П.Д. Успенский

TERTIUM ORGANUM:

ключ к загадкам мира, изд. 2-е

И клялся…

что времени уже не будет.

Апокалипсис, 10:6

…Чтобы вы, укорененные и утвержденные в любви,

могли постигнуть со всеми святыми, что —

широта и долгота, и глубина, и высота.

Апостол Павел. Послание к Ефесянам, 3:18

Содержание

ГЛАВА I

Что мы знаем и чего не знаем? Наши данные и наши искомые. Неизвестные, принимаемые за известные. Материя и движение. К чему приходит позитивная философия? Тождество неизвестных: x = y, y = x. Что мы действительно знаем? Существование сознания в нас и мира вне нас. Дуализм или монизм? Субъективное и объективное познание. Где лежат причины ощущений? Система Канта. Время и пространство. Кант и «эфир». Замечание Маха. С чем в действительности оперирует физик?

ГЛАВА II

Новый взгляд на проблему Канта. Идеи Хинтона. «Чувство пространства» и его эволюция. Система развития чувства четвёртого измерения при помощи упражнений с разноцветными кубами. Геометрическое понятие пространства. Три перпендикуляра. Почему их три? Всё ли, что существует, может быть измеряемо тремя перпендикулярами? Факты физические и факты метафизические. Признаки существования. Реальность идей. Недостаточная очевидность существования материи и движения. Материя и движение — только логические понятия, как «добро» и «зло».

ГЛАВА III

Что мы можем узнать о четвёртом измерении, изучая геометрические отношения внутри нашего пространства? Каким должно быть отношение трёхмерного тела к четырёхмерному? Четырёхмерное тело как след от движения трёхмерного тела по направлению, в нём не заключающемуся. Четырёхмерное тело как состоящее из бесконечного количества тел трёхмерных. Трёхмерное тело как разрез четырёхмерного. Части тел и целые тела в трёх и в четырёх измерениях. Несоизмеримость трёхмерного и четырёхмерного тела. Материальный атом как разрез линии четвёртого измерения.

ГЛАВА IV

В каком направлении может лежать четвёртое измерение? Что такое движение? Два рода движения — движение по пространству и движение по времени — заключающиеся во всяком движении. Что такое время? Настоящее, прошедшее и будущее. Почему мы не видим прошедшего и будущего? Жизнь на ощупь. Вундт о нашем чувственном познании. Две идеи, заключающиеся в понятии времени. Новое протяжение пространства и движение по этому пространству. Время как четвёртое измерение пространства. Невозможность понять идею 4-го измерения без идеи движения. Идея движения и «чувство времени». Чувство времени как граница (поверхность) чувства пространства. Хинтон о законе поверхностей. «Эфир» как поверхность. Идея Римана о переходе времени в пространство в четвёртом измерении.

ГЛАВА V

Пространство четырёх измерений. «Временное тело» — Линга Шарира. Форма человеческого тела от рождения до смерти. Несоизмеримость трёхмерного и четырёхмерного тела. Флюэнты Ньютона. Нереальность постоянных величин в нашем мире. Правая и левая рука в трёхмерном и четырёхмерном пространстве. Различия трёхмерного и четырёхмерного пространства. Не два разных пространства, а два разных способа восприятия одного и того же мира.

ГЛАВА VI

Способы исследования проблемы высших измерений. Аналогия между воображаемыми мирами разных измерений. Одномерный мир на линии. «Пространство» и «время» одномерного существа. Двумерный мир на плоскости. «Пространство» и «время»; «эфир», «материя» и «движение» двумерного существа. Реальность и иллюзия на плоскости. Невозможность видеть «угол». Угол как движение. Непостижимость для двумерного существа функций предметов нашего мира. Феномены и ноумены двумерного существа. Каким образом плоское существо могло бы постигнуть третье измерение?

ГЛАВА VII

Невозможность математического определения измерений. Почему математика не чувствует измерений? Полная условность изображения измерений степенями. Возможность представить себе все степени на линии. Кант и Лобачевский. Различие неэвклидовой геометрии и метагеометрии. Где должны мы искать объяснения трёхмерности мира, если верны идеи Канта? Не заключаются ли условия трёхмерности мира в нашем воспринимательном аппарате, в нашей психике?

ГЛАВА VIII

Наш воспринимательный аппарат. Ощущение. Представление. Понятие. Слова и речь. Интуиция. Искусство как язык будущего. В какой мере трёхмерность мира зависит от свойств нашего воспринимательного аппарата? Что могло бы доказать эту зависимость? Где мы можем найти реальное подтверждение этой зависимости? Психика животных. В чём её отличие от человеческой? Рефлекс. Раздражаемость клетки. Инстинкт. Приятное и неприятное. Эмоциональное мышление. Отсутствие понятий. Язык животных. Логика животных. Разные уровни психики животных. Гусь, кошка, собака и обезьяна.

ГЛАВА IX

Восприятие мира человеком и животным. Иллюзия животного и отсутствие у него контроля над восприятиями. Мир движущихся плоскостей. Углы и кривые как движение. Третье измерение как движение. Двумерный вид нашего трёхмерного мира для животных. Животное как реальное двумерное существо. Низшие животные как одномерные существа. Время и пространство улитки. Чувство времени как неясное чувство пространства. Время и пространство собаки. Изменение мира при изменении психического аппарата. Доказательство проблемы Канта. Трёхмерный мир — иллюзорное представление.

ГЛАВА Х

Пространственное понимание времени. Углы и кривые четвёртого измерения в нашей жизни. Есть движение в мире или нет? Механическое движение и «жизнь». Биологические явления как проявления движений, идущих в высшем пространстве. Эволюция чувства пространства. Рост чувства пространства и уменьшение чувства времени. Переход чувства времени в чувство пространства. Затруднение со стороны наших понятий, нашего языка. Необходимость искать способ пространственных выражений [для] временных понятий.

ГЛАВА XI

Наука и проблема четвёртого измерения. Доклад проф. Н.А. Умова на Менделеевском съезде в 1911 г. «Характерные черты и задачи современной естественно-научной мысли». Новая физика. Электромагнитная теория. Принципы относительности. Работы Эйнштейна и Минковского. Одновременное существование прошедшего и будущего. Вечное настоящее. Книга ван Манена об оккультных переживаниях. Чертёж фигуры четвёртого измерения.

ГЛАВА XII

Анализ явлений. Что определяет для нас разные роды явлений? Способы и формы перехода явлений одного порядка в другой. Явления физические. Явления жизни. Явления сознания. Центральный вопрос нашего познания мира: какой род явлений первоначален и производит другие? Может ли лежать движение в начале всего? Законы перехода энергии. Простой переход и освобождение скрытой энергии. Различная освобождающая сила разных родов явлений. Сила механической энергии, сила живой клетки и сила идеи. Феномены и ноумены нашего мира.

ГЛАВА XIII

Явная и скрытая сторона жизни. Позитивизм как изучение феноменальной стороны жизни. В чём заключается «двумерность» позитивной философии? Рассмотрение всего на одной плоскости, в одной физической последовательности. Ручьи, текущие под землёй. Что может дать изучение жизни как феномена? Искусственный мир, который строит себе наука. Отсутствие в действительности законченных и отдельных явлений. Новое ощущение мира.

ГЛАВА XIV

Голоса камней. Стена церкви и стена тюрьмы. Мачта корабля и виселица. Тени палача и подвижника. Души палача и подвижника. Различное комбинирование в высшем пространстве известных нам явлений. Связанность явлений, кажущихся нам отдельными, и различие явлений, кажущихся одинаковыми. Как должны мы приближаться к ноуменальному миру? Понимание вещей не в категориях времени и пространства. Реальность очень многих «образных выражений». Оккультное понимание энергии. Письмо индуса-оккультиста. Искусство как познание ноуменального мира. Что мы видим и чего не видим? Диалог Платона о пещере.

ГЛАВА XV

Оккультизм и любовь. Любовь и смерть. Различное отношение к проблемам смерти и к проблемам любви. Чего не хватает в нашем понимании любви? Любовь как бытовое и психологическое явление. Возможность религиозного понимания любви. Творческая сила любви. Отрицание любви. Материализм и аскетизм. Бегство от любви. Любовь и мистика. «Чудесное» в любви. Проф. Лютославский, Лев Толстой, Ледбитер, Ницше и Эд. Карпентер о любви. «Океан пола».

ГЛАВА XVI

Феноменальная и ноуменальная сторона человека. «Человек в себе». Как мы познаём внутреннюю сторону человека? Можем ли мы узнать о существовании сознания, находящегося вне аналогичных нашим условиях пространства? Мозг и сознание. Единство мира. Логическая невозможность одновременного существования духа и материи. Или всё дух, или всё материя. Разумные и неразумные действия в природе и в жизни человека. Могут ли существовать разумные действия рядом с неразумными? Мир как случайно создавшаяся механическая игрушка. Невозможность сознания в механической вселенной. Невозможность механичности при существовании сознания. Факт человеческого сознания, нарушающий механическую систему. Сознания других разрезов мира. Как мы можем узнать о них? Кант о духах. Спиноза о познании невидимого мира. Необходимость интеллектуального определения того, что может быть и чего не может быть в ноуменальном мире.

ГЛАВА XVII

Сознательная вселенная. Разные виды сознаний. Разные линии сознательности. Одушевлённая природа. Души камней и души деревьев. Душа леса. Человеческое Я как коллективное сознание. Человек как сложное существо. «Человечество» как существо. Мировое сознание. Лицо Махадевы. Проф. Джемс о мировом сознании. Идеи Фехнера. Зенд-Авеста. Живая Земля.

ГЛАВА XVIII

Сознание и жизнь. Жизнь как познавание. Сознание как реализация существования. Интеллект и эмоции. Эмоции как орудие познания. Эволюция эмоций с точки зрения познания. Чистые и нечистые эмоции. Личные и сверхличные эмоции. Уничтожение элемента себя как средство приближения к истинному познанию. «Будьте как дети…», «Блаженны чистые сердцем…». Ценность морали с точки зрения познания. Недостатки интеллектуализма. Дредноуты как венец интеллектуальной культуры. Опасности морализма. Моральный эстетизм. Религия и искусство как организованные формы эмоционального познавания. Познание Бога и познание красоты.

ГЛАВА XIX

Интеллектуальный метод. Объективное и субъективное познание. Изучение не-Я и изучение Я. Невозможность объективного исследования Я. Границы объективного познания. Возможность расширения субъективного познания. Поглощение всего не-Я в Я. Идея Плотина. Разные формы сознания. Сон (потенциальное состояние сознания). Сновидение (сознание, заключённое в самом себе, отраженное от себя). Бодрствующее сознание (дуалистическое ощущение мира, разделение Я и не-Я). Экстаз («выхождение из себя»), «турья» (абсолютное сознание всего как себя). «Капля, поглощающая океан». Нирвана.

ГЛАВА XX

Ощущение бесконечности. Первое испытание неофита. Невыразимая тоска. Потеря всего реального. Что должно было бы испытывать животное, становясь человеком? Переход к новой логике. Наша логика, как основанная на наблюдении законов феноменального мира. Непригодность её для изучения мира ноуменов. Необходимость другой логики. Аналогичность аксиом логики и математики. Две математики. Математика реальных величин (бесконечных и переменных); и математика нереальных, воображаемых величин (конечных и постоянных). Трансфинитные числа — числа, лежащие за бесконечностью. Возможность разных бесконечностей.

ГЛАВА XXI

Переход к высшей логике у человека. Необходимость отказаться от всего реального. «Нищета духом». Признание реальным только бесконечного. Законы бесконечного. Логика конечного — «Оrgаnon» Аристотеля и «Novum Organum» Бэкона. Логика бесконечного — Tertium Organum. Высшая логика как орудие мысли, как ключ к тайнам природы, к скрытой стороне жизни, к миру ноуменов. Определение мира ноуменов на основании всего предыдущего. Ощущение ноуменального мира неподготовленным сознанием. «Трижды непознаваемая тьма, созерцание которой способно всякое знание превратить в неведение».

ГЛАВА XXII

Теософия Макса Мюллера. Древняя Индия. Философия Веданты. Tat tvam asi. Познание расширенным сознанием как реальность. Мистика разных веков и народов. Единство переживаний. «Tertium Organum» как ключ к мистике. Признаки ноуменального мира. Трактат Плотина «О Красоте» как непонятная система высшей логики. Просветления Якова Бёме. «Арфа со многими струнами, из которых каждая струна такая же арфа». Мистики «Добротолюбия», св. Авва Дорофей и другие. Климент Александрийский. Лао-цзы и Чжуан-цзы. «Свет на Пути» и «Голос Безмолвия». Мусульманские мистики. Поэзия суфиев. Мистические состояния под наркозом. Анестезическое откровение. Опыты проф. Джемса. Достоевский о времени («Идиот»). Влияние природы на душу человека.

ГЛАВА XXIII

«Космическое сознание» д-ра Бёкка. Три формы сознания по Бёкку. Простое сознание, или сознание животных. Самосознание, или сознание человека. Космическое сознание — в чём оно выражается? Ощущение, представление, понятие, высшее моральное понятие — творческая интуиция. Люди космического сознания. Грехопадение Адама. Познание добра и зла. Христос и спасение человека. Примечания к книге д-ра Бёкка. Рождение нового человечества. Две расы. Сверхчеловек. Таблица четырёх форм проявления сознания.

ЭВОЛЮЦИЯ ИЛИ КУЛЬТУРА СОЗНАНИЯ?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Таблица четырёх форм сознания

ГЛАВА I

Научись отличать истинное от ложного…

(«Голос Безмолвия» Е.П.Б.)

Самое трудное: знать, что мы знаем, и чего не знаем.

Поэтому, желая что бы то ни было знать, мы должны прежде всего установить, что мы принимаем как данное и что считаем требующим определения и доказательства; то есть установить, что мы уже знаем — и что желаем знать.

По отношению к нашему познанию мира и себя мы находились бы в идеальных условиях, если бы мы могли не принимать как данное ничего и считать всё требующим определения и доказательства; или, иначе говоря, лучше всего было бы предположить, что мы ничего не знаем — и идти от этого.

Но, к сожалению, создать такие условия невозможно. Что-нибудь должно быть положено в основу, что-нибудь должно быть признано известным. Иначе нам всегда придётся определять одно неизвестное посредством другого.

С другой стороны, мы должны опасаться принять как известные, как данные, вещи в сущности совершенно неизвестные, только предполагаемые, искомые. Мы должны опасаться попасть в такое положение, в каком находится позитивная философия, в основу которой долгое время клалось признание существования материи (материализм), а теперь кладётся признание существования энергии, т. е. силы или движения (энергетизм), хотя в действительности материя и движение всегда были неизвестными, иксом и игреком, и определялись одно посредством другого.

Всякому совершенно ясно, что нельзя искомое принимать за данное, и нельзя одно неизвестное определять посредством другого неизвестного. В результате не получается ничего кроме тождества неизвестных x = y, y = x.

Именно это тождество неизвестных и есть конечный вывод, к которому приходит позитивная философия.

Материя — это то, в чём происходят изменения, называемые движением; а движение — это те изменения, которые происходят в материи.

* * *

Что же мы знаем?

Мы знаем, что на первой же ступени самосознания человеку бросаются в глаза два очевидных факта:

· существование мира, в котором он живёт

· и существование сознания в нём самом.

Ни того, ни другого человек ни доказать, ни опровергнуть не может, но и то, и другое для него факт, действительность.

Можно задумываться о взаимоотношении этих двух фактов. Можно стараться свести их к одному — то есть рассматривать сознание, как часть или функцию мира — и мир, как часть или функцию сознания. Но это уже будет отвлечение от фактов, и все такие соображения для обыкновенного, не мудрствующего, взгляда на мир и на себя не будут иметь характера очевидности. Наоборот, единственным очевидным фактом остаётся противоположение Я и не-Я — сознания и мира.

В дальнейшем мы будем возвращаться к этому основному положению. Но пока у нас нет никаких оснований возражать против очевидного факта существования нас самих, то есть нашего сознания, и мира, в котором мы живём. Это мы и должны принять как данное.

Но зато это единственное, что мы имеем право принять как данное. Всё остальное требует доказательства своего существования и определения на основании имеющихся у нас двух данных.

Пространство с его протяжённостью; время с идеей прежде, теперь и после; количество, масса, вещественность; число, равенство, неравенство; тождество и противоречие; причина и следствие; эфир, атомы, электроны, энергия, жизнь, смерть… — всё, что кладётся в основу обычного знания, это всё — неизвестные.

Из двух основных данных — существование сознания в нас и мира вне нас — непосредственно вытекает совершенно ясное для нашего обычного сознания разделение всего, что мы знаем, на субъективное и объективное.

Именно — всё то, что мы принимаем как свойства мира, мы называем объективным; а всё то, что мы принимаем как свойства нашего сознания, мы называем субъективным.

«Мир субъективного», или субъективный мир, мы познаём непосредственно; он в нас; он и мы — это одно.

«Мир объективного», или объективный мир, мы представляем себе существующим как бы вне нас, помимо нас. Он и мы — это разное. Нам кажется, что, если мы закрываем глаза, то мир объективного продолжает существовать таким же, каким мы его сейчас видели, и что, если погаснет наше сознание, исчезнет наше Я, исчезнет субъективный мир, то объективный мир будет существовать по-прежнему, как существовал тогда, когда нас не было, не было нашего субъективного мира.

Точнее всего определяет наше отношение к объективному миру то, что мы познаём его во времени и в пространстве — и иначе, вне этих условий, ни познать, ни представить себе не можем. Обыкновенно мы говорим, что объективный мир состоит из вещей и явлений, то есть вещей и перемен в состоянии вещей. Явление существует для нас во времени, вещь в пространстве.

Но такое разделение субъективного и объективного мира нас не удовлетворяет.

Путём рассуждения мы можем установить, что в действительности мы знаем только свои собственные ощущения, представления и понятия — и мир объективного познаём, проектируя вне себя причины своих ощущений, которые мы у них предполагаем.

Затем мы находим, что наше познание как субъективного, так и объективного мира может быть истинным и ложным, правильным и неправильным.

Критерием для определения правильности или неправильности нашего познания субъективного мира служит форма отношений одного ощущения к другим и сила и характер самого ощущения. Иначе говоря, правильность одного ощущения проверяется сравнением его с другим, в котором мы более уверены, или интенсивностью и вкусом данного ощущения.

Критерием для определения правильности или неправильности нашего познания объективного мира служит то же самое. Нам кажется, что мы определяем вещи и явления объективного мира путём сравнения их между собою; и мы думаем, что находим законы их существования помимо нас и нашего познания их. Но это иллюзия. О вещах отдельно от нас мы ничего не знаем. И никаких других средств для проверки правильности нашего познания объективного мира кроме ощущений у нас нет.

* * *

Вопрос о нашем отношении к истинным причинам наших ощущений с глубокой древности составлял главный предмет философских исканий. Люди всегда должны были иметь какое-нибудь решение этого вопроса, какой-нибудь ответ на него. И эти ответы колебались между двумя полюсами: от полного отрицания самих причин и утверждения, что причины ощущений лежат в нас самих, а не в чём-либо внешнем — до признания того, что мы эти причины знаем, что они заключаются в явлениях внешнего мира, что эти явления и составляют причину ощущений; а причина наблюдаемых явлений заключается в движении «атомов» и в колебаниях «эфира». И что мы не можем наблюдать этих движений и колебаний только потому, что у нас нет достаточно сильных аппаратов, и когда такие аппараты будут, то мы увидим движение атомов так же, как теперь видим в сильные телескопы звёзды, самоё существование которых раньше не предполагалось.

* * *

Для нашего современного познания центральное положение в этой проблеме о причинах ощущений заняла система Канта, не разделяющего ни того, ни другого из крайних взглядов, и занимающего между ними среднее место. Именно, Кант установил, что наши ощущения должны иметь причины во внешнем мире, но что этих причин мы чувственным путём, то есть таким образом, каким познаём явления, познать не можем и никогда не познаем.

Кант установил, что всё, что мы познаём чувственным путём, мы познаём во времени и в пространстве, что вне времени и пространства мы ничего чувственным путём познать не можем, что время и пространство есть необходимые условия чувственного восприятия (то есть восприятия при помощи органов чувств). И главное — он установил, что протяжённость в пространстве и бытие во времени не есть свойства вещей, принадлежащие им, а только свойства нашего чувственного восприятия; что в действительности, вне нашего чувственного познания их, вещи существуют вне времени и пространства, но, что мы никогда не можем ощутить их вне времени и пространства; и что, воспринимая вещи и явления чувствами, мы этим самым налагаем на них условия времени и пространства, как принадлежащую нам форму представления.

Таким образом пространство и время, определяющие всё то, что мы познаём чувственным путём, сами по себе только формы нашего восприятия, категории нашего рассудка, призма, через которую мы смотрим на мир — или, иначе говоря, пространство и время не представляют собой свойств мира, а только свойства нашего познания мира при помощи органов чувств. Следовательно, мир, пока мы не познаем его, не имеет протяжения в пространстве и бытия во времени. Это свойства, которые мы придаём ему.

Представления пространства и времени возникают в нашем уме при соприкосновении его с внешним миром, через посредство органов чувств, а не существуют во внешнем мире помимо нашего соприкосновения с ним.

Пространство и время — это категории рассудка, то есть свойства, приписываемые нами внешнему миру. Это только вехи, знаки, поставленные нами самими, так как без них мы не можем представить себе внешнего мира. Это графики [(т. е. условные построения)], в которых мы рисуем себе мир. Проектируя вне себя причины наших ощущений, мы мысленно (и только мысленно) конструируем эти причины в пространстве — и представляем себе непрерывную действительность в виде ряда следующих один за другим временных моментов. Нам это необходимо, потому что не имея известного протяжения в пространстве, не занимая известной части пространства и не существуя известное время вещь для нас совсем не существует. То есть вещь без идеи пространства, не вложенная в пространство, не взятая в категории пространства, ничем не будет отличаться от другой вещи, будет занимать одно с ней место, будет сливаться с ней; а без идеи времени, то есть не вложенные во время, не взятые так или иначе с точки зрения прежде, теперь и после, все явления будут для нас происходить как бы сразу, смешиваясь одно с другим, и наш слабый интеллект не будет в состоянии разбираться в бесконечном разнообразии одного момента.

Поэтому наше сознание выделяет из хаоса впечатлений отдельные группы, и мы строим в пространстве и во времени представления о предметах, соответствующих этим группам впечатлений.

Нам необходимо как-нибудь разделять вещи, и мы разделяем их по категориям пространства и времени.

Но мы должны помнить, что эти разделения существуют только в нас, в нашем познании вещей, а не в самих вещах, что настоящего отношения вещей друг к другу мы не знаем и настоящих вещей не знаем, знаем только фантомы, призраки вещей — и не знаем, какие отношения существуют между вещами в действительности. В то же время мы совершенно определённо знаем, что наше разделение вещей по времени и пространству совершенно не соответствует разделению вещей в себе, независимо от нашего восприятия их, и совершенно определённо знаем, что если между вещами в себе существует какое-нибудь разделение, то это ни в каком случае не есть разделение по времени и пространству, потому что последнее есть свойство не вещей, а нашего познания вещей при помощи органов чувств. И мы не знаем, можно ли даже заметить те разделения, которые видим мы, то есть по пространству и времени, смотря не человеческими глазами, не с человеческой точки зрения. То есть мы не знаем, не представлял ли бы собою наш мир для иначе устроенного организма совершенно другой вид.

Мы не можем образно представлять себе вещи вне категорий пространства и времени, но мыслим мы их постоянно вне времени и пространства.

Когда мы говорим «этот стол», мы представляем себе стол во времени и в пространстве. Но когда мы говорим «предмет, сделанный из дерева», не подразумевая определённого предмета, а говоря вообще, то это относится ко всем предметам из дерева во всём мире, во все века. Человек с воображением может сказать, что мы говорим о каком-то большом предмете из дерева, который состоит из всех когда-либо и где-либо существовавших деревянных предметов, представляющих собою как бы его атомы.

Мы не особенно ясно отдаём себе в этом отчёт, но вообще во времени и в пространстве мы мыслим только представлениями; понятиями мы мыслим уже вне времени и пространства.

* * *

Кант называл свои взгляды критическим идеализмом, отличая его от догматического идеализма, представителем которого был Беркли.

Согласно догматическому идеализму, весь мир, все вещи, то есть истинные причины ощущений, не существуют иначе, как в нашем знании — т. е. они существуют постольку, поскольку мы их знаем. Весь представляемый нами мир есть только отражение нас самих.

Кантовский идеализм признаёт существование мира причин вне нас, но утверждает, что мы не можем познать этого мира путём чувственного восприятия — и что всё, что мы вообще видим, есть наше собственное создание, «продукт познающего субъекта».

Таким образом по Канту всё, что мы находим в предметах, вкладывается в них нами самими. Каков мир независимо от нас, мы не знаем. При этом наше представление о вещах не имеет ничего общего с вещами, как они есть помимо нас, сами в себе. И главное, наше незнание вещей в себе проистекает совсем не от недостаточного знания, а от того, что мы вовсе не можем познать мир правильно путём чувственного восприятия. То есть неверно говорить, что теперь мы знаем ещё мало, потом будем знать больше и, наконец, дойдём до правильного понимания мира. Это неверно потому, что наше опытное знание не есть смутное представление реального мира. Оно есть очень яркое представление совершенно нереального мира, возникающего кругом нас в момент нашего соприкосновения с миром истинных причин, до которого мы не можем добраться, потому что заблудились в нереальном «материальном» мире. Таким образом, расширение объективных знаний нисколько не приближает нас к познанию вещей в себе или истинных причин.

* * *

В «Критике чистого разума» Кант говорит:

Представляемое нами в пространстве не есть вещь сама в себе — и не есть форма вещей, принадлежащая им самим в себе. Предметы сами по себе нам неизвестны и так называемые внешние предметы суть не более, как представления нашего чувственного восприятия, их форма есть пространство — истинное же соотношение, то есть вещь сама в себе нам неизвестна и не может быть познана, тем более, что в опыте никогда не возникает о ней и вопроса.

Представляемые нами вещи не существуют сами по себе в том виде, в каком мы их представляем, и их соотношения вовсе не таковы, как они являются нам. И если бы мы уничтожили субъективное свойство чувств, то все признаки, все отношения предметов в пространстве и во времени, самоё пространство и время тоже уничтожились бы.

Нам остаётся совершенно неизвестным, что делается с предметами самими в себе независимо от нашего чувственного восприятия. Мы знаем только тот способ, каким мы воспринимаем их. Самое ясное познание явлений (чувственным восприятием) никогда не познакомит нас с вещами в себе.

Думать, что наше чувственное восприятие даёт нам смутное представление вещей, что в этом представлении мы выражаем предметы сами в себе и только смешиваем при этом признаки и частные представления, которых ясно определить не можем, — значит обезображивать понятия о чувственном восприятии и явлениях, которые при таком взгляде становятся совершенно бесплодными.

Различие ясного и неясного представления имеет только логическое значение и не касается самого содержания.

* * *

Положения Канта остались до настоящего времени почти в таком же виде, в каком их оставил Кант. Несмотря на обилие новых философских систем, появлявшихся в течение XIX столетия, и несмотря на обилие философов, специально занимавшихся комментированием и толкованием сочинений Канта — главные положения Канта остались совершенно неразработанными, прежде всего потому, что Канта совсем не умеют читать, и читают у него всё неважное и несущественное, не замечая важного и существенного.

Между тем Кант в сущности только поставил вопрос, бросил миру проблему, требующую разрешения, но пути к её разрешению не указал.

Это обыкновенно упускают из виду, говоря о Канте. Кант указал на загадку, но разрешения её не дал.

И до сих пор мы повторяем положения Канта, считаем их неизбежными, но в сущности очень плохо представляем себе, что они значат. И они не связаны с другими областями нашего знания. Вся наша позитивная наука — физика (с химией) и биология — построена на гипотезах, противоречащих положениям Канта.

И мы не знаем, каким образом мы сами налагаем на мир свойства пространства, то есть протяжённость; не знаем, каким образом мир — земля, море, деревья, люди — может не обладать этой протяжённостью.

Мы не знаем, каким образом можем мы видеть и измерять эту протяжённость, если её нет, и что представляет собой мир, если он не обладает протяжённостью.

И существует ли мир на самом деле? Или, как логический вывод из идей Канта, мы должны признать идею Беркли и отрицать самоё существование мира, кроме как в нашем воображении?

* * *

Позитивная философия очень странно относится ко взглядам Канта. Она и принимает их и не принимает. Именно, принимает и считает верными по отношению к непосредственному опыту органов чувств, по отношению к тому, что мы видим, слышим, осязаем. То есть позитивная философия признаёт субъективность наших восприятий и признаёт, что всё, что мы воспринимаем в предметах, вкладывается в них нами самими. Но это только по отношению к непосредственному опыту органов чувств.

Что касается «научного опыта», пользующегося точными аппаратами и вычислениями, то позитивная философия, по-видимому, считает по отношению к нему взгляд Канта неверным и полагает, что «научный опыт» знакомит нас с самой сущностью вещей, с истинными причинами наших ощущений — или если не знакомит сейчас, то приближает к этому и может познакомить впоследствии.

Такая двойственность в основных идеях познания делает то, что, например, физики, признавая субъективность красочных впечатлений, в которых мы воспринимаем мир глазом, т. е. чувственно, в то же время считают реально существующими колебания эфира и вычисляют число колебаний в секунду, соответствующее тому или другому цвету. Факт эфирных колебаний, определённого числа колебаний в секунду для каждого цвета, кажется им установленным совершенно независимо от чувственного восприятия красок, при помощи глаза, зрительных нервов и пр.

Следовательно, зелёный цвет, как он воспринимается глазом, признаётся субъективным, то есть продуктом познающего субъекта. Но тот же зелёный цвет, исследуемый физиком, вычисляющим число эфирных колебаний, соответствующих зелёному цвету, считается реальным и объективно существующим. Физик уверен, что именно известное число колебаний эфира производит субъективное ощущение зелёного цвета. И он совершенно не хочет знать, что единственная реальность во всём этом построении — это субъективное ощущение зелёного цвета, и что определение зелёного цвета как колебаний эфира, это есть не что иное, как решение уравнения с двумя неизвестными: цвет и зелёный, при помощи введения двух новых неизвестных: эфира и колебаний. Таким образом, конечно, очень легко решить всякое уравнение. Но этот способ можно назвать только подстановкой неизвестных. Весь «позитивизм» в сущности есть замена одних неизвестных другими.

Тем не менее в противоположность Канту «позитивисты» уверены, что «более ясное познание явлений знакомит их с вещами в себе». Они полагают, что, рассматривая физические явления как движения эфира, или электронов, и вычисляя эти движения, они знакомятся с самой сущностью явлений. То есть они верят как раз в то, возможность чего отрицал Кант — постижение истинной сущности вещей путём изучения явлений. При этом многие физики не считают даже нужным знать Канта и сами не могли бы точно определить, в каком отношении они к нему стоят. Между тем Канта можно не знать, но обойти его нельзя. Каждое описание физического явления, каждым своим словом так или иначе относится к проблеме, поставленной Кантом, стоит к ней в том или другом отношении.

Для того, чтобы принять теорию эфирных колебаний, или деятельности электронов, нужно признать пространство и время существующими вне нас, признать их реальными свойствами мира, а не только свойствами нашего чувственного познания; признать, что пространство и время не нами налагаются на мир, а воспринимаются нами извне, как нечто присущее миру.

Вообще положение «науки» в этом вопросе о границах субъективно налагаемого или объективно познаваемого более чем шатко, и для того, чтобы делать свои заключения, «наука» должна очень много чисто гипотетических предположений принимать как известные, как несомненные данные, не требующие доказательств.

Обыкновенно это упускается из виду, и определение физических явлений как волнообразных колебаний эфира, или развития энергии электронов, настолько вошло в обиход нашего знания, что мы считаем это почти фактом и забываем, что это всё сплошь гипотеза. Мы так привыкли к «эфиру» и к его «колебаниям» или «вибрациям», или к «электронам» и их энергии, что не можем обойтись без них и забываем даже посмотреть, в каком отношении стоят эти гипотезы к проблеме пространства и времени, поставленной Кантом. Мы просто «не думаем» о том, что одно исключает другое и что эти гипотезы, то есть гипотеза «эфира», или электронов, и гипотеза Канта вместе невозможны.

Кроме того, физики забывают одну очень интересную вещь, высказанную Махом в его книге «Анализ ощущений и отношение физического к психическому» (стр. 54).

«Исследуя чисто физические процессы, — говорит Max, — мы пользуемся столь абстрактными понятиями, что обыкновенно лишь мельком думаем, или даже вовсе не думаем о тех ощущениях, которые лежат в основе этих понятий… В основе всех чисто физических определений лежит почти необозримый ряд чувственных ощущений, в особенности если принять ещё во внимание выверку аппаратов, что должно предшествовать самим определениям. С физиком, незнакомым с психологией своих операций, легко может случиться, что он, не видя по пословице за деревьями леса, не заметит ощущений, как основы своих понятий… Психологический анализ учит нас, что удивительного здесь ничего нет, так как физик всегда оперирует ощущениями».

Мах указывает здесь на очень важную вещь. Физики не считают себя обязанными знать психологию и не считают необходимым считаться с ней в своих заключениях.

Когда же они знают психологию и считаются с ней, то у них получается самая фантастическая раздвоенность мнений ортодоксально верующего человека, старающегося примирить догматы веры с доказательствами рассудка и принуждённого одновременно верить и в сотворение мира за семь дней, семь тысяч лет тому назад — и в геологические периоды, продолжавшиеся сотни тысяч лет, и в эволюционную теорию. Тогда ему приходится прибегать к софистике и доказывать, что семь дней нужно принимать как семь периодов. Но почему именно семь — он объяснить не может. У физиков роль «сотворения мира» играет атомистическая теория и эфир с его волнообразными колебаниями и, дальше, электроны и энергетическая, или электромагнитная, теория мира.

Или бывает ещё хуже, что физик в глубине души знает, где правда — знает, чего стоят в действительности все атомистические и энергетические теории, но он боится повиснуть в воздухе, остаться с одним отрицанием. У него нет стройной системы взамен той, ложность которой он уже знает. Он боится сделать прыжок в пустоту. И, не имея достаточно смелости открыто признать, что он уже ни во что не верит, он носит на себе все материалистические теории, как официальный мундир, только потому, что с этим мундиром связаны права и преимущества, как внешние, так и внутренние, состоящие из известной уверенности в себе и в окружающем, отказаться от которых у него нет сил и решимости. «Неверующий материалист» — это трагическая фигура нашей современности, подобная «атеисту» или «неверующему священнику» времён Вольтера.

Из этого же страха пустоты вытекают все дуалистические теории, признающие «дух» и «материю» разными началами, одновременно существующими и не зависящими одно от другого.

Вообще для постороннего наблюдателя современное состояние нашей «науки» представляло бы большой психологический интерес. Во всех областях научного знания набирается множество фактов, нарушающих стройность признанных систем. И эти системы могут существовать только благодаря героическим усилиям учёных, старающихся закрывать глаза на целые длинные ряды новых фактов, грозящих затопить всё неудержимым потоком. Хотя в действительности, если собрать эти факты, разрушающие системы, то их в каждой области окажется, вероятно, больше, чем фактов, на основании которых [те] системы утверждаются. И систематизирование того, чего мы не знаем, может дать нам больше для правильного познания мира и себя, чем систематизирование того, что, по мнению «точной науки», мы знаем.

ГЛАВА II

Я уже сказал, что Кант поставил проблему, но разрешения её не дал и пути к её разрешению не указал. Точно так же ни один из известных комментаторов, толкователей, последователей и противников Канта не нашёл ни этого разрешения, ни пути к нему.

Первые проблески правильного понимания проблемы Канта и первые намёки на возможный путь к её разрешению я нахожу у английского писателя Хинтона (С.Н. Hinton), автора книг «Новая эра мысли» и «Четвёртое измерение»[1].

Эти книги заключают в себе интересную сводку многого из того, что писалось до них по проблемам высших измерений и собственные идеи автора, имеющие непосредственную связь с затрагиваемыми здесь темами.

Хинтон говорит, что при комментировании идей Канта обыкновенно берётся только их отрицательная сторона. Именно тот факт, что мы можем чувственно познавать вещи только во времени и в пространстве, рассматривается как препятствие, мешающее нам видеть, каковы в действительности вещи сами по себе, не дающее нам познавать их так, как они есть, налагающее на них то, что им не присуще, закрывающее их от нас.

«Но, — говорит Хинтон, — если мы возьмём положение Канта просто как оно есть — не видя непременно в пространственном восприятии препятствия к правильному восприятию — и скажем себе, что мы воспринимаем вещи при помощи пространства, тогда мы можем рассматривать наше чувство пространства (space sense) не как отрицательное условие, мешающее нам воспринимать мир, а как положительное средство, при помощи которого ум получает свои опыты, то есть при помощи которого мы познаём мир.

Существует много книг, в которых вопрос, поставленный Кантом, трактуется с некоторым унынием — как будто познание в пространстве есть род завесы, отделяющий нас от природы. Но нет никакой надобности разделять это уныние. Мы должны признать, что при помощи пространства мы познаём то, что есть.

Пространство есть орудие ума.

Очень часто бывает, что высказываемое положение кажется очень глубоким, тёмным и трудным для понимания просто вследствие того, что глубокие мыслители заключили в непонятную форму простое и практическое замечание. Но попробуем посмотреть на великую кантовскую идею пространства с практической точки зрения. Мы приходим к следующему. Необходимо развивать чувство пространства, потому что это есть средство, при помощи которого мы думаем о реальных вещах».

«Согласно Канту, — пишет Хинтон дальше, — чувство пространства или интуиция пространства есть самая основная сила ума. Но я нигде не встречал идеи систематического воспитания чувства пространства. Это предоставляется случаю. Между тем специальное развитие чувства пространства знакомит нас с целыми сериями новых понятий.

Фихте, Шеллинг, Гегель развили некоторые из идей Канта и написали замечательные книги. Но истинными преемниками его являются Гаусс и Лобачевский.

Потому что, если интуиция пространства есть средство, при помощи которого мы познаём, то из этого следует, что могут быть различные роды интуиций пространства. Интуиция пространства должна быть, так сказать, окрашена условиями (психической деятельности) существа, пользующегося ею.

Замечательным анализом упомянутые великие геометры показали, что пространство не ограничено, как, по-видимому, позволяет нам думать обычный опыт, но что мы вполне способны постигать новые роды пространства». (A New Era of Thought)

Хинтон изобрёл сложную систему воспитания и развития чувства пространства при помощи упражнений с сериями разноцветных кубов. Изложению этой системы посвящены его упомянутые книги. По моему мнению, упражнения Хинтона интересны со стороны теории, но практическое значение могут иметь только в отдельных случаях, для людей одного склада ума с самим Хинтоном.

Упражнения ума по системе Хинтона должны прежде всего повести к развитию способности представлять вещи не так, как их видит глаз, то есть не в перспективе, а как они есть геометрически, то есть, например, приучить представлять куб сразу со всех сторон. А установление такой способности представления не в перспективе в свою очередь должно необыкновенно расширить пределы деятельности нашего сознания, создавая новые понятия и усиливая способность аналогии[2].

* * *

Кант установил, что расширение знаний при существующих условиях восприятия не приблизит нас к вещам в себе. Хинтон же утверждает, что можно при желании изменить сами условия восприятия и таким образом приблизиться к истинным сущностям.

«Наше пространство, как мы обыкновенно думаем о нём, постигается ограниченным — не в протяжении, но в некотором отношении, которое мы можем реализовать только тогда, когда мы думаем о наших способах измерения пространственных объектов. Найдено, что существуют только три независимых направления, в которых может быть измеряемо тело. Оно должно иметь высоту, длину и ширину; но оно не имеет измерения сверх этих. Всякое новое измерение будет слагаться из этих старых.

В теле нет точки, которой бы мы не могли достигнуть, двигаясь по комбинации этих трёх направлений.

Но почему пространство должно быть ограничено тремя независимыми направлениями?

Геометры находят, что нет никакой причины, почему тела должны быть так ограничены. Но в действительности тела, которые мы можем измерять, ограничены именно так. Поэтому мы приходим к заключению, что пространство, которое мы употребляем для познания обычных объектов в мире, ограничено тремя измерениями. Но весьма возможно, что в мире есть существа, способные познавать пространство четырёх измерений.

Можно сказать очень много относительно пространства высших измерений, чем наше, и можно разработать аналитически много проблем, относящихся к этому, которые представятся по пути. Но можем ли мы познать четырёхмерное пространство таким же способом, каким познаём наше пространство? Можем ли мы думать о теле четырёх измерений как о единице, имеющей свои свойства, таким же способом, каким мы думаем о теле, имеющем определённую форму в пространстве, с которым мы знакомы.

В четырёхмерных телах нет никакой тайны и, если мы идём правильным путём, то познание их представляет не больше трудности, чем познание обыкновенных трёхмерных форм.

Когда приобретена способность познавать в четырёх измерениях или, говоря вернее, когда эта способность сделана сознательной, потому что в несовершенной форме она существует у всех — открываются новые горизонты. Способности ума развиваются, и пользование более широким пространством как орудием мышления раскрывает перед сознанием новый путь. Причём мы пользуемся здесь той самой истиной, которая, когда её впервые высказал Кант, по-видимому, запирала ум в такие тесные границы. Наше восприятие подвержено условиям бытия в пространстве. Но пространство не ограничено, как мы сначала думали.

Следующим шагом, после того, как мы образовали эту силу понятия в более обширном пространстве, должно быть исследование природы и выяснение, какие феномены могут быть объясняемы четырёхмерными отношениями.

Мысль прошедших веков пользовалась понятием трёхмерного пространства, на основании его классифицировала многие явления — и выработала много полезных правил для практического действия. Путь, который открывается перед нами в будущем, заключается в применении понятия четырёхмерного пространства к явлениям природы и к исследованиям того, что может быть найдено этими новыми способами познания.

Для расширения познания необходимо насколько возможно дальше отделить элементы себя, то есть личные элементы, вкладываемые нами во всё познаваемое нами, от того, что познаётся, чтобы наше внимание не отвлекалось (на нас самих) от свойств собственно воспринимаемого.

Только освободившись от элементов себя в восприятии мы становимся в положение, в котором можем задавать разумные вопросы. Только освободившись от идеи кругового движения солнца вокруг земли (то есть вокруг нас — элемент себя) мы получаем возможность изучать солнце.

Худшая сторона элемента себя в восприятии заключается в том, что мы даже не подозреваем в себе этого элемента, пока не освободимся от него.

Чтобы понять, что значит элемент себя в нашем восприятии, вообразим себя внезапно перенесёнными в другую часть вселенной, где мы находимся среди разумных существ, с которыми мы вступаем в разговор. Представим себе, что мы начинаем описывать им наш мир и наше солнце, и говорим, что солнце — это яркое, горячее тело, движущееся кругом нас. Они ответят на это: "Вы сказали нам нечто относительно солнца, но в то же время вы сказали нечто относительно себя".

Поэтому, желая знать что-нибудь относительно солнца, мы должны прежде всего освободиться от элемента себя, внесённого в наше познание солнца движением вокруг него земли, на которой мы находимся.

Одна из серьёзных частей работы по воспитанию и развитию чувств пространства должна заключаться в освобождении от элементов себя в познании расположения предметов.

Каковы могут быть отношения нашей вселенной, или нашего пространства, ко вселенной четырёхмерного пространства — совершенно не определено. Чтобы понять эти отношения, потребуется очень много работы и изучения, и когда они будут поняты — они покажутся такими же естественными и простыми, как кажется нам теперь простым и естественным положение Земли среди других планет.

Изучение расположения должно быть разделено на два класса: первое, создающее эту способность, и второе, дающее возможность упражнять её. Математика представляет собой такое упражнение; но я не думаю, что она может создать эту способность. И, к несчастью, в математике, как она теперь обыкновенно преподаётся, ученика пускают сразу в море символов, не давая ему возможности схватить их смысл и значение.

Из всех единиц, которые могут служить для изучения расположения, я выбираю куб. Я нашёл, что, когда я брал какую-нибудь другую единицу, я сбивался и терял путь. С кубом мы пойдём не очень быстро, но всё будет совершенно очевидно и ясно и мы построим целое, каждая часть которого будет видна.

Наша работа будет заключаться в следующем: изучение при помощи кубов фактов расположения; и процесс изучения будет состоять в действительном построении кубов. Таким образом мы приведём наш ум в соприкосновение с природой».

* * *

К книгам Хинтона мне придётся несколько раз возвращаться. Но прежде необходимо установить наше отношение к идеям, которых касается проблема Канта.

Что такое пространство?

Взятое как объект, то есть представляемое вне нашего сознания, пространство есть для нас форма вселенной, или форма материи во вселенной.

Пространство обладает бесконечной протяжённостью по всем направлениям. Но при этом оно может быть измеряемо только в трёх независимых друг от друга направлениях — в длину, ширину и высоту; эти направления мы называем измерениями пространства и говорим, что наше пространство имеет три измерения, что оно трёхмерно.

Независимым направлением мы в этом случае называем линию, лежащую под прямым углом к другой.

Таких линий, то есть лежащих одновременно под прямым углом одна к другой и не параллельных между собою, наша геометрия (то есть наука об измерении земли или материи в пространстве) знает только три.

Если бы мы независимым направлением назвали линию, лежащую не под прямым углом к другой, то есть не под углом в 90°, а под углом, скажем, в 30°, то тогда число измерений у нас было бы не три, а девять.

Из этого видно, что трёхмерность нашего пространства есть просто геометрическая условность, и зависит от того, что при измерении мы пользуемся, как единицей, прямым углом.

Но в то же время в нашем пространстве и в нашей вселенной мы знаем только три перпендикуляра, то есть только три независимых прямых угла.

Почему именно три, а не десять и не пятнадцать?

Этого мы не знаем.

И замечателен ещё один факт, что больше трёх перпендикуляров мы — или в силу какого-то таинственного свойства вселенной, или в силу ограниченности своего умственного аппарата — представить себе не можем.

Но мы называем вселенную бесконечной. А так как первое условие бесконечности — это бесконечность по всем направлениям и во всех возможных отношениях, то мы должны предположить в пространстве бесконечное число измерений, то есть предположить возможность бесконечного числа линий, перпендикулярных и не параллельных одна другой. И предположить при этом, что из этих линий мы почему-то знаем только три.

В таком виде является вопрос о высших измерениях обычному сознанию.

И так как больше трёх перпендикуляров мы построить всё-таки не можем, то должны во всяком случае признать, что если трёхмерность нашего пространства условна, то ограниченность нашего пространства по отношению к геометрическим возможностям — несомненный факт. Хотя, конечно, если свойства пространства создаются какими-то свойствами нас самих, то и ограниченность лежит в нас самих.

От чего бы эта ограниченность ни зависела, факт тот, что она существует.

Данная точка может быть вершиной только восьми независимых трёхсторонних прямоугольных пирамид. Из данной точки можно провести только три перпендикулярные и не параллельные одна другой линии.

Исходя из этого, мы определяем мерность пространства количеством возможных в нём линий, лежащих под прямым углом одна к другой.

На линии, перпендикуляра к ней, т. е. другой линии, не может быть. Это одномерное пространство.

На поверхности возможны два перпендикуляра. Это двумерное пространство.

В «пространстве» — три перпендикуляра. Это трёхмерное пространство.

Идея четвёртого измерения возникла из предположения, что кроме трёх известных нашей геометрии измерений существует ещё четвёртое, нам почему-то недоступное и неизвестное, то есть, что кроме трёх нам известных возможен таинственный четвёртый перпендикуляр. Практически это предположение основывается на том соображении, что в мире существуют вещи и явления, несомненно реально существующие, но совершенно неизмеримые в длину, ширину и высоту и лежащие как бы в стороне от трёхмерного пространства.

* * *

Реально существующим мы можем считать то, что производит известное действие, что имеет известные функции, является причиной чего-либо другого.

То, что не существует, не может произвести никакого действия, не имеет функции, не может быть причиной.

Но есть разные виды существования. Есть физическое существование, узнаваемое по известного рода действиям и функциям, и есть метафизическое существование, узнаваемое по своим действиям и по своим функциям.

И дом существует, и идея добра и зла существует. Но они существуют не одинаково. Один и тот же способ доказательства существования не годится для доказательства существования дома и для доказательства существования идеи. Дом — это физический факт, идея — это метафизический факт. И физический и метафизический факты существуют, но существуют различно.

Для того, чтобы доказать идею разделения добра и зла, то есть метафизический факт, я должен доказать её возможность. Этого будет уже достаточно. Но, если я докажу, что дом, то есть физический факт, может существовать, то это ещё совсем не значит, что он действительно существует. Если доказать, что человек может иметь дом — это не доказательство, что он его имеет.

И наше отношение к идее и к дому совершенно различное. Дом известным усилием можно уничтожить — сжечь, сломать. Дом перестанет существовать, но попробуйте усилием уничтожить идею. Чем больше бороться с ней, спорить, опровергать, осмеивать, тем больше будет расти идея, увеличиваться и усиливаться. Напротив — молчание, забвение, неделание, «непротивление» уничтожат, во всяком случае ослабят, идею. Молчание, забвение не повредят дому, не повредят камню. Ясно, что существование дома и существование идеи — это разные существования.

Таких разных существований мы знаем очень много. Существует книга, и существует содержание книги. Существуют ноты, и существует заключённая в них музыка. Существует монета, и существует покупная сила монеты. Существует слово, и существует заключённая в нём энергия.

Мы видим, с одной стороны, ряд физических фактов, с другой стороны — ряд метафизических факторов.

Как факты первого ряда, так и факты второго ряда существуют, но существуют различно.

Для обычного позитивного взгляда покажется в высшей степени наивным говорить о покупной силе монеты отдельно от монеты; об энергии слова отдельно от слова; о содержании книги отдельно от книги и т. п. Мы все знаем, что это «только так говорится», что на самом деле покупной силы, энергии слова и содержания книги не существует, что мы этими понятиями только обозначаем ряд явлений, известным образом связанных с монетой, со словом, с книгой, но в сущности совершенно отдельных.

Но так ли это?

Мы решили ничего не принимать как данное и, следовательно, не должны ничего отрицать как данное.

Мы видим в вещах, кроме внешнего, нечто внутреннее. Знаем, что это внутреннее составляет неразрывную часть вещей, обыкновенно, их главную сущность. И вполне естественно мы спрашиваем себя, где находится это внутреннее и что оно собой представляет? Мы видим, что это внутреннее не заключается в нашем пространстве. У нас составляется идея «высшего пространства», имеющего большее число измерений, чем наше. И наше пространство является тогда как бы частью высшего пространства, то есть мы начинаем предполагать, что знаем, ощущаем и измеряем только часть пространства, ту часть, которая измерима в длину, ширину и высоту.

* * *

Раньше было сказано, что пространство мы обыкновенно рассматриваем как форму вселенной или как форму материи во вселенной. Чтобы пояснить это, можно сказать, что «куб» есть форма материи в кубе; «шар» есть форма материи в шаре; «пространство» — бесконечная сфера — есть форма всей материи во вселенной.

Е.П. Блаватская в «Тайной доктрине» говорит о пространстве так:

Чрезвычайная абсурдность предположения, что пространство может быть измеряемо в каком-нибудь направлении, не имеет даже особенного значения. Фамильярная фраза о четвёртом измерении пространства может быть только сокращением более полной формы: четвёртое измерение материи в пространстве… Ход эволюции может иметь целью ввести нас в новые характеристики материи…

Но формула, определяющая «пространство» как «форму материи во вселенной», страдает тем недостатком, что в неё введено понятие «материя», то есть неизвестное.

О тупике x = y, y = x, к которому приводят попытки физического определения материи, я уже говорил.

Психологические определения приводят к тому же.

В известной книге «Физиология души» А.И. Герцен говорит:

Мы называем материей всё, что прямо или косвенно оказывает сопротивление движению, прямо или косвенно производимому нами, обнаруживая при этом замечательную аналогию с нашими пассивными состояниями.

И мы называем силой (движением) то, что прямо или косвенно сообщает движение нам самим или другим телам, обнаруживая при этом величайшее сходство с нашими активными состояниями.

Следовательно, «материя» и «движение» — как бы проекции нашего активного и пассивного состояния. Ясно, что пассивное состояние можно определить только при помощи активного, и активное при помощи пассивного. Следовательно, опять два неизвестных, определяющих одно [через] другое.

Очень хорошо говорит о материи Е. Дуглас Фоусет, автор статьи «Идеализм и проблема природы» в журнале «The Quest» (апрель, 1910 г.):

Материя (подобно силе) не представляет для нас никакого затруднения. Мы знаем всё относительно её, по той простой причине, что сами изобрели её. При помощи «материи» мы думаем о чувственных объектах. Это умственная замена конкретных, но чересчур сложных фактов, с которыми трудно обращаться.

…Строго говоря, материя существует только как понятие… Но характер материи, даже если её рассматривать как понятие, настолько неочевиден, что большинство людей не в состоянии даже сказать точно, что они подразумевают под этим словом.

Здесь указывается на очень важный факт: материя и сила — это только логические понятия, то есть только слова, принятые для обозначения длинных рядов разнообразных фактов. Нам, воспитанным на «физике», очень трудно понять это. Но в сущности — кто и когда видел материю или силу? Мы видим вещи, видим явления. Материи, отдельно от вещества, из которого состоит или сделана данная вещь, мы никогда не видали и никогда не увидим, а данное вещество это совсем не материя, это дерево или железо, или камень. Точно так же никогда мы не увидим силы отдельно от действия. Что это значит? Это значит, что материя и сила — это такие же отвлечённые понятия, как «ценность» или «труд», как «покупная сила» монеты, как «содержание» книги; это значит, что материя — есть «то вещество, из которого сделаны сны» (Шекспир). И как это «вещество» мы никогда не можем осязать и видим только во сне, так и физическую материю мы никогда не можем ни осязать, ни увидеть, ни услышать, ни сфотографировать отдельно от вещей. Мы познаём — плохо или хорошо — вещи и явления. Но никогда не познаем материи и силы отдельно от вещей и явлений.

Материя — это такое же отвлечённое понятие, как истина, добро, зло.

Материю или часть материи нельзя заключить в химическую реторту или колбу, так же как нельзя продавать в пузырёчках тьму египетскую. Но говорят, что «тьма египетская» в виде чёрного порошка продаётся на Афоне, поэтому может быть кто-нибудь видел и материю.

Чтобы разбираться в этих вопросах, нужна известная подготовка или большое внутреннее чутьё. К сожалению, люди очень легко берутся рассуждать об основных вопросах мироздания.

Человек легко признаёт свою некомпетентность в музыке или в высшей математике, или в балетном искусстве, но он всегда оставляет за собой право иметь мнение и судить в вопросах, относящихся к «основным началам».

Говорить с такими людьми очень трудно.

Потому, что как ответить человеку, который с недоумением смотрит на вас, стучит пальцем по столу и говорит: «Это материя, это я знаю, чувствую? Как же это может быть отвлечённое понятие?» Ответить на это так же трудно, как ответить человеку, который говорит: «Я же вижу, что солнце восходит и заходит!»

* * *

Возвращаясь к пространству, мы должны во всяком случае не вводить неизвестных в его определение. Мы должны определить его при помощи тех двух данных, которые мы решили принять в самом начале.

Мир и сознание — это два факта, которые мы решили признать существующими.

Миром мы называем комбинацию неизвестных причин наших ощущений.

Материальным миром мы называем комбинацию неизвестных причин определённых рядов ощущений: зрительных, слуховых, осязательных, обонятельных, вкусовых, ощущений веса, массы и т. п.

Пространство есть или свойство мира, или свойство нашего познания мира.

Трёхмерное пространство есть или свойство материального мира, или свойство нашего восприятия материального мира.

Вопрос заключается в том: как подойти к изучению пространства?

ГЛАВА III

В другой своей книге «The Fourth Dimension» («Четвёртое измерение») Хинтон делает интересное замечание относительно способа, при помощи которого мы можем подойти к вопросу о высших измерениях.

Он говорит так:

Наше пространство несёт в себе самом отношения, которые позволяют нам определить отношения известного нам пространства к высшему.

Мы знаем в пространстве отношения точки к линии, линии к поверхности, поверхности к телу. Такого же рода должно быть отношение трёхмерного пространства к высшему.

Действительно, если мы остановимся на этой мысли и рассмотрим глубокое различие между точкой и линией, между линией и поверхностью, между поверхностью и телом, мы поймём, как много нового и непонятного для нас должно лежать в четвёртом измерении.

Как в точке невозможно представить себе линию и законы линии, как в линии нельзя представить себе поверхность и законы поверхности, как в поверхности нельзя представить тело и понять законы тела, так и в нашем пространстве нельзя представить себе тело, имеющее больше трёх измерений, и нельзя понять законов существования этого тела.

Но изучая взаимные отношения точки, линии, поверхности и тела, мы начинаем узнавать что-то и о четвёртом измерении, то есть о пространстве четырёх измерений. Начинаем узнавать, чем оно может быть в сравнении с нашим трёхмерным пространством, и чем не может быть.

Последнее мы узнаём прежде всего. И это особенно важно, потому что избавляет нас от множества глубоко укоренившихся иллюзий, очень вредных для правильного познания.

Мы узнаём, чего не может быть в пространстве четырёх измерений, и это позволяет нам установить, что там может быть.

Попробуем рассмотреть эти отношения внутри нашего пространства и посмотрим, какие заключения мы можем сделать на основании их изучения.

Мы знаем, что наша геометрия рассматривает линию как след от движения точки, поверхность — как след от движения линии, и тело — как след от движения поверхности. На основании этого мы задаём себе вопрос: нельзя ли рассматривать «тело четырёх измерений» как след от движения тела трёх измерений?

Что же это за движение и по какому направлению?

Точка, двигаясь в пространстве и оставляя след своего движения в виде линии, движется по направлению, в ней не заключающемуся, потому что в точке нет никакого направления.

Линия, двигаясь в пространстве и оставляя след своего движения в виде поверхности, движется по направлению, в ней не заключающемуся, потому что, двигаясь по направлению, заключающемуся в ней, линия всегда останется только линией.

Поверхность, двигаясь в пространстве и оставляя след своего движения в виде тела, тоже движется по направлению, в ней не заключающемуся. Если она будет двигаться по одному из направлений, заключающихся в ней, то она всегда останется поверхностью. Чтобы оставить след своего движения в виде «тела» или трёхмерной фигуры, она должна отойти сама от себя, двигаться по тому направлению, которого нет в ней самой.

По аналогии со всем этим и тело для того, чтобы оставить след своего движения в виде четырёхмерной фигуры, должно двигаться по направлению, в нём не заключающемуся; иначе говоря, тело должно выйти само из себя, отойти от себя. Дальше будет установлено, как мы это должны понимать.

Пока мы можем сказать, что направление движения по четвёртому измерению лежит вне всех тех направлений, которые возможны в трёхмерной фигуре.

Мы рассматриваем линию как бесконечное число точек; поверхность — как бесконечное число линий; тело — как бесконечное число поверхностей.

По аналогии с этим можно предположить, что тело четырёх измерений следует рассматривать как бесконечное число тел трёх измерений, а пространство четырёх измерений — как бесконечное число трёхмерных пространств.

Затем, мы знаем, что линия ограничена точками, поверхность ограничена линиями, тело ограничено поверхностями.

Возможно, что пространство четырёх измерений ограничено телами трёх измерений.

Или можно сказать, что линия есть расстояние между точками, поверхность — расстояние между линиями, тело — расстояние между поверхностями.

Или так, что линия отделяет одну от другой две или несколько точек (прямая линия — кратчайшее расстояние между двумя точками); поверхность отделяет одну от другой две или несколько линий; тело отделяет одну от другой несколько поверхностей: так куб отделяет одну от другой шесть плоских поверхностей, которые мы называем его сторонами.

При этом линия связывает несколько отдельных точек в нечто целое (прямая, кривая, ломаная); поверхность связывает несколько линий в нечто целое (квадрат, треугольник); тело связывает несколько поверхностей в нечто целое (куб, пирамида).

Возможно, что пространство четырёх измерений есть расстояние между рядом тел, отделяющее эти тела одно от другого — и в то же время связывающее в какое-то непонятное нам целое тела, которые кажутся нам отдельными.

Затем, точку мы рассматриваем как разрез линии; линию — как разрез поверхности; поверхность — как разрез тела.

По аналогии с этим трёхмерное тело (куб, шар, пирамиду), вероятно, можно рассматривать как разрез тела четырёх измерений, а всё трёхмерное пространство — как разрез четырёхмерного.

Если всякое трёхмерное тело есть разрез четырёхмерного, то всякая точка трёхмерного тела является разрезом линии четвёртого измерения. «Атом» физического тела можно рассматривать не как нечто материальное, а как пересечение плоскостью нашего сознания линии четвёртого измерения.

Взгляд на трёхмерное тело как на разрез четырёхмерного приводит к мысли, что многие отдельные для нас трёхмерные тела могут быть разрезами частей одного четырёхмерного тела.

Простой пример пояснит эту мысль. Если мы представим себе горизонтальную плоскость, пересекающую вершину дерева параллельно земле, то на этой плоскости разрезы ветвей покажутся отдельными и совершенно не связанными друг с другом. Между тем в нашем пространстве, с нашей точки зрения, это разрезы ветвей одного дерева, составляющих вместе одну вершину, питающихся от одного корня, дающих одну тень.

Или ещё интересный пример, показывающий ту же мысль, приводимый в одном из своих сочинений теософическим писателем Ледбитером. Если мы прикоснёмся к поверхности стола кончиками пяти пальцев одной руки, то на поверхности стола будут только пять кружков, и на этой поверхности нельзя составить никакой идеи о руке и о человеке, которому принадлежит эта рука. На поверхности стола будут пять отдельных кружков. Как представить себе по ним человека, со всем богатством его физической и духовной жизни? Это невозможно. Наше отношение к миру четырёх измерений может быть именно таково, как отношение к человеку того сознания, которое видит пять кружков на столе. Мы видим только «кончики пальцев», поэтому для нас и непостижимо четвёртое измерение.

Затем мы знаем, что на плоскости можно изобразить трёхмерное тело, можно нарисовать куб, многогранник, шар. Это не будет настоящий куб или настоящий шар, а только проекция куба или шара на плоскости. Может быть, мы имеем право думать, что трёхмерные тела нашего пространства являются как бы изображениями в нашей сфере непостижимых для нас четырёхмерных тел.

ГЛАВА IV

Мы установили по аналогии с отношением фигур низшего измерения к фигурам высшего измерения, что тело четырёх измерений можно рассматривать как след от движения тела трёх измерений по направлению, в нём не заключающемуся, то есть что направление движения по четвёртому измерению лежит вне всех тех направлений, которые возможны в пространстве трёх измерений.

Что же это за направление?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны посмотреть вообще, не знаем ли мы движения по направлению, не заключающемуся в трёхмерном пространстве.

Мы знаем, что всякое движение в пространстве сопровождается тем, что мы можем назвать движением во времени. Кроме того, мы знаем, что даже не двигаясь в пространстве, всё существующее вечно движется во времени.

И одинаково во всех случаях, говоря о движении или об отсутствии движения, мы имеем в уме идею того, что было прежде, что стало теперь и что будет после. Иначе говоря, идею времени. Идея движения, всякого, какого бы то ни было, а также идея отсутствия движения, неразрывно связана с идеей времени. Всякое движение и отсутствие движения происходит во времени и вне времени происходить не может. Следовательно, прежде чем говорить о том, что такое движение, мы должны ответить на вопрос: что такое время?

Время — это самая большая и самая трудная загадка, которая стоит перед человечеством.

Кант считает время такой же субъективной формой нашего восприятия, как пространство, то есть он говорит, что мы сами создаём время для удобства восприятия внешнего мира в зависимости от свойств нашего воспринимательного аппарата. Действительность непрерывна и постоянна. Но мы для того, чтобы иметь возможность воспринимать её, должны расчленять её на отдельные моменты, то есть представлять её себе в виде бесконечного ряда отдельных моментов, из которых для нас всегда существует только один. Иначе говоря, мы воспринимаем действительность как бы через узкую щель. И то, что мы видим в эту щель, мы называем настоящим, то что видели, а теперь не видим — прошедшим, а чего совсем не видим, но ожидаем — будущим.

Рассматривая каждое явление как следствие другого или других — и, в свою очередь, как причину третьего или третьих, то есть рассматривая все явления в функциональной зависимости друг от друга, мы этим самым рассматриваем их во времени, потому что мы совершенно ясно и отчётливо представляем себе прежде причину и потом следствие, прежде действие, потом его функцию, и иначе представить не можем. И мы можем сказать, что идея времени неразрывно связана с идеей причинности и функциональной зависимости. Без времени причинность существовать не может, точно так же, как без времени не может существовать движение или отсутствие движения.

Но наше представление о нашем «бытии во времени» у нас до невероятия спутанное и неясное.

Прежде всего разберём наше отношение к прошедшему, настоящему и будущему. Обыкновенно мы считаем, что прошедшего теперь уже нет. Оно прошло, исчезло, изменилось, превратилось в другое. Будущего тоже нет. Его ещё нет. Оно ещё не пришло, не образовалось. Настоящим мы называем момент перехода будущего в прошедшее, то есть момент перехода явления из одного небытия в другое. Только этот короткий момент явления для нас существует в действительности, раньше оно существовало в возможности, теперь будет существовать в воспоминании. Но этот короткий момент в сущности фикция. Он не имеет измерения. Мы с полным правом можем сказать, что настоящего не существует. Мы никогда не можем уловить его. То, что мы уловили, всегда уже прошедшее!

Если мы остановимся на этом, то мы должны признать, что мира не существует. Существует только какая-то фантасмагория иллюзий, вспыхивающих и гаснущих.

Обыкновенно мы не отдаём себе в этом отчёта и не замечаем, что наш обычный взгляд на время приводит нас к полному абсурду.

Представим себе глупого путешественника, едущего из одного города в другой и находящегося на полпути между этими двумя городами. Глупый путешественник думает, что город, из которого он выехал на прошлой неделе, теперь уже не существует, от него осталось одно воспоминание: стены разрушены, башни упали, жители вымерли или разбежались. А тот город, куда он должен приехать через несколько дней, тоже теперь ещё не существует, но спешно строится к его приезду и в день его приезда будет готов, населён и устроен, [а] на другой день после его отъезда так же как и первый будет разрушен.

Мы думаем о вещах во времени именно таким образом — всё проходит, ничто не возвращается! Весна прошла, её уже нет. Осень не наступила, она ещё не существует.

Что же существует?

Настоящее.

Но настоящее — неуловимый момент, непрерывно переходящий в прошедшее.

Таким образом, строго говоря, для нас не существует ни прошедшего, ни будущего, ни настоящего. Ничего не существует! А, между тем, мы живём, чувствуем, думаем — и что-то окружает нас. Следовательно, в нашем обычном отношении к времени есть какая-то ошибка. Эту ошибку мы должны постараться найти.

Мы признали в самом начале, что нечто существует. Мы назвали это нечто миром. Как же мир может существовать, если он не существует ни в прошедшем, ни в настоящем, ни в будущем?

То представление о мире, которое мы вывели из обычного взгляда на время, делает мир похожим на непрерывно бьющий огненным фонтаном фейерверк, каждая искра которого вспыхивает на мгновение и гаснет, чтобы больше уже никогда не явиться. Вспышки идут непрерывно одна за другой, искр бесконечное множество и всё вместе производит впечатление пламени, хотя в действительности не существует.

Осень ещё не наступила. Она будет, но сейчас её нет. И мы не отдаём себе отчёта, как это может появиться то, чего нет.

Мы движемся по плоскости и признаём реально существующим только небольшой круг, освещённый нашим сознанием. Всё остальное за этим кругом, чего мы не видим, мы отрицаем, не хотим признать, что оно существует. Мы движемся по плоскости в одном направлении. Это направление мы считаем вечным и бесконечным. Но направления перпендикулярного ему, тех линий, которые мы пересекаем, мы не хотим признать вечными и бесконечными. Мы думаем, что они уходят в небытие сейчас же, как [только] мы прошли через них, а линии впереди нас ещё не возникли из небытия. Если предположить, что мы движемся по сфере, по её экватору или по одной из параллелей, то окажется, что мы всегда признаём реально существующим только один меридиан: те, которые сзади нас, уже исчезли, те, которые впереди, ещё не возникли.

Мы идём, как слепой, который ощупывает своей палкой плиты тротуара и фонари и стены домов и верит в реальное существование только того, до чего сейчас дотрагивается, что сейчас ощупывает. То, что прошло, уже исчезло и никогда больше не вернётся! Чего ещё не было, то не существует. Слепой помнит дорогу, которую прошёл. Ожидает, что и впереди будет дорога, но он не видит ни вперёд, ни назад, потому что он ничего не видит; потому что орудие его познания — палка с крючком — имеет определённую, очень небольшую длину, и за этой палкой для него начинается небытие.

Вундт в одной из своих книг обращает внимание на то, что наши знаменитые пять органов чувств — это в сущности щупальца, которыми мы ощупываем мир вокруг себя. Мы живём на ощупь. Мы никогда ничего не видим. Всегда и всё только ощупываем. При помощи зрительных труб и телескопов, телеграфов и телефонов мы немного удлиняем, так сказать, наши щупальца, но не начинаем видеть. Сказать, что мы видим, можно было бы только в таком случае, если бы мы знали прошедшее и будущее. Но мы не видим и поэтому никогда не можем убедиться в существовании того, чего не можем ощупать.

Поэтому мы и считаем реально существующим только тот круг, который в данный момент охватывают наши щупальца. За этим кругом — тьма и небытие.

Но имеем ли мы право так думать?

Представим себе сознание, не связанное условиями чувственного восприятия. Такое сознание может подняться над плоскостью, по которой мы движемся; может увидать далеко за пределами круга, освещённого нашим обычным сознанием; может увидать, что существует не только та линия, по которой мы движемся, а все линии, перпендикулярные ей, которые мы пересекаем, которые мы когда-либо пересекали и которые будем пересекать. Поднявшись над плоскостью это сознание может увидать [саму] плоскость, убедиться, что это действительно плоскость, а не одна линия. Тогда оно может увидать прошедшее и будущее, лежащими рядом и существующими одновременно.

Сознание, не связанное условиями чувственного восприятия, может опередить глупого путешественника, подняться на гору, увидать вдали город, в который он едет, и убедиться, что этот город не строится заново к его приезду, а существует сам по себе, совершенно независимо от глупого путешественника. И оно может посмотреть назад и увидать на горизонте башни того города, где путешественник был и убедиться, что башни не упали, что город продолжает стоять и жить, как стоял и жил до путешественника.

Оно может подняться над плоскостью времени и увидать сзади весну и впереди осень, увидать одновременно распускающиеся цветы и созревающие плоды. Может заставить слепого прозреть и увидать дорогу, ту которую он прошёл, и ту которая лежит перед ним.

Прошедшее и будущее не могут не существовать, потому что если они не существуют, то не существует и настоящее. Непременно они где-то существуют вместе, только мы их не видим.

Настоящее, если его противопоставлять прошедшему и будущему, это самая нереальная из всех нереальностей.

Мы должны признать, что прошедшее, настоящее и будущее ничем не отличаются друг от друга, что есть только одно настоящее, вечное теперь индийской философии. Но мы не видим этого, потому что в каждый данный момент ощущаем только маленький кусочек этого настоящего, который и считаем реально существующим, отрицая реальное существование всего остального.

Если мы признаем это, то наш взгляд на всё окружающее должен сильно перемениться.

Обыкновенно мы рассматриваем время как отвлечение, сделанное нами при наблюдении реально существующего движения. То есть мы думаем, что наблюдая движение или перемены отношений между вещами и сравнивая отношения, существовавшие раньше, существующие теперь и могущие существовать в дальнейшем, мы выводим идею времени. Насколько этот взгляд правилен, мы увидим дальше.

Затем, идея времени слагается из понятия прошедшего, из понятия настоящего и из понятия будущего.

Понятия прошедшего и настоящего, хотя и очень неясны, но однообразны. Что же касается будущего, то на этот счёт существует большое разнообразие взглядов.

Нам необходимо рассмотреть теории будущего, как они существуют в уме современного человека.

Существуют две главные теории — предопределённого будущего и свободного будущего.

Предопределённость доказывается следующим образом: говорят, что всякое будущее событие является результатом прежде бывших и создаётся именно таким, а не другим, вследствие известного направления сил, заключающегося в предшествующих событиях. Иначе говоря, это значит, что будущие события целиком заключаются в предшествующих, и если бы мы знали силу и направление всех событий, бывших до настоящего момента, то есть знали бы всё прошедшее, то мы этим самым знали бы всё будущее. И иногда, зная хорошо настоящий момент во всех его деталях, мы действительно можем предсказывать будущее. Если предсказание не оправдывается, мы говорим, что мы не всё знали, что было, и [только теперь] действительно мы видим в прошедшем какую-нибудь причину, ускользнувшую от нашего наблюдения.

Идея свободы будущего основывается на возможности произвольных поступков и случайных новых комбинаций причин. Будущее считается или совсем неопределённым, или определённым только отчасти, потому что в каждый момент рождаются новые силы, новые события, новые явления, лежавшие в скрытом состоянии, не беспричинные, но настолько несоизмеримые с причинами — как, например, пожар большого города от одной искры, что их ни учесть, ни соразмерить нельзя.

Эта теория говорит, что одно и то же действие может иметь разные результаты, одна и та же причина — разные следствия; и она приводит ещё гипотезу совершенно произвольных волевых актов человека, вносящих полное изменение в дальнейшие события его собственной жизни и жизни других людей.

Сторонники предопределённости возражают, что волевые, [как и] непроизвольные акты тоже зависят от каких-нибудь причин, делающих их необходимыми и неизбежными в данный момент; что ничего «случайного» нет и быть не может; что мы называем случайным только то, причины чего не видим, благодаря нашей ограниченности; и что различные следствия причин, кажущихся одинаковыми, бывают оттого, что причины на самом деле различны и только кажутся одинаковыми, потому что мы их недостаточно хорошо знаем и недостаточно хорошо видим.

Спор теории предопределённого будущего с теорией свободного будущего — это спор бесконечный. Ничего решающего ни та, ни другая теория сказать не может. Это происходит потому, что обе теории чересчур буквальны, чересчур негибки, чересчур материальны и одна отрицает другую; обе говорят: «или то, или другое». Получается, с одной стороны, полная холодная предопределённость: будет то, что будет, ничего изменить нельзя — то, что будет завтра, предопределено десятки тысяч лет тому назад. С другой стороны, жизнь на каком-то острие иголки, именуемом настоящим, которое со всех сторон окружено бездной небытия: путешествие в страну, которая ещё не существует. Жизнь в мире, который каждый миг рождается и умирает, в котором никогда ничто не возвращается. И оба эти противоположные взгляда одинаково неверны, потому что истина, в этом случае так же, как во многих других, заключается в соединении противоположных пониманий в одно.

В каждый данный момент всё будущее мира предопределено и существует, но предопределено условно, т. е. должно быть то или другое будущее согласно направлению событий данного момента, если не войдёт нового факта, а новый факт может войти только со стороны сознания и вытекающей из него воли. Это необходимо понять и усвоить.

Затем, нам мешает правильно видеть отношение настоящего к будущему наше непонимание отношений настоящего к прошедшему. Разница мнений существует только относительно будущего; относительно прошедшего все согласны, что оно прошло, что его теперь нет — и что оно было таким, каким было. В последнем лежит ключ к пониманию неправильностей взгляда на будущее. Дело в том, что на самом деле наше отношение к прошедшему и будущему гораздо сложнее, чем нам кажется. В прошедшем, сзади нас, лежит не только то, что было, но и то, что могло быть. Точно так же и в будущем лежит не только то, что будет, но и всё то, что может быть.

Прошедшее и будущее одинаково неопределённы, одинаково существуют во всех возможностях и одинаково существуют одновременно с настоящим.

Временем мы называем расстояние, разделяющее события в порядке их последовательности и связывающее их в различные целые. Это расстояние лежит по направлению, не заключающемуся в трёхмерном пространстве. Если мы будем мыслить это направление в пространстве, то оно и будет новым протяжением пространства.

Это новое протяжение отвечает всем требованиям, которые мы на основании предыдущих рассуждений можем предъявить к четвёртому измерению.

Оно несоизмеримо с измерениями трёхмерного пространства, как год несоизмерим с Петербургом. Оно перпендикулярно ко всем направлениям трёхмерного пространства и не параллельно ни одному из них.

Как вывод из всего изложенного, мы можем сказать, что время (как оно обыкновенно берётся) заключает в себе две идеи: некоторого неизвестного нам пространства (четвёртого измерения) и движения по этому пространству. Наша постоянная ошибка заключается в том, что мы никогда не видим двух идей во времени, а всегда видим только одну. Обыкновенно мы видим во времени идею движения, но не можем сказать, откуда и куда и где или по какому пространству. Попытки соединить идею четвёртого измерения с временем бывали раньше. Но в тех теориях, которые пытались соединить с временем идею четвёртого измерения, всегда являлась идея какого-то пространства во времени и вместе с тем допускалось движение по этому пространству. Строившие эти теории очевидно не понимали, что, оставляя возможность движения, они выставляли требование нового времени, потому что движения вне времени происходить не может. И в результате время идёт впереди нас как наша собственная тень, отступая по мере того, как мы к нему подходим. Всякое представление о движении совершенно спутывается. Потому что, если представить новое протяжение пространства и возможность движения по этому новому протяжению, то время опять немедленно станет перед нами и заявит, что оно ровно настолько же необъяснено, насколько было необъяснено раньше.

Необходимо признать, что одним термином время мы обозначили, собственно, две идеи — «некоторого пространства» и «движения по этому пространству». Причём движения этого в действительности не существует, а оно представляется нам существующим только потому, что мы не видим пространства времени. То есть ощущение движения во времени (а движения не во времени нет) возникает у нас потому, что мы смотрим на мир как бы через узкую щёлку, видим только линии пересечения плоскости времени с нашим трёхмерным пространством.

Таким образом, необходимо сказать, что глубоко неверна обычная теория: что идея времени, выводимая нами из наблюдения движения, и есть не что иное, как идея последовательности, наблюдаемой нами в движении.

Нужно признать как раз наоборот, что идея движения выведена нами из ощущения времени или из чувства времени, то есть из чувства или ощущения четвёртого измерения пространства, но из неполного ощущения. Неполное ощущение времени (четвёртого измерения) — ощущение сквозь щёлку — даёт нам ощущение движения, то есть создаёт иллюзию движения, которого в действительности нет, и вместо которого в действительности существует только протяжение по непостижимому для нас направлению.

* * *

Затем очень большое значение имеет ещё одна сторона вопроса. Четвёртое измерение связано со «временем» и с «движением». Но мы не поймём четвёртого измерения до тех пор, пока не поймём пятого измерения.

Делая попытку посмотреть на время, как на объект, Кант говорит, что оно имеет одно измерение; то есть он представляет себе время как бы линией, идущей из бесконечного будущего в бесконечное прошедшее. Одну точку этой линии мы сознаём. Всегда только одну точку. И эта точка не имеет никакого измерения, потому что то, что в обыкновенном смысле мы называем настоящим, есть только недавно прошедшее и иногда ещё скорое будущее.

Это было бы верно по отношению к нашему иллюзорному представлению времени. Но в действительности вечность не есть бесконечное протяжение времени, а линия перпендикулярная ко времени; потому что, если вечность существует, то каждый момент вечен. Мы можем считать у времени два измерения. Второе измерение времени, т. е. вечность, будет пятым измерением пространства. Линия первого измерения времени идёт по порядку последовательности явлений в причинной зависимости — сначала причина, потом следствие: прежде, теперь, после. Линия второго измерения времени — линия вечности — идёт перпендикулярно к этой линии.

И нельзя понять времени, не составив себе идеи вечности, точно так же как нельзя понять пространства, не составив себе идеи вечности.

С точки зрения вечности время ничем не отличается от других линий и протяжений пространства — длины, ширины, высоты. То есть это значит, что как в пространстве существуют вещи, которых мы не видим или, иначе говоря, существует не только то, что мы видим, так и во времени «события» существуют, прежде чем к ним прикоснулось наше сознание, и они остаются существовать после того, как наше сознание от них отошло. Следовательно, протяжённость по времени есть протяжённость по неизвестному пространству, и, следовательно, время является четвёртым измерением пространства.

Но время, как уже было указано, есть понятие не простое, а сложное. И это мы должны иметь в виду. Оно состоит из понятия неизвестного пространства, уходящего в прошедшее и будущее, и кажущегося движения по этому пространству.

* * *

Нам необходимо рассмотреть вопрос о времени как о пространственном понятии, сопоставив его с двумя нашими данными — вселенной и сознанием.

Идея времени возникает при соприкосновении сознания с миром при посредстве чувственного восприятия. На это уже было указано. Именно благодаря свойствам чувственного восприятия сознание видит мир как бы через узенькую щёлку.

Из этого создаются вопросы:

1) Почему существует в мире кажущееся движение? То есть почему сознание не видит в эту щёлку всегда одного и того же? Почему за щёлкой происходят перемены, создающие иллюзию движения, то есть каким образом и отчего перебегает по миру явлений фокус нашего сознания? При всём этом нужно помнить, что через эту же щёлку, через которую оно видит мир, сознание смотрит на себя как на часть мира, и видит в себе перемены, подобные переменам во всём остальном.

2) Почему сознание не может расширить этой щели?

На эти вопросы мы должны постараться ответить.

Прежде всего мы должны заметить, что наше сознание в пределах нашего обычного наблюдения всегда находится в одинаковых условиях и из этих условий не может выйти. Говоря иначе, оно как бы приковано к какой-то плоскости, над которой не может подняться. Эти условия или эту плоскость мы называем материей. Наше сознание живёт, так сказать, на самой плоскости и никогда не поднимается над ней. Если бы сознание могло подняться над этой плоскостью, то оно несомненно увидело бы под собой одновременно гораздо большее количество событий, чем оно видит обыкновенно, находясь на плоскости. Как человек, поднимаясь на гору или взлетая на воздушном шаре, начинает видеть одновременно и сразу очень много вещей, которых нельзя одновременно и сразу видеть, находясь на земле: движение навстречу друг другу двух поездов, между которыми должно произойти столкновение; приближение неприятельского отряда к спящему лагерю; два города, разделённые горным кряжем и т. п. — так и в этом случае сознание, поднимаясь над плоскостью, на которой оно обыкновенно живёт, должно увидеть одновременно явления, для обычного сознания разделённые периодами времени. Это будут такие явления, которых обычное сознание никогда не видит вместе, как причину и следствие: работу и получение денег; преступление и наказание; движение поездов навстречу друг другу и их столкновение; приближение неприятеля и сражение; восход и закат солнца; утро и вечер, день и ночь; весну, осень, лето и зиму; рождение и смерть человека.

Угол зрения при таком подъёме будет увеличиваться, момент будет расширяться.

Если мы представим себе сознание, находящееся выше нашего сознания, обладающее большим углом зрения, то это сознание будет в состоянии схватывать как нечто одновременное, то есть как момент, всё происходящее для нас в течение известного времени — минуты, часа, дня, месяца. В пределах своего момента такое сознание не будет в состоянии разделить прежде, теперь и после, всё это для него будет теперь. [То есть] теперь — будет расширяться.

Но для того, чтобы это осуществилось, нужно чтобы мы могли освобождаться от материи, потому что материя есть не что иное, как те условия пространства и времени, в которых мы живём. И [ещё] вопрос: может ли сознаний выходить из условий материального существования не изменяясь коренным образом само или не исчезая совершенно, — как сказали бы люди позитивных воззрений.

Это вопрос очень спорный. И дальше я приведу примеры и доказательства, говорящие в пользу того, что наше сознание может выходить из [границ] условий материальности. Пока я хочу чисто теоретически установить, что должно произойти при этом выходе.

Произойти должно именно расширение момента. То есть всё, что мы воспринимаем во времени, станет для нас как бы одним моментом, в котором будет видно сразу прошедшее, настоящее и будущее. Это показывает относительность движения, зависящего для нас от крайности момента, включающего только очень малую часть воспринимаемых нами впечатлений жизни.

И мы с полным правом можем сказать, что не «время» выводится из «движения», а движение ощущается благодаря чувству времени. У нас есть это чувство, поэтому мы ощущаем движение. Чувство времени, это есть ощущение сменяющихся моментов. Не будь у нас чувства времени, мы бы не ощущали движения. Самоё же «чувство времени» есть в сущности граница или поверхность нашего «чувства пространства». Там, где кончается «чувство пространства», начинается «чувство времени». Мы выяснили, что «время» по своим свойствам тождественно с «пространством», то есть оно имеет все признаки протяжения пространства. Однако, мы не ощущаем его как протяжение пространства, а ощущаем как время, то есть как нечто специфическое, не передаваемое другими словами, неразрывно связанное с движением. Эта неспособность ощутить время пространственно проистекает от того, что чувство времени есть туманное чувство пространства; чувством времени мы смутно ощущаем новые характеристики пространства, выходящие из сферы трёх измерений.

Что же такое чувство времени и почему возникает иллюзия движения?

На этот вопрос сколько-нибудь удовлетворительно можно ответить, только изучая наше сознание, наше Я.

Я — величина сложная и в нём самом идёт непрерывное движение. О природе этого движения будет говориться дальше. И вот это движение внутри нашего Я создаёт иллюзию движения вокруг нас, движения в материальном мире.

