Таня Джеймс

Добыча

Посвящается Луке и Саяну

TANIA JAMES

LOOT

© Таня Джеймс, 2023

© Евгения Макарова, перевод на русский язык, 2023

© Livebook Publishing LTD, 2023

Шрирангапаттана, Майсур, 1794

1

В день, когда его заберут из семьи, Аббас вырезает павлина на дверце шкафа. Регулируя силу нажатия указательным пальцем, он погружает острие стамески в розовое дерево. Бороздки становятся глубже, появляется клюв. Он принимается за перья, уложенные как чешуя. Аббас прекрасно справляется со своей задачей, а еще ему никогда в жизни не было так скучно.

Рядом на циновках сидят его отец и два старших брата, Джунаид и Фарук. Джунаид, прижав кусок древесины коленом, отсекает все лишнее ударами молотка и долота – тук-тук! Фарук делает наброски павлинов для изголовья. Отец занят шлифовкой и время от времени бросает на Аббаса предупреждающий взгляд.

– Больше никаких игрушек, – недавно сказал ему отец. – Кровати и шкафы, все. От игрушек одни неприятности.

Остановившись, чтобы разогнуть спину, Аббас отвлекается на голубя, вспорхнувшего с крыши дома на другой стороне переулка. Любопытно, не правда ли, что птицы качают головой, когда ходят, но не когда летают? (Аббас находит это очень любопытным, хотя кто-то скажет, что именно любопытство и есть его главная проблема.) Интересно, может, это связано с соединительным механизмом между ногами и шеей? И если конструировать механического голубя, задумывается он, как можно было бы спроектировать голову, чтобы она дергалась при каждом шаге?

Затем он вспоминает, что однажды сказал ему друг.

Если задавать слишком много вопросов, то очень скоро допрашивать начнут тебя.

Аббас откладывает стамеску, чтобы поменять ее на другую, и в этот момент на пороге появляется человек со штыком выше собственного роста. По тигриным полоскам на рукавах Аббас узнает в нем одного из королевских гвардейцев Типу Султана.

– Ты Аббас, сын Юсуфа Мухаммеда?

– Кто спрашивает? – отвечает Аббас совсем не так спокойно, как ему хотелось бы.

Стражник переводит дыхание.

– Типу Султан Фатх Али Хан, Тигр Майсура, Падишах Патана, Сокрушитель полковника Бейли, Богом избранный Владыка Государства… – На другой стороне переулка с визгом останавливается токарный станок. Люди поднимают головы, отрываясь от работы. – …вызывает Аббаса, сына Юсуфа Мухаммеда, в Летний дворец.

– Который за пределами городских стен? – уточняет Аббас. Он никогда в жизни не был за пределами городских стен.

– Существует какой-то другой Летний дворец? – переспрашивает стражник. – Вставай!

Аббас поднимается, ноги будто колются булавками и иголками. Интересно, упадет ли он сейчас в обморок?

– Подождите, – говорит Юсуф Мухаммед, следуя за Аббасом и стражником в переулок. – Ему всего семнадцать. Позвольте мне ответить за его преступления.

– Какие преступления? – спрашивает Джунаид. – Что происходит?

– Я сказал «преступления»? Я имел в виду «проступки», – Юсуф Мухаммед понижает голос. – Это из-за евнуха?

– Евнуха? – повторяет стражник с негодованием.

– Я сам за себя отвечаю, – быстро произносит Аббас. Он подчиняется приказу стражника и идет на три шага впереди, не позволяя себе ни единого взгляда назад, на семью, понимая, что уже слишком поздно объясняться и просить прощения.

Говорят, что в Шрирангапаттане шпионов больше, чем людей. Здесь есть разведчики и спецкурьеры Типу Султана, передающие сообщения в столицу и обратно; и есть шпионы врагов Типу – Низама Хайдарабада, наиров Малабара, маратхов, англичан, мангалурских католиков. (Про этих католиков даже не вздумайте начинать: упомяните католиков в присутствии Типу, и у него случится припадок.) У Типу при дворах друзей и врагов тоже есть шпионы, которые постоянно передают ему секретные сведения, что, как ни странно, только порождает жажду новых сведений.

Но времена сейчас сложные.

Королевство Типу едва сумело пережить последнюю войну с англичанами, и на горизонте постоянно возникают разговоры о новой войне. Люди никогда не знают, кто нападет и откуда, и что отнимет, и у кого. Все, что люди могут, – это подчиняться власти каждый раз, когда она переходит из рук в руки, каждый раз, когда власть имущие решают что-нибудь изменить. Один хочет ввести новый календарь. Другой – чтобы его лицо было отчеканено на монете. С каждым изменением, большим и малым, земля все быстрее уходит из-под ног, и у тебя все меньше возможностей оставить после себя неизгладимый след.

В данный момент Аббас даже не думает о том, чтобы оставить после себя след. Все, чего он хочет, – это не попасть в беду, хотя, возможно, для этого уже поздновато.

* * *

Аббас никогда раньше не был в Летнем дворце, но он сделал восемь игрушек для Зубайды Бегум[1], одной из высокопоставленных жен зенаны[2] Типу. Это были резные звери, приводящиеся в движение рукояткой: слоны, тигры и лошади. Аббас сделал одну, и Зубайда Бегум сразу же заказала еще семь, одну за другой.

Чтобы забрать игрушки, она посылала человека по имени Хваджа Ирфан. Аббас любил смотреть, как Хваджа Ирфан спускается по переулку: его легко было заметить издалека – в броском плаще зеленого или рыжего цвета, в шелках, которые выдавали принадлежность к королевскому двору. У него был острый подбородок и проницательный взгляд, а на лице не росло ни единого волоска, ничто не скрывало утонченность его черт.

– В чем дело? – спросил он Аббаса при первой встрече. – Никогда не встречал евнуха?

Аббас покачал головой.

– Значит, я у тебя первый. Какая честь, – Хваджа Ирфан закрыл зонтик, которым прикрывался от солнца.

Аббаса заинтересовала ручка зонтика и то, как она изгибалась, превращаясь в гравированную голову тигра.

Хваджа Ирфан заметил его пристальный взгляд:

– Красиво, да? Чистейшая слоновая кость.

Аббас присмотрелся к резьбе:

– Нет.

– Что значит – нет?

– Может быть, дерево слоновой пальмы. Тот, кто сказал тебе обратное, солгал.

Хваджа Ирфан окинул его оценивающим взглядом и лукаво улыбнулся:

– Хорошо, Всезнайка.

С тех пор Хваджа Ирфан умудрялся вставлять эту фразу в каждый свой визит, поддразнивая Аббаса, как будто они были семьей. Такой семьей, которую Аббас попросил бы, если бы у него был выбор в этом вопросе.

Его братья были вытесаны из того же камня, что и мать, – резкие, нетерпимые, подозрительные к улыбчивым людям. Про евнухов же мать говорила, что они сплетники и им никогда нельзя верить.

К игрушкам Аббаса семья относилась с похожей смесью презрения и скептицизма. Только отец иногда робко проявлял интерес и просил что-нибудь продемонстрировать, а потом частенько приговаривал: «И как ты только такое придумываешь?» Для Аббаса это было высшей похвалой.

Он вдвойне гордился тем, что отдавал отцу деньги, которые платила ему бегум. Рупия всегда приходила в шелковом мешочке, расшитом золотом, с эмблемой тигра Типу. Прежде чем передать мешочек отцу, Аббас уединялся, подносил его к носу и вдыхал.

Розовая вода. Бетель. Таинственные женские запахи.

– Настоящая пахнет лучше, – заметил Фарук и разразился смехом.

* * *

Аббас плетется впереди стражника вдоль ремесленных рядов, расположенных по степени знатности промысла: гончары, ткачи и вышивальщицы; ювелиры и кузнецы; художники-монументалисты и художники-миниатюристы. («По крайней мере, мы не рядом с кожевниками, – говорил отец про свою лавку в дальнем конце переулка. – От них мы довольно далеко»). Устад Махфуз и глухой Билал, Мадхава Младший и Мадхава Подмастерье, Тарик, и Кхандан, и старый Устад Саадат со своим странным стеклянным глазом, бросающий кусочек хлеба жилистой собаке.

Некоторые глазеют. Другие умнее.

Хотя кузницы уже позади, Аббасу все еще слышится стук молота о железо, все еще видится бело-оранжевый прут, который, словно по волшебству, размягчается, а воздух над ним начинает мерцать. Аббасу всегда нравилось наблюдать за кузнецами. Вдруг он понимает, что может больше никогда их не увидеть.

Священные фикусы[3] машут ему вслед, листья шепотом сплетничают за его спиной.

Вот он уже у Водяных ворот, туннеля, по которому простолюдины могут входить и выходить из города. Это те самые ворота, через которые двенадцать лет назад Юсуф Мухаммед привел из Шимоги их семью и других плотников, нанятых отцом Типу Султана для постройки стен и колонн Летнего дворца. Юсуф Мухаммед посмотрел на столицу – причудливые пешеходные мостики и фонтаны с золотыми листьями, могучие гопуры храмов и парящие минареты, ни одного бедняка, даже бродячие собаки разгуливают с довольным видом – и подумал: «Зачем уезжать? Какая причина может заставить человека покинуть защитные стены Шрирангапаттаны?»

Сейчас Аббас смотрит на свисающие с потолка туннеля тела летучих мышей, и ему кажется, что Шрирангапаттана покидает его.

– Как зовется всезнайка, который ничего не знает? – спросил Хваджа Ирфан у Аббаса, когда они встретились в последний раз.

Аббас задумался:

– Европеец.

Хваджа Ирфан рассмеялся:

– Неплохо, малыш.

– Я не малыш, – Аббас поставил свое последнее творение на стол. – Разве ребенок смог бы сделать это?

Это была раскрашенная деревянная лошадь, на спине которой сидел деревянный Типу Султан. Аббас осторожно повернул рукоятку, пустив лошадь в галоп: голова покачивается вперед и назад, ноги сдвигаются и раздвигаются, хвост развевается как вымпел на ветру.

– Шабаш[4], – тихо произнес Хваджа Ирфан, неожиданно посерьезнев.

Аббас предложил ему попробовать. Хваджа Ирфан начал крутить рукоятку, сначала робко, потом заворожено.

– Может, ты и вправду все знаешь, – сказал он, останавливая лошадь.

Упаковывая игрушку в ящик с соломой, Аббас как можно небрежнее спросил, не говорила ли Зубайда Бегум что-нибудь о последней игрушке.

– Ей понравилось, – ответил Хваджа Ирфан.

Аббас сделал паузу, зная, что не должен задавать следующий вопрос:

– Как она выглядит?

Хваджа Ирфан поднял бровь:

– Осторожно.

– Я просто спрашиваю.

– Если задавать слишком много вопросов, мой друг, то очень скоро допрашивать начнут тебя.

Аббас молча закончил упаковывать игрушку и забил ящик гвоздями.

– Держи, – подвинул он его Хвадже Ирфану, который озабоченно смотрел на улицу.

Потом он заговорил, очень тихо, почти шепотом:

Выбери художник меня моделью —

Как бы он рисовал форму вздоха?

– Что это? – спросил Аббас.

– Это стихотворение, которое она написала, – Хваджа Ирфан сделал задумчивую паузу. – Она поэт, художник. Как и ты.

Аббасу хотелось большего, его грудь трепетала от сладостного волнения.

Но тут Хваджа Ирфан отвернулся и вышел на улицу, держа сверток в руках.

– Худа хафиз[5], Всезнайка, – бросил он через плечо.

Аббас бормотал стихотворение, запечатлевая его в памяти.

Только позже (слишком поздно) он заметил зонтик с тигриной головой, беззвучно рычащей в стену.

* * *

Следуя указаниям стражника, Аббас поднимается по ступенькам и проходит через арку из песчаника, которая ведет их в Дария Даулат Багх. Это океан садов, населенных цветущими и плодоносящими растениями со всего мира. Из куполообразной голубятни, воркуя, вылетают и влетают голуби с посланиями, привязанными к лодыжкам.

Он идет по гладкой каменной дорожке, мимо кустарников, укрощенных до формы шара, деревьев, обрезанных до узких пик, травы, плотной, как ковер. За садом лежит Летний дворец, темный зев прорезан колоннами. Он никогда не видел его раньше, только слышал рассказы отца. Но отец забыл упомянуть об огромных клетках по бокам от входа, в каждой из которых сидит копия тигра. Как реалистично, – думает Аббас, приближаясь и рассматривая идеальный штрих каждой полоски, золотистый цитрин[6] каждого глаза.

Один из тигров щелкает хвостом, заставляя Аббаса отпрыгнуть назад.

– Это Бахадур Хан, – говорит стражник. – Он становится нервным, когда приближается время кормления.

Когда они проходят мимо, тигр угрожающе поднимает голову, взглядом раздевая Аббаса до костей.

* * *

Внутри Летнего дворца стены покрыты картинами сражений, от которых кружится голова: кавалерия Типу нанизывает на пики солдат в красных мундирах. Стены напротив расписаны нежными вьющимися лианами, карминовыми и голубыми цветами.

Глазеть некогда. Стражник ведет его сквозь леса ароматов – сандаловое дерево, тик – и за угол, где обнаруживается скрытая лестница.

– Вверх, – говорит стражник.

Аббас удивлен; он думал, единственное направление, в котором он теперь будет двигаться, – это вниз. Дойдя до верхней площадки, он оказывается в величественном павильоне с колоннами, карнизы пенятся резьбой и завитками. А в дальнем конце сидит Типу Султан, непринужденно опираясь на подушку-валик. Под ним – бескрайний ковер. Над ним – изысканно одетый слуга, покачивающий опахалом из белых павлиньих перьев. Слуга обут в тапочки.

Аббас сжимает свои костлявые ноги, жалея, что не может их помыть.

– Ты, в желтом дхоти[7], – говорит Типу, сбивая Аббаса с толку, так как тот полагал, что его дхоти белое. – Подойди.

Приблизившись, Аббас замечает европейца, одетого в шаровары и тюрбан; он сидит справа от Типу Султана. У европейца длинное розовое лицо, напоминающее мандрила. Его прищуренные золотисто-карие глаза настолько ясны, что, кажется, способны видеть мысли Аббаса – в частности ту, о мандриле. Аббас опускает взгляд на ковер, где цветет кайма из красных тюльпанов, их стебли тянутся к кругу, в котором сидит Типу.

