же с ней во всем соглашаться.

П л а т о н о в. Семья, по-моему, как раз и требует единства убеждений. Что же это за семья, если люди говорят на разных языках? Одна видимость!

М а р а с а н о в. Вы меня не поняли. Я говорил о праве на самостоятельные суждения.

П л а т о н о в. Я слышал ваши «самостоятельные суждения». К сожалению, я тоже не могу с вами согласиться.

М а р а с а н о в. Тихон Ильич, по-моему, я ничего такого не говорил. Я только сослался на ваш жизненный опыт.

П л а т о н о в. Именно это я и имею в виду! Откровенно говоря, ваш упрек для меня не был неожиданным. Чего только сегодня о нас не говорят.

М а р а с а н о в. Я, собственно говоря, не понимаю: что вас так насторожило? Сейчас каждый знает, что наступило новое время — время больших и серьезных раздумий о жизни. И это хорошо, что люди как-то сами пытаются разобраться в сложных и бурных событиях. Лично я ничего не вижу в этом плохого. Вот вы, Тихон Ильич, считающий себя экономистом-практиком, разве вы не думаете о прошлом? Разве вам не интересно знать, что было хорошего в вашей жизни, а что надо бы сделать иначе? Иными словами — разве вы не подсчитываете себестоимость ваших побед? Какой ценой вы заплатили за них?

П л а т о н о в. Социализм — это ведь не частная лавочка. Частник, он обычно каждый день подсчитывает прибыли, убытки. Вкладывая порой огромные средства, мы хорошо знаем, что отдача будет не сразу.

М а р а с а н о в. Да, но вы согласны, что подсчет необходим?

П л а т о н о в. Подсчет, говорите?

М а р а с а н о в. Вот именно! Человек не может жить, не думая о своей жизни. Конечно, я вас понимаю, вы принадлежите к тому поколению, которое не привыкло утруждать себя раздумьями.

П л а т о н о в. Ну да, мы были бездумными автоматами…

М а р а с а н о в. Дело не в автоматах. Вы придумали себе высокие принципы, по ним и живете. Ну, а что они лично вам дали?..

П л а т о н о в. А я вот прожил жизнь и ни разу не задавал себе подобного вопроса.

М а р а с а н о в. Потому что вы раб принципов. Без улыбки, Тихон Ильич, живете. Скучно и неинтересно. Вон посмотрите на рожь в поле. Стоит она колос к колосу, порою такой ветер поднимется, что тебе ураган, а она наперекор всему стоит и не ломается, да еще звенит своими спелыми колосьями и радуется: и солнцу, и звездам, и небу, каждой капле утренней росы, каждой капле дождя. Так и человек должен — жить и радоваться, — а вас раздумья о времени уже настораживают.

П л а т о н о в. Я тоже за раздумья! Только мои раздумья отличаются от ваших. Ваши раздумья сводятся к тому, что «я за свою жизнь ничего не добился, не смог преуспеть в жизни». А мне кажется, что я не только преуспел в жизни, но еще и что-то сделал, чтобы вам жилось хорошо! Вы далеко не молодой человек. Вам уже тридцать три года. И вы должны бы знать, что все, чем вы сейчас так щедро пользуетесь, вам дали мы, люди старшего поколения, те самые, кто не задает себе вопросов, «что они получили от жизни».

М а р а с а н о в. Тихон Ильич, давайте будем откровенны.

П л а т о н о в. Давайте!

М а р а с а н о в. Я ничего плохого не хочу сказать о старшем поколении. Вы люди действия. Вам райком партии вручал командировку, и вы поехали в село раскулачивать. Вас комсомол командировал на стройку, и вы тут же уехали строить. В войну вам дали винтовку в руки, и вы отправились на фронт, в действующую армию.

П л а т о н о в. Все верно. На раздумья у нас не было времени.

М а р а с а н о в. Зачем вам думать, был человек, который за вас думал.

П л а т о н о в. Нет, и мы думали, как лучше выполнить задание партии.

М а р а с а н о в. Тихон Ильич, вы же слепо верили в святость «гения».

П л а т о н о в. Нет, мы не слепо верили. Мы верили потому, что мы умом и сердцем принимали великие идеи партии. На наших глазах преображалась и страна, и наша жизнь. Вы хорошо знаете о наследии, которое нам оставила царская Россия. Люди были разутыми, раздетыми, голодными. В стране свирепствовали болезни. Страна была нищая, безграмотная, и за несколько десятилетий мы не только вышли вперед, но и до космоса поднялись. Как же можно всего этого не замечать?