* * *

Известный математик Риман понимал, что в вопросе о высших измерениях время каким-то образом переходит в пространство, и он рассматривал материальный атом как вступление четвёртого измерения в пространство трёх измерений.

В одной из своих книг Хинтон очень интересно говорит о «законах поверхностей».

«Отношение поверхности к телу или тела к высшему телу часто встречается в природе.

Поверхность есть не что иное, как отношение между двумя вещами. Два тела касаются друг друга. Поверхность есть отношение одного к другому.

Если наше пространство находится к высшему пространству в таком же отношении, как поверхность к нашему пространству, то может быть наше пространство действительно есть поверхность, то есть место соприкосновения двух пространств высшего порядка.

Интересно заметить следующий факт, что на поверхности жидкости действуют законы, отличные от тех, которые действуют внутри жидкости. Существует целая серия фактов, сгруппированных вместе под названием "поверхностных натяжений" (surface tensions), которые играют большую роль в физике и управляют свойствами поверхностей жидкостей.

И очень легко может быть, что законы нашей Вселенной есть "поверхностные натяжения" высшей вселенной.

Если рассматривать поверхность как нечто, лежащее между двумя телами, то, конечно, она не будет иметь веса, но будет служить для передачи вибраций из одного тела в другое. Она не будет похожа ни на какое другое вещество, и от неё никогда нельзя будет избавиться. Какую бы совершенную пустоту ни образовали между двумя телами, в этой пустоте будет столько же этого неизвестного вещества (то есть поверхности), сколько было раньше.

Материя будет свободно проходить сквозь эту среду. Вибрации этой среды будут разрывать на куски части материи. И невольно будет выведено заключение, что эта среда не похожа ни на какую другую материю. Она обладает свойствами, трудно примиримыми между собою.

Нет ли в нашем опыте чего-нибудь соответствующего этой среде?

Не представляем ли мы себе среды, через которую свободно проходит материя, но которая, однако, своими вибрациями может разрушать комбинации материи; не представляем ли мы себе такой среды, которая находится во всякой пустоте, проникает все тела и при этом невесома и неощутима?

"Вещество", обладающее всеми этими свойствами, нам известно, и мы называем его "эфиром"…

Свойства эфира являются постоянным объектом научных исследований. Но ввиду всех высказанных соображений интересно было бы посмотреть на мир, предполагая, что мы не погружены в эфир, а, так сказать, стоим на нём; причём "эфир" является только поверхностью соприкосновения двух тел высших измерений».

Хинтон высказывает здесь необыкновенно интересную мысль и сближает идею «эфира», которая в материалистическом или даже энергетическом понимании современной физики совершенно бесплодна и является только тупиком, с идеей «времени». Эфир для него не вещество, а только «поверхность», «граница» чего-то. Но чего же? Опять не вещества, а только граница, поверхность, предел одной формы восприятия и начало другой…

Одной фразой здесь ломаются стены и заборы материалистического тупика, и перед нашей мыслью открываются широкие горизонты неизведанных полей.

ГЛАВА V

Пространство четырёх измерений, если мы попытаемся представить себе такое, будет бесконечным повторением нашего пространства, нашей бесконечной трёхмерной сферы, как линия есть бесконечное повторение точки.

Многое из раньше сказанного станет для нас гораздо яснее, когда мы остановимся на том, что «четвёртое измерение» нужно искать во времени.

Станет ясно, что значит, что тело четырёх измерений можно рассматривать как след от движения в пространстве тела трёх измерений по направлению, в нём не заключающемуся. Направление, не заключающееся в трёхмерном пространстве, по которому движется всякое трёхмерное тело — это направление времени. Всякое тело трёх измерений, существуя, как бы движется во времени и оставляет след своего движения в виде временного [(проявленного во времени)] или четырёхмерного тела. Этого тела мы в силу свойств нашего воспринимательного аппарата никогда не видим и не ощущаем, а видим только его разрез, который и называем трёхмерным телом. Поэтому мы очень ошибаемся, думая, что трёхмерное тело представляет собою нечто реальное. Оно только проекция четырёхмерного тела, его рисунок, изображение на нашей плоскости.

Четырёхмерное тело есть бесконечное число тел трёхмерных. То есть четырёхмерное тело есть бесконечное число моментов существования трёхмерного тела, его состояний и положений. Трёхмерное тело, которое мы видим, является как бы фигурой, одним из ряда снимков на кинематографической ленте.

Пространство четвёртого измерения — время — действительно есть расстояние между формами, состояниями и положениями одного и того же тела (и разных тел, то есть кажущихся нам разными). Оно отделяет эти формы, состояния и положения друг от друга, и оно же связывает их в какие-то непонятные нам целые. Это непонятное нам целое может образовываться во времени из одного физического тела — и может образовываться из разных тел.

Временное целое, относящееся к одному физическому телу, нам легче себе представить.

Если мы возьмём физическое тело человека, то мы найдём в нём кроме «материи» нечто, правда, меняющееся, но, несомненно, одно и то же от рождения до смерти.

Это нечто есть Линга Шарира (Linga Sharira) индийской философии, то есть форма, в которую отливается наше физическое тело («Тайная доктрина» Е.П. Блаватской). Восточная философия рассматривает физическое тело как нечто непостоянное, находящееся в вечном обмене с окружающим. Частицы приходят и уходят. Через секунду тело уже не абсолютно то, чем было секунду раньше. Сегодня уже в значительной степени не то, что вчера. Через семь лет — это уже совершенно другое тело. Но несмотря на это нечто остаётся всегда — от рождения до смерти, изменяя слегка свой вид, но оставаясь всегда тем же самым. Это — Линга Шарира.

Линга Шарира — форма, образ; она меняется, но остаётся той же самой. Образ человека, который мы можем себе представить, это не есть Линга Шарира. Но если мы попытаемся мысленно представить себе образ человека от рождения до смерти, со всеми подробностями и чертами детства, зрелого возраста и старости, как бы вытянутым во времени, то это будет Линга Шарира.

Форма есть у всех вещей. Мы говорим, что всякая вещь состоит из материи и из формы. Под «материей», как мы уже говорили, подразумеваются причины длинного ряда смешанных ощущений, но материя без формы не воспринимается нами, мы даже мыслить не можем материю без формы. Форму же мы можем мыслить и представлять без материи.

Вещь, то есть соединение формы и материи, никогда не бывает постоянной, она всегда изменяется с течением времени. Эта идея дала Ньютону возможность построить его теорию флюэнт и флюксий.

Ньютон пришёл к заключению, что постоянных величин в природе не существует. Существуют только переменные величины, текучие — флюэнты. Скорости, с которыми изменяются отдельные флюэнты, были названы Ньютоном флюксиями.

С точки зрения этой теории все известные нам вещи — люди, растения, животные, планеты — это флюэнты, и они различаются только величиной своих флюксий. Но вещь, непрерывно меняясь во времени, иногда очень сильно и быстро, как, например, живое тело, всё-таки остаётся тем же самым. Тело человека в молодости, тело человека в старости — это одно и то же тело, хотя мы знаем, что в старом теле не осталось ни одного атома, бывшего в молодом. Материя меняется, но нечто остаётся одним при всех переменах, это нечто — Линга Шарира. Теория Ньютона справедлива для трёхмерного мира, существующего во времени. В этом мире нет ничего постоянного. Всё переменно, потому что в каждый следующий момент вещь уже не та, что была раньше. Мы никогда не видим тела Линга Шарира, всегда видим только его части и они представляются нам переменными. Но если вглядеться пристальнее, мы увидим, что это иллюзия. Нереальны и переменны вещи трёх измерений. И они не могут быть реальными, потому что их в действительности не существует, как не существует воображаемых разрезов тела. Реальны только четырёхмерные тела.

В одной из лекций, собранных в книге «Плюралистическая Вселенная» («A Pluralistic Universe»), проф. Джемс указывает на замечание проф. Бергсона, что наука изучает всегда только t вселенной, то есть не вселенную в целом, а только момент, «временной разрез» вселенной.

* * *

Свойства четырёхмерного пространства станут для нас яснее, если мы детально сравним трёхмерное пространство с поверхностью и выясним существующие между ними различия.

Хинтон в книге «Новая эра мысли» внимательно разбирает эти различия. Он представляет себе на плоскости два вырезанных из бумаги равных прямоугольных треугольника, обращённых прямыми углами в разные стороны. Эти треугольники будут совершенно равны, но почему-то совершенно различны. Один обращён в правую сторону прямым углом, другой в левую. Если кто-нибудь хочет сделать эти треугольники совершенно одинаковыми, то это можно сделать только при помощи трёхмерного пространства. То есть один треугольник нужно взять, перевернуть и положить обратно на плоскость. Тогда будут два равных и совершенно одинаковых треугольника. Но чтобы сделать это, нужно было треугольник взять с плоскости в трёхмерное пространство и в этом пространстве перевернуть. Если треугольник оставить на плоскости, то его никогда нельзя сделать одинаковым с другим, сохраняя в то же время соотношение углов одного треугольника с углами другого. Если треугольник только вращать, то нарушится соотношение. В нашем мире есть фигуры, совершенно аналогичные двум этим треугольникам.

Мы знаем формы совершенно равные одна другой и совершенно подобные, но которые тем не менее не могут занимать одного и того же пространства, и которые мы не можем заставить совпадать между собой — ни на деле, ни в воображении.

Если мы посмотрим на свои руки, мы увидим совершенно ясно, что наши две руки представляют собой очень сложный случай несимметрического подобия. Они и одинаковы и совершенно разные. Одна правая, другая левая. Мы можем представить себе только один способ сделать две руки совершенно одинаковыми. Если мы возьмём перчатку с правой руки и перчатку с левой руки, они так же не будут совпадать одна с другой, как правая рука не совпадает с левой рукой. Но, если мы вывернем одну перчатку наизнанку, они будут совпадать одна с другой. Если мы хотим представить себе, что правая рука делается одинаковой с левой, мы должны мысленно вывернуть её наизнанку, то есть, так сказать, протащить её сквозь неё самоё. Если бы такая операция была возможна, то мы получили бы две совершенно одинаковые руки.

Но такая операция была бы возможна только в пространстве высшего измерения, так же как перевёртывание треугольника возможно только в пространстве высшем сравнительно с плоскостью. Возможно, что даже при существовании пространства четвёртого измерения вывёртывание руки наизнанку, протаскивание её сквозь неё самоё неисполнимо по причинам, независящим от геометрических условий. Но это не меняет примера. Вещи, подобные вывертыванию руки наизнанку, теоретически должны быть возможны в пространстве четырёх измерений, так как в этом пространстве должны соприкасаться или иметь возможность соприкасаться различные, даже очень отдалённые точки нашего пространства и времени. Все точки листа бумаги, лежащего на столе, лежат отдельно одна от другой. Но, взяв лист со стола, его можно сложить, сближая при этом любые точки. И если на одном углу написано Петербург, а на другом Мадрас, то это не может помешать сложить вместе эти углы. И если на третьем углу написано 1812 год, а на другом 1912 год, то эти углы тоже могут соприкоснуться. И если на одном углу год написан красными чернилами и чернила ещё не высохли, то цифры могут отпечататься на другом углу. И если после этого лист расправить и положить на стол, то для человека, не знающего, что его можно снимать со стола и складывать в любом направлении, будет совершенно непостижимо, как цифра с одного угла могла отпечататься на другом. Для него будет непостижима возможность соприкосновения отдалённых точек листа — и это останется непостижимым до тех пор, пока он будет мыслить лист только в двумерном пространстве. Как только он представит себе лист в трёхмерном пространстве, эта возможность станет для него реальной и очевидной.

Рассматривая отношение четвёртого измерения к трём известным нам измерениям, мы должны сказать, что нашей геометрии очевидно недостаточно для исследования высшего пространства.

Раньше было указано, что тело четырёх измерений несоизмеримо с телом трёх измерений, как год несоизмерим с Петербургом.

Совершенно ясно, почему это так. Тело четырёх измерений состоит из бесконечно большого количества тел трёх измерений, поэтому для них не может быть общей меры. Тело трёх измерений в сравнении с телом четырёх измерений равно точке в сравнении с линией.

И как точка несоизмерима с линией, как линия несоизмерима с поверхностью, как поверхность несоизмерима с телом, так трёхмерное тело несоизмеримо с четырёхмерным.

Ясно также, почему геометрии трёх измерений недостаточно для определения положения области четвёртого измерения по отношению к трёхмерному пространству.

Как в геометрии одного измерения, то есть на линии, нельзя определить положения поверхности, сторону которой составляет данная линия; как на поверхности в геометрии двух измерений нельзя определить положения тела, сторону которого составляет данная поверхность, так в геометрии трёх измерений, в трёхмерном пространстве, нельзя определить четырёхмерного пространства. Говоря короче, как планиметрии недостаточно для исследования вопросов стереометрии, так стереометрии недостаточно для четырёхмерного пространства.

Как вывод из всего сказанного можно опять повторить, что каждая точка нашего пространства является разрезом линии высшего пространства или, как выразил это Риман: материальный атом является вступлением четвёртого измерения в пространство трёх измерений.

* * *

Чтобы подойти ближе к проблеме высших измерений и высшего пространства, прежде всего необходимо понять сущность области высших измерений и её свойства сравнительно с областью трёх измерений. Только тогда явится возможность более точного исследования этой области и выяснения действующих в ней законов.

Что же нужно понять?

Мне кажется, прежде всего нужно понять, что здесь речь идёт не о двух областях пространственно разных, и не о двух областях, из которых одна (опять пространственно, «геометрически») составляет часть другой, а о двух способах восприятия одного и того же единого мира [как части] единого пространства.

Затем нужно понять, что все известные нам предметы существуют не только в тех категориях, в каких мы их воспринимаем, но в бесконечном количестве других, в которых мы не умеем или не можем ощущать их. И мы должны научиться сначала мыслить вещи в других категориях, потом представлять их, насколько можем, в других категориях, и только после этого у нас может появиться способность воспринимать их в высшем пространстве — и ощущать самоё «высшее пространство».

Или, может быть, прежде всего нужно непосредственное восприятие всего того, что в окружающем нас мире не входит в рамку трёх измерений, что существует вне категории времени и пространства — и что поэтому мы привыкли считать несуществующим. Если переменность есть признак трёхмерного мира, то мы должны искать постоянного и таким образом можем приблизится к пониманию четырёхмерного мира. Затем, мы привыкли считать реально существующим только то, что поддаётся измерению в длину, ширину и высоту. Но, как уже было указано, пределы реально существующего необходимо расширить. Измеримость слишком грубый признак существования, потому что сама измеримость чересчур условное понятие. И мы можем сказать, что для приближения к точному исследованию области высших измерений нужна, вероятно, уверенность, получаемая путём непосредственного ощущения, что многое неизмеримое существует так же реально и даже более реально, чем многое измеримое.

ГЛАВА VI

Для определения того, чем может и чем не может быть область высших измерений, пользуются рядом аналогий и сравнений. Так делают Фехнер, Хинтон и многие другие.

Представляют себе «миры» одного, двух измерений — и из отношений низших миров к высшим выводят возможные отношения нашего мира к четырёхмерному, точно так же, как из отношений точек к линиям, линий к поверхностям и поверхностей к телам, мы выводим отношение наших тел к четырёхмерным.

Попробуем рассмотреть всё, что может дать этот метод аналогий.

Представим себе мир одного измерения.

Это будет линия. На этой линии представим себе живых существ. Они будут в состоянии двигаться только вперёд и назад по этой линии, составляющей их вселенную, и сами будут иметь вид точек или отрезков линии. Ничего вне их линии для них существовать не будет; и самой линии, на которой они живут и движутся, они тоже сознавать не будут. Для них будут существовать только две точки, спереди и сзади, или, может быть, только одна точка спереди. Замечая изменения в состояниях этих точек, одномерное существо будет эти изменения называть явлениями. Если мы предположим, что линия, на которой живёт одномерное существо, проходит сквозь различные предметы нашего мира, то во всех этих предметах одномерное существо будет видеть одну только точку; если его линию будут пересекать различные тела, то одномерное существо будет ощущать их только как появление, более или менее долгое существование и исчезновение точки. Это появление, существование и исчезновение точки будет явлением. Явления, сообразно характеру и свойствам проходящих предметов и скорости и свойству их движения, будут для одномерного существа постоянными и переменными, долгими и короткими, периодическими и непериодическими. Но объяснить постоянность или переменность, долготу или краткость, периодичность или непериодичность явлений своего мира одномерное существо не будет иметь никакой возможности и будет считать это просто присущими им свойствами. Тела, пересекающие линию, могут быть очень различны, но для одномерного существа все явления будут совершенно одинаковы — это будет только появление и исчезновение точки — и явления будут различаться только длительностью и большей или меньшей периодичностью.

Это необыкновенное однообразие и однородность разнообразных и разнородных с нашей точки зрения явлений будет характерной особенностью одномерного мира.

Затем, если мы предположим, что одномерное существо обладает памятью, мы увидим, что, называя все виденные им точки явлениями, оно их все относит ко времени. Точка, которая была, это явление уже не существующее, а точка, которая может быть завтра, это явление ещё не существующее. Всё наше пространство за исключением одной линии будет называться временем, то есть чем-то, откуда приходят и куда уходят явления. И одномерное существо скажет, что идея времени составилась у него из наблюдения движения, то есть появления и исчезновения точек. Точки будут считаться явлениями временными, то есть возникающими в тот момент, когда они стали видны, и исчезающими, перестающими быть, в тот момент, когда их стало не видно. Представить себе, что где-то существует явление, которого не видно, одномерное существо будет не в состоянии или будет представлять себе это явление где-то на своей линии далеко впереди себя.

Это одномерное существо мы можем представить себе более реальным. Возьмём атом, носящийся в пространстве, или просто пылинку, уносимую ветром, и предположим, что этот атом или пылинка обладает сознанием, т. е. отделяет себя от внешнего мира; и сознаёт то, что лежит на линии своего движения, с чем [он или] она непосредственно соприкасается. Это будет в полном смысле слова одномерное существо. Оно может летать и двигаться по всем направлениям, но ему всегда будет казаться, что оно движется по одной линии; вне этой линии для него одно большое ничто, то есть вся вселенная будет представляться ему одной линией. Поворотов своей линии, её углов, оно чувствовать и представлять себе не будет. Для того, чтобы чувствовать угол, нужно чувствовать то, что лежит направо и налево, или сверху и снизу. В остальном такое существо будет совершенно одинаково с описанным, воображаемым существом, живущим на воображаемой линии. Всё, с чем оно соприкасается, то есть всё, что сознаёт, будет казаться ему приходящим из времени, то есть из ничего, и уходящим во время, то есть в ничто. Это ничто будет весь наш мир. Весь наш мир, кроме одной линии, будет называться временем и считаться реально не существующим.

* * *

Затем возьмём двумерный мир и существо, живущее на плоскости. Вселенная этого существа будет одной большой плоскостью. На этой плоскости представим себе существ, имеющих вид точек, линий и плоских геометрических фигур. Предметы и тела этого мира тоже будут иметь вид плоских геометрических фигур.

Каким образом существо, живущее на такой плоской вселенной, будет познавать свой мир?

Прежде всего мы можем сказать, что оно не будет ощущать плоскости, на которой живёт. Не будет просто потому, что будет ощущать предметы, то есть фигуры, находящиеся на этой плоскости. Оно будет ощущать ограничивающие их линии, и поэтому самому не будет ощущать своей плоскости, так как иначе оно не могло бы отличить линий. Линии будут отличаться от плоскости тем, что производят ощущения, следовательно, существуют. Плоскость не производит ощущений, следовательно, не существует. Двигаясь по плоскости, двумерное существо, не испытывая никаких ощущений, будет говорить, что сейчас ничего нет. Приблизившись к какой-нибудь фигуре, ощутив её линии, оно скажет, что что-то появилось. Но постепенно, путём размышлений, двумерное существо придёт к заключению, что встречаемые им фигуры существуют на чём-нибудь или в чём-нибудь. Тогда эту плоскость (конечно, оно не будет знать, что это именно плоскость) оно может назвать «эфиром». При этом оно скажет, что «эфир» наполняет всё пространство, но по своим свойствам отличается от «материи». «Материей» будут названы линии. Затем, всё происходящее, двумерное существо будет считать происходящим в его «эфире», то есть в его пространстве. Ничего вне этого эфира, то есть вне его плоскости, оно не будет в состоянии представить. Если до его сознания дойдёт что-либо, происходящее вне его плоскости, то оно или будет отрицать это, считать это субъективным, то есть созданием своего воображения, или думать, что это происходит здесь же на плоскости, в эфире, как все другие явления.

Ощущая только одни линии, плоское существо будет ощущать их совсем не так, как мы. Прежде всего оно не будет видеть угла. Нам очень легко проверить это на опыте. Если мы будем держать перед глазами две спички под углом одна к другой на горизонтальной плоскости, то мы увидим одну линию. Чтобы увидеть угол, мы должны посмотреть сверху. Двумерное существо сверху посмотреть не может и поэтому угла видеть не будет. Но, измеряя расстояние между линиями различных «тел» своего мира, двумерное существо будет постоянно наталкиваться на угол и будет считать угол странным свойством линии, которое иногда проявляется — иногда нет. То есть оно будет относить угол ко времени, считая его временным, проходящим явлением, изменением в состоянии [(точнее, в положении)] тела, или движением. Нам это трудно понять, трудно представить себе, как угол может приниматься как движение. Но это непременно так должно быть, и иначе быть не может. Если мы попробуем представить себе, как плоское существо изучает квадрат, то мы непременно найдём, что для плоского существа квадрат будет движущимся телом. Представим себе, что плоское существо стоит против одного из углов квадрата. Угла оно не видит — перед ним линия, но линия, обладающая очень странными свойствами. Приближаясь к этой линии, двумерное существо видит, что с линией происходит странная вещь. Одна точка остаётся на месте, а другие точки с обеих сторон отступают назад. Повторяем, что идеи угла у двумерного существа нет. На вид линия остаётся такой же, какой была. Между тем с ней, несомненно, что-то происходит. Плоское существо скажет, что линия движется, но настолько быстро, что на вид остаётся неподвижной. Если плоское существо отойдёт от угла и пойдёт вдоль линии квадрата, то линия станет неподвижной. Дойдя до угла, оно опять заметит движение. Обойдя несколько раз вокруг квадрата, оно установит правильные периодические движения этой линии. По всей вероятности, квадрат будет сохраняться в уме плоского существа в виде представления о теле, обладающем свойством периодических движений, незаметных для глаза, но производящих определённые физические эффекты (молекулярное движение); или в виде представления о периодических моментах покоя и движения в одной сложной линии, а ещё вернее, представится ему вращающимся телом.

Очень может быть, что плоское существо будет считать угол своим субъективным представлением, сомневаться в том, соответствует ли этому субъективному представлению какая-нибудь объективная реальность. Но всё-таки будет думать, что раз есть действие, поддающееся измерению, то должна быть и причина его, заключающаяся в изменении состояния [(точнее, положения)] линии, то есть в движении.

Видимые им линии плоское существо может назвать материей а углы движением. То есть ломаную линию с углом плоское существо может назвать движущейся материей. И, действительно, такая линия по своим свойствам будет для него совершенно аналогична материи в движении.

Если к плоскости, на которой живёт плоское существо, приложить куб, то этот куб не будет существовать для двумерного существа, кроме только квадрата, соприкасающегося с плоскостью, то есть в виде линии с периодическими движениями. Точно так же для двумерного существа не будут существовать лежащие вне его плоскости другие тела, соприкасающиеся с его плоскостью или проходящие сквозь неё. Из них будут ощутимы только плоскости соприкосновения или разрезы. Но если эти плоскости или разрезы будут двигаться или меняться, то двумерное существо, разумеется, будет думать, что причина изменения или движения лежит в них самих, то есть здесь же на его плоскости.

Как уже было сказано, двумерное существо будет считать неподвижной материей только прямые линии; ломаные линии и кривые для него будут казаться движущимися. Что же касается до линий действительно движущихся, то есть линий, ограничивающих разрезы или плоскости соприкосновения тел, движущихся сквозь плоскость или вдоль плоскости, то для двумерного существа в них будет что-то непонятное и неизмеримое. В них будет как будто присутствие чего-то самостоятельного, зависящего только от себя, одушевлённого. Это будет происходить по двум причинам: неподвижные углы и кривые, свойства которых двумерное существо называет движением, оно может измерять — именно потому, что они неподвижны; движущиеся же фигуры оно не будет в состоянии измерять, потому что изменения в них будут вне его контроля. Эти изменения будут зависеть от свойства всего тела и его движения, а двумерное существо будет знать из всего тела только одну сторону или разрез. Не представляя себе существования этого тела и считая движение присущим [самим] сторонам и разрезам, оно, вероятно, будет считать их живыми существами. Оно будет говорить, что в них есть что-то, чего нет в других обыкновенных телах, жизненная энергия или даже душа. Это что-то будет считаться непостижимым и, действительно, будет непостижимым для двумерного существа, так как является результатом непонятного для него движения непонятных тел.

Если мы представим себе неподвижный круг на плоскости, то для двумерного существа это будет движущаяся линия с какими-то очень странными, непонятными для нас движениями.

Видеть этого движения плоское существо никогда не будет. Может быть, оно назовёт его молекулярным движением, то есть движением мельчайших невидимых частиц «материи».

Затем круг, вращающийся вокруг оси, лежащей в центре, будет чем-то непонятным отличаться для двумерного существа от неподвижного круга. Оба будут казаться движущимися, но движущимися различно.

Круг или квадрат на плоскости, вращающийся вокруг своего центра, для двумерного существа будет, благодаря двойному движению, необъяснимым и неизмеримым явлением, вроде явления жизни для современного физика.

Таким образом, для двумерного существа прямая линия будет неподвижной материей, ломаная или кривая — материей в движении, а движущаяся линия — живой материей.

Центр круга или квадрата будет для плоского существа недоступен, как для нас недоступен центр шара или куба плотной материи; и центр будет даже непостижим, потому что у двумерного существа не будет идеи центра.

Не представляя себе явлений, происходящих вне плоскости, то есть вне его пространства, плоское существо все явления, как уже было сказано, будет считать происходящими на своей плоскости. И все явления, которые оно считает происходящими на плоскости, оно будет считать находящимися в причинной зависимости друг от друга, то есть оно будет думать, что одно явление есть следствие другого, происшедшего здесь же, и причина третьего, которое произойдёт здесь же.

Если сквозь плоскость будет проходить разноцветный куб, то весь куб и его движение плоское существо будет воспринимать как изменение цвета линий, лежащих на поверхности. При этом если синяя линия сменит красную, то плоское существо будет считать красную линию прошедшим явлением. Оно не будет в состоянии представить себе, что красная линия где-нибудь существует. Оно скажет, что линия одна, но посинела в силу каких-то причин физического характера. Если куб двинется обратно, и после синей опять появится красная линия, то для плоского существа это будет новое явление. Оно скажет, что линия опять покраснела.

Всё, находящееся сверху и снизу, если плоскость горизонтальная — или справа и слева, если плоскость вертикальная, будет для существа, живущего на этой плоскости, лежать во времени, то есть в прошедшем и будущем. То есть то, что на самом деле лежит вне плоскости, будет считаться несуществующим: или уже прошедшим, то есть исчезнувшим, переставшим быть, тем, что никогда не вернётся; или будущим, то есть ещё не существующим, не проявившимся, только возможным.

* * *

Представим себе, что сквозь плоскость, на которой живёт двумерное существо, вращается колесо с разноцветными спицами. Двумерному существу всё движение спиц будет представляться переменой цвета линии, лежащей на поверхности. Это изменение цвета линии плоское существо назовёт явлением, и, наблюдая эти явления, оно заметит в них некоторую последовательность. Оно будет знать, что за чёрной линией идёт белая, за белой голубая, за голубой розовая. Если с появлением белой линии будет связано какое-нибудь другое явление, например звонок, то двумерное существо скажет, что белая линия есть причина звонка. Сама перемена цвета линии, по мнению двумерного существа, будет зависеть от каких-нибудь причин, лежащих здесь же на плоскости. Предположение о возможности существования причин, лежащих вне плоскости, оно назовёт совершенно фантастическим и абсолютно ненаучным. Это будет казаться ему таким потому, что оно никогда не будет в состоянии представить себе колеса, то есть частей колеса по обе стороны от плоскости. Изучив перемену цвета линий и зная их порядок, плоское существо, видя одну из них, скажем, голубую, будет думать, что чёрная и белая уже прошли, то есть исчезли, перестали существовать, ушли в прошедшее, а те линии, которые ещё не появились — жёлтая, зелёная и др., в том числе и новые белая и чёрная, которые ещё будут — ещё не существуют, лежат в будущем.

Таким образом, хотя и не сознавая формы своей вселенной и считая её бесконечной во всех направлениях, плоское существо невольно будет думать, что где-то с одной стороны от всего лежит прошедшее, а с другой стороны от всего лежит будущее. Так составится у двумерного существа идея времени. Мы видим, что она возникает благодаря тому, что двумерное существо из трёх измерений пространства ощущает только два, третье измерение оно ощущает только по его эффектам на плоскости и потому считает чем-то отличным от двух первых измерений пространства, называя его временем.

* * *

Представим себе, что сквозь плоскость, на которой живёт двумерное существо, вращаются два колеса с разноцветными спицами и вращаются в противоположные стороны. Спицы одного приходят сверху и уходят вниз; спицы другого приходят снизу и уходят вверх.

Плоское существо этого никогда не заметит.

Оно никогда не заметит, что там, где для одной линии (которую оно видит) лежит прошедшее — для другой линии лежит будущее. Ему даже никогда в голову не придёт эта мысль, потому что и прошедшее, и будущее оно будет представлять себе очень смутно и будет считать их только понятиями, не реальными фактами. Но в то же время оно будет твёрдо уверено, что прошедшее идёт в одну сторону, а будущее в другую. И ему будет казаться диким абсурдом, что с одной стороны может лежать рядом нечто прошедшее и нечто будущее, а с другой тоже рядом нечто будущее и нечто прошедшее. И такой же нелепостью будет казаться ему, что одни явления приходят оттуда, куда другие уходят, и наоборот. Оно будет упорно думать, что будущее — это то, откуда всё приходит, а прошедшее — это то, куда всё уходит и откуда ничто не возвращается. Понять, что события могут идти из прошедшего, так же как из будущего, плоское существо не будет в состоянии.

Таким образом мы видим, что плоское существо будет очень наивно относиться к изменению цвета линии, лежащей на поверхности. Появление разных спиц оно будет считать изменением цвета одной и той же линии, и повторяющееся появление спицы какого-нибудь цвета оно будет считать каждый раз новым появлением данного цвета.

Но тем не менее, заметив периодичность изменения цвета линий на поверхности, запомнив порядок их появления и научившись определять «время» появления известных спиц по сравнению с каким-нибудь другим, более постоянным явлением, плоское существо будет в состоянии предсказать изменение линии в тот или другой цвет.

Тогда оно скажет, что изучило это явление, то есть может применять к нему «математический метод» — «вычислять его».

* * *

Если мы войдём в мир плоских существ, то плоское существо ощутит только линии, ограничивающие разрезы наших тел. Эти «разрезы», которые для него будут живыми существами, будут неизвестно откуда появляться, неизвестно почему меняться и неизвестно куда исчезать чудесным образом. Точно такими же самостоятельными живыми существами будут казаться им разрезы всех наших неодушевленных, но движущихся предметов.

Если бы сознание плоского существа заподозрило наше существование и вошло в какое-нибудь общение с нашим сознанием, то мы оказались бы для него высшими, всезнающими, может быть всемогущими, а главное — непостижимыми существами, совершенно непонятной категории.

Мы видели бы его мир как он есть, а не так, как он кажется ему. Мы видели бы прошедшее и будущее, могли бы предсказывать, направлять и даже создавать события.

Мы знали бы сущность вещей. Знали бы, что такое «материя» (прямая линия), что такое «движение» (кривая и ломаная линия, угол). Мы видели бы угол и видели бы центр. И всё это давало бы нам огромное преимущество перед двумерным существом.

Во всех явлениях мира двумерного существа мы видели бы гораздо больше, чем видит оно — или видели бы совсем другое, чем оно.

И мы могли бы рассказать ему очень много нового, неожиданного и поразительного о явлениях его мира, если бы оно могло слушать нас и могло понимать нас.

Прежде всего мы могли бы сказать ему, что то, что оно считает явлениями, например, углы или кривые, есть свойства высших тел; что другие «явления» его мира не есть явления, а только части или «разрезы» явлений; что то, что оно называет «телами», есть только разрезы тел — и многое другое кроме этого.

Мы могли бы сказать ему, что с обеих сторон его плоскости, (то есть его пространства или его эфира) лежит бесконечное пространство (которое плоское существо называет временем). И что в этом пространстве лежат причины всех его «явлений» и сами явления, как прошедшие, так и будущие — и мы могли бы прибавить ещё, что сами «явления» не есть нечто случающееся и перестающее быть, а только комбинации свойств высших тел.

Но при этом нам было бы очень трудно что-нибудь объяснить плоскому существу. А ему было бы очень трудно понять нас. И прежде всего это было бы трудно потому, что у него не было бы понятий, соответствующих нашим понятиям. Не было бы нужных «слов».

Например, разрез — это было бы для него совершенно новое и непонятное слово. Затем угол — опять непонятное слово. Центр — ещё более непонятное. Третий перпендикуляр — нечто непостижимое, лежащее вне геометрии.

Неправильность его представлений о времени плоскому существу понять было бы труднее всего. Оно никак не могло бы себе представить, что то, что прошло, и то, что будет, существует одновременно на линиях [и плоскостях], перпендикулярных к его плоскости. И оно никак не могло бы себе представить, что прошедшее тождественно с будущим, потому что явления приходят с обеих сторон и в обе стороны уходят.

Но труднее всего двумерному существу было бы понять то, что «время» заключает в себе две идеи: идею пространства и идею движения по этому пространству.

* * *

Мы уже указали, что то, что двумерное существо, живущее на плоскости, будет называть движением, для нас будет иметь совершенно другой вид.

В книге «The Fourth Dimension» под заголовком «Первая глава в истории четырёхмерного пространства» Хинтон пишет:

«Парменид и азиатские мыслители, к которым он очень близок, излагали теорию существования, совершенно согласную с возможным отношением между высшим и низшим пространством. Эта теория во все века обладала большой притягательной силой для чистого интеллекта, и она представляет собой естественный способ мышления тех людей, которые воздерживаются от проектирования на природу под маской причинности своей собственной воли (volition).

Согласно Пармениду из Элеатической школы, всё есть единое, неподвижное и неизменное. Постоянное среди переходного — та опора для мысли, та твёрдая почва для чувства, от открытия которой зависит вся наша жизнь — не фантом; это среди обмана образ истинного существа, вечного, неподвижного, единого. Так говорит Парменид.

Но как объяснить бегущие сцены, вечные перемены вещей?

Иллюзия, отвечает Парменид. И, проводя различие между истиной и заблуждением, он говорит об истинной доктрине единого — и о ложном представлении меняющегося мира. И он интересен не только задачей, которую разбирает, но и своей манерой её исследования.

Ум не может представить себе более восхитительной интеллектуальной картины, чем та, которую рисует Парменид, указывающий на единое, истинное, неизменное — и, однако, в то же время готовый обсуждать все виды ложных мнений…

Истинное мнение он поддерживал, идя путём отрицания и указания противоречий в идеях перемены и движения. Чтобы выразить его идею тяжеловесным современным образом, мы должны сказать, что движение не реально, а феноменально.

Попробуем представить себе его учение.

Представим себе поверхность тихой воды, в которую опускается палка в наклонном положении, движением вертикальным сверху вниз. Пускай 1, 2, 3 на рисунке 1-м будут тремя последовательными положениями палки. А, В, С будут три последовательных положения пункта встречи палки с поверхностью воды. При опускании палки вниз, этот пункт встречи будет двигаться от А к В и С.

Предположим теперь, что вся вода исчезла, кроме тонкой плёнки на поверхности. Палка, опускаясь, будет прорывать плёнку. Но если мы предположим, что плёнка обладает свойством плёнки мыльного пузыря закрываться вокруг проникающего через неё предмета, тогда при вертикальном движении палки сверху вниз, прорыв плёнки будет двигаться от А к С.

Рис. 1, 2

Если мы пропустим спираль через плёнку, их пересечение даст точку, двигающуюся по кругу, показанному пунктиром на рисунке 2-м.

Для плоского существа такая, двигающаяся по кругу точка на его плоскости будет, вероятно, космическим явлением вроде движения планеты по орбите.

Если мы предположим, что спираль неподвижна, а плёнка непрерывно движется вверх, то круговое движение точки будет идти, пока не остановится это движение.

Если вместо одной спирали мы возьмём сложное построение из спиралей, наклонных и прямых, ломаных и кривых линий, то при движении плёнки вверх на ней получается целый мир движущихся точек, движения которых плоскому существу будут казаться самостоятельными.

Разумеется, плоское существо будет объяснять эти движения, как зависящие одно от другого, и ему даже в голову не придёт фиктивность этого движения и зависимость его от спиралей и других линий, лежащих вне его пространства».

Возвращаясь к плоскому существу и к его представлению о мире и разбирая его отношение к трёхмерному миру, мы видим, что двумерному и плоскому существу будет очень трудно понять всю сложность явлений нашего мира, как она является для нас. Оно (плоское существо) привыкло представлять себе мир чересчур простым.

Принимая разрезы тел за тела, плоское существо будет сравнивать их только в отношении длины и большей или меньшей кривизны, то есть для него — более или менее быстрого движения. Различий, существующих для нас между вещами нашего мира, для него быть не могло бы. Функции предметов нашего мира были бы совершенно недоступны его пониманию, непостижимы, «сверхъестественны».

Представим себе, что на плоскость, на которой живёт двумерное существо положена монета и поставлена свеча одного диаметра с монетой. Для плоского существа это будут два равных круга, то есть две движущиеся линии абсолютно тождественные; никакого различия между ними оно никогда не найдёт. Функции монеты и свечи в нашем мире — это для него совершенно terra incognita. Если мы только попробуем представить себе, какую огромную эволюцию должно проделать плоское существо, чтобы понять функции монеты и свечи и различие этих функций, мы поймём, что разделяет плоский мир от трёхмерного. Разделяет прежде всего полнейшая невозможность даже представить на плоскости что-нибудь похожее на трёхмерный мир с разнообразием его функций.

Свойства явлений плоского мира будут крайне однообразны, они будут различаться порядком появления, длительностью, периодичностью. Тела и предметы этого мира будут плоски и однообразны как тени, то есть как тени совершенно разных предметов, которые нам представляются одинаковыми. Даже если бы плоское существо своим сознанием вступило в общение с нашим сознанием, то оно всё-таки никогда не было бы в состоянии понять всё разнообразие и богатство явлений нашего мира и разнообразие функций наших предметов.

Плоские существа не были бы в состоянии усвоить себе самых обыкновенных для нас понятий.

Для них было бы очень трудно понять, что явления, одинаковые для них, на самом деле разные — и что, с другой стороны, явления совершенно отдельные для них, на самом деле части одного большого явления и даже одного предмета или одного существа.

Это последнее будет одной из самых трудных вещей для понимания плоского существа. Если мы предположим, что наше плоское существо живёт на горизонтальной плоскости, пересекающей вершину дерева параллельно земле, то для этого существа разрезы ветвей будут представляться — каждый совершенно отдельным явлением или предметом. Идея дерева и его ветвей никогда не может представиться его воображению.

Вообще понимание даже самых основных и простых вещей нашего мира будет бесконечно долгим и трудным для плоского существа. Оно должно совершенно перестроить свои представления о пространстве и времени. Это должно быть первым шагом. Пока это не сделано, нет ничего. Пока всю нашу вселенную плоское существо представляет во времени, то есть относит ко времени всё, лежащее по сторонам его плоскости, оно никогда ничего не поймёт. Чтобы начать постигать «третье измерение», двумерное существо, живущее на плоскости, должно представить себе пространственно свои временные понятия, то есть перенести своё время в пространство.

Чтобы получить только искру правильного представления о нашем мире, оно должно будет совершенно перестроить все свои идеи о мире — переоценить все ценности, пересмотреть все понятия, объединяющие понятия разъединить, разъединяющие соединить и, главное, создать бесконечно много новых.

Если мы поставим на плоскость двумерного существа пять пальцев нашей руки, то это будет для него пять отдельных явлений.

Попробуем представить себе мысленно, какую огромную умственную эволюцию должно проделать плоское существо, чтобы понять, что пять отдельных явлений на его плоскости — это концы пальцев руки большого, деятельного и разумного существа — человека.

Разобрать подробно шаг за шагом, как плоское существо переходило бы к пониманию нашего мира, лежащего для него в области таинственного третьего измерения, то есть частью в прошедшем, частью в будущем — было бы в высшей степени интересно. Чтобы постигнуть мир трёх измерений, плоское существо прежде всего должно перестать быть двумерным, то есть должно само стать трёхмерным, или, иначе говоря, должно почувствовать интересы жизни в трёхмерном пространстве. Почувствовав интересы этой жизни, оно уже этим самым отойдёт от своей плоскости и никогда не будет в состоянии на неё вернуться. Всё больше и больше входя в круг бывших для него раньше совершенно непостижимыми идей и понятий, оно уже станет не двумерным существом, а трёхмерным. А для этого плоское существо должно в сущности быть трёхмерным[3], т. е. само не сознавая этого. иметь третье измерение. Существо — на самом деле двумерное — никогда трёхмерным не станет. Чтобы стать трёхмерным, оно должно трёхмерным быть. Тогда оно может в конце концов освободиться от иллюзии двумерности мира и себя и почувствовать трёхмерный мир.

ГЛАВА VII

Разобрав теперь «отношения, которые несёт в себе самом наше пространство», мы должны вернуться к вопросу о том, что же в действительности представляют собой измерения пространства? И почему их три?

Самым странным должно представляться то, что невозможно определить трёхмерность математически.

Мы плохо сознаём это, и это кажется парадоксом, потому что мы всё время говорим об измерении пространства, но это факт. Математика не чувствует измерений пространства.

Возникает вопрос, как может такое тонкое орудие анализа, как математика, не чувствовать измерений, если они представляют собой какие-то реальные свойства пространства.

Говоря о математике, необходимо прежде всего признать, как основную предпосылку, что всякому математическому выражению соответствует отношение каких-то реальностей.

Если этого нет, если это не верно, то нет математики. Это её главная сущность, главное содержание. Выражать отношения величин — вот задача математики. Но отношения должны быть между чем-нибудь. Вместо алгебраических а, b и с всегда должно быть можно подставить какую-нибудь реальность. Это азбука всей математики: а, b и c — это кредитные билеты, они могут быть настоящими, если за ними есть реальное нечто, и могут быть фальшивыми, если за ними нет никакой реальности.

«Измерения» играют здесь очень странную роль. Если мы изобразим их алгебраическими знаками а, b и с, то они будут иметь характер фальшивых кредитных билетов. Эти а, b и с нельзя заменить никакими реальными величинами, которые выражали бы отношения измерений.

Обыкновенно изображают измерения степенями, первой, второй и третьей, то есть если линию называют а, то квадрат, стороны которого равны этой линии, называют а^2, и куб, стороны которого равны этому квадрату, называют а^3.

Это между прочим дало основание Хинтону строить теорию тессарактов, тел четырёх измерений, а^4. Но это чистая беллетристика. Прежде всего потому, что изображение «измерений» степенями совершенно условно. Все степени можно изобразить на линии. Возьмём отрезок а, равный пяти миллиметрам; тогда отрезок в 25 миллиметров будет его квадратом, то есть а^2; а отрезок в 125 миллиметров будет кубом, то есть а^3.

Как же понять, что математика не чувствует измерений, то есть что математически нельзя выразить разницу между измерениями?

Это можно понять и объяснить только одним — именно, что этой разницы не существует.

И действительно, мы знаем, что все три измерения в сущности тождественны, то есть каждое из трёх измерений можно по очереди рассматривать как первое, как второе, как третье и наоборот. Это уже ясно доказывает, что измерения не есть математические величины. Все реальные свойства вещи могут быть выражены математически в виде величин, то есть числами, показывающими отношение этих свойств к другим свойствам.

Но математика в вопросе об измерениях видит как будто больше нас или дальше нас, через какие-то грани, которые останавливают нас, но не стесняют её; и видит, что нашим понятиям измерений не соответствуют никакие реальности.

Если бы три измерения соответствовали действительно трём степеням, то мы имели бы право сказать, что только три степени относятся к геометрии, а все остальные отношения высших степеней, начиная с четвёртой, лежат за геометрией.

Но у нас нет даже этого. Изображение измерений степенями совершенно условно.

Вернее сказать — геометрия с точки зрения математики есть искусственное построение для разрешения задач на условных данных, выведенных, вероятно, из свойств нашей психики.

Систему исследования «высшего пространства» Хинтон называет метагеометрией, и он связывает с метагеометрией имена Лобачевского, Гаусса и других исследователей неэвклидовой геометрии.

Мы должны рассмотреть, в каком отношении к затронутым нами вопросам находятся теории этих учёных.

Хинтон выводит свои идеи из Канта и Лобачевского.

Другие наоборот, противопоставляют идеи Канта идеям Лобачевского. Так Роберто Бонола в «Неэвклидовой геометрии» говорит, что воззрение Лобачевского на пространство противоположно кантовскому. Он говорит:

Учение Канта рассматривает пространство как некоторую форму субъективного созерцания, необходимо предшествующую всякому опыту; учение Лобачевского, примыкающее скорее к сенсуализму и обычному эмпиризму, возвращает геометрию в область опытных наук.[4]

Какой же взгляд правилен, и в каком отношении стоят идеи Лобачевского к нашей проблеме? Вернее всего будет сказать: ни в каком отношении. Неэвклидова геометрия не есть метагеометрия, и неэвклидова геометрия стоит к метагеометрии в таком же отношении, как эвклидова геометрия.

Результаты всей неэвклидовой геометрии, подвергшей переоценке основные аксиомы Эвклида и нашедшей своё наиболее полное выражение в работах Больяйя, Гаусса и Лобачевского, выражается в формуле: «Аксиомы данной геометрии выражают свойства данного пространства».

Так геометрия на плоскости принимает все три аксиомы Эвклида, то есть:

1) прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками;

2) каждую фигуру можно переносить на другое место, не нарушая её свойств;

3) параллельные линии не встречаются (эта последняя аксиома обыкновенно выражается по Эвклиду иначе).

В геометрии на сфере или на вогнутой поверхности верны только две первые аксиомы, так как меридианы, параллельные у экватора, у полюсов уже встречаются.

В геометрии на поверхности с неправильной кривизной верна только первая аксиома, вторая — о переносе фигур, уже невозможна, так как фигура, взятая в одном месте неправильной поверхности, может измениться при переносе на другое место. И сумма углов треугольника может быть и больше, и меньше двух прямых [углов, т. е. 180°].

Таким образом аксиомы выражают различие свойств различного рода поверхностей. Геометрическая аксиома есть закон данной поверхности.

Но что такое поверхность?

Заслуга Лобачевского в том, что он находил необходимым пересмотреть основные понятия геометрии. Но он никогда не шёл так далеко, чтобы переоценить эти понятия с точки зрения Канта. В то же время он ни в каком смысле не возражал против Канта. Поверхность в уме Лобачевского как геометра была только средством обобщения некоторых свойств, в которых строилась та или другая геометрическая система, или обобщением свойств данных линий. О реальности или нереальности поверхности он, вероятно, совсем не думал.

Таким образом с одной стороны, совершенно не прав Бонола, который приписывает Лобачевскому воззрения, противоположные кантовским, и близость к «сенсуализму» и «обычному эмпиризму», а с другой стороны, можно думать, что Хинтон совершенно субъективно приписывает Гауссу и Лобачевскому, что они открыли новую эру в философии.

Неэвклидова геометрия, в том числе и геометрия Лобачевского, не имеет никакого отношения к метагеометрии.

Лобачевский не выходит из сферы трёх измерений.

Метагеометрия рассматривает сферу трёх измерений как разрез высшего пространства. Из математиков ближе всех к этой идее стоял Риман, понимавший отношение времени к пространству.

Точка трёхмерного пространства есть разрез метагеометрической линии. Линии, которые рассматривает метагеометрия, нельзя обобщить ни в какой поверхности. Это последнее, может быть, самое важное для определения различия геометрии (эвклидовой и неэвклидовой) и метагеометрии. Метагеометрические линии нельзя рассматривать как расстояние между точками в нашем пространстве. И нельзя представить себе образующими какие-либо фигуры в нашем пространстве.

Рассмотрение возможных свойств линий, лежащих вне нашего пространства, их углов и отношений этих линий и углов к линиям, углам, поверхностям и телам нашей геометрии и составляет предмет метагеометрии.

Исследователи неэвклидовой геометрии не могли решиться отойти от поверхности. В этом есть что-то прямо трагическое. Посмотрите, какие поверхности придумывал Лобачевский при своих исследованиях 11-го постулата Эвклида (о параллельных линиях, или об углах, образуемых линией, пересекающей две параллельные) — одна из его поверхностей похожа на поверхность лопастей вентилятора[5], другая на поверхность воронки. Но отойти от поверхности совсем, бросить её раз и навсегда, представить себе, что линия может быть не на поверхности, то есть что ряд линий параллельных или близких к параллельным не может быть обобщён ни на какой поверхности и даже вообще в трёхмерном пространстве — он не мог решиться. И поэтому — и он и очень многие другие геометры, создавая неэвклидову геометрию, не могли выйти из трёхмерного мира.

Механика признаёт линию [переноса энергии] во времени, то есть такую линию, какую никак нельзя представить себе на поверхности или как расстояние между двумя точками пространства — эта линия берётся в расчёт при вычислении [работы] машин. Но геометрия никогда не касалась этой линии и имела дело всегда только с её разрезами.

* * *

Теперь можно вернуться к вопросу: «что такое пространство?» и посмотреть, найден ли ответ на этот вопрос.

Ответом было бы точное определение и объяснение трёхмерности пространства как явления мира.

Но этого нет. Трёхмерность пространства как объективное явление осталась такой же загадочной и непонятной, как прежде. По отношению к ней необходимо:

— или принять её как данное и прибавить это данное к тем двум данным, которые мы установили вначале;

— или признать неправильность всего объективного метода рассуждения и вернуться к другому [(не кантовскому)] методу, указанному в начале [этой книги].

Тогда, исходя из двух основных данных — мира и сознания, должно установить, свойством чего является трёхмерное пространство, свойством мира или свойством нашего познания мира.

Начав с Канта, который утверждает, что пространство есть свойство восприятия мира нашим сознанием, я дальше намеренно уклонился от этой идеи и рассматривал пространство как свойство мира.

Я допустил вместе с Хинтоном, что наше пространство в самом себе несёт условия, которые позволяют нам установить его отношения к высшему пространству и на основании этого предположения построить целый ряд аналогий, кое-что выяснивших для нас в вопросах пространства и времени и их взаимных отношений, но, как уже было сказано, ничего не разъяснивших относительно главного вопроса о причинах трёхмерности пространства.

Метод аналогий вообще довольно мучительная вещь. Вы ходите с ним по замкнутому кругу. Он помогает уяснить некоторые вещи и отношения вещей, но в сущности никогда и ни на что не даёт прямого ответа. После долгих и многочисленных попыток разобраться в сложных вопросах при помощи аналогий, вы чувствуете тщетность всех ваших усилий, чувствуете, что с этими аналогиями ходите вдоль стены — и тогда вы начинаете испытывать прямо ненависть и отвращение к аналогиям и находите необходимость искать прямого пути, непосредственно ведущего туда, куда вам нужно.

Проблема высших измерений обыкновенно разбиралась путём аналогий. Только в самое последнее время в науке начинает вырабатываться прямой метод, который дальше будет указан.

И если мы хотим идти прямым путём, не уклоняясь от него, мы должны строго держаться основных положений Канта. Если же мы с точки зрения этих положений формулируем приведённую выше мысль Хинтона, то получится следующее: мы в себе самих несём условия нашего пространства и поэтому в себе же должны найти условия, которые позволили бы нам установить отношения нашего пространства к высшему.

Иначе говоря, мы должны в нашей психике, в нашем воспринимательном аппарате найти условия трёхмерности мира — и там же найти условия возможности мира высших измерений.

Поставив себе такую задачу, мы становимся на совершенно прямой путь и должны будем получить ответ на наш вопрос: что такое пространство и его трёхмерность?

Каким образом можем мы подойти к решению этой задачи?

Совершенно ясно, что путём изучения нашего сознания и его свойств. Мы освободимся от всяких аналогий и станем на правильный и прямой путь к решению основного вопроса об объективности или субъективности пространства, если решим рассмотреть психические формы, в которых нами познаётся мир, и посмотреть — нет ли соответствия между ними и трёхмерной протяжённостью мира, то есть не вытекает ли из известных нам свойств нашей психики это представление трёхмерной протяжённости мира с его свойствами.

ГЛАВА VIII

Для того, чтобы точно выяснить отношение нашего Я к внешнему миру и определить, что в нашем восприятии мира принадлежит миру и что принадлежит нам самим, мы должны обратиться к элементарной психологии и рассмотреть механизм нашего воспринимательного аппарата.

Основной единицей нашего восприятия является ощущение. Ощущение есть элементарная перемена в состоянии сознания, производимая, как нам кажется, какой-нибудь переменой в состоянии внешнего мира по отношению к нашему сознанию или переменой в состоянии нашего сознания по отношению к внешнему миру. Так нас учит физика и психофизика. Я не буду здесь входить в рассмотрение правильности или неправильности построений этих наук. Достаточно определить ощущение как элементарную перемену в состоянии сознания, как элемент, то есть основную единицу этой перемены. Испытывая ощущение, мы предполагаем, что оно является, так сказать, отражением каких-то изменений во внешнем мире.

Испытанные ощущения оставляют известный след в нашей памяти. Накопляясь, воспоминания ощущений начинают сливаться в сознании в группы по сходству, ассоциироваться, слагаться, противополагаться; ощущения, испытываемые, обыкновенно, в близкой связи одно с другим, будут возникать в памяти в такой же связи. И постепенно из воспоминаний ощущений образуются представления. Представления — это, так сказать, групповые воспоминания ощущений. При образовании представлений ощущения группируются по двум ясно выраженным направлениям. Первое направление — по характеру ощущений: так ощущения жёлтого цвета будут соединяться с ощущениями жёлтого цвета, ощущения кислого вкуса с ощущениями кислого вкуса; и второе — по времени получения ощущений. Когда в одну группу, образующую одно представление, входят разнообразные ощущения, испытанные одновременно, тогда воспоминание определённой группы ощущений приписывается общей причине. «Общая причина» проектируется во внешний мир как объект, причём предполагается, что данное представление отражает в себе реальные свойства этого объекта. Такое групповое воспоминание есть представление, например, представление дерева — этого [конкретного] дерева. В группу входит зелёный цвет листьев, их запах, тень, шум ветра в ветвях и пр., и пр. Всё это вместе взятое образует как бы фокус лучей, идущих из сознания, постепенно наводимый на внешний объект и плохо или хорошо совпадающий с ним.

В дальнейшем усложнении психической жизни с воспоминаниями представлений происходит то же самое, что с воспоминаниями ощущений. Накопляясь, воспоминания представлений, или «образы представления», ассоциируются по самым разнообразным линиям, слагаются, противополагаются, образуют группы и в конце концов дают понятия.

Так из различных, испытанных в разное время (в группах) ощущений у ребёнка возникает представление дерева (этого дерева), а затем из образов представления разных деревьев образуется понятие дерева, то есть не этого дерева, а дерева вообще.

* * *

Образование понятий ведёт за собой образование слов и появление речи.

Начало речи может явиться на самой низкой [ступени] психической жизни, в период жизни ощущениями, и уже значительно усложниться в период жизни представлениями. Но, пока нет понятий, это не будет речь в настоящем значении этого слова.

На низших ступенях психической жизни известные ощущения могут выражаться известными звуками. Таким образом можно передавать общие впечатления страха, гнева, удовольствия. Эти звуки могут служить сигналами об опасности, призывным криком, просьбой, угрозой и т. п. Но много сказать ими нельзя.

В дальнейшем развитии речи, если слова или звуки выражают представления как у детей, то это значит, что данный звук или данное слово обозначает только этот данный предмет. Для каждого нового подобного предмета должен быть другой новый звук или новое слово. Если говорящий обозначает одним и тем же звуком или словом разные предметы, то это значит, что или по его мнению это всё один и тот же предмет, или он называет одинаково заведомо разные предметы. В обоих случаях его понять очень трудно. И такая речь не может служить образцом ясной речи. Например, если известным словом или звуком ребёнок назовёт дерево, имея в виду только это дерево, и совершенно не зная других деревьев, то новое дерево, которое он увидит, он назовёт другим словом, или будет думать, что [это] то же самое дерево. Речь, в которой «слова» соответствуют представлениям, состоит как бы из собственных имён, нарицательных имён в ней нет; при этом не только существительные, но и глаголы, и прилагательные, и наречия тоже имеют в ней характер «собственных имён», то есть приложимых только к данному действию, данному качеству, к данному свойству.

Появление слов общего значения в речи означает появление понятий в сознании.

Речь состоит из слов, каждое слово выражает понятие. Понятие и слово в сущности одно и то же; только одно (понятие), так сказать, внутренняя сторона, [а] другое (слово) — наружная. Или, как говорит д-р Р. Бекк (R. Bucke, автор книги «Cosmic Consciousness», о которой мне придётся много говорить дальше), — слово (т. е. понятие) есть алгебраический знак вещи.

«Тысячи раз было отмечено, — говорит Бекк, — что мозг мыслящего человека не превосходит по величине мозг не мыслящего человека, пропорционально тому, насколько умственная работа мыслителя превосходит умственную работу дикаря. Причина этого лежит в том, что мозгу Герберта Спенсера нужно было работать только немного больше, чем мозгу австралийского дикаря, по той причине, что Герберт Спенсер совершал свойственную ему и избранную им умственную работу при помощи знаков, заменявших понятия, тогда как дикарь совершает почти всю свою умственную работу при помощи громоздких представлений. Дикарь находится в положении астронома, делающего все свои вычисления при помощи арифметики; тогда как Спенсер находился в положении астронома, делающего свои вычисления при помощи алгебры. Первому придётся исписать цифрами много больших листов бумаги и совершить колоссальный труд для того, чтобы получить такие же результаты, какие второму дадут вычисления, которые можно сделать на маленьком конверте с очень небольшой сравнительно затратой умственного труда».

В нашей речи слова выражают понятия или идеи. Идеями называются понятия более широкие, не представляющие группового знака однородных представлений, а охватывающие группы разнородных представлений или даже группы понятий; таким образом, идея есть сложное или отвлечённое понятие.

Кроме простых ощущений органов чувств: цвета, звука, осязания, обоняния и вкуса, кроме простых эмоций удовольствия, неудовольствия, радости, страха, неожиданности, удивления, любопытства, смеха, гнева и многих других — в нашем сознании проходят ряды сложных ощущений и высших (сложных) эмоций: моральной, эстетической, религиозной. Содержание эмоциональных переживаний, даже самых простых, не говоря уже о сложных, никогда целиком не укладывается в понятия или в идеи и поэтому никогда не может быть правильно и точно выражено в словах. Слова могут только намекнуть, навести на него. Передача эмоциональных переживаний и эмоционального понимания составляет цель искусства. В сочетаниях слов, в их смысле, в ритме, в музыке, в сочетании смысла, ритма и музыки; в звуках, в красках, в линиях, в формах — люди создают новый мир и стараются выразить и передать в нём то, что они чувствуют, но чего не могут выразить и передать просто в словах, т. е. в понятиях. Эмоциональные тона жизни, т. е. «чувства», лучше всего выражает музыка, но зато она совсем не выражает понятий, т. е. мысли. Поэзия стремится выражать то и другое вместе. Сочетание чувства и мысли высокого напряжения приводит к интуиции, т. е. к высшей форме сознания. Таким образом в искусстве мы уже имеем первые опыты языка интуиции, или языка будущего. Искусство идёт в авангарде психической эволюции, предугадывает её завтрашние формы.

В настоящий момент у людей есть три единицы психической жизни: ощущение, представление, понятие (и идея), и редко проявляющаяся четвёртая единица — высшая интуиция (которой и служит искусство).

Если идея Канта верна, если пространство с его характеристиками есть свойство нашего сознания, а не внешнего мира — то трёхмерность мира должна так или иначе зависеть от устройства нашего психического аппарата.

Вопрос конкретно можно поставить так: в каком отношении к трёхмерной протяжённости мира стоит тот факт, что в нашем психическом аппарате имеются — и именно в указанном отношении — ощущения, представления, понятия и интуиция?

Мы обладаем таким [как есть] психическим аппаратом, и мир трёхмерен. Как доказать, что трёхмерность мира зависит от такого устройства нашего психического аппарата?

Несомненно доказать или опровергнуть это можно бы было только при помощи опыта.

Если бы мы могли изменить свой психический аппарат и увидели бы при этом, что изменился мир кругом нас, то это было бы для нас доказательством зависимости свойств пространства от свойств нашего сознания.

Например, если бы мы могли высшую интуицию, существующую сейчас только в зачаточном виде, сделать такой же определённой, точной и действующей согласно нашей воле, как понятие — и если бы при этом увеличилось число характеристик пространства, то есть если бы пространство из трёхмерного стало четырёхмерным — то это подтвердило бы наше предположение и доказало бы идею Канта, что пространство с его свойствами является формой нашего чувственного восприятия.

Или, если бы мы могли уменьшить число единиц [степени] нашей психической жизни и произвольно лишить себя или другого человека понятий, оставив психику действовать только представлениями и ощущениями, и если бы при этом уменьшилось число характеристик пространства в окружающем мире, то есть если бы мир для испытуемого субъекта стал из трёхмерного двумерным, а при дальнейшем ограничении психического аппарата, то есть при лишении субъекта и представлений — одномерным, то это подтвердило бы наше предположение, и мысль Канта могла бы считаться доказанной.

Таким образом экспериментально идея Канта была бы доказана, если бы мы убедились, что для существа, обладающего одними ощущениями, мир одномерен; для существа, обладающего ощущениями и представлениями, мир двумерен; и для существа, обладающего сверх понятий и идей ещё высшими формами познания, мир четырёхмерен.

То есть, говоря яснее, положение Канта о субъективности представления пространства можно бы было считать доказанным: a) если бы для существа, обладающего одними ощущениями, весь наш мир со всем его разнообразием форм казался одной линией, если бы вселенная этого существа имела одно измерение, то есть если бы это существо было одномерным по свойствам своего восприятия; и b) если бы для существа, кроме способности испытывать ощущения обладающего ещё способностью образовывать представления, мир имел бы двумерную протяженность, то есть если бы весь наш мир — с голубым небом, с облаками, с зелёными деревьями, с горами и с пропастями — казался ему одной плоскостью, если бы вселенная этого существа имела только два измерения, то есть если бы это существо было двумерным по свойствам своего восприятия.

Короче — положение Канта будет доказано, если мы увидим, что число характеристик мира изменяется для субъекта в зависимости от изменения его психического аппарата.

Проделать такой опыт, вызывая уменьшение психических характеристик, невозможно: ограничивать произвольно свой или чужой психический аппарат мы не умеем.

Опыты с увеличением психических характеристик существуют, но в силу многих очень разнообразных причин недостаточно убедительны. Главная из этих причин та, что увеличение психических способностей даёт прежде всего так много нового в душевном мире, что это новое заглушает происходящие одновременно перемены в прежних восприятиях мира.

Целый ряд учений и религиозно-философских течений ставит своей явной или скрытой целью именно расширение сознания. Это — цель мистики всех времён и всех религий, цель оккультизма, цель восточной йоги. Но проблема расширения сознания требует особого изучения; ей посвящены последние главы этой книги, а более детально она будет разобрана в книге «Мудрость богов».

Пока для доказательства высказанных положений об изменении мира с изменением психики достаточно рассмотреть вопрос об уменьшении психических характеристик.

Если невозможен опыт в этом направлении, может быть возможно наблюдение.

Мы должны поставить вопрос: нет ли на свете существ с психикой ниже нашей в нужном нам отношении?

Такие существа с психикой ниже нашей несомненно есть. Это — животные.

В чём заключается отличие психики животного от психики человека мы знаем очень плохо; в обычной «разговорной» психологии — не знаем совсем. Обыкновенно мы совсем отрицаем у животных рассудок или наоборот приписываем им свою собственную психологию, только «ограниченную», но как и в чём, мы не знаем; и тогда мы говорим, что у животных не разум, а инстинкт, то есть как будто какой-то не сознающий себя, а автоматический аппарат. Вообще, что именно значит инстинкт, мы представляем себе очень плохо. Я говорю не только о публике, но и о «научной» психологии.

Но попробуем разобрать, что такое инстинкт и какова психика животного. Прежде всего рассмотрим действия животного и определим, чем они отличаются от наших. Если это действия инстинктивные, то что это значит?

Какие действия бывают вообще и чем они различаются?

Мы различаем у живых существ действия: рефлективные, инстинктивные, сознательные (и автоматические) и интуитивные.

Рефлективные действия — это просто ответы движением, реакции на внешние раздражения, происходящие всегда одинаковым образом, безотносительно к полезности или не полезности, к целесообразности или нецелесообразности их в данном случае. Начало их и их законы вытекают из простой раздражаемости клетки.

Что такое раздражаемость клетки и каковы эти законы?

Раздражаемостью клетки называется её способность отвечать движением на внешние раздражения. Опыты с простейшими живыми одноклеточными организмами показали, что раздражаемость действует в строго определённых законах. Клетка отвечает движением на внешнее раздражение. Сила ответного движения увеличивается при увеличении силы раздражения, но точной пропорциональности установить не удалось. Для того, чтобы вызвать ответное движение, раздражение должно быть достаточно сильно. Всякое испытанное раздражение оставляет в клетке некоторый след, делающий её более восприимчивой к новым раздражениям. Это мы видим из того, что на повторное раздражение одинаковой силы клетка отвечает более сильным движением, чем на первое. И если раздражения повторять дальше, то клетка будет отвечать на них всё более и более сильными движениями, до известного предела. Дойдя до этого предела, клетка как бы устаёт и начинает на то же самое раздражение отвечать всё более и более слабыми реакциями. Клетка как бы привыкает к раздражению. Оно делается для неё частью постоянного окружающего, и она перестаёт на него реагировать, так как она вообще реагирует только на перемены постоянных условий. Если раздражение с самого начала настолько слабо, что оно не вызывает ответного движения, то оно всё-таки оставляет в клетке некоторый невидимый след. Это мы видим из того, что повторяя эти слабые раздражения можно добиться того, что клетка начнёт реагировать на них.

Таким образом в законах раздражаемости мы видим как бы зачатки способностей памяти, усталости и привычки. Клетка производит иллюзию, если не сознающего и рассуждающего, то во всяком случае помнящего, привыкающего и устающего существа. Если нас почти обманывает клетка, то насколько легче обмануть нас животному с его сложной жизнью.

Но вернёмся к анализу действий. Рефлективными действиями организма называются такие действия, в которых или весь организм, или его отдельные части действуют как клетка, то есть в пределах закона раздражаемости. Такие действия мы наблюдаем и у человека, и у животных. Человек весь вздрагивает от неожиданного холода или прикосновения. Его веко мигает от быстрого приближения или прикосновения какого-нибудь предмета. Свободно висящая нога сидящего человека двигается вперёд от удара по сухожилию ниже колена. Эти движения совершаются помимо сознания, могут совершаться вопреки сознанию. Обыкновенно сознание воспринимает их как уже совершившийся факт. И эти движения не непременно целесообразны. Нога всё равно двигается вперёд от удара по сухожилию, даже если впереди будет нож или огонь.

Инстинктивными действиями называются действия целесообразные, но совершаемые без сознания выбора и без сознания цели.

Они появляются с появлением чувственного тона ощущения, то есть с того момента, когда с ощущением начинает быть связано сознаваемое чувство удовольствия или страдания. И ими управляет, по прекрасному выражению Уэльса, pleasure-pain guidance of the animal life, то есть «удовольствие-страдание, руководящее животной жизнью».

Действительно, до появления самосознания, то есть человеческого интеллекта, во всём животном царстве «действия» управляются стремлением получить или удержать наслаждение, или избегнуть страдания. Шопенгауэр не признавал другого наслаждения, кроме избавления от страдания, и находил, что одно [только] страдание управляет всей животной жизнью. Но эта мысль чересчур парадоксальна и по существу неверна. Наслаждение и страдание не есть различные степени одного и того же. И наслаждение не есть только и всегда прекращение страдания. В нём есть не только погашение минуса, но и активный плюс. Вкус наслаждения от прекращения страдания и вкус самостоятельного наслаждения совершенно различен.

Мы можем с полной уверенностью сказать, что инстинкт есть удовольствие-страдание, которое, как положительный и отрицательный полюсы электромагнита, толкая и притягивая животное то в ту, то в другую сторону, заставляет его совершать целые сложные ряды действий, иногда настолько целесообразных, что они кажутся сознательными; и не только сознательными, но основанными на предвидении будущего, на каком-то почти ясновидении, [напр.,] как перелёты птиц, витьё гнёзд для не появившихся ещё птенцов, нахождение дороги на юг осенью и на север весной и т. п.

Но все эти действия в действительности объясняются одним инстинктом, то есть подчинением удовольствию-страданию.

Периодами, в которых тысячелетия могут считаться днями, путём отбора у всех животных выработался тип, живущий по линиям этого подчинения. Это подчинение целесообразно, то есть результаты его ведут к нужной цели. Почему это так — вполне понятно. Если бы чувство удовольствия шло от вредного, данный вид не мог бы жить и очень скоро вымер бы. Инстинкт — руководитель его жизни. Но только, пока инстинкт целесообразен; как только он перестает быть целесообразным — он делается руководителем смерти, и вид быстро вымирает. Нормально [считать] — «удовольствия-страдания» приятны и неприятны не для той пользы или вреда, которые они приносят, а вследствие этого. Влияния, оказавшиеся полезными для данного вида во время растительной жизни, с переходом в животную начинают ощущаться как приятные; вредные влияния — как неприятные. У двух разных видов одно и то же влияние — скажем, известная температура — может быть для одного полезным и приятным, для другого вредным и неприятным. Ясно поэтому, что подчинение «удовольствию-страданию» должно быть целесообразно. Приятное — приятно, потому что оно полезно; неприятное — неприятно, потому что оно вредно.

Следующей ступенью за инстинктивными являются действия сознательные и автоматические.

Сознательным действием называется такое, которое известно совершающему субъекту до своего совершения; [т. е.] такое действие, которое совершающий субъект может назвать, определить, объяснить, указать его причину и цель раньше совершения. Иногда сознательные действия совершаются так быстро, что кажутся бессознательными. Но всё-таки это сознательное действие, если совершающий его субъект знает, что он делает.

Автоматические действия — это действия, бывшие раньше сознательными у данного субъекта и от частого повторения ставшие привычными и совершающиеся без сознания. Заученные автоматические действия дрессированных животных были раньше сознательными не у животного, а у учившего его человека. Такие действия кажутся часто совершенно сознательными, но это полная иллюзия. Животное помнит порядок действий, и поэтому его действия кажутся обдуманными и целесообразными. И они действительно были обдуманы, но не им. Автоматические действия часто смешиваются с инстинктивными — на самом деле они похожи друг на друга, но в то же время между ними огромная разница. Автоматические действия создаются субъектом в течение его собственной жизни. И они, прежде чем стать автоматическими, должны долгое время быть у него (или у другого лица) сознательными. Инстинктивные действия создаются в течение жизни вида, и способность к ним в готовом виде передаётся путём наследственности. Автоматические действия можно назвать инстинктивными действиями, выработанными данным субъектом для себя. Инстинктивные действия нельзя назвать автоматическими, выработанными данным видом, потому что они никогда не были сознательными у отдельных индивидуумов данного вида, а образовались из ряда сложных рефлексов.

И рефлексы, и инстинктивные и «сознательные» действия можно считать отражёнными, т. е. не самостоятельными. И те, и другие, и третьи идут не из самого человека, а из внешнего мира. Человек только передаточная или трансформаторная станция сил; все его действия этих трёх категорий создаются впечатлениями внешнего мира. Человек в этих трёх родах действия в сущности автомат, бессознательный или сознающий свои действия. Ничто не идёт из него самого.

Только высшая категория действий, т. е. действия интуитивные, по-видимому, не зависят от внешнего мира. Но способность к таким действиям встречается очень редко и только у немногих людей, которых можно определить как высший тип человека.

Установив различие между действиями, мы должны вернуться к поставленному вопросу: чем отличается психика животных от человеческой? Из четырёх категорий действий животным доступны две низшие (и в очень редких случаях высшая, интуитивная). Категория «разумных» действий животным не доступна. Это доказывается прежде всего тем, что животные не говорят так, как мы.

Раньше было показано, что обладание речью неразрывно связано с обладанием понятиями. Следовательно, мы можем сказать, что животные не обладают понятиями.

Верно ли это, и возможно ли обладание инстинктивным разумом без обладания понятиями?

Всё, что мы знаем об инстинктивном разуме, говорит нам, что он действует, обладая одними только представлениями и ощущениями, а на низших ступенях обладая одними ощущениями. Сознание, мыслящее представлениями, должно быть инстинктивным разумом, то есть зависеть от эмоций. Только эмоции дают ему возможность производить тот выбор между имеющимися налицо представлениями, который со стороны производит впечатление суждения и умозаключения. В действительности животное не обдумывает своих поступков, а живёт эмоциями, подчиняясь в каждый данный момент той эмоции, которая в данный момент сильнее. Хотя, конечно, в жизни животного бывают очень острые моменты, когда перед ним стоит необходимость выбора из известного ряда представлений. Тогда его действия в данный момент могут показаться совершенно обдуманными. Например, животное, поставленное в опасность, действует часто удивительно осторожно и умно. Но в действительности действия животного руководствуются только эмоциями. Раньше было показано, что эмоции целесообразны, и подчинение им у нормального существа должно быть целесообразно. Всякое представление животного, всякий образ воспоминания связан с каким-нибудь эмоциональным ощущением или эмоциональным воспоминанием, никаких неэмоциональных, холодных мыслей и образов в душе животного нет. А если есть, то они бездеятельны, не способны подвинуть его ни на какой поступок.

Таким образом все действия животных, иногда очень сложные, целесообразные и на вид разумные, мы можем объяснить, не предполагая у животных существования понятий, суждений и умозаключений. Наоборот, мы должны признать, что у животных нет понятий. Доказательством этого служит то, что у них нет речи.

Если взять двух людей разных национальностей, разных рас, не знающих языка друг друга, и поселить их вместе, они сейчас же найдут способ объясняться. Один нарисовал пальцем круг, другой рядом нарисовал другой круг. Вот они уже и установили, что могут понимать друг друга. Если между людьми поставить толстую каменную стену, это им тоже не помешает. Один стукнул три раза, другой в ответ стукнул три раза — сообщение установлено. Идея сообщения с жителями другой планеты основана именно на проекте световых сигналов. На Земле должен быть устроен огромный светящийся круг или квадрат. Его должны заметить с Марса или откуда-нибудь там и ответить таким же сигналом. С животными мы живём рядом, а установить такого сообщения не можем. Очевидно, расстояние между нами больше и разница глубже, чем между людьми, разделёнными незнанием языка, каменными стенами и огромными расстояниями.

* * *

Другим доказательством отсутствия у животного понятий может служить неспособность животного действовать рычагом, то есть неспособность животного самостоятельно прийти к пониманию значения и действия рычага. Обыкновенное возражение, что животное не умеет действовать рычагом просто потому, что его органы — лапы и пр. не приспособлены для таких действий, не выдерживает критики, потому что любое животное можно выучить действовать рычагом. Значит, тут дело не в органах. Просто животное не может само прийти к идее рычага.

Изобретение рычага сразу отделило первобытного человека от животных, и оно было неразрывно связано с появлением понятий. Психическая сторона понимания действия рычага состоит в построении правильного силлогизма. Не построив мысленно силлогизма, нельзя понять действия рычага. Не имея понятий, нельзя построить силлогизма. Силлогизм в сфере психической буквально то же самое, что рычаг в сфере физической.

Действие рычагом так же сильно отличает человека от животных, как речь. Если бы на Землю смотрели какие-нибудь учёные марсиане и изучали бы её объективно, в телескоп, издали не слыша речи, не входя в субъективный мир обитателей Земли и не соприкасаясь с ним — они разделили бы существ, живущих на Земле, на два разряда: знакомых с действием рычага и незнакомых с действием рычага.

Психология животных для нас вообще очень туманна. Бесконечное количество наблюдений, сделанных над всеми животными от слонов до пауков, и бесконечное количество анекдотов об уме и сообразительности и о нравственных качествах животных ничего не меняют в этом. Мы представляем себе животных или живыми автоматами, или глупыми людьми.

Мы слишком замкнулись в кругу своей психики. Мы не представляем себе другой и невольно думаем, что единственно возможный вид психики это такой, каким обладаем мы. Но это иллюзия, которая мешает нам понять жизнь. Если бы мы могли войти в психический мир животного, понять, как оно воспринимает, понимает и действует, мы увидели бы много необыкновенно интересного. Например, если бы мы могли представить себе, воссоздать мысленно логику животного, то это очень сильно помогло бы нам понять нашу собственную логику и законы нашего мышления. Прежде всего мы поняли бы условность и относительность наших собственных логических построений и вместе с тем условность всего нашего представления мира.

У животного должна быть очень своеобразная логика. Это, конечно, не будет логика в настоящем значении слова, потому что логика подразумевает существование логоса, то есть слова или понятия.

Наша обычная логика, которой мы живём, без которой «сапожник не сошьёт сапога», сводится к простой схеме, формулированной Аристотелем в тех сочинениях, которые были изданы его учениками под общим заглавием Organon, то есть «Орудие» ([инструмент] мысли). Эта схема заключается в следующем:

— А есть А

— А не есть не-А

— Всякая вещь есть или А, или не-А.

Яснее это можно изобразить так:

— Я есть Я

— Я не есть не-Я

— Всё, что есть на свете, должно быть или Я, или не-Я.

Логики, заключённой в этой схеме — логики Аристотеля, вполне достаточно для наблюдения. Но для опыта её недостаточно, потому что опыт идёт во времени, а в формулах Аристотеля время в расчёт не принимается. Это было замечено на самой заре установления нашего опытного знания; отмечено Роджером Бэконом и формулировано через несколько столетий его знаменитым однофамильцем лордом Фрэнсисом Бэконом в сочинении Novum Organum — «Новое орудие» (мысли). Вкратце формулировку Бэкона можно свести к следующему:

— То, что было А, будет А

— То, что было не-А, будет не-А

— Всякая вещь была и будет или А, или не-А.

На этих формулах, сознаваемых или не сознаваемых, построен весь наш научный опыт, и на них же, собственно, построено шитьё сапог, потому что если бы сапожник не был уверен, что купленная вчера кожа будет кожей завтра, то он бы, вероятно, не решился шить сапоги, а стал бы искать какой-нибудь более верной профессии.

Формулы логики, как Аристотеля, так и Бэкона, сами по себе выведены из наблюдения фактов, и ничего другого кроме содержания этих фактов в себе не заключают и заключать не могут. Это не есть законы мышления, а только законы внешнего мира, как он воспринимается нами, или законы нашего отношения к внешнему миру.

Если бы мы могли представить себе «логику» животного, то мы поняли бы его отношение к внешнему миру. Наша главная ошибка относительно душевного мира животных заключается в том, что мы приписываем им свою собственную логику. Мы думаем, что логика одна, что наша логика есть нечто абсолютное, существующее вне нас и помимо нас. Между тем это только законы отношения нашего специфического Я к внешнему миру или законы, которые находит во внешнем мире наше специфическое Я. Другое Я найдёт другие законы.

* * *

Логика животного будет отличаться от нашей прежде всего тем, что она не будет общей. Она будет существовать для каждого случая, для каждого представления отдельно. Общих свойств, классовых, родовых и видовых признаков категорий для животного существовать не будет. Каждый предмет будет сам по себе, и все его свойства будут его специфическими свойствами.

Этот дом и тот дом — это совершенно разные предметы для животного, потому что это — свой дом, а то — чужой. Мы, вообще говоря, узнаём предметы по признакам сходства, животное должно узнавать их по признакам различия. Всякий предмет оно помнит по тому его признаку, который имел для него наиболее эмоциональное значение. В таком виде — то есть с эмоциональными тонами, представления сохраняются в памяти животного. Легко видеть, что такие представления сохранять в памяти гораздо труднее, и поэтому память животного обременена больше нашей, хотя по количеству знаний и по количеству того, что сохраняется в памяти, оно стоит много ниже нас.

Мы, раз увидев предмет, относим его к известному классу, роду и виду, подводим его под то или другое понятие и связываем его в уме с каким-нибудь «словом», то есть алгебраическим знаком; потом с другим, определяющим и т. д.

Животное не имеет понятий, у него нет этой умственной алгебры, при помощи которой мы мыслим. Оно должно знать данный предмет и запомнить его со всеми его признаками и особенностями. Ни один забытый признак уже не вернётся. Тогда как для нас главные признаки подразумеваются в понятии, с которым мы связали этот предмет. И мы можем найти его в памяти по любому его признаку.

Из этого ясно, что память животного отягощена больше нашей, и что именно это есть главная причина, мешающая умственной эволюции животного. Его ум слишком занят. Ему некогда двигаться вперёд. Можно остановить умственное развитие ребёнка, заставляя его заучивать наизусть ряды слов и ряды цифр. В таком положении находится животное. Это и объясняет тот странный факт, что животное умнее в молодости.

У человека расцвет интеллектуальной силы приходится на зрелый возраст, очень часто даже на старость. У животного как раз наоборот. Оно восприимчиво только в молодости. К зрелому возрасту его развитие останавливается и к старости несомненно идёт назад.

Логика животного, если мы попытаемся выразить её в формулах, подобных формулам Аристотеля и Бэкона, будет такова. Формулу «А есть А» — животное поймёт; оно скажет: Я это Я и т. п. Но формулы «А не есть не-А» оно уже не поймёт; не-А — это уже понятие. Животное скажет так:

— Это есть это

— То есть то

— Это не то.

Или:

— Этот человек есть этот человек [(свой)]

— Тот человек есть тот человек [(чужой)]

— Этот человек не тот человек [(чужой — это не свой)].

Дальше мне ещё придётся вернуться к логике животных. Пока нужно было только установить, что психология животных очень своеобразна и коренным образом отличается от нашей. И она не только своеобразна, но и очень разнообразна.

Среди известных нам животных, даже среди домашних животных, психологические различия так велики, что ставят их на совершенно различные плоскости. Мы не замечаем этого и ставим всех в одну рубрику — «животные».

* * *

Гусь наступил лапой на арбузную корку, тянет её клювом и не может вытащить, а поднять лапу у него не хватает соображения. Это значит, что его психика настолько туманна, что он плохо знает своё собственное тело, плохо отличает его от других предметов[6]. Ни с собакой, ни с кошкой этого произойти не может. Своё тело они знают прекрасно. Но в отношениях к внешним предметам собака и кошка сильно различаются.

Я наблюдал собаку, «очень умного» сеттера. Когда у неё сбивался коврик, на котором она спала, и ей было неловко лежать, она понимала, что неудобство вне её, и что оно заключается в коврике, и именно в положении коврика; и она хватала его зубами и вертела, и возила туда и сюда, и при этом ворчала, и вздыхала, и стонала, пока кто-нибудь не приходил помочь ей. Но сама расправить коврик она никогда не могла.

У кошки не явилось бы даже подобного вопроса. Кошка хорошо знает своё тело, но всё вне себя она принимает как должное, как данное. Исправлять внешний мир, приспособлять его для своего удобства кошке никогда не приходит в голову. Может быть, потому, что она больше живёт в другом мире, в мире снов и фантазий, чем в этом. Поэтому, если бы что-нибудь было не так с её постелью, кошка сама вертелась бы сотни раз, пока не улеглась бы удобно; или пошла бы и легла в другом месте.

Обезьяна, конечно, легко разостлала бы себе коврик.

Вот четыре психологии совершенно различных. И это только один пример, таких примеров можно набрать сотни. А между тем для нас всё это одно — животное. Мы смешиваем вместе очень много различного, наши «деления» очень часто неправильны, и это мешает нам разобраться в самих себе.

При этом сказать, что указанные различия определяют «эволюционные ступени», что животные одного типа выше или ниже других, было бы совершенно неверно. Собака и обезьяна рассудком, способностью перенимать и (собака) привязчивостью к человеку как будто выше кошки, но кошка бесконечно выше их по интуиции, по эстетическому чувству, по самостоятельности и по силе воли. Собака и обезьяна проявляются целиком. Всё, что у них есть, то и видно. Но кошка не даром считается магическим и оккультным животным. В ней очень много скрытого, чего она сама не знает. Если говорить об эволюции, то гораздо правильнее сказать, что это — животные разных эволюций; так же, как, вероятно, не одна, а несколько эволюций [(эволюционных линий)] идут в человечестве.

Признание нескольких самостоятельных и (механически [т.е. формально]) равноценных эволюций, вырабатывающих совершенно различные свойства, вывело бы нас из лабиринта бесконечных противоречий в нашем понимании человека.