– Салам, – говорит Типу Султан.

Аббас кланяется, не отрывая взгляда от шпор на кожаных ботинках Типу.

Лицо Типу Султана круглое и мягкое. У него взгляд ястреба и подбородок мыши. Он сохраняет продолжительное молчание.

– Ты мастеришь игрушки, – произносит наконец Типу.

– Да, Падишах, – Аббас сжимает руки. – Я Аббас, сын Юсуфа Мухаммеда.

– Я знал одного Аббаса, сына Юсуфа Мухаммеда.

Все знают о том Аббасе, сыне Юсуфа Мухаммеда, генерала и предателя, недавно казненного через удушение.

– Никакой связи, – говорит Аббас.

– Но, полагаю, ты знаком с другим предателем. Твои игрушки были очень популярны у бегум, на которую он работал. И теперь мы знаем почему. Она и евнух были в кармане у этого термита, Наны Пхаднависа. Я никогда не пойму, как кто-то может доверять маратхам. Не так ли, Муса?

– Действительно, такова их природа, – говорит Европеец (с арабским именем?) на удивительно безукоризненном каннада[8]. – Даже маратх не будет доверять маратху.

Типу поднимает палец. Появляется еще один слуга, который несет деревянную лошадку с раскрашенным Типу Султаном на спине.

Аббасу становится плохо.

– Это ты сделал? – спрашивает Типу Султан.

– Да, Падишах.

Типу вращает рукоятку, изучая галоп. Аббас ловит взгляд Европейца Мусы, который смотрит не на скачущую лошадь, а на Аббаса.

– Лошадь бежит не так, – категорично заявляет Типу. – У тебя задние и передние ноги двигаются в тандеме, как у собаки. А когда лошадь скачет галопом, ее копыта касаются земли в разные моменты. Я эксперт по лошадям благодаря отцу, хвала его памяти. Он мог бы написать трактат о лошадях, превосходящий сочинение Ксенофонта.

– Прости меня, Падишах.

– Второе твое преступление состоит в том, что ты сделал из меня чучело, – Типу указывает на деревянную фигурку себя. – Ты изобразил мои ноги до смешного короткими. Это преступление карается смертью. Вообще, что угодно карается смертью, если я так скажу.

Аббас пробует молить о пощаде, но слова застревают у него в горле. Колонны начинают раскачиваться.

– Несмотря на твои проступки, – продолжает Типу, – я заметил твой потенциал. Как и мой французский друг. Это Муса Дю Лез, величайший изобретатель Франции. Он согласился работать с тобой над созданием первого в Майсуре механизма, – Типу делает паузу. – Ты киваешь, но не понимаешь. Муса?

– Представь большую подвижную игрушку, – говорит Муса Дю Лез на каннада. Аббас хлопает глазами, изо всех сил стараясь не кивать.

– Так мы никогда не закончим, – говорит Типу. – Принеси мушкет.

Дю Лез распрямляет свои длинные ноги. Слуга подает ему винтовку, и на мгновение Аббас чувствует, как призрак пули пронзает ему грудь.

– Подождите… – говорит он, поднимая руки.

Но Дю Лез разворачивает винтовку, приглашая Аббаса внимательно рассмотреть орнамент на прикладе.

– Et voilà, – возвышаясь над ним, Дю Лез указывает на крошечного бронзового человечка, придавленного крошечным бронзовым тигром.

Детали фигурок выполнены настолько великолепно, что Аббас может различить сапоги и шляпу, эти характерные признаки европейца.

– Мы с тобой создадим вот это, – говорит Дю Лез. У него баритон и исключительно несвежее дыхание. – Из дерева и в натуральную величину.

– Я хочу, чтобы он был таким же высоким, как Муса Дю Лез, – продолжает Типу. – И хочу, чтобы зубы впивались в шею неверного, – Типу указывает на точные координаты на собственном горле, добавляя, что механизм должен также издавать рычащий звук. – А еще музыка. Будет очень забавно, если игрушка сможет играть музыку.

Типу и Дю Лез обсуждают, что это должна быть за музыка. Аббас изучает орнамент, пытаясь представить музыканта, сидящего внутри тигра и, возможно, играющего на флейте…

– Через шесть недель будет празднество с презентацией тигра публике, – завершает Типу. – Я жду от вас совершенства.

– Évidemment[9], Падишах. Меньшего я бы и не предложил.

– Что дальше, Раджа-хан?

Слуга в тапочках наклоняется, чтобы заговорить:

– У вас встреча с уполномоченными совета по торговле…

– Со всеми девятью? – спрашивает Типу.

– Со всеми девятью, Падишах. Потом встреча с ракетным мастером.

– Аллах милосердный. У меня сны были поинтереснее, – облокотившись на колено, Типу поднимается. – Ты еще тут? – обращается он к Аббасу, который завис на краю ковра, ожидая, пока его отпустят. – Ах, да, – Типу кивает Раджа-хану, и тот достает из кармана маленький шелковый кошелек. Другой слуга передает кошелек от Раджа-хана Аббасу.

– Отнеси это своему отцу, – говорит Типу, – в знак признания его верности.

Аббас принимает кошелек обеими руками и благодарит Падишаха за его безграничную щедрость. Кошелек, расшитый золотом, с эмблемой тигра, тяжестью лежит на его ладони.

– Я кое-что заметил, – говорит Типу. – Ты не спросил меня о Хвадже Ирфане. Разве тебе не любопытно?

Вопрос звучит невинно, он предлагается как открытая рука, готовая сокрушить.

– Я думал, он был наказан, Падишах.

– Наказан, – сухо повторяет Типу. – И какого наказания, по твоему мнению, заслуживает тот, кто ел мою соль и носил мои шелка и поступил так вероломно?

– Мне не дано этого знать, Падишах.

– Умный мальчик. Однако большинство людей не так умны, как ты. Так что если кто-то будет настолько глуп и спросит тебя, что я сделал с Хваджа Ирфаном, ты ответишь, что я сказал: кто такой Хваджа Ирфан?

Наконец Типу кивком головы освобождает Аббаса. Аббас склоняется в поклоне и, шаркая ногами, пятится через весь павильон, как будто идет по такой узкой доске, что не может развернуться, а только ступать шаг за шагом задом наперед.

* * *

Когда Аббас нашел зонтик с головой тигра, он не мог не взять его в руки, чтобы изучить мастерство изготовления ручки. Особенно ему понравилась впадина тигриной пасти, клыки, похожие на шипы. Он погрузил кончик пальца в пасть и что-то нащупал. Не задумываясь, вытащил плотно свернутый лист бумаги, а затем тут же засунул его обратно. Живот скрутило.

– Что это? – спросил отец.

Аббас обернулся, прижимая зонт к груди.

– Ты о чем?

Отец вырвал зонтик у него из рук и вытащил из углубления свернутую бумагу. Пальмовый лист. Развернул, пробежал глазами, лицо потемнело. Бумага была плотно набита текстом, размашистые буквы свисали со строчек.

– Маратхи, – произнес отец мертвым шепотом.

– Мы не знаем, что там написано.

Отец свернул записку и затолкал обратно в пасть тигра. Взял с полки шаль и намотал ее на зонтик.

Аббас рысью бежал за ним по улице:

– Позволь мне его оставить, он вернется в любой момент.

Отец ускорил шаг:

– Кто он тебе? Никто.

– Он мой друг! – кричал Аббас вслед отцу, не уверенный, что это правда, что Хваджа Ирфан назвал бы его так же.

Отец сошел с дороги и, не глядя сыну в глаза, обхватил его за шею и притянул к себе, словно собираясь обнять.

– Ты хочешь жить, – спросил он тихо, – или ты хочешь друзей?

Вопрос, прикосновение – они ошеломили Аббаса. Он закрыл глаза, чтобы не видеть этот мир, который ставит его перед таким выбором.

Не сказав больше ни слова, отец ушел, сжимая зонт, как оружие, готовое выстрелить в его руках.

* * *

Дю Лез уверенными шагами выходит из дворца, Аббас отстает на почтительное расстояние. Небо затянуто тучами. Небо, которое он едва не потерял.

На полпути француз останавливается, чтобы понюхать ярко-красную розу.

– Мне жаль, что ты потерял друга, – шепчет он в цветок.

Аббас ничего не отвечает, не желая подтверждать, что такая дружба когда-либо существовала.

– Но, – говорит Дю Лез, окуная нос в очередной цветок, – теперь тебе лучше его забыть.

– Да, Муса Сахаб.

– Меня зовут не Муса[10], – улыбка играет в уголках рта француза. – Мне не доводилось разводить воды Красного моря.

– Но Падишах назвал тебя Мусой.

– Он имеет в виду «месье». Это французское вежливое обращение. Меня зовут Люсьен Дю Лез.

Аббас кивает:

– Муса Лусен Ду Лиз Сахаб.

– Неважно. Сахаб пусть будет. Пойдем.

Когда они достигают арки из песчаника, Дю Лез останавливается и выдыхает, как будто испытывая облегчение от того, что теперь между ним и Типу Султаном есть дистанция. Он поворачивается к Аббасу:

– Этот проект потребует долгих часов работы, поэтому я предлагаю тебе ночевать здесь.

– Во дворце, Сахаб? С Падишахом?

– Ах, да он редко здесь появляется. Только чтобы развлечь иностранцев. Но презентация будет тут, поэтому нам придется остаться до конца. Теперь я хочу, чтобы ты пошел домой, сообщил семье новости и вернулся до закрытия ворот.

Аббас соглашается, сопровождая кивок головы небольшим поклоном, и поворачивается, чтобы уйти.

– И еще кое-что, – добавляет Дю Лез. – Вращающееся устройство под платформой – кто тебя научил его делать?

– Научил, Сахаб? Никто меня не учил.

– Не твой отец?

Аббас качает головой.

– Я что-то сделал не так?

– Вовсе нет, – француз с интересом рассматривает Аббаса. – Ну, беги домой.

Аббас опускает голову, удаляется.

Дю Лез смотрит, как мальчик бежит сквозь арку, как мелькают бледные подошвы. Он ощупывает патку, за поясом в ожидании подходящего момента лежит тонкая серебряная фляжка. Только дурак рискнет сделать глоток в саду Падишаха, везде глаза и уши, да и облегчение будет лишь временным.

Он принял много глупых решений в жизни. Остается надеяться, что Аббас не из их числа.

Две недели назад Типу Султан пригласил Дю Леза взглянуть на механические игрушки Зубайды Бегум, которые были конфискованы в зенане. Маловероятно, сказал Типу, что сын столяра был замешан в заговоре; маловероятно, но вполне достаточно, чтобы оправдать его убийство. Обрубить концы.

– Если только ты не думаешь, что его стоит взять сюда, чтобы он помог тебе с механизмом, – Типу протянул Дю Лезу бегущего тигра. – Хорош, правда?

Дю Лез перевернул игрушку, прищурился, разглядывая винты и диски, и задумался, почему он вообще согласился делать механизм. (Не то чтобы Типу оставил ему выбор, он же был единственным часовщиком при дворе.) В Париже он уже создавал такие, но вместе с партнером, с которым работал десятилетиями и имел такую долгую и глубокую историю отношений, что они могли читать мысли друг друга. Теперь Дю Лезу предстояло найти себе нового партнера, чужака, свободно владеющего местным образным стилем. Он планировал поспрашивать, изучить работы разных мастеров и выбрать лучшего, но это было до того, как Типу отдал в его руки жизнь мальчика. Многообещающего мальчика. Семнадцатилетнего мальчика. В том же возрасте, когда сам Дю Лез начал расправлять крылья и смог наконец сделать часы без помощи наставника.

Он почти жалел, что мальчик не участвовал в заговоре евнуха. Тогда, по крайней мере, его совесть была бы чиста.

– Ну? – спросил Типу. – Хорош тигр или нет?

Дю Лез отложил игрушку и, уповая на то, что надежды, которые она подает, оправдаются, назвал ее работой прирожденного мастера.

* * *

Большую часть пути домой Аббас не поднимает взгляда от земли, изредка уступая дорогу двухколесным телегам. Шелковый мешочек, спрятанный под тюрбаном, подпрыгивает у него на голове. Кровавые деньги, почти невыносимая тяжесть.

Как он объяснит семье значение слова «механизм»? Он знает, что должен подобрать нужные слова.

Как бы он рисовал… форму… вздоха?

Единственные слова, которые приходят ему на ум.

Он продолжал читать про себя это стихотворение с последнего визита Хваджи Ирфана. Эти строки написала женщина. Женщина, которая, возможно, мертва. Ему не нужно было спрашивать о ней у Типу Султана: все знали, как Зубайду Бегум увезли и бросили в темницу одной из новых крепостей Типу. И все же Аббас продолжает время от времени шептать ее стихотворение, как будто оно поселилось в его груди и продолжает там трепетать, иногда ненадолго затихая, но потом принимаясь снова.

Он останавливается на том самом месте, где отец крепко обнял его. Он все еще чувствует его руку на своей шее.

– Кто он тебе? – спросил отец.

Для отца Хваджа Ирфан был двуличным евнухом, из-за которого его мальчика чуть не бросили в темницу.

Для Аббаса Хваджа Ирфан был тем, кто сказал «она поэт, художник. Как и ты», и в Аббасе пробудилось нечто доселе невиданное, тайное желание, ставшее явью.

Его мозг кипит, он натыкается на кого-то, тот говорит: «Осторожно!» Это голос Хваджи Ирфана – или на одно чудесное мгновение Аббасу так кажется.

Но нет, он понимает, что это всего лишь Душа, местный наркоман, который бродит туда-сюда, что-то бормоча себе под нос. Люди зовут его Душа, потому что тело его настолько призрачное и обветшалое, что с таким же успехом он мог бы уже вознестись на небо. Обычно Аббас зажимает нос и проходит мимо, но в этот раз Душа пригвождает его к земле своим заявлением:

– Они связывают руки цепями и опускают в воду по самый подбородок.