М а р а с а н о в. Скажите, Тихон Ильич, разве у нас не могла коллективизация проводиться иначе? Чтобы мужик, так сказать, сам почувствовал вкус коллективизации и добровольно пошел в колхоз? А что мы сделали? Самого преданного мужика земли лишили.

П л а т о н о в. Продолжайте, я вас слушаю.

М а р а с а н о в. А как пятилетки выполняли? На энтузиазме да на костях.

П л а т о н о в. Говорите, говорите…

М а р а с а н о в. А в войну разве у нас все правильно было? Человек попал в плен, а мы освобождаем его и тут же наказываем, да еще как! Я что? Неправ? Человек и после войны может приносить пользу родине. В плену главным было выжить. Где же тут гуманизм?

П л а т о н о в. Все высказали? Можете добавить, что в революцию у нас слишком много было крови.

М а р а с а н о в. А разве это не так?

П л а т о н о в. Оппозиции? Какие оппозиции? Их не было! Выдумка! Контрреволюционных заговоров у нас не было, саботажа тоже?

М а р а с а н о в. Я этого не говорил.

П л а т о н о в. Вот, оказывается, как легко и просто можно судить о вчерашнем дне! Так вот, о мужике, преданном земле. Вы, видимо, имеете в виду кулака, а кулаку нечего было делать в колхозе. Он, этот «преданный» земле мужик, мечтал о другом — как бы поудобнее сесть на шею крестьянина. И советская власть лишила его земли. Обошлась без его услуг. Наша деревня прочно стала на социалистический путь развития. И в том, что мы победили фашистскую Германию, есть немалая заслуга советского колхозного строя. Теперь насчет пятилеток. Вы правильно сказали, что мы строили их на энтузиазме. А как же иначе? Надеяться нам было не на кого. Что ж, пришлось ремешки потуже подтянуть, и одну за другой стали выполнять пятилетки. Это обеспечило невиданный рост экономического и материального могущества страны. Что же тут плохого?

М а р а с а н о в. Да, но какой ценой?

П л а т о н о в. Цена большая. Но наша победа стоит того. И последнее — насчет пленных. Вы хорошо печетесь о пленных. Но, видимо, разные были пленные. Одни случайно попали в плен и в плену продолжали бороться с фашизмом, а другие сами воткнули штыки в землю и, больше того, сражались против нас. Так что ж вы хотите, чтобы у нас гуманизм был для всех одинаков? Но это же было бы надругательством над погибшими в честном и открытом бою. Нет, товарищ Марасанов! В этом вопросе не может быть уравниловки. Я, конечно, вас понимаю, вам бы хотелось, чтобы социализм к вам явился в белых перчатках, в парадном мундире, тихо, мирно, без борьбы, — но увы, такого в жизни не бывает. Новое, если хотите знать, завоевывается всегда в ожесточенной борьбе. Я знаю, ваше заявление выглядит бойким, но оно рассчитано на наивных людей, которые не знают жизни. Они послушают вас и могут сказать: какая светлая голова, как смело обо всем судит. Да и они вряд ли вам это сегодня скажут. А вы подумайте хорошенько. Вы же требуете от меня, чтобы я думал. Потрудитесь теперь сами подумать. Вы обязаны это сделать, хотя бы для очистки совести.

М а р а с а н о в. Ну, я никому ничем не обязан.

П л а т о н о в. То есть как это вы не обязаны? Ничего подобного, вы обязаны родителям, которые вас воспитали, дали образование, советской власти, которая вас сделала человеком.

М а р а с а н о в. В этом смысле я, конечно, обязан.

П л а т о н о в. И теперь последнее. Относительно моего преуспеяния. Да, я ничего не смог достичь, не стал ни академиком, ни министром, ни журналистом. Но в каждом академике есть частица Платонова: это я ему уступил дорогу, я пошел строить, а он учился наукам. Извините, Юрий Михайлович, но чем-то обывательским повеяло от ваших рассуждений.

М а р а с а н о в. Тихон Ильич, запрещенный прием! Я, может, не меньше вашего люблю свою Родину. Если что, я тоже смогу постоять за нее. А думать — это мое право! Я не виноват, что я не люблю ура-патриотических фраз.

П л а т о н о в. Здесь мы сходимся. Я тоже не люблю. Сожалею, но вынужден вам сказать, что ваши рассуждения похожи на рассуждения тех, кто с бешеной злобой ненавидит нас. Знаете, что сказал один зарубежный деятель, довольно либеральный?

М а р а с а н о в. Посвятите, я с удовольствием вас послушаю.