ГЛАВА IX

Мы установили огромную разницу, существующую между психикой человека и животного. Разница эта, несомненно, должна сильно влиять на восприятие животным внешнего мира. Но как и в чём? Это именно то, чего мы не знаем, и что мы должны постараться установить.

Для этого мы должны ещё раз вернуться к нашему восприятию мира и рассмотреть детально, как мы воспринимаем мир, а затем посмотреть, как должно воспринимать мир животное со своей ограниченной психикой.

Прежде всего мы должны отметить, что по отношению к внешнему виду и форме мира восприятие у нас самое неправильное. Мы знаем, что мир состоит из тел, но мы видим и осязаем всегда только одни поверхности. Мы никогда не видим и не осязаем тела. Тело — это уже понятие, составленное из ряда представлений путём рассуждения и опыта. Для непосредственного ощущения существуют только одни поверхности. Ощущения тяжести, массы, объёма, которые мы мысленно связываем с «телом», на самом деле связаны для нас с ощущениями поверхностей. Мы только знаем, что это ощущение поверхностей идёт от тела, но самого тела мы никогда не ощущаем. Может быть, можно назвать «ощущением тела» сложное ощущение поверхностей, веса, массы, плотности, сопротивления и пр. Но мы должны мысленно связать все эти ощущения в одно и назвать это общее ощущение телом. Непосредственно мы ощущаем только поверхности и затем отдельно вес; сопротивление тела как такового, мы никогда не ощущаем.

Но мы знаем, что мир состоит не из поверхностей, знаем, что видим мир неправильно. Знаем, что никогда не видим мир как он есть даже не в философском смысле этого выражения, а в самом обыкновенном геометрическом. Мы никогда не видели куба, шара и т. п., а всегда только поверхности. Зная это, мы мысленно исправляем то, что видим. За поверхностями мыслим тело. Но мы никогда не можем даже представить себе тела. Не можем представить себе куба или шара не в перспективе, а сразу со всех сторон.

Ясно, что мир не существует в перспективе, однако, мы его иначе видеть не можем. Мы видим всё только в перспективе, то есть при восприятии искажаем мир нашим глазом. И мы знаем, что искажаем его. Знаем, что он не таков, каким мы его видим. И мысленно мы непрерывно поправляем то, что видит глаз. подставляем реальное содержание под те символы вещей, которые показывает нам наше зрение.

Наше зрение — сложная способность. Оно состоит из зрительных ощущений плюс память осязательных ощущений. Ребёнок старается ощупать всё, что видит — нос своей няньки, луну, «зайчика» на стене. Только постепенно он научается одним зрением различать близкое и далёкое. Но мы знаем, что и в зрелом возрасте мы очень легко подвергаемся оптическим иллюзиям.

Отдалённые предметы мы видим плоскими, то есть ещё более неправильно, потому что рельеф — это всё-таки символ, указывающий на какое-то свойство предметов. Человек на большом расстоянии рисуется нам силуэтом. Это происходит потому, что на большом расстоянии мы никогда ничего не осязаем и глаз не был приучен замечать различия поверхностей, на близком расстоянии ощущаемые кончиками пальцев[7].

Мы никогда не можем, хотя бы на очень небольшом пространстве, увидать часть внешнего мира так, как она есть, то есть так, как мы её знаем. Мы никогда не можем увидать письменный стол или шкаф сразу, со всех сторон и внутри. Наш глаз известным образом искажает внешний мир для того, чтобы мы, поглядев кругом, могли определить положение предметов относительно себя. Но посмотреть на мир не со своей точки мы никогда не можем. И никогда не можем увидать его правильно, неискажённым нашим зрением.

Рельеф и перспектива — это искажение предмета нашим глазом. Это оптическая иллюзия, обман зрения. Куб в перспективе — это условный знак трёхмерного куба. И всё, что мы видим, это только условное изображение того условно-реального трёхмерного мира, который изучает наша геометрия, а не самый этот мир. На основании того, что мы видим, мы должны догадываться, что это в действительности есть. Мы знаем, что то, что мы видим — неправильно, и мыслим мир не таким, каким видим. Если бы у нас не было сомнения в правильности нашего зрения, если бы мы знали, что мир такой и есть, каким мы его видим, то, очевидно, мы и мыслили бы мир так, как видим. На деле мы постоянно делаем к этому поправки.

Способность делать поправки к тому, что видит глаз, непременно требует обладания понятиями, так как поправки производятся путём рассуждения, невозможного без понятий. Не обладая способностью делать поправки к тому, что видит глаз, мы бы видели мир иным, то есть многое, что есть, мы видели бы неправильно, не видели бы многого, что есть, и видели бы очень многое, чего в действительности вовсе нет. Прежде всего мы видели бы огромное количество несуществующих движений. Всякое наше собственное движение для непосредственного [его] ощущения [будет] связано с движением всего кругом нас. Мы знаем, что это движение иллюзорно, но мы видим его как реальное. Предметы поворачиваются перед нами, бегут мимо нас, обгоняют друг друга. Дома, мимо которых мы тихо идём, медленно поворачиваются; если мы идём быстро, они тоже поворачиваются быстро; деревья неожиданно вырастают перед нами, бегут и исчезают.

Эта кажущаяся одушевленность предметов вместе со сновидениями давала и даёт главную пищу сказочной фантазии.

И «движения» предметов в этих случаях бывают очень сложными. Посмотрите, как странно ведёт себя полоска хлеба перед окном вагона, в котором вы едете. Она подбегает к самому окну, останавливается, медленно поворачивается кругом себя и бежит в сторону. Деревья в лесу бегут явно с разной скоростью, одно обгоняя другое. Целый пейзаж иллюзорного движения. А солнце, которое до сих пор на всех языках «восходит» и «заходит» — и «движение» которого некогда так страстно защищалось!

Всё это так представляется для нас. И хотя мы уже знаем, что эти движения иллюзорны, мы всё-таки видим их и порой обманываемся. Насколько больше иллюзий видели бы мы, если бы не могли разбираться умом в причинах, их производящих, и считали бы, что всё существует именно так, как мы видим?

«Я вижу, значит, это есть!»

Это утверждение — главный источник всех иллюзий. Правильно нужно говорить: «Я вижу, значит, этого нет!» Или по крайней мере: «Я вижу, значит, это не так!»

Но мы можем сказать последнее, а животное не может. Для него — что оно видит, то и есть. Оно должно верить тому, что видит.

Каким же для него является мир?

Мир для животного является рядом сложных движущихся поверхностей. Животное живёт в мире двух измерений, его вселенная имеет для него свойство и вид поверхности. И на этой поверхности для него идёт огромное количество всевозможных движений самого фантастического характера.

Почему для животного мир будет являться поверхностью?

Прежде всего потому, что он для нас является поверхностью.

Но мы знаем, что мир не поверхность, а животное этого знать не может. Оно принимает всё таким, каким оно ему кажется. Поправлять то, что говорит глаз, оно не может — или не может в такой мере, как мы.

Мы можем мерить по трём направлениям, свойство нашего ума позволяет нам это. Животное может мерить только по двум направлениям одновременно. Никогда не может мерить сразу по трём. Это зависит[?!] оттого что, не обладая понятиями, оно не в состоянии отложить в уме меры первого направления, измеряя второе и третье.

Поясню это точнее.

Представим себе, что мы измеряем куб. При измерении куба в трёх направлениях нужно, измеряя одно направление, два другие держать в уме, помнить. А в уме их можно держать только в виде понятий, то есть только связав с разными понятиями, наклеив на них разные ярлыки. Так, наклеив на два первые направления ярлычки длины и ширины, можно мерить вышину. Иначе невозможно. Как представления две первые меры куба совершенно тождественны и непременно сольются в уме в одно. Животное не обладает понятиями, не может на две первые меры куба наклеить ярлычки длины и ширины. Поэтому в тот момент, когда оно начнёт мерить вышину куба, две первые меры сольются в нечто одно. Животное, меряющее куб, обладая одними представлениями, без понятий, будет похоже на кошку, которую я раз наблюдал. Она растащила своих котят — их было штук пять или шесть — по разным комнатам и не могла собрать их вместе. Она хватала одного, приносила и клала рядом с другим. Потом бежала отыскивать третьего, приносила и клала его к двум первым, но сейчас же хватала первого и уносила его в другую комнату, клала там рядом с четвёртым, потом опять бежала сюда, хватала второго и тащила его куда-то к пятому и т. д., и т. д. Кошка билась со своими котятами целый час, искренно мучилась и ничего не могла сделать. Было ясно, что у неё не хватало понятий запомнить, сколько всего котят.

Объяснить себе отношение животного к измерению тела в высшей степени важно.

Всё дело в том, что животное видит одни поверхности. (Это мы можем сказать с полной уверенностью, потому что сами видим только поверхности.) Видя одни поверхности, животное может представлять себе только два измерения. Третье измерение, рядом с первыми двумя, оно должно бы было уже мыслить, то есть это измерение должно быть понятием. Но понятий у животного нет. Третье измерение является тоже как представление. Поэтому в момент его появления два первых представления неизбежно сливаются в одно. Различия между двумя измерениями животное видит. Различия между тремя оно видеть не может. Это различие нужно уже знать. А для того, чтобы знать, нужно обладать понятиями.

Тождественные представления должны у животного сливаться в одно, как для нас сливаются в одно два одновременных, одинаковых явления, происходящих в одной точке. Для него это будет одно явление, как для нас одно явление все одинаковые, одновременные явления, происходящие в одной точке.

Таким образом животное будет видеть мир как поверхность и измерять эту поверхность только по двум направлениям.

Как же объяснить, что животное, находясь в двумерном мире, или видя себя в двумерном мире, прекрасно ориентируется в нашем трёхмерном мире? Как объяснить, что птица летает и вверх, и вниз, и прямо, и в стороны, по всем трём направлениям; лошадь прыгает через канавы и барьеры; собака и кошка, по-видимому, понимают свойства глубины и вышины одновременно с длиной и шириной?

Чтобы объяснить это, мы должны вернуться к основным началам психологии животных. Мы уже указывали раньше, что очень многие свойства предметов, которые мы запоминаем как общие родовые, видовые свойства, животное должно запомнить как индивидуальные свойства предметов. Разбираться в этом огромном запасе сохраняющихся в памяти индивидуальных свойств им помогает эмоциональный тон, соединяемый у них с каждым представлением и с каждым воспоминанием ощущения.

Животное знает, скажем, две дороги как совершенно отдельные явления, не имеющие между собой ничего общего; одно явление, то есть одна дорога, состоит из ряда определённых представлений, окрашенных в определённые эмоциональные тона; другое явление, то есть другая дорога, состоит из ряда других определённых представлений, окрашенных в другие тона. Мы говорим, что и то, и другое дорога. Одна в одно место, другая в другое. Для животного две дороги не имеют ничего общего. Но оно помнит все эмоциональные тона в их последовательности, связанные с первой дорогой и связанные со второй, и поэтому помнит обе дороги с их поворотами, с ямами, с заборами и т. д.

Таким образом, запоминание определённых свойств виденных предметов помогает животному ориентироваться в мире явлений. Но, как правило, перед новыми явлениями животное гораздо более беспомощно, чем человек.

Животное видит два измерения. Третье измерение оно постоянно ощущает, но не видит его. Оно ощущает его как нечто преходящее, как мы ощущаем время.

Поверхности, которые видит животное, обладают для него многими странными свойствами, прежде всего, многочисленными и разнообразными движениями.

Как уже было сказано, для него должны быть совершенно реальными все иллюзорные движения, которые нам тоже кажутся реальными, но относительно которых мы знаем, что они иллюзорны: поворачивание дома, мимо которого мы идём, вырастание дерева из-за угла, движение луны между облаками и пр.

Но кроме этого для животного будет существовать много движений, которых мы даже не подозреваем. Дело в том, что очень многие, совершенно неподвижные для нас предметы — собственно, все предметы, должны казаться животному движущимися. И именно в этих движениях ему будет являться третье измерение тел, то есть третье измерение тел будет ему представляться движением.

* * *

Попробуем представить себе, как животное воспринимает предметы внешнего мира.

Предположим, что перед ним стоят: большой круг и рядом с ним большой шар того же диаметра.

Стоя прямо против них на известном расстоянии, животное будет видеть два круга. Начав обходить его кругом, оно заметит, что шар остаётся кругом, а круг постепенно суживается, превращается в узкую полосу. При дальнейшем движении вокруг полоска опять начинает расширяться и постепенно превратится в круг. Шар при движении вокруг него не изменится. С ним начинают происходить странные феномены, когда животное приближается к нему.

Постараемся понять, как животное воспримет поверхность шара в отличие от поверхности круга.

Несомненно одно, что оно воспримет сферическую поверхность иначе, чем мы. Мы воспринимаем выпуклость или сферичность как общее свойство многих поверхностей. Животное по свойству своего психического аппарата должно воспринять сферичность как индивидуальное свойство данного шара. Чем же должна казаться сферичность в качестве индивидуального свойства данного шара?

С полной уверенностью можно сказать, что сферичность представится животному в виде движения поверхности, которую оно видит.

При приближении животного к шару должно произойти нечто вроде следующего: поверхность, которую животное видит, приходит в быстрое движение. Её центр выдвигается, а все остальные точки удаляются от центра с быстротой, пропорциональной их расстоянию от центра (или квадрату расстояния от центра).

Именно таким образом животное должно ощущать сферическую поверхность.

Похоже на то, как мы ощущаем звук.

На известном расстоянии от шара животное видит плоскость. Приближаясь и дотрагиваясь до какой-нибудь точки на шаре, оно видит, что отношение всех других точек к этой точке изменилось в сравнении с тем, как должно бы было быть на плоскости, точно все остальные точки подвинулись, отступили в сторону. Дотрагиваясь до другой точки, оно видит, что и от этой все остальные тоже отступили.

Это свойство шара будет казаться его движением, «вибрацией». Шар действительно будет похож на вибрирующую, колеблющуюся поверхность. Точно так же движением должен представляться животному всякий угол неподвижного предмета.

Видеть угол трёхмерного предмета животное может только двигаясь мимо него, и при этом ему будет казаться, что предмет повернулся — появилась новая сторона, а прежняя ушла или отодвинулась. Угол будет восприниматься как поворот, как движение предмета, то есть как нечто преходящее, временное, как перемена в состоянии предмета. Вспоминая раньше виденные углы, которые оно видело как движения тел, животное будет считать, что они уже прошли, кончились, исчезли, что они в прошедшем.

Конечно, животное не может так рассуждать, но оно будет действовать, как будто оно так рассуждало.

Если бы животное могло подумать о тех явлениях (то есть об углах и кривых поверхностях), которые ещё не входили в его жизнь, то, несомненно, оно представило бы себе их только во времени, то есть никакого реального существования у них в настоящий момент, когда они ещё не появились, животное предположить не могло бы. И если бы оно могло выразить своё мнение о них, то оно сказало бы, что эти углы существуют в возможности, что они будут, но что сейчас их нет.

Угол дома, мимо которого она каждый день пробегает, для лошади есть явление, повторяющееся при известных обстоятельствах, но всё-таки только происходящее во времени явление, а не пространственное и постоянное свойство дома.

Угол для животного должен быть временным явлением, а не пространственным, как для нас.

Таким образом мы видим, что животное свойства нашего третьего измерения будет воспринимать как движения и относить эти свойства ко времени, то есть к прошедшему или будущему, или к настоящему, то есть к моменту перехода будущего в прошедшее.

Это — в высшей степени важное обстоятельство, в котором лежит ключ к пониманию нашего собственного восприятия мира, и поэтому мы должны остановиться на нём подробнее.

* * *

До сих пор мы брали высшее животное: собаку, кошку, лошадь. Теперь попробуем взять низшее. Возьмём улитку. Мы ничего не знаем о её внутренней жизни, но, несомненно, её восприятие очень мало похоже на наше. По всей вероятности, улитка обладает неясными ощущениями окружающего. Вероятно, она чувствует тепло, холод, свет, темноту, голод — и она инстинктивно (то есть подталкиваемая pleasure-pain guidance — руководящим удовольствием-страданием) тянется к необъеденному краю листа, на котором она сидит, и отодвигается от сухого листа. Её движениями руководит удовольствие-страдание, она всегда стремится к одному и уходит от другого. Она всегда движется по одной линии. От неприятного к приятному. И, по всей вероятности, кроме этой линии она ничего не сознаёт и не ощущает. Эта линия — весь её мир. Все ощущения, приходящие извне, улитка ощущает на этой линии своего движения. А приходят они из времени — из возможных делаются настоящими. Вся наша вселенная для улитки существует в будущем и в прошедшем, то есть во времени. В пространстве лежит одна линия. Всё остальное — во времени. Более чем вероятно, что улитка не сознаёт своих движений; делая усилия всем телом, она движется вперёд к свежему краю листа, но ей кажется при этом, что движется к ней лист, возникая в этот момент, появляясь из времени, как для нас появляется утро.

Улитка — это одномерное существо.

Высшее животное — собака, кошка, лошадь — это двумерное существо. Для него пространство представляется поверхностью, плоскостью. Всё вне этой плоскости лежит для него во времени.

Таким образом мы видим, что высшее животное — двумерное существо, сравнительно с одномерным выделило из времени ещё одно измерение.

Мир улитки имеет одно измерение — наши второе и третье измерения лежат для неё во времени.

Мир собаки имеет два измерения, наше третье измерение лежит для неё во времени.

Животное может помнить все «явления», которые оно наблюдало, то есть все свойства трёхмерных тел, с которыми оно соприкасалось, но оно не может знать, что повторяющееся для него явление есть постоянное свойство тела трёх измерений — угол или кривизна, или выпуклость.

Такова психология восприятия мира двумерным существом.

Для него каждый день будет всходит новое солнце. Вчерашнее солнце ушло, и больше не повторится. Завтрашнее ещё не существует.

Ростан не понял психологии «Шантеклэра». Петух не мог бы думать, что он будит солнце своим криком. Солнце не засыпает для него. Оно уходит в прошедшее, исчезает, уничтожается, перестает быть. Завтра, если будет, то будет новое солнце, так же как для нас каждый год бывает новая весна. Чтобы быть, солнце должно не проснуться, а возникнуть, родиться. Животное (если бы оно могло думать, не теряя своей характерной психологии) не могло бы поверить в появление сегодня того же солнца, которое было вчера. Это человеческое рассуждение.

Для него [(петуха)] каждое утро встаёт новое солнце, так же как для нас каждый день наступает новое утро, каждый год наступает новая весна.

И животное не в состоянии понять, что солнце одно и вчера, и сегодня — точно так же, как, вероятно, мы не можем понять, что утро одно и весна одна.

Движение предметов, то, которое и для нас не иллюзорное, а реальное движение, как движение вращающегося колеса, катящегося экипажа и т. п., для животного должно сильно отличаться от того движения, которое оно видит во всех неподвижных для нас предметах, от того движения, в виде которого ему является третье измерение тел. И это первое (т. е. реальное и для нас) движение должно казаться ему самопроизвольным, живым.

И эти два рода движения будут для него несоизмеримы.

Угол или выпуклую поверхность животное будет в состоянии измерить, хотя и не понимая их настоящего значения и считая их движением. Но настоящего движения, то есть того, которое есть движение для нас, оно никогда не будет в состоянии измерить. Для этого необходимо обладать нашим понятием времени и мерить все движения относительно какого-нибудь одного более постоянного, то есть сравнивая все движения с каким-нибудь одним. Животное этого сделать не может, не обладая понятиями. Поэтому реальные для нас движения предметов для него будут неизмеримы — и как неизмеримые несоизмеримы с другими движениями, которые для него реальны и измеримы, а для нас иллюзорны — и в действительности представляют собой третье измерение тел.

Последнее неизбежно. Если животное ощущает и измеряет как движение то, что не есть движение, то ясно, что оно не может одной и той же мерой мерить то, что есть и что не есть движение.

Но это не значит, что оно не может знать характера движений, идущих в нашем мире, и сообразоваться с ними. Наоборот, мы видим, что животное прекрасно ориентируется среди движений предметов нашего трёхмерного мира. Тут ему на помощь приходит инстинкт, то есть способность, выработанная тысячелетиями подбора, действовать целесообразно без сознания цели. И животное прекрасно разбирается во всех идущих кругом него движениях.

Но, различая два рода явлений, два рода движения, животное одно из них должно объяснить непонятным ему внутренним свойством предметов, то есть, по всей вероятности, будет считать это движение результатом одушевлённости предметов, а движущиеся предметы — живыми.

Котёнок играет с мячиком или со своим хвостом, потому что мячик или хвост убегают от него.

Медведь будет драться с бревном, пока бревно не сбросит его с дерева, потому что в раскачивающемся бревне ему чувствуется что-то живое и злобное.

Лошадь пугается куста, потому что куст неожиданно повернулся и махнул веткой.

В последнем случае куст мог даже совсем не двигаться — бежала лошадь. Но ей показалось, что куст двигался и, следовательно, он был живым. По всей вероятности, всё движущееся для животного живое. Почему собака так отчаянно лает на проезжающий экипаж? Для нас это не совсем понятно. Мы не видим, как вертится, гримасничает и вся перевертывается на глазах у собаки проезжающая пролётка. Она вся живая — колёса, верх, крылья, сиденье, седоки — всё это движется, перевёртывается.

В силу этого же самого закона, животное некогда не может понять картины. Картина всегда неподвижна, а мир для животного весь движущийся, никогда не приходящий в состояние покоя и неподвижности.

* * *

Попробуем теперь подвести итоги того, к чему мы пришли.

Мы установили, что человек обладает ощущениями, представлениями и понятиями, что высшие животные обладают ощущениями и представлениями, а низшие животные одними ощущениями. Заключение о том, что животные не имеют понятий, мы вывели главным образом из того, что у них нет слов и речи. Затем мы установили, что не имея понятий, животные не могут постигнуть третьего измерения и видят мир как поверхность, то есть не имеют средств — орудия — для исправления своих неправильных ощущений мира. И дальше мы нашли, что видя мир как поверхность, животные видят на этой поверхности очень много несуществующих для нас движений. Именно как движения должны им представляться все те свойства тел, которые мы считаем свойствами их трёхмерности. Так угол и сферическая поверхность должны представляться им движением плоскости. И затем мы пришли к выводу, что всё, лежащее для нас как постоянное в области третьего измерения, животные должны считать преходящими вещами, случающимися с предметами — временными [т. е. лежащими во времени] явлениями.

Таким образом во всех своих отношениях к миру животное оказывается совершенно аналогичным предполагаемому нереальному двумерному существу, живущему на плоскости. Весь наш мир является для животного плоскостью, сквозь которую проходят явления, идущие по времени, или во времени.

Итак, мы можем сказать, что мы установили следующее: что при известном ограничении психического аппарата, воспринимающего внешний мир, должен для субъекта, обладающего этим аппаратом, изменяться весь вид и все свойства мира. И два субъекта, живущие рядом, но обладающие разными психическими аппаратами, должны жить в разных мирах — разными должны быть для них свойства протяжённости мира. И мы видели условия, не придуманные, не сочинённые, а действительно существующие в природе, то есть психические условия жизни животных, при которых мир является то плоскостью, а то даже линией.

То есть мы установили, что трёхмерная протяжённость мира для нас зависит от свойств нашего психического аппарата; или что трёхмерность мира не есть его свойство, а только свойство нашего восприятия мира.

Иначе говоря, трёхмерность мира есть свойство его отражения в нашем сознании.

Если всё это так, то очевидно, что мы реально доказали зависимость пространства от чувства пространства. И раз мы доказали существование [различия] чувства пространства низшего сравнительно с нашим, то этим мы доказали возможность [различия] чувства пространства высшего сравнительно с нашим.

И мы должны признать, что если у нас образуется четвёртая единица мышления, так же отличающаяся от понятия, как понятие от представления, то одновременно с этим в окружающем нас мире явится для нас четвёртая характеристика, которую мы геометрически можем назвать четвёртым направлением или четвёртым перпендикуляром, потому что в этой характеристике будут заключаться свойства предметов, «перпендикулярные» всем нам известным и не «параллельные» ни одному из них. Иначе говоря, мы увидим или почувствуем себя в пространстве не трёх, а четырёх измерений, а в окружающих нас предметах и в наших собственных телах окажутся общие свойства четвёртого измерения, которых мы раньше не замечали или считали индивидуальными свойствами предметов (или их движением), подобно тому, как животные считают движением предметов их протяжение по четвёртому [?! третьему] измерению.

И увидав или почувствовав себя в мире четырёх измерений, мы увидим, что мир трёх измерений реально не существует и никогда не существовал, что это было создание нашей фантазии, фантом, призрак, иллюзия, оптический обман — всё, что угодно, только не реальность.

И всё это совсем не «гипотеза», не предположение, а совершенно точный метафизический факт, такой же факт, как существование бесконечности. Позитивизму для своего существования нужно было бы как-нибудь уничтожить бесконечность или, по крайней мере, назвать её «гипотезой», которая может быть верна, а может быть и неверна. Но бесконечность не гипотеза, а факт. И такой же факт многомерность пространства и всё, что она за собой влечёт, то есть нереальность всего трёхмерного.

ГЛАВА Х

Теперь, на основании всех сделанных заключений, мы должны постараться определить, каким образом мы можем увидать реальный четырёхмерный мир, закрываемый для нас иллюзорным трёхмерным миром. «Увидать» мы его можем двумя способами:

— непосредственно ощутить при развитии «чувства пространства» и других высших способностей, о которых будет речь дальше;

— или понять мысленно, выяснив его возможные свойства путём рассуждения.

Раньше путём отвлечённого рассуждения мы пришли к заключению, что четвёртое измерение пространства должно лежать во времени, то есть, что время есть четвёртое измерение пространства. Теперь мы нашли психологические доказательства этого положения. Сравнивая восприятие мира живыми существами разных порядков — улиткой, собакой и человеком — мы видели, как различны для них свойства одного и того же мира, именно те свойства, которые для нас выражаются в понятиях времени и пространства. Мы видели, что время и пространство должны ими ощущаться различно. То, что для низшего существа (улитки) есть время, для существа, стоящего ступенью выше (собаки), делается пространством, и время этого существа делается пространством для ещё более высоко стоящего существа — человека.

Это является подтверждением высказанного раньше предположения, что наша идея времени по существу своему сложная, и что в ней заключаются, собственно, две идеи — некоторого пространства и движения по этому пространству. Или ещё точнее можно сказать, что соприкосновение с некоторым пространством, которое мы неясно сознаём, вызывает в нас ощущение движения по этому пространству — и всё это вместе взятое, то есть неясное сознание некоторого пространства и ощущение движения по этому пространству, мы называем временем.

Это последнее подтверждает ту мысль, что не идея времени возникла из наблюдения движения, существующего в природе, а само ощущение и идея движения возникли из существующего в нас «чувства времени», которое есть несовершенное чувство пространства, или граница, предел чувства пространства.

Улитка чувствует как пространство, то есть как нечто постоянное — линию. Остальной мир она чувствует как время, то есть как нечто вечно идущее. Лошадь чувствует как пространство — плоскость. Остальной мир она чувствует как время.

Мы чувствуем как пространство бесконечную сферу, остальной мир — тот, который был вчера и тот, который будет завтра — мы чувствуем как время.

Иначе говоря, всякое существо чувствует как пространство то, что охватывается его чувством пространства, остальное оно относит ко времени, то есть несовершенно чувствуемое относится ко времени. Или это можно ещё определить так: всякое существо чувствует как пространство то, что оно при помощи своего чувства пространства способно представить себе вне себя в формах; то же, что оно не способно представить себе в формах, оно чувствует как время, то есть вечно идущим, непостоянным, настолько неустойчивым, что его в формах представить нельзя.

Чувство пространства — есть способность представления в формах.

* * *

«Бесконечная сфера», в виде которой мы представляем себе мир, постоянно и непрерывно меняется; каждый следующий момент она уже не та, что была предыдущий. В ней идёт постоянная смена картин, образов, отношений. Она для нас как бы экран кинематографа, через который быстро бегут отражения картин.

Но где же сами картины? Где свет, бросающий отражение на экран? Откуда приходят и куда уходят картины?

Если «бесконечная сфера» есть экран кинематографа, то наше сознание есть свет; проникая сквозь нашу психику, то есть сквозь запас наших впечатлений (картины), он бросает на экран их отражение, которое мы называем жизнью.

Но откуда идут к нам впечатления?

С того же экрана.

В этом и лежит самая главная непонятная сторона жизни, как мы её видим. Мы же создаём её и мы же от неё берём всё.

Представим себе человека, сидящего в обыкновенном кинематографическом театре. Представим себе, что он совершенно не знает устройства кинематографа, не знает о существовании фонаря за его спиной и маленьких прозрачных картин на движущейся ленте. Представим себе, что он хочет изучать кинематограф и начинает изучать то, что происходит на экране: записывать, фотографировать, наблюдать порядок, вычислять, строить гипотезы и т. п.

К чему он может прийти?

Очевидно ни к чему до тех пор, пока он не повернётся к экрану спиной и не обратится к изучению причины появления картин на экране. Причины лежать в фонаре (то есть в сознании) и в движущихся лентах картин (в психике). Их и нужно изучать, желая понять «кинематограф».

Позитивная философия изучает один экран и картины, проходящие на нём. Поэтому для неё и остаётся вечной загадкой вопрос — откуда приходят и куда уходят картины, и почему они приходят и уходят, а не остаются вечно одни и те же.

Но кинематограф нужно изучать, начиная с источника света, то есть с сознания, затем переходить к картинам на движущейся ленте и только потом изучать отражение.

* * *

Мы установили, что животное (лошадь, кошка, собака) должно воспринимать как движения, то есть как временные явления, неподвижные утлы и кривые третьего измерения.

Является вопрос: не воспринимаем ли мы как движения, то есть как временные явления, неподвижные углы и кривые четвёртого измерения? Мы обычно говорим, что наши ощущения есть моменты осознания каких-то происходящих вне нас изменений; таковы звук, свет и пр., все «колебания эфира». Но что это за «изменения»? Может быть, никаких изменений в действительности нет. Может быть, нам только кажутся движениями, то есть изменениями, неподвижные стороны и углы каких-то вещей, находящихся вне нас — вещей, о которых мы ровно ничего не знаем.

Может быть, наше сознание, не будучи в состоянии при помощи органов чувств охватить эти «вещи» и представить их себе целиком, как они есть, и схватывая только отдельные моменты своего соприкосновения с ними, строит себе иллюзию движения; причём представляет себе, что движется что-то вне его, то есть что движутся «вещи».

Если так, то «движение» на самом деле может быть «производным» и возникать в нашем уме при соприкосновении его с вещами, которых он не охватывает в целом. Представим себе, что мы подъезжаем к незнакомому городу, и он медленно вырастает перед нами по мере приближения. И мы думаем, что он действительно вырастает, то есть что его раньше не было. Вот появилась колокольня, которой раньше не было. Вот исчезла река, которая долго была видна… Совершенно таково наше отношение ко времени, которое постепенно приходит, как будто возникая из ничего, и уходит в ничто.

Всякая вещь лежит для нас во времени, и только разрез вещи лежит в пространстве. Переводя наше сознание с разреза вещи на те её части, которые лежат во времени, мы получаем иллюзию движения самой вещи.

Можно сказать так: ощущение движения есть сознание перехода от пространства ко времени, то есть от ясного чувства пространства к неясному. И, исходя из этого, мы действительно можем признать, что мы воспринимаем как ощущения и проектируем во внешний мир как явления неподвижные углы и кривые четвёртого измерения.

Нужно ли и можно ли признать на основании этого, что в мире совсем нет движения, что мир неподвижен и постоянен и что он кажется нам движущимся и эволюционирующим только потому, что мы смотрим на него сквозь узенькую щёлку нашего чувственного восприятия?

Мы опять возвращаемся к вопросу, что такое мир и что такое сознание. Но теперь уже у нас начинает ясно формулироваться вопрос об отношении нашего сознания к миру.

Если мир есть Большое Нечто, обладающее сознанием самого себя, то мы — лучи этого сознания, сознающие себя, но не сознающие целого.

* * *

Если движения нет, если это иллюзия, то мы должны искать дальше — откуда могла возникнуть эта иллюзия.

Явления жизни, биологические явления, очень похожи на прохождение через наше пространство каких-то кругов четвёртого измерения, кругов очень сложных, состоящих каждый из множества переплетающихся линий.

Жизнь человека или другого живого существа похожа на сложный круг. Она начинается всегда в одной точке (рождение) и кончается всегда в одной точке (смерть). У нас есть полное основание предположить, что это одна и та же точка. Круги бывают большие и маленькие. Но они все начинаются и кончаются одинаково — и кончаются в той же точке, где начались, то есть в точке небытия с физико-биологической точки зрения или какого-то другого бытия с психологической.

Что такое биологическое явление, явление жизни? На этот вопрос наша наука не отвечает. Это загадка. В живом организме, в живой клетке, в живой протоплазме есть нечто неопределимое, отличающее «живую материю» от мёртвой. Мы познаём это нечто только по его функциям. Главная из этих функций, которой лишён мёртвый организм, мёртвая клетка, мёртвая материя — это способность к самовоспроизведению.

Живой организм бесконечно умножается, подчиняя себе, вбирая в себя мёртвую материю. Эта способность к продолжению себя и к подчинению себе мёртвой материи с её механическими законами есть необъяснимая функция «жизни», показывающая, что жизнь не есть просто комплекс механических сил, как пытается утверждать позитивная философия.

Это положение, что жизнь не есть комплекс механических сил, подтверждается ещё несоизмеримостью явлений механического движения с явлениями жизни. Явление жизни не может быть выражено в формулах механической энергии, в калориях тепла или в пудо-силах. И явление жизни не может быть создано искусственно физико-химическим путём.

Если мы будем рассматривать каждую отдельную жизнь как круг четвёртого измерения, то это объяснит нам, почему каждый круг неизбежно уходит из нашего пространства. Это происходит потому, что круг неизбежно кончается в той же точке, где начался, и «жизнь» отдельного существа, начавшись рождением, должна кончиться смертью, которая есть возвращение к точке отправления. Но во время прохождения через наше пространство круг выделяет из себя некоторые линии, которые, соединяясь с другими, дают новые круги.

В действительности всё это происходит, конечно, совсем не так, ничто не рождается и ничто не умирает, но так представляется нам, потому что мы видим только разрезы вещей. В действительности круг жизни есть только разрез чего-то, и это что-то, несомненно, существует до рождения, то есть до появления круга в нашем пространстве, и продолжает существовать после смерти, то есть после исчезновения круга из поля нашего зрения.

Явления жизни для нашего наблюдения очень похожи на явления движения, как они являются для двумерного существа, и поэтому, может быть, это есть «движение в четвёртом измерении».

Мы видели, что двумерное существо будет считать движениями тел свойства трёхмерности неподвижных тел; и явлениями жизни — реальные движения тел, идущие в высшем пространстве.

Иначе говоря, то движение, которое остаётся движением в высшем пространстве, для низшего существа представляется явлением жизни, а то, которое исчезает в высшем пространстве, превращаясь в свойство неподвижного тела, представляется ему механическим движением.

Явления «жизни» и явления «движения» так же несоизмеримы для нас, как для двумерного существа несоизмеримы в его мире два рода движений, из которых реален только один, а другой иллюзорен.

Об этом говорит Хинтон («The Fourth Dimension», р. 77):

В жизни есть нечто, не включённое в наше понятие механического движения. Может быть, это нечто есть движение по четвёртому измерению.

Если мы посмотрим на это с самой широкой точки зрения, мы непременно увидим нечто поражающее в том факте, что, когда является жизнь, она даёт начало ряду феноменов, совершенно отдельных от феноменов неорганического мира.

Исходя из этого, можно предположить, что те явления, которые мы называем явлениями жизни, есть движение в высшем пространстве. Те явления, которые мы называем механическим движением, есть явления жизни в пространстве, низшем сравнительно с нашим, а в высшем — просто свойства неподвижных тел. Это значит, что если взять три рода существования — двумерное, наше и высшее, то окажется, что «движение», которое наблюдается двумерными существами в двумерном пространстве, есть для нас свойство неподвижных тел; «жизнь», которая наблюдается в двумерном пространстве — есть движение, как мы наблюдаем его в нашем пространстве. И дальше — движения в трёхмерном пространстве, то есть все наши механические движения и проявления физико-химических сил — свет, звук, тепло и пр. есть только ощущения нами каких-то непостижимых для нас свойств четырёхмерных тел; а наши «явления жизни» есть движения тел высшего пространства, которые нам представляются рождением, ростом и жизнью живых существ. Если же предположить пространство не четырёх, а пяти измерений, то в нём и «явления жизни», вероятно, окажутся свойствами неподвижных тел — родов, видов, семейств, народов, племён и т. п., и движением будут казаться, может быть, только «явления мысли».

* * *

Мы знаем, что явления движения или проявления энергии связаны с расходованием времени. И мы видим, как при постепенном переходе от низшего пространства к высшему уничтожаются движения, превращаясь в свойства неподвижных тел, то есть уничтожается расходование времени, уничтожается надобность во времени. Двумерному существу нужно время для объяснения самых простых явлений — угла, подъёма, ямы. Нам для объяснения таких явлений оно уже не нужно, но оно нужно для объяснения явлений движения и физических феноменов. В ещё более высоком пространстве наши явления движения и физические феномены, вероятно, будут рассматриваться без всякого времени, как свойства неподвижных тел; и как явления движения будут рассматриваться биологические явления — рождения, роста, воспроизведения и смерти.

Таким образом мы видим, как при расширении сознания отодвигается идея времени.

Видим её полную условность.

Видим, что временем обозначаются характеристики высшего пространства сравнительно с данным, то есть характеристики представлений высшего сознания сравнительно с данным.

Для одномерного существа все признаки двумерного, трёхмерного, четырёхмерного пространства и дальше лежат во времени, это всё время. Для двумерного существа время включает в себя признаки трёхмерного, четырёхмерного и пр. пространств. Для человека, т. е. для трёхмерного существа, время включает в себя признаки четырёхмерного пространства и дальше.

Таким образом по мере расширения и повышения сознания и форм восприятия увеличиваются признаки пространства и уменьшаются признаки времени.

Иначе говоря, рост чувства пространства идёт за счёт уменьшения чувства времени. Или можно сказать так, что чувство времени есть несовершенное чувство пространства (то есть способность несовершенного представления) и, совершенствуясь, оно переходит в чувство пространства, то есть в способность представления в формах.

Если мы даже очень отвлечённо представим себе вселенную на основании выясненных здесь принципов, то, конечно, это будет совсем не та вселенная, в которой мы привыкли себя представлять. Она прежде всего совершенно не будет зависеть от времени. Всё будет существовать в ней всегда. Это будет вселенная вечного теперь индийской философии — вселенная, в которой не будет ни прежде, ни после, в которой будет только одно настоящее, известное или неизвестное.

Хинтон чувствует, что при расширении чувства пространства наш взгляд на мир должен совершенно измениться, и он говорит об этом в книге «Новая эра мысли»:

Понятие, которое мы получим о вселенной, без сомнения будет так же отлично от настоящего, как система Коперника отличается от гораздо более приятного взгляда на широкую неподвижную землю под огромным сводом. В самом деле, любое понятие о нашем местонахождении будет более приятно, чем мысль о существовании на вертящемся шаре, брошенном в пространство и летящем там без всяких средств сообщения с другими обитателями вселенной.

* * *

Что же представляет собой мир многих измерений — что такое тела многих измерений, линии и стороны которых воспринимаются нами как движение?

Нужна большая сила воображения, чтобы хотя на одно мгновение выйти из границ наших представлений и увидеть мысленно мир в других категориях.

Представим себе какой-нибудь предмет, скажем книгу, вне времени и пространства. Что будет значить последнее? Если взять книгу вне времени и пространства, то это будет значить, что все книги, когда-либо существовавшие, существующие и имеющие существовать, существуют вместе, то есть занимают одно и то же место и существуют одновременно, образуя собой как бы одну книгу, включающую в себя свойства, характеристики и признаки всех книг, возможных на свете. Когда мы говорим просто «книга», мы имеем в виду нечто, обладающее общими признаками всех книг — это понятие. Но та книга, о которой мы говорим сейчас, обладает не только общими признаками, но и индивидуальными признаками всех отдельных книг.

Возьмём другие предметы: стол, дерево, дом, человека. Представим себе их вне времени и пространства. Мы получим предметы, обладающие каждый таким огромным, бесконечным числом признаков и характеристик, что постигнуть их человеческому уму совершенно немыслимо. И если человек своим умом захочет постигнуть их, то он непременно должен будет как-нибудь расчленить эти предметы, взять их сначала в каком-нибудь одном смысле, с одной стороны, в одном разрезе их бытия. Что такое «человек» вне времени и пространства? Это всё человечество, человек как вид — Homo Sapiens, но в то же время обладающий характеристиками, признаками и приметами всех отдельных людей. Это и я, и вы, и Юлий Цезарь, и заговорщики, убившие его, и газетчик на углу, мимо которого я прохожу каждый день — все цари, все рабы, все святые, все грешники — все, вместе взятые, слившиеся в одно нераздельное существо человека, похожее на большое живое дерево, в котором есть и кора, древесина и сухие сучки, и зелёные листья, и цветы, и плоды. Можно ли нашим умом понять и постигнуть такое существо?

Идея такого «большого существа» воодушевляла художника или художников, создавших Сфинкса.

Когда я в первый раз не на снимке, не на рисунке, а в действительности увидел большого Сфинкса у пирамид, я почувствовал, что он изображает «человечество» или «человеческий род», или «Человека» вообще — существо с телом животного и с лицом сверхчеловека[8].

* * *

Что же такое движение? Почему мы ощущаем его, если его нет? О последнем очень красиво говорит теософическая писательница первого периода современной теософии, М. Коллинз, в поэтической «Истории года».

«…Всё истинное значение земной жизни состоит лишь во взаимном соприкосновении между личностями и в усилиях роста. То, что называется событиями и обстоятельствами, и что считается реальным содержанием жизни — в действительности лишь условия, которые вызывают эти соприкосновения и делают возможным этот рост».

В этих словах звучит уже совсем новое понимание реального. И на самом деле иллюзия движения не может возникнуть из ничего. Когда мы едем по железной дороге и мимо окна вагона бегут деревья, обгоняя друг друга, мы знаем, что это движение кажущееся, что деревья неподвижны и что иллюзия их движения создаётся нашим собственным движением.

Как в этих частных случаях, так и в общем по отношению ко всему движению в материальном мире, основой которого «позитивисты» считают движение в мельчайших частицах вещества, мы, признавая это движение иллюзорным, должны спросить: не создаётся ли иллюзия этого движения каким-нибудь движением внутри нашего сознания?

Это так должно быть.

И, установив это, мы должны стараться определить, что за движение идёт внутри нашего сознания, т. е. что движется и относительно чего?

Е.П. Блаватская в своей первой книге «Isis Unveiled» («Разоблаченная Изида») коснулась того же вопроса об отношении жизни ко времени и к движению. Она писала:

Как наша планета каждый год оборачивается вокруг Солнца, в то же самое время каждые двадцать четыре часа оборачиваясь вокруг своей оси — и таким образом проходя по меньшим кругам внутри большого, так и работа меньших циклических периодов начинается и совершается вместе с великим циклом.

Переворот в физическом мире, согласно древним доктринам, сопровождается подобным же переворотом в мире интеллекта — духовная эволюция мира идёт циклами подобно физической.

Так мы видим в истории правильное чередование прилива и отлива человеческого прогресса. Великие царства и мировые империи, достигнув завершающей точки своего величия, опять нисходят вниз; и только достигнув низшей точки, человечество останавливается и опять начинает своё восхождение, и при этом высота его подъёма каждый раз увеличивается по закону восходящей прогрессии циклов.

Разделение истории человечества на золотой век, серебряный, медный и железный — это не простой вымысел. Мы видим то же самое в литературе всех народов. За веком великого вдохновения и бессознательной производительности следует век критицизма и сознания. Первый доставляет материал для анализирующего и критического интеллекта другого.

Так же и все великие души, которые подобно гигантским башням возвышаются в истории человечества — как Будда и Иисус в царстве духовных побед, или Александр Македонский и Наполеон в царстве физических побед — были только отражёнными образами человеческих типов, существовавших десятки тысяч лет тому назад и воспроизведённых таинственными силами, управляющими судьбами мира.

Нет ни одной выдающейся индивидуальности во всех летописях священной или обыкновенной истории, прототипа которой мы не могли бы найти в полуфaнтacтичecкиx, полуреальных преданиях древних религий и мифологий. Как звезда, сверкая на неизмеримом расстоянии от Земли в безграничной необъятности неба, отражается в тихой воде озера, так образ людей доисторических времён отражается в периодах, охватываемых нашей историей.

Как наверху, так и внизу. Что было, то будет опять. «Как на небе, так и на земле». («Isis Unveiled», v. 1, pp. 34–35)

Всё, что говорится о новом понимании временных отношений, поневоле выходит очень туманно. Это происходит потому, что наш язык совершенно не приспособлен для пространственного выражения временных понятий. У нас нет для этого нужных слов, нет нужных глагольных форм. Строго говоря, для передачи этих новых для нас отношений нужны какие-то совсем другие формы — не глагольные. Язык для передачи новых временных отношений — должен быть язык без глаголов. Нужны совершенно новые части речи, бесконечное количество новых слов. Пока, на нашем человеческом языке, мы можем говорить «о времени» только намёками. Его истинная сущность невыразима для нас.

Мы никогда не должны забывать об этой невыразимости. Это признак истины, признак реальности. То, что может быть выражено, не может быть истинно.

Все системы, говорящие об отношении человеческой души ко времени — все идеи загробного существования, теория перевоплощения, переселения душ кармы — это всё символы, стремящиеся передать отношения, не могущие быть выраженными прямо вследствие бедности и слабости нашего языка. Их не следует понимать буквально, так же как нельзя понимать буквально художественные символы и аллегории. Нужно искать их скрытого значения, того, которое не может быть выражено в словах.

Буквальное понимание этих символических форм в позднейшей теософической литературе и соединение с ними идей «эволюции» и «морали», взятых в самом узком дуалистическом смысле, совершенно искажает их внутреннее содержание и лишает их всякой ценности и значения.

ГЛАВА XI

Говоря вообще об изложенных в предыдущих главах проблемах времени, пространства и высших измерений, нельзя не остановиться ещё раз на отношении науки к этим проблемам. Для многих представляется загадкой отношение «точного знания» к этим вопросам, которые являются бесспорно самым важным из всего, чего касается в настоящее время человеческая мысль.

Если это важно, то почему об этом не говорит наука? И почему наука наоборот повторяет утверждения, противоположные этому, делая вид, что она не знает или не замечает целого ряда предлагаемых теорий и гипотез?

Наука должна быть исследованием неизвестного. Почему же она не стремится исследовать это неизвестное, на которое ей давно указывают, которое скоро уже перестанет быть неизвестным?

На это можно ответить только то, что, к сожалению, официальная академическая наука только в очень малой части является тем, чем она должна бы была быть, т. е. исследованием нового и неизвестного. А в большей своей части это только обучение тому, что давно уже стало общим местом для независимой мысли или ещё хуже, что уже давно устарело и отброшено как негодное.

Тем более приятно отметить, что иногда даже в науке замечается стремление к исканию новых горизонтов мысли, иначе говоря, что не всегда и не у всех академическая рутина и обязательное повторение бесконечного количества общих мест вытравили любознательность и способность к самостоятельному мышлению.

Хотя и очень боязливо и осторожно наука в лице некоторых своих наиболее смелых представителей за последние годы всё-таки касалась проблем высшего измерения и в таких случаях приходила к результатам почти тождественным с изложенными в предыдущих главах.

В декабре 1911 года, 2-й Менделеевский съезд был открыт докладом проф. Н.А. Умова, посвящённым проблемам времени и высших измерений, под заглавием «Характерные черты и задачи современной естественно-научной мысли».

Доклад проф. Н.А. Умова, несмотря на некоторую его недоговорённость, это событие очень большой важности для науки и несомненно будет со временем отмечено в истории развития точного знания, как необыкновенно смелая и яркая попытка выступить в такой цитадели позитивизма, каким должен бы был быть Менделеевский съезд, с провозглашением совершенно новых идей, в сущности своей, отрицающих весь позитивизм.

Но инерция и рутина, конечно, сделали своё дело. Доклад Н.А. Умова был заслушан в ряду других докладов, напечатан в дневниках съезда и там остался, совершенно не произведя того впечатления разорвавшейся бомбы, какое он должен бы был произвести, если бы слушавшие его больше были в состоянии и главное больше желали бы оценить его настоящий смысл и значение.

Этому умалению значения доклада проф. Умова в значительной степени, конечно, способствовали сделанные им самим оговорки и ограничения, заглавие доклада, не выражавшее его сущности, и общая тенденция, стремившаяся показать, что наука идёт в новом направлении, а не то, что есть на самом деле, т. е. что новое направление идёт против науки.

Профессор Н.А. Умов скончался несколько месяцев тому назад. И я совсем не хочу навязывать ему мыслей, которых он не разделял. Я говорил с ним в январе 1912 года и из разговора с ним я увидел, что он стоит как бы на половине пути между идеями четвёртого измерения, очень близкими к тем, которые я высказывал в 1-м издании «Tertium Organum», и физическими теориями, всё-таки прознающими движение как самостоятельный факт. Т. е. я хочу сказать, что проф. Умов, признавая время четвёртым измерением пространства, не рассматривал движение как иллюзию нашего сознания, а признавал реальность движения в мире как факта, независящего от нас и от нашей психики.

Я указываю на это потому, что дальше я приведу выдержки из доклада проф. Умова, взяв главным образом места, содержащие идеи почти совершенно тождественные с мыслями, высказанными мной в предыдущих главах.

Что же касается большей части доклада, рисующей эволюцию современной физики от атома до электрона, то я этого касаться не буду, так как это кажется мне до некоторой степени искусственно присоединённым к тем идеям, на которых я хочу остановиться, и внутренне совершенно не связанным с ними.

С моей точки зрения представляет очень мало разницы, класть ли в основу материи атом или электрон. По моему мнению в основе материи лежит иллюзия. И последовательное развитие тех идей высшего пространства, которые проф. Умов положил в основание своего доклада, по моему мнению, должно привести к отрицанию движения, точно так же как последовательное развитие идей математической физики привело к отрицанию материи как вещества.

Упомянув об электронах, я должен ещё сказать, что есть способ примирить новейшие научные идеи с данными психологического метода, а именно, при посредстве очень старинных систем каббалы, алхимии и т. п., клавших в основу материального мира четыре начала или четыре стихии, из которых две первые — огонь и вода — соответствуют положительному и отрицательному электронам современной физики. Но для этого электроны нужно понимать не как электромагнитные единицы, а только как принципы, т. е. как два противоположных начала, образующих мир, или, говоря иначе, как метафизические единицы. Переход физики в метафизику неизбежен, если физики хотят быть просто логичными.

Доклад проф. Умова интересен и замечателен тем, что он стоит уже на самом пороге метафизики и ему мешает, может быть, только остающаяся всё-таки вера в ценность позитивного метода, который в сущности умирает при провозглашении новых лозунгов знания.

«Вступительное слово к предстоящим нам работам, — говорит Н.А. Умов, — всего уместнее посвятить переживаниям научной мысли в её исканиях образа мира. Настоятельность научного труда на этом пути станет понятной, если мы обратимся к заветам наших великих подвижников… Эти заветы представляют глубокие мотивы деятельного служения естествознанию и людям. Высказать их полезно в наше время, направляющее мысль по преимуществу к вопросам устроения жизни… Вспомним исповедание естествоиспытателя: "Утверждать власть человека над энергией, временем, пространством…"

Познавать архитектуру мира и в этом познании находить устой творческому предвидению… Это предвидение вселяет уверенность в том, что, продолжая великое и ответственное дело создания среди старой природы — новой, приспособленной к повышенным требованиям людей, естествознание не ударит отбой.

Новая природа стала жизненной потребностью личной и народной деятельности. Но её величие и мощность, как будто призывают мысль к успокоению.

Требование устойчивости жизненного обихода и кратковременность личного опыта сравнительно с продолжительностью эволюции земли, склоняют людей к вере и создают мираж прочности окружающего порядка вещей не только в настоящем, но и в будущем. Творцы естествознания не разделяют такой спокойной точки зрения и этому обстоятельству естественные науки обязаны своим непрерывным развитием. Я решаюсь приподнять блестящую и знакомую вам завесу и открыть тайники научной мысли, стоящей на перевале двух мировоззрений.

Кормчий науки должен неизменно бодрствовать, несмотря на всё благополучие своего плавания; над ним неизменно должны сиять звёзды, по которым он намечает свой путь среди океана неизвестного.

В переживаемое нами время созвездия на небе нашей науки изменились, и вспыхнула новая звезда, по своему блеску не имеющая себе равной.

Настойчивое научное исследование расширило объём познаваемого до размеров, не представимых ещё в недавнее время, лет 20–15 тому назад. Число по-прежнему остаётся законодателем природы, но, способное быть изображённым, оно ускользнуло из области мировоззрения, полагавшего возможным изобразить мир механическими моделями.

Открытое новое даёт достаточное количество образов для построения мира, но они ломают его прежнюю знакомую нам архитектуру и могут уложиться лишь в новый стиль, далеко убегающий своими свободными линиями за пределы не только старого внешнего мира, но и основных форм нашего мышления.

Мне предстоит вести вас к вершинам, с которых открываются перспективы, в корне реформирующие наше миропонимание. Восхождение к ним среди руин классической физики представляет немалые трудности, и я наперёд прошу вашего снисхождения и приложу старание по возможности упростить и сократить наш путь.

(Дальше проф. Умов рисует картину эволюции формы "от атома до электрона", от материальных и механических представлений о вселенной до электромагнитных.)

Аксиомы механики представляются обрывками и пользование ими равнозначно суждению по одной фразе о содержании целой главы. Не удивительно поэтому, что попытка механического объяснения свойств электромагнитного эфира при помощи аксиом, в которых эти свойства или отрицаются, или односторонне предопределены, оказалась неудачной…

Механическое мировоззрение являлось однобоким… В образе мира не было единства.

Мир электромагнитный не мог оставаться чем-то чуждым, внешним по отношению к материи. Материальный мир с его неизменными [краеугольными] камнями мировоззрения не имел достаточно гибкости, чтобы через него и его принципы осуществилось слияние. Оставался один выход: пожертвовать одним из миров — материальным, механическим или электромагнитным. Нужно было подыскать достаточные основания для решения в ту или в другую сторону. Они не замедлили представиться.

Последующее развитие физики есть процесс против материи, окончившийся её изгнанием. Но рядом с такой отрицательной деятельностью текла творческая работа реформирования электромагнитной символики; она должна была оказаться способной к изображению свойств материального мира, его атомистического строя, инерции, излучения и поглощения энергии, электромагнитных явлений…

…На горизонте научной мысли вставала электронная теория материи.

Через электрические индивиды открывалась связь между материей и пустотой…

…представление об особом субстрате, наполняющем пустоту — эфире — [стало] излишне.

…свет и теплота рождаются движениями электронов. Они — солнца микрокосма.

…вселенная состоит из положительных и отрицательных индивидов, связанных электромагнитными полями.

Материя исчезла; её разновидность заменена системами родственных друг другу электрических индивидов, и перед нами рисуется вместо привычного материального, глубоко отличный от него мир электромагнитный…

Но и признание электромагнитного мира не уничтожило многих неразрешимых проблем и затруднений, чувствовалась потребность в обобщающей системе.

В нашем трудном подъёме мы достигли точки, — говорит проф. Умов, — в которой дорога раздваивается. Одна тянется горизонтально к той плоскости, которую мы только что изобразили; другая идёт к последней вершине, которая уже видна и подъём невысок.

Осмотрим достигнутый нами пункт. Он очень опасен; не одна теория потерпела на нём крушение. Он тем опаснее, что его лукавство скрыто под личиной простоты. Его устои — экспериментальные попытки, давшие отрицательный ответ исканиям тщательных и искусных наблюдателей.

(Проф. Умов указывает на противоречия, являвшиеся в результате некоторых экспериментов. Необходимость объяснить эти противоречия послужила толчком к нахождению объединяющего принципа; таким явился принцип относительности.)

Выводы Лоренца, относящиеся к 1909 г. и имевшие в виду главным образом электрооптические явления, послужили толчком к провозглашению Альбертом Эйнштейном нового принципа и к его замечательному обобщению недавно умершим Германом Минковским.

Мы вступаем на вершину современной физики: её занимает принцип относительности, выражение которого настолько просто, что сразу не усматривается его первостепенное значение. Он гласит: "Законы явлений в системе тел для наблюдателя, с нею связанного, представляются одинаковыми, будет ли система оставаться в покое или двигаться равномерно и прямолинейно".

Отсюда следует, что наблюдатель с помощью явлений, происходящих в системах тел, с которыми он связан, не может обнаружить, имеет ли эта система равномерное поступательное движение или не имеет. Так мы ни из одного явления, происходящего на земле, не можем обнаружить её поступательное движение в пространстве.

Принцип относительности включает в себя и наблюдающий интеллект, что представляет обстоятельство чрезвычайной важности. Интеллект связан со сложным физическим инструментом — нервной системой. Этот принцип даёт поэтому указания относительно совершающегося в движущихся телах не только по отношению к явлениям физическим и химическим, но и по отношению к явлениям жизни, следовательно и исканию человека. Оно замечательно как образчик положения, основанного на строго научном опыте, в чисто физической области и перебрасывающего мост между двумя мирами, считающимися обычно разнородными.

(Проф. Умов приводит примеры объяснений сложных явлений при помощи принципа относительности. И дальше показывает, как с точки зрения электромагнитных теорий и принципа относительности объясняются наиболее загадочные проблемы жизни и, наконец, он приходит к тому, что наиболее интересно для нас.)

[9]Во все пространственные измерения замешивается время. Мы не можем определить геометрическую форму тела, движущегося по отношению к нам, мы определяем всегда его кинематическую форму. Таким образом наши пространственные измерения в действительности происходят не в многообразии трёхмерном, т. е. имеющем три измерения — в высоту, ширину и глубину, как этот зал, а в многообразии четырёхмерном: три первых измерения мы можем изобразить тремя лентами рулеток, на которых отмечены аршины, сажени или другие меры длины. Четвёртое измерение мы изобразим лентой кинематографа, на которой каждая точка соответствует новой фазе явлений мира. Расстояния [между] точек этой ленты измеряются часами, идущими безразлично с той или иной скоростью. Один наблюдатель измерит расстояние [между] двух точек одним годом, другой сотней лет. Переход от одной этой ленты до другой соответствует нашему понятию [скорости] течения времени. Это четвёртое измерение мы назовём поэтому временем. Лента кинематографа может заменить ленту любой [такой] рулетки и обратно. Слишком рано умерший гениальный математик Минковский доказал, что все эти четыре измерения равнозначны. Как это понимать? Приехавшие из Москвы в Петербург, проезжали через Тверь. Их нет более на этой станции, но тем не менее она существует. Так же точно тот момент времени, который соответствовал какому-нибудь событию уже протекшему, напр., зарождению жизни на Земле, не исчез, он существует. Он не пережит вселенной, а только Землёй. Место этого события в четырёхмерной вселенной определяется некоторым пунктом, и этот пункт существовал, существует и будет существовать; теперь через него, через эту пройденную Землёй станцию проходит другой странник. Время не течёт, как не течёт [и] пространство. Течём мы, странники в четырёхмерной вселенной. Время — такое же измерение пространства, как высота, ширина и длина. Переставляя их в выражении какого-либо закона природы, мы приходим тоже к её закону.

Новые представления облечены Минковским в изящную математическую теорию; мы не войдём в воздвигнутый его гением величественный храм; [но] оттуда голос: "Во вселенной дано всё; для неё нет прошлого и будущего, она — вечное настоящее; ей нет пределов ни в пространстве, ни во времени". Перемены происходят в индивидуальностях и соответствуют их перемещению по мировым путям в четырёхмерном, вечном и беспредельном многообразии. Эти картины в области философской мысли должны произвести переворот больший, чем смещение Коперником Земли из центра Вселенной. Со времён Ньютона естествознанию не развёртывались более блестящие перспективы. Не звучит ли мощность естествознания в переходе от несомненного опытного факта — невозможности определения абсолютного движения Земли — к вопросам психики! Философ-современник в смущении воскликнул: "[т. е.] по ту сторону истины и обмана!"

Когда нарождается культ нового бога, его слово не всегда точно понято; истинный смысл открывается временем. Я думаю, что то же справедливо и для принципа относительности.

Устранение антропоморфизма из научных представлений оказало огромные услуги науке.

На том же пути стоит принцип относительности, указывая зависимость наших наблюдений от общих условий явлений.

Электромагнитная теория мира и принцип относительности разъясняют только те явления, место которых определяется частью вселенной, занятой материей; остальная часть, представляющаяся нашим чувствам пустотою, остаётся пока вне науки. Но у берегов материального мира неизменно плещет прибой энергии из волнующегося океана, пустого для наших чувств, но не для нашего разума.

Не является ли дуализм материи и пустоты антропоморфизмом и притом последним в науке? Поставим коренной вопрос: какая часть Вселенной занята материей? Окружим нашу планетную систему шаром, радиус которого равен половине расстояния Солнца до ближайших звёзд; длина этого радиуса пробегается лучом света в 1½ года. Объём этого шара примем за объём нашего мира. Опишем теперь из солнца как из центра другую, меньшую сферу, радиусом, равным расстоянию от нашего Солнца до крайней планеты. Я допускаю, что материя нашего мира, скученная к одному месту, займёт не более 1/10 объёма планетной сферы; думаю, что [и эта] цифра значительно преувеличена. После подсчёта объёмов окажется, что в нашем мире объём, занятый материей, относится к объёму пустоты как единица к числу, изображаемому цифрой 3 с 13 нулями. Это отношение равно отношению 1 секунды к миллиону лет.

По вычислению лорда Кельвина плотность материи, соответствующая такому отношению, была бы в десять тысяч миллионов раз менее плотности воды, т. е. находилась бы в крайних степенях разрежения…

(Проф. Умов приводит пример такого количества шаров, сколько секунд в миллионе лет. На одном из этих шаров, соответствующему [всей] материи во Вселенной, написано [?собрано] всё, что мы знаем, потому что всё, что мы знаем, относится к материи. А материя — это только один шар среди миллионов и миллионов "шаров пустоты").

Отсюда вывод, — говорит он, — материя представляет в высокой степени маловероятное событие во вселенной. Это событие осуществилось потому, что малая вероятность не означает невозможности. Где же осуществлены и в каком виде наиболее вероятные события? Не в царстве ли лучистой энергии?

Теория вероятности включает необъятную часть вселенной — пустоту — в мир совершающегося. Мы знаем, что лучистая энергия обладает тяготеющей массой. Среди разнообразных явлений в мире перекрещивающихся лучей, из их тяготеющих друг к другу элементов, не рождаются ли пылинки, образующие своим скоплением наш материальный мир?

Не есть ли пустота лабораторией материи?

Материальный мир — это тот ограниченный горизонт, который открывается человеку, вышедшему в поле. Для его чувств жизнь кипит только в пределах этого кругозора, вне последнего для чувств человека — одна пустота».

* * *

Я не хочу полемизировать против тех мыслей доклада проф. Умова, с которыми я не согласен. Но я всё-таки укажу и перечислю вопросы, которые, по моему, возникают из несоответствия некоторых положений.

Противоположение пустоты и материального мира звучит почти наивно после только что приведённых слов Минковского о необходимости перехода науки в чисто физических заданиях к вопросам психики. Затем я не вижу существенного различия между материальной, или механической, или электромагнитной вселенной. Всё это — трёхмерно. В электромагнитной вселенной ещё нет настоящего перехода к четвёртому измерению. И проф. Умов делает только одну несомненную попытку связать электромагнитный мир с высшими измерениями. Он говорит:

Тот лист бумаги, написанный электромагнитными символами, которым мы прикрыли пустоту, можно рассматривать как миллиарды совмещённых отдельных листов, из которых каждый представляет собой поле одного небольшого электрического количества или заряда.

Но это всё. Остальное в сущности так же трёхмерно, как теория атомов и эфира.

«Мы присутствуем на похоронах старой физики», — говорит проф. Умов. И это верно. Но старая физика теряется и исчезает не в электромагнитных теориях, а в идеях нового протяжения пространства, которое мы до сих пор называли временем и движением. Действительно новой физикой будет та, в которой не будет движения, т. е. не будет дуализма покоя и движения, а также не будет дуализма материи и пустоты.

Понимая вселенную как мысль и сознание, мы совершенно отделываемся от идеи пустоты. И с этой точки зрения объясняется малая вероятность [присутствия] материи [во вселенной], к которой пришёл проф. Умов. Материя, т. е. всё конечное, есть иллюзия в бесконечном мире.

Из многочисленных попыток исследования четвёртого измерения я остановлюсь ещё на книге Иогана ван Манена «Оккультные переживания»[10].

В этой книге замечателен рисунок фигуры четырёхмерного тела, которую «видел» автор своим внутренним зрением. Это интересное переживание ван Манен описывает следующим образом;

Несколько лет тому назад, когда я жил и путешествовал по северу Англии, мне пришлось несколько раз говорить и читать лекции о четвёртом измерении. И вот однажды вечером я лёг в постель и лежал, ещё не начиная засыпать и обдумывая некоторые проблемы, связанные с этой темой. Я старался создать зрительный образ четырёхмерной фигуры, именно четырёхмерного куба, который, как я представлял себе, является простейшей фигурой четырёх измерений. К моему глубочайшему изумлению это мне удалось, и я увидел перед собой сначала четырёхмерный шар, а затем четырёхмерный куб и понял тогда из их сравнения, как из наглядного урока, что шар. а не куб есть простейшее тело четырёх измерений, как аналогия с трёхмерным миром должна была бы сказать мне раньше. Замечательно было то, что совершенно определённая попытка видеть одну фигуру заставила меня увидеть другую. Я видел обе фигуры, как бы плавающими передо мной в воздухе (хотя комната была тёмная), а за этими фигурами я видел полосу света, входившего в комнату между занавесками. В этом случае я могу точно определить впечатление, что фигуры были вне моей головы. В большинстве других случаев я не мог сказать так определённо, так как виденные мною тогда фигуры обладали как бы двойственным характером и были одновременно в моей голове и вне её.

Я отказываюсь от попытки описать форму четырёхмерного куба. Математическое изображение её было бы возможно, но оно, разложив впечатление на ряд его элементов, лишило бы его цельности. Четырёхмерный шар может быть описан легче. Это был обыкновенный трёхмерный шар, из которого с обеих его сторон исходили два загнутых цилиндро-конических рога, которые, загибаясь кверху, соединяли свои острые концы над шаром, из которого исходили.

На рисунке получаются три круга: нижний, изображающий основной шар, верхний, представляющий пустое пространство, и большой круг, описывающий всю фигуру. Если читатель поймёт теперь, что верхний круг (пустое место) не существует совсем, а нижний, т. е. малый круг, тождествен с большим, т. е. со всей фигурой, то он получит до некоторой степени правильное впечатление… Я всегда могу вызвать перед собой этот шар; но вызвать фигуру четырёхмерного куба гораздо труднее, и я должен для этого сильно сосредоточиться.

Подобным же образом я в очень редких случаях видел пятимерные и шестимерные фигуры. По крайней мере я так чувствовал, что то, что я вижу — это пятимерные и шестимерные фигуры. Но в этих случаях необходима величайшая осторожность. Я знаю ещё то, что я приходил в соприкосновение с этими явлениями, насколько это позволял физический мозг, но за тем, что улавливал мозг, было ещё что-то дальнейшее, что я в то время чувствовал, но схватить не мог. Фигуры шести измерений я описать не могу. Всё, что я помню о ней сводится к тому, что это была форма, выражающая собой соотношения, которые могут быть названы: разнообразием в единстве или синтезом в дифференциации. Пятимерную фигуру легче всего описать или, вернее, дать намёк на неё, сказав, что она была похожа на рельефную карту Альп, с той особенностью, что все горные вершины и весь ландшафт, представленный на карте, были одной горой[11] или, говоря другими словами, что все горы имели одно общее основание. Разница между пятым и шестым измерениями была именно в том, что в пятом возвышенности были в известном смысле выделены, но имели единый корень; а в шестом они были дифференцированы, но ещё не выделены: они были только различным образом тождественны, с одним общим основанием, которое было целым.

В примечании к этим замечательным страницам Ч.В. Ледбитер говорит:

Как ни поразителен чертёж четырёхмерной фигуры, сделанный ван Маненом, его ценность всё-таки заключается в тех мыслях. которые он может вызвать у людей, видевших то, что он изображает. Очень трудно надеяться, чтобы этот рисунок передал идею реальности, которую он изображает, людям незнакомым с этой реальностью. Невозможно заставить животное понимать картину — невозможно по-видимому потому, что животное неспособно понять перспективу. Обыкновенный человек будет находиться совершенно в таком же положении по отношению ко всякому чертежу или моделям, предназначенным для того, чтобы передать ему идею четвёртого измерения. И поэтому, как ни много содержания в этом рисунке, я не думаю, чтобы он много помог обыкновенному читателю.

Человеку, который знаком с изображаемой реальностью, это может помочь принести в обычную жизнь проблеск высшего сознания, и в этом случае, может быть, он сам дополнит то, чего не хватает в рисунке, сделанном на физической плоскости.

Я могу сказать со своей стороны, что настоящий смысл видения ван Манена трудно даже оценить с теми средствами, какие у нас есть. Увидав в его книге помещаемый здесь рисунок, я сразу понял и почувствовал всё, что он значит. Но я несколько разошёлся с ван Маненом в толковании этого рисунка. Он пишет:

Мы можем назвать общее впечатление — впечатлением кольца. И мне кажется, что смотря на эту фигуру я первый раз понял, что так называемое зрение в четвёртом измерении имеет отношение к понятию пространства, возникающему из зрительных восприятий плотности тел.

Это замечание при всей его осторожности кажется мне опасным, так как создаёт возможность той же самой ошибки, которая во многом остановила Хинтона и которую я отчасти повторил в первом издании книги «Четвёртое измерение». Эта ошибка заключается в возможности построения какого-то псевдочетвёртого измерения, в сущности лежащего целиком в трёх измерениях. По моему мнению, в фигуре очень много движения. Вся фигура кажется мне движущейся, как бы непрерывно возникающей в точке соединения острых концов, оттуда расходящейся и туда вбирающейся обратно. Но анализировать и разбирать опыт ван Манена я сейчас не буду, предоставляя это читателям, имевшим сходные переживания.

Что касается описаний ван Маненом его наблюдений над «пятым» и «шестым» измерениями, то, как мне кажется, ничто в них не оправдывает предположений о том, что они относятся к области выше или сложнее четырёхмерного мира. По моему, всё это — наблюдения над областью четвёртого измерения. Но замечательно в них сходство с переживаниями некоторых мистиков, а особенно Якова Бёме. Кроме того, очень интересен метод наглядного показания, т. е. тех двух образов, которые видел ван Манен и из сравнения которых между собой он выводил свои заключения. К психологии этого метода «наглядного обучения», идущего из глубин сознания, я надеюсь вернутся в книге «Мудрость богов» в главах об опытной мистике.

ГЛАВА XII

Род явлений определяется для нас, во-первых, нашим способом их познания и, во-вторых, формой перехода одних явлений в другие.

По способу нашего познания их и по форме их перехода в другие мы различаем три рода явлений.

Явления физические (то есть все явления, изучаемые физикой и химией). Явления жизни (все явления, изучаемые биологией и её подразделениями). Явления сознания (психические и духовные явления).

Явления физические, мы познаём при помощи наших органов чувств или аппаратов. Очень многие признанные физические явления непосредственно не наблюдаются; это только проекция предполагаемых причин наших ощущений, или причин других явлений. Физика признаёт существование очень многих явлений, которые никогда не наблюдались ни органами чувств, ни аппаратами (напр., температура абсолютного нуля и т. п.).

Явления жизни, как таковые, непосредственно не наблюдаются. Мы не можем проектировать их как причину определённых ощущений. Но известные группы ощущений заставляют нас предполагать о присутствии явлений жизни под группами физических явлений. Можно сказать, что известная группировка физических явлений заставляет нас предполагать о присутствии явлений жизни. Мы определяем причину явлений жизни как нечто неуловимое для чувств и аппаратов и несоизмеримое с причинами физических ощущений. Признаком наличности явлений жизни служит способность воспроизведения организмов, то есть размножение в тех же формах.

Явления сознания: чувства и мысли, мы познаём в себе непосредственным ощущением — субъективно. О существовании их в других заключаем 1) по аналогии с собой; 2) на основании их проявления в поступках и 3) на основании того, что узнаём путём общения при помощи речи. Но, как указано некоторыми философскими теориями, строго объективно установить наличность другого сознания, кроме своего собственного, невозможно. Человек устанавливает это обыкновенно на основании внутренней уверенности.

Явления физические целиком переходят одно в другое. Теплоту можно перевести в свет, давление — в движение и т. п.; любое физическое явление можно создать из других физических явлений; любое химическое соединение можно создать синтетическим путём, соединив в должных пропорциях и при должных физических условиях составные части. Новейшая физика предполагает в основе всех физических явлений — явления электромагнитные. Но явления физические не переходят в явления жизни. Никаким комбинированием физических условий наука не может создать жизнь, точно так же, как химическим синтезом она не может создать живой материи, протоплазмы. Мы можем сказать, какое количество угля нужно для того, чтобы получить известное количество теплоты, нужное для того, чтобы превратить данное количество льда в воду. Но мы не можем сказать, какое количество угля нужно, чтобы создать жизненную энергию, при помощи которой одна живая клетка образует другую живую клетку. Точно так же явления физические, химические и механические не могут сами по себе образовать явления сознания, то есть мысли. Если бы было иначе, то вращающееся колесо при затрате известной энергии или в течение известного времени создало бы идею. Между тем мы прекрасно знаем, что колесо может вращаться хоть миллионы лет, и никакой идеи из него не получится. Таким образом мы видим, что явления движения коренным образом отличаются от явлений жизни и сознания.

Явления жизни переходят в другие явления жизни, умножаются в них бесконечно и переходят в физические явления, создавая целые ряды механических и химических комбинаций. Явления жизни проявляются для нас в физических явлениях и при их наличности.

Явления сознания ощущаются субъективно и переходят в физические явления и в проявления жизни, обладая огромной потенциальной силой. Мы знаем, что в основе нашей производительной силы лежит желание, то есть психическое состояние или явление сознания. Желание обладает огромной потенциальной силой. Из соединённого желания мужчины и женщины может возникнуть целый народ. В основе деятельной, созидательной, творческой силы человека, могущей изменять течения рек, соединять моря, прорезывать горы — лежит воля, то есть тоже психическое состояние или явление сознания. Таким образом явления сознания обладают по отношению к физическим явлениям ещё большей комбинирующей силой, чем явления жизни.

Позитивная философия утверждает, что все три рода явлений происходят от одной причины, лежащей в сфере изучения физики. Причина эта в разное время называется различно, но предполагается одинаковой с физической энергией вообще.

Разбирая серьёзно такое утверждение, нельзя не увидеть, что оно совершенно произвольно и не на чём не основано. Явления физические сами по себе, в пределах нашего бытия и наблюдения, никогда не создают явлений жизни и сознания. А следовательно, мы с большим основанием можем предположить, что в явлениях жизни и в явлениях сознания есть нечто, чего нет в явлениях физических.

* * *

Затем, явления физические, биологические и психические (или духовные) мы не можем мерить одной меркой. Вернее сказать, что явления жизни и явления сознания мы не можем мерить совсем. И только относительно первых, то есть физических явлений, думаем, что можем их мерить. Хотя это тоже очень гадательно.

Во всяком случае мы знаем несомненно, что ни явлений жизни, ни явлений сознания мы не можем выразить в формулах физических явлений — и вообще никаких формул у нас для них нет.

Желая уяснить себе отношение разных родов явлений между собою, мы должны более подробно рассмотреть законы их перехода одно в другое.

Прежде всего нужно взять физические явления и подробно изучить все условия и свойства их перехода одно в другое.

В статье о Вундте («Северный вестник», 1888 г.) А.Л. Волынский, излагая положения физиологической психологии Вундта, пишет:

Действия ощущения вызываются действиями раздражения. Но оба эти действия вовсе не должны быть равны. Искрой от папироски можно сжечь целый город. Надо понять, почему это возможно. Положите доску на ребро какого-нибудь предмета наподобие весов и так, чтобы она находилась в равновесии. На обе стороны доски поставьте теперь равные гири. Гири не упадут, хотя они будут стремиться упасть; они уравновешивают друг друга. Снимем с одной стороны доски самую маленькую гирю; тогда другая сторона перетянет, и доска упадёт, то есть сила тяжести, существовавшая раньше как невидимое стремление, сделается видимою движущею силою. Если же мы положим доску с гирями на землю, то сила тяжести уже не будет производить действия. Но она всё-таки не уничтожается. Она только перейдёт в другие силы.

Те силы, которые только стремятся произвести движение, называются связанными или мёртвыми силами. Силы, действительно обнаруживающиеся определёнными движениями, называются свободными или живыми силами, но между свободными силами нужно ещё отличать силы развязывающие, освобождающие от сил развязанных, освобождённых.

Между освобождением силы и её переходом в другую существует огромная разница.

Если один вид движения переходит в другой, количество свободной силы остаётся тем же. Напротив, когда одна сила освобождает другую, количество свободной силы изменяется. Свободная сила раздражения развязывает связанные силы нерва. И это освобождение связанных сил нерва совершается в каждой точке нерва. Первое движение растёт, как пожар, как снежная лавина, увлекающая за собой всё новые и новые сугробы снега. Вот почему действие (явление) ощущения вовсе не должно быть равно действию раздражения.

Посмотрим шире на отношение освобождаемых и освобождающих сил в разных родах явлений.

Мы увидим, что иногда ничтожное количество физической силы может освободить огромное, колоссальное количество той же физической энергии. Но всё, какое только мы можем собрать, количество физической силы, не в состоянии освободить капельки живой энергии, нужной для самостоятельного существования микроскопического живого организма.

Сила, заключающаяся в живых организмах — жизненная сила — способна освобождать бесконечно большие (чем сила движения) количества энергии, как жизненной, так и просто физической.

Микроскопическая живая клетка способна распространяться бесконечно, эволюционировать в новые виды, покрывать растительностью материки, заполнять водорослями океаны, строить острова из кораллов, оставлять после себя мощные пласты каменного угля и пр., и пр.

Относительно скрытой энергии, заключающейся в явлениях сознания, то есть в мыслях, в чувствах, в желаниях и в воле, мы видим, что потенциальность её ещё более неизмерима, ещё более безгранична. Из личного опыта, из наблюдения, из истории мы знаем, что идея, чувство или воля могут, проявляясь, освобождать бесконечные количества энергии, создавать бесконечные ряды явлений. Идея может действовать века и тысячелетия и только расти и углубляться, вызывая всё новые и новые ряды явлений, освобождая всё новую и новую энергию. Мы знаем, что мысли продолжают действовать и жить, когда самоё имя человека, создавшего их, превратилось в миф, как имена основателей древних религий, творцов бессмертных поэтических произведений древности, героев, вождей, пророков. Их слова повторяются бесчисленным количеством уст, идеи разбираются, комментируются. Сохранившиеся произведения переводятся, печатаются, читаются, заучиваются наизусть, декламируются, ставятся на сценах, иллюстрируются. И это не только великие произведения мировых гениев. Какое-нибудь одно маленькое стихотворение может жить тысячелетия, заставляя сотни людей работать для себя, служить себе, передавать себя дальше.

Посмотрите, сколько потенциальной энергии в каком-нибудь маленьком стихотворении Пушкина или Лермонтова. Эта энергия действует не только на чувства людей, но самим своим существованием действует на их волю. Посмотрите, как живут и не хотят умирать слова, мысли и чувства полуфантастического Гомера — и сколько «движения» вызвало за время своего существования каждое его слово.

Несомненно, что в каждой мысли поэта заключается огромный потенциал силы, подобный потенциалу, заключающему в куске угля или в живой клетке, но бесконечно более тонкий, невесомый и могущественный.

Это замечательное соотношение явлений может быть выражено так, что чем дальше данное явление от видимого и осязаемого — от физического, чем дальше оно от материи, тем больше в нём скрытой силы, тем большее количество явлений оно может произвести, повлечь за собой, тем большее количество энергии оно может освободить и тем меньше оно зависит от времени.

* * *

Если связать всё сказанное с принципом физики, что количество энергии постоянно, то мы должны точнее определить, что во всех предыдущих положениях говорилось не о создании новой энергии, а об освобождении скрытой силы. Причём мы нашли, что освобождающая сила жизни и мысли бесконечно больше освобождающей силы механического движения и химических влияний. Микроскопическая живая клетка сильнее вулкана — идея сильнее геологического переворота.

Установив эти различия между явлениями, попробуем посмотреть, что представляют из себя явления, взятые сами по себе, независимо от нашего восприятия и чувствования их.

Мы сразу увидим, что об этом мы ничего не знаем.

Мы знаем явление постольку, поскольку оно является раздражением, то есть поскольку оно вызывает ощущение.

Позитивная философия в основе всех явлений видит механическое движение или электромагнитную энергию. Но гипотеза вибрирующих атомов или единиц энергии — электронов и круговорота движения, различные комбинации которого создают различные «явления» — это только гипотеза, построенная на совершенно искусственном и произвольном предположении о существовании мира во времени и пространстве. Раз мы находим, что условия времени и пространства — [это] только свойства нашего чувственного восприятия, мы совершенно уничтожаем всякую возможность гипотезы «энергии» как основы всего, так как для энергии необходимо пространство и время, то есть необходимо, чтобы условия пространства и времени были свойствами мира, а не свойствами сознания.

Таким образом в действительности о причинах явлений мы ничего не знаем.

Мы знаем, что какие-то комбинации причин, действуя через посредство организма на наше сознание, производят ряд ощущений, сознаваемых, [например,] как зелёное дерево. Но соответствует ли представление дерева реальной сущности причин, вызвавших эти ощущения, мы не знаем.

Вопрос об отношении явления к вещи в себе, то есть к сущности, которая за ним кроется, с давних времён составлял самую главную и самую трудную проблему философии. Можем ли мы, изучая явления, добраться до их причины, до самой сущности вещей? Кант определённо сказал: нет, изучая явления, мы даже не приближаемся к пониманию вещи в себе. И, признавая правильность взгляда Канта, мы, если желаем приблизиться к пониманию вещей в себе, должны искать совершенно другой метод, совершенно иной путь, чем тот, которым идёт позитивная наука, изучающая явления или феномены.

ГЛАВА XIII

Существуют видимые и скрытые причины явлений, существуют видимые и скрытые следствия.

Возьмём какой=нибудь пример.

Во всех учебниках истории литературы рассказывается, что в своё время «Вертер» вызвал в Германии эпидемию самоубийств.

Что же вызвало эти самоубийства?

Представьте себе теперь, что является «учёный», который, заинтересовавшись фактом увеличения самоубийств, начинает изучать первое издание «Вертера» по методу точных позитивных наук. Он взвешивает книгу, измеряет её самыми точными приборами, записывает число страниц, делает химический анализ бумаги и типографской краски, сосчитывает число строк на каждой странице, и число букв, и число знаков препинания, наконец, сосчитывает, сколько раз в «Вертере» встречается буква А, и сколько раз буква B, и сколько раз попадается вопросительный знак и пр. Словом, проделывает всё то, что благочестивые мусульмане проделывали с Кораном Магомета — и на основании своих исследований пишет трактат об отношении буквы А немецкого алфавита к самоубийствам.

Представим себе другого учёного, который занимается историей живописи, решает поставить её на научную почву и предпринимает длинную серию анализов красок картин знаменитых художников с целью определить причины различного действия на нас различных картин.

Представим себе дикаря, «изучающего» часы. Представим себе, что это умный дикарь и хитрый. Он разобрал часы и сосчитал все колёсики и винтики, сосчитал число зубчиков на каждом колёсике, знает часы вдоль и поперёк. Единственно чего не знает — зачем они существуют. И не знает, что стрелка обходит циферблат в половину суток, то есть, что по часам можно узнавать время.

Это всё «позитивизм».

Мы чересчур привыкли к «положительным» методам и не замечаем, что [часто] они приходят к абсурдам и совершенно не ведут к цели, если мы ищем объяснения смысла чего-либо.

Дело в том, что для объяснения смысла позитивизм не годится. Природа для него — закрытая книга, которую он изучает по внешности. В смысле изучения действия природы положительные методы идут очень далеко; доказательство — все бесчисленные успехи современной техники до воздухоплавания включительно. Но всё на свете имеет свою определённую сферу действия. Позитивизм очень хорош, когда он ищет ответ на вопрос: каким образом совершается нечто в данных условиях. Но когда он делает попытки выйти из своих определённых условий (времени, пространства и причинности) или начинает утверждать, что вне данных условий ничего нет, он заходит явно не в свою сферу.

Правда, более серьёзные позитивные мыслители отрицают всякую возможность ставить в «положительном исследовании» вопросы почему и для чего. Искание смысла и цели телеологии позитивной философией признаётся почти абсурдом. Это, конечно, вернее. Потому что телеология с позитивной точки зрения, действительно, абсурд. Но дело в том, что позитивная точка зрения не единственная возможная. Обычная ошибка позитивизма в том, что он не видит ничего кроме себя и считает — или всё возможным для себя, или невозможным вообще очень многое, что вполне возможно, но не для позитивного изучения.