– Кого? – спрашивает Аббас, уже зная ответ. Хваджа Ирфан, судорожно пытающийся ухватить ртом воздух, вода затекает за нижнюю губу. Аббас встряхивает головой, но образ остается, он останется навсегда.

Душа говорит: «Смотри под ноги», и удаляется.

С каждым его шагом белеет небо, и воздух над дорогой дрожит от жара, как над кузнечным горном, в котором творения из металла начинают и заканчивают свою жизнь.

А что будет со мной, размышляет Аббас, и страх окатывает его волной. Начнется ли сейчас моя новая жизнь, или я исчезну навсегда?

2

Известно, что из всех своих многочисленных детей Типу Султан больше всего любит Муиз-уд-дина.

Муизу пять лет. Кожа у него светлая, как у отца, глаза такие же широкие и ясные, во взгляде – дух и воля прирожденного монарха.

Его старший брат Абдул Халик чуть менее представителен. Не только из-за темной кожи или полных губ, и даже не из-за плоского носа; нет, проблема в его вечно скорбном выражении лица, как будто он вот-вот начнет просить прощения.

Принц не должен приносить извинений, считает Типу. Не должен извиняться и король. Поэтому Типу не извинился перед своими мальчиками, когда отдал их в плен лорду Корнуоллису два года назад, после унизительного поражения при Бангалоре. Корнуоллис потребовал мальчиков в качестве залога на случай, если Типу не выполнит условия мирного договора.

Ни один западный художник не присутствовал в момент прощания Типу со своими сыновьями, однако эта сцена была десятки раз западными художниками воспроизведена на многочисленных гравюрах и литографиях, причем детально и с огромными неточностями. Вот прекрасный Муиз отделяется от толпы растерянных смуглых мужчин и присоединяется к рядам стройных белых людей, его рука белеет в ладони Корнуоллиса. А вот Абдул – если его все-таки включили в композицию – тоже побелевший; представитель нации, покидающей варварство, по крайней мере временно.

На дворе 1794 год, мальчики возвращены в Майсур за хорошее поведение Типу и своевременную выплату одного крора и шестидесяти лакхов – суммы, взимаемой в качестве дани с жителей Майсура, многие из которых, не в силах потянуть этот «принудительный дар», бежали в соседние земли.

Что мальчики видели и делали в Мадрасе под присмотром Корнуоллиса, они не сказали. Типу и не спрашивает. О проявлении любопытства не может быть и речи, как и о выражении благодарности. Поблагодарил ли Типу его собственный отец после того, как шестнадцатилетний наследник привел войска Хайдара Али в Карнатику и осадил Амбур? Нет, не поблагодарил. Не отец должен благодарить сына, а сын должен спрашивать: что еще могу я сделать, отец?

И все же Типу не такой, как его отец. Он хотел бы выразить признательность своим сыновьям – подарком, подобного которому они никогда не видели. (Что-то непохожее на тот невообразимый паланкин, который прислал Корнуоллис вместе с мальчиками и который Типу хранит, не разворачивая, в глубине кладовой.) Механический тигр станет подарком столь величественным и свирепым, что заглушит все воспоминания об изгнании.

* * *

Что Аббас знает обо всем этом и о том, что поставлено на карту? Очень мало – но так, наверное, и должно быть. Пусть он пока спит в мягком великолепии дворца, пусть ему снятся флейтисты, вылезающие из пасти живых тигров. Ему еще многому предстоит научиться. А пока оставим его в покое.

3

Аббас просыпается в панике: он понятия не имеет, где находится. Потом его осеняет – в покоях француза в Летнем дворце, но тут же его накрывает новая волна паники – он не знает, где туалет.

Быстрое расследование приводит его под кровать, к горшку с крышкой. Он слышал, что богатые люди облегчаются в посуду. Прежде он в это не верил.

Он ставит горшок в центр комнаты. Он гладкий и белый, керамический. Сняв крышку, он обнаруживает внутри карикатурный портрет английского солдата: ладони подняты по обе стороны его искаженного бешенством свинообразного лица, готового к тому, что на него вот-вот будут мочиться. На внутренней стенке чаши – маленькая скульптурная лягушка, довольно непонятное украшение, но потом Аббас понимает, что именно туда он должен целиться.

Утопив поросенка-англичанина (что, по правде говоря, доставило ему удовольствие), Аббас закрывает крышку и размышляет, куда девать содержимое. У горшка есть ручка. Предположительно, кто-то другой будет хвататься за эту ручку – ужасающая мысль. Он задвигает горшок под кровать.

Одетый, он стоит посреди комнаты, не уверенный, в какой стороне находится Кибла. Он оглядывается вокруг в поисках какого-нибудь знака. Джунаид сказал бы, что направление, в котором человек молится, не имеет значения, важно только, чтобы намерение было искренним, а ум не блуждал. Но у Аббаса есть склонность к блужданию, и это одна из его проблем – так говорит Джунаид, – поэтому Аббасу не хватает истинной набожности.

Аббас расстилает коврик и становится лицом к резному окну джаали. Сквозь него льется розовый свет и самый чистый адхан, который он когда-либо слышал; должно быть, муэдзин имеет прямую связь с Аллахом. И все же Аббасу не хватает стоящих рядом братьев, хруста коленей Джунаида, постоянного покашливания отца, и его мысли снова уносятся вдаль.

Закончив молитву, он слышит за дверью шевеление. Он распахивает ее и заглядывает в гостиную.

Дверь в спальню француза закрыта. На ковре расстелена вышитая белая ткань, на ней стоит множество бронзовых чаш, одна из которых наполнена свежей водой. Аббас опускается на подушку, украшенную золотыми фигурами двух танцующих девушек. Он пьет из чаши с водой и ждет, когда появится Дю Лез, чтобы вместе поесть. Или он должен есть в своей комнате, отдельно от француза? Рис пышет жаром, утопая в топленом масле. Не в силах справиться с приступом голода, он заглатывает две горсти и расправляет оставшуюся кучку так, чтобы она казалась нетронутой. «Знай свое место, – предупредила его мать перед уходом. – Не напускай на себя излишне важный вид».

Наконец Дю Лез открывает дверь и останавливается на пороге. На нем уже другие шелковые шаровары, а джама застегнута на мусульманский манер под левой рукой. У него опрятный вид ниже шеи и крайне помятый выше: хаотично растрепанные белые волосы, темные мешки под глазами.

– Ты вчерашний мальчик, да? – спрашивает Дю Лез, прищурившись.

– Аббас.

– Аббас, – Дю Лез почесывает заросшую щетиной щеку. – Ты спал в той комнате?

– Как ты сказал мне, Сахаб.

– Я помню, – отвечает француз, защищаясь.

Он медленно опускает одно колено на простыню:

– Ты поел, да?

Дю Лез тянется вперед, чтобы ополоснуть руки в миске с водой, которая, очевидно, не предназначена для питья.

– Сахаб не завтракает?

Дю Лез достает серебряную фляжку и наливает в чашку с тепловатым кофе прозрачную жидкость. Помешивая мизинцем, он отпивает три глотка, передергивает плечами:

– Завтрак, – говорит он.

Берет миску с орехами:

– Обед.

Аббас размышляет, стоит ли ему упоминать, что Типу Султан недавно запретил употребление алкоголя, а также других интоксикантов, таких как белый мак и конопля. Конечно, такой человек, как Дю Лез, свободно говорящий на каннада, должен быть в курсе правил?

Прежде чем Аббас успевает решить, стоит ли ему открывать рот, Дю Лез поднимается на ноги:

– Тик-так, дел много, пошли.

* * *

Дю Лез ведет их по коридорам и потом через двор, Аббас следует за ним, отставая на нескольких шагов. Дойдя до аккуратного, покрытого известняком сарая, Дю Лез толкает раздвижную дверь и выпускает попавшую в западню птицу.

Из всех комнат, которые Аббас видел за последние два дня, эта – мастерская Люсьена Дю Леза – единственная, от которой у него перехватывает дыхание.

Стены покрыты инструментами всех видов и размеров – тесаки, пилы, клещи и топоры, а еще стамески, такие маленькие и с такими разными наконечниками, что он даже не может представить, что ими можно делать. Он также не знает, что делать с собой в их присутствии, к чему прикасаться в первую очередь или не прикасаться вообще. Из корзины торчит целый букет длинных дощечек. Токарный станок ждет своего часа. А на одном из столов лежит на подпорках огромный кусок дерева, очищенный от коры.

Аббас пробегает глазами по всем предметам и останавливает взгляд на необычном приспособлении – плоском деревянном столе на маленькой железной подставке. Через центр стола под прямым углом проходит зазубренное лезвие длиной с человеческую руку и толщиной с ноготь. Аббас подходит к нему с такой осторожностью, как будто инструмент может в любой момент ожить.

– Механическая пила, – с гордостью говорит Дю Лез. – Я сделал ее сам, но давай не будем отвлекаться.

Дю Лез подзывает его к столу, на котором лежит раскрытая тетрадь, в желобке на сгибе – заточенная палочка.

– Это стило, – говорит Дю Лез, размахивая заточенным кончиком, остальная часть стержня скрыта под деревянной оболочкой. Аббас все еще рассматривает стило, когда Дю Лез кладет на стол вчерашнюю винтовку.

– Alors[11], – говорит Дю Лез, указывая на тигра и солдата, – давай посмотрим, сможешь ли ты нарисовать вид слева.

Аббас крутит стило в руках. Он разглядывает фигурки так долго, как только может, и только потом прикасается стержнем к бумаге. Несколько пробных штрихов превращаются в гибкие линии. Зернистая бумага шелестит в его руках, и на ней проявляется рисунок, который придумал не он, но который каким-то образом стал его собственным.

Закончив, Аббас садится, кладет стило обратно в тетрадь, ждет похвалы.

Дю Лез быстро чиркает поверх эскиза, объясняя, что тигр будет полым, в голове у него будет механизм, а в теле трубки органа. В боковом срезе прямо над ушами тигра будет своего рода крышка, которая будет обнажать эти трубки. Дверца в грудной клетке будет открываться и превращаться в клавиши из слоновой кости, на которых будет играть органист, стоящий слева от тигра.

– А где будем прятаться мы? – спрашивает Аббас.

– Зачем нам прятаться?

– Чтобы издавать рычащие звуки изнутри тигра.

– Нет, я же сказал, механи… – Дю Лез машет рукой. – Долго объяснять. Ты работаешь снаружи, а внутренности предоставь мне.

С помощью складной линейки Дю Лез намечает мелом размеры механизма на большом куске дерева. Аббас проводит рукой по срезу. Текстура древесины плотная и равномерная, пористая, слегка подсушенная, но не настолько, чтобы треснуть при первом же ударе.

– Теперь ты, – говорит Дю Лез, передавая мел Аббасу, и тот начинает набрасывать контуры Тигра и Солдата, стараясь не выходить за рамки разметки. Вот наковальня головы, арка спины, волна живота, выпуклость морды, изгиб лапы. Поначалу его рука дрожит, но чем дольше он рисует, тем тверже она становится. Пять раз перепроверив расчеты, Дю Лез идет к своему столу.

– Теперь я начну работать над органом.

– А я, Сахаб?

Дю Лез пожимает плечами, как будто ответ очевиден:

– А ты сделаешь тигра.

Аббас старается не обращать внимания на легкий спазм в желудке и направляется к стене с инструментами. Его взгляд перескакивает с одного на другой, голова кружится от разнообразия резцов, он никак не может сделать выбор. Он стоит неподвижно, все сильнее теряясь с каждой уходящей секундой, в которую он так ничего и не сделал.

– Аббас, – говорит Дю Лез. – Подойди на минутку.

Вздохнув, Аббас приближается к столу с пилой.

Дю Лез указывает трубкой:

– Дотронься до лезвия. Щипни, как струну.

Аббас щиплет длинное тонкое лезвие. Оно начинает визжать, вибрировать.

– Если лезвие слишком тугое, оно сломается, – говорит Дю Лез. – Если лезвие слишком мягкое, оно сломается. У него должно быть нужное напряжение. Tu vois?[12]

– Ты хочешь, чтобы я работал пилой?

– Нет, нет. Я имею в виду, что ты должен спешить медленно. Так говорил мой папа – и это был единственный полезный совет, который он мне дал. Festina lente[13].

В этой фразе для Аббаса нет ни малейшего смысла, но страх начинает понемногу отпускать его, он возвращается к стене с инструментами и заставляет себя снять одну из больших стамесок, изогнутое долото шириной с большой палец. Он подносит инструмент поближе, чтобы рассмотреть точеную ручку, идеально закрепленную и подогнанную под лезвие. Потом он берет молоток с круглой головкой, плотно сидящей на рукоятке. Эти инструменты превосходят все, чем он когда-либо пользовался раньше, но, как он хорошо знает, мастерство не сводится к инструментам.

Вооружившись, он подходит к куску древесины и, прежде чем его снова парализует, кидает взгляд на чертеж и начинает там, где он начинает всегда: в самой высокой точке. Бьет молотком по резцу. Удар, еще один, движения уверенные, скупые.

Дерево начинает терять анонимность. Поднимая и опуская резец, он представляет, что пробивается к тигру, рвущемуся на свободу.

Он работает над созданием нужного угла в передней части тигра, который в будущем станет плавным изгибом его опущенной шеи, и вдруг слышит чудесный звук.

Это Дю Лез, сидящий за крошечным столиком с пилой, начинает крутить педали. Лезвие длиной с человеческую руку пилит с невероятной скоростью, тонкий клинок движется вверх-вниз без остановки, пока Дю Лез скармливает ему брусок светлого дерева. Аббас подходит ближе, забывая отложить инструменты, смотрит, как стружка летит с железных колес, а дерево режется легко, как хлеб.

Дю Лез перестает крутить педали: пила замирает. Он берет в руки тонкий прямоугольник:

– Joli, n’est-ce pas?[14]

Аббас в изумлении. Он готов отдать что угодно, лишь бы попробовать самому. Прежде чем он успевает спросить, Дю Лез возобновляет вращение.

* * *

В полдень Аббас выходит на улицу, чтобы помолиться. Он почти ожидает, что Дю Лез присоединится к нему, ведь француз полностью ассимилировался, но тот не поднимает глаз от работы и, кажется, даже не слышит муэдзина. Он прикладывает линейку к огромному листу бумаги, его перо вычерчивает прямые линии, которые складываются в загадочный ромбовидный узор.