П л а т о н о в. «Надо сделать все, чтобы у русских не было: ни Матросовых, ни Космодемьянских, ни Кошевых. Надо растворить их коммунистические убеждения в общечеловеческом гуманизме».

М а р а с а н о в. Тихон Ильич, но это же совсем другое. Я говорю о праве критики. Нельзя становиться в позу: если мое, пусть серенькое, а критиковать не смей!

П л а т о н о в. А вы подумайте хорошенько.

М а р а с а н о в. О чем?

П л а т о н о в. Одно вам могу сказать — ни партия, ни мы, участники былых сражений, пока мы живы, никому не позволим перечеркивать путь, пройденный нами. Уважение к живым начинается с уважения к памяти мертвых. Я одного хочу — чтобы вы, друг мой, гордились своей Родиной, любили ее, знали бы и помнили, в каких муках рождалось наше государство, в какой ожесточенной борьбе. И чтобы вы, Юрий Михайлович, с честью продолжали славные дела своих отцов.

М а р а с а н о в. Ну что ж, Тихон Ильич, спасибо за урок политграмоты. Я, можно сказать, теперь стал вполне образованным, просвещенным!

П л а т о н о в. Ваша ирония вам идет, только вы напрасно иронизируете.

М а р а с а н о в. Вы меня не поняли. Я нисколько не иронизирую.

П л а т о н о в. Человек, Юрий Михайлович, силен верою в свое великое назначение, верою в непременное торжество великих идеалов. Как только он теряет веру, так тут же наступает крах. Он неминуемо скатывается в мещанское болото, становится обывателем, точнее — потребителем в обществе. И на людей-то он смотрит: «А что я могу с него иметь?»

М а р а с а н о в (смотрит на часы). Да, Люба, видимо, задерживается. С вашего разрешения, я как-нибудь зайду. Рвать по живому, Тихон Ильич, всегда трудное дело.

П л а т о н о в. Что ж, до встречи, Юрий Михайлович!

Марасанов прощается, быстро уходит.

(Посмотрев ему вслед.) Пусть подумает. А пока Любы нет, я, пожалуй, сейчас фотографии повешу на прежнее место. Это ведь не частная коллекция. Эти фотографии — живая история одной человеческой жизни! (Вешает фотографии, с настроением поет.)

Нас венчали не в церкви,

Не в венцах, не с свечами;

Нам не пели ни гимнов,

Ни обрядов венчальных!

Венчала нас полночь

Средь мрачного бора;

Свидетелем были

Туманное небо

Да тусклые звезды;

Венчальные песни

Пропел буйный ветер

Да ворон зловещий.

Незаметно входит  Л ю б а.

Л ю б а (подпевает).

На страже стояли

Утесы да бездны,

Постель постилали

Любовь да свобода!..[5]

П л а т о н о в. Пришла моя маленькая хозяйка?

Л ю б а. Пришла!

П л а т о н о в. Опять заседала?

Л ю б а. Опять, отец. А ты фотографии решил повесить?

П л а т о н о в. Да, а то, чего доброго, могут запылиться, а потом и затеряться. Мало ли что с ними может случиться!

Л ю б а. Ну и правильно! Я сейчас помогу!

П л а т о н о в. Нет, нет, я сам! Ты уж занимайся хозяйством.

Л ю б а (заметив на тахте перчатки). Папа, у нас кто-нибудь был?

П л а т о н о в. Марасанов тут к тебе заходил.

Л ю б а. Уж не мириться ли?

П л а т о н о в. Обещал еще раз зайти.

Л ю б а. Ну, и о чем же он тебя на этот раз просил?

П л а т о н о в. Он ничего у меня не просил. Я дал ему немного денег на кооператив.

Л ю б а. Отец, как ты мог ему давать деньги? И вообще, как можно было такое ничтожество принимать?

П л а т о н о в. Извини, Люба, но я не понимаю твой резкий тон.

Л ю б а. Ну да, ты же у нас добрый, отец. Если хочешь знать, я тебя насквозь вижу. Ты все стараешься, чтобы твоя дочь была счастливой. И потому ты дал ему деньги.

П л а т о н о в (перебивает). Неправда, Люба!

Л ю б а. Нет, это правда, отец! Но у нас же нет ничего общего.

П л а т о н о в. Знаю! А деньги я ему дал свои. И ты можешь меня не упрекать.

Л ю б а. Папа, пойми! Я не против того, чтобы ты был добрым. Человек должен быть добрым к людям, но не к таким, как Марасанов. Да и что ты в нем увидел хорошего? Карьерист, стяжатель, барахольщик. У человека нет за душой ничего святого. И вообще, ему в нашем доме нечего делать! Да нет, в каждом подлеце ты норовишь увидеть что-то необычное.