Человечество же никогда не перестаёт искать ответов на вопросы почему и для чего.

Позитивный учёный перед природой находится почти в положении дикаря среди библиотеки, полной ценных, редких книг. Книга для дикаря — вещь, известной величины и веса. Сколько бы он ни думал, для чего может служить эта странная вещь, он по её внешности никогда не поймёт, и содержание книги для него остаётся непостижимым ноуменом. Так же непостижимо для позитивного учёного содержание природы.

Но если человек знает о существовании содержания книги, ноумена жизни, если он знает, что под видимыми явлениями кроется тайный смысл, то существует возможность, что он в конце концов доберётся до сути.

Для этого необходимо понимать идею внутреннего содержания, то есть смысл вещи в себе.

Учёный, который находит таблички с иероглифами или клинообразными надписями на незнакомом языке, после большого труда разбирает их и прочитывает. И для того, чтобы прочитать их, ему необходимо только одно: необходимо знать, что эти значки представляют собой надпись. Пока он будет считать их простым орнаментом, внешним украшением табличек или случайным рисунком, не связанным со смыслом, до тех пор их смысл и значение будут для него абсолютно закрыты. Но стоит ему только предположить существование этого смысла, и возможность постижения уже открылась.

Нет шифра, которого нельзя бы было прочитать без всякого ключа. Но нужно знать, что это шифр. Это первое и необходимое условие. Без этого ничего сделать нельзя.

* * *

Идея существования явной и скрытой сторон жизни давно была знакома философии. Явления, или феномены, признавались только одной стороной мира — кажущейся, реально не существующей, возникающей в нашем сознании в момент нашего соприкосновения с реальным миром. Другая сторона — ноумены, признавались реально существующими сами в себе, но недоступными для нашего восприятия.

Но не может быть большей ошибки, как считать мир разделённым на феномены и ноумены, признавать феномены и ноумены отдельными одни от других, существующими самостоятельно друг от друга и могущими быть познаваемыми одни помимо других. Это полная философская безграмотность, ярче всего проявляющаяся в дуалистических спиритуалистических теориях. Разделение феноменов и ноуменов существует только в нашем познании. «Феноменальный мир» есть только наше неправильное представление о мире.

Как писал Карл Дюпрель: «потусторонний мир есть только своеобразно созерцаемый мир посюсторонний» («Загадочность человеческого существа»). Правильнее было бы сказать, что посюсторонний мир есть своеобразно созерцаемый мир потусторонний.

И совершенно справедлива идея Канта, что изучение феноменальной стороны мира не приблизит нас к пониманию «вещей в себе». «Вещь в себе» — это есть вещь так, как она существует сама по себе, без нас. «Феномен вещи» — это есть вещь в таком виде, как мы её воспринимаем.

Пример — книга в руках безграмотного дикаря — совершенно ясно показывает нам, что достаточно не знать о существовании ноумена вещи (то есть в данном случае содержания книги), и он никогда не обнаружит себя в феноменах. Но достаточно знать о нём, чтобы открылась возможность найти его при посредстве тех же феноменов, изучение которых без знания о существовании ноумена было бы совершенно бесплодно.

Как для дикаря, изучающего феноменальную сторону часов — число колёсиков и число зубчиков в каждом колёсике — совершенно невозможно приблизиться к пониманию того, что такое часы, так и для позитивного учёного, изучающего внешнюю, проявляющуюся сторону жизни, навсегда остаётся скрытым её тайный raison d'être (фр., смысл бытия) и цель отдельных проявлений.

Для дикаря часы будут очень интересной, сложной, но совершенно бесполезной игрушкой. Приблизительно таким же, бесконечно более сложным, но так же неизвестно для чего существующим и неизвестно каким образом создавшимся механизмом, представляется человек взгляду учёного-материалиста.

Мы рисовали себе, как непостижимы будут функции свечи и монеты для плоского существа, изучающего на своей плоскости два одинаковых кружка. Точно так же непонятны функции человека учёному, изучающему его как механизм. Ясно, почему это так должно быть. Потому что свеча и монета — это не два одинаковых кружка, а два совершенно различных предмета, имеющих совершенно различное значение и применение в мире высшем, сравнительно с плоскостью; и человек не механизм, а нечто, имеющее цель и значение в мире высшем, сравнительно с видимым.

Функции свечи и монеты в нашем мире для предполагаемого плоского существа — это недоступный ноумен. Ясно, что феномен кружка не может дать понятия о функции свечи и об отличии её от монеты. Но двумерное познание существует не только на плоскости. Материалистическая мысль пытается применять его к реальной жизни. Получаются курьёзы, истинное значение которых, к сожалению, для многих непонятно. Одно из таких применений — «экономический человек» — это совершенно ясно двумерное и плоское существо, двигающееся по двум направлениям: производства и потребления, то есть живущее на плоскости производства-потребления. Как можно представлять себе человека вообще в виде такого явно искусственного существа? И как можно надеяться понять законы жизни человека с его сложными запросами духа и с главным импульсом жизни, заключающимся в стремлении к постижению, пониманию всего кругом себя и в себе, изучая воображаемые законы жизни воображаемого существа на воображаемой плоскости? Ответ на этот вопрос составляет секрет изобретателей. Но экономическая схема увлекает людей, как увлекают все простые схемы, дающие короткий ответ на ряд длинных вопросов. И мы слишком запутались в материалистических теориях и не видим ничего, кроме них.

* * *

Позитивная наука по существу не отрицает учения о феноменах и ноуменах — только она утверждает в противность Канту, что, изучая феномены, мы постепенно подходим к ноуменам. Ноуменами явлений наука считает движение атомов и эфира или вибрации электронов, рассматривая таким образом вселенную, как вихрь механического движения или поле проявления электромагнитной энергии, принимающих для нас «феноменальную окраску» при восприятии их органами чувств.

«Материализм» или «энергетизм» утверждает, что явления жизни и сознания — только функция физических явлений, что без физических явлений явления жизни и сознания существовать не могут и представляют собой только известную сложную комбинацию этих последних. Материализм утверждает, что явления сознания создаются из преломлённых в живом организме внешних раздражений; что вся психическая и духовная жизнь эволюционировала из простой раздражаемости клетки, то есть из способности отвечать движением на внешнее раздражение; что все три рода явлений в сущности одно и то же, и высшие, то есть явления жизни и сознания, суть только различные проявления низшего, то есть той же энергии.

На всё это можно возразить одно. Если бы это было верно — это давно было бы доказано. Ничего не может быть легче, как доказать энергетическую гипотезу жизни и сознания. Стоит только получить механическим путём жизнь или сознание. Материализм или энергетизм — «очевидные» теории, которые не могут быть верны без доказательств, потому что они не могут не иметь доказательств, если в них есть хоть крупица истины.

Но доказательств у этих теорий нет, наоборот — бесконечно большая потенциальность явлений жизни и сознания в сравнении с жизненными [физическими] явлениями говорит нам нечто совершенно противоположное. И мы с полным правом можем сказать, что энергетизм — это такая же субъективная теория, как любая доктрина догматической теологии.

Достаточно одного указанного факта огромной освобождающей, развязывающей силы явлений сознания для того, чтобы совершенно реально и твёрдо поставить проблему о мире скрытого.

И мир скрытого не может быть миром бессознательного механического движения, бессознательного развития электромагнитных сил. Позитивные теории допускают возможность объяснения высшего через посредство низшего, допускают возможность объяснения невидимого через посредство видимого. Но, [как] было указано в начале, это — объяснение одного неизвестного посредством другого. Ещё меньше оснований объяснять известное посредством неизвестного. Между тем то низшее (материя и движение), которым позитивная теория стремится объяснить высшее (жизнь и мысль), само неизвестно. Следовательно, им нельзя объяснять и определять ничего другого. Тогда как высшее, то есть мысль, это наше единственное известное — единственно, что мы знаем, что мы сознаём в себе и в чём мы не можем ошибаться и сомневаться. И раз мысль может вызвать или развязать физическую энергию, а движение никогда не может вызвать или развязать мысль (из вращающегося колеса никогда не получится мысли), то, конечно, мы должны стремиться определить не высшее посредством низшего, а низшее посредством высшего. И раз невидимое, как содержание книги или назначение часов, определяет собою видимое, то и мы должны стремиться понять не видимое, а невидимое.

Исходя из неправильного предположения о механичности ноуменальной стороны природы, позитивная наука, на которой основано миросозерцание интеллигентного большинства современного человечества, делает ещё другую ошибку при рассмотрении закона причин и следствий, или закона функций, [а] именно — ошибается в том, что является причиной и что следствием.

* * *

Подобно двумерному и плоскому существу, которое все явления, доходящие до его сознания, рассматривает как лежащие на одной плоскости, так и позитивный учёный стремится истолковать на одной плоскости все явления разных порядков, то есть объяснить все видимые явления как следствия других видимых явлений и как неизбежную причину последующих видимых явлений. Иначе говоря, он рассматривает в причинной и функциональной зависимости только явления, происходящие на поверхности, изучает видимый мир или явления видимого мира, не допуская, чтобы в этот мир могли входить не заключающиеся в нём причины, или чтобы явления этого мира могли иметь выходящие из него [вовне] функции.

Но это опять могло бы быть верно только в таком случае, если бы в мире не было явлений жизни и сознания, или если бы явления жизни и сознания действительно были производными от явлений физических и не обладали бы бесконечно большей скрытой силой, чем последние. Тогда мы имели бы право и основание рассматривать цепи явлений только в их физической или видимой последовательности, как это делает позитивная наука. Но, принимая в соображение явления жизни и сознания, мы непременно должны признать, что цепь явлений из последовательности чисто физической очень часто переходит в последовательность биологическую, то есть уже заключающую в себе много скрытого, невидимого для нас, или в последовательность психологическую, где ещё больше скрытого; а при обратном переходе в физическую последовательность из биологической и психологической сфер — действия идут часто, если не всегда, именно из их скрытых от нас сторон, т. е. причиной видимого является невидимое. На основании этого мы должны признать, что цепи последовательностей невозможно рассматривать в мире одних [только] физических явлений. Когда эта последовательность касается жизни человека или человеческого общества, то мы ясно видим, как она часто уходит из «физической сферы» и опять в неё возвращается. Смотря с этой точки зрения мы увидим, как в жизни одного человека, так и в жизни общества, множество ручьёв, временами выходящих на поверхность и бьющих буйными потоками и временами уходящих глубоко под землю, скрывающихся от глаз, но не исчезающих, и только ждущих своего момента, чтобы опять появиться на поверхности.

Мы наблюдаем в мире постоянные цепи явлений и видим, как эти цепи, не прерываясь, переходят из одного порядка явлений в другой. Мы видим, как явления сознания — мысли, чувства, желания — сопровождаются явлениями физиологическими, а может быть и создают их, и дают начало рядам чисто физических явлений, и мы видим, как физические явления, делаясь объектом зрительных, слуховых, осязательных, обонятельных и других ощущений, возбуждают физиологические явления и затем психологические. Но, смотря на жизнь со стороны, мы видим только физические явления. И, уверив себя, что это единственная реальность, мы можем совсем не замечать других. Тут проявляется огромная сила внушения ходячих идей. Искреннему позитивисту кажется софистикой всякое метафизическое построение, доказывающее нереальность материи или энергии. Оно кажется ему чем-то ненужным, досадным, мешающим правильному ходу мысли, покушающимся без цели и без смысла на то, что единственно, по его мнению, твёрдо установлено, на единственно непреложное, лежащее в основе всего. Он досадливо отмахивается от «идеалистических» или «мистических» теорий, как от жужжания комара…

Но дело в том, что мысль и энергия в сущности своей — различны, и не могут быть одним и тем же, потому что мысль есть субъективное явление, а энергия — объективное. И если вскрыть мозг живого человека и увидеть все колебания клеток серого вещества мозга и все дрожания волокон белого вещества, то всё-таки всё это будет только движение, а мысль [как явление] останется где-то за пределами исследования, отходя от последнего при всяком приближении к ней, как тень. «Позитивист», если он начинает сознавать всё это, чувствует, что у него из-под ног уходит почва; чувствует, что со своим методом он никогда не подойдёт к мысли [как явлению]. И он ясно видит необходимость нового метода. Только подумав это, он вдруг начинает замечать крутом себя вещи, которых раньше не видел. Глаза открываются у него на то, чего он раньше не хотел видеть. Стены, которые он сам построил кругом себя, начинают рушиться одна за другой, и за падающими стенами перед ним раскрываются бесконечные горизонты возможностей знания, которые ему раньше даже не снились.

И тогда у него совершенно меняется взгляд на всё окружающее. Он понимает, что видимое производится невидимым; и что, не поняв невидимого, нельзя понять видимого. Его «позитивизм» начинает колебаться. И если это человек со смелой мыслью, то в один прекрасный момент он увидит, что как раз то, что он считал реальным и истинным — нереально и ложно, а то, что он считал ложным — реально и истинно.

Прежде всего он видит, что проявившиеся физические явления часто скрываются, точно ручей, ушедший под землю. Но не исчезают совсем, а живут в скрытом виде в чьём-то сознании, в чьей-то памяти, в чьих-то словах или в книгах, как будущая жатва скрывается в семенах. И потом опять вырываются на свет, из скрытого состояния переходят в явное, производя шум, гром и движение.

Мы видим эти переходы невидимого в видимое в личной жизни человека, видим в жизни народов, в истории человечества. Эти цепи событий идут непрерывно, переплетаясь между собою, входя одна в другую, временами скрываясь от наших глаз, временами появляясь опять.

Художественное изображение этой идеи я нахожу в статье «Карма» Мабель Коллинз в книге «Light on the Path».

Представьте себе вместе со мною, — говорится в этой статье, — что каждое индивидуальное существование есть как бы канат, протянутый из бесконечности в бесконечность, не имеющий ни конца, ни начала и не могущий быть разорванным. Этот канат образован из бесчисленного количества тонких нитей, которые, лёжа тесно вместе, образуют его толщину… И помните, что эти нити — живые, они подобны электрическим проволокам или даже скорее подобны вибрирующим нервам…

Но иногда эти длинные живые нити, в своём непрерывном сплошном протяжении образующие индивидуальное существо, переходят из тени на свет…

Эта иллюстрация представляет только небольшую часть, одну сторону истины; это меньше, чем фрагмент. Но остановитесь на нём, при помощи его вы можете пойти дальше и понять больше. Что необходимо прежде всего понять — это то, что будущее не образуется произвольно отдельными поступками настоящего, но что всё будущее есть неразрывная, сплошная протяжённость настоящего, как настоящее есть сплошная протяжённость прошедшего. На одной плоскости, с одной точки зрения, пример каната совершенно верен.[12]

Приведённое место показывает нам, что идея кармы, созданная в глубокой древности индийской философией, есть идея непрерывной последовательности явлений. Каждое явление, как бы мало оно ни было, есть звено бесконечной и неразрывной цепи, идущей из прошедшего в будущее, переходя из одной сферы в другую, то появляясь в виде физических явлений, то скрываясь в явлениях сознания.

Если мы посмотрим на идею кармы с точки зрения нашей теории времени и пространства многих измерений, то для нас перестанет казаться чудесной и непонятной связь отдалённых событий. Раз самые отдалённые по времени события соприкасаются в четвёртом измерении, то это значит, что в сущности они происходят одновременно, как причина и следствие. И стены, разделяющие их, только наша иллюзия, которую не может превозмочь наш слабый рассудок. Вещи соединены не временем, а внутренней связью, внутренним соотношением. И время не может разъединить вещи, внутренне близкие, вытекающие одна из другой. Какие-нибудь другие свойства этих вещей заставляют их казаться нам разъединёнными океаном времени. Но мы знаем, что этого океана в действительности не существует, и начинаем понимать, каким образом и почему события одного тысячелетия могут непосредственно влиять на события другого тысячелетия.

Для нас становится понятной скрытая деятельность событий. Мы понимаем, что для наших глаз явления должны делаться скрытыми, чтобы сохранить нам иллюзию времени.

Мы знаем это, знаем, что сегодняшние события вчера были идеями и чувствами — и что завтрашние события сегодня лежат в чьём-то раздражении, в чьём-то голоде, в чьём-то страдании, а может быть ещё больше в чьём-то воображении, в чьей-то фантазии, в чьих-то мечтах. Мы знаем всё это, и тем не менее наша «позитивная» наука упорно желает видеть последовательность только между видимыми явлениями, то есть считать каждое видимое или физическое явление следствием только [лишь] другого физического явления, одинаково видимого.

Это стремление рассматривать всё на одной плоскости, нежелание признать что-либо вне этой плоскости, страшно суживает наш взгляд на жизнь, не даёт нам охватить её полностью — и вместе с материалистическими попытками объяснить высшее как функцию низшего является главным тормозом развития нашего знания, главной причиной неудовлетворенности наукой, жалоб на банкротство науки и её действительного банкротства во многих отношениях.

Неудовлетворённость наукой вполне основательна, и жалобы на её несостоятельность вполне справедливы, потому что наука действительно зашла в тупик, из которого нет выхода, и официальное признание того, что её главные направления были сплошным заблуждением, это только вопрос небольшого времени.

* * *

Возьмём какой-нибудь простой пример, где бы происходили в связи между собою все три рода известных нам явлений — явления физические, явления жизни и явления сознания — и посмотрим, как рассматривает их позитивная наука.

Представьте себе, что вы стоите у окна и видите на улице человека, который стреляет из револьвера в другого человека.

[Здесь] целая цепь явлений, идущая, очевидно, издалека, из неизвестного вам прошедшего, и уходящая в неизвестное вам будущее. Цепь совершенно связанная и нераздельная. «Выстрел» — звено в этой цепи.

Но, если наука будет рассматривать выстрел, она возьмёт его совершенно вне той цепи, звеном которой он является, и если построит свою цепь явлений, звеном которой, по её мнению, явится выстрел, то возьмёт эти явления в неправильной последовательности, потому что включит в эту цепь только явления физические.

«Выстрел» есть звено бесконечной цепи явлений. Это наука может признать. Но, рассматривая выстрел, она непременно возьмёт его как нечто конечное, то есть как нечто, имеющее начало и конец, потому что у неё нет ни метода, ни средств для обращения с бесконечными рядами. Правда, математика, которую позитивная мысль кладёт в основу своих построений, совершенно точно устанавливает, что бесконечные величины подчинены совсем другим законам, чем конечные, и что с бесконечными величинами нельзя обращаться как с конечными. Этого наука тоже не может не признать в теории. Но на практике она совсем не считается с этим в своих заключениях. И непременно желает рассматривать всякое явление как конечное. Так и в данном случае.

Что такое выстрел с точки зрения науки? Движение гашетки и пружины, удар курка по пистону, взрыв газов, выбрасывающий пулю, звук от сотрясения воздуха, полёт пули и удар её во что-нибудь, лежащее на её пути.

Вот и всё, что видно с позитивной точки зрения. В какой же цепи является звеном это явление, рассматриваемое таким образом? Физик скажет, что причиной выстрела явилась взрывчатая сила, заключающаяся в порохе, то есть способность его быстро переходить в газообразное состояние, давая при этом огромное количество газов, сравнительно с небольшим количеством твёрдого вещества. Он объяснит, почему это происходит, расскажет, из чего сделан порох, может быть, укажет, откуда и каким образом перешла в порох энергия, развившаяся при выстреле. Затем он таким же образом разберёт пистон и в заключение признает, что толчком к освобождению энергии, проявившейся при выстреле, явилось сокращение мускулов пальца, нажавшего гашетку. Небольшое количество энергии, затраченное в этом маленьком движении, несомненно было раньше заимствовано из окружающего мира, получено с пищей, с воздухом. Возможно, что при нажатии на гашетку пальцем действовала энергия, заключавшаяся в съеденном накануне куске мяса.

О последствиях выстрела наука скажет, что вырвавшиеся газы произвели сотрясение воздуха, и сила, вложенная при выстреле в пулю, ушла на разрывание мяса, костей и жил в теле другого человека.

Всё изложенное не карикатура, а совершенно точное изображение научного метода описания явлений. Больше наука, оставаясь наукой, ничего сказать не может.

Но посмотрим, насколько такое рассмотрение выстрела соответствует действительности. Посмотрим реально, в каких цепях является звеном выстрел. Здесь мы прежде всего приходим к признанию очень важного факта. Выстрел является звеном в очень многих цепях. Позитивная наука рассматривает одну из них — цепь физической последовательности. Между тем в действительности «выстрел» — точка пересечения очень многих линий, звено очень многих перекрещивающихся на нём цепей. Попробуем рассмотреть другие цепи. Прежде всего посмотрим — правильно или неправильно мы считаем фактом, что выстрел есть звено во многих цепях, во многих последовательностях явлений.

Цепь физической последовательности, которую рассматривает наука, не есть причинная цепь, то есть это не есть цепь предшествовавших причин, приведших к выстрелу. Это есть цепь средств, создавших возможность явления выстрела. Это цепь накопления физической энергии, развязанной при выстреле. Но развязало эту энергию нечто совсем другое. Развязало эту энергию чувство, горевшее в момент выстрела в душе стрелявшего, его желание выстрелить, решение выстрелить. Желание и решение выстрелить — это явления сознания. Они создались под влиянием многих других предшествовавших им обстоятельств. И ряд этих предшествовавших обстоятельств, куда входили и явления сознания, и физические явления, представляет собой причинную цепь выстрела, то есть цепь причин, создавших явление выстрела, развязавших все скрытые энергии (мускульную силу пальца и взрывчатую силу пороха), действовавшие в момент выстрела. В выстреле ряд затаённых, скрытых явлений сознания — желания мести, злобы, ненависти, страха — выразился в виде физического явления.

Ручей из-под земли выбился наружу.

Несомненно, что выстрел — звено в цепи многих событий. Может быть, это результат заговора; может быть, он вызван страстью и ревностью; может быть, человек стрелял защищаясь, [а] может быть, защищая другого; может быть, он действовал по чувству долга, [и] может быть, им руководили его личные эмоции — во всяком случае «выстрел» имел свою историю в прошедшем, и он будет иметь её в будущем. За ним следуют прямые и непосредственные последствия: рана, нанесённая другому человеку, боль, страданье, может быть, смерть, горе его близких, их озлобление против убийцы, арест стрелявшего, допрос, следствие, суд и т. д. Всё это цепи событий, звеном которых является выстрел.

Если мы будем рассматривать выстрел вне этих цепей, мы никогда не поймём, что представляет собой выстрел как явление [в целом].

Позитивная наука, считающая себя реальной и точной, на самом деле изучает совершенно искусственный фантастический мир, не имеющий ничего общего с реальным миром. В реальном мире нет ничего отдельного, всё связано. Нет ничего конечного, законченного, определившегося. Наука изучает «выстрел», беря его только как понятие, то есть беря только общие свойства всех (или большинства) выстрелов. Но в реальном мире выстрела как понятия не существует. Логическое понятие выстрела это просто искусственное нечто, созданное для удобства рассуждения. Изучать это искусственное нечто, принимая его за реальное, это и значит впадать в грех материализма — принимать ложное за реальное. В действительности каждый выстрел есть звено в своей собственной, совершенно особенной комбинации причинных цепей. И нельзя из этой комбинации цепей искусственно брать только одну, внешнюю. Если мы не знаем или не видим ничего кроме этой внешней последовательности, [то] мы знаем только феномен того, что в действительности произошло, то есть, собственно, не знаем ничего. Два феномена, кажущиеся совершенно одинаковыми, могут быть звеньями настолько различных комбинаций причинных цепей, что в действительности эти явления не только не одинаковы, но прямо противоположны одно другому.

Для позитивного мышления все выстрелы одинаковы; они различаются только силой. Но для действительно точного исследования двух одинаковых выстрелов нет.

Мы можем — не предположительно, но совершенно утвердительно — сказать, что мир физических явлений представляет собой как бы разрез другого мира, который существует здесь же и события которого происходят здесь же, но невидимо для нас. Нет ничего чудеснее и сверхъестественнее жизни. Возьмите улицу большого города во всех её деталях. Получится огромное разнообразие фактов. Но как много скрывается под этими фактами того, чего совсем нельзя видеть. Сколько желаний, страстей, мыслей жадных, алчных, сколько страдания, мелкого, крупного, сколько обмана, сколько фальши, сколько лжи, сколько невидимых нитей — симпатий, антипатий, интересов — связывающих эту улицу со всем миром. Если представить себе всё это, то станет ясно, что улицу нельзя изучить только по тому, что видно. Нужно войти вглубь [событий]. Сложный и обширный феномен улицы не покажет её бесконечного ноумена, связанного и с вечностью, и со временем, и с прошедшим, и с будущим, и со всем миром.

Поэтому видимый феноменальный мир мы с полным основанием можем рассматривать как разрез какого-то другого, бесконечно более сложного мира, в данный момент для нас проявляющегося в первом.

И этот мир ноуменов бесконечен и непостижим для нас, как непостижим для двумерного существа трёхмерный мир во всём разнообразии его функций. Самое большое приближение к «истине», какое только возможно для человека, заключается в положении: всякая вещь имеет бесконечное разнообразие значений, и всех этих значений знать невозможно. Иначе говоря, «истина», как мы её понимаем, то есть конечное определение, возможна только в конечном ряду явлений. В бесконечном ряду она где-нибудь непременно станет своей собственной противоположностью.

Последнюю мысль выразил Гегель: «всякая идея, продолженная до бесконечности, становится своей собственной противоположностью».

В этом [феноменальном] изменении значения лежит причина непостижимости ноуменального мира для человека. Ноумен вещи, то есть вещь в себе, заключается в бесконечном количестве функций и значений вещи, которых нашим умом охватить невозможно. И кроме того, [то же происходит] в изменении значения одной и той же вещи: в одном значении вещь — это огромное целое, включающее в себя множество частей, в другом значении это ничтожная часть большого целого. И наш ум не может связать всего этого в одно. Поэтому ноумен вещи отступает от нас по мере нашего познания, как тень идёт впереди нас. Так говорит «Свет на Пути»:

Вы войдёте в свет, но никогда не коснётесь пламени.

Это значит, что всякое познание условно. Мы никогда не можем охватить всех значений одной данной вещи, потому что для того, чтобы охватить все эти значения, нам нужно охватить весь мир, со всем разнообразием его значений.

Главное различие феноменальной и ноуменальной сторон мира заключается в том, что первая всегда ограничена, всегда конечна, она охватывает те свойства данной вещи, которые мы вообще можем познать как явления; вторая, ноуменальная сторона, всегда неограничена, всегда бесконечна. И мы никогда не можем сказать, где кончаются скрытые функции и скрытое значение данной вещи. Вернее всего, они не кончаются нигде. Они могут бесконечно меняться, то есть казаться разными, всегда новыми с новых точек зрения, но они не могут исчезнуть, так же как не могут закончиться, остановиться.

Всё самое высшее, к чему мы придём в понимании смысла, значения, души данного явления, с другой, ещё более высокой точки зрения, при ещё более широком обобщении, будет опять иметь другой смысл. И конца этому нет! В этом величие и ужас бесконечности.

* * *

При этом мы должны помнить, что мир, как мы его знаем, не представляет собою чего-либо устойчивого. Он должен меняться при малейшем изменении форм нашего познавания. Явления, кажущиеся нам совершенно отдельными, могут быть видны для другого, более широкого сознания, как части одного целого. Явления, кажущиеся нам совершенно одинаковыми, могут оказаться совершенно различными. Явления, представляющиеся нам как нечто целое и неделимое, на самом деле могут быть очень сложными, включать в себя различные, не имеющие между собой ничего общего, элементы. И всё вместе может быть одним целым [из] совершенно непонятной нам категории. Поэтому рядом с нашим взглядом на вещи возможен другой взгляд, как бы из другого мира, оттуда, «из того, что лежит по ту сторону».

Причём оттуда означает не другое место, а другой способ познания, новое сознание. И мы начнём смотреть не отсюда, а оттуда, если будем рассматривать явление не как отдельный феномен, а вместе со всеми перекрещивающимися в нём цепями явлений.

ГЛАВА XIV

Нам кажется, что мы что-то видим и что-то понимаем. Но в сущности всё, происходящее кругом нас, мы ощущаем необыкновенно смутно — как улитка смутно ощущает солнечный свет, дождь, темноту.

Иногда мы смутно чувствуем в предметах разницу, зависящую от их функций, т. е. их реальную разницу.

Раз я переезжал на лодке через Неву с один моим приятелем А., с которым мне и раньше и после приходилось вести много разговоров на темы, затрагиваемые в этой книге. Мы что-то говорили, и около крепости оба замолчали, смотря на стены и думая, вероятно, приблизительно одно и то же: «… тут же и фабричные трубы!..» — сказал А. Из-за крепости действительно высовывались какие-то кирпичные с закоптелым верхом трубы.

И когда он это сказал, я вдруг с необыкновенной яркостью, точно толчком или электрическим ударом, ощутил разницу фабричных труб и тюремных стен. Я ощутил разницу самих кирпичей. И мне показалось, что А. тоже ощутил это.

Потом как-то в разговоре с А. я вспомнил этот эпизод, и он сказал мне, что не только тогда, а постоянно ощущает эту разницу и глубоко уверен в её реальности. «Только позитивизм уверил себя, что камень есть камень и больше ничего, — сказал он. — Но какая-нибудь простая женщина или ребёнок прекрасно знают, что камень из стены церкви или камень из стены тюрьмы — это две разные вещи».

И вот мне кажется, что, рассматривая данное явление в связи со всеми цепями последовательностей, звеном которых оно является, мы увидим, что субъективное ощущение разницы двух физически одинаковых предметов, которое мы часто считаем только художественным образом, метафорой, и реальность которого мы отрицаем — вполне реально; мы увидим, что эти предметы действительно различны, так же как различны свеча и монета, кажущиеся одинаковыми кружками (движущимися линиями) в двумерном мире плоских существ. Мы увидим тогда, что предметы одинаковые по материалу, из которого они состоят, но различные по своим функциям, действительно различны, и что различие идёт настолько глубоко, что делает разным, физически как будто одинаковый, материал. Бывают разные камни, разное дерево, разное железо, разная бумага. Никакая химия не уловит этой разницы, но она есть, и есть люди, которые её чувствуют и понимают.

Мачта корабля, виселица, крест в степи на перекрёстке дорог — могут быть сделаны из одинакового дерева. Но в действительности это разные предметы из разного материала. То, что мы видим, осязаем, исследуем — это только «кружки на плоскости» от монеты и свечи. Это только тени реальных вещей, сущность которых заключается в их функции. Тени матроса, палача и подвижника могут быть совершенно одинаковы — по теням их не различишь, точно так же как химическим исследованием не различишь дерева мачты, виселицы и креста. Но это разные люди и разные предметы — равны и одинаковы только тени.

И если мы возьмём людей, как мы из знаем: матроса, палача и подвижника — людей, которые кажутся нам одинаковыми и равными, и рассмотрим их с точки зрения их различных функций, то мы увидим, что в сущности они совершенно различны и между ними нет даже ничего общего. Это — разные существа, разных категорий, разных плоскостей мира, между которыми нет никаких мостков, никаких переходов. Эти люди кажутся нам одинаковыми и равными, потому что мы вообще видим только тени реальных фактов. В действительности «души» этих людей совершенно различны. И различны не по качеству, не по величине, не по «возрасту», как теперь любят говорить, а различны по самой природе, по происхождению и по цели существования, как могут быть различны предметы совершенно разных категорий.

И когда мы начинаем понимать это, общее понятие человек должно будет сильно измениться у нас.

И такое отношение повторяется при наблюдении всех феноменов. Мачта, виселица и крест — это вещи настолько различных категорий, атомы настолько различных тел (которые мы знаем по их функциям), что ни о какой одинаковости [их] не может быть даже речи. Наше несчастье в том, что мы химический состав считаем наиболее реальным признаком тела. Между тем реальные признаки нужно искать в функциях вещи. Если бы у нас явилась возможность расширить и углубить наш взгляд на цепи последовательностей, звеньями которых являются наши действия и поступки; если бы мы научились брать их не только в узком значении по отношению к жизни человека, к своей жизни, но в широком космическом значении; если бы нам удалось найти и установить связь простых явлений нашей жизни с жизнью космоса, то, несомненно, в самых «простых» явлениях для нас открылось бы бесконечно много нового и неожиданного.

Мы можем таким образом узнать, например, нечто совершенно новое о простых физических явлениях, которые привыкли считать естественными и объяснёнными и о которых привыкли думать, что что-то знаем о них. И вдруг мы можем узнать, что ничего не знаем, что всё, что мы до сих пор знали о них, это только неправильный вывод из неправильных предположений. Нам может раскрыться нечто бесконечно большое и неизмеримо важное в таких явлениях, как расширение и сокращение тел, электрические явления, теплота, свет, звук, движение планет, наступление дня и ночи, смена времён года, гроза, зарницы и пр., и пр. Вообще для нас вдруг могут объясниться самым неожиданным образом свойства явлений, которые мы привыкли принимать как данные, как не заключающие в себе ничего сверх того, что мы в них видим.

Постоянность, длительность, периодичность, непериодичность явлений может получить для нас совершенно новый смысл и значение. Новое и неожиданное может открыться нам в переходе одних явлений в другие. Рождение, смерть, жизнь человека, его отношения с другими людьми, любовь, вражда, симпатии, антипатии, желания, страсти — вдруг могут осветиться совершенно новым светом. Нам очень трудно сейчас представить себе природу этого нового, которое мы можем почувствовать в старых вещах; и очень трудно будет уяснить себе её, когда мы начнём её чувствовать. Но в сущности только наша неспособность чувствовать и понимать это новое и отделяет нас от него, потому что мы живём в нём и среди него. Но наши чувства слишком примитивны, наши понятия слишком грубы для той тонкой дифференцировки явлений, которая должна открываться нам в высшем пространстве. Наш ум, наша способность ассоциаций недостаточно эластичны для охвата новых соотношений. Поэтому первым чувством при знакомстве с «тем миром» (то есть с этим же самым нашим миром, только взятым без тех ограничений, в которых мы его обыкновенно рассматриваем) должно быть удивление, и это удивление должно всё больше и больше расти по мере большего знакомства. И чем лучше мы знаем какую-нибудь вещь или какое-нибудь отношение вещей, чем ближе, чем фамильярнее нам они, тем больше нас должно удивлять то новое и неожиданное, что мы будем в них открывать.

Желая понять ноуменальный мир, мы должны искать скрытое значение во всём. Теперь в нас слишком глубоко вошла привычка к позитивному методу с его стремлением искать у всего видимую причину и видимое следствие. И с этим багажом позитивных привычек нам очень трудно постигать некоторые идеи. Между прочим, нам очень трудно понять реальность различия в ноуменальном мире одинаковых предметов нашего мира с различными функциями.

Но, если мы хотим приблизиться к пониманию ноуменального мира, мы всеми силами должны стараться замечать все те кажущиеся, «субъективные» различия между предметами, которые нас иногда поражают, которые мы иногда до боли ясно чувствуем; те различия, которые выражаются в художественных образах, часто являющихся прозрением в мире реальностей. Эти различия и есть реальности ноуменального мира, гораздо более реальные, чем вся майя наших феноменов.

Мы должны стараться замечать эти реальности и развивать в себе способность чувствовать их, потому что именно таким образом — и только таким образом — мы входим в общение с ноуменальным миром, или миром причин.

* * *

Очень интересный пример понимания скрытого значения явлений я нахожу в книге «Оккультный мир» («The Occult World») в письме одного индуса-оккультиста[13] к автору этой книги А.П. Синнетту.

«Мы видим огромную разницу, — пишет корреспондент Синнетта, — между качествами двух равных количеств энергии, затрачиваемой двумя людьми, из которых один, предположим, идёт на свою обычную, покойную, ежедневную работу, а другой идёт в полицейский участок сделать донос на своего товарища. Люди науки не видят этой разницы. А мы видим специфическую разницу между энергией дующего ветра и энергией вращающегося колеса.

Всякая мысль человека, появляясь, переходит во внутренний мир и становится активным существом, соединяясь и как бы срастаясь с "духом[-элементалом]" (elemental), то есть с одной из полусознательных сил природы».

Если мы оставим пока последнюю часть этого замечания и возьмём только первую, то мы увидим, что, конечно, «человек науки» не признает разницы в качествах энергии, затрачиваемой двумя людьми, идущими: один на работу, а другой с доносом. Для науки этой разницы не видно. Наука её не ощущает и не признаёт. И, может быть, разница в действительности ещё глубже и заключается не в различии видов энергии, а в различии людей, из которых один может развивать энергию одного рода, а другой энергию другого рода. И у нас есть форма познания, прекрасно ощущающая эту разницу, понимающая и знающая её. Я говорю об искусстве. Музыкант, живописец, скульптор прекрасно понимают, что можно идти не одинаково — и даже нельзя идти одинаково. Рабочий и доносчик идут различно.

Лучше всего понимает это, по крайней мере лучше всего должен понимать, актёр.

Поэт понимает, что мачта корабля, виселица и крест сделаны из разного дерева. Он понимает разницу камня из стены церкви и камня из стены тюрьмы. Он слышит «голоса камней», понимает речи старинных стен, курганов, развалин, рек, лесов и степей. Он слышит голос безмолвия. Понимает психологическое различие молчания; понимает, что молчание может быть разное. И это поэтическое понимание мира должно быть развито, усилено и укреплено, потому что только при его помощи мы соприкасаемся с истинно реальным миром. А в реальном мире за явлениями, кажущимися нам одинаковыми, стоят часто настолько различные ноумены, что только нашей слепотой можно объяснить нашу идею одинаковости этих явлений.

Таким ложным должно оказаться ходячее представление об одинаковости и равенстве людей. На самом деле различие «палача», «матроса» и «подвижника» это не случайное различие положений, состояний и наследственности, как стремится нас уверить материализм, и не различие ступеней одной и той же эволюции, как уверяет нас теософия, а глубокое и непреодолимое различие, такое же, какое существует между убийством, работой и молитвой, принадлежащими совершенно разным [духовным] мирам. И представители этих миров могут казаться нам одинаковыми людьми только потому, что мы в сущности видим не их самих, а только их тени.

И нужно приучить себя к мысли и твёрдо установить, что это различие совсем не метафорическое, а вполне реальное — более реальное, чем многие видимые различия вещей и явлений.

Всё искусство в сущности и заключается в понимании и изображении этих неуловимых различий. Феноменальный мир — только материал для художника, как краски для живописца и звуки для музыканта; только средство понять и выразить своё понимание ноуменального мира. И ни в чём, на настоящей ступени нашего развития, мы не обладаем таким сильным средством для познания мира причин, как в искусстве. Тайна жизни заключается в том, что ноумен, то есть скрытый смысл и скрытая функция вещи, отражается в её феномене. Феномен — это отражение ноумена в нашей сфере. Феномен — изображение ноумена. И по феномену можно узнать ноумен. Только здесь ничего не сделают химические реактивы и спектроскоп. Отражение ноумена в феномене может понять и почувствовать только тот тонкий аппарат, который называется душой художника. «Оккультизм» — скрытую сторону жизни, нужно изучать в искусстве. Художник должен быть ясновидящим, он должен видеть то, чего не видят другие. И он должен быть магом, должен обладать даром заставлять других видеть то, чего они сами не видят, и что видит он.

Искусство видит больше и дальше, чем мы. Раньше было указано, что мы вообще ничего не видим, только ощупываем [нашими органами чувств], поэтому мы и не замечаем тех различий вещей, которые не выражаются физически и химически. Но искусство — это уже начало зрения [через сознательные ассоциации]. Оно видит гораздо больше того, что видят самые усовершенствованные аппараты. И оно ощущает бесконечные невидимые грани того кристалла, одну из граней которого мы называем человеком.

«Истина заключается в том, что земля — это сцена драмы, из которой мы видим только отдельные бессвязные части, и большая часть действующих лиц которой для нас невидима».

Это говорит теософическая писательница Мабель Коллинз, автор «Света на Пути», в маленькой книжке «Illusions» («Иллюзии»). И это очень верно, мы видим необыкновенно мало.

Но искусство идёт дальше обыкновенного человеческого зрения, и поэтому есть стороны жизни, о которых может и имеет право говорить только искусство.

* * *

Замечательной попыткой обрисовать наше отношение к «ноуменальному миру», к этой «большой жизни», является Диалог о пещере в VII книге «Государства» Платона.

— Представь себе, — сказал я, — людей, живущих в подземной пещере. Предположи. что эти люди с детства прикованы цепями к стене так, что они не могут повернуть головы, и видят только перед собой. Представь себе на стене, над головами прикованных людей, в глубине пещеры огонь и между огнём и узниками дорогу, отделённую невысоким парапетом, подобным ширмам, за которыми проделывают свои удивительные штуки бродячие фокусники. Представь себе, что по этой дороге идут люди и несут, подняв над своими головами, различные орудия, человеческие статуи, изображения животных и утварь всякого рода. И некоторые из идущих говорят, и другие молчат.

— Любопытное сравнение и любопытных узников приводишь ты, — сказал он.

— Да, — сказал я, — но они похожи на нас. Потому что, как ты думаешь, могут ли они видеть от самих себя и друг от друга что-нибудь кроме теней на противоположной стене пещеры?

— Как могут они видеть что-нибудь другое, — сказал он, — если всю жизнь они не могут повернуть головы.

— Но что они видят от предметов, которые люди проносят сзади них? Не такие же ли тени? И почему так? И если они могут разговаривать друг с другом, то, как ты думаешь, не дадут ли они имени тем вещам, которые видят перед собою?

— Конечно, они должны дать им имена.

— И, если в противоположной части пещеры есть эхо, то, когда говорит кто-нибудь из проходящих сзади, не подумают ли узники, что это говорят тени?

— Конечно, — сказал он.

— И они будут думать, что нет ничего истинного кроме теней [от] проносимых сзади вещей.

— Непременно так должно быть, — ответил он.

— И если их освободить от цепей и попытаться избавить от их заблуждений, то как произойдёт это? Когда одного из них освободят, внезапно заставят встать, повёртывать шею, ходить и смотреть на свет, то это причинит ему боль и страдания, и от непривычного сияния он не будет в состоянии видеть предметов, тени которых видел раньше. И что ответит он в таком состоянии, если сказать ему, что прежде он видел только призраки, и что теперь, находясь ближе к реальности, лицом к лицу с действительностью, он видит более правильно? Не начнёт ли он сомневаться в том, что видит, и не подумает ли, что то, что он прежде видел, более истинно, чем то, что ему показывают теперь.

— Наверное так, — сказал он.

— И если его заставить смотреть на самый огонь, то не почувствует ли он боли в глазах и не повернётся ли опять к теням, которые может видеть без боли, и не подумает ли он, что тени в действительности более ясны, чем предметы, на которые ему показывают?

— Совершенно так, — сказал он.

— И если его кто-нибудь возьмёт за руку и насильно поведёт по крутому и неровному подъёму на гору, и не остановится до тех пор, пока не выведет его на солнечный свет, то не будет ли узник, пока его будут тащить в гору, одновременно и страдать, и негодовать? И когда он выйдет на свет, и его глаза наполнятся блеском, то будет ли он в состоянии видеть вещи, теперь называемые для него истинными?

— Конечно, сначала нет, — сказал он.

— Да, и я думаю, что ему понадобится время, чтобы начать замечать вещи, находящиеся там, наверху. Прежде всего и легче всего он заметит тени, затем отражения людей и предметов в воде, и только после этого сами вещи. И после этого он начнёт рассуждать сам с собою относительно солнца; скажет себе, что солнце создаёт времена года и управляет всеми вещами в видимом мире, и что оно есть некоторым образом причина всех вещей, которые он раньше видел. И когда он вспомнит место, где он раньше жил, и то, что там считалось мудростью, и своих товарищей по заключению, то разве он не почувствует себя счастливым от происшедшей с ним перемены?

— В высшей степени, конечно.

— И если там были какие-нибудь почести и награды для тех, кто лучше замечал проходившие тени и лучше помнил, какая прошла впереди, и какая позади, и какие вместе, и по этим наблюдениям был способен предсказать наперёд что случится, то захочет ли он этих наград? Будет ли завидовать он тем, кто там пользуется почётом и властью? И не предпочтёт ли он лучше страдать и терпеть что угодно, чем обладать такими мнениями и жить таким образом?

— Я думаю, — сказал он, — что этот человек согласится лучше выносить всё что угодно, чем жить таким образом.

— И подумай дальше, — сказал я. — Если такой человек опять сойдёт в пещеру и сядет на прежнее место, то не наполнятся ли темнотою его глаза вследствие того, что он пришёл с солнечного света. И если он теперь должен будет высказывать своё мнение о проходящих тенях и рассуждать о них с людьми, которые были вечно прикованы, то, пока его глаза опять не привыкнут к темноте (что не сделается скоро), не будет ли он возбуждать смех узников, и не скажут ли они, что, поднявшись так высоко, он вернулся с повреждённым зрением? И если кто-нибудь захочет освободить узников и повести их к свету, то не предадут ли они его смерти, если только будут в состоянии наложить на него руки?

— Без сомнения так, — сказал он, — они предадут его смерти.

— И вся эта картина, друг Главкон, — сказал я, — относится к нашему предыдущему разговору, потому что если ты сравнишь всю область, доступную нашему зрению, с описанной тюрьмой и свет огня в тюрьме с сиянием солнца, подъём вверх на гору с восхождением души в интеллектуальный мир, ты поймёшь значение того, что я хотел сказать…

… И ты поймёшь, что прибывший оттуда сюда неохотно будет участвовать в человеческих делах, и душа его не захочет расставаться с вещами, виденными там, наверху… И тебя не будет удивлять, что человек, вернувшийся от божественного созерцания к человеческому злу, будет вести себя неловко и казаться смешным… В этом не будет ничего удивительного. Потому что, если человек обладает рассудком, то он должен помнить, что может существовать расстройство зрения двух родов, происходящее от двух разных причин — первое, когда мы переходим из света в темноту, и второе, когда мы переходим из темноты на свет. И когда человек рассудит, что то же самое бывает с душой, то он, видя кого-нибудь растерянным и не замечающим ничего кругом себя, не будет смеяться безрассудным образом, но подумает, что это — или душа, пришедшая из более блестящей жизни, чувствует вокруг себя мрак невежества, или, переходя от полного незнания к более светлому существованию, [она] наполняется ослепляющим сиянием; и он поздравит первую с её судьбой и жизнью, и выразит сострадание к судьбе и жизни другой.

ГЛАВА XV

Нет ни одной стороны жизни, которая не раскрывала бы нам бесконечно много нового и неожиданного, если мы подходим к ней со знанием того, что она не исчерпывается своей видимостью, что за этой видимостью лежит целый мир «невидимого», целый мир новых и непонятных нам сил и отношений. Знание о существовании мира невидимого — это первый ключ к нему.

Особенно много нового раскрывается нам в самых таинственных сторонах нашего существования, в тех сторонах, которыми мы непосредственно соприкасаемся с вечностью — в Любви и в Смерти. И в индийской мифологии Любовь и Смерть являются двумя лицами одного божества. Шива, бог воспроизводительной силы природы, которому поклоняются под видом лингама, в то же время бог насильственной смерти, убийства и разрушения. Его жена Парвати — богиня красоты, любви и счастья, и она же Кали или Дурга — богиня зла, несчастья, болезней и смерти. А вместе и Шива и Кали — боги мудрости, боги познания добра и зла.

В начале своей книги «Драма Любви и Смерти» Эдуард Карпентер очень хорошо определяет наше отношение к этим глубоко непонятным и загадочным сторонам бытия.

«Любовь и Смерть проходят через наш мир, представляясь нам отдельными друг от друга, но несомненно являясь основой мира и присутствуя повсюду, хотя в то же время очевидно принадлежа к какому-то иному роду существования, совершенно отличному от нашего».

И дальше.

«Эти две фигуры — Любовь и Смерть — проходят через наш мир как самые близкие друзья, никогда не расставаясь и господствуя над миром с каким-то торжествующим превосходством, и в то же время как злейшие враги, выслеживая друг друга, разрушая работу одна другой и борясь между собой за тела и души людей».

В немногих словах здесь указано содержание загадки, стоящей перед нами, окружающей нас, создающей и уничтожающей нас. Но отношение людей к двум сторонам этой загадки неодинаково. Как это ни странно, но лицо смерти больше влекло к себе мистическое воображение людей, чем лицо любви. Стремления понять и определить скрытое содержание смерти всегда было очень много: все религии, все вероучения начинают с того, что дают человеку тот или другой взгляд на смерть. Нельзя построить никакого миросозерцания, не определив себе так или иначе смерть. И очень много миросозерцаний, как, например, современный спиритизм, целиком состоят из «взгляда на смерть», из учения о смерти и о посмертном существовании. (В одной из своих статей В.В. Розанов говорит, что в сущности все религии есть учения о смерти).

Но проблема любви в современных миросозерцаниях обыкновенно берётся как нечто данное, как нечто уже понятое и известное. Различные системы вносят сравнительно мало разного в понимание любви. И хотя в действительности любовь для нас — такая же загадка, как смерть, но мы почему-то меньше замечаем это. Выработался ряд определённых шаблонов понимания любви, и люди молча принимают тот или другой шаблон. Искусство, которое по своему существу должно бы было очень многое здесь сделать, отдаёт очень много внимания любви: любовь была и есть, может быть, главная тема искусства. Но даже искусство в сущности ограничивается одними описаниями и психологическим анализом любви, редко затрагивая глубину любви, то соприкосновение с вечным и с бесконечным, которое в ней заключается для человека.

Если мы примем для удобства рассуждения деление человека и мира на три плоскости — материальную, душевную и духовную, то мы можем сказать, что все обычные понимания любви идут на материальной плоскости; искусство рассматривает любовь на материальной и душевной; и только в виде редких исключений философия и искусство переходят на духовную плоскость в понимании любви. Обыкновенно принято думать, что любовь не доходит до духовной плоскости и даже мешает развитию духа, является препятствием, стоит между человеком и духовной эволюцией.

С этой точки зрения содействует и помогает развитию духа отказ от любви, преодоление любви, которое рассматривается как преодоление плоти.

У человечества были и другие понимания любви, но они в значительной степени забыты и утрачены. И современная мысль самых разнообразных направлений за исключением редких проблесков не понимает самых важных сторон любви, её мистического и религиозного содержания. Большую роль в этом сыграло то, что две главные религии, которым следует большинство человечества — христианство и буддизм, относятся к любви отрицательно, как к печальной необходимости физического существования и как к явлению низшего порядка в сравнении с духовными стремлениями, которым именно она больше всего мешает. Тысячелетия [доминирования] такого взгляда невольно отразились на самых разнообразных миросозерцаниях людей. А [за] последние столетия растущий материализм ещё больше обесценил любовь во взглядах людей, сведя её к материальному факту с материальными последствиями, стоящему на уровне других физиологических функций организма. В результате такого воспитания мысли, такой тренировки взглядов, современное человечество почти совершенно утратило религиозное понимание любви.

И в наше время люди понимают любовь как бытовое явление, понимают любовь как психологическое явление, но в них атрофирована идея и ощущение космического содержания любви.

В первом случае, в бытовом понимании, люди стремятся утилизировать любовь как орудие или средства устроения жизни; во втором, требуют от любви, чтобы она устраивала их душевные дела. И в обоих случаях на любовь навьючивают совершенно не принадлежащие ей цели и задачи. В действительности любовь — космическое явление, в котором люди, человечество, являются только случайностью; космическое явление, которому ни до жизни, ни до души людей нет никакого дела, так же как солнцу, которое светит не для того, чтобы люди при его свете совершали свои маленькие дела и пользовались им для своих целей. Если бы люди поняли это, хотя бы только частью своего сознания, им открылся бы новый мир и стало бы необыкновенно странно смотреть на жизнь под всеми обычными углами [зрения].

Они поняли бы тогда, что любовь, это нечто совсем другое и другого порядка, чем маленькие явления земной жизни.

Может быть, это — мир особых духов, которые временами вселяются в людей, подчиняя их себе, делая их орудиями для осуществления своих непонятных людям целей. Может быть, это — особая страна внутреннего мира, куда временами попадают души людей и где они живут тогда по законам того мира, в то время как тела остаются на земле, связанные законами земного мира. Может быть, это — алхимическая работа Великого Мастера, в которой души и тела людей играют роль элементов, из которых получается философский камень, или эликсир жизни, или какое-то особое электричество, нужное кому-то для каких-то непонятных целей.

Очень трудно понять это и охватить умом. Но стараясь понять эти цели и отходя от [обычных] земных представлений человек, сначала даже не вполне сознавая это, соединяется с высшими целями и находит какую-то нить, которая в конце концов выведет его из лабиринта земных противоречий. Но эта нить должна быть найдена сначала эмоционально, непосредственным чувством, а потом уже умом. И она никогда не откроется человеку отрицающему и презирающему любовь, потому что отрицание важности и великого значения любви всегда вытекает из материалистического взгляда, а материалистический взгляд на любовь не может быть верным. Этот взгляд не может быть верным, потому что берёт слишком малую часть любви, выводит общие заключения на основании чересчур малого процента фактических данных, рассматривает в плоскостном разрезе явление четырёхмерного характера. Любовь настолько же материальное явление, насколько материальное явление картина художника или симфония музыканта. Разбирать и оценивать любовь материально, это то же самое, что оценивать картину по весу, а симфонию по силе звука.

Что значит религиозное понимание любви?

Это значит понимание того факта, что любовь служит не жизни, а высшему постижению. Она, при правильном отношении к ней, настраивает человека на лад чудесного, снимает завесы, раскрывает закрытые двери. И в прошлом, а, может быть, и в настоящем несомненно есть попытки понимания любви вне жизни, как культ, как магическую церемонию, настраивающую тело и душу для восприятия чудесного.

Любовь по отношению к нашей жизни — божество, то грозное, то милостивое, но никогда не подчиняющееся нам, никогда не соглашающееся служить нашим целям. Люди стремятся подчинить себе любовь, заставить её служить их целям душевным и житейским. Но любовь нельзя подчинить ничему и она жестоко мстит маленьким смертным, которые хотят подчинить и заставить служить себе Бога. Она спутывает все их расчёты и заставляет их делать то, чего они сами от себя совсем не ожидают. Заставляет служить себе, делать то, что она хочет.

И, как ни наивно наше отношение к любви, нет никакого основания думать, что люди не могут относиться к любви иначе, что они всегда были и будут связаны материализмом без проблесков понимания чудесного в любви.

Где-то, в далёких пространствах времени, стоят величественные храмы Любви, проходят процессии жрецов и жриц и идут служения странных культов, полных тёмной мистики, которую прорезывают огненные молнии глубочайших откровений.

Всё это слишком мало понятно для нас. Мы слишком далеко отошли от понимания этих культов, исказили их в своём представлении, потеряли ключи к их внутреннему мистическому содержанию. И только религия Востока сохранила живую связь с космическим пониманием любви. Религиозное отношение к любви, которое единственно может раскрыть её сущность, видно в фаллическом основании индуизма, в божествах индийской мифологии, во многих существующих обрядах, а особенно в тайных культах, сохраняющихся в разных местах Индии. Эта идея составляет содержание таинственной Кама-йоги, которой посвящены несколько храмов в разных местах Индии (напр., «храм раджи из Непала» в Бенаресе). В западном «оккультизме», в алхимии, в магии также иногда видно глубокое и тонкое понимание любви, соединённое с исканием чудесного.

Но в настоящее время ничто так не запутано у нас, как взгляды на любовь. Мы не находим никакого пути среди противоречий и веками накоплявшейся лжи и клеветы на любовь. И мы не поймём её, пока не поймём её великого ноуменального, потустороннего, значения.

Главная ошибка людей относительно любви состоит в том, что они верят в её реальность и приписывают любовь себе, или вообще людям. Им кажется, что любовь в них возникает, им принадлежит, в них кончается. И даже, когда они признают, что всё на свете зависит от любви и движется любовью, они ищут в себе источник любви.

Ошибаясь относительно начала любви, люди ошибаются относительно её результата. Позитивная и спиритуалистическая мораль одинаково признаёт у любви только один возможный результат — дети, продолжение рода. Но этот объективный результат, который может быть и может не быть, во всяком случае есть результат внешней, объективной стороны любви, материального факта оплодотворения. Если в любви не видеть ничего, кроме материального факта и стремления к нему, то так и должно быть. Но в действительности любовь состоит совсем не в материальном факте и результаты её кроме материальных могут получиться совсем на другой плоскости. Эту другую плоскость, на которой действует любовь и игнорируемые, скрытые результаты любви, нетрудно понять со строго положительной, научной точки зрения.

Для науки, изучающей жизнь со стороны, цель любви заключается в продолжении жизни. Точнее, любовь есть звено в цепи фактов, поддерживающих непрерывность жизни. И сила, влекущая два пола друг к другу, действует в интересах продолжения рода и создана именно формами продолжения рода. Но если рассматривать любовь таким образом, нельзя не признать, что силы этой больше, чем нужно. Здесь именно лежит ключ к пониманию истинной сущности любви. Этой силы больше, чем нужно, бесконечно больше. В действительности для целей продолжения рода утилизируется только малая дробь процента силы любви, вложенной в человечество. Куда же идёт главное количество силы?

Мы знаем, что ничто не может исчезнуть. Если энергия есть, она должна во что-нибудь перейти. И если только ничтожный процент энергии идёт на созидание будущего путём рождения, то остальная часть должна тоже идти на созидание будущего, но другим путём. Мы знаем в физическом мире много примеров, когда прямая функция выполняется крайне малым процентом затрачиваемой энергии, а большая часть энергии тратится как будто напрасно. И, конечно, эта большая часть энергии не пропадает, не исчезает, а даёт другие результаты, совершенно отличные от прямой функции.

Возьмём обыкновенную свечу. Она должна давать свет. Но она даст гораздо больше тепла, чем света. Свет — прямая функция свечи, тепло — косвенная, но тепла получается больше, чем света. Свеча — что печка, приспособленная для освещения. Для того, чтобы давать свет, свеча должна гореть. Горение — необходимое условие получения света; нельзя горение откинуть. Но это же горение даёт тепло. На первый взгляд кажется, что тепло от свечи тратится непроизводительно, иногда оно даже является лишним, неприятным, мешает: если освещать комнату свечами, то она будет чересчур нагреваться. Но дело в том, что свет от свечи получается только благодаря горению, развитию теплоты и раскаливанию выходящих газов. То же самое в любви. Мы говорим, что только ничтожная часть энергии любви идёт в потомство, большая часть как будто тратится отцами и матерями на свои личные эмоции. Но так и должно быть. Без этой траты не могло бы получиться главного. Только благодаря этим на первый взгляд побочным результатам любви, благодаря всему этому вихрю эмоций, чувств, волнений, желаний, мыслей, мечтаний, фантазий, внутреннего творчества, благодаря красоте, которую она создаёт — любовь может выполнять свою прямую функцию.

А затем, и это, может быть, самое важное, излишняя энергия совсем не тратится, а переходит в другие виды энергии. И мы можем проследить в какие. Говоря вообще, значение косвенных результатов часто может быть гораздо важнее, чем значение прямых. И мы можем проследить, как энергия любви переходит в инстинкты, в силу идей, в творчество на разных плоскостях жизни, в художественные образы, в песню, в звуки, в музыку, в рифму; и мы легко можем себе представить, как та же энергия может переходить в интуицию высшего порядка, высшее сознание, которое будет раскрывать перед нами мир таинственного и чудесного.

Во всей живой природе (а, может быть, и в той, которую мы считаем мёртвой), любовь является силой, возбуждающей творческую деятельность по самым разнообразным направлениям.

Весной, с первым пробуждением любовных эмоций, птицы начинают петь и вить гнёзда. Конечно, «позитивист» будет стремиться объяснить всё это просто: пение, как приманивание самок или самцов и т. п. Но и позитивист не будет в состоянии отрицать, что этого пения гораздо больше, чем нужно «для продолжения рода». Конечно, для позитивиста «пение» — только «случайность», «побочный продукт». Но на самом деле это пение, может быть, главная функция данного вида, смысл его существования, цель, которую преследовала природа, создавая этот вид, и пение это нужно не для приманивания самок, а для какой-то общей гармонии природы, которую мы только иногда смутно ощущаем.

Таким образом мы видим здесь, что то, что кажется косвенной функцией любви со стороны индивидуума, может служить главной функцией вида.

Затем дальше, птенцов ещё нет. И намёка на них ещё нет. А для них уже готовятся «дома». Любовь возбудила жажду действия. Инстинкт управляет этой жаждой действия, потому что она целесообразна с точки зрения вида. При первом пробуждении любви началась работа. И одно и то же желание создаёт новое поколение и те условия, в которых будет жить новое поколение. Одно и то же желание будит творчество по всем направлениям, сводит пары для рождения нового поколения и заставляет их строить и создавать для этого же будущего поколения.

То же самое мы видим в людях. Любовь — это творческая сила. И творчество любви проявляется не в одном направлении, а в очень разнообразных. И очень может быть, что именно силой любви, Эроса, человечество побуждается к выполнению своей главной функции, которую мы не знаем, и только иногда смутно ощущаем.

Но не касаясь даже цели существования человечества, мы в пределах познаваемого должны признать, что всё творчество человечества вытекает из любви. Весь наш мир вращается вокруг любви как вокруг центра. Всякое творчество непременно является делом двух полов, результатом сознательного или бессознательного соединения. Одна сторона этого факта нам хорошо известна. Мы знаем, что женщина одна, без мужчины не может иметь детей. Нужна творческая сила мужчины, нужно оплодотворение. Это мы знаем. Но мы не замечаем другого факта, что вся творческая деятельность мужчины идёт от женщины. Как с внешней, физической стороны — для целей рождения детей — мужчина оплодотворяет женщину, прививает к ней зачаток новой жизни, так с внутренней, духовной стороны женщина (или ощущение женщины, мечта о женщине) оплодотворяет мужчину, прививает ему зачаток новой идеи, новой интуиции.

Всё идейное, всё интуитивное творчество человека является результатом энергии, вытекающей из явной или скрытой любви. Всякое творческое действие непременно есть сознательное или бессознательное взаимодействие двух полов. Без этого обмена эмоций никакое творчество невозможно. Для бесполых людей возможно только «воспитание чужих детей».

Cherchez la femme! Этот принцип нужно применять не только к раскрытию преступлений, а ко всей нашей культуре, созданной мужчиной, следовательно женщиной. В творчестве каждой эпохи можно найти след влияния женщин данной эпохи. Мусульманский мир утратил свободу, потому что лишил свободы своих женщин. История культуры — это «история любви»!

И совсем не нужно для возбуждения творчества, чтобы женщина знала о том, что она даёт мужчине. Наоборот, она может не иметь никакого понятия о тех идеях, какие она вызывает и действовать просто своим присутствием, своим образом, всем бесконечным количеством неуловимых feminités [(фр., «флюидов женственности»)], своим выраженным или не выраженным желанием. Женщина может даже не знать, не видеть мужчины, пройти мимо него и тем не менее оплодотворить его фантазию, его воображение, его творческую энергию.

Бесконечно разнообразны способы оплодотворения духа. Иногда для того, чтобы оплодотворение получилось, нужно наслаждение, вся красота и полнота любви. Иногда нужно страдание, проникающее до самых глубин души. Иногда для этого нужно преступление, иногда геройство, отречение, жертва.

Любовь раскрывает в человеке такие стороны его, каких он сам не знал в себе. В любви очень много и от каменного века и от шабаша. Многих людей ничто кроме любви не может подвигнуть на преступление, на измену, открыть в них тайник таких чувств, какие они давно считали погашенными в себе. В любви кроется бесконечно много эгоизма, тщеславия и самолюбия. Любовь — это великая сила, снимающая маски. И люди, бегущие от любви, бегут для того, чтобы сохранить [свои] маски.

Если творчество, рождение идей есть свет, идущий от любви, то этот свет идёт от большого огня. И в этом непрестанном огне, в котором горит всё человечество и весь мир, вырабатываются, утончаются все силы человеческого духа и гения, и может быть именно из этого же огня или при его помощи возникает новая сила, которая выведет из оков материи тех, кто пойдёт за ней.

Без всяких аллегорий можно сказать, что любовь, как самая сильная эмоция, раскрывает в душе человека все её явные и скрытые свойства, и она же может раскрыть те новые свойства, которые теперь ещё составляют предмет оккультизма и мистики и скрыты так глубоко, что люди в большинстве случаев даже не признают их возможности [существования].

Но такому пониманию любви мешает явный и скрытый материализм и те христианско-буддийские тенденции, которые вообще наложили тяжёлый отпечаток на наше отношение к проблемам пола.

Очень характерные мнения по этому поводу я нахожу в книге проф. Лютославского «Liberté et Volonté». Он стремится доказать там, что задача человека, стремящегося к духовным целям, заключается в том, чтобы отказаться от любви.

«Сексуальный акт осуществляет желание, наиболее бурное и наиболее повышенное из всех желаний тела, то желание, удовлетворение которого доставляет человеческому существу самое интенсивное наслаждение, какое только ему известно. Чтобы бороться против этого желания и отказаться от этого наслаждения нужно иметь ясное сознание несовместимости этих удовлетворений с наиболее возвышенными нашими стремлениями. Факт, установленный наблюдением, что интенсивная деятельность интеллектуальная или художественная ослабляет сексуальный инстинкт и иногда совсем уничтожает его, и что с другой стороны удовлетворение этого инстинкта гасит художественное и интеллектуальное вдохновение.

Таким образом целомудрие — это естественный режим жизни вдохновения, и люди, которые не могут обойтись без обычных сексуальных удовлетворений, лишают себя интимного единения с миром невидимым, откуда к нам приходит вдохновение.

…

Творческая сила, наиболее совершенно проявляющаяся в искусстве, отличает человека от всех существ, стоящих ниже его, и нужно платить за эту силу отказом от наиболее сильного животного инстинкта… Рождая детей мужчина и женщина теряют некоторое количество своих индивидуальных сил, жертвуют частью своих жизненных сил для того, чтобы дать рождение новым организмам… Что же касается тех, которые идут к возвышенным идеалам творчества, целомудрие является для них основным условием…

…

Необходимо устранить поверхностный аргумент, который постоянно приводится, когда заходит речь на указанную тему. На пропаганду целомудрия возражают, говоря, что осуществление идеала целомудрия угрожало бы самому существованию человечества. Но мы совершенно не знаем было ли бы человечество, всё состоящее из целомудренных индивидуумов, по-прежнему подвержено старости и смерти. Потому что ни старость, ни смерть ни в каком случае не являются доказанной необходимостью органической жизни».

Книга проф. Лютославского служит любопытным примером того, как одни и те же аргументы могут служить для доказательства совершенно противоположных положений. Проф. Лютославский догматичен весь от начала до конца и вся книга его представляет собой защиту заранее определённых догматов. Безбрачие и целомудрие проф. Лютославский защищает, потому что ему необходимо обосновать безбрачие католического духовенства, совершенно так же, как дальше он утверждает, что поляки — нация, а евреи не нация, на том основании, что у одних есть общий язык и земля, к которой они стремятся, а у других нет; причём он забывает принять во внимание одно маленькое обстоятельство, что со времени раздела Польши прошло с небольшим сто лет, а со времени расселения евреев без малого две тысячи. Можно в чём угодно обвинять евреев, но доказывать, что у них нет национальности так же смешно, как утверждать, что старость и смерть совсем не являются доказанной необходимостью жизни. Такова вся книга Лютославского. Он называет себя «спиритуалистом», полемизирует с «псевдомистиками», но на самом деле на каждом шагу скользит и падает, обнаруживая самый откровенный материализм и польско-католическую (т. е. определённо политически-церковную) пропаганду, которую можно бы было вести без всякого «спиритуализма».

Взгляды Лютославского на любовь плоски и материальны. Любовь для него — только «удовлетворение». Чтобы понять всю их ограниченность очень полезно после книги проф. Лютославского взять книгу Карпентера, выдержки из которой я уже приводил. Сам наполовину аскет и отшельник, Карпентер воспевает любовь как древний суфий. И он именно говорит о тех сторонах любви, которые ложно освещает проф. Лютославский: о том возрождении, которое несёт с собой любовь, о приливе энергии, о вдохновении, неразрывно связанном с любовью; и говорит о необходимости «искусства любви», которое должно давать отношение к любви бесконечно далёкое от прямолинейных и примитивных взглядов Лютославского.

Конечно, если признать с проф. Лютославским, что старость и смерть не являются доказанной необходимостью органической жизни, то можно утверждать всё, что угодно. Проф. Лютославский в этом случае говорит одно и то же с Толстым, т. е. что если бы люди отказались от любви, то, может быть, природа нашла бы какое-нибудь другое средство продолжения рода на земле. Дальше он говорит, что продолжение рода можно совершенно отделить от страсти, от наслаждения и в этом случае сознательно или бессознательно повторяет слова иудейского кодекса морали, признававшего и допускавшего факт сношения (в интересах рода), но запрещавшего наслаждение, и особенно строго запрещавшего мужу испытывать наслаждение со своей женой. Это изуверство ультра материалистического иудаизма возводится Лютославским в венец морали.

То, что человечество получает от любви и через любовь — для проф. Лютославского по-видимому не существует, так же как переставало существовать для старевшего Толстого. Любовь у Лютославского только «сношение» и она только «берёт силы». Откуда он взял, что осуществлённая любовь ослабляет творческую интуицию — это его секрет, но на этом он что-то строит и доказывает необходимость аскетизма, который и осуществляется — плохо или хорошо — в основанном им полумонашеском, но в сущности политическом, ордене «Элевзис».

Вообще говоря нет ничего «двумернее» и циничнее морализирования, которое видит в любви грех и похоть. Это такое неумение поднять глаза вверх и увидать, о чём идёт речь. Например, какая тёмная ложь кроется во всех моральных рассуждениях «Крейцеровой сонаты» и «Послесловия». Всё это описание любви анатомическими и физиологическими терминами такая же неправда, какой бы было описание музыки глухим. Если глухой будет описывать рояль и скажет, что это чёрный ящик на трёх ножках, который открывают с одной стороны и стучат по нему пальцами, [то] это будет вполне точное описание. Но всё-таки останется непонятным, зачем люди сидят вокруг этого чёрного ящика и почему одни плачут, а другие смеются.

* * *

В первом издании этой книги, в тех набросках. которые занимали место настоящей главы, я между прочим делал попытку классифицировать любовь и отделить любовь (индивидуализированное чувство) от «полового чувства» (не индивидуализированного и не разбирающего стремления к удовлетворению чисто физического желания). Но мне кажется теперь, что это деление, так же как все подобные деления, неудовлетворительно. Разница не в фактах, а в людях.

Есть люди, у которых всё, что они делают и чувствуют выходит цинично, грубо и двумерно, безразлично — будет ли это «любовь», распущенность или аскетизм. «Любовь» у таких людей непременно сопровождается ревностью, переходит в злобу, в ненависть, приводит к убийствам, к обливаниям серной кислотой и т. п.

Эти люди не понимают любви без ревности. А ведь ревность и есть именно убийца чувства чудесного в любви. И есть другие люди, у которых даже общее, не индивидуализированное влечение пола будет красиво, полно мысли и ярких искр космических ощущений.

На земле живут две совершенно разные породы людей. И трудность психологических делений зависит в значительной степени от того, что мы хотим всем людям навязывать общие характеристики, которых они не имеют.

Кроме того, любовь нельзя делить на два класса: (1) физическое чувство без личной привязанности и (2) физически-душевную любовь, соединённую с личной привязанностью. Необходимо признать ещё возможность третьего рода отношений, в которых главным элементом является сознательное искание чудесного в любви и через любовь. Причём для людей высшего типа любовь без этого искания чудесного делается уже почти невозможной.

* * *

Я не случайно назвал циничным морализм, видящий в любви только одну цель — продолжение рода (или, субъективно, физическое удовлетворение), цель, которую нужно как-нибудь поскорее достигнуть и не смотреть на остальное. Цинизм может выражаться не в одной распущенности. Может быть цинический морализм и даже цинический аскетизм, так же как циническая распущенность. Всё дело во взгляде, в отношении [личности к данной теме]. Цинизм — это психология двумерного существа. Собака ([лат.] canis [откуда произошло слово «цинизм»]) и есть двумерное существо. Двумерная мораль непременно будет цинической моралью. Она везде и во всём будет подозревать свои собственные тенденции, потому что других она не знает и не понимает.

Интересные вещи говорит В.В. Розанов в книге «Люди лунного света». Идея греховности любви, идея «скверны», идея аскетизма по его мнению возникла из полового извращения, из гермафродитизма, из «женомужества» и «мужеженства». Причём гермафродитизм может ничем не выражаться физически, а только психически, душевно, быть душевным гермафродитизмом.

«Содом рождает идею, что любовь есть грех. В самом деле, что такое гермафродитизм психологически? Муки Тантала — всё в себе и недостижимо. Следующий этап — ненависть к этому недостижимому, страх перед ним, мистический ужас, скверна, от которой нужно бежать».

Это интересно, хотя и звучит парадоксально. Любовь как «скверна» несомненно заключает в себе что-то от извращения. Но аскетизм может быть основан совсем на других мотивах. Дело в том, что любовь, как она бывает в жизни, несомненно в большинстве случаев заставляет людей размениваться на мелочь чувств и мелочь ощущений. И вот бегством от этой мелочности может быть аскетизм. Кроме того, мистика требует одиночества. Очень трудно в условиях жизни на земле представить себе любовь, которая не мешала бы мистическим стремлениям. Ведь храмов любви и мистерий любви в [нашей] действительности нет, а есть только «быт» и психологические лабиринты, от которых очень часто хочется бежать людям, поднимающимся немножко выше обыкновенного уровня.

И поэтому совершенно естественно вырабатываются известные формы очень тонкого аскетизма, совершенно непохожего на «цинический» аскетизм. Этот аскетизм не клевещет на любовь, не богохульствует, не старается уверить себя, что любовь — скверна, от которой нужно бежать. Это скорее платонизм, чем аскетизм; он понимает, что любовь — солнце, но часто не видит путей к этому солнцу и соглашается лучше совсем не видеть солнца, ощущать его только в душе, чем получать его свет через потемневшие или закопчённые стёкла.

Но вообще говоря, любовь представляет для людей слишком большую загадку и часто отказ от любви и аскетизм принимает очень странные формы.

Скандалы, разыгравшиеся в течение последних лет в «Теософическом обществе» судебные процессы, обвинения в безнравственном поведении, обвинения в клевете и пр., и пр. — всё это имело своим основанием один маленький, но очень характерный факт. Лет десять тому назад известный теософический писатель Ледбитер в письме к одному своему ученику, мальчику, объяснял ему и даже рекомендовал для удержания себя от женщин ненормальные способы полового удовлетворения. Письмо это было найдено и произошёл большой скандал, закончившийся уходом из Теософического общества Ледбитера. В своё оправдание Ледбитер говорил, что ему пришлось раз быть свидетелем гибели молодой девушки, соблазнённой одним молодым человеком и это произвело на него такое глубокое впечатление, что он пришёл к заключению, что всё [иное] лучше этого.

Вся эта история с Ледбитером и с теми наставлениями, какие он давал своим ученикам очень интересна и в моральном и в психологическом отношении. В другом месте я касаюсь её подробнее[14]. Здесь я хочу только указать на лабиринт противоречий, в котором оказываются люди, может быть, и совершенно искренние, но не способные понять великого мистического аспекта любви. И когда сталкиваешься с такими фактами, вспоминаются слова Заратустры[15]:

Сладострастие: жало и острый кол для всех, носящих власяницу и презирающих тело и проклинаемое ими «мирское», для всех, живущих позади мира, потому что оно издевается над всеми лжеучителями и дурачит их.

Сладострастие: для сволочи людской медленный огонь, на котором горит она; для червивого дерева, для зловонных лохмотьев готовая раскалённая, клокочущая печь.

Сладострастие: для свободных сердец, невинное и свободное, сад счастья на земле, благодарность всего будущего настоящему.

Сладострастие: только для увядающих сладенький яд, но для владеющих львиной волей великое укрепление сердца и благоговейно сохраняемое вино из вин.

Сладострастие: великий образ счастья на пути к высшему счастью и высшей надежде. Потому что многому обещан брак и больше, чем брак;

многому, что более чуждо друг другу, чем мужчина и женщина, а кто же постиг вполне насколько чужды друг другу мужчина и женщина!

* * *

Я остановился так долго на вопросе о понимании любви, потому что он имеет наиболее жизненное значение; потому что большинству людей, приближающихся к порогу тайны, именно с этой стороны очень много открывается или закрывается; и потому что именно этот вопрос для многих представляет самое большое препятствие. Почти наивно говорить так много в защиту любви. Современная мысль не исчерпывается Лютославским, Толстым и Ледбитером. Существуют совсем другие пути мысли. Но одно остаётся неизменным в нашем отношении к любви — мы не умеем соединять широкую и свободную идею любви с идеей морали и духовных стремлений. Получается или полное отсутствие всякой морали или ограничение любви — мораль, враждебно и подозрительно относящаяся к любви.

Я называю моралью не кодекс (какой бы то ни было) заранее установленных правил, а внутреннюю необходимость оценки своих действий со стороны высшего понимания, внутреннюю необходимость согласования своих действий и своей жизни с теми идеями, до которых поднимается мысль.

А способность этого согласования любви и мысли у людей может явиться только тогда, когда они поймут, что любовь не есть явление этого мира и не принадлежит им, а есть сама бесконечность, с которой они только иногда слабо соприкасаются.

Для того же, чтобы ощутить эту бесконечность, нужно понять нереальность всего материального и фактического и реальность фантазии и мира воображения.

Материальный мир не существует.

И человек, способный понимать и ощущать это, ярче всего и лучше всего поймёт и ощутит это в любви, потому что в любви наиболее реально то, что наиболее фантастично. Но это нужно чувствовать и нужно понимать, что это значит.

В любви самое важное то, чего нет, чего совсем нет для обыкновенного житейски материального взгляда.

В этом ощущении того, чего нет и в соприкосновении таким путём с миром чудесного, т. е. истинно реального, и заключается главный смысл любви в человеческой жизни.

Известен психологический факт, что в минуты очень сильных переживаний, большой радости или большого страдания, всё происходящее кругом кажется человеку нереальностью, сном. Это — начало пробуждения души. Когда человек во сне начинает сознавать, что он спит и то, что он видит — сон, он просыпается. И душа, начиная сознавать, что вся видимая жизнь — сон, приближается к пробуждению. И чем сильнее, чем ярче переживания человека, тем скорее может наступить момент осознания нереальности жизни.

Пробуждение души, вот цель любви. Но для того, чтобы эта цель достигалась, нужно чтобы ощущения любви доходили до высшей степени яркости и интенсивности. А это возможно только при отсутствии ложных взглядов на любовь и только для тех людей, которые не погружены безвыходно в материальность.

Любовь сортирует, отбирает людей.

«Лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Свое и соберёт пшеницу Свою в житницу, а солому сожжёт огнём неугасимым». [Мат. 3:12, Лук. 3:17]

Любовь это и есть Великая Веялка. Способов «отсеивания» у природы много. Но любовь — один из главных. И люди, способные чувствовать то, чего нет, идут в одну сторону, а не способные, те, которые знают только факты — в другую. В любви ярче, чем где либо, проявляются различия двух основных типов человека: низшей и высшей расы — «пшеницы» и «соломы» человечества.

Но то отношение к любви, которое характеризует высшую расу, только в редких случаях возникает непосредственно; обыкновенно оно существует только в возможности и может быть развито или подавлено и заменено другим, низшего типа. И, конечно, этому культивированию высшего понимания любви больше всего мешает проповедь людей материалистических взглядов, какими бы словами этот материализм не прикрывался.

Рассуждения Лютославского, Толстого и Ледбитера показывают, как ограничивает человека материалистическое понимание любви. Любовь не укладывается в материальные мерки и люди фатально запутываются в своих собственных измышлениях и запутывают других. Вопрос о любви слишком велик, слишком многообразен и слишком мистически неуловим, чтобы его можно было рассматривать на одной плоскости.

Любовь и отношение людей к любви очень интересно рассматривать, пользуясь тем же методом и теми же аналогиями, какие применяются для сравнительного изучения разных измерений.

Нужно опять представить себе мир плоских существ, рассматривающих явления, приходящие на их плоскость из другого неведомого [им] мира (вроде перемены цвета линий на плоскости, в действительности происходящих от вращения сквозь плоскость колеса с разноцветными спицами). Плоские существа полагают, что эти явления возникают на их плоскости от причин, которые тоже находятся на плоскости и здесь же кончаются. И все подобные явления для них одинаковы как два кружка, на самом деле принадлежащие совершенно разным телам[16]. И на этом основании они строят свои теории и свою мораль. А между тем, если бы они решились отойти от своей «двумерной» психологии и понять истинную сущность этих явлений, то именно при помощи этих явлений и через них они могли бы оторваться от своей плоскости, подняться, взлететь над ней и увидеть великий, неведомый мир.

Совершенно такое же место занимает вопрос о любви в нашей жизни.

Только тот видит его настоящее содержание, кто умеет видеть гораздо дальше фактов и сами факты умеет рассматривать в свете того, что кроется за ними.

А кто способен видеть дальше «фактов», начинает видеть очень много нового именно в любви и через любовь.

Я приведу одно стихотворение в прозе Эдуарда Карпентера (из книги «Towards Democracy»).

Океан пола

Содержать в себе великое море, целый океан пола внутри одного человека,

Океан, своим приливом и отливом двигающий, заключающие его в себе пределы тела,

Волнующийся, колеблющийся, подчинённый сиянию глаз человеческих существ,

Отражающий небо и всё живое на земле,

Как удивительно!

Едва приближается человеческая фигура, мужская или женская, зыбь пробегает через весь океан.

Или, как бывает с тихой водой, когда движется кто-нибудь по скалам на берегу озера, внутри воды так же идёт отражённое движение.

И то же самое на краю этого океана.

Очертание человеческой фигуры, даже слабо рисующейся под деревьями или на песчаном берегу, заставляет весь океан содрогаться от далёких воспоминаний

(Но берега высоки и крепки и нелегко волне победить их),

Пока, наконец, повинуясь может быть прикосновению, или приближению, или колдовству глаз другого существа,

Весь океан не бросится вперёд, неудержимый!

О, удивительный океан пола!

Океан миллионов и миллионов крошечных, подобных зёрнам человеческих жизней, заключённых в одном существе (если они действительно заключены в нём),

Зеркало самой вселенной,

Священный храм и глубочайшее внутреннее святилище тела.

Океан-река, вечно текущий через великий ствол и ветви дерева человечества;

Того дерева, на котором все отдельные личности появляются только как почки новых листьев!

Океан, который мы так удивительно содержим в себе (если мы действительно содержим его), и который содержит в себе нас.

И иногда, когда я чувствую и знаю этот океан в себе, и ощущаю, что он и я — одно,

Неужели я понимаю тогда, что я принадлежу к бесконечно давнему потомству Неба и Вечности?

* * *

Возвращаясь к тому с чего я начал, к отношению двух основных законов нашего существования, любви и смерти, истинное взаимоотношение которых остаётся для нас загадочным и непонятным, я напомню только слова Шопенгауэра, которыми он заканчивает свои «Афоризмы».

«… Я постарался бы показать, как конец соединяется с началом, каким образом Эрос оказывается в тайной связи со смертью и как, в силу этой связи, подземное царство Оркуса или Аментес египтян оказывается не только берущим, отнимающим, но и дающим, так что смерть является творцом жизни. Именно из этого Оркуса рождается всё. В нём находилось всё, что живёт ныне. И если бы только нам удалось понять фокус, посредством которого это происходит, тогда всё стало бы ясным».

ГЛАВА XVI

Мы очень плохо знаем, что такое человек и наши представления о человеке крайне ошибочны и легко создают новые заблуждения. Прежде всего мы склонны рассматривать человека как известное единство, и различные детали и функции человека рассматривать как связанные друг с другом и все друг от друга зависящие. При этом ещё причину всех свойств и действий человека мы видим в физическом аппарате человека, в видимом человеке. В действительности человек, это очень сложное нечто и сложное в разных смыслах. Многие стороны жизни человека совершенно не связаны между собой или связаны только тем, что принадлежат одному человеку, и жизнь человека идёт сразу как бы на различных плоскостях, причём явления одной плоскости только изредка и отчасти касаются другой и могут не касаться совсем. И отношения самого человека к разным сторонам самого себя и других людей совершенно не одинаковы.

Человек заключает в себе все три указанных [выше] рода явлений, т. е. представляет собой комбинацию явлений физических, жизненных и сознания. И взаимные отношения этих трёх порядков явлений бесконечно сложнее, чем мы привыкли думать. Явления сознания мы в себе чувствуем, ощущаем и сознаём; явления жизни и физические явления наблюдаем и заключаем [суждения] о них на основании опыта. Чужих явлений сознания, то есть мыслей, чувств, желаний другого человека, мы не ощущаем, и о том, что они у него есть, мы заключаем на основании его слов и на основании аналогии с самим собою. Мы знаем, что у нас самих известным поступкам предшествуют известные мысли и чувства. И, когда мы видим те же поступки у другого человека, мы заключаем, что он думал и чувствовал то же, что и мы. Аналогия с собой — это наш единственный критерий и метод для суждения и умозаключения о явлениях сознания других людей, если мы не можем сообщаться с ними или не хотим верить тому, что они нам говорят про себя.