Чуть позже им подают обед, расстилая во дворе белое покрывало. Трава мягко пружинит под ногами. В этот раз Аббас моет руки в правильной чаше, размышляя, почему эта вода ощущается как само богатство.

Тем временем Дю Лез сидит в отдалении на низеньком стульчике. Он смотрит в небо сквозь отрез светлой кожи и хмурится.

Желудок Аббаса урчит от желания отведать говядину в кокосовой стружке, крученые гнезда идияппама[15]. Он смотрит на Дю Леза, который, кажется, даже не подозревает, что обед подан и что Аббас ждет его.

– Dommage[16], – бормочет Дю Лез. – Слишком тонкая. Тонкая кожа пропускает воздух и легко рвется…

Он поднимает взгляд на Аббаса:

– Ты меня ждешь?

Аббас серьезно кивает.

Вздохнув, Дю Лез вешает кожу на табурет и садится рядом на покрывало. Аббас накладывает им обоим, но Дю Лез опять начинает трапезу со своей фляжки, опрокидывая ее в стакан с соком гуавы. Залпом он выпивает жидкость до дна и закрывает глаза, по лицу разливается облегчение.

– Я заплатил хорошие деньги за эти овчины.

Аббас спрашивает с набитым ртом:

– Для чего они, Сахаб?

– Для рычащей трубы, – объясняет Дю Лез, – они будут работать как мехи, издавая тигриное рычание изнутри головы. Из кожи будут сделаны боковые части, но, понимаешь – тонкие места пропускают воздух, а это ухудшает звук. Французское слово «животное» происходит от латинского animus, что означает «дыхание». Конечно, внешний вид тигра должен поражать, но именно звук вдохнет в него жизнь. О! Это питахайя? Обожаю питахайю.

– Сахаб… – Аббас колеблется, Дю Лез откусывает сверкающий белый ломтик. – Это правда, что вы величайший изобретатель Франции?

Дю Лез усмехается:

– Конечно нет.

Оба замолкают, внезапно осознав, что этот ответ подразумевает нечестность Типу Султана.

– Я был послан Его Величеством Людовиком XVI, – поясняет Дю Лез. – И прибыл сюда в сопровождении трех посланников Майсура. Слышал о них?

Аббас кивает. Еще одна тема, с которой нужно быть осторожным в сложившихся обстоятельствах.

(Коротко о королевских посланниках: Типу Султан отправил в Париж трех визирей с наказом, чтобы они привезли ему разнообразных французских ремесленников и инженеров, садовников и врачей, знатоков фарфора, стекла, часов, оружия, шерсти и – что самое важное – обещание политического союза. Вместо этого посланники вернулись из Франции с фарфоровым кальяном и Дю Лезом. Говорят, Типу пришел в ярость, ведь кальянов у него было несметное количество; ему нужен был союз и ремесленники, которые помогли бы ему открыть фарфоровую мануфактуру. Один из посланников благоразумно бежал из Майсура. Двое других, Акбар Али Хан и Мухаммед Усман Хан, приняли приглашение Типу прогуляться в саду, где он их и убил, а по Майсуру разнесся слух, что все трое предали своего властелина.)

– Они предали своего властелина, – говорит Аббас.

– Я слышал. Я считал их весьма достойными людьми.

Аббас наблюдает, как Дю Лез поглаживает подбородок тыльной стороной ладони, примирительный жест.

– Я планировал пробыть в Майсуре один месяц. Но потом… ситуация в моей стране усложнилась.

– Усложнилась?

– Война.

Аббас поглаживает свой гладкий подбородок, подражая Дю Лезу:

– Мы здесь всегда в состоянии войны.

– У вас Майсур воюет с другими. У нас Франция воюет с Францией. Король и королева брошены в тюрьму, дворец захвачен…

– Кем?

– Народом Парижа.

– Простыми людьми?

– Insurgés[17]. Но мои друзья в Париже говорят, что рождается новый порядок. Тот, в котором власть будет принадлежать промежуточному классу.

– Промежуточному классу?

Дю Лез думает, соединяя и разъединяя ладони, потом разочарованно сдается:

– Ох, неважно. Блак говорит, что скоро будет мир.

– Блак – это новый король?

– Ха! – Дю Лез улыбается. – Он и правда довольно высокого мнения о себе. Но нет. Когда-то он был моим учеником. Теперь он мой деловой партнер, очень талантливый часовщик.

Дю Лез сдерживает себя, чтобы не сказать больше. Аббасу не стоит знать слишком многое. Например, ему не нужно знать, что Блак на десять лет моложе и на десять сантиметров ниже Дю Леза. Или что Блак каждое утро ест чеснок и утверждает, что именно поэтому он редко болеет. Что у него есть родимое пятно на внутренней стороне бедра. Что он чихает по три раза подряд. Что он не смотрит в глаза, когда злится, и что Дю Лез находит это очень обидным. Все это Аббаса не касается. Дю Лез подцепляет сушеный абрикос из миски.

– Пробовал? Они от Румского султана.

Аббас кусает абрикос, Дю Лез следит за его реакцией.

– Вкусно?

Аббас кивает. Так же вкусно, как грызть подслащенный кусочек ботинка.

Дю Лез тянется к своей патке – удивительному одеянию с множеством потайных кармашков – и извлекает оттуда массивный серебряный диск. Он нажимает на кнопку на боковой стороне диска, открывается дверца. Стараясь не нарушить личное пространство француза, Аббас напрягает зрение, чтобы разглядеть, что внутри.

– L’horloge[18], – говорит Дю Лез, вытягивая ладонь, в которой плотно лежит предмет. – Он показывает время, как солнечные часы на вершине мечети, но с гораздо большей точностью.

Аббас изучает круговое расположение черных меток на белом циферблате. От центра часов отходят две линии, одна длиннее другой, а третья, тонкая, как ресничка, медленно движется по кругу.

«Но как она двигается без того, кто ее двигает?» – задумывается Аббас.

Как будто предвидя вопрос, Дю Лез разворачивает часы и открывает еще одну дверцу, обнажая тонкие золотые шестеренки, которые вращаются навстречу друг другу. Они двигаются сами по себе, зубья идеально входят в зазоры. Странно, что от взгляда скрыта именно эта сторона, ведь она гораздо чудеснее, чем лицевая.

– Я сделал такие же часы для Типу, – говорит Дю Лез. – Между нами: эти лучше.

– Почему, Сахаб?

– Эти часы более точные, более элегантные. Их сделал Блак. Он хорошее меня, – Дю Лез недоуменно наклоняет голову. – Хорошее меня?

– Лучше меня.

– Лучше меня, oui.

Дю Лез вглядывается в циферблат часов, словно пытаясь прочитать историю, написанную тикающими стрелками:

– В январе я приехал в Майсур. В июле Париж пал.

– Не вовремя, – говорит Аббас.

Дю Лез поднимает голову и удивленно смеется. Аббас улыбается, гордясь тем, что нашел подходящее слово.

4

Следующие три дня прошли без происшествий.

За это время Аббас узнал, что существует две версии Дю Леза. Одна версия, которая ему нравится больше, является после полудня, после второй порции «завтрака», когда щеки француза становятся румяными, а глаза – прозрачными, как стекло. Менее приятная версия Дю Леза, бледная и пучеглазая, ворчит в знак приветствия.

Он всегда начинает свой день с набросков в маленькой книжке, зажав трубку в углу рта. Трубка, которая никогда не горит в рабочее время, кажется, имеет решающее значение в его процессе, как и стило. Больше ничего со своего стола Аббас разглядеть не может. Ему хочется подойти поближе, посмотреть, что же Дю Лез с такой яростной сосредоточенностью набрасывает в блокноте. Зачем он нарезает кожу на такие широкие полосы? Зачем он складывает их туда-сюда в узкие веера? А теперь он зажимает веера маленькими тисками – может быть, чтобы приучить их держать складки? Но для чего нужны веера?

– Pas de temps à perdre![19] – говорит Дю Лез, поймав взгляд Аббаса. – Продолжай работу.

Аббас возвращает свое внимание к куску дерева. Он все еще чужой ему, этот кусок, они узнают друг друга только в ходе дальнейшей беседы. И как любой разговор между незнакомыми людьми, их беседа начинается осторожно. Стук молоточка о дерево, расслабленные указательный и большой пальцы, скорость постепенно нарастает, щепки летят то в одну, то в другую сторону, и вот он уже растворился в работе, он больше не мастер игрушек, служащий Типу Султану. Он – дерево, молоток и резец. Ореховый аромат струится из нутра древесины, ее поверхность – словно водная гладь, обдуваемая ветром.

Все идет хорошо до тех пор, пока тишину не нарушает звериный рев, звук настолько рваный и неестественный, что молоток соскакивает, долото начинает скользить…

Боль пронзает тыльную сторону запястья. Белая рана длиной с большой палец, густо налитая кровью. Дю Лез спешит к нему, кричит по-французски. «Ta main! Que t’est-il arrivé![20]» Стекает теплая кровь.

– Я что-то слышал… – бормочет Аббас, перед глазами только черные крошечные точки.

И вот уже Дю Лез обматывает рану своей красной паткой, ведет Аббаса к стене, приказывает ему сесть и держать руку поднятой. Дю Лез стоит, почесывая затылок. Его джама призраком колышется вокруг его форм.

– Сахаб, – тускло говорит Аббас, – твоя патка…

– Ее можно заменить, в отличие от твоей руки.

– Что это был за звук?

– Quoi? Труба?

С рабочего стола Дю Лез приносит коробку с изогнутой крышкой. На дне коробки мехи, скрепленные сложенными веером кусками кожи. Двумя пальцами Дю Лез нажимает на нижнюю часть мехов. Ящик издает горловое рычание, точно такое же, как Аббас слышал несколько минут назад.

– Ты слышал это, – говорит Дю Лез. – Эта коробка будет в голове тигра.

– Еще, – произносит Аббас, пораженный.

Дю Лез нажимает на мехи: тигр рычит.

– Это своего рода труба, – говорит Дю Лез, обнажая открытую сторону шкатулки, через которую Аббас видит тонкую стенку, разделяющую пустоту на две неровные камеры. – Надо было тебя предупредить.

Аббас смотрит вниз: его кровь заляпала пол. В голове проносится воспоминание: кто-то, возможно двоюродный брат, поднимает его повыше, чтобы показать, где тигр точил когти о ствол дерева, отметины полны неистовства, борозды настолько глубокие, что в каждую можно поместить два пальца.

Аббас вздрагивает, когда Дю Лез отодвигает ткань, крошечные нити цепляются за сырую плоть.

– Слишком глубоко, – говорит Дю Лез, выдыхая через нос. – Придется зашивать.

Аббас надеется, что в этом предложении что-то потерялось при переводе.

Мгновением позже Дю Лез вдевает нитку в иголку над миской с водой.

Аббас смотрит до последнего, затем закрывает глаза. Первый прокол заставляет его скривиться, но довольно быстро дыхание выравнивается. Ощущение, что тебя сшивают, оказывается более неприятным, чем сама боль; слышен шелест иглы, проходящей сквозь ткань человека, рана покрывается аккуратными белыми стежками.

– Готово, – говорит Дю Лез, отставляя в сторону чашу с окровавленной водой. – Тебе придется на неделю дать отдых руке.

– Но кто закончит тигра, Сахаб? – и ему в голову приходит другой вопрос, с привкусом паники. – Меня заменят?

Дю Лез потирает затылок, на его лице появляется страдальческое выражение.

– Если я уволю тебя сейчас, боюсь, ты попадешь не домой.

Прежде чем Аббас успевает спросить, куда еще он может попасть, Дю Лез отвечает: «Возможно, в темницу. Или еще хуже».

Аббас вздрагивает, точно ослышался.

– Поче… что я сделал?

– За изготовление чучела. За сговор с предателем. Разве ты не слышал своего властелина?

– Но он освободил… и наградил меня…

– Он наградил твоего отца. Насчет тебя он не определился.

Аббас смотрит на точильный камень. Еще утром он считал себя счастливчиком, потому что уже много дней не задевал лезвие.

– Дай руке отдохнуть, – продолжает Дю Лез. – Решение сможем принять потом.

* * *

Следующие пять дней Дю Лез запрещает Аббасу прикасаться раненой рукой к инструментам. Аббас пытается быть полезным, соглашаясь на любое простое задание, каким бы скучным оно ни было. Отрезать кусок кожи. Выпилить винты. Он полон решимости делать что угодно – даже выносить ночной горшок француза – лишь бы его не заменили (или еще хуже) и дали возможность научиться всему, чему сможет.

Со временем Дю Лез, кажется, привыкает к присутствию Аббаса и даже начинает вслух комментировать свои действия. Например, он объясняет, как деревянное зубчатое колесо с четырьмя железными лопастями будет установлено в шее тигра, как оно будет приводиться в движение червячной передачей на кривошипе, а четыре лопасти будут цеплять подъемную часть главной трубы.

Когда Аббас притворяется, что понимает, что такое червячная передача, Дю Лез цыкает зубом со всей язвительностью местного.

– Ты ничему не научишься, если будешь кивать, да? Если ты не понимаешь, спроси. Учись.

И Аббас начинает спрашивать и спрашивать. Удивительно, но терпение француза бесконечно. Вместо того чтобы снова цыкнуть зубом в ответ на вопрос, Дю Лез просто берет свою записную книжку. Он не может точно перевести термины поршневой и переливной канал, коленвал и шатун, но восполняет пробелы подробными схемами.

Аббас навсегда запомнит это время, постоянное волнение и вдохновение от учебы. Многое все еще остается загадкой. Всякий раз, когда он будто бы приближается к пониманию концепции – например, принципу движения кулачка и рычага, – Дю Лез усложняет картину еще двумя механическими дополнениями, и снова все понимание Аббаса погружается во тьму.

– За неделю всему не научишься, – говорит Дю Лез, обнаружив Аббаса, склонившегося над эскизом и пытающегося расшифровать коленчатый вал. – Молодые люди учатся годами.

Аббас поднимает на него взгляд, полный надежды.