П л а т о н о в. Люба, я тебя не узнаю. Зачем же так грубо? Мне казалось, что ты по любви вышла замуж, а теперь я вижу, что никакой любви у вас не было.

Л ю б а. Да, я вышла по любви.

П л а т о н о в. Нет, дорогая. Я что-то не почувствовал, если ты так легко можешь списывать его со счета. Выходит, ты все два года обманывала его, себя. Но это же нечестно!

Л ю б а. Отец, ты прости меня, но…

П л а т о н о в. Если хочешь знать правду, ты и сейчас все еще его любишь. Именно поэтому ты и срываешься, места себе не находишь.

Л ю б а. Нет, отец! Ошибаешься. Я разошлась с ним потому, что я поняла — мы слишком разные. Мы — чужие!

П л а т о н о в. Вот как! Они чужие!..

Л ю б а. Отец, уж не собираешься ли ты его оправдывать? Умоляю, не надо, не делай глупости!

П л а т о н о в. Я никого не собираюсь оправдывать. Нет слов, в голове у него полная неразбериха. Из разговора с ним я сегодня понял, что его крикливый тон — бравада! Позиции никакой! Все чужое, наносное. Но человек работает, как-то пытается разобраться, осмыслить происходящее. Почему же я должен на нем ставить крест? Не понимаю! Лично я убежден, что со временем он многое пересмотрит и придет к более верным выводам. Ты не пойми, что я тебя осуждаю. Твой развод — это, в конечном счете, твое личное дело. Мало ли какие бывают причины… Но я никак не могу согласиться с безответственным отношением некоторых товарищей к семье. Хочу — живу, хочу — нет!

Л ю б а. Отец, ты же сам меня учил, чтобы я была честной, чтобы я прямо смотрела правде в глаза. Не кто иной, а ты, отец, мне говорил, чтобы я никогда, ни при каких обстоятельствах, не шла на компромисс, не вступала в сделку с совестью. Так зачем же ты хочешь, чтобы я поступала иначе? Я благодарна тебе за твои слова. Если хочешь знать, отец, я очень хотела бы походить на тебя.

П л а т о н о в. На меня?..

Л ю б а. Да, на тебя, отец!

П л а т о н о в. Нет уж, оставайся, пожалуйста, сама собой. (Вешает фотографии.) Человеку, Люба, много задач приходится решать в жизни, но его первейший долг — это всегда оставаться человеком. Главное в жизни — это сохранить веру в доброе, светлое, в людей, с которыми работаешь, живешь, в наши идеалы. А идеалы у нас поистине великие! Работа, за которую взялась наша партия, гигантского масштаба! Мы, если можно так сказать, первопроходчики на земле. Суть, дорогая, не в звании и не в должности, которую занимает человек. Суть состоит в том, сумеет ли человек подчинить себя, свою жизнь, служению великой цели, делу борьбы за коммунизм. Только вера, только практические дела дают нам право называть себя человеком! Я скоро пятьдесят лет, как в партии, и все годы ей служу. Стою на капитанском мостике, подобно морскому капитану. Всякое бывало. Порою такие штормы поднимались, что палубу захлестывало волнами, а я стою! Я — коммунист, Люба, сам принял ленинскую веру, и уж я не имею права шарахаться ни вправо, ни влево. Только по курсу своих убеждений! Вот так-то, дочка!

Л ю б а. Папка, милый, родной, и до чего же я люблю тебя! (Крепко обнимает отца.)

Слышится песня о красной гвоздике.

З а н а в е с.

Примечания

1

Отрывок из стихотворения Ань Тхо «Девушки плетут сети». Перевод Б. Ахмадулиной.

2

Во Вьетнаме стихи не читают, а поют.

3

Отрывок из стихотворения Ле Ань Суаня «Встреча». Перевод Е. Долматовского.

4

Отрывок из стихотворения Ле Дат «Буйвол». Перевод С. Поделкова.

5

Романс «Свадьба». Музыка А. Даргомыжского, слова А. В. Тимофеева.

Content

На капитанском мостике

СЫН ВЕКА Героическая комедия в трех действиях, восьми картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

В ДВУХ ШАГАХ ОТ ЭКВАТОРА Пьеса в трех действиях, девяти картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КОМСОРГ ПОЛКА Драма в трех действиях, десяти картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

НА КАПИТАНСКОМ МОСТИКЕ Пьеса в трех действиях, семи картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Примечания