Если предположить, что я жил бы среди людей, не имея возможности сообщаться с ними и не имея возможности делать заключения по аналогии, то я был бы окружён движущимися и действующими автоматами, смысл и значение и причины действий которых были бы для меня совершенно темны. Может быть, я объяснял бы их действия «молекулярным движением», может быть, «влиянием планет», может быть, «спиритизмом», т. е. действиями «духов», может быть, «случайностью», непроизвольной комбинацией причин, но во всяком случае сознания данных людей в глубине этих действий я бы не видел и не мог видеть.

О существовании сознания я вообще могу заключить только по аналогии с самим собою. Я знаю, что известные явления во мне связаны с обладанием сознанием. Когда я вижу те же явления в другом человеке, я заключаю, что и он обладает сознанием. Но прямо убедиться в существовании сознания у другого человека я не могу. Изучая людей только со стороны, я находился бы по отношению к ним буквально в таком положении, в каком, согласно Канту, мы находимся к окружающему нас миру. Мы знаем только наш способ его познания. Мира в себе мы не знаем.

Таким образом, для познания человека в себе (то есть его сознания) у меня два способа — аналогия с самим собой и общение моего сознания с другим сознанием, обмен мыслей. Без этого — человек для меня только феномен, движущийся автомат.

Ноумен человека — это его сознание и всё, что заключает в себе это сознание, и с чем оно человека связывает.

В «человеке» для нас открыты оба мира, хотя ноуменальный мир открыт мало и слабо благодаря тому, что он познаётся нами через посредство феноменального.

Ноуменальное — значит постигаемое умом; и характерное свойство вещей ноуменального мира заключается в том, что они не могут быть познаны тем же способом, как вещи феноменального мира. Мы можем предполагать о существовании вещей ноуменального мира, находить их путём умозаключений, открывать по аналогии, чувствовать их, вступать с ними в какое-то общение, но мы не можем их ни видеть, ни слышать, ни осязать, ни взвешивать, ни мерить, ни фотографировать, ни разлагать на химические элементы или на число вибраций. Ноуменальный мир, или мир причин — это для нас мир метафизических фактов.

Таким образом сознание со всеми его функциями и со всем его содержимым — с мыслями, с чувствами, с желаниями, с волей — относится к метафизическому миру. Ни одного элемента сознания мы не можем познать объективно. Эмоцию, как таковую, нельзя видеть, так же как нельзя видеть стоимость монеты. Вы можете видеть, что написано на монете, но стоимость её вы никогда не увидите. Мысль нельзя сфотографировать, так же как нельзя представить себе в пузырёчке «тьму египетскую». Думать иначе, экспериментировать с фотографированием мыслей — это значит просто не уметь логически думать. На валике фонографа есть царапины, повышения и понижения, но звуков нет. Кто будет держать у уха валик фонографа, надеясь что-нибудь услышать, тот, наверное, ничего не дождётся.

* * *

Заключая в себе два мира — феноменальный и ноуменальный — «человек» даёт нам возможность понять, в каком отношении один к другому находятся эти два мира во всей природе.

Раньше мы пришли к выводу, что ноумен вещи заключается в её функции в другой сфере, в её значении, непонятном в данном разрезе мира[17]. Затем мы пришли к заключению, что число значений одной и той же вещи в различных разрезах мира должно быть бесконечно велико и бесконечно разнообразно, что оно должно делаться собственной противоположностью, возвращаться опять к началу (с нашей точки зрения) и т. д., и т. д., бесконечно расширяясь, опять суживаясь и пр.

И нужно помнить, что ноумен и феномен не есть различные вещи, а только различные стороны одного и того же. Причём феномен есть конечное выражение в сфере нашего познания органами чувств бесконечного ноумена.

С нашей точки зрения мы совершенно одинаково можем сказать, что известный феномен или известная группа феноменов с ноуменальной стороны выражаются сознанием какой-то бесконечной и бесконечно разнообразной сущности; или что бесконечное и бесконечно разнообразное сознание выражается для нас тем или другим определённым явлением.

Феномен [для нас] есть трёхмерное выражение данного ноумена.

Эта трёхмерность зависит от трёхмерных форм нашего познания, то есть, говоря просто, от нашего мозга, нервов, глаз и кончиков пальцев.

* * *

В «человеке» мы нашли, что его ноумен — это сознание, что именно в сознании лежит разгадка непонятных со стороны функций и значений человека. Что такое сознание человека, как не его функция, непостижимая в трёхмерном разрезе мира? Действительно, если мы будем всеми доступными нам способами объективно, со стороны изучать и наблюдать человека, мы никогда не найдём его сознания и не определим функции этого сознания. Мы должны сначала осознать своё сознание, затем или вступить в разговор (знаками, жестами, словами) с другим человеком, начать с ним обмен мыслями и на основании его ответов вывести заключение, что он обладает сознанием, или прийти к заключению об этом на основании внешних признаков (одинаковые с нами действия в одинаковых обстоятельствах). Прямым методом объективного исследования, без помощи речи или без помощи заключения по аналогии, мы в другом человеке сознания не найдём. Что недоступно прямому методу исследования, но существует, то ноуменально. И, следовательно, мы не будем в состоянии определить функции и значения человека в ином разрезе мира, чем мир геометрии Эвклида — единственно доступный [нашим] «прямым методам исследования». Поэтому мы с полным правом можем рассматривать «сознание человека» как его функцию в разрезе мира, отличном от того трёхмерного разреза, где функционирует «тело человека».

Установив это, мы можем задать себе вопрос: не имеем ли мы права сделать обратное заключение и рассматривать неизвестную нам функцию «мира» и «вещей» вне трёхмерного разреза как их сознание?

* * *

Наш обычный позитивный взгляд рассматривает сознание как функцию мозга. Без мозга мы не можем представить себе сознания.

Макс Нордау, когда он захотел представить себе «мировое сознание» (в «Парадоксах»), должен был сказать, что мы не можем наверное утверждать, что где-нибудь в бесконечном пространстве вселенной не повторяется в грандиозном масштабе та же самая комбинация физических и химических элементов, какая составляет наш мозг. Это очень характерно и типично для «положительного знания». Желая представить себе «мировое сознание», позитивизм прежде всего должен представить себе гигантский мозг. Не чувствуется ли здесь сразу нечто из двумерного и плоского мира? В самом деле, идея гигантского мозга где-то за звёздами показывает удивительную бедность и слабость позитивной мысли. Эта мысль не может выйти из обычной колеи, у неё нет крыльев для полёта.

Представим себе, что какой-нибудь любознательный житель Европы XVII столетия пытался представить себе средства передвижения XX столетия и рисовал себе огромную почтовую карету величиной с большую гостиницу, запряжённую тысячью лошадьми. Он был бы очень близок к истине, но… в то же время и бесконечно далёк от неё. А между тем в его время уже были умы, которые предвидели в правильном направлении: уже намечалась идея парового двигателя, уже появлялись модели…

Мысль, высказанная Нордау, напоминает излюбленные построения обывательской философии, что планеты и звёзды видимого мира — это только молекулы какого-то большого тела, ничтожную часть которого составляет наша Вселенная…

«Может быть, вся Вселенная лежит в мизинце какого-нибудь большого существа, — говорит философствующий обыватель. — И может быть, наши молекулы — тоже миры. Чёрт возьми, может быть, у меня в мизинце тоже несколько вселенных!» И обывателю делается страшно. Но все эти рассуждения только «большая карета». Подобно этому рассуждала одна маленькая девочка, о которой я раз читал, кажется, в «Theosophical Review». Девочка сидела у камина; рядом с ней спала кошка. «Вот кошка спит, — думала девочка, — может быть, она видит во сне, что она не кошка, а маленькая девочка. А, может быть, я на самом деле совсем не маленькая девочка, а кошка, и только вижу во сне, что я маленькая девочка…» В следующее мгновение дом оглашается неистовым криком — и родителям маленькой девочки стоит очень больших трудов убедить её, что она не кошка, а на самом деле маленькая девочка.

Всё это показывает, что философствовать нужно с некоторым умением. Нашу мысль окружает очень много тупиков. И «позитивизм» тупик сам по себе.

* * *

Наш анализ явлений и установленное нами отношение явлений физических, жизни и сознания позволяет нам совершенно определённо сказать, что явления сознания не могут быть функцией мозга, то есть функцией явлений физиологических и физических — или явлений низшего порядка. Мы установили, что высшее не может быть функцией низшего. А разделение высшего и низшего основано тоже на совершенно реальном факте различной потенциальности разных родов явлений, различного количества заключающейся в них (или развязываемой ими) скрытой силы. И, конечно, мы имеем право назвать высшими явления, обладающие неизмеримо большей потенциальностью, неизмеримо большей скрытой силой, и низшими — явления, обладающие меньшей потенциальностью, меньшей скрытой силой.

Явления жизни — высшие, сравнительно с явлениями физическими.

Явления сознания — высшие, сравнительно с явлениями жизни и физическими.

Ясно, что может быть функцией чего.

Не совершая самой грубой логической ошибки, мы не можем назвать жизнь и сознание функционально зависящими от явлений физических, т. е. результатом физических явлений. Наоборот, всё заставляет нас признать физические явления результатом жизни, а жизнь результатом сознания.

Но какой жизни и какого сознания? В этом вопрос. Конечно, было бы бессмыслицей рассматривать земной шар как функцию растительной и животной жизни, идущей на Земле, и видимый звёздный мир как функцию человеческого сознания. Но этого никто и не говорит. В оккультном понимании идёт речь о другой жизни и о другом сознании, частным проявлением которых является наша жизнь и наше сознание. И важно установить общий принцип, что явления физические, как низшие, зависят от явлений жизни и сознания, как высших.

Если этот принцип признать установленным, то можно идти дальше.

Первый вопрос, который является, это — в каком отношении сознание человека находится к его телу и мозгу?

На этот вопрос в разное время отвечали различно. Сознание рассматривали как прямую функцию деятельности мозга («Мысль есть движение вещества»), этим, конечно, отрицая всякую возможность сознания без мозга. Затем пытались установить параллелизм деятельности сознания и деятельности мозга. Но характер этого параллелизма всегда оставался очень тёмным. Да, мозг, по-видимому, работает параллельно с сознанием. Остановка или расстройство деятельности мозга влечёт за собой видимую остановку или расстройство деятельности сознания. Но всё-таки деятельность мозга это только движение, то есть явление объективное, а деятельность сознания — явление объективно неопределимое, субъективное, и в то же время более сильное, чем всё объективное. Как связать это всё вместе?

Попробуем посмотреть на деятельность мозга и сознания с точки зрения существования двух данных: «мира» и «сознания», принятых нами в самом начале.

Если смотреть на мозг с точки зрения сознания, то мозг будет частью «мира», то есть частью внешнего мира, лежащего вне сознания. Таким образом, сознание и мозг разные вещи. Но сознание, как нам говорят наши наблюдения и опыт, может действовать только через мозг. Мозг есть та необходимая призма, проходя через которую сознание является нам как интеллект. Или, говоря немного иначе, мозг есть зеркало, отражающее сознание в нашем трёхмерном разрезе мира. Последнее значит, что в нашем трёхмерном разрезе мира действует не всё сознание (истинных размеров которого мы не знаем), а только его отражение от мозга. Ясно, что если разбивается зеркало, то должно разбиться отражение; или если испортится зеркало, то оно будет давать неправильное отражение. Но нет никакого основания думать, что когда разбивается зеркало, разбивается сам отражающийся предмет, то есть в данном случае сознание.

Сознание не может пострадать от расстройства мозга, но проявление его может очень пострадать и даже совсем исчезнуть из поля нашего наблюдения. Поэтому понятно, что расстройство в деятельности мозга влечёт за собой ослабление или искажение, или даже полное исчезновение способностей сознания, проявляющихся в нашей сфере.

Идея сравнения трёхмерного и четырёхмерного тела даёт нам возможность утверждать, что через мозг идёт не вся деятельность сознания, а только его часть. Мозг явно трёхмерное тело, то есть нереальное. Сознание — нечто, не имеющее измерений, или многомерное, во всяком случае реальное. Не может же реальное исчезать с уничтожением нереального.

«Психическое существо каждого человека, — говорит Майерс ("Essay on the Subliminal Consciousness"[18]), — более экстенсивно, чем это человеку кажется. Оно является индивидуальностью, которая не может всецело выявить себя в телесных проявлениях. Человеческое "Я" проявляется через организм, но известная часть "Я" всегда остаётся не выявленной».

* * *

«Позитивист» останется неудовлетворённым. Он скажет: докажите мне, что сознание может действовать без мозга, тогда я поверю.

Я отвечу ему вопросом: что в данном случае будет доказательством?

Доказательств нет и быть не может. Существование сознания без мозга, если оно возможно — это для нас метафизический факт, который не может быть доказан как физический.

И если мой оппонент будет рассуждать искренно, он убедится, что доказательств быть не может. Потому что у него самого нет средств убедиться в существовании сознания, действующего не через мозг. В самом деле, предположим, что сознание умершего человека (то есть человека, мозг которого перестал работать) продолжает функционировать. Как мы можем убедиться в этом? Никак. У нас есть средства сообщения (речь, письменность) с сознаниями, находящимися в одинаковых условиях с нами, то есть действующими через мозг — о существовании этих же сознаний мы можем заключать по аналогии с собой. Но о существовании других сознаний, есть они или нет — безразлично, мы никакими средствами убедиться не можем.

Вот это последнее и даёт ключ к пониманию истинного отношения сознания к мозгу. Наше сознание, являющееся отражением сознания от мозга, может замечать как сознания только подобные себе отражения. Раньше мы установили, что о других сознаниях, кроме своего собственного, мы можем заключать на основании обмена мыслей с ними и на основании аналогии с самим собой. Теперь мы можем прибавить, что вследствие этого мы можем знать только о существовании сознаний, подобных нашему, и никаких других сознаний, есть они или нет, мы знать не можем, пока не станем на их плоскость.

Если мы когда-нибудь осознаем своё сознание не только отражённым от мозга, а в более широком виде, то одновременно с этим мы получим возможность найти аналогичные себе сознания, не отражённые от мозга, если таковые существуют в природе.

Но существуют такие сознания или нет? Что на этот счёт может сказать нам наше сознание, такое, как оно есть теперь?

Наблюдая мир со стороны, мы видим в нём действия, происходящие от разумных, сознательных причин — такова работа человека; и видим действия, происходящие от бессознательных, слепых сил природы: движение волн, прилив и отлив, течение рек и пр., и пр.

В этом делении наблюдаемых нами действий на разумные и неразумные чувствуется нечто наивное, даже с позитивной точки зрения. Если мы чему-нибудь выучились, изучая природу, если нам хоть что-нибудь дал позитивный метод, то это — уверенность в необходимом однообразии явлений. Мы знаем, и это знаем твёрдо, что одинаковые в своём корне вещи не могут происходить от различных причин. И наша позитивная философия знает это. Поэтому она тоже считает наивным указанное деление, и, сознавая невозможность такого дуализма, что часть наблюдаемых явлений происходит от разумных и сознательных причин, а часть от неразумных и бессознательных, она стремится объяснить всё как происходящее от причин неразумных и бессознательных.

Позитивная философия говорит, что кажущаяся разумность человеческих действий — это жалкая иллюзия и самоутешение. Человек — игрушка в руках стихийных сил. Он только передаточная станция сил. Всё, что, ему кажется, делает он, на самом деле за него делают внешние силы, входящие в него с воздухом, с пищей, с солнечным светом. Ни одного действия человек не совершает сам по себе. Он только призма, в которой известным образом преломляется линия действия. Но, как луч света не идёт из призмы, так действие не идёт из разума человека.

В подтверждение этого приводится знаменитый «теоретический опыт» немецких психофизиологов. Последние говорили, что если бы было возможно с момента рождения лишить человека всех внешних впечатлений: света, звука, прикосновений, тепла, холода и пр., и в то же время сохранить его живым, то такой человек не был бы способен ни на одно самое ничтожное действие.

Из этого выходит, что человек — автомат, подобный тому автоматону, над которым работал американский физик Тесла, и который должен был, повинуясь электрическим токам и волнам, идущим с большого расстояния без проводов, исполнять целые ряды сложных движений.

Выходит так, что все действия человека зависят от внешних толчков. Для самого маленького рефлекса нужно внешнее раздражение. Для более сложного действия нужен целый ряд предшествующих сложных раздражений. Иногда между раздражениями и действиями проходит много времени, и человек не чувствует связи между ними. Поэтому он и считает свои действия произвольными, хотя на самом деле произвольных действий нет. Человек не может сам ничего сделать, так же, как камень по своему желанию не может прыгнуть вверх. Нужно, чтобы его что-нибудь подбросило. Человеку нужно, чтобы его что-нибудь толкнуло. И тогда он разовьёт ровно столько силы, сколько в него вложил толчок (и предшествовавшие толчки), и ни капельки больше. Так учит позитивизм.

С логической стороны такая теория правильнее, чем теория двух родов действия — разумного и неразумного. Она, по крайней мере, устанавливает принцип необходимого однообразия. В самом деле, нельзя же предположить, что в большой машине некоторые части движутся по собственному желанию и разумению. Что-нибудь одно: или все части машины обладают сознанием своей функции и действуют сообразно с этим сознанием; или они все работают от одного двигателя и приводятся в действие одним приводом. Огромная заслуга позитивизма в том, что он установил этот принцип однообразия. Нам остаётся определить, в чём заключается это однообразие.

Позитивное миропонимание говорит, что началом всего является бессознательная энергия, возникшая неизвестно когда и от неизвестной причины. Эта энергия, пройдя длинный ряд незаметных электромагнитных и физико-химических процессов, выражается для нас в видимом и ощущаемом движении, затем в росте, т. е. в явлениях жизни, и, наконец, в сознании.

Это взгляд был разобран раньше и выведено заключение, что физические явления совершенно невозможно рассматривать как причину явлений сознания, тогда как наоборот, явления сознания служат несомненной причиной очень большого количества наблюдаемых нами физических явлений. Затем, из самой сущности понятия движения, т. е. основы физико-механического мира, было выведено заключение, что движение совсем не очевидная вещь, что идея движения составилась у нас вследствие ограниченности и неполноты нашего чувства пространства (щёлка, через которую мы наблюдаем мир). И было установлено, что не идея времени выводится из наблюдения движения, как обыкновенно думают, а идея движения вытекает из нашего чувства времени, и что идея движения есть совершенно определённо функция чувства времени, которое само по себе есть граница или предел чувства пространства у существа данной психики. Было выяснено ещё, что идея движения могла возникнуть из сравнения двух разных полей сознания. И вообще весь наш анализ основных категорий нашего познания мира — пространства и времени — показал, что у нас нет абсолютно никаких данных [,чтобы] принимать движение за основное начало мира.

А если так, если нельзя предположить за кулисами мироздания бессознательного механического двигателя, то необходимо предположить космос живым и сознательным. Потому что, что-нибудь одно из двух: или он механический и мёртвый, «случайный», или он живой и сознающий себя. Ничего мёртвого в живой природе быть не может, и ничего живого не может быть в мёртвой.

«… Пройдя длинный период бессознательного и полусознательного существования в минеральном, растительном и животном царстве, природа в человеке доходит до своего высшего развития и спрашивает себя: что я такое? Человек — это орган самосознания природы».

Так писал Шопенгауэр в своих «Афоризмах», и, конечно, это очень эффектный образ. Но у нас нет никакого основания считать человека верхом того, что создала природа. Это только высшее, что мы знаем.

Мысль Шопенгауэра, может быть, и очень красива, но всё-таки нужно признать, что в природе ничего бессознательного рядом с сознательным быть не может. Должно быть что-нибудь одно.

Позитивизм был бы совершенно прав, и в его картине мира не было бы ни одного самого маленького недочёта, если бы в мире не существовало сознания. Тогда вселенную волей-неволей пришлось бы признать случайно образовавшейся в пространстве механической игрушкой, и больше ничем. Но факт существования сознания «портит всю статистику». Его никак не исключить.

Приходится признавать или существование двух начал — сознания и движения, «духа» и «материи», или выбирать какое-нибудь одно из них.

При этом дуализм уничтожается сам собой, потому что, если допустить отдельное существование духа и материи и рассуждать дальше, то неизбежно явится заключение, что или дух нереален, а реальна материя, или материя нереальна, а реален дух — то есть что или дух материален, или материя духовна. Следовательно, нужно выбирать что-нибудь одно — дух или материю.

Но мыслить действительно монистически гораздо труднее, чем кажется. Я встречал многих людей, которые называли и искренно считали себя «монистами». Но в действительности они не сходили с самого наивного дуализма, и у них не мелькала даже искра понимания мирового единства.

Материализм, считающий основой всего «движение» или «энергию», никогда не может быть «монистическим». Уничтожить сознание он не может. В этом его главное несчастье. Если бы он мог совсем уничтожить сознание, тогда всё было бы прекрасно, и вселенная могла бы сойти за случайно создавшуюся механическую игрушку. Но, к сожалению, материализм не может отрицать сознания и не может его уничтожить. Он может только стараться низвести его как можно ниже, называя его отражением действительности, сущность которой заключается в движении.

Но как же быть тогда с тем фактом, что «отражение» обладает в этом случае бесконечно большей потенциальностью, чем «действительность»? Как это может быть? От чего отражается или в чём преломляется действительность, так что в отражённом виде обладает бесконечно большей потенциальностью, чем в обыкновенном [исходном]?

Последовательный «материалист-монист» должен сказать, что «действительность» отражается сама от себя, то есть «одно движение» отражается от другого движения. Но это — только диалектика, и из неё не становится ясным, что такое сознание, потому что сознание есть нечто иное, чем движение.

* * *

Сколько бы мы ни называли сознание — движением, мы всё-таки будем знать, что это две разные вещи, разные по нашему восприятию их, вещи разных миров, несоизмеримые и могущие существовать одновременно. Причём сознание может существовать без движения, а движение не может существовать без сознания, потому что из сознания идёт необходимое условие движения — время. Нет сознания — нет времени. Нет времени — нет движения.

Мы не можем выйти из этого факта, и, мысля логически, непременно должны признавать два начала. Если же мы начинаем считать нелогичным самоё признание двух начал, то мы должны признать как единое начало — сознание, а движение признать иллюзией сознания.

Что же это значит? Это значит, что «монистического материализма» быть не может. Материализм может быть только дуалистическим, то есть он должен признавать два начала: движение и сознание. Как только он признал одно начало, он становится идеализмом, метафизикой.

Но для того, чтобы мыслить идеалистически, нужно, чтобы идеализм не был дуалистическим. Потому что, как невозможен «монистический материализм» — так же точно невозможен и «дуалистический идеализм».

Для того же, чтобы прийти к чистому и строгому монистическому идеализму, необходима глубокая и коренная перестройка всех наших понятий. Здесь возникает новая трудность.

Наши понятия связаны с языком. Язык наш глубоко дуалистичен. Это страшный тормоз. Я уже сказал раз, как тормозит нашу мысль язык, не давая возможности выразить [правильных] отношений существующей вселенной. На нашем языке есть только одна вечно становящаяся вселенная. «Постоянное Теперь» на нашем языке выражено быть не может.

Таким образом наш язык изображает нам заведомо ложную вселенную. Двойственную, когда она в действительности едина, и вечно становящуюся, когда она в действительности вечно существует.

И если мы уясним себе, насколько это меняет дело, если мы поймём, до какой степени наш язык закрывает для нас действительный вид мира, мы увидим, что на нашем языке не только трудно, но даже абсолютно нельзя выразить правильного отношения вещей реального мира.

Эта трудность может быть побеждена только путём образования новых понятий и расширенных аналогий.

Дальше будут выяснены принципы и методы этого расширения, уже имеющиеся у нас и могущие быть извлечёнными из запаса нашего знания. Пока важно установить одну вещь: необходимость однообразия — монистичность вселенной…

Принципиально — неважно, что считать началом: дух или материю. Важно признавать их единство.

Но раньше было показано, что материальное представление вселенной имеет большие неудобства. Неудобства заключаются главным образом в том, что, представляя себе духовный мир материальным, человек представляет его себе в то же время трёхмерным. А трёхмерное представление духовного мира различных спиритических и теософических теорий — это уже явный абсурд, ведущий к другим абсурдам.

Поэтому в интересах правильного мышления необходимо сразу представлять себе началом дух, то есть сознание. Это избавит от многих ненужных блужданий по окольным путям и по тупикам. И если вообще признавать существование сознания, то необходимо признать, что существует только одно сознание, и больше ничего.

* * *

— Но что же такое материя? — спросит позитивист.

С одной стороны — логическое понятие, то есть форма мышления, — отвечу я. Никто никогда не видали материи и никогда не увидит её, материю можно только мыслить. С другой стороны — это иллюзия, принимаемая за действительность.

Ещё больше, это неправильно представляемая форма того, что есть в действительности. Материя — это разрез чего-то, несуществующий, воображаемый разрез. Но то, разрезом чего является материя, существует. Это реальный четырёхмерный мир.

— Ну, а вот это дерево, вещество, из которого сделан стол, оно существует?

Существует, но истинной природы его существования мы не знаем. Всё, что мы знаем о нём — это форма нашего восприятия его.

— Но если нас не будет, оно будет продолжать существовать?

Да, для сознаний, работающих в аналогичных с нами условиях восприятия, оно будет существовать в тех же формах, как для нас. Но само по себе это вещество существует как-то совершенно иначе, как — мы не знаем. Но, несомненно, не в пространстве и времени — эти формы мы налагаем на него. Вероятно, всё одинаковое дерево разных веков и разных частей света образует одну массу — одно тело [и], может быть, одно существо. Несомненно, что отдельного существования то вещество (или та часть вещества), из которого сделан этот стол, иначе, как в нашем восприятии, не имеет. Мы не понимаем того, что вещь — это только искусственное определение нашими чувствами какой-то неопределимой причины, бесконечно превосходящей [саму] вещь.

Но вещь может приобрести собственную индивидуальную и единичную душу. И тогда вещь существует уже независимо от нашего восприятия. Такие души есть у многих вещей, особенно у старых вещей: старых домов, старых книг, у произведений искусства и пр.

* * *

Можно считать установленным, что прямым методом, помимо сношения с ним путём речи или заключения по аналогий, мы узнать о существовании чужого сознания не можем.

Что же даёт нам основание думать, что в мире есть [другие виды] сознания кроме наших человеческих, ограниченных сознаний животных и полусознаний растений?

Прежде всего то обстоятельство, что если бы такие сознания существовали, то мы, с нашими средствами [восприятия], не могли бы узнать о них. Это, конечно, не доказательство их существования. Но это объясняет, почему мы не знаем их, если они существуют.

Затем, то обстоятельство, что мы знаем о существовании сознаний только в нашем разрезе мира и в низших [мирах] (люди, животные, растения). Между тем у нас нет никаких оснований думать, что в высшем разрезе мира, то есть в четырёхмерном пространстве, нет сознаний. Наоборот, логически всё говорит нам, что они должны быть и должны быть сильнее наших.

И наконец, те соображения, что мир есть сознание, что всё в нём сознательно, и ничего несознательного вообще нет и быть не может. Самое главное всё-таки то, что у нас нет оснований считать своё сознание единственной и высшей формой сознания во вселенной.

Вопрос стоит теперь так: как мы могли бы узнать о существовании сознаний других разрезов мира, высшего пространства, если бы они существовали?

Двумя способами: путём общения с ними и путём заключения по аналогии.

Для первого нужно, чтобы наше сознание само стало подобно им, вышло из рамок трёхмерного мира, т. е. нужно изменение формы сознания.

Второе может произойти путём постепенного расширения способности аналогии. Стараясь мыслить вне обычных категорий, стараясь смотреть на вещи и на себя с новой стороны, стараясь освобождать своё сознание от привычных пут представления во времени и пространстве — мы постепенно начинаем замечать аналогии между вещами, между которыми раньше ничего не замечали. Наш ум растёт. Вместе с ним растёт способность делать аналогии. Эта способность с каждой новой достигнутой ступенью расширяет и обогащает наш ум. С каждой минутой мы идём быстрее, каждый новый шаг делается легче. Наше сознание делается иным. И тогда, применяя к себе самому свою расширенную способность делать аналогии и смотря кругом, оно вдруг видит вокруг себя ряды сознаний, о существовании которых раньше оно не подозревало. И оно понимает, почему оно раньше не видало их. Они лежат в другой плоскости, не в той, в которой раньше жило сознание. Таким образом, в этом случае именно способность делать новые аналогии переводит наше сознание в иную плоскость бытия.

Сознание человека начинает проникать в родственный ему самому мир ноуменов. При этом заменяется взгляд человека и на явления феноменального мира. Явления могут вдруг получить в его глазах совершенно другую группировку. Как мы уже говорили, одинаковые вещи могут оказаться разными, разные — одинаковыми; совершенно отдельные, несвязанные вещи могут оказаться частями одного большого целого какой-нибудь совершенно новой категории; а вещи, кажущиеся неразрывно связанными, составляющими одно целое, на самом деле могут оказаться проявлениями разных сознаний, не имеющих между собой ничего общего и даже не знающих о существовании друг друга. Таким, то есть состоящим из разных сознаний, представляющим собою как бы поле битвы разных сознаний, может оказаться всякое целое нашего мира: человек, животное, планета.

В каждом целом нашего мира мы видим множество противоположных тенденций, наклонностей, стремлений, усилий. Каждое целое — как бы арена борьбы множества противоположных сил, из которых каждая действует сама по себе, стремится к своей цели, обыкновенно к разрушению целого. Но взаимодействие этих сил составляет жизнь целого. И во всём всегда действует нечто, ограничивающее деятельность отдельных тенденций. Это нечто — сознание целого. Установить существование этого сознания путём аналогии с собой или при помощи общения с ним и обмена мыслями мы не можем. Но нам открывается новый путь. Мы видим отдельную, совершенно определённую функцию (сохранение целого). За этой функцией мы предполагаем отдельное нечто. Отдельное нечто, имеющее определённую функцию, невозможно без сознания. Если целое обладает сознанием, то и отдельная тенденция или силы тоже должны обладать сознаниями. Тело или организм является точкой пересечения линий этих сознаний, местом встречи, может быть, полем битвы. Наше Я — это и есть поле битвы, на котором в каждый данный момент берёт верх та или другая эмоция, та или другая привычка, наклонность, подчиняя себе в данный момент остальные и отождествляя себя с «Я». Но и «Я» — существо, имеющее свою жизнь, только плохо сознающее, из чего оно само состоит, и связывающее себя то с одной своей частью, то с другой. Имеем ли мы основание предполагать в органах и членах тела, в мыслях и эмоциях человека [некие] существа? Имеем, так как знаем, что ничего бессознательного не существует, и всякое нечто, имеющее отдельную функцию, должно иметь отдельное сознание и, может быть, названо существом.

Все сознания, которые мы можем предположить в мире многих измерений, могут не знать друг друга, то есть не знать о том, что мы их связываем в разные целые в нашем феноменальном мире, как вообще они могут не знать нашего феноменального мира и его отношений. Но себя самих они должны сознавать, хотя степени ясности их сознания мы определить не можем. Оно может быть и яснее нашего, и может быть туманнее, находиться как бы во сне. Между этими сознаниями может идти непрерывный, но плохо сознаваемый обмен мыслей, подобный обмену веществ в живом теле. Некоторые чувства они могут испытывать сообща, некоторые мысли могут возникать у них как бы сразу у всех, под влиянием общих причин. По линиям этого внутреннего общения сознания должны разделяться на разные целые, совсем непонятных нам или отчасти предполагаемых категорий. Сущность каждого такого отдельного сознания должна заключаться в том, что оно должно знать себя и свои ближайшие функции и отношения; оно должно чувствовать вещи, аналогичные себе, и должно иметь возможность рассказывать о себе и о них, то есть это сознание должно заключаться в том, что перед ним всегда должна стоять картина самого себя и ближайших отношений. Оно как будто вечно пересматривает эту картину и немедленно передаёт её другому сознанию, вступающему с ним в общение.

Существуют или не существуют эти сознания в других разрезах мира кроме нашего, мы при существующих условиях нашего восприятия сказать не можем. Ощутить их может только развитая интуиция, т. е. уже изменённое сознание. Наше обычное сознание чересчур поглощено ощущениями феноменального мира и самим собой, и поэтому не отражает впечатлений, приходящих от других сознаний, или отражает так слабо, что они не фиксируются у него в сколько-нибудь заметной форме. И наше сознание не даёт себе отчёта, что оно находится в постоянном общении с ноуменом всего окружающего — и близкого, и далёкого; с сознаниями, подобными ему и совершенно различными; с сознанием всего в мире и с сознанием всего мира. Если же впечатления, приходящие от других сознаний, настолько сильны, что [наше] сознание ощущает их, то оно немедленно проектирует их во внешний феноменальный мир и ищет для них причину в феноменальном мире, совершенно так же, как двумерное существо, живущее на плоскости, ищет на своей плоскости причины впечатлений, идущих из высшего мира.

* * *

Наше сознание ограничено своим феноменальным восприятием, то есть окружено самим собой. Мир феноменов, то есть форма собственного восприятия, окружает его, как кольцом, как стеной, и кроме этой стены обычное сознание ничего не видит.

Но если ему удаётся выйти из этой окружающей его стены, оно неизбежно видит в мире очень много нового.

«Если мы отделим элементы себя в нашем восприятии, — пишет Хинтон ("Новая эра мысли"), — то между прочим мы найдём, что мёртвое состояние, которое мы приписываем внешнему миру, не заключается в вещах, но налагается на них нами самими, вследствие ограничений нашего сознания. Только элементы себя в нашем сознании заставляют нас говорить о механической необходимости, о мёртвой материи. Когда это ограничение падает, мы видим дух мира, так же как видим дух нашего друга, то есть видим нечто, ясно отделимое от материального тела.

Наших мыслительных средств достаточно в настоящее время, чтобы показать нам человеческие души; но всё за исключением человеческих существ кажется для нашей науки неодушевленным. Нужно освободиться от элемента себя в восприятии, и это всё изменится».

И на самом деле, так ли абсолютна непознаваемость ноуменального мира для нас, как нам иногда кажется?

В «Критике чистого разума» и в других сочинениях Кант отрицал возможность «духовного зрения». Но в «Грезах духовидца» он не только признал эту возможность, но и дал ей одно из лучших определений, какое мы до сих пор имеем. Он прямо заявляет:

Сознаюсь, я очень склонен признать, что существуют бестелесные натуры и что душа моя принадлежит к классу этих натур. Эти бестелесные существа, непосредственно связанные между собою, образуют одно великое целое, называемое нами духовным миром. Каждый человек есть существо двух миров: мира бестелесного и мира материального, и некогда будет непременно доказано, что и в земном своём существовании человеческая душа общается с бестелесными духами, влияя на них и получая обратно множество впечатлений, которые не сознаются и не могут сознаваться, пока не поколеблется связь наша с телом.

Человеческую душу надо бы было считать уже в течение настоящей жизни человека одновременно связанной с двумя мирами, из которых она ясно воспринимает только один материальный мир, пока наши два лица соединены друг с другом нашим телом.

Поэтому, хотя у нас и один субъект, одновременно принадлежащий видимому и невидимому мирам как их член, у нас не одно лицо, ибо представления об одном мире, в силу своей особенной природы, не сопровождаются представлениями о другом мире, почему то, что я мыслю как дух, не познаётся мною как человеком, и наоборот.

Рождение, жизнь, смерть — только состояния души… Следовательно, преходяще только наше тело, субстанция же наша не преходяща, и должна была существовать и в то время, когда не существовало нашего тела. Жизнь человека двойственна. Она слагается из двух жизней — животной и духовной. Первая жизнь есть жизнь человека, и, чтобы человек жил этой жизнью, ему потребно тело. Вторая его жизнь есть жизнь духов; его душа живёт этой жизнью отдельно от тела и должна жить ею по отделении своём от тела.

В статье о Канте в «Северном вестнике» 1888 года А.Л. Волынский говорит, что как в своих Vorlesungen [(нем., «лекции»)], так и в «Грезах духовидца» Кант не допускает только одного — возможности физического восприятия духовных явлений.

Таким образом Кант признавал не только возможность существования духовного сознательного мира, но и возможность общения с ним.

Гегель строил всю свою философию на возможности непосредственного познания истины, на духовном зрении.

Теперь, подходя к вопросу о двух мирах с психологической стороны, со стороны теории познания, мы должны твёрдо установить, что прежде чем мы можем надеяться постигнуть что-нибудь из области ноуменов, мы должны определить чисто интеллектуальным путём, путём рассуждения, то, что можем, из свойств мира многих измерений. Весьма вероятно, что этим способом мы можем определить очень немного. Возможно, что наши определения будут чересчур грубы, не вполне будут соответствовать тонкой дифференциации отношений ноуменального мира. Всё это возможно. И со всем этим мы должны считаться. Но всё-таки мы должны определить то, что можем определить, и выяснить сначала возможно точнее, каким не может быть ноуменальный мир, а затем — каким он может быть; какие отношения невозможны в нём, и какие возможны.

Это необходимо для того, чтобы приходя в соприкосновение с ноуменальным миром наше сознание могло отличать его от феноменального, и главное, чтобы оно не принимало за ноуменальный мир простое отражение феноменального мира. Мы именно потому и не знаем мира причин, именно потому и заключены в тюрьме феноменального мира, что мы не умеем различать, где кончается один, и где начинается другой.

Мы находимся в постоянном соприкосновении с миром причин, мы живём в нём, потому что наше сознание и наша непонятная нам функция в мире — часть его или отражение его. Но мы не видим его и не знаем, потому что: или мы отрицаем его, считаем, что всё существующее феноменально и кроме феноменального ничего нет; или мы признаём его, но стремимся постигнуть его в формах трёхмерного феноменального мира; или, наконец, ищем его и не находим, потому что теряем путь среди обманов и иллюзий отражённого феноменального мира, который мы ошибочно принимаем за ноуменальный.

В этом и заключается трагедия наших духовных исканий. Мы не знаем, чего ищем. И единственный способ избавиться от этой трагедии — это предварительное интеллектуальное определение свойств того, что мы ищем. Не имея этих определений, только с одними неопределёнными ощущениями, мы не должны подходить к миру причин, иначе мы заблудимся на его границе.

Это понимал Спиноза, который писал, что он не может говорить о Боге, не зная его свойств.

«Когда я изучал Эвклида, — писал он, — то я прежде всего узнал, что три угла треугольника равны двум прямым [углам], и это свойство треугольника было мне вполне понятно, хотя я и не знал многих других его свойств. Что же касается духов и привидений, то я не знаю ни одного их свойства, но постоянно слышу о них различные фантазии, в которых нет возможности разобраться».[19]

* * *

Мы установили некоторые положения, которые позволяют нам разобраться в мире ноуменов, или в «мире духов». И мы должны воспользоваться ими.

Прежде всего мы можем сказать, что мир ноуменов не может быть трёхмерен и не может быть в нём ничего трёхмерного, то есть соизмеримого с физическими предметами, похожего на них по внешнему виду, имеющего форму; то есть не может быть ничего, имеющего протяжение в пространстве и меняющегося во времени. А главное, там не может быть ничего несознательного. В мире причин всё должно быть сознательно, потому что он сам есть сознание, душа мира.

Дальше будут выяснены свойства мира причин. Пока, пользуясь теми определениями, какие у нас есть, мы должны искать его во всём окружающем нас и в себе самих.

При этом необходимо помнить, что мир причин — это мир чудесного. То, что кажется нам простым, никогда не может быть реальным. Реальное кажется нам чудесным. Мы не верим в него, но признаем его. И поэтому не чувствуем тайн, которыми полна жизнь.

Просто только то, что нереально. Реальное должно казаться чудесным.

Тайна времени проникает всё. Она чувствуется в каждом камне, который мог видеть ледниковые периоды и ихтиозавров и мамонтов. Она чувствуется в завтрашнем дне, который мы не видим, но который, может быть, видит нас и который, может быть, наш последний день или наоборот, день каких-то свершений, которых мы сами не знаем сегодня.

Тайна мысли создаёт всё. Как только мы поймём, что мысль не есть «функция движения», а что самоё движение есть только иллюзия мысли, и начнём чувствовать глубину этой тайны, мы увидим, что весь мир является какой-то большой галлюцинацией, которая не пугает нас и не заставляет нас считать [самих] себя сумасшедшими только потому, что мы к ней привыкли.

Тайна бесконечности — больше всех тайн. Она говорит нам, что все звёздные миры — вся видимая вселенная — не имеют измерения рядом с бесконечностью, равны точке, математической точке, не имеющей никакого протяжения.

И в «положительном» мышлении мы делаем усилия, чтобы забыть об этом, не думать.

Когда-нибудь со временем позитивизм будет определён как система, при помощи которой можно было не думать о реальных вещах и строго ограничивать себя областью нереального и иллюзорного.

ГЛАВА XVII

Если в мире существует сознание, то сознание должно быть во всём.

Мы привыкли приписывать одушевлённость и сознательность в той или другой форме только тем объектам, которые мы называем «существами», то есть тем, которых мы находим аналогичными с нами по функциям, определяющим в наших глаза одушевлённость.

Неодушевлённые предметы и механические явления для нас безжизненны и бессознательны.

Но это не может быть так.

Только для нашего ограниченного ума, для нашей ограниченной способности общения с другими сознаниями, для нашей ограниченной способности аналогии — сознание проявляется в определённых классах живых существ, рядом с которыми существуют длинные ряды мёртвых вещей и механических явлений.

Но если бы мы не могли говорить друг с другом, если бы каждый из нас не мог по аналогии с собой заключить о существовании сознания в другом человеке, то каждый считал бы сознательным только себя, а всех остальных людей относил бы к механической «мёртвой» природе.

Иначе говоря, мы признаём сознательными только существа, плохо или хорошо сознающие себя в трёхмерном разрезе мира, то есть существа, сознание которых аналогично нашему. Других мы не знаем и узнать о них не можем. Все «существа», сознающие себя не в трёхмерном разрезе мира, для нас недоступны. Если они проявляются в нашей жизни, то их проявления мы должны считать действиями мёртвой и бессознательной природы. Наша способность аналогии ограничена этим разрезом. Мы не можем логически мыслить вне условий трёхмерного разреза. Поэтому нам должно казаться мёртвым и механическим всё, что живёт и сознаёт себя не аналогично нам.

Но иногда мы смутно чувствуем напряжённую жизнь, идущую в явлениях природы, и ощущаем яркую эмоциональность, проявлением которой служат феномены мёртвой для нас природы, т. е. я хочу сказать, что за феноменами видимых явлений чувствуется ноумен эмоций.

В электрических разрядах — в молнии, в громе — видны вспышки чувственно-нервных содроганий какого-то гигантского организма.

В некоторых днях ощущается особенное, только им принадлежащее настроение. Бывают дни полные странной мистики, имеющие какое-то своё собственное индивидуальное и единичное сознание, свои эмоции, свои мысли. Вы можете почти разговаривать с этими днями. И они говорят вам, что они живут давно, давно — может быть, вечно — и очень, очень много знают и видели.

В переменах времени года; в осенних жёлтых листьях с их запахом и приносимыми воспоминаниями; в первом снеге, запорашивающем поля и дающем какую-то особенную свежесть и чуткость воздуху; в весенних ручьях, в греющем солнце, в просыпающихся, но ещё голых ветвях, через которые светится синее небо; в белых ночах севера и в тёмных влажных и тёплых, сияющих звёздами тропических ночах — во всём этом есть свои мысли, свои чувства, свои настроения; вернее, всё это есть выражение чувств, мыслей и настроений таинственного существа Природы.

Ничего мёртвого и механического в природе быть не может. Если вообще существует жизнь и сознание, то они должны быть во всём. Жизнь и сознание составляют мир.

Если смотреть с нашей стороны, со стороны феноменов, то нужно сказать, что всякое явление, всякая вещь обладает сознанием.

Гора, дерево, река, рыба в реке, капля воды, дождь, планета, огонь — каждое в отдельности должно обладать своим сознанием.

Если посмотреть с той стороны, со стороны ноуменов, то нужно сказать, что всякая вещь и всякое явление нашего мира есть проявление в нашем разрезе какого-то непонятного нам сознания из другого разреза, сознания, имеющего там непонятные для нас функции. Одно сознание там таково и его функция такова, что оно проявляется здесь в виде горы, другое в виде дерева, третье в виде рыбы и т. д.

Феномены нашего мира очень различны. Если они — ничто иное, как проявления в нашем мире разных сознаний, то эти сознания также должны быть очень различны.

Между сознанием горы и сознанием человека должна быть такая же разница, как между горой и человеком.

Раньше мы признали возможность различных существований. Мы говорили, что и дом существует, и человек существует, и идея существует, но все существуют различно. Если мы продолжим эту мысль, то мы найдём очень много родов различных существований.

Сказочная фантазия, одушевляя весь мир, приписывает горам, рекам и лесам человеческие сознания. Но это так же неверно, как полное отрицание сознательности в мёртвой природе. Ноумены так же различны и разнообразны, как феномены, служащие их проявлением в нашей сфере.

У всякого камня, у всякой песчинки, у всякой планеты есть ноумен, заключающийся в жизни и в сознании и связывающий их с какими-то непостижимыми для нас целыми [(агрегатами)].

Активность жизни отдельных единиц может быть очень различна. Степень активности жизни можно рассматривать со стороны воссоздаваемости себя. В неорганической, минеральной природе эта активность так мала, что доступные нашему наблюдению единицы этой природы не воссоздают себя. Хотя это очень легко может нам только так казаться вследствие недостаточной широты нашего взгляда во времени и в пространстве. Может быть, если бы наш взгляд охватывал сотни тысяч лет и всю нашу планету сразу, то мы увидели бы рост минералов и металлов.

Если наблюдать изнутри один кубический сантиметр человеческого тела, не зная о существовании всего тела и человека, то явления, происходящие в этом кубике тела, будут казаться стихийными явлениями мёртвой природы.

Но, во всяком случае для нас, явления разделяются на живые и механические, и видимые объекты разделяются на органические и неорганические. Последние без сопротивления дробятся, оставаясь такими же. Камень можно расколоть пополам — будут два камня. Если разрезать пополам улитку, то это не будут две улитки. Это значит, что сознание камня очень просто, примитивно, настолько просто, что оно может дробиться, не меняясь. Но улитка состоит из живых клеток. Каждая живая клетка — сложное сознание, гораздо сложнее камня. Тело улитки обладает способностями двигаться, питаться, испытывать удовольствие или неудовольствие, стремиться к первому, избегать второго — и, главное, оно обладает способностью размножаться, создавать новые подобные себе формы, комбинировать в эти формы неорганическое вещество, заставлять служить себе физические законы. Улитка — сложный центр переработки одних физических энергий в другие. Этот центр имеет своё сознание. Поэтому улитка неделима. И её сознание бесконечно выше сознания камня. У улитки есть сознание формы, то есть форма улитки как бы сознаёт себя. Форма камня не сознаёт себя.

В органической природе, где мы видим жизнь, легче увидать сознание. В улитке, в живом существе, мы уже без труда допускаем сознание. Но жизнь принадлежит не только отдельным, неделимым организмам — всякое неделимое есть живое существо. Каждая клетка в организме — живое существо, и оно должно быть до известной степени сознательным.

Каждая комбинация клеток, имеющая определённую функцию, тоже живое существо. Другая, высшая комбинация — орган — тоже живое существо и обладает своим сознанием.

Неделимость в нашей сфере является признаком определённой функции. Если всякое явление на нашей плоскости есть проявление того, что есть сознание на другой плоскости, то неделимость с нашей стороны, очевидно, соответствует неделимости, индивидуальности, сознания с той стороны. Делимость с нашей стороны показывает делимость с той стороны. Сознание делимого может быть только коллективным, не индивидуальным сознанием. Мы признаём сознание только у целого организма.

Но и целый организм является только разрезом некоторой величины, которую мы можем назвать жизнью этого организма от рождения до смерти. Эту жизнь можно представить себе в виде вытянутого во времени тела четырёх измерений. Физическое трёхмерное тело является только разрезом четырёхмерного тела Линга Шарира. Образ человека, который мы представляем себе, его «личность», это тоже только разрез истинной личности, которая, несомненно, имеет своё сознание. Таким образом у человека мы совершенно ясно видим три сознания:

· первое — сознание тела, проявляющееся в инстинктах и в постоянной работе тела;

· второе — это личность, Я, которое мы знаем и которым мы сознаём себя;

· третье — сознание всей жизни, большое или высшее Я.

На нашей ступени развития эти три сознания очень плохо знают друг друга, сообщаясь только под наркозом, в трансах, в экстазах, во сне, в гипнотических и медиумических состояниях.

Кроме неизвестных нам наших собственных сознаний, с которыми мы неразрывно связаны, нас окружают другие многочисленные сознания, которых мы тоже не знаем. Эти сознания мы часто чувствуем. Их жизни слагаются из наших жизней. Мы входим в эти сознания как их составные части, так же как в наше сознание входят различные «Я». Эти сознания — добрые или злые духи, помогающие нам или приносящие вред. Семья, община, нация, раса — всякий коллектив, к которому мы принадлежим (коллективная единица, несомненно, обладает своим сознанием так же, как обладает своей жизнью), всякая группа людей, имеющая отдельную функцию и ощущающая свою внутреннюю связь и единство, [например,] как философская школа, «церковь», секта, масонский союз, общество, партия и т. п. — несомненно, живое и сознательное существо. Народ, нация — живое существо, человечество тоже живое существо. Это Большой человек, Адам Кадмон каббалистов. Адам Кадмон — это существо, живущее в людях, совмещающее в себе жизни всех людей. Об этом говорит Е.П. Блаватская в своём большом сочинении «The Secrete Doctrine» (т. III, с. 146):

«… по образу и подобию Божию был создан не Адам из праха (человек), о котором говорится в главе II книги "Бытия", но Божественное двуполое Существо (о котором говорится в главе I "Бытия"), или Адам Кадмон».

Адам Кадмон — это человечество или человеческий род, Homo Sapiens [науки], Сфинкс, то есть «существо с телом животного и с лицом сверхчеловека».

* * *

Входя как составная часть в различные большие и сложные Я, первое из которых принадлежит его [индивидуальной] жизни, взятой в целом, человек сам состоит из бесчисленного количества больших и малых Я из которых многие, живя в нём, даже не знают друг друга, как могут не знать друг друга люди, живущие в одном доме. Вообще, если перейти к аналогии, «человек» имеет очень много общего с домом, населённым самыми разнообразными обитателями, и ещё больше общего с большим океанским пароходом, на котором очень много случайных пассажиров, едущих каждый в своё место и со своей целью и совмещающих самые разнообразные элементы. И каждая самосознающая единица из населения этого парохода ориентируется на себя, невольно и бессознательно принимает себя за центр парохода. Это приблизительно верная картина человеческого существа.

Ещё правильнее, может быть, сравнить человека с отдельным уголком земли, живущим своей жизнью, с лесным озером, полным самой разнообразной жизни, отражающим в себе и солнце и звёзды и таящим в себе какую-то для него самого непонятную фантастику: может быть русалок, может быть водяного.

Если оставить аналогии и перейти к реальным фактам, насколько они доступны нашему наблюдению, то необходимо начать с нескольких довольно искусственных делений человеческого существа. Старое деление на тело, душу и дух имеет под собой известные основания, но часто вводит в заблуждение, так как при попытках такого деления немедленно возникает разногласие относительно того, где кончается тело и начинается душа, кончается душа и начинается дух и т. п. Никаких строгих границ здесь нет и быть не может. Кроме того сбивает противоположение тела, души и духа, признаваемых в этом случае враждебными началами. Это тоже совершенно неверно, так как тело есть выражение души, а душа выражение духа.

Самые термины тело, душа и дух нуждаются в пояснении. «Тело» — это физическое тело с его подсознательным для нас разумом; и психика, изучаемая научной психологией, т. е. отражённая деятельность, руководимая впечатлениями внешнего мира и тела. «Душа» — это высшая психическая жизнь, руководимая внутренними началами, идущая как бы из себя самой, не зависящая от внешних впечатлений и внешнего мира. «Дух» — это те высшие начала, которые руководят душевной жизнью.

Внутреннее существо человека, его «психика», «душа» и «дух» по роду сознательности тоже делится на три составляющие, не совпадающие с предыдущим делением.

1-я — подсознательная область: область инстинктов и внутренних «инстинктивных» сознаний отдельных органов, частей тела и всего организма.

2-я — область так называемого «ясного сознания»: к ней принадлежат все ощущения и восприятия внешнего мира и собственного тела — представления, мысли, понятия, идеи, рассуждения, чувства, эмоции, желания — как сознательные, так и бессознательные в данный момент, но могущие стать сознательными.

3-я — область высшего сознания. Высшее сознание у большинства людей не проявляется вовсе или проявляется в смутных интуициях, наталкиваниях. Это — область души и духа. Но когда высшее сознание есть у человека, т. е. когда человек сознателен в этой области, то высшее сознание (т. е. душа и дух) включает в себя психику (и подсознание и ясное сознание), а не исключает её.

* * *

Но в обычных условиях внутренней жизни обыкновенного человека фокус его сознания находится в психике, всё время переходя с одного предмета на другой в области ясного сознания и подсознания [например,] «Я хочу есть… Я читаю газету… Я жду письма…» и только очень редко касаясь областей души и духа; причём область души и область духа открывается для эмоций религиозных, эстетических, моральных и высшего интеллекта, выражающегося в отвлечённом мышлении, связанным и моральным и эстетическим чувством, т. е. ощущением необходимости согласования мысли, чувства, слова и дела.

Но обычно, говоря Я, человек подразумевает не общий комплекс всех трёх областей, а то, что в данный момент находится в фокусе сознания. «Я хочу…» Эти слова, играющие самую большую роль в жизни человека, относятся обыкновенно далеко не ко всем [сторонам] его существа сразу, а только к одной какой-нибудь очень маленькой и незначительной грани, которая в данный момент занимает фокус сознания и подчиняет себе всё остальное, пока не будет вытеснена другой такой же ничтожной гранью.

И в самосознании человека идёт непрерывное перебегание взгляда с одного предмета на другой. В фокусе сознания бежит непрерывная кинематографическая лента чувств и впечатлений, и каждое отдельное впечатление определяет Я данного момента.

С этой точки зрения сознание человека много раз сравнивали с тёмным спящим городом, среди которого медленно движутся фонари сторожей, освещая, каждый, маленький круг вокруг себя. Это очень верная аналогия. В каждый данный момент в фокусе сознания находятся несколько таких освещённых колеблющимся светом кругов, а всё остальное погружено в темноту.

И каждый такой маленький освещённый круг представляет собой [одно из] Я, живущее своей жизнью, иногда очень короткой, иногда на много переживающей человека. И непрерывно идёт движение, то быстрое, то медленное, выдвигающее в свет всё новые и новые предметы, или старые из области воспоминаний, или мучительно ходящие по кругу одних и тех же навязчивых мыслей.

Это непрерывное движение, идущее в нашем сознании. непрерывное перебегание света с одного Я на другое, объясняет феномен движения во внешнем видимом мире.

Умом мы уже знаем, что этого движения нет. Мы знаем, что всё существует в бесконечных пространствах времени; ничто не делается, ничто не становится — всё есть. Но мы не видим всего сразу, и поэтому нам кажется, что всё движется, растёт, становится. Мы не видим всё сразу ни во внешнем мире, ни в своём внутреннем, поэтому получается иллюзия движения. Например, мы быстро идём мимо дома и дом поворачивается за нами. Но если бы мы видели его не нашими глазами, не в перспективе, а высшим зрением сразу со всех сторон, снизу и сверху и изнутри, мы бы не увидали иллюзорного движения и видели бы дом совершенно неподвижным, как он в действительности и есть. И мысленно мы знаем, что он не двигался.

Точно так же всё остальное. Движение, рост, «становление», идущие в мире вокруг нас, не более реальны, чем движение дома, мимо которого мы идём, или движение деревьев и полей мимо окна быстро бегущего вагона.

Движение идёт внутри нас, и оно создаёт иллюзию движения вокруг нас. Освещённый круг быстро перебегает с одного Я на другое — с одного предмета, с одной темы, с одного представления или образа на другой; в фокусе сознания одно за другим быстро сменяются [эгоцентричные] «Я», огонёк сознания переходит с одного Я на другое. Это и есть истинное движение, единственно существующее в мире. Если бы это движение остановилось, и в фокус сознания одновременно вошли все Я; если бы свет так расширился, что сразу осветил бы для человека всё, что освещает кусками и постепенно; если бы человек мог одновременно охватить умом всё, что когда-либо входило или войдёт в его сознание и всё то, что никогда ясно не освещается сознанием и лежит в подсознании (производя, тем не менее, своё действие на психику), человек увидел бы себя среди неподвижной вселенной, в которой одновременно было бы всё, что обычно лежит для человека в далёких глубинах памяти, в прошедшем; всё что лежит на далёком расстоянии от него; всё, что лежит в будущем.

О высших сознаниях очень хорошо говорит Хинтон.

«Тем же процессом, каким мы узнаём о существовании других людей кругом себя, мы можем узнать о высших существах (high intelligences), которыми мы окружены. Мы чувствуем их, но не можем представить их себе.

Для того, чтобы реализовать их [узнавание], необходимо развить наше чувство восприятия.

Способность видеть телесными глазами ограничена трёхмерным миром. Но внутреннее зрение не имеет этого ограничения. Мы можем развить в себе силу зрения в высшем пространстве, можем образовать понятия о реальностях в этом пространстве, точно так же, как в нашем обыкновенном пространстве.

Этим будет положено основание для восприятия других [разумных] существ кроме человека.

По отношению к этим высшим существам мы похожи на слепых или на заблудившихся детей. Мы знаем, что мы члены одного тела, ветви одного куста, но мы не можем различать иначе, как инстинктом и чувством, где и в чём это тело и этот куст.

Наша задача заключается в том, чтобы уменьшить ограничения нашего восприятия.

Природа состоит из множества существ, к пониманию которых мы стремимся. Для этой цели мы должны, прежде всего, образовывать новые понятия и сливать вместе ряды наблюдений из разных областей. История нашего умственного прогресса лежит в росте новых понятий.

И когда новое понятие образовано, оно кажется простым и естественным. Мы спрашиваем себя, что мы выиграли, и отвечаем: ничего, мы просто устранили одно из очевидных ограничений нашего сознания.

Может быть поставлен вопрос — каким образом в настоящее время мы приходим в соприкосновение с высшими существами? И, очевидно, ответ будет, что мы приходим в соприкосновение с ними, когда стремимся образовать органические союзы, то есть союзы, в которых деятельность отдельных индивидуумов срастается живым образом.

В таком соединении людей, как военная империя или порабощённый народ, нет естественно растущего ядра, и через него мы не можем надеяться войти в соприкосновение с нашими высшими судьбами (higher destinies). Но в дружбе, в добровольных союзах и больше всего в семье мы стремимся к нашей высшей жизни.

Как для изучения отдалённых звёзд требуются специальные материальные приспособления, так для изучения природы существ выше нас требуется специальное умственное приспособление. Мы должны приготовить известным образом нашу мыслительную способность (силу мысли), так же, как мы приготовляем особые аппараты для усиления нашего зрения. В одном случае нам нужен внешний телескоп, а в другом — известное построение в нашем собственном интеллекте».

* * *

Эта одушевлённость вселенной идёт по самым разнообразным направлениям. Это дерево — живое существо. Берёза вообще — [как] вид — живое существо. Берёзовая роща тоже живое существо. Лес, в котором деревья различных пород, трава, цветы, муравьи, жуки, птицы, звери — тоже живое существо, живущее жизнью всего входящего в него, сознающее всеми сознаниями, из которых оно состоит.

Эта идея интересно выражена в статье П.А. Флоренского «Общечеловеческие корни идеализма» («Богословский вестник» 1909 г., II, с. 288).

«Для многих ли лес есть не только собирательное существительное и риторическое олицетворение, то есть чистая фикция, а нечто единое, живое?.. Реальное единство есть единство самосознания… Многие ли признают за лесом единство, то есть живую душу леса как целого — лесного, лесовика, лешего? Согласны ли вы признать русалок и водяных — эти души водной стихии?»

Активность жизни собирательных существ, [таких] как леса — совсем не такова, как активность жизни отдельных пород растений и животных, а активность жизни пород совсем не такова, как активность жизни отдельных особей.

Именно различие функций, выражающееся в различной активности жизни, показывает на различие сознаний разных «организмов». Активность жизни отдельного листика берёзы, конечно, бесконечно ниже активности жизни дерева; активность жизни дерева совершенно не такова, как активность жизни вида; и жизнь вида не такова, как жизнь леса.

Функции этих четырёх «жизней» совершенно различны и соответственно этому должны быть различны сознания.

Сознательность одной клетки человеческого тела должна быть настолько же ниже в сравнении с сознанием тела, то есть с «физическим сознанием человека», насколько ниже её жизненная активность в сравнении с жизненной активностью всего организма.

Таким образом, мы рассматриваем ноумен явления как душу явления, то есть скрытая душа явления есть его ноумен. Понятие души явления, или ноумена явления, заключает в себе жизнь и сознание, и их функции в непонятных нам разрезах мира, выражением которых в нашей сфере является феномен.

Идея одушевления вселенной неизбежно приводит к идее «Души мира» — «существа», проявлением которого является видимая вселенная.

Идея «Души мира» особенно образно понималась в древних религиях Индии. Мистическая поэма «Бхагавадгита» даёт замечательный образ Махадевы, то есть великого Девы, жизнью которого является наш мир.

«Так излагал Кришна своё учение ученикам… подготавливая их к восприятию высоких истин, раскрывающихся в минуту просветления перед его умственным взором.

Когда он говорил о Махадеве, его голос становился глубоким и черты освещались внутренним светом.

Однажды Арджуна, в порыве смелости, сказал ему:

— Дай нам узреть Махадеву в его божественной форме. Сможем ли мы лицезреть его?

И тогда Кришна… начал говорить о существе, которое дышит во всякой твари, обладает сто тысячью форм с бесчисленными устами и с глазами, обращёнными во все стороны, и которое в то же время превышает всё сотворённое всем объёмом бесконечности, которое содержит в своём неподвижном теле всю движущуюся вселенную, со всем миром. Если бы в небесах зажглось одновременно сияние тысячи солнц, — сказал Кришна, — оно не сравнялось бы с сиянием единого всемогущего.

Когда он говорил таким образом о Махадеве, луч света такой могучей силы зажёгся в глазах Кришны, что ученики не выдержали блеска этого света и упали к ногам Кришны. Волосы на голове Арджуны поднялись от ужаса, и, склоняясь, он сказал:

— Твои слова ужасают нас, мы не в состоянии смотреть на такое существо, которое ты вызываешь перед нашими глазами. Его вид потрясает нас». (Цитирую по книге «Великие Посвящённые» Шюрэ, перевод Е.П.)

В интересном сборнике лекций проф. В. Джемса «Плюралистическая Вселенная» («A Pluralistic Universe») есть лекция о Фехнере, посвящённая «сознательной вселенной».

Обыкновенный монистический идеализм, — говорит проф. Джемс, — опускает всё промежуточное. Он признаёт только крайности, как будто за первым грубым лицом феноменального мира со всеми его свойствами ничего не может быть найдено, кроме самого высшего во всём его совершенстве. Во-первых, я и вы, такие, какие мы сейчас в этой комнате; и затем сейчас же, как только мы заглядываем под эту поверхность, само невыразимое абсолютное. Разве это не показывает в высшей степени бедного воображения? Разве на самом деле наша Вселенная не создана по более богатому образцу, с местом в ней для длинной иерархии существ? Далее материалистическая наука делает Вселенную богаче по терминологии — со своими молекулами, эфиром, электронами и пр. Но абсолютный идеализм, представляя себе реальность только в интеллектуальных формах, не знает, что ему делать с телами, какого бы рода они ни были, и не может пользоваться никакой психофизической аналогией или соотношением.

Совершенно на другой точке зрения стоял Фехнер, из сочинений которого Джемс приводит большие выдержки. Идеи Фехнера настолько близки к тому, что говорилось в предыдущих главах, что мы должны остановиться на них подробнее.

Беру это со слов проф. Джемса.

Первородный грех нашего, как обычного, так и научного мышления заключается, по мнению Фехнера, во въевшейся в нас привычке рассматривать духовное не как правило, а как исключение в природе. Вместо того, чтобы думать, что наша жизнь питается от груди другой великой жизни, а наша индивидуальность поддерживается другой великой индивидуальностью, которая неизбежно должна быть сознательнее и независимее всего, что она производит, мы обыкновенно рассматриваем всё, лежащее за пределами нашего маленького существования, только как золу и пепел жизни.

Или, если мы верим в Божественный Дух — мы, с одной стороны, его считаем бестелесным, а с другой стороны, считаем бездушной природу.

«Какой душевный мир или утешение может получиться от такой доктрины? — спрашивает Фехнер. — Цветы вянут от её дыхания, звёзды превращаются в камни; наше собственное тело становится недостойным нашего духа и падает до вместилища одних только плотских чувств. Книга природы превращается в сочинение по механике, в котором жизнь рассматривается как вид аномалии. Огромная пропасть разверзается между нами и тем, что выше нас, и Бог становится тонким сплетением абстракций».

Орудие Фехнера, которым он пользуется для оживления вселенной, есть аналогия…

Бэн определяет гениальность, как способность видеть аналогии.

Количество аналогий, которые мог находить Фехнер, было удивительно. Но он в то же время настаивал на необходимости уметь, делая аналогии, видеть различия. «Пренебрежение различиями, — говорил он, — это обычное заблуждение в рассуждениях по аналогии».

Так, он признал, что раз каждое живое тело обладает сознанием, то каждое сознание должно обладать телом. Но из этого совсем не следует, чтобы все тела были похожи друг на друга, и чтобы тела существ высшего порядка были похожи на наши. Наше тело приспособлено к условиям нашей жизни. Другие условия жизни должны создавать другие тела.

Умы высшего порядка требуют тел высшего порядка. Вся земля на которой мы живём, должна, согласно Фехнеру, иметь своё коллективное сознание. Такое же сознание должны иметь каждое Солнце, Луна, планеты; и вся солнечная система должна иметь своё более широкое сознание, в котором сознание нашей Земли составляет только часть. И вся звёздная система должна иметь своё сознание; и если эта звёздная система не есть сумма всего, что есть, то её сознание есть тоже только часть сознания всего, а материально она вместе со всем остальным, что ещё существует, представляет собою тело того общего сознания вселенной, которое люди называют Богом. Таким образом, хотя Фехнер является монистом в своей теологии, в его вселенной есть место для всех степеней духовных существ, от человека до всё включающего в себя Бога.

В душу Земли он страстно верит. И он смотрит на Землю как на специального ангела-хранителя людей. Мы можем молиться Земле, — думает он.

Его самое главное заключение сводится к тому, что устройство мира тождественно повсюду. В нас самих зрительное сознание соединено с глазами, осязательное с кожей. Но ни кожа, ни глаза не знают ощущений друг друга. Они сходятся вместе и приобретают какое-то отношение друг к другу только в более широком сознании, включающем их в себя, в том сознании, которое мы называем личностью. «Совершенно подобно этому, — говорит Фехнер, — мы должны предположить, что моё и ваше самосознание, совершенно отдельные и не знающие друг друга, сходятся в высшем сознании, скажем, в сознании человеческой расы, которая их знает обоих, пользуется ими, и в которое они входят как составные части».

И подобно этому, всё человеческое и животное царство сходятся вместе в ещё более широком сознании, в сознании Земли они соединяются ещё с сознанием растительного царства. И взятое в целом, оно вносит свою долю опыта в сознание солнечной системы и т. д.

Представить себе Землю живым организмом нам мешает отсутствие у неё мозга. Всякое сознание, которое мы познаём прямым путём, кажется нам связанным с мозгом. Но наш мозг, который служит первоначально для того, чтобы приводить в соотношение наши мускульные реакции, выполняет функцию, которую Земля выполняет совершенно другим образом. У неё нет собственных мускулов и членов. Единственные внешние для неё предметы — это другие звёзды. Но им вся её масса отвечает самыми тонкими изменениями в своём движении и самыми тонкими вибрациями своих частей. Её океаны, как в гигантском зеркале отражают небесные светила, атмосфера преломляет их лучи как в колоссальной линзе, облака и снежные поля сливают эти лучи в белый цвет, леса и цветы рассеивают [его] всеми красками спектра. Поляризация, интерференция, поглощение лучей пробуждают чувствительность по отношению к таким вещам, которых не могут заметить наши чересчур грубые чувства.

И для этих космических сношений Земле не нужно мозга, так же, как не нужно ни глаз, ни ушей. Наш мозг действительно объединяет и приводит в соотношение бесчисленные функции органов чувств. Наши глаза ничего не знают о звуке, уши ничего не знают о свете, но, имея мозг, мы можем чувствовать звуки и свет вместе и связывать их ассоциативно… Но разве не может быть других высших средств для объединения вещей, кроме мозговых волокон? Разве ум Земли не может другим способом знать содержание всех наших умов вместе?

Фехнер рассказывает момент своего собственного ощущения истины.

«Раз в весеннее утро я вышел на прогулку. Поля были зелёные, птицы пели, блестела роса, вдали поднимался дымок, изредка показывался человек; на всём лежал свет точно какого-то преображения. Это был только маленький кусочек земли; и это был только короткий момент её существования; но однако по мере того, как мой взгляд всё больше и больше охватывал её, я чувствовал не только красоту, но глубокую истину в той идее, что Земля — это ангел, несущий меня по небу… И я спрашивал себя, как могли люди так далеко уйти от жизни, чтобы считать Землю мёртвым телом… Это ощущение должно показаться фантастическим. Земля есть шарообразное тело — что ещё можно узнать в минералогических кабинетах?..»

Главная идея Фехнера заключается в том, что более широкие формы сознания состоят из более ограниченных форм, но не представляют собой простой суммы ограниченных форм. Наш ум не есть просто сумма наших зрительных, слуховых и прочих ощущений. Соединяя их вместе, он находит между ними отношения и из этих отношений создаёт схемы, формы и объекты, которых не может знать каждое чувство, взятое в отдельности. Таким же образом душа Земли находит отношения между содержанием моего и вашего ума, такие отношения, которых наши отдельные умы не сознают. Она создаёт схемы, формы и объекты, пропорциональные её более широкому полю действия, для постижения которых наши душевные поля слишком узки. И она знает нас и наши отношения в то время, как мы не знаем ни её, ни своих настоящих отношений друг к другу. Вся внутренняя жизнь вселенной устроена как будто таким образом, что более широкое сознание всегда может держать под наблюдением более узкое, но никогда не наоборот.

Фехнер сравнивает наши индивидуальные личности с органами чувств Земли. Мы вносим каждый своё в её душевную жизнь… И она поглощает наши восприятия своей широкой сферой знания и комбинирует их с другими имеющимися там данными. Причём раз внесённое уже остаётся в ней навсегда и входит в новые соотношения.

Эти идеи Фехнера изложены в его книге «Zendavesta».

Я привёл такую длинную выдержку из книги проф. Джемса для того, чтобы показать, что идеи одушевлённости и сознательности мира совсем не являются новыми или парадоксальными. Это естественная и логическая необходимость, вытекающая из более широкого взгляда на мир, чем тот взгляд, который мы обыкновенно позволяем себе иметь.

Логически мы должны или признать жизнь и сознание во всём, во всей «мёртвой природе», или отрицать их совершенно даже в самих себе.

ГЛАВА XVIII

Смысл жизни — это вечная тема людских размышлений. Все философские системы, все религиозные учения стремятся найти и дать людям ответ на этот вопрос. Одни говорят, что смысл жизни в служении, в отдавании себя, в самопожертвовании, в жертве всем, даже жизнью. Другие говорят, что смысл жизни в наслаждении ею «в ожидании конечного ужаса смерти». Одни говорят, что смысл жизни — это совершенствование и созидание себе лучшего будущего за гробом или в будущих жизнях. Другие говорят, что смысл в приближении к небытию. Третьи, что смысл в совершенствовании расы, в «устроении жизни на земле». Четвёртые отрицают всякую возможность искать смысл.

Недостаток всех этих объяснений заключается в том, что все они пытаются найти смысл жизни вне её самой — или в будущем человечества, или в проблематическом существовании за гробом, или в эволюции Ego путём долгих последовательных перевоплощений — вообще в чем-нибудь вне настоящей жизни человека. Но если вместо того, чтобы размышлять, люди просто посмотрят вокруг себя, то они увидят, что в действительности смысл жизни совсем не так тёмен. Он заключается в познании. Вся жизнь, всеми её фактами, событиями и случайностями, волнениями и влечениями всегда приводит нас к познанию чего-нибудь. Весь жизненный опыт есть познание. Самая сильная эмоция человека — это стремление к неизвестному. Даже в любви самое сильное влечение, которому приносится в жертву всё остальное, это влечение к неизвестному, к новому — любопытство.

Персидский поэт-философ Аль-Газали говорит:

Высшая функция души человека есть восприятия истины.[20]

В самом начале этой книги были признаны существующими сознание и мир; Я и не-Я. Мир — это всё, что существует. Сознание можно определить как реализацию существования.

Я реализует своё существование и существование мира, часть которого оно составляет. Отношение к себе самому и к миру называется познанием. Расширение и углубление отношения к себе и к миру есть расширение познания.

Все душевные свойства человека, все элементы его сознания — ощущения, представления, понятия, идеи, суждения, умозаключения, чувствования, эмоции, даже творчество — это всё орудия познания, которыми располагает Я.

Чувствования, начиная с простых эмоций до самых высших, [таких] как эстетическое, религиозное, моральное, и творчество — от творчества дикаря, делающего себе каменный топор, до творчества Бетховена — это именно орудия познания. Только нашему узкому человеческому взгляду кажется, что они служат другим целям: охранению жизни, созиданию чего-то или наслаждению. В действительности это всё служит познанию.

Эволюционисты, последователи Дарвина, скажут, что борьба за существование и отбор наиболее приспособленных создали ум и чувство современного человека; что ум и чувство служат жизни, охраняют жизнь отдельного индивидуума и вида; и что вне этого, сами по себе, они смысла не имеют. Но на это можно возразить то же самое, что говорилось раньше против идеи механичности Вселенной. Именно, если существует сознание, то не существует ничего, кроме сознания. Борьба за существование и отбор наиболее приспособленных, если они действительно играют такую роль в созидании жизни, тоже являются не случайностями, а продуктами сознания; какого — мы не знаем. И служат, как и всё, познанию.

Но мы не реализуем [эту идею], не видим присутствия сознания в законах природы. Это происходит потому, что мы изучаем всегда не целое, а часть, и не видим сознания, принадлежащего целому. Изучая мизинец человека, мы не можем видеть сознания человека. И то же самое [можно сказать] по отношению к природе. Мы всегда изучаем мизинец природы. Если мы реализуем эту идею, мы поймём, что всякая жизнь есть проявление части какого-то сознающего себя целого.

Для того, чтобы постигнуть сознание целого, нужно понять характер целого. Сознание есть функция целого. Так функция человека есть [его] сознание. Но, не поняв «человека» как целого, нельзя понять его сознания.

Для того, чтобы понять, что такое наше сознание, нужно выяснить наше отношение к жизни.

В главе VI была сделана попытка, очень искусственная, основанная на аналогии с миром воображаемых двумерных существ, определить жизнь как движение в сфере высшей сравнительно с данной. С этой точки зрения всякая отдельная жизнь есть как бы проявление в нашей сфере части одного из сознаний другой сферы. Эти сознания как будто заглядывают к нам в этих [своих] жизнях, которые мы видим. «Когда умирает человек, закрывается один глаз Вселенной, — говорит Фехнер. — Каждая отдельная человеческая жизнь есть момент сознания большого существа, которое живёт в нас. Каждая отдельная жизнь дерева есть момент сознания существа, жизнь которого составляется из жизней деревьев. Сознания этих высших существ не существуют отдельно от низших жизней. Это две стороны одного и того же. Каждое одно человеческое сознание в каком-нибудь другом разрезе мира может давать иллюзию многих жизней».

Это очень трудно иллюстрировать примером. Но если мы возьмём спираль Хинтона, проходящую через плоскость, и точку, бегающую кругами по плоскости (см. рис. 2), и предположим, что спираль есть сознание, то движущаяся точка пересечения спирали с плоскостью будет жизнью. Этот пример ясно рисует отношение сознания и жизни.

Жизнь и сознание в наших глазах различны и отдельны друг от друга, потому что мы не умеем смотреть, не умеем видеть. А это, в свою очередь, зависит от того, что нам очень трудно выйти из рамок наших делений. Мы видим жизнь дерева, [одного] этого дерева. И если нам говорят о том, что жизнь дерева есть проявление сознания, то мы понимаем это так, что жизнь этого дерева есть проявление сознания [только одного] этого дерева. Но это, конечно, абсурд, являющийся результатом «трёхмерного мышления», «эвклидова ума». Жизнь этого дерева есть проявление сознания вида, или семейства, или, может быть, сознания всего растительного царства.

Подобно этому наши отдельные жизни есть проявления какого-то большого сознания. Доказательство этому мы находим в том, что наши жизни не имеют никакого другого смысла, кроме совершаемого нами познавания. И мыслящий человек только тогда перестаёт мучительно ощущать отсутствие смысла в жизни, когда он реализует это и начинает сознательно стремиться к тому же, к чему раньше шёл бессознательно.

Причём это познавание, составляющее нашу функцию в мире, совершается не только умом, но всем нашим организмом, всем телом, всей жизнью; и всей жизнью человеческого общества, его организациями, учреждениями, всей культурой и всей цивилизацией.

И мы познаём то, чего заслуживаем.

* * *

Если мы скажем относительно интеллектуальной стороны человека, что она имеет целью познание, это не вызовет сомнений. Все согласны, что интеллект человека со всеми подчинёнными ему функциями имеет целью познание. Но относительно эмоций: радости, горя, гнева, страха, любви, ненависти, гордости, сострадания, ревности; относительно чувства красоты, эстетического наслаждения и художественного творчества; относительно морального чувства; относительно всех религиозных эмоций: веры, надежды, благоговения и пр., и пр. — относительно всей человеческой деятельности — дело не так ясно. Мы обыкновенно не видим, что все эмоции и вся человеческая деятельность служат познанию. Каким образом страх или любовь, или работа служат познанию? Нам кажется, что эмоциями мы чувствуем, работой — создаём. Чувствование и создание кажутся нам чем-то отличным от познания. Относительно работы, творчества, созидания мы скорее склонны думать, что они требуют познания, и если служат ему, то только косвенно. Точно так же непонятно для нас, каким образом служат познанию религиозные эмоции.

Обыкновенно эмоциональное противопоставляется интеллектуальному; «сердце» противопоставляется «уму». С одной стороны ставят «холодный ум» или интеллект, а с другой стороны — чувства, эмоции, художественное наслаждение, и затем опять отдельно — нравственное чувство, религиозное чувство, «духовность».

Недоразумение здесь лежит в понимании слов интеллект и эмоция.

Между интеллектом и эмоцией нет резкого различия. Интеллект, взятый в целом, тоже есть эмоция. Но в обыкновенном разговорном языке и в «разговорной психологии» ум противопоставляется чувству; дальше в качестве отдельной и самостоятельной способности ставится воля; моралисты совершенно отдельно ставят нравственное чувство; люди религиозные отдельно ставят духовность или веру.

Говорят: ум победил чувство; воля победила желание; чувство долга победило страсть; духовность победила интеллектуальность; вера победила разум. Но всё это — неправильные выражения разговорной психологии, настолько же неправильные, насколько неправильны выражения «восход» и «закат» солнца. В действительности в душе человека нет ничего кроме эмоций. И душевная жизнь человека есть борьба или гармоническое существование различных эмоций. Это совершенно ясно видел Спиноза, когда он сказал, что эмоция может быть побеждена только другой, более сильной, эмоцией и ничем другим. Ум, воля, чувство долга, вера, духовность, побеждая какую-нибудь эмоцию, могут победить её только заключающимся в них эмоциональным элементом. Подвижник, который убивает в себе все желания и страсти, убивает их желанием спасения. Человек, отрекающийся от всех наслаждений мира, отрекается ради наслаждения жертвой, отречением. Солдат, умирающий на посту из чувства долга, делает это потому, что эмоция преданности или верности в нём сильнее всех других. Человек, которому его нравственное чувство подсказывает, что он должен подавить в себе страсть, делает это потому, что нравственное чувство (то есть эмоция) сильнее в нём всех других чувств, других эмоций. В сущности это всё просто и ясно, как день, и запуталось только потому, что люди, называя разные степени одного и того же разными именами, начинали видеть коренные различия там, где были только различия в степени.

Воля есть равнодействующая [сила] желаний. Мы называем человеком с сильной волей того, у кого воля идёт по определённой линии, не уклоняясь в стороны, и человеком со слабой волей того, у кого линия воли идёт зигзагами, уклоняясь то туда, то сюда под влиянием каждого нового желания. Но это не значит, что воля и желание — нечто противоположное. Наоборот — это одно и то же, потому что воля слагается из желаний.

Ум не может победить чувство, потому что чувство может быть побеждено только чувством. Ум может дать только мысли и картины, которые вызовут [такие] чувства, которые победят чувство данного момента. Духовность не противоположна «интеллектуальности» или «эмоциональности». Это только их высший полёт. Интеллект не имеет границ. Ограничен только человеческий «эвклидов» ум.

Что же такое интеллект?

Интеллект есть активная сторона каждого данного сознания. В живом царстве земли, у всех животных ниже человека, мы видим пассивное сознание. Но с появлением понятий сознание делается активным, а активная часть его начинает работать как интеллект. Животное сознаёт эмоциями. Интеллект у животного имеется только в зачаточном состоянии, в виде эмоции любопытства.

У человека рост сознания заключается в росте интеллекта и в сопутствующем ему росте высших эмоций — эстетической, религиозной, моральной, которые по мере своего роста всё более и более интеллектуализируются, причём одновременно с этим интеллект пронизывается эмоциональностью, перестаёт быть «холодным». Таким образом, «духовность» есть слияние интеллекта с высшими эмоциями. Интеллект одухотворяется от эмоций; эмоции одухотворяются от интеллекта.

Функции интеллекта не ограничены, но человеческий интеллект далеко не всегда поднимается до высших форм. Сказать, что высшая человеческая форма познания будет уже не интеллектуальной, а какой-то другой, будет неправильно, потому что интуитивный ум есть с человеческой точки зрения высший интеллект; и этот высший интеллект совсем не ограничен логическими понятиями и [пространственной] областью Эвклида. Очень много в этом отношении предстоит нам услышать со стороны математики, которая в сущности давно уже вышла из области [трёхмерной] логики. Но вышла при помощи интеллекта. Интуиция возникает на почве интеллекта и высших эмоций, но не создаётся ими. Дерево вырастает из земли, но не создаётся землёй. Нужно семя. Это семя может быть, а может не быть в душе [человека]. Когда оно есть, его можно вырастить или заглушить; когда его нет, его ничем заменить нельзя. И душа, лишённая этого семени, т. е. не способная ощущать и отражать мир чудесного (если её можно [тогда] назвать душой), никогда не даст живого ростка интуиции и всегда будет только отражать феноменальный мир.

На настоящей ступени своего развития, многое познавая интеллектом, человек в то же время очень многое познаёт эмоциями. Эмоции ни в каком случае не являются орудиями чувствования ради чувствования: они все — орудия познания. Каждой эмоцией человек познаёт что-нибудь, чего не может познать без её помощи; что-нибудь, что не может познать никакой другой эмоцией, никаким усилием интеллекта. Если мы будем рассматривать эмоциональную природу человека как заключённую в себе самой, как служащую жизни не служа познанию, то мы никогда не поймём её истинного содержания и значения. Эмоции служат познанию. Есть вещи и отношения, которые можно познать только эмоционально и [одной] только данной эмоцией.

Чтобы понять психологию игры, нужно пережить эмоции игрока; чтобы понять психологию охоты, нужно пережить эмоции охотника; психология влюблённого непонятна сухому и холодному человеку; состояние ума Архимеда, выскочившего из ванны, непонятно мирному гражданину, смотрящему на него как на сумасшедшего; чувство бродяги по земному шару, вдыхающего морской воздух и смотрящего на морской горизонт, непонятно человеку, удовлетворяющемуся своей оседлой жизнью. Чувство верующего непонятно неверующему, и чувство неверующего непонятно верующему. Люди потому так плохо понимают друг друга, что они живут всегда разными эмоциями. И они понимают друг друга только тогда, когда одновременно испытывают одинаковые эмоции. Народная мудрость хорошо знает этот факт: «сытый голодного не разумеет», — говорит она, — «пьяный трезвому не товарищ», «рыбак рыбака видит издалека»…

В этом взаимном понимании или в иллюзии взаимного понимания, при погружении в одинаковые эмоции, лежит одно из главных очарований любви. Об этом очень хорошо писал Мопассан в маленьком эскизе «Одиночество». В этой же иллюзии — секрет власти алкоголя над человеческими душами, потому что алкоголь даёт иллюзию общения душ, и одновременно у двух или нескольких людей возбуждает фантазию.

Эмоции — это цветные окна души, цветные стекла, через которые душа рассматривает мир. Каждое такое стекло помогает найти в рассматриваемом объекте те или другие краски, но оно же мешает найти противоположные. Поэтому совершенно справедливо говорят, что одностороннее эмоциональное освещение не может дать правильного представления об объекте. Ничто не даёт такого ясного представления о вещах, как эмоции, и ничто так сильно не вводит в заблуждение, как эмоции.