– К сожалению, – говорит опешивший Дю Лез, – я планирую скоро уехать.

– Как скоро, Сахаб?

– Через несколько месяцев. В Париж.

– А как же война?

– А война может поцеловать мою левую ягодицу.

Аббас с трудом представляет себе эту картину.

– Война или не война, – говорит Дю Лез, – моя жизнь там.

* * *

Ночью Аббас мечется по кровати из стороны в сторону. Он еще не привык спать на матрасе так высоко над полом. Дома он предпочитает спать на веранде, на настиле, в окружении храпа братьев, которые отказываются верить, что храпят. («Докажи», – говорит Фарук, более наблюдательный из братьев.) Некоторое время Аббас смотрит на противоположную стену, на мозаику из лунного света, созданную резным окном джаали.

Он знает: его волнение не имеет ничего общего с матрасом и тишиной. Это что-то другое, чувство возмущения, незавершенности, чего-то недосказанного или недоделанного, вытесняющего воздух из легких. Моя жизнь там. А как же моя жизнь? – думает Аббас и сразу укоряет себя, ведь у него есть жизнь, и еще неделю назад он к ней с радостью бы вернулся, если бы это было возможно.

Но в нем что-то изменилось, у него появилось ощущение какой-то новой возможности, будущего, в котором он станет создавать нечто большее, чем игрушки и фигурки. Может быть, так влияет жизнь в Летнем дворце, наблюдение за величием огромного неба? Взгляды на горизонт и размышления о том, что там, за чертой?

Было время, когда фигурок было более чем достаточно, они были полны случайных открытий и забытых неудач, иногда восторга. Лучшие из них он дарил Фаруку, которому тогда было двенадцать лет; Аббас на два года младше, два брата были настолько близки по возрасту и уму, что Аббас обычно знал, о чем думает Фарук. Фарук предпочитал фигурки животных: козла, павлина, слона и крокодила, каждая следующая изысканнее предыдущей. Он расставлял их у стены возле своего настила и разговаривал с ними в темноте. Но когда Аббас принес ему фигурку человека – маленького деревянного мальчика – Фарук замолчал и стал вертеть его в руках.

Аббас ждал, что глаза брата расширятся от удивления, когда он увидит, как похожа на него фигурка. Он и сам удивился. Утонченность носа, симметрия глаз. Даже ухмылка. Он так гордился деревянным мальчиком, что почти хотел оставить его себе, чтобы помнить, на что он способен.

Но Фарук не стал его хвалить. Его взгляд был неподвижным и в то же время отстраненным, словно он видел в фигурке нечто такое, чего не мог разглядеть Аббас.

– Ты хотел чего-то другого? – спросил Аббас.

Фарук ответил:

– Я хочу то, что есть у тебя.

И Фарук вернул ему деревянного мальчика, а Аббас его выбросил, со смущением и почему-то чувством вины. Спустя несколько дней все остальные фигурки исчезли со стены. Фарук отдал их соседским детям, которые, по его словам, были младше и все еще играли в игрушки.

Тогда это показалось Аббасу неблагодарностью. Теперь он понял. То, что Фарук сказал ему в тот день, – это именно то, что Аббас сказал бы Дю Лезу, если бы мог быть честным. Я хочу то, что есть у тебя.

* * *

Утром в мастерской Аббас позволяет Дю Лезу снять швы маленькими ножницами. Корка свеже-розового цвета. Дю Лез накрывает ее марлей.

Аббас немедленно приступает к работе над тигром, зная, что не может больше терять ни минуты. Пятнистая поверхность, раздутая форма – похоже на мешок, в котором держат дикого зверя. Он берет киянку и зубило, морщась от боли.

Он старается не отвлекаться на наблюдение за тем, что делает Дю Лез. Он учится сосредотачивать мысли на текущей задаче, будь то формовка ушей или доводка морды. Это и только это его задача.

Обычно после рабочего дня Дю Лез читает книги и пишет письма, а Аббас перекусывает в гостиной. Потом Аббас молится и готовится ко сну.

Но в этот вечер Дю Лез зовет Аббаса в гостиную. Дю Лез сидит в кресле из тикового дерева, на коленях толстая красная книга.

– С сегодняшнего дня начинается наставничество.

– Наставничество, Сахаб?

– Я буду учить тебя французскому. Чтобы потом, когда меня не станет, ты смог многому научиться сам из книг, которые я собираюсь тебе оставить. У меня есть прекрасный перевод трактата Туриано о Механическом монахе – он был закончен где-то в конце шестнадцатого века, – а также хорошая книга по часовому делу. Во всяком случае, для начала. Когда ты начнешь понимать часовой механизм, перед тобой откроется целый мир. Серебряный лебедь, par exemple[21], – это часовой механизм, покрытый перьями и изящной отделкой, – Дю Лез останавливается. – Почему ты притих?

– Ты хочешь оставить мне книги, Сахаб?

– Только две, да. Я не могу перевезти их все во Францию.

Аббас не знает, что ответить, какие слова могли бы соответствовать величию этого подарка. В его жизни не было ни одной книги. Буквы он учил, рисуя на песке.

– У меня здесь есть «Contes de ma mère l’Oye», – Дю Лез показывает ему обложку со сверкающими золотыми буквами. – Король Людовик прислал ее в подарок Типу, но Типу счел ее слишком глупой. Она называется «Сказки… Матушки Гусыни».

– Самки гуся?

– Нет, это женщина по имени Матушка Гусыня. Человеческая женщина.

Аббас и Дю Лез смотрят друг на друга, ошеломленные языковой пропастью.

– Alors, начнем? – говорит Дю Лез.

Аббас садится в кресло и кладет книгу на колени. Язык дается ему нелегко, но он еще долго будет помнить, как впервые перевернул обложку и вдохнул аромат, поднимающийся от страниц, похожий на влекущее дыхание самой Франции.

5

Однажды утром Дю Лез просыпается в тисках жутчайшего похмелья. Единственное лекарство – добавка вина – должно быть в шкафу, но, открыв дверцы и перебрав все бутылки (пустая, пустая), он может только проклинать себя. Какая-то уксусная дрянь жалобно стекает по пищеводу.

Приняв решение пополнить запасы, он быстро одевается в джаму и патку. Зеркало на двери сталкивает его с отражением. Обычно он предпочитает не смотреться в зеркало до полудня, если уж не получается избежать этого совсем. Когда он видит себя, у него всегда возникает один и тот же вопрос: «Что с тобой случилось?» Ему пятьдесят семь, вся непринужденность испарилась с его лица. Он ухмыляется: вот он, старый развратник с щербинкой в зубах – или, во всяком случае, какая-то его часть. Блак был первым, кто сказал, что ему нравится эта щель между двумя передними зубами. Не просто нравится. Я скучаю по кончику моего языка, погруженному в нее, написал он. Это было в Париже. Последние письма Блака были сухими как мел, нужно было учитывать шпионов и цензоров Типу, хотя в последнем послании все-таки был небольшой рисунок – улыбка с щелочкой между зубами.

Это письмо пришло год назад вместе с бутылкой арманьяка. С тех пор ничего.

Поспешно одевшись, Дю Лез идет в гостиную. Аббас уже закончил завтрак. Теперь он сидит в кресле и рассматривает иллюстрацию из «Сказок матушки Гусыни».

Они забросили книгу после первого занятия, когда Дю Лез понял, что большего прогресса можно добиться с помощью простых слов и фраз, которые можно складывать в предложения. Bonjour. Bonsoir. Quel est votre nom? Bonne nuit[22]. Теперь Дю Лез сомневается, не был ли он слишком амбициозен в своих планах – с трактатом Туриана и всем остальным. Но кто знает, на что способен мальчик, обладающий таким упорством и такой челюстью?

Аббас поднимает взгляд:

– Bonne matin, monsieur[23].

– У меня дела, – беспомощно грубит Дю Лез, направляясь к двери. – Сегодня ты работаешь без меня.

– Но, Сахаб, у нас осталось всего две недели…

– Тогда трудись. Я скоро вернусь, – Дю Лез чувствует, что до двери его провожает нахмуренный взгляд мальчика.

* * *

Дю Лез седлает в конюшне дремлющую кобылу и укладывает в седельную сумку свои пустые бутылки. Вместе они бредут по узкой грунтовой дороге, ведущей к Французским скалам – французскому поселению у подножия холмов Хироди.

Дорога вьется мимо дождевых деревьев, дающих мимолетную тень, тонкое плетение крон напоминает бретонское кружево. Лужи блестят вчерашним дождем. Хотя бы жара еще не так давит, думает он, пока не покидает сень деревьев и не выходит на бессолнечный белый зной; через несколько минут на спине собирается лужица пота. Лошадь время от времени спотыкается, ее шея такая же мокрая, как и его собственная.

Людей здесь практически нет. Женщина в розовом доит корову. Другая длинным изогнутым ножом копается в куче растений. Мальчик сидит на траве, упираясь ладонями в землю, в окружении четырех белых буйволов в разных позах, выражающих покой и отдых. Мальчик смотрит на Дю Леза, который мимоходом касается своей шляпы, но никак не реагирует.

Час спустя его взору открываются холмы и обтесанные ветром валуны на их вершинах. Под ними – ряды серых палаток, проросших и неподвижно замерших, как грибы.

Дав лошади угощение, Дю Лез пробирается через лагерь, стараясь дышать исключительно ртом, хотя и это не помогает спастись от запаха нечистот, витающих в воздухе.

– Где здесь уборная? – спросил Дю Лез в свой первый визит сюда много лет назад.

– Вы в ней стоите! – рассмеялся солдат.

В этот момент Дю Лез решил сократить до минимума посещение Французских скал.

Он идет прямо к навесу, стоящему отдельно от палаток и увешанному табличками с надписью на каннада и французском: «Продажа спиртных напитков ТОЛЬКО ФРАНЦУЗАМ». Продавец, Гуркюфф, занят солдатом, периодически кивая; солдат разглагольствует, обращаясь к невидимым массам:

– …Вы только посмотрите, что произошло с нашими продавцами шелка! Лучше лионского шелка не бывает, так всегда говорила моя мать. Но как только элиты подхватят индоманию, она распространится, как дизентерия, это я вам обещаю. Все будут требовать индийский муслин и индийский хлопок, а лионским шелком будут вытирать задницы! Может быть, это уже происходит, а мы просто не знаем, потому что застряли на этом камне, по одному Богу известной причине…

Дю Лез ставит пустые бутылки на прилавок. Солдат замолкает при виде тюрбана, джамы и сандалий Дю Леза, совокупность которых заставляет его прошептать: «Боже, помоги нам».

– Доброе утро, – говорит Дю Лез Гуркюффу.

– Месье Дю Лез, – говорит Гуркюфф, оглядывая бутылки. – Вы пьете это пойло или купаетесь в нем?

– У меня к вам личный вопрос, – тихо произносит Дю Лез. – У вас, случайно, нет где-нибудь припрятанного бренди? Какая-нибудь личная заначка?

– Вы видите виноградники за моей спиной?

– Импортированного, конечно. Я доплачу.

– У меня есть фени из кешью. Только что привезли из Гоа.

С неохотой Дю Лез соглашается на бутылку пальмового вина и четыре бутылки фени.

– Вы знакомы с лейтенантом Лораном? – спрашивает Гуркюфф, направляясь к полкам. – Лоран, это месье Дю Лез.

Дю Лез коротко кивает Лорану, загорелому парню с плохими зубами на прекрасном лице. Дю Лез не расположен к светским беседам. Он сжимает костяшки пальцев, чтобы скрыть дрожь в руках.

– Типу заставляет вас носить это платье? – спрашивает Лоран.

– Под страхом смерти, – говорит Дю Лез, глядя вперед. – Но мои панталоны – чистый лионский шелк.

– Вы шутите? Он шутит? – Лоран спрашивает Гуркюффа, который сидит на корточках среди ящиков, переворачивая бутылки, чтобы рассмотреть этикетки.

– Откуда вы? – спрашивает Лоран у Дю Леза.

– Руан.

– Значит, вы нормандец, а Гуркюфф – бретонец! – усмехается Лоран. – Слышали анекдот…

– Про нормандского ребенка и бретонского ребенка? Да.

– Если подбросить их обоих в воздух, оба выживут. Бретонец – потому что такой твердолобый, что отскочит. А нормандец – потому что такой жадный, что его маленькие пальчики схватятся за карниз.

Дю Лез кидает хмурый взгляд.

– Между прочим, я двадцать лет прожил в Париже, в квартале Марэ.

– Ах, Марэ, – говорит Лоран с тоской в голосе. – Я сделал предложение своей жене на прогулке в Марэ. – Он опирается локтем на стойку и вздыхает в небо. – Oh là, рано или поздно.

– Рано или поздно что?

– Я вернусь.

– Я говорил то же самое. И все еще здесь, пять лет спустя.

Лоран выпрямляется.

– Я вернусь. Точно.

– Не стоит горячиться. Я тоже намерен вернуться.

– Вы? – Лоран удивлен. – Как?

– На корабле, как и все.

– Но вы не можете.

Дю Лез и Лоран хмуро смотрят друг на друга, как будто больше не говорят на одном языке.

– Что значит «не могу»? – Дю Лез старается звучать непринужденно. Возвращается Гуркюфф с охапкой бутылок, ставит их на стойку. – О чем, черт возьми, он говорит?

– Откуда мне знать, вы же послали меня искать ваше драгоценное пойло…

Лоран продолжает говорить бодрым, бескровным голосом бюрократа.

– Закон об иностранцах запрещает всем невоенным эмигрантам возвращаться во Францию. Их активы были конфискованы, их собственность национализирована и продана. Если эмигрант вернется, его ждет смертная казнь.

– А, это, – спокойно произносит Гуркюфф. – Вам следует почаще бывать здесь, Дю Лез. Если бы вы так делали, то были бы в курсе. О себе я не беспокоюсь. Они не могут уследить за каждым уехавшим старым прохвостом.

– Могут, – возражает Лоран. – В каждой общине по всей стране ведут списки эмигрантов, целые департаменты созданы только для того, чтобы следить за ними.

– Уверяю вас, никто не следит за стариной Гуркюффом. Я не настолько важен.

Оба смотрят на Дю Леза.

Взрыв смеха за спиной, резкий запах мочи. Значит, он не поедет домой. У него нет дома.

Гуркюфф подталкивает стакан Дю Лезу, тот делает глубокий вдох и осушает его – первый на сегодня, но далеко не последний.

* * *

Есть Франция dedans и Франция dehors[24]. К последней принадлежат эмигранты, изгнанники и иностранцы, объединенные теперь законом. Среди них есть такие, кто знает все о ситуации дома, а есть те, кто знает еще больше. И никто лучше не умеет спорить о родине – о ее приоритетах, политике, прогрессе и его противоположности, – чем те, кто уже не на родине. На расстоянии все становится яснее.

Всем, кроме Люсьена Дю Леза, который стоит на вершине самого высокого холма Хироди. Границы мира разбегаются, сбивая его с толку.

Это было неуклюжее, пьяное восхождение, Дю Лез хватался за высокие травы между валунами, пытаясь забраться на вершину холма. Кобыла осталась внизу, нагруженная бутылками. Жаль, он не подумал о том, чтобы уменьшить ее груз, взяв одну с собой.

Теперь он изнемогает от усталости, обливается потом. Он массирует руки, поцарапанные при восхождении. Когда он был маленьким мальчиком, отец сидел напротив него и щелкал костяшками пальцев сначала на правой руке, затем на левой. Если Дю Лез вздрагивал, отец упрекал его в «тонкокожести» и предупреждал, что если Люсьен не перестанет хныкать, он снова познакомит его со своей тростью. Поэтому Дю Лез в свое свободное время практиковался на собственных руках, чтобы когда он встретит взгляд отца, пройти испытание, не моргнув.

В юности он был подмастерьем у отца, сурового человека, который озлоблял всех, кто работал на него. Дю Лез быстро перерос его опыт и перешел к другим мастерам часового дела, но кое-что он никогда не перерастет: горящее ухо в ладони отца, звучащий в голове скрежет собственных зубов. И все это – якобы за то, что он не смог как следует отчистить инструмент. Люсьен знал, что была и другая причина, нечто в нем самом, что в любой момент могло разжечь отцовскую ярость, независимо от того, были инструменты чистыми или нет.

Он помнит, как Блак много лет спустя поцеловал костяшки его пальцев и сказал:

– Это отвратительная привычка, Люсьен. Пожалуйста, прекрати.

Блак. Это он виноват в том, что отказался поехать вместе, что настаивал остаться и поддерживать обреченную монархию, потом конституционную монархию, а потом, когда монарха не стало, бежать и из укрытия писать письма, лишенные юмора и изобилующие цитатами, как будто они предназначены для чтения студентами-историками через сто лет.

Дюкенуа утверждает, что ни магнаты, ни бандиты не являются народом. Он говорит, что народ состоит из буржуазии, из толпы занятых, добродетельных людей, которых не портит ни богатство, ни бедность; это они являются нацией, народом.

Блак написал это в последнем письме. На что Дю Лез ответил: «Если бы я хотел слушать Дюкенуа, я бы трахал Дюкенуа».

И: Мы не те люди, о которых он говорит.

Но: Ты – мой человек.

Также: Больше о щербинке меж моих зубов.

Они встретились на празднике в честь королевы. На ней был головной убор, созданный Люсьеном, – взбирающийся к небу, похожий на облако парик, в котором кругами летали две синие механические птицы. С ее харизмой она могла надеть капор и все равно быть центром внимания. (Ее глаза танцевали, когда встречались с его глазами, те самые глаза, которые, как позже узнал Люсьен, всматривались в толпу, когда палач поднял отрубленную голову.) А рядом с ней стоял молодой человек, погруженный в раздумья и не обращающий внимания ни на птичий парик, ни на королеву. «Кто ты?» – подумал Люсьен, увидев Блака в тот день. Кто может быть настолько самодостаточным?

Дю Лез написал всем общим друзьям, но так ничего и не разведал о местонахождении Блака; он не знал, жив или мертв его возлюбленный. Однажды, только однажды, в самый разгар тоски и душевной боли, Люсьен случайно перепихнулся в дворцовых апартаментах. Придворный, небольшого роста, квадратное лицо. Люсьен потом несколько недель мучился, уверенный, что его обнаружат, казнят за те десять сладких минут с миниатюрным придворным, за тот вздох в светящейся темноте.

Он выжил, но ради чего? Как утомительна жизнь в чужой стране, где даже время течет по другим правилам, где день делится не на часы по шестьдесят минут, а на отрезки по двадцать четыре минуты – гхаты. Ему потребовался целый год, чтобы понять, не прибегая к мысленным вычислениям, смысл фразы приходи ко мне ужинать в три гхаты после заката. И до сих пор – так много непонятных слов, так много неправильно истолкованных шуток. Самое невыносимое – быть шутом: часовщиком, плохо различающим время, лишенным дома.

Сейчас с вершины холма Хироди ему кажется, что смерть – это единственный дом, который у него остался.

Он делает вдох пересохшим ртом и выглядывает за край валуна. Далеко внизу лежит плоская, как надгробие, плита. Он размышляет, как бы так спланировать свое падение, чтобы макушка встретилась с надгробием.

Битый час он ходит по вершине холма, то и дело приближаясь к обрыву. Сев на землю, он подползает к краю и ложится на бок, свешиваясь вниз по скале. Ноги находят две разные опоры. Он облокачивается на локти. Он делает неглубокие, энергичные вдохи. Он выкарабкивается обратно на ровную поверхность и ложится лицом вниз на ладони, солнце обжигает шею. Он чувствует слабость, мышцы превратились в творог.

Мимо уха пролетает пчела. Он вздрагивает, потом усмехается своему страху перед пчелами, который пересиливает страх смерти.

Пчела возвращается донимать его. Он переворачивается на бок и размахивает рукой, пытаясь ее отогнать, и вздрагивает, видя, что пчел стало две, потом три. И тут он понимает:

Это рой. Их сотни.

С трудом поднявшись на ноги, он спускается в расщелину между камнями и пробует затаиться. Глупый поступок, осознает он. Бежать некуда. Он ждет, когда рой хлынет в расщелину и уничтожит его. Но вместо этого черное облако продолжает висеть над ним. Он наблюдает – испуганно, но заворожено. Рой кажется единым разумным существом, заполняющим все пустоты его сердца своим неземным гулом, и он задумывается, не содержит ли этот гул тайное послание, предназначенное лично ему.

– Блак? – шепчет он.

А затем рой начинает редеть, как вуаль, уплывающая вдаль, пока в одно мгновение не растворяется совсем.

* * *

Дю Лез не верит ни в призраков, ни в пчел, посланных Богом, ни в суеверия, которые, похоже, управляют жизнью всех местных жителей, которых он встречал. Пчелы просто помешали ему покончить с жизнью, так же как он, должно быть, помешал их миграционному маршруту, чем привел их в бешенство. Вот и все, думает Дю Лез, спускаясь с холма, все еще чувствуя жужжание в костях.

В седле он трезвеет. В следующий раз – никаких головокружительных обрывов. Может быть, яд или отточенное лезвие по запястьям.

Внутренний голос уговаривает его подождать, подумать о мальчике, Аббасе, который не в состоянии сам закончить работу над механизмом. Как отказаться от него сейчас, бросить на произвол судьбы? Но – чем он обязан мальчику, которого только что встретил?

Дю Лез закрывает глаза и пытается думать. Ловит ритм лошади, стука бутылок. Представляет себе авиарий, некогда венчавший королеву, двух птиц, влетавших и вылетавших из парика. Он уверен, что парик разорвали, выкинули в мусор или сожгли вместе с другими его творениями. Почему бы тогда не завершить тигра и не остаться в веках с чем-то, им созданным?

Всего несколько недель, это он выдержит. Он может довести проект до конца, а затем вывести себя из игры – тик-так – именно в таком порядке. По крайней мере, можно попытаться.

6

Нашему дорогому сыну Аббасу, мир тебе и нашему Падишаху Типу Султану.

Мы пишем в надежде, что ты находишься в добром здравии и хорошем настроении. Это так? Уже несколько недель мы не получали никаких известий, с твоего ухода из дома. Несомненно, ты много работаешь и жиреешь на дворцовой пище. Мы благодарны Аллаху, да будет благословенно имя Его, Падишаху и Французскому Сахабу за оказанную тебе честь.

Твоя мать говорит, что ты должен стать писцом, пока живешь в Летнем дворце. Она говорит, что нужно просто поспрашивать вокруг, а если ты не будешь спрашивать, то ни к чему не придешь. Я бы предпочел, чтобы ты вернулся домой. В лавке стало слишком тихо. Кроме того, петухи Джунаида стали похожи на пеликанов, а он, как ты знаешь, плохо воспринимает критику.

Надеемся скоро тебя увидеть. А до тех пор пусть Аллах направляет тебя и оберегает.

Абба

Прочитав письмо, Аббас пишет быстрый ответ: Все хорошо, Абба. Очень занят. Скоро приду домой. Твой сын Аббас.

Дю Лез соглашается отправить письмо, скрепив его собственной печатью.

– Уверен, что по дороге его все равно где-нибудь вскроют, – говорит Дю Лез, дыша на сургуч, – Но так больше шансов, что оно попадет к твоему отцу.

Передав письмо слуге, Дю Лез ведет его в мастерскую.

– Как твои родители? – спрашивает Дю Лез через плечо.

– Они здоровы, Сахаб.

– Они беспокоятся о тебе?

– Полагаю, как и все родители.

– Нет такого понятия, как все родители, – говорит Дю Лез. – Только твои собственные.

Воцаряется молчание. Аббас думает, не нарушил ли он какую-то личную границу, хотя Дю Лез был первым, кто заговорил об этом.

Когда они проходят мимо кактуса Хвост обезьяны, Дю Лез проводит рукой по пушистым сережкам, как будто у него с цветком близкие дружеские отношения.

– En tout cas[25], – говорит он, – передай им, что скоро все кончится.

* * *

Всю неделю Аббас задерживается в мастерской дольше Дю Леза, иногда дремлет за столом, положив голову на руки, просыпается от падения стамески на пол. В целом он доволен внешним видом тигра, но иногда собственное творение кажется ему незнакомым, он почти убежден, что слышит идущую изнутри него пульсацию темной энергии. Первый раз это случилось, когда он рисовал чернилами линию брови тигра. И еще раз, когда он снял верхнюю часть, чтобы отшлифовать внутреннюю поверхность, и обнаружил, что смотрит из пасти тигра, как будто он живой кусок мяса в его брюхе.

По вечерам Дю Лез терпеливо ведет уроки французского языка за чашкой чая, никогда не теряя самообладания. Аббас сомневается, пригодятся ли ему когда-нибудь все эти скользкие фразы. Он не спит, бормочет французские слова, который выучил у Дю Леза, представляя себе страну, в которой, как ни странно, есть всего одно слово, обозначающее дождь.

* * *

Тем не менее Аббас гордится тигром, рождающимся в его руках. Тигры ему удаются. Они живут в сказках и лесах, в статуях и картинах, везде и нигде одновременно.

Об английских солдатах он знает мало, а понимает еще меньше. Перспектива вырезать одного из них беспокоит его.

Хорошо, что всегда можно занять себя тигром: когти заточить, конечности отшлифовать, языку придать форму и заправить в пасть. И поэтому он продолжает делать то, что знает, откладывая то, чего не знает.

* * *

Прежде чем отправиться в путь, Аббас получает разрешение осмотреть фрески на внутренних стенах дворца, в частности, битву при Поллилуре.

* * *

С этюдником в руках он стоит в нескольких шагах от картины, поле зрения заполнено плывущими фигурами. Вот Хайдар и Типу, отец и сын, спокойно наблюдающие за насилием со спин слонов. Вот полковник Бейли в паланкине, кусающий костяшки пальцев при виде взрыва пороховой телеги, и майсурская кавалерия, которая окружает его, скача галопом, пуская стрелы, вонзая копья. Тем временем английские войска застыли тремя плотными рядами, ружья беспорядочно целятся во все стороны. На траве валяется отрубленная голова.

Как только он заканчивает делать наброски, охранник выпроваживает его. Аббас пробегает глазами по резьбе колонн и окон яроха, по деревянной листве, которая словно растет из стен. Он почти уверен, что знает, какие цветы вырезал его отец – те, чьи лепестки пронизаны тремя тонкими линиями. Шесть лет жизни отец отдал Летнему дворцу, но так никогда его и не увидел и, скорее всего, никогда не увидит.

На полпути через сад Аббас замечает придворную танцовщицу в белом, кружащуюся босиком на траве. Он замедляет шаг и останавливается. Он видел артистов во время фестивалей, женщин, мягко ступающих с маленькими глиняными лампами в руках, но никто еще не был так искусен, как эта танцовщица.

Он мог бы приблизиться к ней за три шага, если бы осмелился. Поле его зрения сужается до нее одной.

Она двигается медленно, с мрачной неторопливостью, следуя указаниям Типу, предписывающим танцовщицам воздерживаться от распутных взглядов и движений. В ее взгляде сквозит скука. Но не танец ей наскучил, а стражник, который водит языком по своему самому острому зубу. Бесчисленное количество раз, стоя за спиной того или иного гостя, он беззвучно цокал языком в ее сторону. Этот жест был призван обезоружить ее, заставить оступиться, потерять самообладание. Но он не знает, что во время выступлений она терпела и хватания за попу, и касания членом, всевозможные унижения; он не знает, что, медленно проводя нежной, красной от хны ножкой по траве, она мысленно режет его шею кухонным ножом и слушает, как он захлебывается кровью.

Безмятежно журчит каменный фонтан.

Она поднимает взгляд на молодого гостя, тот коротко кивает, смущаясь, и уходит.

Девственник, думает она, продолжая медленно танцевать на траве.

* * *

Осталось всего десять дней: этого времени Аббасу никак не хватит, чтобы вырезать солдата из цельного куска дерева, как тигра. Поэтому он собирает солдата из нескольких блоков.

Аббас и Дю Лез как раз подгоняют отверстие трубы ко рту, когда кто-то стучит тростью о порог мастерской.

– Вот ты где, негодяй! – человек в дверном проеме снимает шляпу и обнажает лысую голову, обнятую тонкой прядкой волос. – Снова прячешься от мира, ничего удивительного.