Каждая эмоция имеет смысл своего существования. Хотя ценность эмоций с точки зрения познания различна. Есть эмоции нужные, важные, необходимые для познания жизни, и есть эмоции, которые больше мешают, чем помогают понимать.

Теоретически — все эмоции служат познанию; все эмоции возникли вследствие узнавания того или другого. Возьмём какую-нибудь эмоцию из самых элементарных, скажем, эмоцию страха. Несомненно, есть отношения, которые можно познать только страхом. Человек, который никогда не испытал чувства страха, не поймёт очень многого в жизни и в природе; не поймёт многих главных мотивов жизни человечества. Что же кроме страха перед голодом и холодом заставляет работать большинство людей? Он не поймёт очень многих отношений в животном мире. Например, никогда не поймёт сущности отношения млекопитающих к пресмыкающимся. Змея возбуждает чувство отвращения и страха во всех млекопитающих. Этим отвращением и страхом млекопитающее познаёт природу змеи и отношение этой природы к своей, и познаёт правильно, но строго лично, только со своей точки зрения. Что такое змея сама по себе, эмоцией страха животное никогда не познает. Что представляет собой змея сама по себе, не в философском значении вещи в себе, а просто с точки зрения зоологии (а не с точки зрения человека или животного, которого она укусила или может укусить) — это можно познать только интеллектом.

Эмоции соединяются с различными Я нашего сознания. Одна и та же, на первый взгляд, эмоция может быть соединена с очень маленькими «Я» низших плоскостей сознания и с очень большими и высокими «Я» души и духа. И в соответствии с этим роль и значение этой эмоции в жизни могут быть очень различны. Установлению постоянного Я больше всего мешает постоянная смена эмоций, из которых каждая называет себя «Я» и стремится захватить власть над человеком. И это особенно мешает, когда эмоции появляются и проходят в низших областях психики. Это так называемые личные эмоции. Название не вполне правильно, так как эти эмоции больше принадлежат внешнему миру и телу, чем личности, в строгом смысле этого слова. Личными эмоциями правильнее было бы назвать эмоции души и духа, т. е. принадлежащие истинной личности человека. Но обычно это название даётся эмоциям низших областей психики. Это можно объяснить ещё так — эмоции на высших плоскостях знают, что они не есть личность (хотя они ближе к личности), а на низших плоскостях принимают и выдают себя за личность, представляют собой как бы псевдоличность.

Признак роста эмоций — это освобождение их от псевдоличного элемента и переход на более высокие плоскости. Освобождение от псевдоличных элементов усиливает познавательную силу эмоций, потому что, чем больше в эмоции псевдоличных элементов, тем больше может она вводить в заблуждение. Псевдоличная эмоция всегда пристрастна, всегда несправедлива уже одним тем, что она противопоставляет себя всему остальному.

Таким образом, познавательная сила эмоций тем больше, чем меньше в данной эмоции элементов себя [самого], т. е. тем больше сознания, что эта эмоция не есть «Я».

* * *

Мы видели раньше, изучая пространство и его законы, что эволюция познания заключается в постепенном отхождении от себя. Это очень хорошо выражает Хинтон. Он всё время говорит, что только отойдя от себя, [то есть от своей личной точки зрения,] мы начинаем постигать мир, как он есть. Вся система упражнений ума с разноцветными кубами, изобретённая Хинтоном, сводится к приучению сознания смотреть на вещи не с псевдоличной точки зрения.

«Когда мы изучаем систему кубов, — пишет Хинтон, — (скажем, куб, составленный из 27 меньших кубов), мы прежде всего изучаем его, начиная с одного определённого куба. И мы говорим, что знаем всю систему, когда знаем отношения 26 кубов к первому. Мы изучаем весь большой куб, построенный из меньших кубов, по отношению к [мнимой] оси, идущей от первого, с которого мы начали. Потом мы переходим к оси, идущей от другого, и т. д.

Таким образом, постепенно мы изучаем большой куб по отношению к осям каждого из маленьких.

Для того, чтобы изучить человечество, мы должны изучить его с точек зрения всех индивидуумов, составляющих его.

Эгоиста можно сравнить с человеком, знающим куб только с одной точки [зрения].

Люди, поверхностно сочувствующие, многим подобны тем, которые слегка знакомы с нашей системой кубов с разных точек зрения.

Люди, у которых есть только одна или две глубокие привязанности, подобны людям, изучающим куб с одной или двух точек зрения.

И после всего этого, может быть, разница между добрыми и остальными из нас заключается только в том, что первые знают что-то, чего не знают другие. Есть что-то вне их, что тянет их к добру; что-то, что они видят и чего не видят другие».

Насколько неправильно по отношению к себе самому оценивать всё с точки зрения одной эмоции, противопоставляя её всему остальному, настолько же неправильно по отношению к миру и к людям оценивать всё с точки зрения одного своего «Я», противопоставляя себя всему остальному.

Таким образом, задача правильного эмоционального познания заключается в том, чтобы по отношению к миру и к людям чувствовать не с личной точки зрения, чувствовать не только за себя, но и за других. И чем шире тот круг, за который чувствует данный субъект, тем глубже познание, которое дают ему его эмоции. Но не все эмоции в равной степени способны освобождаться от элементов себя. Есть эмоции, по существу разделяющие, отделяющие, отчуждающие, заставляющие человека чувствовать себя обособленным, отдельным; таковы ненависть, страх, ревность, гордость, зависть. Это эмоции материального порядка, заставляющие верить в материю. И есть эмоции соединяющие, сближающие, заставляющие человека чувствовать себя частью какого-то большого целого; таковы любовь, симпатия, дружба, сострадание, любовь к родине, любовь к природе, любовь к человечеству. Эти эмоции уводят человека от материального мира и показывают ему правду фантастического. Эмоции второго порядка гораздо легче освобождаются от элемента себя, чем эмоции первого порядка. Хотя в то же время может быть совершенно не личная гордость — гордость за геройский поступок, совершённый другим человеком. Может быть даже не личная зависть, когда мы завидуем человеку, который победил себя, победил своё личное желание жить, пожертвовал собой за то, что все считают должным и справедливым, но не решаются сделать, даже не решаются подумать [о таком] из слабости, из любви к жизни. Может быть не личная ненависть — к несправедливости, к насилию, злоба к глупости, к тупости; отвращение к грязи, к лицемерию. И эти чувства, несомненно, поднимают и очищают душу человека и помогают ему видеть вещи, которых иначе он бы не видел.

Христос, выгоняющий торговцев из храма или высказывающий своё мнение о фарисеях, совсем не был кроток и мягок. И бывают случаи, когда кротость и мягкость совсем не достоинство. Эмоция любви, симпатии, жалости очень легко превращаются в сентиментальность, в слабость. И в таком виде, конечно, служат только незнанию, т. е. материи.

* * *

Существует разделение эмоций на чистые и нечистые. Мы все знаем это, все пользуемся этими словами, но очень плохо понимаем, что это значит. В самом деле, что значит «чистый» и «грязный», или «нечистый», применительно к чувству?

Обычная мораль априорно разделяет эмоции на чистые и нечистые по внешним признакам, как Ной разделял животных в своём ковчеге. При этом все «плотские желания» попадают в разряд нечистых. Но относительно последнего я уже указывал на мысль В.В. Розанова, что в аскетизме идея скверны идёт со стороны полового извращения. В действительности, конечно, «плотские желания» точно так же чисты, как и всё в природе. И однако эмоции действительно бывают чистые и нечистые. Мы очень хорошо чувствуем, что в этом делении есть правда. Где же она? И что она значит?

Ключ к этому может дать только рассмотрение эмоций с точки зрения познания.

Нечистая эмоция — это совершенно такая же вещь, как нечистое стекло, нечистая вода или нечистый звук, то есть эмоция не чистая, а с примесями или с налётом, или с отзвуком других эмоций; нечистая — смешанная. Нечистая эмоция даёт неясное, не чистое познание, как нечистое стекло даёт смутную картину. Чистая эмоция даёт ясное, чистое изображение того, для познания чего она предназначается.

Это единственное разрешение вопроса. Прийти к этому разрешению нам особенно мешают обычные моральные тенденции, заранее разделившие эмоции на «нравственные» и «безнравственные». Но если мы попробуем на минуту отрешиться от обычных моральных рамок, то мы увидим, что дело значительно проще, что нет по природе чистых и по природе нечистых эмоций, и что каждая эмоция может быть чистой или нечистой, смотря по тому, есть в ней примеси других эмоций или нет.

Может быть чистая чувственность, чувственность «Песни Песней», переходящая в ощущение космической жизни и дающая возможность слышать биение пульса Природы. И может быть нечистая чувственность — нечто бесполезное и бесцельное, смешанное с чувством греха и стыда, т. е. с сознанием своей ненужности.

Может быть чистая симпатия — и может быть симпатия с расчётом получить что-нибудь за свою симпатию. Может быть чистая любознательность, жажда знания ради знания, и может быть такое стремление к знанию, где впереди идут соображения пользы или выгоды от этого знания.

Во внешних проявлениях чистые и нечистые эмоции могут очень мало различаться. Два человека могут играть в шахматы, по внешности действуя совершенно одинаково, но в одном будет говорить самолюбие, желание победы, и он будет полон разных неприятных чувств по отношению к своему противнику — боязни, зависти за удачный ход, досады, ревности, враждебности или расчёта на выигрыш; а другой будет просто разрешать лежащую перед ним сложную математическую задачу, совсем не думая о своём противнике.

Эмоция первого будет нечистой, уже по одному тому, что в ней очень много смешанного. Эмоция второго будет чистой. Смысл этого, конечно, совершенно ясен. В первом случае эмоция идёт на низшем плане психики; во втором случае на интеллектуальном, т. е. на высшем психическом плане, откуда уже [близок] переход к душевным переживаниям в истинном смысле этого слова.

Примеры подобного разделения по внешности одинаковых эмоций мы можем видеть постоянно в художественной, литературной, научной, общественной, даже в духовной и религиозной деятельности людей. Во всех областях только полная победа над псевдоличным элементом ведёт человека к правильному познанию мира и себя. Все эмоции, окрашенные ложным элементом себя, являются выпуклыми, вогнутыми или искривлёнными стеклами, неправильно преломляющими лучи и искажающими вид мира.

Таким образом, задача эмоционального познания заключается в соответствующей подготовке эмоций, служащих орудиями познания.

«Будьте как дети…»

и — «Блаженны чистые сердцем…»

В этих евангельских словах говорится именно об очищении эмоций. Нечистыми эмоциями правильно познавать нельзя. Поэтому в интересах правильного познания мира и себя в человеке должна идти работа очищения и возвышения эмоций.

Последнее приводит нас к совершенно новому взгляду на мораль. Мораль, цель которой заключается именно в том, чтобы установить систему правильного отношения к эмоциям и содействовать их очищению и возвышению, перестаёт быть в наших глазах каким-то скучным и замкнутым в себе упражнением в добродетели. Мораль, это есть форма эстетики.

То, что не морально, прежде всего не эстетично, потому что не согласовано, не гармонично.

Мы видим всё огромное значение, какое мораль может иметь в нашей жизни; мы видим значение, какое мораль имеет для познания, потому что есть эмоции, которыми мы познаём, и есть эмоции, которыми мы заблуждаемся. Если мораль действительно может помогать нам разбираться в них, то ценность её неоспорима именно с точки [зрения] познания.

Психология обыкновенного разговорного языка хорошо знает, что злоба, ненависть, гнев, ревность — ослепляют человека, затемняют его рассудок; она знает, что страх сводит с ума и пр., и пр.

Но кроме этого, мы знаем, что каждая эмоция может служить и знанию, и незнанию.

Возьмём такую ценную и способную на очень высокую эволюцию эмоцию, как наслаждение деятельностью. Эта эмоция является могучим двигателем культуры, служит совершенствованию жизни и выработке всех высших способностей человека. Но она же является причиной бесконечного количества заблуждений и faux pas [(фр., ошибок)] человечества, за которые ему приходится после очень горько расплачиваться. В увлечении деятельностью человек склонен очень легко забывать цель, ради которой он начал действовать; принимать за цель саму деятельность; и ради сохранения деятельности жертвовать целью. Это особенно ярко видно в действенности различных духовных течений. Отправившись в одном направлении, человек, сам не замечая того, поворачивает в обратное и очень часто идёт в бездну, думая, что он поднимается на высоты.

Нет ничего противоречивее, парадоксальнее человека, увлекшегося деятельностью. Мы просто привыкли к «человеку», и нас не поражают, как курьёзы, удивительные извращения, к каким он приходит.

Насилия во имя свободы. Насилия во имя любви. Проповедь христианства с мечом в руке. Костры инквизиции во славу Бога милосердия. Насилия над свободой мысли и слова со стороны служителей религии. Всё это такие воплощённые абсурды, на какие способно только человечество, благодаря своей странной двойственности[21].

Правильное понимание морали в значительной степени может предохранить нас от подобных извращений мысли. В нашей жизни вообще очень мало морали. Европейская культура пошла путём интеллектуального развития. Интеллект изобретал и устраивал, не думая о моральном значении своей деятельности. Поэтому и получилось такое положение, что венцом европейской культуры явились «дредноуты».

Многие думают так, и многие в силу этого отрицательно относятся ко всей культуре. Но это тоже несправедливо. Кроме дредноутов европейская мысль создала очень много нужного и ценного, облегчающего жизнь. Выработка принципов свободы и права; хотя номинальное — уничтожение рабства; во многих областях победа над враждебной человеку природой; средства распространения мысли, печать; чудеса современной медицины и хирургии — всё это, несомненно, реальные завоевания. И с ними нельзя не считаться. Но в них нет морали. Европейский культурный человек одинаково легко изобретает пулемёт и новый хирургический аппарат. Европейская культура начиналась от жизни дикаря, как будто взяв эту жизнь за образец и начав развивать все её стороны, совершенно не думая об их моральном значении. Дикарь разбивал своему врагу голову простой дубиной. У нас для этого изобретены очень сложные приспособления, дающие возможность сразу разбивать целые сотни и тысячи голов. Поэтому и получается такая вещь, что летание по воздуху, о котором люди мечтали целые тысячелетия, наконец достигнутое, применяется прежде всего для целей войны.

Мораль, это есть согласование или необходимость согласования всех сторон жизни с высшими эмоциями и высшими постижениями интеллекта. С этой точки зрения понятно, почему раньше [было] сказано, что мораль есть форма эстетики. Эстетика — чувство красоты, есть ощущение отношения частей к целому, потребность известного гармонического отношения. И то же самое есть мораль. Не моральны действия, мысли и чувства, которые не согласованы, не гармоничны с высшим пониманием и высшим ощущением, доступным человеку. Введение морали в нашу жизнь сделало бы её менее парадоксальной, менее противоречивой, более логической и, главное, более цивилизованной. Потому что теперь нашу знаменитую цивилизацию очень сильно компрометируют «дредноуты», т. е. войны, всё с ними связанное, и многое из «мирной» жизни — вроде смертной казни, тюрем и т. п.

Мораль или моральная эстетика в таком смысле, как здесь указано, нам необходима. Без неё мы чересчур легко забываем, что слово всё-таки имеет некоторое отношение к делу. Мы очень многим интересуемся, во многое входим, но почему-то совершенно не замечаем несоответствия между нашей духовной жизнью и нашей жизнью на земле. У нас образуются две жизни. В одной мы необыкновенно строги к себе, анализируем тщательно всякую идею, прежде чем высказаться о ней; в другой мы, наоборот, чрезвычайно легко допускаем всякие компромиссы, чрезвычайно легко не замечаем того, чего не хотим заметить. И мы примиряемся с этим разделением. Мы как будто даже не находим нужным проводить реально в жизни наши высшие идеи, почти возводим в принцип несмешение «реального» с «духовным». В результате этого получаются все безобразия современной жизни — вся бесконечная фальсификация нашей жизни — фальсификация печати, искусства, театра, науки, политики; фальсификация, в которой мы задыхаемся, как в вонючем болоте, но которую мы сами же создаём, потому что мы же и никто другой являемся слугами и данниками этой фальсификации. У нас нет сознания необходимости проводить наши идеи в жизнь, проводить их в нашей ежедневной деятельности, и мы допускаем возможность, чтобы эта деятельность шла в разрез с нашими духовными исканиями по одному из выработавшихся шаблонов, вред которых мы сознаём, но за которые каждый из нас в отдельности не считает себя ответственным, потому что не он сам их создал. У нас нет чувства личной ответственности, нет смелости, и нет даже сознания их необходимости. Это всё было бы очень печально и безысходно печально, если бы понятие «мы» было действительно так несомненно. В действительности правильность самого термина «мы» подлежит большому сомнению. Огромное большинство населения земного шара занято в сущности тем, что разрушает, искажает и фальсифицирует идеи меньшинства. Своих идей у большинства нет. Понять идеи меньшинства оно не в состоянии и, предоставленное само себе, оно неизбежно должно искажать и разрушать. Представьте себе зверинец, полный обезьян. Среди зверинца работает человек. Обезьяны наблюдают его движения и стараются подражать ему. Но они могут подражать только внешним движениям; смысл и цель этих движений скрыты от них. Поэтому их действия будут иметь совсем другой результат. И если обезьяны выйдут из клетки и доберутся до настоящих инструментов, то они разрушат, может быть, всю работу человека и причинят очень много вреда самим себе. Но они никогда и ничего не будут в состоянии создать. Поэтому человек сделает большую ошибку, если будет говорить об их «работе» и о них — «мы». Созидание и разрушение — правильнее, способность к созиданию или способность только к разрушению — вот два главных признака двух типов или двух рас людей.

Мораль нам необходима. Только смотря с точки зрения морали можно безошибочно отделить работу человека от работы обезьян. Но в то же время нигде так легко не создаются заблуждения, как в области морали. Увлекаясь своей нравственностью и нравственной проповедью, человек забывает цель нравственного совершенствования, забывает, что цель в познании. Он начинает видеть цель в самой нравственности. Тогда происходит априорное разделение эмоций на хорошие и нехорошие, «нравственные» и «безнравственные». Вместе с тем окончательно теряется правильное понимание цели и значения эмоций. Человек увлекается своей «хорошестью». Ему хочется, чтобы все другие были такими же «хорошими», как он, или как далёкий, поставленный им самому себе идеал. Является наслаждение моралью ради морали или моральный спорт — упражнение в морали ради морали. Это останавливает всякую мысль. Человек начинает всего бояться. Во всём, во всех проявлениях жизни, ему начинает чудиться что-то «безнравственное», могущее низвести его или других с той высоты, на которую они поднялись или могут подняться. У него развивается необыкновенно подозрительное отношение к чужой нравственности. В пылу прозелитизма, желая распространять свои нравственные взгляды, он начинает уже определённо враждебно относиться ко всему, несогласному с его нравственностью. Это уже всё «чёрное» в его глазах. Начав с полной свободы, он очень легко, несколькими компромиссами, убеждает себя в необходимости бороться со свободой. Он уже начинает допускать известную цензуру мысли. Свободное выражение мнений, противоположных его собственным, кажется ему уже недопустимым. Всё это может делаться с самыми лучшими намерениями. Но конец этого нам хорошо известен. Примером может служить современное «теософическое» движение, в котором морализм приводит к явным извращениям мысли (см. выше).

Нет тирании ожесточённее тирании морали. Всё приносится ей в жертву. И, конечно, нет ничего более ослепляющего, чем такая тирания, чем такая «мораль».

И тем не менее человечеству нужна мораль, только совсем другая, такая, которая основывалась бы на реальных данных высшего познания. Человечество её страстно ищет и, может быть, найдёт. Тогда на почве этой новой морали произойдёт великое разделение и те немногие, которые будут в состоянии ей следовать, начнут управлять другими или уйдут совсем. Во всяком случае благодаря новой морали и тем силам, какие она принесёт, исчезнет противоречивость жизни и двуногие животные, составляющие большинство человечества, не будут иметь возможности позировать дальше в качестве людей.

* * *

Организованными формами интеллектуального познания являются: наука, основанная на наблюдении, исчислении и опыте, и философия, основанная на умозрительном методе рассуждений и умозаключений.

Организованными формами эмоционального познания являются: религия и искусство. Религиозные вероучения, принимая характер «культов», целиком основываются на эмоциональной природе человека. Величественные храмы, пышные одежды жрецов и священников, торжественные богослужения, процессии, жертвоприношения, пение, музыка — всё это имеет целью известным образом эмоционально настроить человека, вызвать в нём известные определённые чувства. Ту же самую цель преследуют религиозные мифы, легенды, жизнеописания, пророчества, апокалипсисы — они все действуют на воображение, на чувство.

Цель этого — дать человеку Бога, дать ему мораль, то есть дать известное познание тайной стороны мира. Религия может уклоняться от своей цели, может служить земным интересам и целям. Но начало её лежит в искании правды и Бога.

Искусство служит красоте, то есть своеобразному эмоциональному познанию. Искусство находит во всём эту красоту и заставляет человека чувствовать её и таким образом познавать. Искусство есть могучее средство познания ноуменального мира; глубины тайн, одна поразительнее другой, открываются взору человека, когда он держит в руках этот магический ключ. Но стоит ему только подумать, что эта тайна не для познания, а для наслаждения ею, и все чары рушатся. Как только, вместо искания новой красоты, в искусстве начинается наслаждение найденной, так [сразу] происходит остановка, и искусство превращается в ненужный эстетизм, окружающий человека стеной, которая мешает ему смотреть дальше. Искание красоты — цель искусства, так же как искание Бога и правды — цель религии. И точно так же, как искусство, религия останавливается, когда она перестаёт искать Бога и правду и думает, что нашла. Эта идея выражена в Евангелии:

«Ищите… Царствия Божия и правды его…»

* * *

Наука, философия, религия, искусство — формы познания. Метод науки — опыт; метод философии — умозрение; метод религии и искусства — моральное или эстетическое эмоциональное внушение. Но и наука, и философия, и религия, и искусство — только тогда начинают действительно служить истинному познанию, когда в них начинает проявляться интуиция, т. е. ощущение и нахождение каких-то внутренних свойств вещей. В сущности можно сказать, и, может быть, это будет самое верное, что цель даже чисто интеллектуальных систем науки и философии заключается совсем не в том, чтобы дать людям известные знания, а в том, чтобы поднять человека на такую высоту мышления и чувствования, чтобы у него самого совершился переход к новым высшим формам познания, к которым гораздо ближе искусство и религия.

ГЛАВА XIX

Установив принцип возможного объединения в интуиции или при помощи интуиции форм нашего познания, мы должны посмотреть, не осуществляется ли где-нибудь это объединение; каким образом оно может произойти, и произойдёт ли оно в совершенно новой форме или одна из существующих [форм] включит в себя остальные.

Для этого мы должны вернуться к основным началам нашего познания и сравнить возможные шансы на развитие разных путей, то есть по возможности выяснить, какой путь и каким образом скорее всего приводит к интуиции.

Относительно эмоционального пути мы это до некоторой степени установили: рост эмоций, их очищение и освобождение от материальных элементов обладания и страха потерять должно вести к сверхличному познанию и к интуиции.

Но каким образом может прийти к интуиции интеллектуальный путь?

Мы знаем, что всё, что мы познаём интеллектуально, мы познаём или субъективно, или объективно. Субъективно — как часть себя, объективно — как часть не себя.

Мы должны рассмотреть, какое знание — субъективное или объективное — имеет большие шансы на развитие, и какое из них скорее может привести к интуиции.

Прежде всего: что такое интуиция?

Интуиция есть непосредственное познание, внутренним чувством, прямо сознанием. Я непосредственно ощущаю свою боль; интуиция может дать мне возможность ощутить как свою, боль другого человека. Таким образом, интуиция сама по себе есть расширение субъективного познания. Но, может быть, возможно интуитивное расширение объективного познания? Мы должны рассмотреть сущность объективного познания.

Наше объективное знание заключается в науке и в философии. Субъективный опыт наука всегда принимала как данное, не могущее быть изменённым, но «сомнительное» и нуждающееся в проверке и в подтверждении объективным методом. Наука изучала мир как объективное явление и как такое же объективное явление стремилась изучать Я с его свойствами.

С другой стороны, одновременно с этим шло изучение Я, так сказать, изнутри. Но этому изучению никогда не придавалось особенно большого значения. Пределы субъективного познания, то есть пределы Я, считались строго ограниченными, установленными и неизменными. Только для объективного знания признавалась возможность расширения.

Мы должны посмотреть, нет ли в этом ошибки; действительно ли возможно расширение объективного познания и действительно ли ограничено субъективное.

* * *

Развиваясь, наука, то есть объективное знание, везде наталкивалась на препятствия. Наука изучает феномены; как только она пытается перейти к изучению причин, она видит перед собой стену неизвестного и для неё непознаваемого. Вопрос заключается в том, что это непознаваемое — абсолютно непознаваемо или непознаваемо только для объективных методов нашей науки?

Пока [что] дело имеет такой вид: количество неизвестных фактов во всех областях научного знания быстро растёт, и неизвестное грозит поглотить известное или принимаемое за известное. Прогресс науки, особенно последнее время, можно определить, как очень быстрый рост областей незнания. Незнания, конечно, и прежде было не меньше, чем теперь. Но раньше оно не так ярко сознавалось — тогда наука не знала, чего она не знает. Теперь она всё больше и больше узнаёт это, всё больше и больше узнаёт свою условность. Ещё немного, и у каждой отдельной отрасли науки то, чего она не знает, станет больше того, что она знает.

В каждой области наука сама начинает отрицать свои основания. Ещё немного, и наука в целом спросит себя: где же я?

Позитивное мышление, которое ставило своей задачей выводить общие заключения из того, что знает каждая отдельная наука и все они вместе, почувствует себя обязанным вывести заключение из того, чего науки не знают. И тогда весь мир увидит перед собой колосса с глиняными ногами или, скорее, совсем без ног, с огромным туманным туловищем, висящим в воздухе.

Философия давно видит отсутствие ног у этого колосса, но большинство культурного человечества находится под гипнозом позитивизма, видящего что-то на месте этих ног. С этой иллюзией скоро придётся расстаться. Математика, лежащая в основе позитивных знаний, на которую всегда с гордостью указывает точное знание как на своего подданного и вассала, в сущности отрицает весь позитивизм и утверждает идеализм. Математика только по недоразумению попала в цикл позитивных наук, и именно математика явится скоро главным орудием против позитивизма.

Позитивизмом я называю здесь систему, утверждающую в противность Канту, что изучение явлений может приблизить нас к вещам в себе, то есть утверждающую, что, идя путём изучения явлений, мы можем прийти к пониманию причин.

Обычный позитивный взгляд отрицает существование скрытой стороны жизни, то есть он находит, что эта скрытая сторона понемногу открывается нам, и что прогресс науки заключается в постепенном раскрытии скрытого.

«Это ещё неизвестно, — говорит позитивист, когда ему указывают на что-нибудь "скрытое", — но это будет известно. Наука, идя тем же путём, каким шла до сих пор, откроет и это. Ведь пятьсот лет тому назад в Европе не знали о существовании Америки; пятьдесят лет тому назад не знали о существовании бактерий; пятнадцать лет тому назад не знали о существовании радия. Но и Америка, и бактерии, и радий теперь открыты. Точно так же и точно таким же путём, и только таким путём будет открыто всё, что вообще будет открыто. Аппараты совершенствуются; методы, приёмы наблюдения утончаются. Чего не могли подозревать сто лет тому назад, теперь делается общеизвестным и общепонятным фактом. Если что можно узнать, то это будет узнано именно таким способом».

Так говорят сторонники позитивного взгляда на мир, но в основе этих рассуждений лежит глубочайшее заблуждение.

Утверждение позитивизма было бы верно, если бы наука равномерно двигалась во все стороны неизвестного; если бы для неё не было запечатанных дверей; если бы множество вопросов, главных вопросов, не оставались такими же тёмными, как в те времена, когда не было никакой науки. Мы видим, что для науки закрыты целые огромные области, что она в них никогда не проникала и, что хуже всего, не сделала ни шагу в направлении этих областей.

Существует множество вопросов, к пониманию которых наука даже не приблизилась; множество вопросов, среди которых современный учёный во всеоружии своего знания так же беспомощен, как дикарь или четырёхлетний ребёнок.

Таковы вопросы жизни и смерти, проблемы времени и пространства, тайна сознания и пр., и пр.

Мы все знаем это, и единственно, что мы можем делать — это стараться не думать о существовании этих вопросов, забывать о них. Это мы и делаем обыкновенно. Но ведь это не уничтожает вопросов. Они продолжают существовать, и в любой момент мы можем обратиться к ним и испытать на них твёрдость и силу нашего научного метода. И каждый раз при такой попытке мы видим, что наш научный метод для этих вопросов не годится. При помощи его мы можем определять химический состав отдалённых звёзд; фотографировать невидимый для глаза скелет человеческого тела; изобретать плавучие мины, которыми можно управлять на расстоянии при помощи электрических волн и уничтожать сразу сотни жизней; но при помощи этого метода мы не можем сказать, что думает человек, который сидит рядом. Сколько бы мы ни взвешивали, ни фотографировали, ни выслушивали человека, мы никогда не узнаем его мыслей в данный момент, пока он сам не скажет. А это уже другой метод.

Область действия методов точной науки строго ограничена. Эта область — мир объективного. В мир субъективного точная наука никогда не проникала и никогда не проникнет.

Расширение объективного знания за счёт субъективного невозможно. Несмотря на весь рост объективных знаний, граница между ними и миром субъективного лежит на том же месте.

Если бы наука хоть один шаг сделала бы в этом направлении, если бы хоть что-нибудь субъективное было объяснено объективно, мы могли бы признать, что она может сделать и два, и три, и десять, и тысячу шагов. Но она не сделала ни одного, и поэтому можно думать, что она никогда его не сделает. Мир субъективного закрыт для объективного исследования, и для этого есть вполне определённые причины.

Далеко не всё, что существует, имеет объективное существование, то есть далеко не всё может быть объективировано. Отрицательные величины существуют, но не существуют объективно. Логические понятия, [такие] как добро, зло, истина, красота, материя, движение и пр., тоже существуют, но не существуют объективно, как существует эта чернильница, этот стол, эта стена. Все метафизические факты существуют, но не существуют объективно.

Объективное существование есть очень узко определённая форма существования, далеко не исчерпывающая всего существования. Ошибка позитивизма заключается в том, что он признал реально существующим только то, что существует объективно, и начал отрицать даже существование того, что не объективно.

Что же такое объективность?

Мы можем определить это так: благодаря свойствам нашего сознания или благодаря условиям, в которых работает наше сознание, мы выделяем небольшую часть фактов в определённую группу. Эта группа фактов представляет собой объективный мир и доступна изучению науки. Но ни в каком случае эта группа не представляет собой всего существующего.

Рядом с этой группой мы можем поставить другую: группу субъективную.

Что такое субъективное?

То, что мы чувствуем непосредственно. Моя зубная боль для меня субъективное явление. Чужая зубная боль — для меня только понятие. Правда, она сопровождается или имеет причиной объективные явления — гнилой зуб. Но сама боль, когда это чужая боль, только понятие. Субъективное — это то, что я чувствую сам, непосредственно, как часть себя.

Субъективное образует свою отдельную группу. Причём для каждого человека эта группа различна. У одного может быть меньше, у другого больше. У одного целый ряд ощущений (например, музыкальных) входит в область субъективного, для другого весь этот ряд остаётся понятиями. Несомненно при этом, что область субъективного может значительно расширяться при помощи специального воспитания или тренировки.

Если мы возьмём обыкновенного современного человека, то мы можем сказать, что всё существующее разделяется для него на три группы: объективного, субъективного и того, что ни объективно, ни субъективно, [например,] как отрицательная величина и вообще факты, известные ему только как понятия.

Вопрос заключается в том, каким путём пойдёт расширение знаний — путём объективного или путём субъективного?

По отношению к очень большим рядам фактов мы можем смело сказать, что расширение объективного знания в их сторону невозможно. Отвлечённое понятие никогда не будет объективным явлением; мысли другого человека и мои собственные никогда не будут для меня объективным явлением.

Объективный метод недостаточен и непригоден для изучения явлений сознания. Нужен другой метод. Всё говорит нам, что с позитивным методом можно идти только по определённым условным направлениям. Наука не сделала ни шагу в направлении объективного познания субъективного, и, очевидно, не может сделать ни шагу; и объективное знание основано на субъективном и без субъективного существовать не может; субъективное же прекрасно может существовать без объективного. Если строго проанализировать сущность объективного знания, мы увидим, что оно состоит из субъективных элементов. Мы уже частью проделали такой анализ, говоря о пространстве и времени. Протяжение в пространстве и бытие во времени — это первое условие объективного существования. Между тем формы протяжения вещи в пространстве и бытия её во времени создаются познающим вещь субъектом, а не принадлежат вещи. Это последнее соображение позволяет нам расстаться со всеми гипотезами тонких состояний материи, энергетических и психофизических эманации и т. п. Все эти гипотезы страдают одним общим недостатком: они не принимают во внимание того, что материальность (или энергетичность) есть сложное свойство, принадлежащее не вещи, а нашему восприятию вещи. И не принимают во внимание того, что материальность не может принадлежать вещам, которые не воспринимаются нами как материальные; точно так же как не могут принадлежать вещам некоторые свойства материальности без других. Материя состоит не из атомов, а из наших ощущений её. Если нет ощущений (хотя бы в возможности), то нет материи. Материя невесомая, невидимая, не имеющая массы и пр., пр. — такой же nonsense [(фр., вздор)], как карета без колёс, без козел, без сидений, без кузова, без пола, без крыши, без дверей. Это будет всё, что угодно, только не карета. Материя прежде всего трёхмерна. Трёхмерность есть форма нашего восприятия. Материя четырёх измерений — это такая же невозможная вещь, как квадратный треугольник.

Чтобы ясно понять это и не увлекаться наивными спиритическими и теософическими теориями о тонких состояниях материи, нужно понять, что все эти теории совершенно не выводят нас из сферы трёх измерений и не могут вывести. Все эти «тонкие материи» совершенно трёхмерны и материальность их нисколько не уменьшается от их тонкости.

Что такое материальность?

Материальность — это условия существования во времени и в пространстве, т. е. такие условия существования, при которых «в одно время в одном месте не может происходить двух одинаковых явлений». Это исчерпывающее определение материальности. Ясно, что в известных нам условиях два одинаковых явления, происходящих в одно время в одном месте, составят одно явление. Но это обязательно только для тех условий существования, которые мы знаем, т. е. для материи. Для вселенной это совсем не обязательно. И мы постоянно наглядно наблюдаем условия материальности в тех случаях, когда должны в своей жизни создавать последовательность явлений или принуждены [её] выбирать, так как материя не позволяет совмещать на определённом промежутке времени больше известного количества явлений. Необходимость выбора, может быть, [есть] главный наглядный признак материальности. Вне материи необходимость выбора уничтожается, и если представить себе жизнь чувствующего существа вне условий материальности, то такое существо будет в состоянии обладать одновременно вещами, с нашей точки зрения не совместимыми, противоположными и исключающими друг друга: быть сразу в нескольких местах; иметь различный вид; совершать одновременно противоположные и исключающие друг друга поступки.

Говоря о материи нужно всё время помнить, что материя это не вещество, а только условие [существования для него]. Например, человек слеп. Нельзя слепоту рассматривать как вещество. Это — условие существования данного человека. Материя [,по аналогии — ] это род слепоты.

Таким образом, надеяться на то, что субъективные явления, [такие] как мысли или чувства, можно представить себе объективно существующими, хотя бы слабо материальными, и таким образом свести всё существующее к объективно существующему — совершенно напрасно и наивно. У нас существует объективное знание и существует субъективное знание. Мы должны рассмотреть шансы на прогресс того и другого.

Объективное знание может расти бесконечно в зависимости от улучшения аппаратов и утончения методов наблюдения и исследования. Единственно, чего оно не может перешагнуть — это границ трёхмерной сферы, то есть условий пространства и времени, потому что оно в этих условиях создано и условия существования трёхмерного мира являются его условиями существования. Объективное знание всегда будет подчинено этим условиям, потому что иначе оно перестало бы существовать. Никакой аппарат, никакая машина этих условий не победят, так как если победят, то этим прежде всего уничтожат сами себя. Только perpetuum mobile было бы победой над трёхмерным миром в самом трёхмерном мире.

Объективное знание изучает не факты, а только представления о фактах. Субъективное знание изучает факты; при этом — факты сознания, относительно которых мы нашли, что они единственные реальные факты. Таким образом, объективное знание имеет дело с нереальным, с представляемым, с воображаемым миром; субъективное знание имеет дело с реальным миром.

Для того, чтобы объективное знание вышло из пределов трёхмерной сферы, нужно, чтобы изменились условия субъективного восприятия.

Пока этого нет, наше объективное знание заключено в пределах бесконечной трёхмерной сферы. Оно может идти бесконечно по радиусам этой сферы, но оно не перейдёт в ту область, разрезом которой является трёхмерный мир. И мы знаем из предыдущего, что если бы наше субъективное восприятие было ещё более ограничено, то соответственно этому было бы ограничено и объективное знание. Собаке нельзя передать идею шарообразности Земли, нельзя заставить её запомнить вес Солнца и расстояния между планетами. Её объективное знание гораздо более лично, чем наше. И причина этого лежит в её ограниченной психике.

Таким образом мы видим, что объективное знание зависит от свойств субъективного. Или, говоря иначе, степень субъективного знания определяет степень объективного.

Конечно, между объективным знанием дикаря и Герберта Спенсера — огромная разница. Но и то, и другое знание не выходят из пределов трёхмерной сферы, то есть области «условного», нереального. Для того, чтобы выйти из трёхмерной сферы, нужно расширить субъективное знание. Расширение субъективного знания — это есть расширение границ Я, расширение фокуса сознания, включение в него одновременно многих разнородных Я, обыкновенно стремящихся исключить одно другое.

Возможно ли расширение границ Я?

Изучение сложных форм познания говорит нам, что это возможно. Расширение субъективного познания, расширение границ Я — это значит включение в своё Я того, что обыкновенно воспринимается как не-Я. Границы Я — вообще очень условны и неопределённы. Животные ещё плохо сознают своё Я, соединяют его с тем, к чему в данный момент стремятся. Человек ограничивает своё Я — своим телом. Изучая мир, он относит своё тело к области не-Я и принимает за Я только внутренний, познающий центр. Дальше при расширении сознания опять идёт расширение Я. Не определяя точнее, мы можем сказать, что ощущение своего Я меняется при изменении форм сознания.

Знаменитый александрийский философ Плотин (III в.) утверждал, что для совершенного познания субъект и объект должны быть соединены; что разумный агент и понимаемая [им] вещь не должны быть разделены.

«Потому что тот, кто видит, сам становится вещью, которую видит…» («О гностических ипостасях»)

«Видеть» здесь нужно понимать, конечно, в смысле интуиции.

Какие же бывают формы сознания?

Индийская философия разделяет четыре состояния сознания («Древняя мудрость» Анни Безант, Введение): сон, сновидение, бодрствующее сознание и состояние абсолютного сознания — турья[22].

По нашей терминологии эти четыре состояния сознания будут: потенциальное состояние сознания, сознание в возможности (сон); иллюзорное состояние сознания (видение снов), то есть не разделение Я и не-Я, объективирование своих образов представления; затем, «ясное сознание» (бодрствующее состояние), разделение Я и не-Я; и, наконец, неизвестное четвёртое состояние сознания, о котором наша научная психология имеет очень смутное представление, экстаз.

Джордж Мид во введении к тейлоровскому переводу Плотина сближает терминологию Шанкарачарьи, учителя школы адвайта-веданты древней Индии, с терминологией Плотина.

«Первое или духовное состояние был экстаз; из экстаза сознание забылось в глубоком сне; из глубокого сна очнулось в бессознательности, но всё-таки внутри себя, во внутреннем мире сновидений; от сновидений оно перешло, наконец, в бодрствующее состояние, во внешний мир чувств».

Экстаз — это термин Плотина. Он совершенно тождествен с термином турья индийской психологии.

В обыкновенных условиях сознание окружено тем, что конструируют его органы чувств и воспринимательный аппарат в феноменальном мире; оно отличает «субъективное» от «объективного», разделяет мир на Я и не-Я — и отличает от «действительности» свои образы представления. Оно признаёт феноменальный объективный мир реальностью и сновидения нереальностью и вместе с ними считает как бы нереальным весь субъективный мир. Своё смутное ощущение реальных вещей, лежащих за тем, что сконструировано органами чувств, то есть ощущения ноуменов, сознание как бы сближает со сновидениями, то есть с нереальным, воображаемым, абстрактным, субъективным и считает реальным только феномены.

Постепенно убеждаясь умом в нереальности феноменов или внутренне ощущая эту нереальность и реальность того, что лежит за ними, сознание освобождается от миража феноменов, видит, что весь феноменальный мир в сущности тоже субъективен, что настоящие реальности лежат глубже. Тогда в сознании происходит полный переворот всех представлений о реальности. То, что раньше считалось реальным, становится нереальным, а то, что считалось нереальным, делается реальным. И сознание переходит, то есть возвращается, в состояние абсолютного сознания, из которого вышло.

Переход в абсолютное состояние сознания — это и есть «слияние с Божеством», «видение Бога», «ощущение Царства Небесного», «переход в нирвану». Все эти выражения мистических религий передают психологический факт расширения сознания, такого расширения, что сознание всё поглощает в себя.

Ч.В. Ледбитер в статье «Some Notes on Higher Planes. Nirvana» («Заметки о высших планах. Нирвана»), «The Theosophist», July 1910, пишет:

Сэр Эдвин Арнольд писал о блаженном состоянии, когда «отдельные капли сливаются в сияющем море».

Но кто прошёл сам через этот чудесный опыт, знает, что, как ни парадоксально это может казаться, ощущение в действительности совершенно противоположно тому, что говорит сэр Эдвин Арнольд, и, что гораздо ближе, это ощущение можно описать, сказав, что океан каким-то образом вливается в каплю!

Это сознание, широкое как море, «с центром везде и с окружностью нигде» — есть великий факт. Но когда человек достигает этого высшего сознания, ему кажется, что его сознание расширилось настолько, что всё заключается в нём самом.

Это поглощение океана каплей происходит потому, что сознание никогда не теряется, то есть не исчезает, не гаснет. Когда вам кажется, что сознание гаснет, в действительности оно только изменяет форму, перестаёт быть аналогичным нашему, и мы теряем средства убедиться в его существовании.

У нас нет никаких определённых данных думать, что оно исчезает. Для того, чтобы выйти из поля нашего возможного наблюдения, ему достаточно немного измениться.

В мире объективном слияние капли с океаном, конечно, ведёт к уничтожению капли, к поглощению её океаном. Другого порядка вещей мы никогда не наблюдали в объективном мире, и поэтому мы рисуем его себе [так]. Но в реальном, то есть в субъективном, мире непременно должен существовать и действовать другой порядок. Капля сознания, сливаясь с океаном сознания, познаёт его, но сама от этого не перестаёт быть. Поэтому, несомненно, океан поглощается каплей.

* * *

В «Письме к Флакку» Плотина мы находим поразительный очерк психологии и теории познания, основанный именно на идее расширения Я.

«Внешние объекты представляются нам только как видимости. Поэтому относительно них у нас есть скорее мнения, чем знания. Различия в мире видимостей важны только обыкновенным и практическим людям. Наши вопросы относятся к идеальной реальности, которая лежит за видимостью. Каким образом ум воспринимает эти идеи? Лежат ли они вне нас, и занимается ли рассудок, подобно чувству, объектами, внешними ему самому? Какую уверенность можем мы тогда иметь, что наше восприятие непогрешимо? Воспринимаемый объект будет тогда чем-то отличным от воспринимающего его ума. И мы будем иметь образ вместо реальности. Но было бы чудовищно поверить даже на мгновение, что ум не способен воспринимать идеальную истину так, как она есть, и что у нас нет уверенности и реального знания относительно мира разума. Из этого следует, что эта область истины не может быть исследуема как вещь внешняя нам и поэтому только несовершенно познаваемая. Она внутри нас. И в этой области созерцаемые объекты и то, что созерцает, тождественно — и то и другое есть мысль. Субъект не может познавать объект, отличный от себя. Мир идей лежит внутри нашего разума. Поэтому истина не есть совпадение нашего восприятия внешнего объекта с самим объектом. Это есть совпадение ума с самим собой. Поэтому сознание есть единственное основание достоверности. Ум есть свой собственный свидетель. То, что выше его, рассудок видит в себе как свой источник, и то, что ниже его, он тоже видит в себе».

«Познание имеет три степени: мнение, знание и просветление. Средство или орудие первого есть чувство; второго — диалектика; третьего — интуиция. Рассудок я подчиняю интуиции. Это есть абсолютное познание, основанное на тожестве познающего ума с познаваемым объектом…»

«Существует излучение из всех порядков существования, внешняя эманация от неисповедимого Единого. Потом опять обратный импульс, притягивающий всё вверх и втягивающий внутрь, в центр, откуда всё вышло… Мудрый человек признаёт идею добра внутри себя. И эту идею он развивает, удаляясь в святое место своей собственной души. Тот, кто не понимает, как душа содержит прекрасное внутри себя, ищет его во вне. Но в действительности для этой цели он должен бы был сосредоточивать и упрощать внешнее, расширяя своё существо; и вместо того, чтобы уходить в многообразное, он должен был бы оставить его и идти к Единому и плыть таким образом вверх к божественному роднику существования, бьющему внутри нас».

«Ты спрашиваешь, как мы можем познать бесконечное? Я отвечу: не рассудком. Обязанность рассудка различать и определять границы. Поэтому бесконечное не может быть поставлено в ряду его объектов. Ты можешь воспринять бесконечное только способностью выше рассудка, вступив в состояние, в котором ты перестанешь быть конечным самим собой, и в котором с тобой сообщится божественная сущность. Это есть экстаз. Это освобождение твоего ума от его конечного сознания. Только подобное может воспринять подобное. И когда ты таким образом перестанешь быть конечным, ты станешь одним с бесконечным. Приводя свою душу к её высшему простейшему Я, к её божественной сущности, ты реализуешь это единство — это тождество».

«Но это возвышенное состояние не может быть длительным. Только время от времени мы можем наслаждаться этим подъёмом над границами тела и мира. Я сам испытывал его до сих пор только три раза, а Порфирий ни разу».

«Всё, что клонится к очищению и возвышению ума, поможет тебе в этом достижении и облегчит приближение и совершение этих счастливых моментов. Поэтому есть различные дороги, которые могут привести к этому. Любовь к красоте, которая возвышает душу поэта; благоговение перед Единым и путь науки, который составляет гордость философа; любовь и молитвы, в которых набожные и горячие души стремятся к совершенству в своей моральной истине. Это все великие пути, ведущие к высотам, находящимся далеко над действительностью и разделённостью, к тем высотам, где мы стоим в непосредственном присутствии Бесконечного, которое сияет, как будто из глубины духа».

В другом месте своих сочинений Плотин ещё точнее определяет экстатическое познание, указывая такие его свойства, которые совершенно ясно говорят нам, что здесь речь идёт о бесконечном расширении субъективного познания.

«Когда мы видим Бога, — говорит Плотин, — то видим его не разумом, а чем-то высшим, чем разум. Про того, кто видит подобным образом, собственно нельзя сказать, что он видит, так как он не различает и не представляет себе двух различных вещей (видящего и видимого). Он совершенно изменяется, перестаёт быть самим собой, ничего не сохраняет от своего Я. Поглощённый Богом, он составляет с ним одно целое, подобно центру круга, совпавшего с центром другого круга».

ГЛАВА XX

В книге «Новая эра мысли», о которой я уже много говорил, в интересной главе «Пространство как основание альтруизма и религии», Хинтон говорит:

Когда мы тем или другим путём мышления приходим к бесконечности — это знак, что данный образ мышления имеет дело с реальностями более высокого порядка, чем тот, для которого он предназначен и приспособлен. И, пытаясь представить себе тот порядок, мы можем сделать это, только рисуя бесконечные ряды реальностей высшего порядка.

В самом деле, что такое бесконечность, как её рисует себе обыкновенный ум?

Это пропасть, бездна, куда падает наш ум, поднявшись на высоту, на которой он не может держаться.

Представим себе теперь на минуту, что человек начинает ощущать бесконечность во всём; всякая мысль, всякая идея приводят его к ощущению бесконечности.

Это непременно должно произойти с человеком, переходящим к пониманию реальности высшего порядка.

Что же он должен чувствовать при этом?

Он должен чувствовать бездну и пропасть везде, куда он ни посмотрит. И, конечно, он должен испытывать при этом невероятный страх, ужас и тоску.

«… Невыносимая тоска (sadness) есть первое испытание неофита в оккультизме», — говорит автор «Света на Пути» («Light on the Path», p. 44).

Мы разбирали раньше, каким путём двумерное существо могло бы прийти к постижению третьего измерения. Но мы не задавали себе вопроса, что оно должно бы было чувствовать, начиная ощущать третье измерение, сознавать вокруг себя «новый мир».

Прежде всего оно должно бы было чувствовать удивление и испуг — испуг, доходящий до ужаса. Потому что, прежде чем найти новый мир, оно должно бы было потерять старый.

* * *

Представим себе животное, у которого начинают являться проблески человеческого сознания.

Что должно оно сознавать прежде всего? Прежде всего — что его старый мир, мир животного, удобный, привычный мир, тот мир, в котором оно родилось, с которым свыклось, который единственно оно представляет себе реальным, рушится и падает кругом него. Всё, что раньше казалось реальным, становится ложным, обманчивым, фантастическим, нереальным. Ощущение нереальности всего окружающего должно быть очень сильно.

Пока такое существо научится сознавать реальности другого, высшего порядка, пока оно поймёт, что за разрушающимся старым миром открывается бесконечно более прекрасный — новый, пройдёт много времени. И всё это время существо, в котором рождается новое сознание, должно переходить из одной бездны отчаяния в другую, от одного отрицания к другому. Оно должно всё отвергнуть кругом себя. И только отказавшись от всего оно получит возможность перехода к новой жизни.

Когда начнётся постепенная потеря старого мира, логика двумерного существа или то, что заменяло ему логику, начнёт ежеминутно нарушаться, и самым сильным его ощущением будет то, что никакой логики, никаких законов вообще не существует.

Раньше, когда оно было животным, оно рассуждало:

Это есть это.        Этот дом свой.

То есть то.           Тот дом чужой.

Это не то.             Чужой дом — не свой.

То есть чужой дом и свой дом животное считает разными предметами, не имеющими ничего общего, как дом и дерево. Теперь оно вдруг поймёт, что и чужой дом, и свой дом — одинаково: дома.

Как оно выразит это на своём языке представлений?

Вернее всего, что никак не будет в состоянии выразить, потому что на языке животного понятий выразить нельзя. У животного просто спутаются ощущения чужого дома и своего дома. Оно начнёт смутно чувствовать какие-то новые свойства в домах, а вместе с тем менее ясно ощущать те свойства, которые делали чужой дом чужим. Одновременно с этим оно начнёт ощущать новые свойства, которых раньше не знало. В результате у него непременно явится потребность в системе для обобщения этих новых свойств, потребность в новой логике, выражающей отношения нового порядка вещей. Но, не имея понятий, оно не будет в состоянии построить аксиом логики Аристотеля и выразит своё ощущение нового порядка в форме совершенно абсурдного положения: «Это есть то».

Дальше, представим себе, что животному с зачатками логики, выражающимися у него в ощущениях,

«Это есть это — То есть то — Это не то»

кто-нибудь старается доказать, что два разных предмета, как, [напр.,] два дома — свой и чужой — одинаковы, что они представляют собой одно и то же, что они оба — дома. Животное никогда не поверит этой одинаковости. Для него два дома — свой, где кормят, и чужой, где бьют, если туда зайдёшь — останутся совершенно разными. Ничего общего для него в них не будет. И стремление доказать ему одинаковость этих домов ни к чему не приведёт, пока оно само не ощутит её. Тогда, ощущая смутно идею общности двух разных предметов и не имея понятий, животное выразит это, как нечто нелогическое со своей точки зрения. Говорящее двумерное существо идею «это и то — одинаковый предмет» переведёт на язык своей логики в виде формулы: это есть то; и, конечно, скажет, что это бессмыслица, что ощущение нового порядка вещей ведёт к логическим абсурдам. Но иначе выразить то, что ощущает, оно не будет в состоянии.

Совершенно в таком же положении находимся [,возможно,] мы, когда мы мёртвые пробуждаемся [после смерти], то есть когда мы, люди, переходим к самоощущению другой жизни, к постижению высших сущностей.

Тот же испуг, та же потеря реального, то же ощущение одной сплошной нелогичности.

Чтобы реализовать новый мир, мы должны понять новую логичность.

* * *

Наша обычная логика помогает нам разбираться только в отношениях феноменального мира. Было очень много попыток определить, что такое логика? Но логика по существу неопределима, так же как математика.

Что такое математика? Наука о величинах.

Что такое логика? Наука о понятиях.

Но это не определения, а только перевод названия. Математика, или наука о величинах, есть система, изучающая количественные отношения между вещами; логика, или наука о понятиях, есть система, изучающая качественные (категорические) отношения между вещами.

Логика построена совершенно по одному плану с математикой. Как логика, так и математика (по крайней мере, общеизвестная математика «конечных» и «постоянных» чисел) выведены нами из наблюдения феноменов нашего мира. Обобщая свои наблюдения, мы постепенно нашли отношения, которые мы назвали основными законами мира.

В логике эти основные законы заключены в аксиомах Аристотеля и Бэкона:

А есть А (что было А, то и будет А);

А не есть не А (что было не А, то и будет не А);

Всякая вещь есть или А, или не А (всякая вещь должна быть А или не А).

Логика Аристотеля и Бэкона, разработанная и дополненная их многочисленными последователями, оперирует только с понятиями.

Слово, логос [(от др. — греч. λόγος)], вот предмет логики. Идея — для того, чтобы стать предметом логических рассуждений, для того, чтобы подлежать логическим законам — должна быть выражена в слове. То, что не может быть выражено в слове, не может войти в логическую систему. И при этом слово может войти в логическую систему, подлежать логическим законам, только как понятие.

Само по себе слово может иметь ещё другое значение, кроме обычно связанного с ним понятия: оно может иметь символическое или аллегорическое значение, может заключать в себе известную музыку или определённый эмоциональный тон. Но всё это войти в логическую систему не может. Какое бы символическое, аллегорическое, музыкальное или эмоциональное значение ни имело слово, в логическое построение оно войдёт только в своём логическом значении, то есть — как понятие.

В то же время мы прекрасно знаем, что не всё может быть выражено в словах. В нашей жизни и в наших чувствах очень много такого, что не укладывается в понятия. Таким образом ясно, что даже в настоящий момент, на настоящей ступени нашего развития, далеко не всё может быть для нас логическим. Есть очень много вещей внелогических по существу. Такова вся область чувств, эмоций, религии. Всё искусство — одна сплошная нелогичность. И, как мы сейчас увидим, совершенно нелогической является математика, самая точная из наук.

Если мы сравним аксиомы логики Аристотеля и Бэкона с аксиомами общеизвестной математики, то мы найдём между ними полное сходство.

Аксиомы логики

«А есть А»,

«А не есть не А»,

«Всякая вещь есть или А, или не А»

вполне соответствуют основным аксиомам математики, аксиомам тождества и противоречия:

Всякая величина равна самой себе;

Часть меньше целого;

Две величины, равные порознь третьей,

равны между собой

и т. д.

Сходство аксиом математики и логики идёт очень глубоко, и это позволяет сделать заключение об их одинаковом происхождении.

Законы математики и законы логики — это законы отражения феноменального мира в нашем сознании.

Как аксиомы логики могут оперировать только с понятиями и относятся только к понятиям, так аксиомы математики могут оперировать только с конечными и постоянными величинами и относятся только к ним.

По отношению к бесконечным и переменным величинам эти аксиомы неверны так же, как аксиомы логики неверны по отношению к эмоциям, к символам, к музыкальности и к скрытому значению слова.

Что это значит?

Это значит, что аксиомы логики и математики выведены нами из наблюдения явлений, то есть феноменального мира, и представляют собой известную условную неправильность, нужную для познания [нашего] нереального мира.

* * *

Раньше было указано, что у нас, собственно, есть две математики. Одна — математика конечных и постоянных чисел, [которая] представляет собой совершенно искусственное построение для решения задач на условных данных. Главное из этих условных данных заключается в том, что в задачах этой математики всегда берётся только t вселенной, то есть берётся только один разрез вселенной, который никогда не смешивается с другим разрезом. Таким образом, математика конечных и постоянных величин изучает искусственную вселенную, и сама по себе есть нечто, специально созданное на основании нашего наблюдения явлений и служащее для облегчения этих наблюдений. Дальше явлений математика конечных и постоянных чисел пойти не может. Она имеет дело с воображаемым миром, с воображаемыми величинами.

Другая — математика бесконечных и переменных величин, представляет собою нечто совершенно реальное, построенное на основании умозаключений о реальном мире.

Первая относится к миру феноменов, который представляет собою ничто иное, как наше неправильное восприятие мира.

Вторая относится к миру ноуменов, который представляет собою мир как он есть.

Первая — нереальна, существует только в нашем сознании, в нашем воображении.

Вторая реальна, выражает отношения реального мира.

* * *

Примером «реальной математики», нарушающей основные аксиомы нашей математики (и логики), являются так называемые трансфинитные числа.

Трансфинитными числами, как показывает их название, называются числа за бесконечностью.

Бесконечность, изображённая знаком ∞ есть математическое выражение, с которым, как с таковым, можно производить все действия: делить, множить, возводить в степень. Бесконечность можно возвести в степень бесконечности, будет ∞^∞. Эта величина в бесконечное число раз больше простой бесконечности. И в то же время они равны: ∞ = ∞^∞. Вот это и есть самое замечательное в трансфинитных числах. Вы можете производить с ними какие угодно действия, они будут соответствующим образом изменяться, оставаясь в то же время равными. Это нарушает основные законы математики, принятые для конечных, финитных, чисел. Изменившись, конечное число уже не может быть равно самому себе. А здесь мы видим, как, изменяясь, трансфинитное число остаётся равным самому себе.

При этом трансфинитные числа совершенно реальны. Выражениям ∞ и даже ∞^∞ и ∞^∞^∞ мы можем найти соответствующие примеры в реальном мире.

Возьмём линию, любой отрезок линии. Мы знаем, что число точек в этой линии равно бесконечности, потому что точка измерения не имеет. Если наш отрезок равен вершку, и рядом с ним мы представим себе отрезок в версту, то каждой точке в большом отрезке будет соответствовать точка в малом. Число точек в отрезке, равном вершку, бесконечно. Число точек в версте тоже бесконечно. Получается ∞ = ∞.

Представим теперь себе квадрат, сторону которого составляет данная линия а. Число линий в квадрате бесконечно. Число точке в каждой линии бесконечно. Следовательно, число точек в квадрате равно бесконечности, помноженной сама на себя бесконечное число раз: ∞^∞. Эта величина, несомненно, бесконечно больше первой ∞. И в то же время они равны, как равны все бесконечные величины, потому что, если есть бесконечность, то она одна и не может меняться.

На полученном квадрате а^2 представим себе куб. Этот куб состоит из бесконечного числа квадратов, так же как квадрат состоит из бесконечного числа линий, а линия — из бесконечного числа точек. Следовательно, число точек в кубе а^3 равно ∞^∞^∞; это выражение равно выражению ∞^∞ и ∞, то есть это значит, что бесконечность продолжает возрастать, в то же время оставаясь неизменной.

* * *

Таким образом в трансфинитных числах мы видим, что две величины, равные порознь третьей, могут быть не равны между собою. Вообще мы видим, что основные аксиомы нашей математики здесь не действуют, не применимы сюда. И мы с полным правом устанавливаем закон, что основные аксиомы математики, указанные выше, здесь не применимы, а применимы и действительны только для конечных чисел.

Кроме этого мы можем сказать, что основные аксиомы нашей математики действительны только для постоянных величин. Или, говоря иначе, они требуют единства времени и действующих лиц. Именно: всякая величина равна самой себе в данный момент. Но если мы возьмём величину, которая меняется, и возьмём её в разные моменты, то она не будет равна самой себе. Конечно, можно сказать, что, меняясь, она становится другой величиной, что она есть данная величина, только пока не изменится. Но это как раз и есть то, что я говорю.

Аксиомы нашей обычной математики применимы только к конечным и постоянным величинам.

И как раз обратно обычному взгляду, мы должны признать, что математика конечных и постоянных величин нереальна, т. е. имеет дело с нереальными отношениями нереальных величин, а математика бесконечных и текучих величин реальна, т. е. имеет дело с реальными отношениями реальных величин.

В самом деле, самая большая величина первой математики не имеет никакого измерения, равна нулю или точке в сравнении с любой величиной второй математики, все величины которой при всём их разнообразии равны между собой.

Таким образом и здесь, как в логике, аксиомы новой математики являются в виде абсурдов: «величина может быть неравна самой себе», «часть может быть равна целому или больше его», «из двух равных величин одна может быть бесконечно больше другой», «все разные величины равны между собой».

Между аксиомами математики и логики наблюдается полная аналогия. Логическая единица — понятие — обладает всеми свойствами конечной и постоянной величины. Основные аксиомы математики и логики в сущности одни и те же. И они правильны при одинаковых условиях и при одинаковых условиях перестают быть правильными.

Без всякого преувеличения мы можем сказать, что основные аксиомы логики и математики правильны только до тех пор, пока математика и логика оперируют с искусственными, условными, не существующими в природе единицами.

Дело в том, что в природе нет конечных, постоянных величин, точно так же как нет понятий. Конечная, постоянная величина и понятие — это условные отвлечения, не действительность, а только, так сказать, разрезы действительности.

Как связать идею об отсутствии постоянных величин с идеей неподвижной вселенной? На первый взгляд одно противоречит другому. Но в действительности этого противоречия нет. Неподвижна не эта [видимая], а большая вселенная, мир четырёх измерений, из которого мы знаем вечно движущийся разрез, называемый трёхмерной бесконечной сферой.

Мы раньше подробно разбирали, как идея движения вытекает из нашего чувства времени, то есть из несовершенства нашего чувства пространства.

Если бы наше чувство пространства было совершеннее, мы по отношению к любому данному предмету, скажем, к данному человеческому телу, охватывали бы всю его жизнь во времени, от рождения до смерти. Тогда в пределах нашего охвата оно было бы для нас постоянной величиной. Но теперь, в каждый данный момент своей жизни, оно есть для нас не постоянная, а переменная величина. И то, что мы называем телом, в действительности не существует. Это есть только разрез четырёхмерного тела, которого мы никогда не видим. Мы должны помнить, что весь наш трёхмерный мир в действительности не существует. Это есть создание наших несовершенных чувств. Результат их несовершенности. Это не есть [реальный] мир. А только то, что мы видим из [того] мира. Трёхмерный мир — это есть четырёхмерный мир, наблюдаемый через узкую щёлку наших чувств. Поэтому все величины, которые мы считаем таковыми в трёхмерном мире, не есть реальные величины, а только искусственно предположенные.

Они не существуют реально, так же как не существует реально настоящее. Это уже говорилось раньше. Настоящим мы называем переход из будущего в прошедшее. Но этот переход не имеет протяжения. Поэтому настоящее не существует. Существует только будущее и прошедшее.

Таким образом, постоянные величины в трёхмерном мире это абстракция. Точно так же, как движение в трёхмерном мире есть, в сущности, абстракция. В трёхмерном мире нет изменения, нет движения. Для того, чтобы мыслить движение, нам уже нужен четырёхмерный мир. Трёхмерный мир в действительности не существует, или существует один идеальный момент. В следующий идеальный момент существует уже другой трёхмерный мир. Поэтому величина А в следующий момент есть уже не А, а В, в следующий [момент] — С и т. д. до бесконечности. Она равна самой себе только один идеальный момент. Иначе говоря, внутри каждого идеального момента аксиомы математики верны; для сравнения двух идеальных моментов они только условны, как условна логика Бэкона в сравнении с логикой Аристотеля. Во времени, то есть по отношению к величинам с точки зрения идеального момента переменным, они неверны.

Идея постоянности и переменности вытекает из невозможности для нашего ограниченного разума постигнуть вещь не в разрезе. Если же мы постигнем вещь в четырёх измерениях — скажем, человеческое тело от рождения до смерти, то это будет целое и постоянное, разрез которого мы называем меняющимся во времени человеческим телом. Момент жизни, то есть тело, как мы его знаем в трёхмерном мире, это есть точка на бесконечной линии. Если бы мы могли постигнуть это тело в целом, то мы знали бы его как абсолютно постоянную величину со всем разнообразием форм, состояний и положений, но тогда к этой постоянной величине были бы не применимы аксиомы нашей математики, потому что это была бы бесконечная величина.

Эту бесконечную величину мы постигнуть не можем. Всегда постигаем только её разрез. И к этому воображаемому разрезу вселенной относятся наши математика и логика.

ГЛАВА XXI

Всё сказанное относительно математических величин относится также к логическим понятиям. Конечные математические величины и логические понятия подчинены одним законам.

Мы выяснили теперь, что законы, найденные нами в пространстве трёх измерений и действующие в этом пространстве, не применимы, неправильны и неверны в пространстве большего числа измерений.

И это одинаково как в математике, так и в логике.

Как только вместо конечных и постоянных величин мы начинаем рассматривать бесконечные и переменные, мы видим, что основные аксиомы нашей математики к ним относиться не могут.

И как только вместо понятий мы начинаем мыслить другими единицами, так мы должны быть готовы встретиться с огромным количеством абсурдов с точки зрения существующей логики.

Эти абсурды кажутся нам такими, потому что мы к миру многих измерений подходим с логикой трёхмерного мира.

Раньше было доказано, что для животного, то есть двухмерного существа, мыслящего не понятиями, а представлениями, наши логические положения должны показаться бессмыслицей.

Такой же бессмыслицей кажутся нам логические отношения в мире многих измерений. Надеяться на то, что отношения «потустороннего мира», или мира причин, могут быть логическими, с нашей точки зрения нет совершенно никаких оснований. Наоборот, можно сказать, что всё логическое не потусторонне, не ноуменально, а феноменально. Ничего с нашей точки зрения логического по ту сторону быть не может. Всё, что там есть, должно нам казаться логическим абсурдом, бессмыслицей. И мы должны помнить, что с нашей логикой тут идти нельзя.

Отношение мысли человечества в её главных течениях к потустороннему миру всегда было очень неправильным.

В «позитивизме» люди совсем отрицали потусторонний мир, потому что, не признавая возможности других логических отношений, кроме тех, которые были формулированы Аристотелем и Бэконом, люди отрицали самоё существование того, что казалось бессмысленным, невозможным с точки зрения этих формул. А в дуалистическом спиритуализме пытались построить ноуменальный мир по образцу феноменального, то есть рассудку вопреки, наперекор стихиям, непременно хотели доказать, что потусторонний мир логичен с нашей точки зрения, что в нём действуют те же самые законы причинности, как в нашем мире, и что потусторонний мир есть ничто иное, как продолжение нашего.

Новейшая теософия, начав с отрицания дуалистических положений как абсурдных, пришла к их утверждению.

Позитивная философия видела абсурдность дуалистических положений, но, не имея возможности расширить круг своего действия, ограниченного «бесконечной сферой», не могла придумать ничего лучше, как отрицать.

Только мистическая философия чувствовала возможность других отношений, кроме отношений феноменального мира. И к ней, в конце концов, мы должны прийти после долгих хождений по материалистическим, спиритическим и теософическим тупикам.

Наука должна прийти к мистике.

Того факта, что математика растёт, расширяется и выходит за пределы видимого и измеряемого мира, наука отрицать не может. Целые отделы математики рассматривают количественные отношения, которых не было в реальном мире позитивизма, то есть отношения, которым не соответствуют никакие реальности в видимом, то есть трёхмерном, мире. Но математических отношений, которым совсем не соответствовало бы отношение никаких реальностей, существовать не может. И, следовательно, математика выходит за пределы этого мира, заглядывает в мир неизвестного. Это телескоп, при помощи которого мы начинаем исследовать пространство многих измерений с его мирами. Математика идёт впереди нашей мысли, впереди нашей силы воображения и представления. Она уже теперь вычисляет отношения, каких мы совершенно не можем себе представить.

Всего этого даже со строго «позитивной», то есть положительной, точки зрения отрицать нельзя. А признав возможность расширения математики за пределы чувственно постигаемого мира, то есть за пределы мира доступного (хотя бы теоретически) органам чувств и аппаратам, наука этим самым должна будет признать расширение реального мира далеко за пределы «бесконечной сферы», то есть признать реальность «мира многих измерений».

Признание реальности мира многих измерений есть уже совершившийся переход к пониманию и признанию мира «чудесного». А переход к чудесному невозможен без признания реальности новых логических отношений, абсурдных с точки зрения нашей логики.

Что такое законы нашей логики?

Это законы нашего восприятия трёхмерного мира, или законы нашего трёхмерного восприятия мира.

Если мы хотим выйти из трёхмерного мира и идти дальше, мы должны прежде всего выработать основные логические принципы, которые позволили бы нам наблюдать отношения вещей в мире многих измерений, видя в них известную закономерность, а не один сплошной абсурд. Если мы пойдём туда с принципами логики трёхмерного мира, эти принципы будут тащить нас обратно, не будут давать нам подняться от земли.

Мы прежде всего должны сбросить оковы нашей логики. Это первое, великое и главное освобождение, к которому должно стремиться человечество. Человек, сбросив оковы «трёхмерной логики», уже перешёл сознанием в другой мир. И этот переход не только возможен, но постоянно совершается. Хотя, к сожалению, мы не вполне сознаём свои права на «другой мир» и часто теряем эти права, считая себя замкнутыми в этом земном мире. Но пути туда есть. Поэзия, мистика, идеалистическая философия всех веков и народов сохраняет следы таких переходов. По этим следам мы сами можем найти путь. Древние и новые мыслители оставили нам много ключей, которыми мы можем отпереть таинственные двери; много магических формул, перед которыми эти двери отворяются сами. Но мы не понимали ни цели ключей, ни значения формул. И мы утратили понимание магических церемоний и обрядов посвящения в мистериях, преследовавших одну цель — создать этот переход в душе человека.

Поэтому двери оставались запертыми, и мы даже отрицали, что за этими дверями что-нибудь есть; или, подозревая существование другого мира, считали его подобным нашему и отдельным от нашего и пытались проникнуть туда, не сознавая, что главное препятствие на нашем пути — это наше собственное разделение мира на потусторонний и посюсторонний.

Мир един — способы познания его разные. И с несовершенными способами познания нельзя проникнуть в то, что доступно только совершенным способам.

Попытки проникнуть мысленно в потусторонний или ноуменальный мир, или мир причин, с логикой феноменального мира, если они не оказывались совсем неудачными или не заводили человека в мир снов наяву, давали только один результат. Сознавая новый порядок вещей, человек теряет ощущение реальности старого порядка. Видимый мир начинал ему казаться фантастическим, нереальным, всё исчезало кругом него, разлеталось как дым, оставляя жуткое ощущение иллюзии. Во всём он чувствовал бездну бесконечности, и всё проваливалось в эту бездну.

Ощущение бесконечности есть первое и самое страшное испытание перед посвящением. Ничего нет! Маленькая ничтожная душа чувствует себя висящей в бесконечной пустоте. В мистической литературе всех народов есть упоминание об этом ощущении пустоты и тьмы.

Таинственным божеством древних египтян, о котором говорится в мифах Орфея[23], это была:

«Трижды непознаваемая тьма, созерцание которой способно всякое знание превратить в неведение».

Это значит, что подходя к миру причин со знанием одного [только] мира феноменов, со своим орудием логики, которое [вдруг] оказывалось ненужным, потому что всё новое ускользало от него, человек должен был испытывать ужас, переходящий все границы. В новом он ощущал пока один хаос, старое исчезало, отходило в сторону, становилось нереальным. Ужас и сожаление о потере старого смешивались со страхом нового, неизвестного и ужасного своей бесконечностью.

Человек на этой ступени должен испытывать то же самое, что испытывает животное, становясь человеком. На мгновение заглянув в новый мир, оно жизнью [опять] притягивается обратно. Мир, который оно только на мгновение увидало, кажется сном, мечтой, созданием воображения — но прежний старый мир тоже уже не тот, в нём уже тесно, в нём уже нет места. Пробуждающееся сознание уже не может жить прежней дикой и свободной жизнью зверя. Оно уже знает что-то, слышит какие-то голоса. И в то же время тело держит его. И оно не знает, куда и как оно может уйти от него или от себя.

Человек на границе нового мира переживает буквально это самое. Он слышал звуки небес, и скучные песни земли больше не задевают, не волнуют его; а если задевают и волнуют, то говорят о небесных звуках, о недостижимом, о неизвестном. Он испытал чувство необыкновенного расширения сознания, когда на мгновение ему всё было ясно, и он не может примириться с медленной земной работой мозга.

Моменты «ощущения бесконечности» связаны с совершенно особенными эмоциями.

В «теософической» литературе и в книгах по оккультизму часто говорится о том, что, переходя в «астральный» мир, человек начинает видеть новые краски: краски, каких нет в солнечном спектре. В этой символике новых красок «астральной сферы» передаётся именно мысль о новых эмоциях, которые человек начинает испытывать вместе с ощущением расширенного сознания, «океана, вливающегося в каплю». Это «невероятное блаженство», о котором говорят мистики, небесный свет, который «видят» святые, «новые ощущения», которые испытывают поэты. Даже разговорная психология связывает «экстаз» с совершенно особенными новыми ощущениями, недоступными и неизвестными человеку в обыкновенной жизни.

Это ощущение света и безграничной радости испытывается в момент раскрытия сознания (раскрытие мистического лотоса индийских йогов), в момент ощущения бесконечности, которое в то же время даёт ощущение тьмы и безграничного ужаса.

Что же это значит?

Как согласовать ощущение света с ощущением тьмы, ощущение радости с ощущением ужаса? Может ли это быть одновременно? Бывает ли одновременно?

Бывает, и непременно должно быть. Мистическая литература даёт нам примеры этого. Одновременное ощущение света и тьмы, радости и ужаса как будто символизирует странную двойственность и противоречивость человеческой жизни. Оно может быть у человека очень сильно раздвоившегося, одной стороной своей природы далеко ушедшего в «дух», и другой стороной глубоко погружённого в «материю», то есть в иллюзию, в нереальность — чересчур глубоко верящего в реальность нереального.

Говоря вообще, ощущение света жизни, разлитого во всём сознании, и радости, даст новый мир. Но тот же самый мир неподготовленному уму даст ощущение бесконечной тьмы и ужаса. Кроме того, ощущение ужаса должно явиться от потери всего реального, от исчезновения этого мира.

Для того, чтобы не испытать ужаса от нового мира, нужно знать его заранее: или эмоционально — верой или любовью, или интеллектуально — умом.

А чтобы не испытать ужаса от потери старого мира, нужно от него добровольно отказаться заранее — тоже или верой, или умом.

Нужно добровольно отказаться от всего прекрасного светлого мира, в котором мы живём, нужно признать, что это призрак, фантом, нереальность, обман, иллюзия, майя. Нужно примириться с этой нереальностью, не бояться её, а радоваться ей. Нужно лишиться всего. Нужно стать нищим духом, то есть сделать себя нищим усилием своего духа.

В прекрасном евангельском символе выражена глубочайшая философская истина.

«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» [Мат. 5:3].

Эти слова становятся понятны только в смысле отказа от материального мира. «Нищие духом» не значит бедные материально в житейском смысле слова и, конечно, не означает нищеты духа. Духовная нищета — это отказ от материи, такая «нищета», при которой человек не имеет под ногами земли, а над головой неба.

«…лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где преклонить голову» [Мат. 8:20].

Это [такая] нищета, при которой человек совершенно один, потому что других людей, даже самых близких — отца, мать — здесь на земле он считает фантомами, призраками и отказывается от них, потому что за этими фантомами он видит реальные сущности, к которым стремится, точно так же, как отказываясь от феноменального мира, он приближается к истинно реальному.

Момент перехода — этот страшный момент потери старого и раскрытия нового, в бесконечном числе аллегорий изображался в древней литературе. Облегчение этого перехода составляло цель мистерий. В Индии, в Египте, в Греции существовали особые подготовительные ритуалы, иногда только символические, иногда реальные, действительно подводившие душу к самым дверям нового мира и раскрывавшие эти двери в момент посвящения. Но внешние обряды и церемонии сами по себе не могли создать посвящения. Главная работа должна была идти внутри, в душе и в уме человека.

* * *

Каким же образом логика может помочь человеку перейти к сознанию этого нового высшего мира?

Мы видели, что математика, собственно, уже нашла путь в этот высший порядок вещей. Проникая туда, она прежде всего отказывается от своих основных аксиом тождества и противоречия.

В мире бесконечных и текучих величин — величина может быть неравна самой себе; часть может быть равна целому; и из равных величин одна может быть бесконечно больше другой.

Всё это звучит как абсурд с точки зрения математики конечных и постоянных чисел. Но сама математика конечных и постоянных чисел есть исчисление отношений несуществующих величин; т. е. абсурд. И поэтому только то, что с точки зрения этой математики кажется абсурдом, только и может быть истиной.

Тот же самый путь проходит логика. Она должна отказаться сама от себя, прийти к необходимости своего собственного уничтожения, и тогда из неё может возникнуть новая, высшая логика.

В «Критике чистого разума» Кант доказывал возможность трансцендентальной[24] логики.

Раньше Бэкона и раньше Аристотеля в древних индийских писаниях давались формулы этой высшей логики, отпиравшие собою двери тайн. Но значение этих формул быстро терялось. Они сохранялись в древних книгах, но сохранялись как какие-то странные мумии угасшей мысли, слова без реального содержания.

Новые мыслители снова открывали эти принципы, выражали их в новых словах. Но они опять оставались непонятными, опять превращались в какой-то ненужный словесный орнамент. Но идея существовала. Сознание возможности найти и установить законы высшего мира не терялось никогда. Мистическая философия никогда не считала логику Аристотеля всеобъемлющей и всесильной. Она строила свои системы вне логики или выше логики, бессознательно, идя по линиям мысли, проложенным в глубокой древности.

Высшая логика существовала раньше, чем была формулирована дедуктивная и индуктивная логика. Высшую логику можно назвать интуитивной логикой, логикой бесконечности, логикой экстаза.

Эта логика не только возможна, но существует и существовала с незапамятных времён; много раз была формулирована; входила в философские системы как их ключ, но странным образом не признавалась как логика.

Систему этой логики можно вывести из очень многих философских систем. Самую точную и полную формулировку законов этой логики я нахожу у Плотина в трактате «О Красоте». Я привожу это место в следующей главе.

Я назвал систему этой высшей логики «Tertium Organum», потому что для нас это третье орудие мысли после Аристотеля и Бэкона. Первым был Organon, вторым Novum Organum. Но третье существовало раньше первого.

Человек, владеющий этим орудием, может без страха раскрыть двери мира причин.

Аксиомы, которые заключает в себе «Tertium Organum», не могут быть формулированы на нашем языке. Если их всё-таки пытаться формулировать, они будут производить впечатление абсурдов. Беря за образец аксиомы Аристотеля, мы можем на нашем бедном земном языке выразить главную аксиому новой логики следующим образом:

А есть и А, и не А

или:

Всякая вещь есть и А, и не А

или:

Всякая вещь есть Всё.

Но эти формулы совершенно невозможны по существу. И это не есть аксиомы высшей логики. Это только попытки выразить аксиомы этой логики в понятиях. В действительности идеи высшей логики в понятиях невыразимы. И когда мы приходим к такой невыразимости, это значит, что мы соприкоснулись с миром причин.

Логическая формула: «А есть и А, и не А» соответствует математической формуле: «величина может быть больше или меньше самой себя».

Абсурдность обоих положений показывает, что они не могут относиться к нашему миру. Конечно, абсурдность сама по себе ещё не признак принадлежности к ноуменам. Но принадлежность к ноуменам непременно будет выражаться для нас в абсурдности. Надеяться найти что-нибудь логическое, с нашей точки зрения, в мире причин так же бесплодно, как думать, что реальный мир может существовать по законам мира теней.

Усвоить основные принципы высшей логики — это значит усвоить основы понимания пространства высших измерений или мира чудесного.

Чтобы подойти к ясному пониманию отношений многомерного мира, мы должны отделаться от всех «идолов» нашего мира, выражаясь на языке Бэкона, то есть от всех препятствий к правильному восприятию и мышлению.

Двумерное существо для того, чтобы подойти к пониманию трёхмерного мира, должно прежде всего быть в сущности трёхмерным. а затем отделаться от своих «идолов», то есть своих принятых, ставших аксиоматическими, путей чувствования и мышления, создающих для него иллюзию двумерности.

От чего именно должно освободиться двумерное существо?

Прежде всего, и это самое главное, от уверенности, что то, что оно видит и ощущает, действительно существует; из этого должно получиться осознание им неправильности его представления мира, и затем идея, что реальный, новый мир должен существовать в каких-то совсем других формах, новых, несравнимых, несоизмеримых со старыми. Затем двумерное существо должно избавиться от уверенности в правильности своих делений [мира на предметы]. Оно должно понять, что вещи, кажущиеся ему совершенно разными и отдельными одна от другой, могут быть частью какого-то непостижимого ему целого или иметь между собой много общего, чего оно не замечает; а вещи, кажущиеся ему целыми и неделимыми, на самом деле бесконечно сложны и многообразны.

Умственный рост двумерного существа должен идти по пути признания неизвестных ему раньше общих свойств предметов, вытекающих из их сходного происхождения или сходных функцией, непонятных на плоскости.

Раз двумерное существо признало возможность существования неизвестных ему раньше общих свойств представлявшихся разными предметов, оно уже приблизилось к нашему пониманию мира. Оно приблизилось к нашей логике, для него уже становится понятно общее имя, то есть слово, не как собственное имя, а как нарицательное имя, то есть слово, выражающее понятие.

«Идолы» двумерного существа, препятствующие развитию его сознания — это собственные имена, которые оно само даёт всем окружающим его предметам. У него все предметы имеют каждый своё собственное имя, соответствующее его представлению об этом предмете; общих имён, соответствующих понятиям, у него нет. Только отделавшись от этих идолов, поняв, что имена могут быть не только собственные, но и общие, оно получит возможность идти дальше, умственно развиваться, приближаться к человеческому пониманию мира. Иначе самая простая фраза: «Иван и Пётр — оба люди», будет иметь для двумерного существа вид абсурда и будет представляться ему приблизительно так: «Иван и Пётр — оба Иваны» или «Иван и Пётр — оба Петры».

Иначе говоря, всякое наше логическое положение будет представляться ему абсурдом. Понятно, почему это так должно быть. У него нет понятий; собственные имена, из которых состоит его речь, не имеют множественного числа. Ясно, что всякое множественное число нашей речи будет представляться ему абсурдом.

* * *

Где же наши «идолы»? От чего должны избавиться мы, чтобы перейти к пониманию отношений многомерного мира?

Прежде всего, мы, конечно, должны быть не трёхмерными. Без этого условия ничего не будет. Затем мы должны избавиться от уверенности, что мы видим и ощущаем то, что действительно существует и что реальный мир похож на мир, который мы видим, т. е. избавиться от иллюзии материального мира. Мы должны мысленно понять всю иллюзорность мира, воспринимаемого нами во времени и пространстве, и понять, что реальный мир не может иметь с ним ничего общего; понять, что реальный мир нельзя представлять себе в формах; и затем понять условность аксиом нашей математики и логики, относящихся к нереальному феноменальному миру.

В математике нам поможет сделать это идея бесконечности. Нереальность конечных величин в сравнении с бесконечными очевидна. В логике мы можем основываться на идее монизма, то есть основного единства всего существующего.

Логика Аристотеля и Бэкона в основе своей дуалистична. Если мы действительно глубоко проникнемся идеей монизма, мы победим «идола» этой логики.

Основные аксиомы нашей логики сводятся так же, как математические аксиомы, к тождеству и противоречию. В глубине их всех лежит признание одной общей аксиомы — именно, что всякое данное нечто имеет нечто, ему противоположное; поэтому всякое положение имеет противоположение, всякая теза имеет антитезу. Бытию всякой вещи противополагается небытие этой вещи. Бытию мира противополагается небытие мира. Субъекту противополагается объект. Субъективному миру — объективный. Я — противополагается не-Я. Движению — неподвижность. Переменности — постоянность. Единству — многообразие. Истине — ложь. Добру — зло. И в заключение — вообще всякому А противополагается не-А.

Признание реальности этих разделений необходимо для принятия основных аксиом логики Аристотеля и Бэкона, то есть необходимо абсолютное и бесспорное признание идеи двойственности мира — дуализма. Признание нереальности этих разделений и единства всех противоположностей необходимо для начала постижения высшей логики.

* * *

В самом начале этой книги было допущено существование мира и сознания — «Я» и «не-Я», т. е. реальность двойственного деления всего существующего, потому что все другие противоположения вытекают из противоположения Я и не-Я.

Дальше была выяснена возможность расширения сознания до полного поглощения им всего мира. Мы признали, что одно Я может включить в себе все не-Я; признали, что разделение Я и не-Я условно, что оно необходимо на известной стадии познания мира, но что оно само отрицает себя, когда познание переходит на высшую ступень. Двойственность есть условие нашего познания феноменального (трёхмерного) мира; это орудие нашего познания феноменов. Но когда мы приходим к познанию ноуменального мира (или мира многих измерений), эта двойственность начинает нам мешать, является препятствием к познанию.