Плохо понимая французский посетителя, Аббас смотрит на Дю Леза. Дю Лез закрывает глаза и вздыхает, как будто надеясь, что когда он их откроет, посетитель исчезнет.

– Мой дорогой Мартин, – говорит Дю Лез, – что могло оторвать вас от кузницы?

– О, не прикидывайся дурачком, ты сам пригласил! – Мартин вешает шляпу на токарный станок.

Дю Лез знает Мартина совсем поверхностно: они учились в одной часовой школе в Париже.

Но если Дю Лез сделал карьеру часовщика, то Мартин переключился на инженерное дело и вот уже десять лет служит в оружейной мастерской Типу. Однажды за долгим ужином в доме министра Мартин поведал Дю Лезу печальные подробности своей женитьбы: как он влюбился в обеспеченную мусульманскую девушку, как уговорил ее семью принять его предложение, как женился вопреки желанию собственных родителей, и как его возлюбленная Шахина умерла через два дня после рождения их дочери Жанны.

– Прекраснее женщины я не встречал, – сказал он, и слеза упала в остатки пахты. Дю Лез выразил соболезнования, но втайне поклялся никогда больше не садиться рядом с месье Мартином.

– Моя дочь хотела увидеть ваше творение, – говорит Мартин и проводит ладонью по лбу, осматриваясь вокруг. – Как и я, если честно.

Только теперь Дю Лез замечает девочку девяти или десяти лет, стоящую в дверях. Она заглядывает в мастерскую, застенчивая и осторожная, в желтой шелковой юбке. Мартин что-то ей шепчет. Она быстро делает реверанс Дю Лезу, осматривает стены, медово-каштановые волосы собраны в две смазанные маслом косички, руки сложены, будто ее предупредили ни к чему не прикасаться.

На каннада Дю Лез говорит Аббасу, чтобы тот сделал ей юлу – из бруска, который уже установлен в токарном станке. Аббас кивает и снимает шляпу Мартина со станка, держит ее в обеих руках, ожидая, когда Мартин заберет ее и переложит в другое место.

Мартин ничего не замечает.

– Вы потрясающе овладели местным языком, – говорит он Дю Лезу по-французски. – С закрытыми глазами вас можно принять за местного жителя.

– Нет, если вы местный, – отвечает Дю Лез.

Мартин взрывается смехом. Аббас вешает шляпу на стену.

Пока Дю Лез идет показывать посетителям тигра, Аббас садится к токарному станку. Сегодня он планировал превратить этот брусок в предплечье солдата – одна из семнадцати других неотложных задач, которые ждут его: еще, к примеру, доработка подбородка солдата. И носа. А также рта. Рот – это даже не совсем рот, а просто отверстие под изогнутую трубу. Это далеко не рот флейтиста Вокансона[26] – механизма, чьи тонкие губы были так искусно выстроены, что, по словам Дю Леза, могут сыграть целую песню.

Нажимая педаль, Аббас начинает вращать брусок. Он прижимает жесткое долото к дереву, меняя угол и создавая форму, затем выпиливает ручку веретенообразной стамеской. Летят стружки и осыпаются на тыльную сторону его руки. Он почти не замечает маленькую девочку, которая наблюдает за ним с противоположной стороны мастерской.

Сквозь визг и гул пилы девочка кричит ему на каннада:

– Папа называет меня Жанна, но мое настоящее имя Джейхан!

Аббас молча кивает. Ему лучше вообще никак ее не звать, учитывая ее статус.

Она склоняет голову, изучая деревянного мужчину.

– Он так и должен выглядеть?

– Так – это как?

– Он смешной. Как шутка, – она вдруг замечает, что Аббас хмурится, и меняет интонацию. – В хорошем смысле. Я люблю шутки.

Он жмет на педаль сильнее, надеясь, что грохот заглушит продолжение разговора.

Девочка тянется вперед, ее нос все ближе и ближе к вращающейся части, пока он не предупреждает:

– Не так близко – нос оторвет!

Она отпрыгивает назад, прикрывая нос рукой.

Он улыбается, чтобы успокоить ее.

– Хочешь кое-что покажу?

Она отпускает нос и кивает.

Он наносит на кончик юлы полоску красного лака, окрашивая его в яркий малиновый цвет. Другим мазком рисует желтый венок из ноготков вокруг корпуса. Он добивается идеального блеска краски, не сводит взгляда с юлы, чувствует ее растущий интерес.

Наконец он крутит ручку и запускает юлу в круговорот желтого и красного. Она смотрит, приоткрыв рот; он глядит на нее. Он никогда не видел ребенка такого цвета: янтарная кожа, серые глаза, тяжелые брови. Ему приходит в голову, что ее черты – слияние, должно быть, черт месье Мартина и майсурской жены.

Юла слетает со стола и падает ему в руку. Он протягивает ее девочке. Она берет ее в ладошки и смотрит на него так, будто он только что на ее глазах из плотника превратился в сказочного волшебника.

Позже, после ухода месье Мартина и его дочери, Дю Лез проделывает во рту деревянной фигуры отверстие для трубки. Они отходят с Аббасом в сторону и оценивают… что? Что это за существо с розовым блином вместо лица, клиновидным носом и круглыми голубыми глазами без зрачков? Это совсем не похоже на то, что Аббас представлял себе и собирался сделать, столько времени потратив на изучение своих гримас в зеркале француза, на создание множества набросков страдающих глаз и носов. Теперь осталось только его собственное страдание.

– Сойдет, – говорит Дю Лез необъяснимо бесстрастно.

– Он даже на человека не похож, Сахаб.

– Он и не должен. Иначе мы будем его жалеть. А мы должны презирать его, мы должны желать ему страданий.

Аббас хмуро смотрит на Дю Леза.

– Может быть, стоит повернуть его лицом к стене, – раздумывает Дю Лез.

На прошлой неделе по указанию Дю Леза Аббас вырезал ряд французских букв на нижней стороне главной трубы. Только позже Дю Лез объяснил, что они означают. Faite par L. Du Leze & Abbas[27]. Аббас был ошеломлен. Его имя? В одном ряду, на одном дыхании, вместе с именем Дю Леза? Он осмелился поверить, что заслуживает чести.

– Тик-так, – говорит Дю Лез, похлопывая его по спине.

Аббас интерпретирует жест как выражение крайней степени жалости и остается в сомнениях.

7

Утром в день презентации Аббас надевает костюм, слишком изысканный для человека его положения. Это подарок Дю Леза, который был очень настойчив. Короткая джама из тонкого белого муслина застегивается под левой рукой. Зеленые шелковые шаровары обнимают его лодыжки аккуратными диагональными волнами. В качестве последнего штриха Дю Лез дарит ему пару моджари[28].

– Из верблюжьей кожи, – говорит дю Лез, пока Аббас качает головой. – Что такое? Не бойся, не спадут.

– Это будет неправильно, Сахаб.

– Кто заметит, что у тебя на ногах?

Аббас поднимает бровь.

– А, ну да, – соглашается Дю Лез, откладывая тапочки в сторону. – Там будет он.

Дю Лез, наоборот, одевается с целью привлечь к себе внимание. Весь его наряд – это выставка текстиля, начиная с афганской парчовой кабы, стягивающей его талию, унизанной цветами и украшенной жемчугом, и заканчивая накинутой на плечо шахтой, мягкая шерсть которой собрана вручную с колючек, о которые кашмирские горные козлы мимоходом чесали себе брюхо, – так, во всяком случае, утверждает продавец.

– А это? – спрашивает Дю Лез, надевая на большой палец бирюзовое кольцо. – Это слишком?

– Нет, Сахаб. Бирюза защищает от несчастья.

– Для этого поздновато, – говорит Дю Лез. Аббас не знает, как интерпретировать это замечание, и у него не остается времени спросить, потому что стражник, который должен сопроводить их на праздник, уже здесь.

* * *

В юго-западном углу королевского сада расположен Раг-Махал – скромный маленький зал, который мог бы уместиться в кармане дворца. Внутри зал забывает о всякой скромности и превращается в буйные джунгли. Веерные пальмы и райские птицы обрамляют тарелки с лепешками и бисквитами, яйца рашгулла[29] в плетеных гнездах из сахара непрерывно обдуваются слугами, чтобы сахар не растаял, тут же красуются шары огненно-карамельного цвета, попугаи из фисташкового барфи[30], марципановые пчелы, парящие над цветочными конфетами. Аббас никогда не видел ничего подобного этому залу, и, приближаясь к марципановой пчеле, отмечая каждую ее идеальную полоску, он понимает, что никогда этого не забудет.

– Бу! – говорит Жанна, выглядывая из-за пчел. – Я тебя напугала.

– Bonjour, mademoiselle[31], – он склоняет голову. Она смотрит на него так, будто он – единственный человек в комнате.

– У меня с собой юла, которую ты мне сделал, – она откусывает кусочек ладду, который держит в руке, и добавляет: – В кармане.

– Очень хорошо, мадемуазель.

Она запихивает в рот остатки ладду и говорит, прикрываясь ладонью.

– Я хочу стать мастером игрушек, когда вырасту. Папа говорит, что только дурак будет мастерить игрушки. – Она вдумчиво жует, потом проглатывает. – Но ты не похож на дурака.

– Спасибо. И где твой папа?

– Сейчас приведу! – говорит она и торопливо уходит.

К огромному облегчению, Аббаса зовут помочь трем слугам, которым поручено опустить нижнюю половину тигра на тело солдата. Дю Лез медленно направляет их, и наконец четыре отверстия в солдате – два в бедрах, два в плечах – заполняются длинными деревянными винтами, торчащими из лап тигра.

Аббас предпочел бы менее заметные винты. И жаль, что он соединил руку солдата не в локте, а ниже локтя. И, возможно, было плохой идеей украшать красный мундир золотыми цветами. Он думал, что без них мундир будет выглядеть слишком скучно, что, возможно, цветы отвлекут внимание от недоработок лица. Сейчас он стоит и одергивает переднюю часть своей новой джамы, чувствуя, как в подмышках расцветают пятна пота.

Механизм накрыт покрывалом из глазированного белого хлопка, который колышется вокруг спрятанного под ним предмета.

Дю Лез и Аббас встают по бокам механизма, гости начинают просачиваться внутрь, их появление по одному объявляет чобдар с булавой. Среди них самые выдающиеся офицеры Типу: Сайид Гаффур, Мир Садик, Мухаммед Раза, Хан Джехан Хан и Пурнайя, предположительно единственный брамин, которому Типу еще доверяет.

(Всем сведущим хорошо известно, что положение Пурнайи в данный момент неоднозначно. Одни говорят, что Типу должен избавиться от Пурнайи, что Типу не должен доверять индусу. Другие – что преданность Пурнайи не вызывает сомнений, вспоминают его службу отцу Типу, Хайдару Али. Когда Хайдар умер в палатке на поле боя, Пурнайя знал, что нельзя допускать распространения слухов о мертвом правителе и побуждать других занять его место. Именно Пурнайя отправил Типу тайное послание: «Отправляйся в Шрирангапаттану и объяви о наследовании». Именно Пурнайя уложил тело Хайдара в богато украшенный сундук и наполнил его ноготками, гвоздиками и благовониями, чтобы на протяжении всего пути никто не заподозрил, что внутри гниющий труп. Если Типу не может доверять Пурнайе, то кому он может доверять?)

Из всех богато одетых гостей, вплывающих в зал, из всех воинов и героев баталий, только один заставляет Аббаса забыть собственное имя, только один, чье имя он знает с детства.

Чудесная Рука, управляющий золотых мастерских, возможно, величайший художник столетия, легенда среди мастеров. В знак приветствия Дю Лез сжимает ладони Чудесной Руки. Аббас стоит в стороне, онемев от изумления. (Аббас, может быть, и не из тех, кто разбирается в золоте, но он знает толк в мастерстве; он знает, что Чудесная Рука сделал кольцо, которое сейчас венчает большой палец Типу, что его внутренняя часть инкрустирована крошечными рубинами, каллиграфическим почерком выводящими все титулы Типу – творение, которое заставило Типу наречь мастера именем аджаиб-даст. Чудесная рука.)

– Ну что, Муса, – говорит Чудесная Рука, заглядывая Дю Лезу через плечо, – что ты прячешь под покрывалом?

– Творение, которое, конечно, не сравнится с вашими, mon cher[32], – Дю Лез наклоняет голову в сторону Аббаса. – Это мой помощник.

Дю Лез и Чудесная Рука смотрят на него. Аббас, лишенный дара речи, может только прижать руку к сердцу и поклониться.

– Он очень талантлив в резьбе по дереву, – продолжает Дю Лез. – Держу пари, он лучший из всех майсурских резчиков, которых я когда-либо встречал, и я думаю, что тигр – это только начало его достижений.

То, что Аббас, возможно, единственный майсурский резчик по дереву, которого встречал Дю Лез, Аббас поймет несколько позже. Сейчас он тронут. Прибывают чиновники, министры и их семьи. Вот двенадцать сыновей Типу и их свита в одинаковых бордовых ливреях. Сыновья разного роста, каждый из них по-своему похож на отца. У этого сына – подбородок Типу. У этого сына – короткие ноги Типу. Самый маленький, Гулам Мухаммед, похож на свою мать, но, чтобы компенсировать это, он унаследовал королевский взгляд отца. У всех сыновей одинаковые длинные белые джамы, одинаковые тюрбаны с разбухшим рубином, из которого растет белое павлинье перо. Почтенные сыновья Абдул Халик и Муиз стоят рядом, чопорные и безупречно нарядные.

Что касается жен и дочерей Типу, то они заточены в зенане, за джаали из тика, чтобы ничего не видеть и не были увиденными. (И все же они знают, как видеть то, что им видеть не положено; они видят это уже давно, вглядываясь внутрь себя, и если вы попробуете применить тот же метод, то, возможно, увидите кончик пальца маленькой девочки, идущий по углублению в резьбе джаали, которое сужается в точности как тигриный глаз из ее воображения.)

Типу Султана объявляют последним.

Гости поворачиваются к входу, смотрят, как падишах восходит по ковровым ступеням, над его головой медленно покачивается королевское опахало. Дойдя до механизма, он коротко приветствует Дю Леза и поворачивается к собравшимся.