Дуализм — главный «идол», от него мы должны избавиться.

Двумерное существо, чтобы постигнуть отношения вещей в трёх измерениях и нашу логику, должно отказаться от «идола» — абсолютной единичности [(уникальности)] предметов, которая позволяет ему называть предметы только собственными именами.

Мы, для того чтобы постигнуть мир многих измерений, должны отказаться от идола двойственности.

Но применение монизма [всеобщности] в практическом мышлении наталкивается на непреодолимое препятствие нашего языка. Наш язык не может выразить единства противоположностей, точно так же, как он не может выразить пространственно отношения причины к следствию. Поэтому мы должны быть готовы к тому, что все попытки выразить на нашем языке сверхлогические [(металогические)] отношения будут казаться абсурдами, и на самом деле будут только намекать на то, что мы хотим выразить.

Так формула:

«А есть А и не-А», или «всякая вещь есть А и не-А»,

представляющая собой основную аксиому высшей логики, выраженную на нашем языке понятий, с точки зрения нашей обычной логики звучит как абсурд и по существу не верна.

Мы должны быть готовы к тому, что на нашем языке нельзя выразить сверхлогических [(металогических)] отношений.

Формула «А есть А и не-А» неверна, потому что в мире причин нет самого противоположения А и не-А. Но мы не можем выразить действительного отношения. Правильнее было бы сказать: «А есть Всё». Но и это было бы не верно, потому что А есть не только Всё, но и любая часть всего.

Вот этого именно наш язык не может выразить. И к этому именно мы должны приучать и приучить свою мысль.

* * *

Думая о своём сознании, мы должны перестать считать его или индивидуальным, или частью мирового сознания. Представляя себе возможность сохранения сознания после смерти, мы не должны спрашивать себя, сохранится ли индивидуальность нашего сознания, или оно сольётся с бесконечным сознанием мира и потеряется в нём.

В книжке «L'Inde sans les Anglais», которая вспоминается мне по этому поводу, Пьер Лоти едет в Индию, чтобы познакомиться с индийской мудростью и главным образом со взглядом индийской философии на смерть. По его мнению, европейская мысль (христианская) не может отказаться от идеи индивидуального существования сознания после смерти, а мысль Востока совершенно отказывается от этой идеи и примиряется с тем, что сознание разольётся во всём мире, перестав быть как индивидуальность. Лоти не может примириться с этой идеей «прекращения личности», и он стремится найти ответ на вопрос — останется ли он самим собой после смерти, потому что для европейского ума ценно только такое продолжение существования.

Взгляд Лоти очень типичен. Это характерное проектирование в мире причин отношений нашего трёхмерного мира. Но наше сознание не феноменально, а ноуменально. Оно не подлежит законам трёхмерного мира. Оно не должно быть или индивидуальным, или частью мирового сознания. И оно не может быть одним до смерти тела и другим после смерти тела. Если оно существует, то оно существует неизменно, меняется только его проявление в нашей сфере. Как ноумен, оно должно совмещать в себе все возможности, быть и А, и не-А, то есть одновременно быть и индивидуальным, и частью мирового сознания, и отражением всего мирового сознания.

Мы должны понять, что оно не может быть таким или другим, а должно быть и таким, и другим. Каждое индивидуальное сознание есть отражение всего мирового сознания, и оно не может быть частью чего-либо.

Мы должны приучить себя к мысли, что отдельность и общность не противоположны в реальном мире, а существуют вместе и сразу, не противореча друг другу. Мы должны понять, что в реальном мире одна и та же вещь может быть и частью, и целым, то есть что целое, не меняясь, может быть своей собственной частью. Должны понять, что противоположений вообще не существует, что всякая вещь есть известное изображение всего.

И тогда, начиная понимать всё это, мы начнём схватывать отдельные идеи о сущности «ноуменального мира», или мира многих измерений, в котором мы, собственно, живём.

И в этих случаях высшая логика даже со своими несовершенными формулами, как они являются на нашем грубом языке понятий, всё-таки представляет собой могучее орудие познания мира, единственное средство для предохранения нас от заблуждений.

Применение этого орудия мысли даёт ключ к тайнам природы, к миру как он есть.

* * *

Попробуем перечислить те свойства мира причин, которые вытекают из всего сказанного раньше.

Прежде всего необходимо отметить, что свойства мира причин невозможно передать словами. Всякая высказанная мысль о них будет неверна. Именно об «идеальном мире» можно сказать, что (по отношению к нему) «мысль изреченная есть ложь». О нём можно говорить только условно, приблизительно, намёками, символами. И если что-нибудь сказанное понять буквально, то это будет абсурд. Вообще всё, высказанное о мире причин, может казаться абсурдом и в действительности есть уже его искажение. Истину передать нельзя. Самое большое — можно намекнуть на неё, дать толчок мысли. Но истину для себя каждый должен найти сам. «Чужая истина» — это хуже, чем ложь, потому что это две лжи. Это же объясняет почему часто истина может быть выражена только в форме парадокса.

Что же мы можем сказать о мире многих измерений, о мире ноуменов, или о мире причин?

1) В этом мире «время» должно существовать пространственно; то есть временные события должны существовать, а не случаться, то есть существовать до и после совершения и лежать как бы на одной плоскости. Следствия должны существовать одновременно с причинами. То, что мы называем законом причинности, там существовать не может, потому что для него необходимым условием является время. Там не может быть ничего, измеряемого годами, днями или часами. Не может быть прежде, теперь и после. Моменты разных эпох, разделённые большими промежутками времени, существуют одновременно и могут соприкасаться. Вместе с тем все возможности данного момента, даже противоположные одна другой, и все их результаты до бесконечности должны быть осуществлены одновременно с данным моментом.

2) Там нет ничего измеряемого нашими мерами, ничего соизмеримого с нашими телами, ничего больше или меньше наших тел. Нет ничего, лежащего справа или слева, сверху или снизу от наших тел. Ничего, похожего на наши тела, линии или фигуры. Различные пункты нашего пространства, разделённые для нас большими расстояниями, там должны соприкасаться. «Дальность» или «близость» определяется там внутренним «сродством» или «несродством», симпатией или антипатией, т. е. свойствами, которые кажутся нам субъективными.

3) Там нет материи и движения. Нет ничего, что бы можно было бы взвесить или сфотографировать, или выразить в формулах физической энергии. Нет ничего, имеющего форму, цвет или запах. Ничего обладающего свойствами физических тел.

4) Там нет ничего мёртвого и бессознательного. Всё живёт, всё дышит, всё думает, всё чувствует, всё сознаёт и всё говорит.

5) В том мире не могут быть применимы аксиомы нашей математики, потому что там нет ничего конечного. Там всё бесконечно и, с нашей точки зрения, переменно.

6) Там не могут действовать законы нашей логики. С точки зрения нашей логики тот мир внелогичен. Это область, законы которой выражает Tertium Organum.

7) Там не может быть разделённости нашего мира. Всё — есть целое. И каждая отдельная пылинка, не говоря уже о каждой отдельной жизни и о каждом человеческом сознании, живёт одной жизнью с целым и заключает в себе всё целое.

8) В том мире не может существовать двойственность, дуалистичностъ нашего мира. Бытие там не противоположно небытию. Жизнь не противоположна смерти. Наоборот, одно заключает в себе другое. Единство и множественность Я; Я и не-Я; движение и неподвижность; единство и разделённость; добро и зло; истина и ложь — все эти деления там невозможны. Всё субъективное — объективно и всё объективное — субъективно. Тот мир — мир единства противоположностей.

9) Ощущение реальности того мира должно сопровождаться ощущением нереальности этого мира. И в то же время разница между реальным и нереальным там существовать не может, так же как не может существовать разница между субъективным и объективным.

10) Тот мир и наш мир — не есть два разных мира. Мир один. То, что мы называем нашим миром, есть только наше неправильное представление о мире — мир, рассматриваемый через маленькую щёлку. Тот мир начинает ощущаться нами как чудесное, т. е. как нечто противоположное реальности этого мира. И вместе с тем этот, т. е. земной мир, начинает казаться нереальным. Чувство чудесного есть ключ к тому миру.

ГЛАВА XXII

Проследить исторически ход развития идей и систем, основанных на высшей логике или вытекающих из неё, было бы, конечно, в высшей степени важно и интересно. Но это очень трудно, почти невозможно сделать, потому что мы, в сущности, совершенно не знаем времени возникновения и способов передачи и преемственности идей в древних философских системах и религиозных учениях. Относительно путей этой преемственности существует очень много догадок и предположений. Многие из этих догадок и предположений считаются несомненными, пока не являются новые, их опровергающие. Относительно многих вопросов мнения исследователей крайне разнообразны — и разобраться в этом хаосе вообще очень трудно. Особенно мешают здесь «теософические» авторы, напр., Шюрэ, Ледбитер, д-р Рудольф Штейнер и др., которые всё знают.

Я совсем не буду останавливаться на вопросе о преемственности идей ни с исторической, ни с какой-либо другой точки зрения.

Вместе с тем, предлагаемый очерк систем, относящихся к миру причин, не претендует на полноту. Это не «история мысли», а только примеры течений мысли, приводивших к тем же результатам, к каким я прихожу в этой книге.

* * *

В книге «Теософия или Психологическая религия» («Theosophy or Psychological Religion») известный учёный Макс Мюллер даёт очень интересный анализ мистических религий и близких к ним философских систем. Особенно долго он останавливается на Индии и на её учениях.

«Чего мы нигде не можем изучать, кроме Индии, — говорит он, — это всепоглощающего влияния, какое религия и философия могут иметь на человеческий ум. Насколько мы можем судить, в Индии большой класс людей, не только священники и не только люди благородного происхождения, даже не только мужчины, но и женщины, никогда не смотрели на свою жизнь на земле как на что-либо реальное. Реальным для них была невидимая, грядущая жизнь. То реальное, что единственно даёт некоторый признак реальности этому нереальному феноменальному миру, составляло тему их рассуждений, образовывало предмет их размышлений. И человека, относительно которого думали, что он нашёл новый луч истины, посещали молодые и старые, чтили принцы и короли; даже больше: его считали гораздо выше королей и принцев. Эта сторона жизни древней Индии заслуживает изучения, потому что нигде не было ничего подобного во всём мире, даже в Греции и Палестине».

«Я знаю хорошо, — говорит М. Мюллер дальше, — что никогда вся нация не может состоять из философов и метафизических мечтателей…, но мы не должны забывать, что через всю историю именно немногие, а никак не большинство, налагают свой отпечаток на нацию и имеют право представлять её как целое. Что мы знаем о Греции времён ионических и элеатических философов, кроме изречений семи мудрецов? Что мы знаем о евреях времени Моисея, кроме преданий, сохранённых в законах и в книгах пророков? Именно пророки, поэты, законодатели и учителя, как бы мало ни было их число, говорят во имя народа и представляют большинство, стоящее сзади них, выражают его мысли и его чувства».

«Подлинная индийская философия даже в том зачаточном состоянии, в каком мы находим её в Упанишадах, стоит совершенно самостоятельно. И если мы спросим, в чём заключается высшая идея учения Упанишад, мы можем выразить это в трёх словах, как это было выражено величайшими учителями Веданты (Веданта — конец Вед, конспект и комментарии к Ведам) — именно, Tat tvam asi. Это значит: Ты есть То. Словом То в этой фразе обозначается нечто, известное нам под различными именами, в различных системах древней и новой философии. Это Зевс или Бог (или Θεός) в Греции; это то, что Платон называл Вечной Идеей, что агностики называют Непознаваемым и что я называю Бесконечным в природе. Это то, что в Индии называется Брама (Brahman), существо, стоящее за всеми существами, сила, которая испускает из себя вселенную, поддерживает её и втягивает её опять в себя. Ты в этой фразе обозначает бесконечное в человеке, душу, существо, стоящее за человеческим Я, свободное от всех телесных оков, свободное от страстей, свободное от всех привязанностей (Atman). Выражение: Ты есть То — значит: твоя душа есть Брама; или другими словами: субъект и объект всякого бытия и всякого познания — одно и то же».

«Это сущность и дух того, что я называю психологической религией или теософией, — говорит Макс Мюллер, — высочайшая вершина мысли, которой достиг человеческий ум; оно нашло себе различное выражение в различных религиях и философских системах, но нигде не нашло такого ясного и могущественного проявления, как в древних Упанишадах Индии».

* * *

Макс Мюллер обращает наше внимание на то, что это признание тождества понятий Ты и То не является поэтической метафорой, которая говорит, что человеческая душа выделилась из божественной души или составляет её часть. Нет, здесь именно утверждается полная тождественность того, что долгое время неправильно различалось как субъект и объект мира.

«Потому что, пока индивидуальная душа не освободится от незнания или от веры в двойственность, она принимает нечто другое за себя. Истинное познание себя, или самопознание, выражается в словах: Ты есть То или Я — Брама, потому что природа Брамы — это неизменное и вечное познавание. Пока эта ступень не достигнута, индивидуальная душа остаётся индивидуальной душой, скованной телом, органами чувств, умом и его различными функциями».

«Душа (The Self), говорит философ Веданты, не может быть отлична от Брамы, потому что Брама содержит всю реальность, и ничто, что реально существует, не может быть отлично от Брамы. И затем, индивидуальная душа не может быть рассматриваема как видоизменение Брамы, потому что Брама не может меняться ни в себе (потому что он один и совершенен), ни вне себя (потому что вне его ничего не существует). Здесь мы видим, — говорит М. Мюллер, — как философия Веданты идёт по той же самой линии мысли, по которой шли элеатические философы Греции. Если есть одно Бесконечное, говорили они, то не может быть другого, потому что другое ограничивало бы первое и делало его конечным. Или в применении к Богу элеатические философы рассуждали: если Бог есть всемогущий, всеблагой, он должен быть один, потому что если бы было два Бога или больше, то он не был бы самым могущественным и самым благим. Элеатические философы продолжали свои монистические утверждения, доказывая, что это Единое Бесконечное Существо не может быть делимо, так что ничто не может быть названо его частью, потому что нет силы, которая могла бы отделить что-либо от него. Оно не может иметь частей, потому что у него нет ни начала, ни конца, а всякая часть имеет начало и конец».

«Эти элеатические идеи, что есть и может быть только одно Единое Абсолютное Существо, бесконечное, неизменное, не имеющее себе подобного, не имеющее частей — это те же самые идеи, которые лежат в основе Упанишад и полностью разработаны в Веданта-сутрах».

* * *

«В большинстве религий древнего мира, — говорит М. Мюллер, — отношения между душой и Богом рассматриваются как возвращение души к Богу. Жажда Бога, стремление к нему, тоска по нему, как тоска по родине, находит себе выражение во многих религиях, хотя путь к Богу и принятие души в эту божественную форму в разных религиях изображается различно».

«Согласно некоторым учителям религии, возвращение души к Богу возможно только после смерти…

Другие находят, что слияние души с Богом возможно в этой жизни… Это слияние требует только знания, знания единства божественного в человеке с божественным в Боге. Браманисты называют это знание самопознанием, то есть знанием того, что наша душа (Self), если она вообще существует, может быть только той душой, которая есть Всё во Всём, и кроме которой нет ничего. Иногда эта идея связи между человеческой и божеской природой приходит внезапно, как результат необъяснимой интуиции или воспоминания. Иногда к тому же самому результату приводит человеческий ум, сила логических рассуждений. Если Бога признать как Бесконечное в природе, душу как Бесконечное в человеке, то из этого должно следовать, что не может быть двух бесконечностей. Через ту же самую фазу мысли проходили элеатические философы: если есть бесконечное, говорили они, оно должно быть одно, потому что если бы их было два, то одно было бы конечным по отношению к другому. Но то, что существует, бесконечно, и другого такого быть не может. Поэтому то, что существует, едино».

«Ничего не может быть определённее монизма элеатической школы, и для неё было бы непостижимо допущение различия между душой — Бесконечным в человеке, и Богом — Бесконечным в природе».

«В Индии это выражалось так, что Брама и Атман (дух) по своей природе одно и то же».

«Точно так же, — говорит М. Мюллер, — и первые христиане, по крайней мере те, которые были воспитаны в школах философии неоплатоников, имели ясную идею того, что, если душа бесконечна и бессмертна по своей природе, то она не может быть ничем кроме Бога, но что она должна быть Богом и в Боге. Ап. Павел дал своё собственное смелое выражение этому верованию или познанию, произнеся слова, смутившие многих теологов:

"Ибо мы Им живём и движемся и существуем…" [Деян. 17:28].

Если бы кто-нибудь другой произнёс эти слова, это было бы названо пантеизмом. И, без сомнения, это есть пантеизм, хотя в то же время — ключ ко всему христианству. Человек как сын Божий — это только метафора. Но первоначально это выражение заключало в себе ту же самую идею… И когда ставился вопрос, каким образом люди потеряли сознание того, что они сыны Божии, христианство отвечало: вследствие греха, а Упанишады отвечали: вследствие авидьи, незнания. Это показывает близость и в то же время характерное различие между двумя религиями. Вопрос о том, каким образом незнание наложило свою власть на человеческую душу и заставило воображать, что она может жить или двигаться, или иметь бытие отдельно от Брамы — остаётся в индийской философии без ответа, так же как в христианстве вопрос, каким образом грех впервые пришёл в мир».

* * *

«Как западная, так и восточная философия, — говорит М. Мюллер, — начинаются от одного общего исходного пункта, именно из убеждения, что наше обычное знание ненадёжно и неверно или даже совершенно ложно. Это восстание человеческого ума против самого себя есть первый шаг во всей философии».

«На нашем собственном философском языке мы можем поставить вопрос так: каким образом реальное стало феноменальным, и каким образом феноменальное может стать опять реальным? Или другими словами: каким образом бесконечное превратилось в конечное; каким образом вечное превратилось во временное, и каким образом временное вернётся к своей вечной природе? Или высказывая это более привычным языком: каким образом сотворён мир, и каким образом он опять может прийти к небытию?»

«Незнание, или авидья, признаётся причиной феноменальной видимости».

«В Упанишадах меняется значение Брамы. Иногда это почти объективный Бог, существующий отдельно от мира. Но затем мы видим Браму как сущность всех вещей… и душа, не чувствуя себя более отделённой от этой сущности, учит высший урок всей доктрины Веданты: tat tvam asi — Ты есть То, то есть ты, который в течение известного времени казался чем-то отдельным, самим собой, на самом деле не есть что-либо отдельное от божественной сущности. Знать Браму — значит быть Брамой…

Почти теми же самыми словами, как греческие философы элеатической школы или немецкие мистики четырнадцатого столетия, ведантисты доказывают, что было бы противоречиво допустить существование чего-нибудь, кроме бесконечного или Брамы, который есть Всё во Всём, и что поэтому душа не может быть ничем, отличным от него, не может требовать себе отдельного и независимого существования».

«Браму можно мыслить только как совершенного и поэтому неизбежного — поэтому и душу нельзя мыслить как реальное видоизменение или ухудшение Брамы.

И затем, раз Брама не имеет ни начала, ни конца и не может иметь частей — душа не может быть частью Брамы, но весь Брама должен присутствовать в каждой индивидуальной душе. Это то же самое, что учение Плотина, который утверждал с равной основательностью, что Истинное Существо в целом присутствует в каждой части Вселенной».

«Философия Веданты стоит на том, что душа и Абсолютное Существо, или Брама, едины по своей сущности…

Основной принцип философии Веданты заключается в том, что в действительности не существует и не может существовать ничего, кроме Брамы, что Брама есть все…»

«В Индии, как и везде, человек сначала воображает, что он индивидуально, телесно и духовно есть нечто существующее, и что все вещи внешнего мира также существуют как объекты. Но идеалистическая философия поколебала этот старый как мир предрассудок в Индии более основательно, чем где-либо».

«Незнание (создающее разделение между индивидуальной душой и Брамой) может быть побеждено только знанием. И это знание, или видья, даётся Ведантой, которая показывает, что всё наше обычное знание есть просто результат невежества или незнания, что оно неверно, обманчиво и бренно или, как мы можем это выразить, феноменально, относительно и условно. Истинное знание, или полное проникновение, не может быть достигнуто путём чувственного восприятия или путём умозаключений. Согласно ведантистам, только одно шрути, или откровение, может дать истинное знание и удалить незнание, свойственное человеческой природе».

«О Браме ничего не может быть сказано кроме того, что он есть и вследствие нашего незнания кажется тем или другим.

Когда одного великого индийского мудреца попросили описать Браму, он замолчал и сидел молча. Это был его ответ».

«Ничто, что существует (в нашем, чувственном смысле этого слова), не может быть Брамой, потому что оно может не существовать, а Брама не может не существовать».

* * *

«Мы не можем, — говорит М. Мюллер, — не признать метафизической смелости и логической последовательности этой философии. Если Брама есть всё во всём, Единое без чего-либо другого, то ни о чём, что существует, нельзя сказать, что оно не есть Брама. Нет места для чего-либо вне Бесконечности и Всеобщего, и нет места для двух бесконечностей, для бесконечного в природе и для бесконечного в человеке. Есть только одна Бесконечность, один Брама. Это начало и конец Веданты».

«Часто цитируются, как самое краткое изложение идей Веданты, две строчки комментатора и толкователя Веданты [индийского мыслителя] Шанкары:

Брама — истинен, мир — ложен.

Душа есть Брама и ничто иное.

Это действительно всё содержание Веданты. Оно значит, что то, что истинно и реально существует, есть Брама, Единое, Абсолютное Существо; мир ложен или, скорее, не есть то, чем кажется; то есть всё то, что представляется нам нашими чувствами — феноменально и относительно, и не может быть ничем другим. Душа каждого человека в действительности есть не что иное как Брама».

Относительно происхождения мира два знаменитых толкователя Веданты Шанкара и Рамануджа расходятся между собою. Рамануджа держится теории эволюции, Шанкара — теории иллюзии.

«Необходимо отметить, — говорит М. Мюллер, — что ведантисты не идут так далеко, как некоторые буддийские философы, которые смотрят на феноменальный мир, как просто на ничто. Их [(ведантистов)] мир реален, только он не таков, каким кажется. Шанкара устанавливает для феноменального мира реальность, достаточную для всех практических целей, достаточную для устройства нашей практической жизни и наших моральных обязанностей».

«[Наш мир…] Это завеса. Но философия Веданты учит нас, что вечный свет, находящийся за этой завесой, может быть более или менее ясно виден при помощи философского знания. Его можно увидеть, потому что в действительности он всегда там».

* * *

Хотя [и] совершенно различными путями, [но] ведантисты на самом деле приходят в конце концов к тому же самому результату, как Кант и более новые философы, которые вместе с Кантом держатся мнения, что «наш опыт даёт нам стороны Безусловного только так, как они является в условиях нашего сознания». Эти условия или ограничения человеческого сознания в Индии назывались авидья; их результат есть майя — иллюзорный мир.

«Может показаться странным, — говорит М. Мюллер, — что результаты философии Канта и его последователей как бы предупреждены и предвидены в различных выражениях Упанишад и в философии Веданты древней Индии».

* * *

В главах о Логосе и о христианской теософии Макс Мюллер говорит, что религия является мостом между видимым и невидимым, между конечным и бесконечным.

«Может быть сказано с основанием, — пишет он, — что основатели мировых религий все были строителями мостов. Как только признавалось существование потустороннего, Неба или Сил, [которые] выше или ниже нас, сейчас же образовывались пропасти между земным и небесным, материальным и духовным, феноменальным и ноуменальным, видимым и невидимым, и главная цель всякой религии заключалась в том, чтобы соединить опять эти оба мира сводами надежды и страха или железными цепями логических силлогизмов».

«Идея Логоса представляла именно этот мост. Она принимала самые разнообразные формы, выражая первую божественную мысль, и затем олицетворялась и превращалась в Сына Божия, воплощённого на земле. Причём кругом этой идеи собирался мифологический элемент древних религий».

* * *

Из современных мыслителей к идеям теософии Макса Мюллера ближе всех известный психолог, недавно умерший проф. Уильям Джемс.

В последней главе своей книги «Многообразие религиозного опыта» проф. Джемс говорит:

«Боги и вероучения различных религий, конечно, противоречат друг другу, но существует однообразное явление, свойственное всем религиям — это душевное освобождение… Человек начинает сознавать, что высшая часть его существа родственна чему-то общему ей по качеству, но бесконечно превосходящему её; в то же время он постигает, что может приобщиться к этому "нечто" и спастись, если его низшее Я будет окончательно им подавлено…

В чём же состоит объективная истина содержания религиозного опыта? Представляет ли это "нечто" только продукт нашего воображения или реальное бытие? Если оно реально существует, то в какой форме?.. Как следует понимать это "общение", в реальности которого так убеждены религиозные люди?

Теоретическая задача различных богословских учений состоит именно в ответе на эти вопросы, и здесь проявляется всё их противоречие. Все они согласны с тем, что это "нечто" существует реально, хотя некоторые утверждают, что оно существует в образе личного Бога или нескольких богов, тогда как другие видят в нём только идеальное стремление… Разногласие всех этих учений ярче всего обнаруживается в истолковании переживаний общения. Теизм и пантеизм, природа и второе рождение, спасение и карма, бессмертие и перевоплощение доставляют материал для нескончаемых споров об этом вопросе».

«Я высказал мнение, — говорит проф. Джемс, — что беспристрастная наука о религиях может выделить из разноголосицы этих споров общий остов учения, который она должна облечь в такую форму, чтобы оно не противоречило выводам естествознания. Это общее всем религиям учение наука о религиях должна принять за примиряющую гипотезу, в которую могли бы уверовать все без исключения люди.

И я считаю возможным высказать как гипотезу предположение, что чем бы ни было в потустороннем то "нечто", общение с которым мы переживаем в религиозном опыте, по эту сторону оно является подсознательным продолжением нашей сознательной жизни.

Сознательное Я человека является непосредственным продолжением более широкого по объёму Я…

Последние пределы нашего существа пребывают, как нам кажется, в совершенно иной области бытия, чем чувственный и "постигаемый" мир.

Эту область можно назвать мистической или сверхъестественной… Мы принадлежим к этой области в гораздо большей степени и в гораздо более интимном смысле, чем к видимому миру, потому что мы больше и интимнее всего живём в том мире, где родятся наши духовные стремления и идеалы… Общение с этим невидимым миром есть реальный процесс с реальными результатами…»

Это общение мы видим в мистике.

«Все корни религиозной жизни и центр её мы должны искать в мистических состояниях сознания», — говорит проф. Джемс.

* * *

Что же такое мистика?

Возвращаясь к терминологии, установленной в предыдущих главах, мы можем сказать, что это есть познание расширенным сознанием.

До самого последнего времени научная психология не признавала реальности мистического опыта и считала все мистические состояния патологическими, болезненными состояниями обычного сознания. Очень многие психологи-позитивисты и теперь держатся этого взгляда, смешивая в одну общую массу реальные мистические состояния и псевдомистические извращения обычного сознания, и чисто психопатические состояния.

Это, конечно, не может способствовать правильному пониманию вопроса. Поэтому, прежде чем идти дальше, мы должны установить каким образом мы выделим реальные мистические состояния.

Проф. Джемс даёт некоторые критерии для распознавания мистических состояний: невыразимость в словах, интуитивность, непроизвольность и т. п., но он сам же указывает, что все эти признаки принадлежат также простым эмоциональным состояниям. И он определяет точно, чем отличаются мистические состояния от эмоциональных, к которым они действительно близки по своему характеру.

Рассматривая мистические состояния как познание расширенным сознанием, мы можем дать совершенно точные критерии для их распознавания и выделения из массы остального психического опыта.

1) Мистические состояния дают познание, которого не может дать ничто другое.

2) Мистические состояния дают познание ноуменального мира со всеми его признаками.

3) Мистические состояния людей разных веков и разных народов обнаруживают поразительное сходство, а иногда полную тождественность.

4) Результаты мистического опыта совершенно нелогичны с нашей обычной точки зрения. Они сверхлогичны [(металогичны)], то есть к ним вполне применим Tertium Organum, который и является ключом к мистическому опыту.

* * *

Последнее особенно важно — нелогичность данных мистического опыта заставляла науку отвергать их. Теперь мы установили, что нелогичность (с нашей точки зрения) есть необходимое условие потустороннего, или ноуменального, мира. Это не значит, что всё, что нелогично, принадлежит к тому миру, но безусловно значит, что всё, что принадлежит к тому миру, нелогично с нашей точки зрения.

Мы установили, что с нашей логикой проникнуть туда нельзя, и установили возможность нового орудия мысли, позволяющего ей проникать в области, бывшие раньше недоступными.

Сознание необходимости такого орудия мысли несомненно существовало очень давно, потому что — что представляет собой в сущности формула Tat tvam asi, как не основную аксиому трансцендентальной логики.

Ты есть То значит: ты есть и ты, и не ты, и соответствует сверхлогической формуле: А есть и А, и не-А.

Если мы посмотрим с этой точки зрения на древние писания, то поймём, что их авторы искали новой логики и не удовлетворялись логикой вещей феноменального мира. Тогда нам станет понятна та кажущаяся нелогичность древних философских систем, как будто строивших себе идеальный мир вместо существующего. Именно в этих построениях идеального мира и кроются очень часто системы высшей логики.

* * *

Одной из таких «непонятных» попыток построить систему высшей логики, дать точное орудие мысли, проникающей за пределы индивидуального мира, является трактат Плотина «О Красоте» [(в совр. пер.: Плотин «Эннеады», V.8 О сверхчувственной красоте)].

Описывая небо и богов, Плотин говорит:

«Все боги достойны поклонения и прекрасны, и красота их беспредельна, потому что она есть разум. И они прекрасны потому, что разум делает их видимыми в своём свете, а не потому, что тела их прекрасны. Так как боги, имеющие тела, не от них получают своё существование в качестве богов, а делаются богами через разум. И они не бывают одно время мудры, а другое время лишены мудрости, но они всегда мудры в бесстрастном, постоянном и чистом разуме. И они знают всё, не человеческие дела [,конечно], но свои собственные, которые божественны и таковы, как их видит разум… Потому что всё там есть небо; и земля тоже небо, а также моря, животные, растения и люди. И боги, находящиеся там, не думают, что люди не достойны их внимания… потому что там всё божественно. И боги занимают и наполняют собой непрерывно всю эту блаженную область. Потому что жизнь, идущая там, не сопровождается работой, и истина (как говорит Платон в "Федре") есть их родоначальник и их пища, их сущность и их кормилица. И они видят всё не в виде образующихся вещей, а в самой сущности. И они замечают себя в других. Потому что всё там прозрачно, и нет ничего тёмного и непроницаемого, и всё ясно и видимо всем и внутри, и со всех сторон. Потому что свет везде встречается со светом; так как каждая вещь содержит всё в себе [самой] и видит всё в [каждой] другой. Поэтому все [они] есть везде, и все есть всё. И каждая вещь есть всё. И сияние там бесконечно. Потому что всё там велико и даже то, что мало, тоже велико. И солнце, которое светит там, заключает в себе все звёзды, и каждая звезда есть солнце и все звёзды. В каждой, однако, преобладает особое свойство, но в то же время все вещи видимы в каждой. И движение там чисто [и абсолютно], потому что его не расстраивает двигатель [извне], отличный от [причины] его. Постоянность также не испытывает изменений в своей природе, потому что она не смешана ни с чем неустойчивым. И прекрасное там прекрасно, потому что красота его не зависит от субъективного восприятия. И вещи не находятся там как в чужой земле, но, наоборот, место каждой вещи есть эта самая вещь… И вещь не отлична от места, в котором она находится. Потому что содержание её разум, и сама она разум… И каждая часть там всегда происходит из целого и есть в одно и то же время и часть, и целое. Потому что она действительно является как часть, но тот, у кого острое зрение, увидит её как целое… И зрение, которым видят там, не может утомляться, и восприятие не может быть переполненным, поэтому интуиция никогда не приходит к концу. И нет там никакой пустоты, которая, будучи ненаполненной, остановила бы зрение. И не есть — это одна вещь, а то — другая, и поэтому части одной вещи не отличаются от частей другой.

И знание, возможное там, ненасытимо… Потому что, видя себя наполненным более обильно, оно замечает, что оно само и объекты его восприятия бесконечны — и оно следует своей собственной природе в непрестанном созерцании… И жизнь там есть мудрость; мудрость, [отнюдь] не полученная процессом рассуждения, потому что она всегда существовала в целом виде, и никогда не оказывалась ни в каком отношении недостаточной, почему и не требовала исследования. Но это — первая мудрость, и не извлечена из другой»[25].

* * *

К Плотину удивительно близок Яков Бёме, бывший самым обыкновенным сапожником в немецком городе Гёрлице в конце XVI и начале XVII столетия и оставивший целый ряд замечательных книг.

Первое его «просветление» произошло в 1600 году, когда ему было 25 лет[26].

Раз, сидя в своей комнате, он бросил взгляд на блестящее оловянное блюдо, отражавшее солнечный свет с таким удивительным сиянием, что он впал во внутренний экстаз, и ему казалось, что он может теперь смотреть в начала и глубочайшие основания вещей. Он подумал, что это только воображение, и, чтобы изгнать его из ума, он вышел на воздух. Но здесь он заметил, что его взгляд проникает в самое сердце вещей, даже трав и растений, и что природа гармонирует с тем, что он видит внутренне. Он ничего не рассказывал об этом никому, но прославлял и благодарил Бога в молчании.

«После этого "просветления", — говорит биограф Бёме, — он научился знать внутреннее основание природы и приобрёл способность отныне видеть глазами души самое сердце вещей, эта способность осталась у него и в спокойном состоянии».

В том же 1600 году он был раз опять окружён божественным светом и наполнен небесным знанием. Проходя зелёными полями вблизи Гёрлица, он сел, и, рассматривая полевые травы и растения в своём внутреннем свете, он видел, точно смотря внутрь их, их сущность, пользу и свойства, которые открывались ему в их очертаниях, фигурах и знаках. Подобным образом он рассматривал всё творение, и на основании этого откровения он написал впоследствии свою книгу «De Signatura Rerum». При развёртывании этих тайн перед его пониманием он испытывал огромную радость и, вернувшись домой, жил в мире и молчании, никому не говоря до 1610 года об удивительных вещах, которые случились с ним. В 1610 году он опять был взят в свет и написал свою первую книгу «Заря, или красный свет утра», не думая опубликовать её, больше для памяти, для того, чтобы тайны, открывшиеся ему, не проходили через него бесследно, как поток воды.

Его первые откровения 1600 года были неполны, но в 1610 году всё, что он видел раньше в хаотических, отрывочных и отдельных проблесках, явилось ему как связное целое и в более определённых очертаниях.

В этом третьем «просветлении» всё, что в первых видениях являлось ему хаотическим и многообразным, было теперь осознано им как единство, как арфа со многими струнами, из которых каждая струна — [отдельный инструмент,] та же самая арфа, и все вместе опять одна арфа[27]. Он узнал теперь божественный порядок природы и узнал, как от ствола дерева жизни возникают различные ветви, несущие разнообразные листья, цветы и плоды; и он почувствовал необходимость написать всё, что он видел, и сохранить написанное.

Он сам об этом окончательном и полном просветлении рассказывает следующим образом:

«Дверь открылась передо мной, и в четверть часа я увидел и узнал больше, чем если бы я много лет провёл в университетах, чему я чрезвычайно радовался и возносил хвалу Богу. Потому что я увидел и узнал существо всех существ, восхождение и захождение и вечное зарождение Святой Троицы, происхождение и начало мира и всех творений от божественной мудрости… И я увидел и узнал всю творящую сущность, как в добре, так и во зле, и происхождение, и существование добра и зла; и увидел, и узнал, как рождает плодовитое чрево вечности. И я не только крайне изумлялся всему этому, но и чрезвычайно радовался».

Описывая «просветления», Бёме в одном из своих сочинений пишет:

«Внезапно… мой дух прорвался… до самого глубокого внутреннего зарождения Божества, и там я был обнят с любовью таким объятием, каким обнимает жениха нежно любимая невеста. Но величие торжества, бывшее в духе, я не могу выразить ни устно, ни письменно; и ни с чем это нельзя сравнить, кроме как с жизнью, зарождаемой среди смерти — и это подобно воскресению из мёртвых. В этом свете мой дух внезапно увидел сквозь всё, и проник во все творения, и увидел всё в них и даже в траве и листьях, и я узнал Бога — кто он, и как он действует, и какова его воля. И внезапно в этом свете могущественным толчком моя воля была направлена на то, чтобы описать существо Бога. Но так как я не мог сразу охватить глубочайшие рождения Бога в их существе и понять их в моём рассудке, то прошло двенадцать лет, прежде чем дано было мне ясное понимание их. И со мной произошло, как с молодым деревом, которое посажено в землю и сначала молодо и нежно и радует глаз, разрастаясь… Но оно не приносит плодов сейчас же, и, хотя оно цветёт, они отпадают, и много холодных ветров будут дуть на него, и падать снега, и дышать морозы, пока оно достигнет полного роста и начнёт приносить плоды».

Книги Бёме полны удивления перед теми тайнами, которые он узнавал.

«Я был так же несведущ относительно скрытых тайн, — пишет он, — как самый простой человек, но моя дева чудес Божиих научила меня, что я должен написать о его чудесах, хотя всё-таки моей целью, когда я начал писать это, было записать то, что я узнал, для памяти, для себя»…

«Не я, который есть я, знаю эти вещи, — говорит он, — но Бог знает их во мне».

«Если вы увидите вашу собственную природу и внешний мир, и что происходит там, вы найдёте, что вы по отношению к вашему внешнему существу есть этот внешний мир».

Замечательны его «Диалоги» Ученика и Учителя, под которыми нужно понимать низшее и высшее сознание человека[28].

… Ученик спросил своего Учителя:

— Как могу я достигнуть сверхчувственной жизни так, чтобы видеть Бога, и слышать, и говорить с ним?

Его Учитель сказал:

— Когда ты будешь в состоянии хотя бы на минуту заставить себя войти туда, где не живёт ни одно живое существо, ты услышишь Бога.

Ученик. Близко это или далеко?

Учитель. Это в тебе, и если ты можешь на время остановить свои мысли и желания, ты услышишь невыразимые слова Бога.

Ученик. Как могу я услышать речь Бога, когда я не буду ни думать, ни желать?

Учитель. Когда ты не будешь ни думать от себя самого, ни желать от себя самого; когда твой ум и воля станут спокойны и пассивно отдадутся восприятию выражений Вечного Слова и Духа; и когда твоя душа расправит крылья и поднимется над тем, что временно; и когда ты отвлечённым мышлением запрёшь на замок воображение и внешние чувства, тогда Вечный Слух, Зрение и Речь откроются в тебе, и Бог услышит и увидит через тебя, потому что теперь ты будешь органом его Духа, и Бог будет говорить в тебе и будет шептать твоему Духу, и твой Дух услышит его голос. Поэтому блажен ты, если можешь удержаться от самодумания и саможелания и можешь остановить колесо твоего воображения и чувств. Так как на самом деле нет ничего, кроме твоего собственного слуха и желания, которые препятствуют тебе, и не дают видеть и слышать Бога.

…

Ученик. Милый учитель, я не могу больше выносить, чтобы что-нибудь отвлекало меня. Как найти мне ближайший путь к Богу?

Учитель. Где путь труднее, там ты и иди; бери то, что бросает мир; и что делает мир, ты не делай. Иди противно миру во всех вещах, и тогда ты придёшь к Нему ближайшим путём.

…

Ученик. … О, как могу я достигнуть Единства Воли и как прийти к Единству Зрения?

Учитель. Замечай, что я говорю. Правый глаз смотрит в тебе вперёд, в Вечность. Левый глаз смотрит в тебе назад, во Время. Если теперь ты позволишь себе смотреть всегда на природу и на вещи Времени, тебе невозможно будет когда-либо достигнуть Единства, которого ты желаешь. Помни это и будь на страже. Не позволяй твоему уму входить в то, что вне тебя, и наполнять себя тем, что вне тебя, и не смотри назад на себя… Не позволяй твоему левому глазу обманывать тебя, постоянно представляя тебе то одно, то другое и возбуждая в тебе жажду обладания. Но пускай твой правый глаз управляет левым… И только подчинив Глаз Времени Глазу Вечности… и пройдя через Свет Бога в Свет Природы… ты достигнешь Единства Знания и Единства Воли.

В третьем диалоге беседа идёт между учеником Юнием и учителем Теофором относительно неба и ада.

Ученик спросил Учителя:

— Куда идёт душа, когда тело умирает?

Учитель отвечал ему:

— Нет необходимости ей идти куда-либо.

— Как нет, — спросил Юний, — разве душа после смерти не должна оставить тело и пойти в рай или в ад?

— Ей нет никакой необходимости идти… — отвечал Теофор. — Душа имеет небо и ад внутри самой себя согласно Писанию… и что из этих двух проявится в ней, в том она и будет находиться.

Приведённых выдержек достаточно для характеристики писаний нигде не учившегося сапожника из захолустного городка Германии XVI–XVII столетий. Бёме замечателен именно яркой интеллектуальностью своих «постижений», хотя в то же время в них очень силён моральный элемент.

* * *

Проф. Джемс в упомянутой книге («Многообразие религиозного опыта») с большим вниманием останавливается на христианском мистицизме, давшем очень много для установления познавательной стороны мистики.

Я заимствую у него описание мистических переживаний некоторых христианских святых.

Святой Игнатий признался однажды отцу Лайнецу, что час молитвенного созерцания, пережитого однажды в Манрезе, открыл ему больше истины о небесных вещах, чем все поучения учёных докторов, взятых вместе… Однажды, когда он молился на ступенях хоров доминиканской церкви, он ясно уразумел весь смысл божественной мудрости, проявившейся в созидании мира. Другой раз во время одной церковной процессии дух его возрадовался о Боге, и ему было дано увидеть в образе, доступном слабому пониманию обитателя земли, глубокую тайну сущности Святой Троицы. Это видение наполнило сердце его такой сладостью, что впоследствии лишь одно воспоминание о нём заставило его проливать обильные слёзы.

* * *

«Однажды во время молитвы, — пишет св. Тереза, — я получила способность сразу постигнуть, каким образом все вещи могут быть созерцаемы в Боге и содержаться в нём. Я видела их не в их обычной форме, однако с поразительной ясностью, и вид их остался живо запечатленным в моей душе. Это одна из наиболее выдающихся милостей, дарованных мне Богом. Вид этот до такой степени утончённый и нежный, что описать его нет возможности».

Дальше она рассказывает, что Божество представляет собой словно громадный и поразительно прозрачный бриллиант, в котором каждый из наших поступков отражается таким образом, что вся его греховность становится ясной и очевидной.

«Господь дал мне уразуметь, — говорит она в другом месте, — каким образом Бог может быть в трёх лицах. Он так показал мне это, что удивление моё было равно охватившему меня чувству утешения. И теперь, когда я думаю о Святой Троице или когда я слышу упоминание о ней, я понимаю, каким образом три лица составляют только одного Бога, и испытываю при этом неизреченное блаженство».

Христианский мистицизм, как указывает Джемс, очень близок к Упанишадам и к Веданте. Глава христианского мистицизма Дионисий Ареопагит говорит об абсолютном только в отрицательных формулах.

«Причина всех вещей не есть душа или разум; у неё нет ни воображения, ни мысли, ни разума, ни понимания, в то же время она сама не разум, не понимание. Её нельзя ни высказать, ни подумать. Она не является ни количеством, ни порядком, ни величием, ни ничтожеством, ни равенством, ни неравенством, ни подобием, ни различием. Она не стоит, не движется и не находится в состоянии покоя… Она не представляет собою ни сущности, ни вечности, ни времени. Даже сама мысль не принадлежит ей. Она — ни знание, ни истина, ни царское достоинство, ни мудрость, ни Единый, ни единство, ни божественность, ни доброта, ни даже дух в таком виде, в каком мы его знаем».

* * *

Сочинения мистиков православной церкви собраны в сборниках «Добротолюбие», представляющих собою пять трудно читаемых больших томов. Я заимствую несколько примеров глубокой и тонкой мистики из книги «Сверхсознание и пути к его достижению» М.В. Лодыженского, изучавшего «Добротолюбие» и нашедшего там замечательные образцы философской мысли.

«Представьте себе круг, — говорит св. Авва Дорофей (VII век), — средину его — центр — и из центра исходящие радиусы, лучи. Эти радиусы чем дальше идут от центра, тем больше расходятся и удаляются друг от друга; [и] напротив, чем ближе подходят к центру, тем больше сближаются между собою. Положите теперь, что круг сей есть мир; самая середина круга — Бог, а прямые линии (радиусы), идущие от центра к окружности или от окружности к центру, суть пути жизни людей. И тут тоже — насколько святые входят внутрь круга к середине оного, желая приблизиться к Богу, настолько по мере вхождения они становятся ближе к Богу и друг другу… Так разумейте и об удалении. Когда удаляются от Бога… в той же мере удаляются друг от друга, и сколько удаляются друг от друга, столько удаляются и от Бога. Таково и свойство любви: насколько мы находимся вне и не любим Бога, настолько каждый удалён и от ближнего. Если же возлюбим Бога, то сколько приближаемся к Богу любовию к нему, столько соединяемся любовию и с ближними; и сколько соединяемся с ближними, столько соединяемся и с Богом»[29] (Сверхсозн., с. 266: Добр., II, 617).

«Послушай теперь, — говорит св. Исаак Сириянин (VI век), — как человек утончается, приобретает духовное и уподобляется в житии невидимым силам… Когда видение вознесётся над земным и над попечениями о делании земного и начнёт испытывать свои помышления в том, что сокрыто от очей внутри, и прострётся ввысь и последует вере в попечении о будущем веке, и в вожделении обетованного нам, и в изыскании сокровенных тайн, тогда сама вера поглощает сие ведение и обращается, и рождается оное снова, так что всецело делается оно духом. Тогда может оно воспарять на крыльях в области бесплотных, касаться глубин неосязаемого моря, представляя в уме Божественные и чудные действия правления в естествах существ мысленных и чувственных, и разыскивает духовные тайны, постигаемые умом простым и тонким. Тогда внутренние чувства пробуждаются для духовного делания по тому чину, какой будет в оной жизни бессмертия и нетления; потому что ещё в здешнем, как бы втайне приняло мысленно воскресение, в истинное свидетельство о всеобщем воскресении» (Сверхсозн., с. 370: Добр., II, 658).

«Когда благодать Духа Святого, — говорит Максим Капсокаливит, — сойдёт на кого-либо, то не что-либо обычное показывает ему из вещей чувственного мира сего, но показывает то, что тот никогда не видел и не воображал. Тогда ум такого человека научается от Святого Духа высшим и сокровенным тайнам, которых, по божественному Павлу, ни око человеческое не может видеть, ни ум уразуметь сам собою никогда (1 Коринф., 11:9). И чтобы тебе понять, как ум наш видит их, вникни в то, что я скажу тебе. Воск, когда далеко от огня находится, бывает твёрд, и можно взять его и держать, но как только ввергнешь его в огонь, тотчас растаивает и так в огне возгорается и горит, и бывает всё светом, и таким образом кончается всё среди огня. Так и ум человеческий, когда один сам по себе бывает, не сретясь с Богом, тогда уразумевает как обычно окружающее его по силе своей; когда же приблизится к огню Божества и к Духу Святому, тогда весь всецело овладевает оным огнём Божеским и бывает [сам] весь [как] свет; и так в пламени Духа Святого возгорается и разливается в Божеских помышлениях, и никак невозможно ему тогда среди огня Божества помышлять о своём и о том, чего хочет» (Сверхсозн., с. 370: Добр., V, 475).

Св. Василий Великий говорит об откровении Божества: «Неизреченны всецело и не описаны молниеносные блистания Божественной красоты; ни слово не может выразить сего, ни слух вместить. Наименуем ли блеск денницы или светлость луны, или сияние солнца — всё это недостойно к употреблению славы и в сравнении с истинным светом далее отстоит от него, нежели глубокая ночь, и ужаснейшая тьма от полуденной ясности. Если красота сия, незримая телесными очами, а постижимая только душою и мыслью, озаряла кого-либо из святых и оставляла в них невыносимое уязвление желанием, чтобы зрение красоты Божией простиралось на всю вечную жизнь, то, возмущённые здешней жизнью, они тяготились ею как узилищем» (Сверхсозн., с. 372: Добр., V).

Преп. Феогност говорит: «Странное скажу тебе слово, не дивись. Есть некое сокровенное таинство, между Богом и душой совершающееся. Бывает же сие с теми, которые достигают высших мер совершенной чистоты любви и веры, когда человек, совершенно изменившись, соединяется с Богом, [становясь] как свой ему, непрестанно молитвою и созерцанием» (Сверхсозн., с. 381: Добр., III, 396).

* * *

Замечательно интересны некоторые места из сочинений Климента Александрийского (II век). Приводимые отрывки взяты из маленькой английской книжки «Extracts from the Writings of Clement of Alexandria».

«Нам кажется, что в картинах живопись охватывает всё поле зрения, видимое в представляемых сценах. Но на самом деле она даёт ложное изображение вида, действуя согласно правилам искусства и употребляя средства, вытекающие из условий линий видения. При помощи этих способов сохраняется отношение высших и низших точек вида и точек, лежащих посредине; и этим же достигается, что некоторые предметы кажутся стоящими на переднем плане, и другие на заднем, и третьи в стороне — и всё это на ровной и гладкой поверхности. Точно так же и философы изображают истину по образу живописи».

Климент Александрийский указывает здесь на очень важную сторону истины, именно на её невыразимость в словах и на условность всех философских систем и формулировок. Диалектическая истина изображается только в перспективе, то есть неизбежно в искажённом виде — вот его идея.

Как много труда и времени было бы спасено, и от какого количества ненужных страданий избавилось бы человечество, если бы оно поняло простую вещь, что истина не может быть выражена на нашем языке. Тогда люди перестали бы думать, что они обладают истиной, перестали бы заставлять других во что бы то ни стало принимать их истину, стали бы думать, что другие с другой стороны могут подходить к истине, так же как они подходят со своей. Сколько споров, сколько религиозных распрей, сколько насилия над чужой мыслью стало бы совершенно ненужно и невозможно, если бы люди поняли, что никто не обладает истиной, а все ищут её, каждый по-своему.

Интересны идеи Климента Александрийского о Боге, очень близкие к Веданте и особенно к идеям китайских философов.

«Рассуждения относительно Бога вести труднее всего, — говорит он. — Потому что если трудно найти первое начало всего, то не менее трудно выразить в словах содержание абсолютно первого и старейшего начала, которое есть причина всех вещей. Потому что, как говорить о том, что не имеет ни роду, ни различия, ни видов, ни индивидуальности, ни числа; и даже больше, которое само не есть ни событие, ни то, с чем событие случается. Никто не может правильно выразить его в целом. Оно велико, и поэтому его называют Всем и Отцом Вселенной. Но нельзя у него предположить никаких частей. Потому что Единое нераздельно и в то же время бесконечно, не в смысле своей неисповедимости, а в том смысле, что оно не имеет измерений и границ. И поэтому оно не имеет ни формы, ни имени. И если мы даём ему имя, мы делаем это неправильно, как бы мы не называли его — Единым, Добром или Разумом, или Абсолютным Существом, или Отцом, или Богом, или Творцом, или Господом. Говоря всё это, мы не даём Ему имени, а только по необходимости пользуемся хорошими именами для того, чтобы они служили уму точками опоры и не давали ему заблуждаться в других отношениях».

* * *

Из китайских философов-мистиков наше внимание останавливают Лао-цзы (VI век до Р.X.) и Чжуан-цзы (IV век до Р.X.) ясностью мысли, необыкновенной простотой, с какой они выражают глубочайшие доктрины идеализма.

Сказания Лао-цзы[30]

Дао, которое может быть выражено в словах, не есть вечное Дао; имя, которое может быть произнесено, не есть Вечное Имя.

Дао не поддаётся чувству зрения, и поэтому называется бесцветным. Дао не поддаётся чувству слуха, и поэтому называется беззвучным. Дао не поддаётся осязанию, и поэтому называется бестелесным. Эти три свойства не могут быть восприняты, и поэтому их можно слить в одно.

Непрерывное в действии, оно не может быть названо, и поэтому возвращается в ничто. Мы можем назвать его формой того, что не имеет формы; образом того, что не имеет образа; текучим и неопределимым.

Есть нечто хаотическое, но полное, что существовало раньше неба и земли. О, как тихо оно, как бесформенно и стоит одно, не меняясь, достигая всего без вреда для себя!

Его имени я не знаю. Чтобы обозначить его, я называю его Дао. Стараясь описать его, я называю его великим.

Будучи великим, оно проходит; проходя, оно становится отдалённым; становясь отдалённым, оно возвращается.

Закон Дао есть его собственная самопроизвольность.

Дао в своём неизменном аспекте не имеет имени.

Самые могущественные проявления действующей силы вытекают исключительно из Дао.

Дао, как оно существует в мире, подобно великим рекам и морям, которые принимают в себя ручьи из долин.

Великое Дао всё проникает. Оно может быть одновременно и справа, и слева.

Дао есть великий квадрат без углов; великий звук, который не может быть слышен; великий образ, не имеющий формы.

Дао произвёл единство; единство произвело двойственность; двойственность произвела тройственность; тройственность произвела все существующие объекты.

Кто действует согласно с Дао, становится одним с Дао.

Все говорят, что моё Дао велико, но непохоже на другие учения. Но именно потому, что оно велико, оно кажется непохожим на другие учения. Если бы оно имело с ними сходство, оно давно стало бы так же мало, как они.

Мудрый служит внутреннему, а не внешнему; он отбрасывает объективное и держится за субъективное.

Мудрый занимается бездействием и передаёт поучения без слов.

Кто может сделать чистой мутную воду? Но предоставь ей стоять, и постепенно она станет чистой сама собой. Кто может создать состояние абсолютного покоя? Но предоставьте времени идти, и состояние покоя придёт само собой.

Дао вечно бездеятельно, однако оно ничего не оставляет несделанным.

Книжное учение приносит ежедневное увеличение (то есть увеличение знания). Практика Дао приносит ежедневную потерю (то есть потерю незнания). Повторяйте эту потерю опять и опять, и вы достигнете бездействия. Практикуйте бездействие, и не будет ничего, чего бы вы не могли сделать.

Практикуйте бездействие, занимайтесь неделанием ничего.

Предоставьте всем вещам идти их естественным ходом и не вмешивайтесь.

Всё в природе работает молчаливо.

У людей признание красоты предполагает идею безобразия, и признание добра включает в себя идею зла.

Отбросьте свою святость, освободитесь от своей мудрости, и вы сделаете в сто раз больше добра людям.

Кто знает — не говорит; кто говорит — не знает.

Кто действует — разрушает; кто берёт, тот теряет. Мудрый не действует и потому не разрушает; не берёт и поэтому не теряет.

Мягкое побеждает твёрдое; слабое побеждает сильное. Нет никого на свете, кто не знал бы этой истины, и никого, кто бы умел пользоваться ею.

Размышления Чжуан-цзы[31]

Нельзя говорить об океане лягушке, живущей в колодце — существу ограниченной сферы. Нельзя говорить о снеге летнему насекомому — существу одного времени года. Нельзя говорить о Дао педагогу, круг его идей слишком узок.

Но вы вышли из вашей ограниченной сферы и видели великий океан. Вы знаете своё ничтожество, и я могу говорить с вами о великих началах.

Измерения безграничны, время бесконечно. Условия не неизменны; слова не окончательны.

Нет ничего, что не объективно; нет ничего, что не субъективно. Но невозможно исходить из объективного. Только от субъективного знания можно перейти к объективному знанию.

Когда субъективное и объективное теряют своё соотношение, это [и] есть самая ось Дао.

Дао имеет свои законы и свои свидетельства. Оно лишено и действия, и формы.

Оно может быть получено, но не может быть видимо.

Духовные существа извлекают свою духовность из Дао.

Для Дао ни один пункт во времени не далёк.

Дао не может существовать. Если бы оно существовало, оно могло бы не существовать. Само имя Дао принято для удобства. Предопределение или случайность относятся только к материальному существованию. Как могут они относиться к бесконечному?

Дао есть нечто, лежащее за материальным существованием. Оно не может быть передано ни словами, ни молчанием. В том состоянии, которое не есть ни речь, ни молчание, может быть постигнута природа Дао.

* * *

В современной нам теософической литературе стоят совершенно особо две маленькие книжки: «Голос Безмолвия» Блаватской и «Свет на Пути» М. Коллинз. В обеих заключено много неподдельных мистических ощущений.

Голос Безмолвия

Кто хочет услышать Голос Безмолвия, беззвучный звук, и понять его, тот должен изучить природу совершенного сосредоточия ума внутри себя, сопровождаемого полным отвлечением от всего, принадлежащего внешней вселенной или миру чувств.

Став совершенно безразличным к объектам восприятия, ученик должен искать владыку чувств, производителя мыслей, того, кто пробуждает иллюзию.

Ум — великий убийца Реального.

Пускай ученик убьёт убийцу.

Потому что только тогда, когда его собственная форма покажется ему нереальной, как кажутся при пробуждении нереальными все формы, виденные во сне, и когда он перестанет слышать многие звуки, он различит один внутренний звук, убивающий внешние.

Тогда и только тогда покинет он область ложного и перейдёт в область истинного.

Прежде чем душа может видеть, гармония внутри должна быть достигнута, и телесные глаза должны стать слепыми для всех иллюзий.

Прежде чем душа может слышать, человек должен стать глухим и к крикам трубящих слонов, и к серебряному жужжанию золотой, светящейся мухи.

…

И тогда в ухо души начнёт говорить Голос Безмолвия и скажет:

— Если твоя душа улыбается, купаясь в солнце жизни; если твоя душа поёт в своей оболочке из тела и материи; если твоя душа плачет в своём замке иллюзий; если твоя душа стремится оборвать серебряную нить, которая связывает её с Учителем (то есть с высшим Я человека) — знай, ученик, что душа твоя принадлежит земле.

…

Отдай жизнь, если ты хочешь жить.

… Научись отличать реальное от ложного, вечно убегающее [(текущее)] от вечно остающегося [(длящегося)]… Самое главное, научись отличать учение ума от мудрости души; доктрину «глаза» от доктрины «сердца».

«Свет на Пути», так же как и «Голос Безмолвия», полон символов, намёков и скрытого смысла. Это маленькая книжка, в которую нужно вчитываться. Её смысл то пропадает, то является. Её нужно читать в особенном настроении. «Свет на Пути» приготовляет «ученика» к беседе с «Учителем», то есть обычное сознание к общению с высшим сознанием. «В термине Учителя, — как говорит автор "Света на Пути", — символически выражается "Божественная жизнь"»[32].

Свет на Пути

Прежде чем глаза будут видеть, они должны стать неспособны к слезам. Прежде чем уши станут слышать, они должны потерять чувствительность. Прежде чем голос будет в состоянии говорить в присутствии Учителей, он должен потерять способность наносить раны. Прежде чем душа получит возможность стоять в присутствии Учителей, её ноги должны быть омыты в крови сердца.

…

Убей в себе чувство отдельности…

Желай только того, что внутри тебя.

Желай только того, что выше тебя.

Желай только того, что недостижимо.

Потому что внутри тебя свет мира… Если ты не можешь заметить его внутри себя, бесполезно искать его в другом месте… Он недостижим, потому что вечно отступает. Ты войдёшь в свет, но никогда не коснёшься Пламени…

Ищи пути…

Жди цветка, который зацветёт после бури, не раньше…

И в глубоком безмолвии совершится таинственное событие, которое докажет, что путь найден. Называйте это как хотите. Или голос заговорит там, где некому говорить, или придёт посланник, не имеющий ни формы, ни субстанции, или распустится цветок души. Это нельзя описать никакой метафорой.

…

Услышать Голос Безмолвия — это значит понять, что только из самого себя может идти истинное руководство… Потому что, когда ученик готов, Учитель тоже готов…

Держись за то, что не имеет ни субстанции, ни существования.

Слушай только голос, который говорит беззвучно.

Смотри только на то, что невидимо.

* * *

Проф. Джемс в своей книге указывает на необыкновенно яркую эмоциональность мистических переживаний и на совершенно особенные ощущения, испытываемые мистиками.

«Восторг, испытываемый мистиками во время этих состояний, — говорит он, — по-видимому, превосходит те радости, которые нам может дать нормальное сознание. Такой восторг, очевидно, возбуждает и физическую природу, потому что об этом чувстве восхищения всегда говорят как о чём-то таком, что трудно вынести, и что почти граничит с физической болью. И это слишком утончённое, слишком необычно глубокое наслаждение, чтобы его можно было выразить обыкновенными словами. "Непосредственное прикосновение Бога", "рана от его копья", "восторг опьянения", "экстаз брачного единения" — вот обычные выражения для описания этого восторга».

Примером подобного состояния может служить радость прикосновения к Божеству преп. Симеона Нового Богослова (X в.), описываемая им самим[33].

«Я ранен, — пишет преп. Симеон, — стрелою его любви… Он сам внутри меня, в моём сердце, обнимает меня, целует, наполняет светом… Возрастает во мне новый цветок, новый, ибо он радостный… Цветок сей неизреченного вида, зрится лишь пока выходит, а потом вдруг исчезает… Он несказанного вида; влечёт к себе ум мой, не даёт помнить ничего из того, что соединено со страхом, но заставляет забыть обо всём и вдруг отлетает. Тогда древо страха опять остаётся без плода; я стенаю в печали и молюсь тебе, Христе мой, снова зрю на ветвях цветок, приковываю своё внимание к нему одному и вижу не только дерево, но и блестящий цветок, влекущий меня к себе неудержимо; цветок сей наконец обращается в плод любви… Неизъяснимо, как из страха вырастает любовь».

* * *

Мистика проникает собой все религии.

«В Индии, — говорит Джемс, — упражнение в развитии способности к мистическому прозрению известно ещё с незапамятных времён под именем йога (yoga). Йога — внутреннее единение индивидуума с божеством. Оно достигается упорными упражнениями. Предписания относительно положения тела, сосредоточения мыслей и моральной дисциплины в различных системах почти одинаковы. Йог, то есть ученик, который в достаточной степени победил свои низшие наклонности, вступает в высшее состояние, именуемое самадхи (samadhi), в котором он встречается лицом к лицу с тем, чего никогда не подозревал ни инстинкт его, ни рассудок.

… Пережив состояние самадхи, человек, по словам Вед, становится "свыше одарённым мудрецом, пророком, святым, характер его перерождается, и жизнь становится другою".

Буддисты употребляют слово самадхи в том же значении, как индуисты, но для обозначения ещё более высокого состояния чистого созерцания у них есть слово дхьяна (dhyana).

Есть и ещё более высокая ступень созерцания, где всякое представление о существовании исчезает, и где созерцающий говорит: "Не существует абсолютно ничего" — и останавливается. После этого он достигает новой ступени и говорит: "Не существует даже идей; не существует и отсутствия идей" — и снова останавливается. За этим следует область, где "достигнув уничтожения идей и восприятий, он окончательно останавливается". Это ещё не Нирвана (Nirvana), но самое большое приближение к ней, какое только возможно в жизни»[34].

* * *

В мусульманстве тоже очень много мистики. Наиболее характерным выражением мусульманского мистицизма является персидский суфизм. «Суфизм» — это одновременно религиозная секта и философская школа очень высокого идеалистического характера, боровшаяся одновременно против материализма и против узкого фанатизма и понимания только буквы Корана. Суфии толковали Коран мистически. Суфизм — это философское свободомыслие мусульманства, соединённое с совершенно своеобразной символической и ярко чувственной поэзией, всегда имеющей скрытый мистический смысл. Рассвет суфизма — первые столетия второго тысячелетия христианской эры.

Для европейской мысли суфизм долго оставался непонятным. С точки зрения христианской теологии и христианской морали смешение чувственности и религиозного экстаза недопустимо, но на Востоке это прекрасно уживалось вместе. В христианском мире «плотское» считалось всегда враждебным «духовному». В мусульманском мире плотское и чувственное принималось как символ духовного. Выражение религиозных и философских истин «на языке любви» было общераспространённым обычаем на Востоке. Это и есть «восточные цветы красноречия». Все аллегории, все метафоры брались «из любви». «Магомет влюбился в Бога»[35], — говорят арабы, желая передать яркость религиозного жара Магомета. «Выбирай себе новую жену каждую весну на Новый год, потому что прошлогодний календарь уже никуда не годится»[36], — говорит персидский поэт и философ Саади. И в такой курьёзной форме Саади выражает мысль, которую Ибсен высказал устами доктора Штокмана: «… истины не походят на долговечных Мафусаилов, как многие полагают. При нормальных условиях истина может просуществовать лет семнадцать-восемнадцать, редко долее…»

Поэзия суфиев станет понятнее для нас, если мы будем иметь в виду этот общий чувственный характер литературного языка Востока, идущий из глубокой древности. Образец этой древней литературы — «Песнь Песней».

Странной для нас чувственностью образов отличаются многие места книг Библии и все древние восточные мифы и сказания.

«Персидские мистики-поэты суфии по большей части писали о любви к Богу в выражениях, применимых к их прекрасным женщинам, — говорит переводчик Джами и других поэтов, Дэвис, — по той причине, как они объясняли это, что никто не может писать небесным языком и быть понятым». («Persian Mystics»)

«Идея суфиев, — говорит Макс Мюллер, — это любовное слияние души с Богом. Суфии утверждали, что на человеческом языке ничто не может выразить любовь между душой и Богом, кроме любви между мужчиной и женщиной, и что если мы хотим говорить о единении души с Богом, мы можем выразить это только на символическом языке земной любви. И когда мы читаем некоторые из их восторженных стихотворений, мы должны понимать, что поэты-суфии употребляли большое число выражений, имеющих своё определённое и признанное значение в их языке, то есть что многие выражения имеют у них особенное значение. Так, сон означает размышление, медитацию; аромат — надежду; поцелуи и объятия — порывы благоговения; вино означает духовное знание и т. д.»

Цветы, которые возлюбленный Бога собирает в его розовом саду и которые он хочет дать своим друзьям, настолько обессиливают его ум своим благоуханием, что он выпускает их из рук, и они вянут, — говорит Саади. Поэт хочет сказать этим, что сияние и блеск экстатических видений бледнеет и теряет краски при попытках передать их человеческим языком. (Мах Muller «Theosophy»)

Вообще нигде на свете и никогда поэзия не сливалась с мистикой так, как в суфизме. И поэты-суфии часто вели странную жизнь отшельников, пустынников, странников, воспевая в то же время любовь, красоту женщин, аромат роз и вина.

Джелаль эд-Дин следующим образом описывает соединение души с Богом:

«Возлюбленная сказала своему милому, желая испытать его, однажды утром: "Я хотела бы знать, кто тебе дороже, ты сам или я, скажи мне правду, мой горячо любимый". Он отвечал: "Я так поглощён тобой, так полон тобой от головы до ног, что от моего собственного существования остаётся только имя, и в моём существе нет ничего кроме тебя, о предмет моих желаний. Я потерян в тебе, как чистый рубин, наполненный светом солнца, теряется настолько, что в нём не видно больше ничего, кроме сияния солнца». (М. Müller)

В двух знаменитых поэмах Джами (XV век) «Саламан и Абсаль» и «Юсуф и Зюлейка», в самых страстных формах изображается «восхождение души», её очищение и слияние с Божеством.

* * *

Большое внимание в своей книге проф. Джемс уделяет мистическим состояниям под наркозом[37].

«Это область, — говорит он, — которую общественное мнение и этика с давних пор относят к области патологии. Тем не менее, всегда были отдельные личности и между ними выдающиеся лирические поэты, которые говорят об этих переживаниях как о возвышенном состоянии».

«Эфир и в особенности закись азота, в известной дозе примешанные к воздуху, являются также могучими стимулами к пробуждению мистического сознания. Перед вдыхающим их точно разверзаются бездны истины одна за другою. Когда человек приходит в нормальное состояние, истина от него ускользает, и если остаётся от неё какая-нибудь формула, то для нормального рассудка она оказывается бессмысленной. Тем не менее, у человека остаётся чувство, что эта формула полна глубокого значения. Я лично знаю многих людей, которые убеждены, что в трансе, вызванном закисью азота, возможны настоящие мистические откровения».

«Несколько лет тому назад я сделал сообщение в печати о произведённых лично надо мною опытах опьянения закисью азота. На основании их я пришёл тогда к такому выводу, который и до настоящего времени не поколебался в моих глазах, [а] именно, что наше нормальное или, как мы его называем, разумное сознание представляет лишь одну из форм сознания, причём другие, совершенно от него отличные формы, существуют рядом с ним, отделённые от него лишь тонкой перегородкой. Мы можем совершить наш жизненный путь даже и не подозревая об их существовании; но как только будет применён необходимый для их пробуждения стимул, они сразу оживут для нас, представляя готовые и определённые формы духовной жизни, которые, быть может, имеют где-нибудь свою область применения. Наше представление о мире не может быть законченным, если мы не примем во внимание и этих форм сознания. И они должны помещать слишком поспешным заключениям о пределах реального».

«Вся совокупность моих знаний убеждает меня в том, что мир, составляющий содержание моего ясного сознания, есть только один из многих миров, существующих в более отдалённых областях моего сознания, и что эти иные миры порождают во мне опыт, имеющий огромное значение для всей моей жизни».

«Возвращаясь к моим собственным переживаниям этого рода я должен признать, что они сводятся к особому просветлённому состоянию, которому я не могу не придать мистической окраски».

«Основной чертой такого состояния всегда является примирённость, словно две противоположные стороны мира, столкновения между которыми составляют причину всех наших внутренних бурь и неурядиц, расплавились и образовали единое целое. Они не принадлежат к одному роду как два различных вида, но один из видов, более возвышенный, сам становится родом по отношению к противоположному виду и растворяет его в себе. Я знаю, что эта мысль с логической стороны темна, но я не могу избавиться от её влияния на меня. Я чувствую, что в ней есть смысл, соприкасающийся с сущностью гегелевской философии. Имеющий уши да слышит. Для меня эта мысль постижима лишь этим путём  искусственного разбуженного мистического состояния сознания».

«У кого из читавших Гегеля может явиться сомнение, что его идея о совершенном Существе, поглощающем в себе всё, что вне его существует — идея, господствующая над всей гегелевской философией — родилась как следствие преобладания в сознании этого философа подобных мистических состояний, которые для большинства людей являются подсознательными. Выяснение этой мысли, столь характерной для мистического состояния сознания, является задачей гегелевской философии, зиждущейся, без сомнения, на мистическом чувстве».

«У меня есть друзья, которые верят в откровение, обусловленное наркозом. Для них оно так же метафизическая интуиция, в которой мир в своих многообразных проявлениях воспринимается как бы растворившимся в Едином.

"Мы погружаемся в этот повсюду разлитый дух, — пишет один из них, — всецело, безраздельно, в полном самозабвении. Всё перестаёт тогда существовать для нас, всё, что выше и что ниже нас, всё, где бы то ни было, сущее. Остаётся лишь жизнь, и мы в неё погружённые.

Существует только единое, множественное теряет свою множественность, исчезает; и каждый из нас есть этот единый существующий… Это предельная черта. И насколько достоверно то наше существование, которое составляет обычный источник наших забот, настолько же достоверна и радость, царящая над всем дуализмом, над всеми антитезами, та радость, какой я достиг в моём уединении, равном божескому". (В.Р. Blood "The Anaestetic Revelation and the Gist of Philosophy", Amsterdam / New York, 1874. — Б.П. Блёд "Анестезическое откровение и сущность философии")

Ксенос Клэрк, рано умерший (в Амгерсте в 80-х годах [XIX века]) философ, так же испытал такое откровение.

"Прежде всего, — пишет он, — я согласен с Блёдом, что откровение относится к области чувств.

Это, как говорит Блёд, единственное и совершенное прозрение, в котором мы постигаем, почему или, вернее, как настоящее вырастает из прошедшего и поглощается пустотой будущего… Это непрерывное раскрытие прошедшего. Какая загадка в этом постоянном исчезновении настоящего, причём настоящее никогда не перестаёт существовать… Мы попросту заполняем яму тою же землёй, какую вырыли из неё… Обыкновенную философию можно уподобить собаке, гоняющейся за собственным хвостом. Как бы скоро она ни бежала, хвост будет всегда впереди её морды, и никогда ей не догнать его. Так и настоящее всегда является для нас выводом из прошедшего, и мы вечно опаздываем понять его. Но в тот момент, когда мы пробуждаемся от наркоза, когда мы, так сказать, готовимся начать жить, нам дано уловить вечный процесс становления в том миге, когда движение не продолжается, но возникает. Истина заключается в том, что мы постоянно отправляемся в путешествие, которое закончилось прежде, чем мы успели выехать. И цель философии… в том, чтобы осветить наше пребывание в этом процессе… Но достигнуть этой цели в здешней жизни можно лишь тогда, когда смолкают вопросы рассудка. Вот почему мы всегда видим улыбку на лице Откровения. Она говорит нам, что мы всегда опаздываем на полсекунды.

Вы могли бы поцеловать ваши собственные губы, — говорит эта улыбка, — если бы уловили эту тайну. Если бы ваши губы задержались на одно лишнее мгновение на одном месте, вы бы догнали их. Почему вы этого не умеете достигнуть?"

В своей недавней брошюре Блёд следующим образом описывает значение анестезического откровения для жизни.

"Анестезическое откровение посвящает человека в безначальную тайну бытия, которая представляется нам неизбежным вихрем непрерывности. Неизбежным — нет для этого лучшего слова. Причина его лежит в нём самом; оно есть именно то, чем должно быть. Оно не производит ни любви, ни ненависти, ни радости, ни печали, ни добра, ни зла. Оно не знает ничего ни о начале, ни о конце, ни о целях.

Из него нельзя почерпнуть понятия о многочисленности и многообразии вещей. Но лишь благодаря ему человеческая история и религия озаряется глубоким чувством сущности и причины бытия…

Вначале это чувство кажется подавляющим по своему величию, но скоро становится таким естественным и знакомым, что вызывает вместо страха ощущение радости и безопасности, точно отныне мы слились с предвечным источником общего бытия. Но никакие слова не в силах выразить этой всепоглощающей уверенности человека в том, что он познаёт самую основу вещей и того первобытного удивления, какое испытал Адам перед жизнью.

Каждое новое переживание этого рода сопровождается теми же ощущениями, и человек чувствует, что они не могут быть иными. В нормальном состоянии от них остаются лишь частичные отрывки воспоминаний. И тщетны старания свести их к определённой формуле; но утешением для человека может послужить здесь та мысль, что он познал первичную истину и покончил с человеческими теориями о происхождении, о внутренней ценности и предназначении человечества. И в духовной области ему не нужны больше никакие указания.

Откровение это приносит с собой чувство полного доверия ко всему, совершающемуся с нами. Царство внутри нас. Каждый день — день Суда, но при этом мы ничего не узнаем о целях вечности, не представляем себе общей схемы целого. Астроном сокращает ряд гигантских чисел, увеличивая единицу измерения; так и мы подавляющую нас множественность вещей можем свести к тому единству, к которому стремимся.

С тех пор, как я познал это откровение, оно стало моим духовным хлебом. В моей первой печатной статье о нём я писал: „Мир уже не кажется мне таким чуждым и странным, каким меня приучили его считать”.

С презрением покинув окутанные душными и грозными облаками крепости, из-за которых ещё так недавно грохотали громы Иеговы, я, как серая чайка, вздымаюсь навстречу сгущающейся ночи и бесстрашным взглядом окидываю мрачные пространства. И теперь, после двадцати семи лет таких переживаний, крылья мои поседели, но мои глаза по-прежнему бесстрашно смотрят вперёд, когда я снова и с большей силой, чем прежде, говорю то, что говорил прежде. Я постиг смысл существования, тот истинный центр вселенной, который одновременно приносит и восторг, и покой человеческой душе, и которому язык рассудка дал название анестезического откровения".

Я прибавлю, — говорит проф. Джемс, — ещё любопытный случай откровения, обусловленного наркозом. Вот что пишет одна интеллигентная женщина о том, что с ней было под влиянием эфира, который она вдыхала, готовясь к операции.

"Я спрашивала себя, не в тюрьме ли я, не подвергают ли меня пыткам? Я припомнила выражение „страдание — путь к спасению”. Но перед тем, что я испытала, выражение это настолько показалось мне слабым, что я вскрикнула громко: „Страдание само по себе уже есть познание”. После этого наступил обморок. За несколько секунд перед тем, как я проснулась, мне приснился потрясающий и необыкновенно отчётливый сон, который очень трудно описать.

Кто-то необъятно могущественный шёл по небу, и нога его была на молнии, как колесо на рельсах: это была его дорога. Молния же состояла из бесчисленного количества человеческих душ, теснящихся одна к другой, и я была также среди них. Это Существо двигалось по прямой линии, и каждая точка этой светящейся линии становилась сознательной на миг для того, чтобы свершалось Его движение. Я почувствовала себя под ногой Божией; раздавливая меня, Он как бы покупал ценою моей боли своё существование. Я также заметила, что Он старался всей силой своего могущества изменить направление, согнуть линию молнии, на которую Он опирался, в ту сторону, куда он хотел идти. Чувствуя себя бессильной к сопротивлению, я поняла, что Он сделает то, что хочет. Он согнул меня, и угол, который при этом образовался, был моим страданием, страданием таким острым, какого я никогда ещё не испытывала, на вершине которого — когда Бог проходил надо мной — я прозрела.

В ту минуту я поняла такие вещи, которые теперь забыла и которые нельзя припомнить, не перешагнув порога безумия. Угол был тупой, и у меня осталось впечатление, когда я проснулась, что если бы он был прямой или острый, я бы страдала и „видела” ещё больше и, без сомнения, умерла бы от этого.

Он прошёл, и сознание вернулось ко мне. В тот миг вся моя жизнь встала передо мной до самых маленьких огорчений, и я поняла всё. Вот она цель, к которой все стремятся, вот та частица дела, которую все они выполняют.

Я не видела Божьего замысла, я видела только его усилия и его беспощадность по отношению к людям. Он не думал обо мне… как не думают о боли дробинки, когда стреляют из ружья. Тем не менее моё первое чувство, какое было у меня после пробуждения, вылилось словами, какие я произнесла в слезах: „Господи, я недостойна”, так как я действительно поднялась на такую высоту, какой не была достойна. Для меня стало ясно, что за эти полчаса я служила Богу более действенным образом, чем когда бы то ни было, и как я даже не смела раньше мечтать. Через меня он свершил нечто — что именно и по отношению к кому, не знаю — употребив на это всё страдание, на какое я была способна.

В то время, как я приходила в сознание, я спрашивала себя, почему в момент такого глубокого прозрения я ничего не увидели из того, что верующие называют любовью Божьей, а только одну беспощадность. Тогда я услышала ответ, который сразу поняла: „Познание и Любовь — одно, а страдание [есть] мера их”. Я привожу слова эти в том виде, в каком они для меня прозвучали. После этого я окончательно вернулась в действительность, в мир, который казался сном рядом с реальностью того, где я только что была…"

Сайсмондс, — о котором упоминает Джемс, — рассказывает об интересном мистическом опыте, пережитом под действием хлороформа:

Когда исчезли ощущения удушья, я почувствовал себя в состоянии забытья. Потом, как бы в проблесках молнии, являлось отчётливым видением всё, происходившее вокруг меня, но при полном отсутствии чувства осязания. Я думал, что я на волосок от смерти. И вдруг вспыхнуло в душе осознание Бога. Он снизошёл на меня. Он управлял мною во всей ярко ощутимой реальности Своей. Он хлынул на меня потоком света… Я не могу описать радости, какую тогда пережил. По мере того, как с пробуждением возвращалось моё обычное отношение к миру, это чувство нового отношения к Богу рассеялось. Я сорвался с моего кресла и застонал: „Это слишком ужасно, слишком, слишком ужасно”. Для меня невыносимо было это разочарование. Проснувшись, я увидел перед собою двух испуганных хирургов и закричал им: „Почему вы не убили меня? Почему не дали мне умереть?”

… [и т.п.]»

* * *

Анестезические состояния очень близки к тем странным моментам, которые переживаются эпилептиками во время припадков. Художественное описание эпилептических состояний мы находим у Достоевского в «Идиоте» (с. 240, СПб., 1894 г.).

Он задумался между прочим о том, что в эпилептическом состоянии его была одна степень, почти пред самым припадком, когда вдруг воспламенялся его мозг, и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся, как молния. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной гармонической радости и надежды.

… Раздумывая об этом мгновении впоследствии, уже в здоровом состоянии, он часто говорил сам себе, что ведь все эти молнии и проблески высшего самоощущения и самосознания, а стало быть и «высшего бытия», не что иное, как болезнь… И однако же, он всё-таки дошёл, наконец, до чрезвычайно парадоксального вывода. «Что же в том, что это болезнь? — решил он. — Наконец, какое до того дело, что это напряжение ненормально, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже. в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, даёт неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, веры, примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?» Эти туманные выражения казались ему самому очень понятными, хотя ещё слишком слабыми. В том же, что это действительно «красота и молитва», что это действительно «высший синтез жизни», в этом он сомневаться не мог, да и сомнений не мог допустить… Об этом он здраво мог судить по окончании болезненного состояния. Мгновения эти были именно одним только необыкновенным усилием самосознания, если бы надо было выразить это состояние одним словом — самосознания и в то же время самоощущения, в высшей степени непосредственного. Если в ту секунду, то есть в самый последний сознательный момент перед припадком, ему случалось успевать ясно и сознательно сказать себе: «Да, за этот момент можно отдать всю жизнь!» — то, конечно, этот момент сам по себе и стоил всей жизни… Ведь это самое бывало же, ведь он сам же успевал сказать себе, что эта секунда по беспредельному счастью, им вполне ощущаемому, пожалуй, и могла бы стоить всей жизни.

«В этот момент, — как говорил он однажды Рогожину в Москве… — в этот момент мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет». «Вероятно, — прибавил он, улыбаясь, — это та самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептика Магомета, успевшего, однако, в ту самую секунду обозреть все жилища Аллаховы».

* * *

Наркоз или эпилепсия совсем не необходимые условия мистических состояний у обыкновенных людей.

«В некоторых условиях окружающей нас природы кроется особая власть, [что и] вызывает подобные мистические состояния», — говорит Джемс.

Правильнее было бы сказать, что во всех условиях окружающей нас природы кроется эта власть. Перемена времён года — первый снег, начало весны, дождливые и тёплые летние дни, запах осени — будят в нас странные «настроения», которых мы сами не понимаем. Иногда эти настроения усиливаются и доходят до ощущения полной слитности с природой. У каждого человека есть свои моменты, которые на него действуют сильнее. На некоторых мистически действует гроза, на других восход солнца, третьих точно гипнотизирует и втягивает в себя море, четвёртых поглощает, заполняет и подчиняет себе лес, пятым бесконечно много говорят и притягивают их к себе скалы, шестые подчинены огню. Голос пола, влияние женщины на мужчину и мужчины на женщину заключает в себе много этого мистического ощущения природы, которое даётся лесом, степью, морем…

Голос пола, влияние «вечно женского» на мужчину и «вечно мужского» на женщину заключает в себе наиболее сильное и наиболее личное ощущение природы; чувство пола ставит человека в наиболее личные отношения с природой. Очень часто встречается сравнение ощущения женщины мужчиной, или обратно, с чувством природы. И на самом деле, это то же самое ощущение, которое даётся лесом, степью, морем, горами — только здесь оно ещё ярче; будит больше внутренних голосов; заставляет звучать больше внутренних струн.

Часто мистическое ощущение природы дают людям животные. Почти у каждого есть своё любимое животное, с которым у него есть какое-то внутреннее сродство. В этих животных или через этих животных люди интимно и лично ощущают природу.

В индийской магии распространено поверье, что у каждого человека есть своё животное, через которое на него можно действовать, через которое он сам может действовать на других, и в которое он может превращаться или его можно превращать.

У всех индийских богов есть свои животные.

У Брамы — гусь; у Вишну — орёл; у Шивы — бык; у Индры — слон; у Кали (Дурга) — тигр; у Рамы — буйвол; у Ганеша — крыса; у Агни — баран; у Картикеи (или Субрахманьи) — павлин и у Камы (божество любви) — попугай.

То же самое было у греков, все божества Олимпа имели своих животных.

В египетской религии огромную роль играли священные животные, и [к слову,] в Египте священным животным считалась кошка — самое магическое из животных.

Чувство природы иногда раскрывает что-то бесконечно глубокое и новое в вещах, которые, казалось, давно были известны, и никогда не заключали в себе ничего мистического.

«Меня посещало иногда сознание близости Бога, — пишет один из корреспондентов Джемса, — … это было нечто… куда я входил, как часть входит в целое, и что управляло мною. Я чувствовал тогда родство с деревьями, травами, с птицами, насекомыми, со всем, что есть в природе. Сознание, что я существую, что я часть падающего дождя, облачных теней, древесных стволов — наполняло меня восторгом».

В своей записной книжке я нашёл описание подобного же пережитого состояния.

«Это было в Мраморном море, зимой, [в] дождливый день. Высокий берег и скалы вдали были совершенно фиолетового цвета всех оттенков до самого нежного, переходящего в серый и сливавшегося с серым небом. Море было свинцовое с серебром. Я запомнил все эти краски. Пароход шёл на север. Немного качало. Я стоял у борта и смотрел на волны. Белые гребни издалека бежали к нам навстречу. Волна подбегала, вздымалась, точно желая забросить свой гребень на пароход, и с рёвом бросалась под него. Пароход накренялся, вздрагивал и медленно выпрямлялся, а издали бежала новая волна. Я смотрел на эту игру волн с пароходом и чувствовал, что волны тянут меня к себе. Это совсем не было желание прыгнуть вниз, какое испытываешь в горах, а нечто бесконечно более тонкое. Волны втягивали в себя мою душу. И вдруг я почувствовал, что она пошла к ним. Это было мгновение, может быть, меньше, чем мгновение. Но я вошёл в волны, вместе с ними с рёвом побежал на пароход. И в этот момент стал всем. Волны — это был я. Фиолетовые горы вдали — это был я. Ветер — это был я. Тучи, бежавшие с севера, дождь — это был я. Огромный пароход, качавшийся и неуклонно стремившийся вперёд — это был я. Я ощутил это огромное тяжёлое железное тело, моё тело, все его движения, колебания, качания и дрожь, огонь, напряжение пара и машину внутри меня; беспощадный неуклонный винт, с каждым ударом гнавший и гнавший меня вперёд; ни на секунду не отпускавший меня, следивший за каждым моим движением руль. Всё это был я. И дежурный помощник [капитана] на мостике был я. И два матроса… и чёрный дым, валивший из трубы… всё.

Это было мгновение необыкновенной свободы, радости и расширения. Секунда — и очарование исчезло. Оно прошло, как начинающийся сон, когда вы подумаете о нём. Но ощущение было настолько сильное, яркое и необыкновенное, что я боялся двинуться и ждал, что оно вернётся. Но оно не вернулось, и через минуту я уже не мог сказать — было это или не было, испытал я это в действительности или только подумал, смотря на волны, что это может быть.

Потом, через два года, желтоватые волны Финского залива и зелёное небо дали мне отвкус того же самого ощущения. Но на этот раз оно оборвалось прежде, чем появилось…»

* * *

Дальнейшие испытанные ощущения такого рода и описание опытов искусственного вызывания их при помощи наркотиков и без наркотиков войдут в книгу «Мудрость богов», в главы об опытной мистике.

Приведённые в этой главе примеры, конечно, не исчерпывают мистического опыта человечества.

Но что мы видим из них?

Прежде всего, единство переживания. Все люди в мистических ощущениях испытывают нечто общее и имеющее одинаковый смысл и связь одного с другим. Мистики разных веков и народов говорят одним языком и одними словами. Это первое и самое главное, что говорит за реальность мистического опыта. А затем — полная согласованность данных этого опыта с теоретически выведенными условиями мира причин. Ощущение единства всего, характерное в мистике. Новое ощущение времени. Чувство бесконечности. Радость или ужас. Познание целого в части. Бесконечная жизнь и бесконечное сознание. Всё это реальные ощущаемые факты в мистическом опыте. И эти факты теоретически правильны. Они таковы, какими должны быть на основании заключений математики бесконечного и высшей логики. Это всё, что можно сказать о них.

ГЛАВА XXIII

Очень многие люди думают, что основные вопросы жизни абсолютно неразрешимы, что человечество никогда не узнает, зачем и к чему оно стремится, для чего страдает, куда идёт. Поднимать эти вопросы считается даже почти неприличным. Полагается жить «так», «просто жить». Люди отчаялись найти ответы на эти вопросы и махнули на них рукой.

И в то же время люди плохо отдают себе отчёт, что собственно создало им ощущение безнадёжности и неразрешимости. Откуда идёт то, о чём лучше не думать.

В действительности эту безнадёжность мы ощущаем только тогда, когда начинаем считать человека чем-то «конечным», законченным, не видим ничего дальше человека и думаем, что мы уже всё в человеке знаем. В таком виде вопрос на самом деле безнадёжен. От всех социальных теорий, обещающих нам неисчислимые блага на земле, веет холодом, и остаётся чувство неудовлетворённости и неприятный привкус.

— Зачем? К чему всё это?

— Ну, все будут сыты.

— Прекрасно. А дальше?

Конечно, пока человечество не освободится от голода и нужды, пока рядом с роскошными дворцами и комфортабельными домами будут вонючие и грязные трущобы, пока рядом с нами люди будут топиться и вешаться от голода и от отчаяния, пока будут существовать войны, тюрьмы, насилие, мы не имеем права говорить ни о культуре, ни о цивилизации.

Но допустим, что ничего этого больше нет. Хотя и очень трудно, почти невозможно предположить, чтобы материальная культура сама по себе привела людей к благополучному существованию, мы всё-таки предположим, что это совершилось. На земле настоящая, неподдельная цивилизация и культура! Никто больше не душит никого. Все могут жить и дышать. Ну, а дальше?

Дальше, несколько трескучих фраз о «невероятных горизонтах», открывающихся перед наукой. «Сообщение с планетой Марс», «химическое приготовление протоплазмы», «утилизация вращения Земли вокруг Солнца», «сыворотки от всех болезней», «жизнь до ста лет», даже до ста пятидесяти!.. дальше, может быть, «искусственное приготовление людей»… но дальше уже фантазия истощается.

Можно ещё прорыть насквозь земной шар. Но это будет уже совершенно бесполезно.

Вот тут и приходит ощущение неразрешимости основных вопросов о целях бытия и чувство безнадёжности перед нашим непониманием этого.

В самом деле, ну прорыли земной шар, а дальше? В другом направлении рыть? Ведь это же скучно. Но ничего другого не обещают и не могут обещать нам позитивные социальные теории, «исторический материализм» и т. п. Чтобы получить какой-нибудь ответ на мучающие нас вопросы, нужно обратиться совсем в другую сторону: к психологическому методу изучения человека и человечества. И тут мы с удивлением видим, что психологический метод в сущности очень удовлетворительно отвечает на главные вопросы, которые кажутся нам неразрешимыми и вокруг которых мы бесплодно ходим с негодными орудиями позитивных методов.

Психологический метод даёт ответ на вопрос по крайней мере о ближайшей цели нашего бытия. Только люди почему-то не хотят принять этого ответа. И хотят непременно получить ответ в той форме, какая им нравится, отказываясь признать то, что не похоже на эту форму. Им нужно разрешение вопроса о судьбе такого человека, какого они себе представляют. И они не хотят признать, что человек — это нечто совсем другое. В нём есть непроявленные свойства, которые должны проявиться, и только проявление этих свойств осветит для человека его будущее. Человек не может и не должен остаться таким, какой он есть сейчас. Думать о будущем этого человека так же нелепо, как думать о будущем ребёнка, считая, что он всегда останется ребёнком. Аналогия не совсем полная, потому что к росту способна, вероятно, только очень малая часть человечества, но тем не менее это сравнение верно рисует картину обычного отношения к вопросу. И судьба той большей части человечества, которая окажется неспособной к росту, зависит не от неё самой, а от меньшей части, которая будет расти. Только внутренний рост, раскрытие новых сил даст человеку правильное понимание [сути] его самого, и его путей, и его будущего. и даст возможность устроить жизнь на земле. В настоящее время человек ещё слишком недифференцированное существо. Общее понятие «человек» включает в себя типы совершенно различного будущего, способные к развитию и не способные, и, может быть, даже типы различного происхождения. Затем, в человеке, способном к развитию, есть очень много уже вполне готовых новых свойств, которые тоже ещё не проявляются, так как для своего проявления требуют особой культуры, особого воспитания. Новый взгляд на человечество расстаётся с идеей равенства, которого всё равно нет, и стремится установить признаки и факты различия людей, потому что человечеству уже скоро нужно будет отделить «идущих вперёд» от «неспособных идти», пшеницу от плевел, так как плевелы разрастаются чересчур сильно заглушают рост пшеницы.

Это и есть ключ к пониманию нашей жизни. И ключ этот давно уже найден!

Загадка давно разгадана. Но разные мыслители разных эпох, находя её решения, называли их разными именами и часто, не зная друг друга, с огромным трудом проходили по одной и той же дороге, не подозревая о своих предшественниках и современниках, шедших и идущих по одному и тому же пути [с ними].

Во всемирной литературе существуют книги, обыкновенно мало известные, которые случайно или неслучайно могут оказаться на одной полке, в одной библиотеке. И тогда, взятые вместе, они дадут настолько полную и ясную картину разных сторон человеческого существа, что у нас больше не останется сомнений относительно предназначения человечества (хотя бы в малой его части) иного, чем каторжные работы по прорытию насквозь земного шара, которые сулит ему позитивная философия и «исторический материализм».

Если нам кажется, что мы ещё не знаем своей судьбы, если мы ещё сомневаемся и не решаемся расстаться с безнадёжностью «положительного» взгляда на жизнь, то это происходит, во-первых, потому, что в нашем представлении смешиваются в одно два человеческих типа, которых ожидает совершенно различное будущее; а во-вторых, нужные нам идеи, из которых мы могли бы понять реальное отношение сил, не завоевали себе места в официальном знании, не составляют никакой признанной отрасли или ветви знания, и их редко можно встретить сразу в одной книге и даже редко можно встретить собранными вместе книги, выражающие эти идеи.

Мы многого не понимаем, потому что слишком легко и слишком основательно специализируемся. Философия, религия, психология, математика, естествознание, социология, история культуры, искусство — всё имеет свою особенную, отдельную литературу. Общего, целого ничего нет. Даже мостики между отдельными литературами построены плохо и неудачно, а часто их и совсем нет. И это образование специальных литератур является главным злом и главным препятствием к правильному пониманию вещей. Каждая «литература» вырабатывает свою собственную терминологию, свой собственный язык, непонятный для представителей других литератур и не совпадающий с другими языками, и этим ещё резче определяет свои границы, отделяет себя от других и делает свои границы непереходимыми.

Что нам нужно уже давно — это синтез.

Слово синтез было поставлено на знамени современного теософического движения, начатого Блаватской. Но это слово осталось одним [лишь] словом, потому что на деле получилась новая специализация и своя собственная теософическая литература, отдельная и стремящаяся ещё больше отделиться и отгородиться от общего движения мысли.

Но есть направления мысли, стремящиеся не на словах, а на деле бороться со специализацией.

Появляются книги, которые невозможно отнести ни к какой из принятых библиотечных рубрик, нельзя «приписать» ни к какому факультету. Эти книги являются предвозвестниками новой литературы, которая снесёт все перегородки, построенные в области мысли, и ясно покажет человечеству, куда оно идёт.

Имена авторов этих книг дают самые неожиданные сочетания. Я не буду останавливаться сейчас на перечне авторов или заглавий книг, а укажу только на сочинения Эдуарда Карпентера [(Ed. Carpenter 1844–1929)] и на мало известное у нас американское движение мысли, представителем которого можно считать канадского психиатра д-ра Ричарда Бёкка (R. Buckе [1837–1902]).

Эдуард Карпентер прямо и без всяких аллегорий и символов формулировал мысль о том, что настоящее сознание, которым живёт современный человек, есть только переходная форма к другому, высшему сознанию, которое уже теперь проявляется у некоторых людей после соответствующей подготовки и тренировки.

Это высшее сознание Эд. Карпентер назвал космическим сознанием.

Карпентер путешествовал по Востоку, был в Индии и на Цейлоне и нашёл там людей, стремившихся к овладению космическим сознанием  — пустынников и йогов, и он держится того мнения, что путь к космическому сознанию уже найден на Востоке.

В книге «От пика Адама до Элефанты», в главах Моё знакомство с йогом и Сознание без мысли, он говорит:

Запад стремится к индивидуальному сознанию — к обогащению ума, восприятий, памяти, живёт индивидуальными надеждами, страхами, честолюбием, любовью, победами — всё это выражение себя, ограниченного себя во всех фазах и формах, и Запад глубоко сомневается даже в самом существовании универсального сознания. Восток стремиться к универсальному сознанию и в тех случаях, когда эти искания достигают цели, индивидуальное Я и индивидуальная жизнь делаются тонкими и прозрачными, как лёгкая оболочка, становятся как бы тенью, отбрасываемой каким-то колоссальным явлением, стоящим за ними.

Индивидуальное сознание принимает форму мысли, которая текуча и подвижна как ртуть, постоянно находится в состоянии изменений и беспокойства, переплетающегося со страданием и усилием. Универсальное сознание не принимает формы мысли. Осязая, видя, слыша, оно становится теми вещами, которые воспринимает; и восприятие происходит в этом случае без изменения, без усилия, без различия субъекта и объекта, но с глубокой, невыразимой радостью.

Индивидуальное сознание соединено с телом. Органы тела в значительной степени — его органы. Но всё тело есть только орган универсального или космического сознания. И чтобы достигнуть этого сознания человек должен обладать способностью ощущать и сознавать своё Я отдельно и независимо от тела, т. е. переходить в состояние экстаза. Без этого не может быть испытано космическое сознание.

Все последующие сочинения Карпентера, и особенно сборник стихотворений в прозе «К демократии», приводят к психологии экстатических переживаний и рисуют путь, каким идёт человек к этой главной цели своего существования.

Только достижение этой первой цели осветит для человека прошедшее и будущее; это будет прозрение, пробуждение. Без этого, только с земным «индивидуальным» сознанием, человек слепой; и он не может надеяться узнать то, чего не может нащупать его клюка.

Психологическую картину этого пробуждения нового сознания даёт д-р Р. Бёкк в книге «Космическое сознание».

Я приведу в сокращённом виде [выдержки] из его книги и несколько [своих] отзывов.

I.

Что такое космическое сознание? Космическое сознание есть форма сознания, высшая чем та, которой обладает обыкновенный человек. Последнее называется самосознанием, и это есть способность, на которой основывается вся наша жизнь (как субъективная, так и объективная), которая не является общей с жизнью высших животных; к самосознанию не относится только та часть нашей жизни (отдельной от животной), которая заимствована нами у немногих индивидуумов, обладавших высшим, т. е. космическим сознанием. Чтобы уяснить это себе, нужно понять, что существуют три формы, или степени, сознания:

1) простое сознание, которым обладает высшая половина животного царства;

2) самосознание, которым обладает человек в добавление к простому сознанию, которое у него одинаково с животными;.

3) космическое сознание.

При помощи простого сознания собака или лошадь не только сознают вещи вокруг себя, но сознают также свои члены и тело, и знают, что это часть их. Самосознание делает человека не только сознающим деревья, скалы, воду, его собственные члены и тело, но даёт ему возможность сознавать себя как существо, отдельное от всей остальной вселенной.

Можно сказать с уверенностью, что ни одно животное не может реализовать себя таким образом. Дальше, при помощи самосознания человек приобретает возможность общаться со своими душевными состояниями как с объектами сознания. И он не только сознаёт деревья, скалы, воду, свои собственные члены и тело, но он сознаёт себя как отдельное существо… Животное, так сказать, погружено в своё сознание, как рыба в море; оно не может даже в воображении выйти из него, хотя бы на одно мгновение, для того, чтобы реализовать его. Но человек при помощи самосознания может, так сказать, отступить в сторону от себя и подумать: «Да, эта мысль, которая была у меня по поводу того дела, верна. Я знаю, что она верна, и я знаю, что я это знаю». Животное не может так думать. Если бы оно могло, мы бы давно знали это. Между существами, живущими так близко друг к другу, как люди, с одной стороны, и собаки или лошади — с другой, не было бы ничего легче установить сношения, если бы и те, и другие обладали самосознанием. Мы и так часто знаем, что происходит в уме собаки. Если бы она обладала самосознанием, мы бы узнали это. Но мы не узнаём ничего такого, и это даёт нам право сказать, что ни собака, ни лошадь, ни слон, ни обезьяна — никогда не были самосознательными. Затем, на самосознании человека построено всё, что есть вокруг нас определённо человеческого. Язык есть объективная сторона того, субъектной стороной чего является самосознание. Самосознание и язык (два в одном, потому что это две половинки одной и той же вещи) представляют собой sine qua non [(лат., «обязательное условие»)] человеческой общественной жизни, обычаев, учреждений, промышленности, ремёсел и искусств. Если бы какое-нибудь животное обладало самосознанием, оно создало бы себе язык… Но ни одно животное не сделало этого, и мы выводим заключение, что животное не обладает самосознанием. Обладание самосознанием и языком создаёт огромный промежуток между человеком и высшими животными, обладающими только простым сознанием.

Космическое сознание есть третья форма, которая настолько же выше самосознания, насколько самосознание выше простого сознания… Главная характеристика космического сознания, как говорит самоё его имя, есть сознание космоса, то есть жизни и порядка вселенной. Вместе с сознанием космоса приходит интеллектуальное просветление, которое уже само по себе переносит существо, обладающее им, на новый план бытия — делает из него почти существо нового вида. К этому присоединяется чувство моральной экзальтации, неописуемое чувство возвышения и радостности и усиление морального чувства, которое само по себе настолько же поражающе и настолько же важно, как для индивидуума, так и для всей расы, как и усиление интеллектуальной силы. Вместе с этим приходит то, что может быть названо чувством бессмертия — сознание вечной жизни; не уверенность в том, что она будет, а сознание того, что она уже есть.

Только личный опыт или продолжительное изучение людей, переходивших в эту новую жизнь, может помочь нам реализовать её сущность. Автор надеется, что его работа будет полезна в других отношениях: во-первых, она должна расширить общий взгляд на человеческую жизнь, дав нашему умственному зрению картину следующей (скрытой от нас) фазы человеческой жизни, и затем, должна помочь нам до известной степени реализовать истинное состояние людей, которые до сих пор считались или близкими к божеству или умалишёнными. Автор держится взгляда, что наши потомки рано или поздно достигнут космического состояния как раса, совершенно так же, как много тысячелетий тому назад наши предки перешли от простого сознания к самосознанию. И он находит, что этот шаг в эволюции совершается уже теперь, так как для него ясно, что люди, обладающие космическим сознанием, появляются всё чаще и чаще, и что мы как раса всё ближе и ближе подходим к той стадии самосознания, от которой совершится переход к космическому сознанию. И он знает, что разумное соприкосновение с умами космического сознания должно помогать людям восходить на другую, высшую ступень бытия.

II.

На ближайшее будущее человечества, как думает автор, полно не поддающихся описанию надежд. В настоящее время перед нами стоят три неизбежных революции, самая маленькая из которых сведёт совершенно на нет все известные исторические перевороты, называвшиеся революциями[38]. Первая революция, материальная (политическая), которая произойдёт в результате установления воздухоплавания. Вторая — экономическая и социальная революция, которая уничтожит частную собственность и освободит землю сразу от двух страшных зол: от богатства и от бедности. И третья — психическая революция, о которой здесь идёт речь.

Уже каждая из первых двух революций радикально изменит условия человеческой жизни и поднимет её на большую высоту. Но третья сделает в сотни и тысячи раз больше, чем две первые взятые вместе.

А все три, действуя вместе, буквально создадут новое небо и новую жизнь. Со старым порядком вещей будет покончено, и наступит новый.

Перед воздухоплаванием, как тени, исчезнут национальные границы, таможенные тарифы и, может быть, даже различия языков. Большие города не будут больше иметь смысла для своего существования и расплывутся. Люди, которые теперь живут в городах, будут жить в горах или у моря, строя свои жилища на возвышенных местах, теперь почти недоступных, откуда будут открываться роскошные виды. Зимой они будут, вероятно, жить небольшими общинами. И одинаково, как скучная жизнь больших городов, так и изолированность от культурной жизни земледельца, станут делом прошлого. Расстояния будут фактически уничтожены, и не будет ни скопления больших масс людей в одном месте, ни вынужденного одиночества.

Социализм уничтожит давящий труд, жестокую нужду, оскорбительное и деморализующее богатство, бедность и всё проистекающее от неё зло. Всё это останется только темой исторических романов[39].

Под влиянием прилива космического сознания все известные и существующие религии расплывутся. Революция произойдёт в человеческой душе. Религия будет абсолютно господствовать над человечеством. Но эта религия не будет зависеть от предания. В неё не будут верить или не верить. Она не будет частью жизни, связанной с известными часами, днями или событиями жизни. Она не будет в устах священнослужителей или в священных книгах. Она не будет обитать в храмах и не будет связана ни с какими формами. Её жизнь не будет состоять в молитвах, гимнах и проповедях. Она не будет зависеть от специальных откровений, от божественных слов учителей, приходивших на землю, и ни от какой библии или библий. Она не будет иметь задачей спасать людей от грехов и обеспечивать им доступ на небо. Она не будет учить будущему бессмертию и будущей славе, потому что бессмертие и вся слава будут существовать здесь и в настоящем. Очевидность бессмертия будет жить в каждом сердце, как зрение живёт в каждом глазе. Сомнение в Боге и в будущей жизни будет так же невозможно, как невозможно сомнение в своём собственном существовании. Очевидность того и другого будет одинакова. Религия будет управлять каждой минутой, каждым днём жизни. Церкви, священники, обряды, вероисповедания, молитвы — все посредники между индивидуальным человеком и Богом будут заменены прямым и безошибочным обращением человека к Богу. Грех не будет более существовать и спасение не будет ставиться целью. Люди не будут мучиться относительно смерти или будущей жизни, относительно Царства Небесного, относительно того, что может наступить после прекращения жизни тела. Каждая душа будет чувствовать и знать, что она бессмертна; будет чувствовать и знать, что вся вселенная со всеми её благами и со всей красотой существует для неё и принадлежит ей навсегда. Мир, населённый людьми, обладающими космическим сознанием, будет так же отличаться от мира, населённого обыкновенными [(нынешними)] людьми, как мир людей отличается от мира животных.

III.

Существует предание, вероятно, очень старое, о том, как первый человек был невинен и счастлив, пока он не поел плодов от древа познания добра и зла. О том, как поев этих плодов, он увидел, что он наг, и почувствовал стыд. И дальше о том, как родился в мире грех, жалкое чувство, заменившее в душе первого человека чувство невинности. И о том, как тогда и не раньше этого человек начал трудиться и покрывать своё тело. И что наиболее странно из всего, как рассказывает предание, тогда же, одновременно с первым ощущением греха, в уме человека возникло убеждение, которое с тех пор поддерживалось учениями всех истинных провидцев, пророков и поэтов, что человека спасёт долженствующий родиться в его душе Спаситель — Христос.

Предок человека обладал только «простым сознанием». И он был неспособен (так же, как наши животные) на чувство греха и стыда, во всяком случае, в человеческом смысле этого слова. У него не было чувства или познания добра и зла. Он не знал того, что мы называем трудом или заботой, и никогда не трудился. Из этого состояния он упал (или поднялся) в состояние самосознания, его глаза открылись: он увидел, что он наг, почувствовал стыд, приобрёл чувство греха (и действительно стал грешным) и научился делать известные вещи для того, чтобы не прямым путём достигать своей цели, то есть научился работать.

Длинные эоны лет длилось такое состояние — и чувство греха до сих пор постоянно искривляет его путь — в поте лица своего зарабатывает [он] свой хлеб и до сих пор чувствует стыд. Где же избавитель? Где Спаситель? Кто он или что он?

Спаситель человека есть космическое сознание — на языке св. Павла — Христос. Космическое сознание, в той душе, в которой оно появляется, раздавливает голову змия, т. е. уничтожается грех, стыд и чувство добра и зла как противоположных начал, и оно уничтожит работу, конечно, не подразумевая под этим всю человеческую деятельность.

IV.

Личное изложение космического опыта самого автора и предшествовавших переживаний может помочь читателю уяснить себе сущность излагаемых фактов.

В детстве он несколько раз испытывал особого рода экстаз любознательности и надежды; и раз, когда ему было десять лет, страстно желал умереть для того, чтобы узнать тайну потустороннего мира, если есть какой-нибудь потусторонний мир…

В возрасте около тридцати лет он первый раз прочитал «Leaves of the Grass» Уолта Уитмена и сразу почувствовал, что эта книга содержит в себе то, что он искал всю жизнь, [и] больше, чем все другие книги взятые вместе. Он читал «Листья травы» страстно и с надеждой, но в течение нескольких лет мало извлёк оттуда. Пока, наконец, свет не прорвался и не открыл ему (насколько, вероятно, эти вещи могут быть открыты) часть значения этой книги. И тогда произошло то, о чём хочет рассказать автор.

Это было ранней весной в начале тридцать шестого года его жизни. Он провёл вечер с двумя друзьями, читая поэтов Уордсуорта, Шелли, Китса, Броунинга и особенно Уитмена. Они расстались в полночь, и ему предстояло далеко ехать домой в экипаже. Дело было в Англии, в большом городе. Его ум, находившийся глубоко под впечатлением идей, образов и эмоций, вызванных чтением и разговорами, был настроен тихо и мирно. Он находился в состоянии спокойной, почти пассивной радости. И вдруг, без всякого предупреждения, он увидел себя как бы окутанным облаком огненного света. На мгновение он подумал о пожаре где-нибудь в городе, но в следующее мгновение он уже знал, что свет внутри его самого. Непосредственно за этим явилось чувство восторга, огромной радости, за которой последовало интеллектуальное просветление, которое невозможно описать. В его мозг проникла мгновенная молния Брамического Сияния и с того времени навсегда осветила всю его жизнь. На его сердце упала капля Брамического Блаженства, оставив там навсегда ощущение неба. Среди других вещей, в которые он не то что стал верить, а которые он увидел и узнал, было сознание того, что Космос не есть мёртвая материя, но живое Присутствие, что душа человека бессмертна и что вселенная построена и создана так, что без всякой возможности случайностей всё действует для блага каждого и всех, что основной принцип мира — это есть то, что мы называем любовью, и что счастье каждого из нас в результате абсолютно несомненно. Он утверждает, что в течение нескольких секунд, пока длилось просветление, он увидел и узнал больше, чем за все предыдущие годы своей жизни, и что он узнал нечто такое, чего не может дать никакое изучение.

* * *

Просветление длилось только несколько мгновений, но его следы остались неизгладимыми. Забыть то, что было увидено и узнано, было невозможно, точно так же не могло быть никаких сомнений в истине того, что явилось уму. Ни в ту ночь, ни после этот опыт не повторился…

Необыкновенное событие этой ночи было реальным и единственным посвящением в высший порядок идей. Но это было только посвящение… Он видел свет, но не мог сказать, откуда он, как человек, который в первый раз увидел бы солнце; и он не отдавал себе ясного отчёта относительно того, что с ним случилось, и только много лет спустя, встретив человека, испытавшего то же самое в большем объёме, который рассказал ему о своих переживаниях, он понял истинное значение того, что испытал сам.

Его собственный случай помог ему уяснить себе то, что произошло некогда с апостолом Павлом и с Магометом. И ему открылся секрет необыкновенного величия Уитмена. Затем встречи и разговоры с людьми[40], которым были знакомы такого рода переживания, помогли ему расширить свой взгляд. После долгих и трудных размышлений он пришёл к заключению: «… что существует семейство, возникшее среди обыкновенного человечества и живущее среди него, но едва ли составляющее его часть. Члены этого семейства рассеяны среди передовых рас человечества на протяжении последних сорока веков мировой истории».

Черта, которая отличает этих людей от обыкновенных, заключается в следующем: их духовные глаза были открыты, и они видели [ими]. Наиболее известные члены этой группы, если их собрать вместе, поместятся одновременно в небольшой гостиной; и, однако, они создали все великие современные религии… и, говоря вообще, создали, через религию и литературу, всю современную цивилизацию. Это не значит, что они написали численно большое количество книг, но они создали те немногие книги, которые вдохновили собой большую часть книг, написанных после них. Эти люди господствуют над последними двадцатью пятью столетиями, как звёзды первой величины господствуют над полуночным небом.

V.

Остаётся сказать несколько слов о психологическом происхождении космического сознания.

Хотя в рождении космического сознания моральная природа играет очень важную роль, тем не менее по многим причинам лучше ограничить наше внимание сначала эволюцией интеллекта. В этой эволюции ясно видны четыре шага. Первый был сделан, когда на основе способности раздражаемости, возникла способность ощущения. На этой стадии развития началось приобретение и более или менее совершенная регистрация чувственных впечатлений, т. е. [образование] ощущений. Ощущение, конечно, есть чувственное впечатление. Если мы пойдём достаточно далеко назад, мы найдём среди наших предков существо, весь интеллект которого состоит из одних ощущений. Но это существо обладает тем, что может быть названо пригодностью к росту и с ним произошло следующее: как индивидуально, так и из поколения в поколение оно накопило эти ощущения, постоянное повторение которых, требовавшее всё новой и новой регистрации их, вело к накоплению нервных клеток. И наконец создалось положение, когда группы ощущений начали комбинироваться в то, что мы теперь называем представлением. Этот процесс очень похож на процесс [получения] сложной фотографии, когда на одном негативе делается ряд повторных снимков, напр., с лиц одного семейства. Подобные ощущения — напр., ощущения дерева — регистрируются одно на другом до тех пор, пока не получится [образ] представления о дереве.

Затем работа аккумулирования начинается уже на более высоком плане. Органы чувств упорно работают, фабрикуя представления. Нервные центры постоянно обременены регистрацией ощущений, вырабатыванием представлений из ощущений и регистрацией представлений. И по мере того, как сами нервные центры от работы развиваются и усложняются, они начинают вырабатывать из представлений и основных простых ощущений более и более сложные представления.

И, наконец, после того, как многие тысячи поколений жили и умерли, ум достигает наивысшей возможной точки разумности, живущей представлениями; аккумуляция ощущений и представлений шла до тех пор, пока было возможно, и дальше идти не может. Тогда происходит новый перелом, и высшие представления заменяются понятиями. Отношение понятия к представлению до некоторой степени похоже на отношение алгебры к арифметике. Представление есть, как было сказано, сложный образ многих тысяч ощущений; понятие — тот же самый сложный образ, но получивший имя, занумерованный и, так сказать, отложенный в сторону. Понятие есть ни что иное, как названное представление, причём название, то есть знак (как в алгебре), заменяет отныне саму вещь.

Всякому, кто немного подумает об этом, легко понять, какую революцию должна была произвести замена представлений понятиями. Эта замена должна была настолько же усилить производительность ума [(мозга)] в мышлении, насколько введение машин усилило производительность человечества в работе — или насколько пользование алгеброй увеличивает силу ума в математических вычислениях. Заменить большое громоздкое представление простым знаком значит почти то же самое, что заменить настоящие товары — пшеницу, мануфактуру или железо — записью в конторской книге.

Но, как было отмечено раньше, для того, чтобы представление могло быть заменено понятием, оно должно быть названо — другими словами, отмечено знаком, который заменяет его совершенно так же, как квитанция заменяет багаж или запись в книге заменяет штуку товара; другими словами, раса, обладающая понятиями, необходимо должна обладать языком. Дальше нужно заметить, что как обладание понятиями требует обладания языком, так обладание понятиями и языком (представляющими два разных аспекта одного и того же) требует обладания самосознанием. Это значит, что есть момент в эволюции ума, когда интеллект, обладающий только представлениями и способный только на простое сознание, становится почти внезапно или совершенно внезапно интеллектом, обладающим понятиями, языком и самосознанием.

Наш нынешний интеллект представляет собой очень сложную смесь ощущений, представлений и понятий.

Следующей главой в описании процесса развития интеллекта будет аккумулирование понятий. Это двойной процесс: во-первых, идёт накопление понятий всё в большем и большем количестве, а затем, усложнение самих понятий.

Можно поставить вопрос: должен ли быть предел количественному росту понятий и их усложнению? И кто серьёзно подумает об этом — увидит, что предел непременно должен быть. Ни тот, ни другой процесс не могут продолжаться бесконечно.

Мы видели, что развитие ума, обладавшего только ощущениями, имело свой предел и неизбежно вело к образованию ума, обладавшего представлениями. И дальше, рост ума, обладавшего представлениями, неизбежно вёл к образованию ума, обладающего понятиями. Априорные рассуждения делают неизбежным аналогичный исход для ума, обладающего понятиями.

Но нам нет никакой надобности прибегать к отвлечённым рассуждениям для доказательства необходимости существования ума, стоящего выше понятий, так как такой ум существует и может быть изучаем не с большим затруднением, чем все остальные естественные явления. Ум, стоящий выше понятий, элементами которого являются вместо понятий интуиции, есть уже (правда, в небольшом количестве) установленный факт, и форма сознания, которая принадлежит этому интеллекту, может быть названа — и уже названа — космическим сознанием.

Основной факт космического сознания выражается в самом его названии. Это — сознание космоса; то, что на Востоке называется «Брамическим сиянием», и то, что, по словам Данте, превращает человека в бога. Уитмен, который имел очень много что сказать об этом, говорит в одном месте о «невыразимом свете — свете редком, непередаваемом в словах, освещающем сам свет — стоящем по ту сторону всех обозначений, описаний, языков». Это сознание показывает, что космос состоит не из мёртвой материи, управляемой бессознательным, негибким и ненамеренным законом, а наоборот — весь нематериален, весь духовен и весь жив; оно показывает, что смерть есть абсурд, что все и всё имеют вечную жизнь; что вселенная есть Бог, и Бог есть вселенная… Значительная часть этого, с человеческой точки зрения (т. е. с точки зрения самосознающего ума), кажется абсурдным, но тем не менее это совершенно верно. Но необходимо заметить, что, конечно, всё это не значит, что приобретая космическое сознание человек узнает всё обо всей вселенной. Мы все знаем, что когда в возрасте около трёх лет мы приобретаем самосознание, мы не узнаём о себе сразу всего, что можно узнать… Точно так же человек не узнает всё относительно Космоса только потому, что он начинает сознавать космос…

Человечеству понадобились сотни [тысяч] лет после приобретения самосознания для того, чтобы создать себе маленькое знание, и ему понадобятся, может быть, миллионы лет для того, чтобы овладеть космическим сознанием.

Как на самосознании основан весь человеческий мир, который мы знаем, так на космическом сознании основаны высшие религии и философские мировоззрения и всё, что идёт от них; и на космическом сознании, когда оно станет более распространённым, будет основан новый мир, о котором было бы бесполезно говорить теперь.

Философия рождения космического сознания в индивидууме очень похожа на рождение самосознания. Ум становится как бы переполненным понятиями, понятия делаются всё шире, всё многочисленнее и всё сложнее. В один прекрасный день при благоприятных условиях может произойти слияние, или как бы химическое соединение, некоторых понятий с известными моральными элементами. В результате этого является интуиция, или, другими словами, космическое сознание[41].

Схема, по которой строится ум, однообразна от начала до конца: представление создаётся из ощущений; понятие — из представлений и ощущений; и интуиция — из понятий, представлений и ощущений в соединении с другими элементами, принадлежащими моральной природе. Космическое видение, или космическая интуиция, от которой получает своё название «новый ум», является таким образом просто комплексом и соединением всего предыдущего мышления и опыта — точно так же, как самосознание есть комплекс и соединение всего предшествовавшего ему мышления и опыта.

«Космическое сознание», подобно другим формам сознания, способно к росту, оно может иметь разные формы, разные степени.

Не следует предполагать, что, имея космическое сознание, человек поэтому всезнающ или непогрешим… Люди космического сознания достигли высокого уровня, но на этом уровне возможны различные степени сознательности. И должно быть ясно, что, хотя эта способность делает человека похожим на богов, люди, приобретающие её, живя в разные века и в разных странах, проводя жизнь в разных условиях, воспитанные в различных интересах и в различных взглядах, необходимо должны истолковывать несколько различно те вещи, которые они видят в том новом мире, куда вступают.

«Язык соответствует интеллекту, и поэтому способен выражать его прямо и совершенно. Но функции моральной природы не связаны с языком, и поэтому способны только к непрямому и несовершенному выражению при помощи языка. Может быть, музыка, которая, без сомнения, имеет свои корни в моральной природе, есть уже в своём настоящем виде начало языка, который будет совпадать с эмоциями и выражать их так же, как слова выражают идеи…

… Язык совершенно точно совпадает с интеллектом: для каждого понятия существует слово или слова; и для каждого слова есть понятие… Ни одно слово не может получить существования иначе, как выражая понятие, и не может новое понятие образоваться без образования в то же самое время нового слова, которое является его выражением. Но так как девяносто девять из ста наших чувственных впечатлений и эмоций никогда не были представлены в интеллекте понятиями, то поэтому они остаются невыраженными и, если выражаются, то только очень несовершенно, при помощи далёких описаний и намёков.

Так как соотношение слов и понятий не случайно и не временно, но лежит в самой природе понятий и сохраняется при всех обстоятельствах, то перемены в одном должны быть переменами в другом. Эволюция интеллекта должна сопровождаться эволюцией языка. Эволюция языка будет свидетельством эволюции интеллекта».

«По-видимому, в каждом или почти в каждом человеке, вступающем в космическое сознание, первое ощущение его сопровождается возбуждением. Человек сомневается в себе и думает, не есть ли новое чувство признак сумасшествия. Магомет был сильно напуган своим первым просветлением. Апостол Павел был взволнован подобным же образом.

Первое, что человек спрашивает себя, испытывая это новое чувство, непременно будет: реально ли то, что я вижу и чувствую, или это иллюзия и самообман? Тот факт, что знание, полученное от нового опыта, кажется ему даже более реальным, чем прежние знания человеческого сознания, плохо успокаивает его, потому что он знает силу иллюзий.

Одновременно или непосредственно следуя за эмоциональным подъёмом в моменты пробуждения космического сознания, у человека наступает интеллектуальное просветление, которое совершенно невозможно описать. В одной [как бы] вспышке сознанию рисуется ясное понятие в одном общем абрисе значения и цели вселенной. Человек не просто начинает верить, но он видит и узнаёт, что вселенная, которая обыкновенному человеческому уму кажется сделанной из мёртвой материи, на деле есть живое присутствие. Он видит, что люди — это не островки жизни, рассеянные в бесприютном море неживого вещества… а что они погружены в бесконечный океан жизни. Он видит, что жизнь, заключённая в человеке — вечная, и что вся жизнь — вечная; что душа человека так же бессмертна, как Бог…

Человек узнаёт бесконечно много нового. Особенно ясно получает он понятие о целом — о таком целом, которое превосходит все силы воображения, и в сравнении с которым все его прежние попытки охватить вселенную и её значение кажутся ему мелкими и смешными.

Это расширение интеллекта колоссальным образом увеличивает способности к приобретению и накоплению знаний и равным образом усиливает способность инициативы».

* * *

«История развития и появления космического сознания у человечества совершенно одинакова с появлением всех отдельных психических способностей. Эти способности сначала проявляются у отдельных исключительных личностей, потом делаются более частыми, дальше становятся доступными для развития или приобретения у всех и, наконец, начинают принадлежать всем людям от рождения. При этом редкие, исключительные, гениальные способности проявляются у человека в зрелом возрасте, иногда даже в старости. Делаясь более обыкновенными, превращаясь в "таланты", они начинают проявляться у более молодых людей. Становясь "способностями" они проявляются уже у детей. И наконец, они делаются общим достоянием от рождения. И отсутствие их уже рассматривается как недостаток».

Такова способность речи (то есть способность образовывать понятия). Вероятно, в отдалённом прошлом, на границе появления человеческого сознания, эта способность была уделом немногих, исключительных индивидуальностей и тогда начинала появляться, может быть, только к старости. Потом она начала встречаться чаще и проявляться раньше. Вероятно, был такой период, когда речь была достоянием не всех людей, так же как теперь художественные таланты — музыкальный слух, чувство красок или линий. Постепенно она стала возможной для всех, а затем уже неизбежной и необходимой, если ей не препятствует какой-нибудь физический недостаток.

Примечания к приведённым выдержкам из книги д-ра Бёкка.

1) Я привожу это мнение о трёх грядущих революциях, но я должен заметить, что я совершенно не разделяю оптимизм д-ра Бёкка по отношению к материальной жизни, которая, как выходит у него, может и должна измениться от материальных же причин (победа над воздухом и социальная революция). По моему мнению, единственным основанием для благоприятных перемен во внешней жизни (если таковые вообще возможны) должны быть перемены во внутренней жизни, т. е те перемены, которые д-р Бёкк называет психической революцией. Это — единственно, что может создать лучшее будущее людей. Все культурные завоевания в области материального являются обоюдоострыми, могут служить одинаково добру и злу. Только изменение самого сознания может быть гарантией, что прекратятся злоупотребления силами, даваемыми культурой, и культура перестанет быть причиной «роста варварства». Демократическое устройство и власть большинства (при современном низком уровне людей) ничего не гарантируют и наоборот, уже теперь там, где осуществляются, немедленно же создают — и в ещё большей мере обещают [создавать] дальше — насилия над меньшинством, стеснения личности и ограничения свободы.

2) Д-р Бёкк говорит, что раз [было] достигнуто человеческое сознание, то неизбежна дальнейшая эволюция. В этом утверждении д-р Бёкк делает ошибку, общую для всех людей, догматизирующих идеи эволюции. Нарисовав очень правильную картину постепенной градации наблюдаемых нами форм сознания: животно-растения, животного и человека, д-р Бёкк рассматривает эту градацию исключительно в свете эволюции одной формы из другой, совершенно не допуская возможности других точек зрения. Например того, что каждая из существующих форм есть звено отдельной эволюционной цепи, т. е. что эволюции животно-растений, животных и людей различны, идут различными путями и не переходят одна в другую. А эта точка зрения очень правдоподобна, принимая во внимание [то], что нам никогда неизвестны переходные формы. А затем д-л Бёкк делает уже совершенно произвольный вывод о неизбежности дальнейшей эволюции человека. Между тем бессознательная эволюция (т. е. бессознательная для индивидуума, направляемая сознанием вида) в растительном и животном царстве должна сильно измениться с появлением самосознания в человеке. Необходимо признать, что самосознающий ум человека гораздо больше зависит сам от себя, чем ум несамосознающий, т. е. ум животного, и гораздо меньше зависит от законов эволюции (если даже мы их признаём). Самосознающий ум имеет над собой гораздо больше власти и может очень помочь своей эволюции, а также может очень легко помешать ей. Вообще [говоря, ещё] вопрос: может ли с появлением самосознания идти бессознательная эволюция? Гораздо вернее думать, что появление самосознания уничтожает возможность бессознательной эволюции. Власть над эволюцией от духа вида (или от Природы) переходит к самому индивидууму. Дальнейшая эволюция, если она будет, не может быть делом стихийным и бессознательным, а будет зависеть только от сознательных усилий роста[42]. Это — самое интересное во всём процессе, но д-р Бёкк на это не указывает. Человек, не стремящийся к эволюции, не сознающий её возможности, не помогающий ей, не будет эволюционировать. А индивидуум неэволюционирующий не остаётся в статическом состоянии, а идёт вниз, вырождается (т. е. некоторые из его элементов начинают свою собственную эволюцию, враждебную целому). Это общий закон. И если мы сообразим, какой ничтожный процент людей думает и способен думать о своей эволюции, (или эмоционально стремится к высшему), то мы увидим, что говорить о неизбежности этой эволюции по меньшей мере наивно.

3) Говоря об образовании интуиции д-р Бёкк упускает из виду одно очень важное обстоятельство. Он сам замечает раньше, что в уме происходит слияние понятий с моральными элементами, и в результате этого является интуиция, и затем — космическое сознание. Таким образом из его собственных слов выходит, что интуиция или космическое сознание не есть просто слияние понятий с моральными элементами или идей с чувствами, а есть результат этого слияния. Но д-р Бёкк не останавливается на этом с достаточным вниманием. И дальше рассматривает интуицию (т. е. основной элемент космического сознания) как слияние ощущений, представлений и понятий с элементами, принадлежащими моральной природе. А это уже неверно, так как интуиция есть не просто слияние мысли и чувства, а результат этого слияния, или, говоря иначе, мысль и чувство плюс ещё что-то — плюс ещё что-то, чего нет ни в интеллекте, ни в эмоциональной природе.

Объективно это выражается в том, что интуиция действует помимо мозга и нервных центров, как бы сверх них. (Это было бы доказано, если бы было доказано часто описываемое «ясновидение»). А субъективно выражается в чувстве чудесного, т. е. в чувстве необыкновенного подъёма и расширения сознания и в реальном узнавании того, чего человек раньше не знал, в нахождении новых путей познания, как в совершенно недоступных раньше областях (напр., в будущем), так и в вещах, которые казались хорошо знакомыми и до конца известными, а при свете интуиции вдруг раскрывают в себе бесконечно много нового и неожиданного.

Но д-р Бёкк рассматривает интуицию как продукт эволюции мозга, и это сильно обесценивает все его выводы. Представим себе, что какой-нибудь учёный с другой планеты, не подозревающий о существовании человека, изучает лошадь и её «эволюцию» от жеребёнка до верховой лошади; причём высшую степень эволюции лошади он видит в лошади с человеком на спине. С нашей точки зрения ясно, что нельзя человека, сидящего верхом на лошади, рассматривать как факт лошадиной эволюции. Но с точки зрения учёного, не знающего о человеке, это будет только логично. В таком положении как раз оказывается д-р Бёкк, когда рассматривает как факт человеческой эволюции то, что выходит из области человеческого. Человек, обладающий космическим сознанием или приближающийся к космическому сознанию, это уже не просто человек, а человек с присоединением чего-то высшего. Д-ру Бёкку так же как во многих случаях Эд. Карпентеру мешает желание не пойти чересчур круто против позитивных воззрений (хотя это неизбежно); желание примирить позитивные воззрения с «новой мыслью», сгладить противоречия. привести всё к одному — что, конечно, невозможно, как невозможно примирение правильного и неправильного, истинного и ложного взгляда на один и тот же предмет.

* * *

Большую часть книги Бёкка занимают примеры и отрывки из учений и писаний «людей космического сознания» в мировой истории. Он проводит параллели между этими учениями и устанавливает единство форм перехода в новое состояние сознания у людей разных веков и народов и единство их ощущений мира и себя, больше всего свидетельствующее о подлинности и реальности их переживаний.

Основатели мировых религий, пророки, философы, поэты — вот «люди космического сознания» в книге Бёкка. Он совсем не претендует на полный перечень, и, конечно, можно прибавить много имён к его списку.

Но в конце концов важны не несовершенства книги Бёкка и не дополнения, которые к ней можно сделать. Важно общее заключение, к которому приходит Бёкк, о возможности и близости нового сознания.

Это говорит нам о близости нового человечества. Мы строим, не имея в виду, что может прийти новый хозяин, которому может совсем не понравиться всё, что мы настроили. Наши «общественные науки», социология и пр. имеют в виду только человека. Между тем, как я уже указывал несколько раз, понятие «человек» сложное и включает в себя два типа, идущие по разным путям. И будущее принадлежит не человеку, а сверхчеловеку, который уже родился и живёт среди нас.

Высшая раса быстро выделяется из человечества — и выделяется своим совершенно особенным пониманием мира и жизни. Признак людей новой расы — это новое сознание и новая совесть. Мы узнаем их по тому, что они будут больше сознавать, больше видеть и больше знать, чем обыкновенный человек. Они не будут в состоянии закрывать глаза на то, что видят, и поэтому будут видеть больше; не будут в состоянии не думать о том, что знают, и поэтому будут знать больше; не будут в состоянии оправдывать себя, и поэтому будут сознавать больше. Эти люди будут всегда ясно видеть свою ответственность за то, что они делают. И они не будут в состоянии возлагать эту ответственность на других. Они не будут удовлетворяться простым исполнением «долга», и будут чувствовать себя обязанными знать прежде, чем делать. Они не будут в состоянии отделаться от своей совести ничем, и она будет руководить их поступками, и ничто другое. В них не будет трусости и не будет уклонения от того, что они считают должным. Они никогда не будут безответственными исполнителями чужой воли, потому что у них будет своя воля. Они будут требовать от себя прежде всего ясного осознания [того], что и зачем они делают. И они будут чувствовать свою ответственность до конца, перед всеми, кого касается их деятельность.

Это будет действительно высшая раса — и тут не будет возможна никакая фальсификация, никакая подмена, никакая узурпация. Ничего нельзя будет купить, ничего нельзя будет присвоить обманом или силой. И эта раса не только будет, но она уже есть.

И люди новой расы уже начинают узнавать друг друга. Уже устанавливаются лозунги и пароли… И, может быть, социальные и политические вопросы, так остро выдвинутые нашим временем, разрешатся совсем на другой плоскости, чем мы это думаем, и совершенно другим образом — разрешатся выступлением на сцену сознающей себя новой расы, которая явится судьей старых.

* * *

В Примечаниях [выше] я указал недостатки книги д-ра Бёкка, зависящие больше всего от какой-то его нерешительности, от боязни признать преобладающее значение нового сознания. Из этого и вытекает стремление д-ра Бёкка обосновать будущее человечества с позитивной точки зрения: на политических и социальных революциях. Но этот взгляд можно считать окончательно утратившим всякую ценность. Банкротство материализма в смысле устроения жизни очевидно теперь, в переживаемую нами кровавую эпоху, даже людям, вчера ещё кричавшим о «культуре» и о «цивилизации». И всё больше и больше становится ясно, что изменения внешней жизни, если они должны прийти, придут в результате внутренних изменений человека и осознания человеком таких свойств и сторон самого себя, каких он раньше не знал и не признавал, и без которых считал возможным обойтись.

Дальше относительно всей книги д-ра Бёкка можно сказать, что остановившись на идее естественного роста сознания, д-р Бёкк не замечает именно того, что, может быть, дело совсем не в росте, а в развитии или неразвитости уже существующих свойств. Стихийным образом эти свойства не раскрываются, необходима сознательная работа над ними. Дальше, если даже признать идею роста, д-р Бёкк не замечает тех изменений, которые должны быть внесены в естественный процесс появлением самосознания. И он совершенно не останавливается на сознательных усилиях в этом направлении, на идее культуры космического сознания. А между тем существует целый ряд психологических учений (оккультизм, йога и пр.) и большая литература, имеющие в виду именно систематическую культуру высшего сознания. Д-р Бёкк как будто не замечает их, хотя сам несколько раз касается этого, и стоит на идее естественного роста. В одном месте своей книги он очень презрительно говорит о применении наркотиков для создания экстатических состояний, не учитывая того обстоятельства, что наркотики не могут дать ничего [из того], чего нет у человека (чем и объясняется совершенно различное действие наркотиков на разных людей), а могут только в известных случаях раскрыть то, что уже есть в душе человека. А это совершенно изменяет взгляд на наркотики, как это и указал проф. Джемс в книге «Многообразие религиозного опыта».

Вообще, увлекаясь эволюционной точкой зрения и смотря на будущее, д-р Бёкк, подобно многим другим, не отдаёт достаточно внимания настоящему. Тогда как для людей, разумеется, важнее то космическое сознание, которое они могут найти или разбудить в себе, чем то, которое появится или не появится у других людей через тысячи лет.

* * *

Рассматривая с разных точек зрения сложные формы проявления духа и разбирая мнения и взгляды различных мыслителей, мы всё время наталкиваемся на то. что кажется постепенными этапами или последовательными стадиями развития сознания. И таких этапов или стадий мы находим четыре. Рассматривая дальше известный нам живой мир от низшего живого организма до высшего тела человека, мы видим одновременное существование всех четырёх форм сознания, которым соответствуют все другие стороны внутренней жизни: чувство пространства и времени, форма активности и т. п. Дальше, рассматривая человека высшего типа, мы видим в нём наличность всех четырёх форм сознания, которые имеются в живой природе, с соответствующими им формами.

Одновременное существование всех четырёх форм сознания сразу, как в природе, так и в человеке высшего типа, делает исключительно эволюционную точку зрения чересчур натянутой и искусственной. Эволюционная точка зрения (чего многие не реализуют [?! разделяют]) это, очень часто, отказ от трудной задачи, нежелание много думать. Есть много случаев, которые можно объяснить без всякой «эволюции». Но с эволюцией они легче укладываются в рамки обычных понятий, не требуют такого напряжения ума, не требуют пересмотра и переоценки установившихся ценностей. «Эволюция» — очень удобная идея. И потому эволюционную точку зрения применяют тогда, когда в ней совсем нет надобности. Очень часто это — компромисс мысли. Не понимая существующего разнообразия форм и не обладая достаточно сильным интеллектом, чтобы мыслить всё это как единство, люди хватаются за эволюционный взгляд и рассматривают разнообразие форм в виде восходящей лестницы, что, конечно, вытекает не из реальных фактов, а из желания систематизировать во что бы то ни стало, хотя бы на совершенно искусственных основаниях. Людям кажется, что построив систему, они уже что-то знают. Тогда как на деле отсутствие системы очень часто ближе к истинному знанию, чем искусственная система.

«Эволюционисты», не способные понять целого, не представив его себе в виде цепи, одно звено которой выходит из другого, очень похожи на слепых в восточной басне, ощупывающих с разных сторон слона и утверждающих: один, что слон похож на столбы; другой, что слон похож на толстый канат и т. д. Но эволюционисты ещё прибавляют к этому, что хобот слона должен был эволюционировать из ног, уши из хобота и т. д. Но ведь мы знаем, что это всё — слон, т. е. одно существо, неизвестное слепым. Такое же одно существо — живой мир. И гораздо правильнее по отношению к формам сознания рассматривать их не как последовательные стадии, или ступени, эволюции, отделённые одна от другой, а как различные стороны или части одного целого, которого мы не знаем.

В «человеке» это единство очевидно. Все формы сознания в нём одинаково необходимы: жизнь клеток и органов с их сознаниями; жизнь всего тела, взятого в целом; жизнь эмоций и логического ума и жизнь интуиций.

Высшая интуитивная форма сознания необходима прежде всего для жизни, для устройства жизни на земле, как мы теперь уже начинаем в этом убеждаться. Долгое время под господством материализма и позитивного мышления люди, забывая и искажая религиозные идеи, думали, что можно жить одним логическим умом. Но теперь понемногу становится очевидным для тех, у кого есть глаза, что люди, предоставленные одному логическому уму, не в состоянии устроить свою жизнь на земле, и если не истребят друг друга окончательно как истребляли один другого племена полинезийцев, то во всяком случае создадут (и уже создали) совершенно невозможные условия жизни, в которых будет теряться всё, что приобретено, т. е. всё, что дано им людьми космического сознания.

* * *

Живой мир природы (включая человека) аналогичен человеку и разные формы сознания в разных частях и слоях живой природы гораздо удобнее и правильнее рассматривать не как отдельные и эволюционирующие одна из другой, а как принадлежащие одному организму и выполняющие разные, но связанные вместе функции. Тогда исчезает надобность в наивном теоретизировании на тему эволюции. Ведь мы не рассматриваем органы и члены тела человека как эволюционирование один из другого в данном индивидууме, и мы не должны делать того же относительно органов и членов тела живой природы.

Я не отрицаю закона эволюции. Но применение его для объяснения многих явлений жизни нуждается в больших поправках.

Во-первых, если принять идею одной общей эволюции. то всё-таки необходимо помнить, что отстающие типы, остатки эволюции, могут не продолжать (позади и медленным шагом) ту же самую эволюцию, а могу начинать свою собственную эволюцию, во многих случаях вырабатывая именно те свойства, за которые они были выброшены из основной эволюции.

Во-вторых, нет никакой необходимости принимая закон эволюции рассматривать все существующие формы как происшедшие одна из другой. Гораздо правильнее в таком случае рассматривать их все как высшие типы в их эволюции. Отсутствие переходных форм делает этот взгляд гораздо более вероятным, чем тот, который обычно принят и даёт такой богатый материал для «теософических» рассуждений об обязательном и неизбежном совершенствовании всего.

Разумеется, приводимые здесь взгляды, так же как рассмотрение живого мира как целого организма, гораздо труднее обычной эволюционной точки зрения. Но нужно стараться победить эту трудность. Я уже говорил, что реальный мир долен быть нелогичен для обычного угла зрения и никак не может быть прост и понятен всем и каждому. Теория эволюции нуждается во многих поправках, в дополнении и расширении. Если мы возьмём существующие формы на любой плоскости, то никак нельзя сказать, что все эти формы эволюционировали из простейших форм на этой плоскости. Несомненно, некоторые эволюционировали из низших. Другие получились путём вырождения более высоких; третьи образовались из остатков какой-нибудь [уже] эволюционировавшей формы; и четвёртые получились благодаря проникновению на данную плоскость свойств и характеристик [присущих] высшей плоскости.

Помещаемая таблица яснее покажет это соотношение форм проявления сознания или различных состояний сознания.

1-я форма — чувство одномерного пространства. Всё проходит как бы на одной линии. Ощущения недифференцированы. Это состояние клетки, группы клеток, растений, тканей и органов тела животного. Сознание как бы погружено в сон. Смутные тени ощущений заставляют его слабо и бессознательно реагировать на внешние раздражения. Не сознавая себя, оно слабо тянется к теплу, к свету, к пище.

2-я форма — чувство двумерного пространства. Это состояние животного. То, что для нас [есть] третье измерение, для него — движение. Одновременно оно сознаёт только два измерения. Оно уже ощущает, чувствует, но не мыслит. Всё, что оно видит, кажется ему реальным. Мир для него полон несуществующего иллюзорного движения.

3-я форма — чувство трёхмерного пространства. Человек — стадное существо. Самосознание и логическое мышление. Разделение Я и не-Я. Догматические религии или дуалистический спиритуализм и теософия. Кодифицированная мораль. Разделение духа и матери или материалистический монизм. Позитивная наука. Идея эволюции. Механическая Вселенная. Понимание космических идей как метафор. «Исторический материализм», империализм и т. п. Подчинение личности обществу и закону. Сложные и сознательные действия, вызываемые инстинктами, внешними впечатлениями или образами представления и воспоминания. Сознательный автоматизм. Смерть как исчерпание личности.

4-я форма — чувство четырёхмерного пространства. Новое ощущение времени. Интуиция. Космическое сознание. Мистическое ощущение живой вселенной. Реальность чудесного. Ощущение бесконечного. Проявление «души». Отдельный человек как самостоятельная единица. Мораль как ощущение высшего мира. Человек — центр сил и центр исходящего из него действия. Возможность личного бессмертия. [Рождение сверхчеловека.]

Таким образом 3-я форма охватывает того «человека», которого изучает позитивная наука. А 4-я форма говорит о «человеке», уже вышедшем из поля зрения позитивизма.

Прилагаемая в конце таблица резюмирует содержание всей книги и более подробно показывает соотношение наблюдаемых в живом мире и в «человеке» четырёх форм сознания.

ЭВОЛЮЦИЯ ИЛИ КУЛЬТУРА СОЗНАНИЯ?

Самый главный и самый интересный вопрос, который возникает при рассмотрении идеи космического сознания, сводится к следующему: есть ли появление космического сознания делом далёкого будущего и других поколений, т. е. должно ли космическое сознание появиться эволюционным путём через столетия и тысячелетия или оно может появиться теперь, у современного человека, в результате известного воспитания и самовоспитания, которые будут помогать раскрытию в нём дремлющих сил и способностей, т. е. в результате известной [умственной] культуры?

Мне кажется в этом отношении можно остановиться на следующих положениях.

На земле живут две разных породы людей. Возможность появления или развития космического сознания — это признак одной из этих пород, очень немногочисленной. У другой, бесконечно более многочисленной породы, космическое сознание не появляется и никогда появиться не может.

Но и у тех людей, у которых может проявиться космическое сознание, оно нуждается для своего проявления в известных, очень определённых внутренних и внешних условиях, в известной культуре, в воспитании в человеке элементов родственных космическому сознанию и в уничтожении враждебных.

Иначе говоря, космическое сознание не может быть создано у того, у кого нет его задатков. Но и у того, у кого эти задатки есть, они могут быть развиты и могут быть не развиты, заглушены и уничтожены.

Признаки людей, у которых может проявиться космическое сознание, совершенно не изучены. Хотя идея двух рас (несколько в другой форме) существует очень давно. Ярче всего эта идея выражена в христианстве[43].

Первый из этих признаков — постоянное или частое ощущение, что мир совсем не таков, каким он кажется; что самое важное и главное в нём совсем не то, что считается самым важным и главным. Затем, вытекающее из этого ощущение нереальности мира и всех его отношений и стремление к «чудесному», которое в этом случае ощущается как единственно реальное и истинное.

Затем, очень характерным признаком людей космического сознания служит отсутствие у них внутреннего разделения и неспособность их мыслить одним образом и жить другим образом. Их внешняя и внутренняя жизни всегда связаны и внешняя зависит от внутренней.

Высокая умственная культура, высокие интеллектуальные достижения совсем не являются обязательным условием. Примеры многих святых, которые часто совсем не были интеллектуальными людьми, но, несомненно, достигали космического сознания, показывают, что космическое сознание может развиваться на чисто эмоциональной почве, т. е. в данном случае на почве религиозной эмоции. Точно так же возможно достижение космического сознания путём эмоций творчества у художников, у музыкантов, у поэтов. Искусство в своих высших проявлениях и есть путь к космическому сознанию. Очень интересна роль эротики в развитии и появлении космического сознания.

Но во всех случаях одинаково раскрытие космического сознания требует соответственной культуры, соответственной жизни. Из всех примеров, приведённых Бёкком, из всех примеров, которые можно привести ещё, нельзя найти ни одного случая, когда космическое сознание раскрывалось бы в условиях внутренней жизни, противоположных ему, т. е. в моменты поглощения [сознания человека] внешней жизнью с её борьбой, с её интересами и с её эмоциями. Для появления космического сознания необходимо, чтобы центр тяжести всего [наиважнейшего] для человека лежал во внутреннем мире, а не во внешнем. А так как могут быть условия жизни, которые определённо мешают переносу центра тяжести интересов человека во внутренний мир, то, следовательно, нужны такие условия, которые бы этому не мешали.

Если мы предположим, что сам Бёкк находился бы совсем в других условиях, чем те, в которых он был в момент появления космического сознания, то, вероятно, просветление у него совсем бы не появилось.

Он провёл вечер за чтением поэтов в компании людей высокого интеллектуального и эмоционального развития и возвращался домой, полный мыслей и чувств этого вечера. Но, если бы вместо этого он провёл вечер за картами в обществе людей с обывательскими интересами и с обывательскими разговорами или на политическом митинге; или если бы он стоял на ночной смене у фабричного станка; или писал бы газетную передовую статью, которой он сам не верит и которой никто не поверит, то, наверное можно сказать, что никакого космического сознания у него бы не появилось, так как оно несомненно требует известного настроения, очень большой свободы и сосредоточения на внутреннем мире.

Это заключение о необходимости специальной культуры и определённых внутренних и внешних условий, разумеется, совсем не значит, что во всяком человеке, поставленном в соответствующие условия, может проявиться космическое сознание. Есть люди — вероятно, огромное большинство современного человечества — у которых этой возможности нет совсем. И у кого этого нет, это не может быть создано никакой культурой, совершенно так же как никакая культура не может заставить животное заговорить на человеческом языке. Возможность проявления космического сознания не может быть привита искусственно. Человек родится с ней или без неё. Эта возможность может быть заглушена или развита, но создана быть не может. И когда она есть, она указывает на принадлежность данного человека к особой расе, живущей среди человечества, которому в массе это совершенно чуждо.

Не зная, что у них есть этот «дар богов» или не умея воспользоваться им, люди высшего типа очень часто теряют его, погружаясь в материальный мир с его интересами и заботами и начиная верить в реальность этого мира, в реальность иллюзии, или Майи.

Научиться отличать реальное от ложного могут не все. Но и тот, кто может, не получит этого даром. Это дело труда, дело большой работы, требующей смелости мысли и смелости чувства.

* * *

В книге «Мудрость богов» я надеюсь разобрать пути, по которым люди шли и идут к этой цели.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В заключение я хочу упомянуть о тех удивительных и полных тайны словах «Апокалипсиса» и «Послания к Ефесянам», апостола Павла, которые поставлены эпиграфом к этой книге.

Апокалипсический ангел клянётся, что времени больше не будет.

Мы не знаем, что хотел сказать автор «Апокалипсиса», но мы знаем состояния духа, когда время исчезает. Мы знаем, что именно в этом, в изменении чувства времени, выражается начало четвёртой формы сознания, начало перехода к космическому сознанию.

В этой и подобных ей фразах проскальзывает глубокое философское содержание евангельского учения. И понимание того, что тайна времени есть первая тайна, которая должна быть раскрыта, это первый шаг к развитию космического сознания интеллектуальным путём.

Что же означала апокалипсическая фраза? То ли именно, что мы теперь можем вложить в неё, или это был просто художественный, риторический образ, случайный удар по клавише, звучащей нам через века и тысячелетия таким удивительно сильным и верным тоном мысли? Мы не знаем и никогда не узнаем. Но слова прекрасны. И мы можем принять их как символ далёкой и недостижимой истины.

* * *

Слова апостола Павла ещё более странны, ещё более поразительны своей математической точностью. (Мне указали эти слова у А. Добролюбова «Из книги невидимой», который видит в них прямое указание на «четвёртую меру пространства»).

В самом деле, что это может значить?

Чтобы вы, укоренённые и утверждённые в любви,

могли постигнуть со всеми святыми,

что — широта и долгота, и глубина, и высота.

Прежде всего, что это значит: постижение широты и долготы, и глубины, и высоты? Что это, как не постижение пространства? А мы знаем уже, что постижение тайн пространства есть начало высшего постижения.

Апостол говорит, что «укоренённые и утверждённые в любви», «со всеми святыми» постигнут, что такое пространство.

Здесь вопрос: почему любовь должна давать постижение? Что любовь ведёт к святости — это понятно. Любовь в таком смысле, как понимает это слово ап. Павел (глава XIII первого послания к Коринфянам) — это высшая из эмоций, это синтез, слияние всех высших эмоций. Бесспорно, она ведёт к святости. Святость — это состояние духа освобождённого от двойственности человека, от его вечной дисгармонии души и тела. На языке ап. Павла святость даже немного меньше, чем на нашем настоящем языке. Он называл святыми всех членов своей церкви, святость у него значила праведность, моральность, религиозность. Мы говорим, что это всё только путь к святости. Святость нечто особое, [уже] достигнутое. Но всё равно, как ни брать — на его языке или на нашем — святость это сверхчеловеческое свойство. В области морали это то же самое, что гениальность в области ума. Любовь — путь к святости.

Но ап. Павел соединяет со святостью познание. Святые постигают, «что — широта и долгота, и глубина, и высота»; и он говорит, что все — через любовь — могут постигнуть это вместе с ними. Но что же именно постигнуть? Постигнуть пространство. Потому что «широта и долгота, и глубина, и высота» в переводе на наш язык более кратких определений — это и значит пространство.

Вот это последнее наиболее странно.

Как мог ап. Павел знать и думать, что святость даёт новое понимание пространства? Мы знаем, что она должна давать, но откуда он мог знать?

Никто из его современников не соединял со святостью идеи постижения пространства. Только мы теперь, после Канта, и получив доступ в сокровищницы мысли Востока, понимаем, что переход на новую ступень сознания невозможен без расширения чувства пространства.

Но это ли хотел сказать ап. Павел, этот странный человек — римский чиновник, гонитель первого христианства, ставший его проповедником, философ, мистик, человек «видевший Бога», смелый реформатор и моралист для своего времени, боровшийся за «дух» против «буквы» и, конечно, не ответственный за то, что его самого после стали понимать не в «духе», а в «букве» — это ли хотел сказать он? Мы не знаем.

* * *

Но попробуем посмотреть на эти же слова «Апокалипсиса» и «Посланий» с точки зрения нашего обычного «позитивного мышления», милостиво соглашающегося иногда признать «метафорический смысл» мистики. Что мы увидим?

Ничего не увидим.

Проблеск тайны, мелькнувший на мгновение, сейчас же исчезнет. Это будут слова без всякого содержания, ничем не привлекающие к себе нашего усталого внимания, которое скользнёт по ним, как оно скользит по всему. Мы равнодушно перевернём страницу и равнодушно закроем книгу.

Интересная метафора, да. Но больше ничего!

И мы не замечаем того, что мы сами обворовываем себя, лишаем жизнь всей красоты, всей тайны, всего содержания и удивляемся потом, что нам скучно и противно, и не хочется жить, и что мы ничего не понимаем вокруг; что побеждает грубая сила или обман и фальсификация, которым нам нечего противопоставить.

Метод не годится.

В своё время «позитивизм» явился как нечто освежающее, трезвое, здоровое и прогрессивное, прокладывавшее новые пути мысли.

После сентиментальных построений наивного дуализма, это, конечно, был большой шаг вперёд. Позитивизм стал символом прогресса мысли.

Но мы видим теперь, что он неизбежно приводит к материализму. И в таком виде он останавливает мысль, которой уже давно тесно в узких рамках материи и движения. Из революционного, гонимого, анархического, вольнодумного позитивизм стал основой официальной науки. На него надет мундир. Ему пожалованы ордена. К его услугам университеты, академии. Он признан. Он учит. Он управляет мыслями.

Но, достигнув благоденствия и преуспевания, позитивизм прежде всего поставил препятствие дальнейшему ходу мысли. Всё, выходящее за схемы энергетизма, объявлено суеверием. Всё, выходящее за рамки обычного сознания, объявлено патологическим. Перед свободным исследованием поставлены китайские стены «положительных» наук и методов. Всё, поднимающееся выше этих стен, объявлено ненаучным.

И в таком виде позитивизм, бывший раньше символом прогресса, уже является консервативным, реакционным.

В области мысли уже установился существующий порядок, и борьба с ним уже объявлена преступлением.

С удивительной быстротой принципы, вчера ещё выражавшие собой наивысший радикализм в области мысли, делаются опорой идейного оппортунизма, служат тупиками, останавливающими мысль. На наших глазах это происходит с идеей эволюции, на которой теперь можно построить что угодно и при помощи которой можно отказаться отчего угодно.

Идея эволюции сближает «позитивизм» с «теософией».

Теософия проходит по тому же самому пути, по которому раньше проходило много движений мысли. Начав со смелого и революционного искания чудесного, теософия очень скоро стала отрекаться от этого и остановилась на каких-то «найденных» истинах, постепенно превращаемых в непреложные догматы.

Но свободная мысль не может остановиться ни на каких рамках. Никакой один метод, никакая одна система не может удовлетворить её. Она должна брать от всех, что в них есть ценного. Она не должна ничего признавать решённым и не должна ничего считать невозможным.

Истинное движение, лежащее в основе всего, есть движение мысли. Истинная энергия — это есть энергия сознания. И сама истина есть движение, и никогда не может вести к остановке, к прекращению искания.

Всё, что останавливает движение мысли — ложно.

Поэтому настоящий, реальный прогресс мысли — только в самом широком стремлении к познанию, не признающем возможности остановки на каких-либо найденных формах. Смысл жизни в вечном искании. И только в искании можем мы найти что-нибудь действительно новое.

Таблица четырёх форм сознания

[в оригинале не обнаружена, содержимое дано построчно по первому изданию]

ТАБЛИЦА ЧЕТЫРЁХ СТАДИЙ ПСИХИЧЕСКОЙ ЭВОЛЮЦИИ

рубрика

1-я стадия

2-я стадия

3-я стадия

4-я стадия

Чувство пространства и времени

1-я стадия

Чувство одномерного пространства; Мир на линии; Линия как пространство; Всё остальное как время; Всё, кроме одной неподвижной линии, в движении.

2-я стадия

Чувство двумерного пространства; Мир на плоскости; Плоскость как пространство; Всё остальное как время; Углы и кривые как движения; Мир движущихся плоскостей.

3-я стадия

Чувство трёхмерного пространства; Мир в бесконечной сфере; Сфера как пространство; Всё остальное как время; Явления как движения; Жизнь на ощупь; Несуществование «прошедшего» и «будущего».

4-я стадия

Чувство четырёхмерного пространства; Ощущение прошедшего и будущего как настоящего; Пространственное ощущение времени; Существование прошедшего и будущего вместе с настоящим и вместе одно с другим.

Психология

1-я стадия

Появление первого ощущения; Одно ощущение; Разделение его на два; Постепенная эволюция ощущений и накопление воспоминаний о них.

2-я стадия

Представление; Выражение ощущений криками, звуками, движениями; Отсутствие слов и речи; Если речь, то состоящая из одних собственных имён.

3-я стадия

Понятие; Слова; Речь; Письменность.

4-я стадия

Интуиция; Непосредственное общение сознаний; Непосредственное познание.

Логика

1-я стадия

Отсутствие мышления или смутное мышление 2-й стадии.

2-я стадия

Это есть это; То есть то; Это не то; Зачатки логики; Логика единичности каждой отдельной вещи.

3-я стадия

А есть А; А не есть не-А; Всякая вещь есть или А, или не-А; Дуалистическая логика; Логика противоположений.

4-я стадия

А есть А, и не-А; Tat tvam asi; Ты есть то; «Tertium Organum»; Логика единства всего.

Математика

1-я стадия

Отсутствие счисления или смутное счисление 2-й стадии.

2-я стадия

Сравнение видимых отдельных предметов или отдельных представлений; Непосредственное ощущение количества; Счёт в пределах этого ощущения.

3-я стадия

Всякая величина равна самой себе; Часть меньше целого и пр.; Конечные и постоянные числа; Геометрия Эвклида.

4-я стадия

Величина может быть не равна сама себе; Часть может быть равна целому и пр.; Трансфинитные числа; Бесконечные и переменные величины; Метагеометрия.

Виды поступков

1-я стадия

Рефлекс; Бессознательное ответное действие на высшее раздражение.

2-я стадия

Инстинкт; «Эмоциональное» и целесообразное действие без осознания результатов; Кажущаяся сознательность.

3-я стадия

Сознательное действие для определённой цели; Возможность осознания результатов; Автоматическое действие, бывшее раньше сознательным.

4-я стадия

Непременное осознание результатов действия и своего участия в них; Неизбежное осознание морального значения своих поступков; Начало поступков с пониманием их космического значения и целей.

Мораль

1-я стадия

Бессознательные действия (как действия спящего человека); Отсутствие морали.

2-я стадия

Начало морали в материнских, семейных и племенных инстинктах; Внутренний закон, руководимый инстинктами; Мораль как закон жизни вида и как условие эволюции.

3-я стадия

Разделение добра и зла; Дуалистическая мораль; Попытки заменить внутренний закон внешним; Неясное понимание морали и цели морали; Сознание ответственности только за ближайшие результаты и только в одном отношении; Возложение ответственности на других или на «учреждения»; «Я исполняю свой долг или закон, и я не виноват».

4-я стадия

Возвращение к закону внутри себя; Новая совесть; Невозможность уклонения от морали; Чувство ответственности за все результаты своих поступков; Невозможность быть исполнителем чужой воли без осознания цели и без ощущения ответственности; Невозможность возложения ответственности за свои поступки на другого; Недостаточность исполнения закона и долга.

Виды сознания

1-я стадия

Потенциальное сознание; Сознание в возможности; Сон; Сознание как во сне без сновидений.

2-я стадия

Простое сознание; «Мне больно»; Но невозможность сказать: «Я сознаю, что мне больно»; Отражённое состояние сознания; Видение снов; Смешения Я и не-Я; Пассивное состояние сознания.

3-я стадия

Самосознание; Способность думать о своих состояниях сознания; Бодрствующее или ясное сознание; Разделение Я и не-Я; Активное сознание; Сознание, могущее думать о себе самом и о своём расширении.

4-я стадия

Начало космического сознания; Начало ощущения сознания во всём и сознания всего; Приближение к абсолютному сознанию; Самадхи; Экстаз; Турья; Святость; Слияние с Единым; Поглощение всего не-Я в Я; «Океан сливается с каплей».

Виды познания

1-я стадия

Бессознательное восприятие окружающего и бессознательное реагирование.

2-я стадия

Начало внимания; Наблюдение; Начало активности в познании; Накопление инстинктов; Признание всего ощущаемого реальным; Трудность отличить иллюзию от действительности.

3-я стадия

Опыт; Опытное познание; Активность объективного познания в условиях данного субъективного; Расширение объективного познания до его возможных пределов; Изучение феноменов; Признание реальным только феноменального, объективного и конечного.

4-я стадия

Начало расширения субъективного познания; Интуиция; Мистическое познание; Новое ощущение времени; Начало познания причин; Начало познания не-Я, как Я; Ощущение бесконечности; Ощущение нереальности феноменального, видимого мира; Признание реальным только бесконечного.

Виды знания

1-я стадия

Накопление «следов» от произведённых рефлексов; Появление инстинкта и накопление простых инстинктов.

2-я стадия

Личное знание; Невозможность передать опыт; Начало передачи опыта в обучении детенышей.

3-я стадия

Позитивная наука; Позитивная философия; Материализм; Спиритуалистическая философия; Дуализм; Материя и дух; Ощущение мёртвой и механической вселенной и Бога, отдельного от вселенной; Эмоциональное искусство.

4-я стадия

Идеалистическая философия; Математика бесконечного; Tertium Organum; Интуитивное искусство; Мистическая религия; Бог и мир — одно; Монизм; Один Дух; Ощущение живой и сознательной вселенной; Мистическая теософия.

Эволюционные ступени

1-я стадия

Низшие животные; Одномерное существо; Растительная или полурастительная жизнь.

2-я стадия

Высшие животные; Двумерное существо; Отсутствие «души», то есть отсутствие двойственности, разделённости и дисгармонии; Животная жизнь.

3-я стадия

Человек; Трёхмерное существо внешне — и двойственное внутри; Внутренняя разделённость; Невозможность достигнуть внутренней гармонии; Душевная жизнь; «Душа» как поле борьбы «духа» с «телом»; Царство личного.

4-я стадия

Начало перехода к новому типу и новому ощущению пространства; «Люди космического сознания»; Победа духа; Духовная жизнь; Торжество сверхличного начала; Достижение внутреннего единства и гармонии; Сверхчеловек.

Примечания

1

У Хинтона есть две отдельные книги: «Четвёртое измерение» (The Fourth Dimension) и «Новая эра мысли» (A New Era of Thought). Кроме того, три книги популярных статей и беллетристических произведений «Scientific Romance», в которых он излагает те же идеи. [Здесь и далее — примечания автора, если не указано иное.]

2

О системе Хинтона более подробно см. «Четвёртое измерение», изд. 2, СПб. 1913 г., гл. II–VI.

3

«Четвёртое измерение», изд. 2, СПб. 1914 г., гл. VI.

4

Роберто Бонола «Неэвклидова геометрия», СПб. 1910 г., стр. 77.

5

Роберто Бонола «Неэвклидова геометрия», стр.112, 113.

6

В.А. Данилов (исследователь религиозных вопросов, народной жизни и сектантства, много занимавшийся также сравнительной психологией и психологией животных) заметил мне по этому вопросу, что примером «глупого» животного надо взять курицу, а не гуся. Гуси, по словам В.А. Данилова, обладают уже довольно развитой психикой, разговаривают между собой и т. п. В описанном случае гусь мог стараться оторвать кусок арбузной корки.

7

Очень интересны в этом случае наблюдения над слепыми, начинающими видеть. В журнале «Слепец» (1912 г.) на основании непосредственных наблюдений описано, как слепорождённые учатся видеть после операции, вернувшей им зрение.

Вот как описывает свои впечатления 17-летний юноша, прозревший после удаления с глаза катаракты. На третий день после операции его спросили, что он видит? Он ответил, что видит обширное поле света с туманными движущимися на нём предметами. Он не различал эти предметы. Только через четыре дня начал он их различать, и лишь через две недели, когда глаза привыкли к свету, стал практически пользоваться своим зрением для распознавания предметов. Ему показали все цвета солнечного спектра, и он скоро усвоил их, кроме жёлтого и зелёного, которые долго смешивал. Поставленные перед ним куб, шар и пирамида казались ему квадратом, плоским кругом и треугольником. Когда рядом с шаром поставили плоский кружок, он не увидел между ними разницы. Когда его спросили, какое впечатление произвели на него в первый раз обе фигуры, он сказал, что тотчас же заметил разницу между кубом и шаром и понял, что это не рисунки, но не был в состоянии вывести из них представления о квадрате и круге, пока не почувствовал в кончиках пальцев ощущение, как если бы он дотронулся до этих предметов. Когда ему позволили взять в руки кубик, шар и пирамиду, он тотчас же узнал эти тела осязанием и очень удивился, что не сразу узнал их по виду. Ему ещё не хватало представления о пространстве — перспективы. Все предметы казались ему плоскими. Хотя он и знал, что нос выдаётся, а глаза лежат во впадинах, человеческое лицо представлялось ему тоже плоским. Восстановленное зрения очень радовало его, но на первых порах он уставал смотреть; впечатления подавляли и утомляли его. Вот почему, обладая прекрасным зрением, он иногда прибегал в виде отдыха к осязанию.

8

«В поисках чудесного», т. I — готовится к печати.

9

Подчёркнуто (выделено) мной, П.У.

10

Iohan van Manen and C.W. Leadbeater «Some occult Experiences», Adyar, Madras, India. О моём знакомстве с ван Маненом и о разговорах с ним см. «В поисках чудесного»: По Индии и Цейлону, т. II (готовится к печати).

11

См. рассказ Якова Бёме об «арфе с семью струнами, из которых каждая струна такая же арфа», приводимый Джемсом дальше, гл. XXII.

12

М. Collins «Light on the Path and Karma» (p. 96, 97, 98);

«Свет на Пути» полный русский перевод изд. «Новый Человек», СПб, 1913.

13

Есть большое основание думать, что эти письма писала наша известная соотечественница Е.П. Блаватская, но во всяком случае она правильно передала дух и идею оккультного понимания вещей.

14

«В поисках чудесного»: В Индии и на Цейлоне, часть II, в Адъяре у теософов. Готовится к печати.

15

[Ф. Ницше] «Так говорил Заратустра» — "О трояком зле [§2]".

16

см. гл. IV и гл. XIII

17

Выражение «разрез мира» берётся как показатель нереальности форм каждого разреза. Мир бесконечен и все формы бесконечны, но чтобы охватить их конечным мозговым сознанием, т. е. сознанием, отражённым от мозга, мы должны представить себе бесконечные формы конечными — это и есть разрезы мира. Мир один, но количество возможных разрезов бесконечно. Представим себе яблоко — оно одно. Но можно представить себе бесконечное количество воображаемых разрезов яблока по всем направлениям и все эти разрезы будут отличаться один от другого. Если вместо яблока взять более сложное тело, например, тело какого-нибудь животного, [то] разрезы, идущие в разных направлениях, будут ещё больше не похожи один на другой.

18

Цит. по книге проф. Джемса «Многообразие религиозного опыта», русский перев. 1910 г.

19

Цит. по статье А.Л. Волынского в «Северном вестнике» 1888 г.

20

Аль-Газали «Алхимия счастья».

21

Об этой двойственности см. дальше о двух расах или породах «человека» — глава XXIII и таблица форм сознания.

22

По толкованию южноиндийской школы оккультизма четыре состояния сознания понимаются несколько в другом порядке. Наиболее далёкое от истинного, наиболее иллюзорное — это бодрствующее состояние; второе — сон, уже ближе к истине; третье — глубокий сон без сновидений, соприкосновение с истиной; и четвёртое — самади или экстаз, слияние с истиной.

23

«Древняя мудрость» Анни Безант.

24

По новейшей терминологии — трансцендентной.

25

Сокращённый перевод из «Select Works of Plotinus»: Translated by Thomas Taylor, Bohn's Libraries.

26

Последующие цитаты из книг проф. Джемса («Многообразие религиозного опыта», рус. пер., Москва, 1910) и д-ра Бёкка («Cosmic Conscionsness»).

27

см. главу XI, цитату из книги ван Манена [и примеч. 11].

28

Цит. по английскому переводу «Dialogues on the Supersensual Life by Jacob Behmen».

29

Автор «Сверхсознания» М.В. Лодыженский рассказывал мне, что летом 1910 года он был в Ясной Поляне у Л.Н. Толстого и говорил с ним о мистиках и о «Добротолюбии». Л.Н. сначала очень скептически отнёсся к мистике, но, когда М.В. Лодыженский прочитал ему приводимый здесь отрывок из Аввы Дорофея о круге, Л.Н. пришёл в восторг, побежал в другую комнату и принёс письмо, в котором был нарисован треугольник. Оказалось, что он самостоятельно почти схватил мысль Аввы Дорофея и писал кому-то, что Бог — это вершина треугольника, люди — точки в углах; сближаясь друг с другом, они приближаются к Богу, [и] приближаясь к Богу, сближаются друг с другом. А через несколько дней Л.Н. приехал верхом к М.В. Лодыженскому, живущему под Тулой, и читал у него разные места «Добротолюбия», очень сожалея, что раньше не знал этих книг. — П.У.

30

Отрывки из «The Sayings of Lao Tzu», Wisdom of the East Series.

31

Отрывки из «Musings of Chinese Mystic», Wisdom of the East Series.

32

«Light on the Path», с. 92; русский перевод изд. «Новый Человек», с.50.

33

Павел Аникиев «Мистика преп. Симеона Нового Богослова». СПб., 1906.

34

Джемс «Многообразие религиозного опыта», рус. пер. Москва, 1910.

35

«The Confessions of Al-Ghazzali», Claud Field.

36

«Sadi's Scroll of Wisdom», Wisdom of the East Series.

37

см.: проф. Джемс «Многообразие религиозного опыта», Москва, 1910. Лекции XCI и XCII Мистицизм.

38

см. [ниже:] Примеч. 1.

39

см. [ниже:] Примеч. 2.

40

Среди которых был Эд. Карпентер.

41

см. [ниже:] Примеч. 3.

42

см. [выше:] цит. из М. Коллинз.

43

Идея ада и рая. [в книге П.У.] — («Мудрость богов»).

Content

П.Д. Успенский
TERTIUM ORGANUM:
ключ к загадкам мира, изд. 2-е

Содержание

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА Х

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

Океан пола

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

ЭВОЛЮЦИЯ ИЛИ КУЛЬТУРА СОЗНАНИЯ?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Таблица четырёх форм сознания

Примечания