В Раг-Махале тишина.

– Смотрите, – Типу Султан достает из патки маленькую стеклянную палочку и поднимает ее вверх. – Барометр.

Все смотрят на палочку, размером не больше ладони Типу.

– Это устройство для определения воздуха, с помощью ртути вот в этой узкой центральной трубке. – Типу указывает мизинцем на ртуть. – Барометр – или, как я его назвал, ховарнуман, – позволяет нам точно определять давление воздуха. К сожалению, этот барометр, присланный мне французским губернатором Пондишери, неисправен из-за старой ртути. Я попросил у него новый хороший барометр, изготовленный в нынешнем году, а также европейский трактат по его использованию, который я намерен лично перевести на персидский язык.

Типу передает неисправный барометр слуге Раджа-хану, который обходит с ним комнату.

– Я думаю, – продолжает он, – что губернатор Пондишери не случайно прислал падишаху Майсура старый и сломанный howarnuman. К чему такое коварство, спросите вы, ведь мы с Францией союзники, Франция – наш друг! Это почти правда. Но в конечном итоге Европа никогда не захочет быть с нами на равных.

По залу несется ропот одобрения.

– Под моим руководством, – голос Типу заполняет весь Раг-Махал, – мы не только догоним, но и превзойдем их научные достижения. Только так мы сможем защитить наши границы от алчных и развращенных назарейцев. С этой целью королевство Майсур работает над новыми изобретениями и творениями во всех областях – от медицины до ботаники и кузнечного дела. Я нанял французских и английских ремесленников, чтобы они показали нам, как скопировать множество их устройств – от усовершенствованных мушкетов и ножниц до песочных часов и нормально работающих барометров.

– А сейчас, чтобы отпраздновать день рождения принца Муиз-уд-дина и отметить его славное возвращение и возвращение принца Абдул Халика, я представляю вам еще одно новшество, сделанное французом, которого некоторые из вас, возможно, знают. Это Муса Люсьен Дю Лез, величайший часовщик Франции и настоящий друг Майсура. С каждым днем он все больше и больше похож на истинного майсурца! Это очень хорошо. Не буду портить сюрприз, но скажу, что эта фантастическая диковинка служит цели, отличной от цели всех других изобретений, которые я приобрел, – и цели очень важной. – Типу делает многозначительную паузу. – Это творение раздвигает границы воображения.

Типу встает между Абдулом и Муизом, которые расступаются, чтобы освободить ему место.

На протяжении всей речи Аббас остается неподвижным, ничего не понимая, поскольку она на персидском языке. Не важно. Аббасу эти звуки кажутся изысканными и роскошными, убаюкивающими его в фантазию о том, что он наблюдает драму, не имеющую к нему никакого отношения, а только к человеку божественного происхождения. Аббасу вспоминается их первая встреча, огромный ковер пунцовых тюльпанов, на котором сидел Типу. Сейчас каждая голова в Раг-Махале – такой тюльпан, все взгляды устремлены к падишаху, как стебли к единственному источнику воды.

– Мы представляем вам, – объявляет Дю Лез, зажав кончик покрывала между пальцами, выводя Аббаса из задумчивости, – Тигра Майсура.

Простыня слетает.

Комната затаила дыхание.

Дю Лез перемещается на свою позицию между тигром и стеной. Он открывает дверь в боку, чтобы обнажить клавиши органа, которые зрители не видят. Аббас берет рукоятку потной ладонью. По кивку Дю Леза Аббас вращает рукоятку, а Дю Лез нажимает на клавиши, но кроме стука руки солдата никаких звуков не раздается.

Сводит желудок. Это провал, они потерпели неудачу.

Невозмутимый Дю Лез подходит к тигру сзади и нажимает на два стопора, расположенные в левой ягодице тигра, чем вызывает хихикание одного из гостей. Вернувшись на свое место, Дю Лез начинает снова.

Всякий раз, когда Дю Лез упражнялся в мастерской, Аббас находил органную музыку гнусавой и негармоничной, этакой плаксивой фисгармонией. Теперь он понял, что ноты органа просто были заперты под низким потолком мастерской. В Раг-Махале они воспарили.

Тем временем Аббас крутит рукоятку, стараясь не отвлекаться на причинно-следственную цепочку: вращение рукоятки приводит в движение поворотный клапан, который сжимает меха, которые активируют механизм, который управляет рукой солдата. После каждого четвертого тигриного рыка раздается стон солдата.

Аббас следит за Дю Лезом, ожидая сигнала остановиться. Француз не отрывает глаз от клавиш, на носу проступают росинки пота.

– Достаточно, – произносит Типу Султан.

Дю Лез берет долгий последний аккорд и возвращается на свое место у головы тигра. Как и репетировали, они одновременно поворачиваются с Аббасом лицом к Типу и кланяются.

Мало кто в королевстве Майсур видел, как Типу улыбается во все зубы, вживую или на картинах. Его не так просто обрадовать. В тот день в Раг-Махале он улыбается, освободившись от страха, что игрушка получится не такой, как он надеялся, что зрители сочтут ее слишком причудливой, слишком эксцентричной. Типу соединяет руки одним громким хлопком и подобно первому раскату грома разверзает небеса и обрушивает дождь аплодисментов, крики «шабаш»!

Только сейчас Аббас осознает, как пот струится по его спине, чувствует ликование – такое сильное, что руки сжимаются в кулаки. Он никогда не забудет этого удовольствия – удивить всех вокруг, включая самого себя.

* * *

Аббас кружится в вихре поздравлений, когда подходит Типу, обнимая Абдул Халика и Муиза. Их присутствие смущает Аббаса. Он напоминает себе, что самое трудное позади; Типу доволен.

– Ты оказался прав насчет мастера игрушек, – говорит Типу Дю Лезу на каннада.

– Благодарю за доверие, Падишах.

Типу снижает голос, лицо делается серьезным.

– Жаль, что во Франции приняли этот новый закон.

Дю Лез от неожиданности моргает.

– Да. Действительно.

– Здесь у тебя есть дом. – Типу кивает на Аббаса. – А теперь – и ученик.

Аббас вопросительно смотрит на Дю Леза, но француз уже склонился, чтобы обратиться к Абдул Халику и Муизу.

– Я искренне надеюсь, что принцы остались довольны.

– Ну? – говорит Типу. – Ты доволен, Муиз?

– Да, отец, спасибо.

Типу поворачивается к старшему мальчику.

– Эти люди могут сделать тебе на день рождения все, что ты захочешь. Что ты хочешь, Абдул? Абдул.

При втором упоминании своего имени Абдул резко оживает.

– Да, отец? Что мне нужно?

– На твой день рождения.

Задумавшись, Абдул выпячивает языком нижнюю губу.

– Прекрати, – говорит Типу.

Абдул прекращает.

– Так что ты хочешь на свой день рождения?

Абдул обдумывает вопрос. С каждой секундой тишина становится все напряженнее, комната начинает дрожать от нетерпения, наконец Абдул, отчаянно желая освободиться, произносит:

– Трайфл.

Типу хмурится.

– Что?

– Я бы хотел… – Абдул сглатывает. – Я бы хотел трайфл?

Типу смотрит на Дю Леза, тот пожимает плечами.

– Это бисквит, сверху крем, потом опять бисквит, – говорит Абдул, обреченно пытаясь изобразить слои руками.

– А сверху снова крем, – добавляет Муиз, пытаясь помочь. Руки Абдула опускаются по бокам.

– Где ты пробовал эту еду? – спрашивает Типу.

– У лорда Корнуоллиса.

Все остальные разговоры смолкают. Лицо Типу становится каменным.

– Знаешь ли ты, – говорит Типу, – что человек, которого ты называешь лордом, пришел с армией в Америку, но был прогнан оттуда кучкой фермеров? Разве это достойно лорда? Вероятно, он не рассказывал эту историю – и просто закармливал вас трюфелями!

Каждому человеку в зале понятно, что Абдул сейчас заплачет, настолько неподвижно его лицо. Половина мужчин в этом зале расклеилась бы от такого. Но они не Абдул Халик, в их жилах не течет кровь Хайдара Али. Это единственное объяснение, почему восьмилетний мальчик выдержал публичную порку с такой стойкостью и без колебаний произнес:

– Отец, трюфель – это гриб.

Типу бросает взгляд на Абдула, затем на Муиза, который кусает губы, чтобы не улыбнуться. Он уже готов изгнать обоих сыновей с праздника. Но тут сквозь гнев начинает проглядывать другая мысль. Когда они стали такими нервозными, его сыновья? Раньше он каждое утро завтракал с Абдулом и Муизом, и ему было легко и хорошо; мягко поругивая их, по выражению Хайдара, он будто чувствовал себя ближе к собственному отцу. Сейчас он не знает, что сказать Абдулу и Муизу. После их возвращения он не раз замечал, что они стали другими, что теперь они, скорее, напоминают копии тех настоящих сыновей, которые заперты в доме Корнуоллиса, отказываются от всех трайфлов и клянутся в верности Тигру Майсура.

Глупая мысль, не имеющая ничего общего с реальностью.

В поле зрения появляется Пурнайя, верный Пурнайя, вооруженный здравым смыслом и хладнокровием, всегда готовый выручить его из неприятной ситуации.

– Обед накрыт на лужайке, – говорит Пурнайя.

Типу позволяет увести себя от мальчиков и решает сказать их матерям об этой нервозности.

* * *

Все сидят вокруг огромного белого покрывала, расстеленного на лужайке, под шатром, серебряная вышивка которого пляшет в лучах солнца. Аббас сидит рядом с Дю Лезом и наблюдает за происходящим. Два бурлящих котла, огонь поддерживает человек, обмахивающийся плетеным веером. Другой человек жарит чапати на гриле. Два повара готовят на открытом огне огромный шашлык из баранины, а двое других несут на носилках массивный горшок с рисом, который ставят в центр покрывала. У всех слуг рты прикрыты белыми масками, чтобы защитить еду от дыхания. Их лица блестят от пота, который они не осмеливаются вытереть.

Каждый раз, когда слуга подходит с тарелкой того или иного блюда, Аббас кивает, требуя добавки. Скука делает его ненасытным, поэтому он ест на пределе аппетита, слишком быстро, чтобы понять, что он был сыт уже два кебаба назад.

Вокруг льются разговоры. Он рассеянно ковыряет цветок бархатца, пытаясь привлечь внимание Дю Леза, но Дю Лез погружен в беседу с Чудесной Рукой. Что это за новый закон, о котором говорил Типу? И почему при его упоминании лицо француза так осунулось? Действительно ли он останется в Майсуре и возьмет Аббаса в ученики? Аббас ищет возможность спросить, но с каждым новым блюдом становится все яснее, что Дю Лез избегает его.

* * *

После ухода высокопоставленных гостей несколько молодых людей приглашают Аббаса покурить кальян. Эти люди пышно одеты, кончики их усов закручены в шпоры. Похоже, они предполагают, что Аббас поднимается по карьерной лестнице, по крайней мере при дворе Типу, и стремятся завязать отношения в самом ее начале.

Аббас находит Дю Леза, тот с серьезным видом ковыряет пальцами марципановую пчелу.

– Ах, нет, – говорит Дю Лез в ответ на приглашение Аббаса. – Я уже ухожу. И я бы предпочел, чтобы сегодня ты ночевал в доме отца.

– Сегодня, Сахаб? Но мои вещи…

– Заберешь их завтра. Прости, но я вынужден настоять.

Дю Лез смотрит вбок. В его поведении есть что-то странное, какое-то скрытое волнение. Аббас больше не может молчать.

– Сахаб, – говорит он решительно, – ты не вернешься во Францию?

На лице француза мелькает сожаление.

– Нет, не вернусь. И сейчас мне не нужен ученик.

– А позже?

Дю Лез осторожно качает головой.

– Сахаб… – Аббас чувствует, что момент ускользает от него. – Может быть, у меня нет таланта, как у ваших прошлых учеников, но я буду работать очень усердно…

– У тебя куча талантов, Аббас. Дело не в этом.

– Тогда почему, позвольте спросить?

Дю Лез делает паузу, чтобы перевести дух.

– Нет, не позволю.

Аббас пытается протестовать, но видя бесполезность попыток, говорит: «Ладно, хорошо» и закрывает рот.

Дю Лез кладет руки на плечи Аббаса и произносит ободряющие слова. Почти не слушая, Аббас сжимает пальцами ног траву. Не о чем скорбеть, напоминает он себе. Как он может оплакивать то, чего никогда не было? Хотя зря он не принял в подарок моджари, даже не для того, чтобы носить, а чтобы помнить, что однажды он поднялся выше своей головы.

* * *

Аббас следует за своими вновь обретенными друзьями сквозь Водяные ворота, повторяя те же шаги, которые он прошел целую жизнь назад. Они собираются на крыше хавели высотой в три этажа, откуда открывается вид на город, залитый закатом, на знакомые овраги и переулки, на улыбающиеся веревки с сохнущим бельем, на дома браминов с закрытыми дверями, на мусульманские закусочные, открытые допоздна. В наступающей темноте завывают собаки. Никогда еще город не казался таким маленьким.

Крыша заполняется новыми людьми. За Аббаса поднимают тосты и чествуют его как создателя Тигра Типу, описывая сам механизм гиперболическими прилагательными. Он пытается объяснить, что был всего лишь помощником великого французского изобретателя Люсьена Дю Леза. Никто не желает слушать. Они выдыхают струи дыма и рассказывают загадочные анекдоты.

– У каждого мужчины должно быть четыре жены, – заявляет парень, пригласивший Аббаса. – Персиянка для общения, турчанка для работы по дому, индианка для воспитания детей и узбечка для битья в назидание другим. (Почему узбечка? – недоумевает Аббас, всегда воспринимавший их как захватнический народ; вероятнее всего, ударив узбечку, ты сам уйдешь со сломанным ребром.)

Стоящий рядом человек предлагает отпить из серебряной фляги. Аббас отказывается.

– Это харам.

– Харам, харам, – стонет мужчина. – Гарун аль-Рашид любил женщин и выпивку. Кто более праведен, чем он, скажи мне? У кого больше таквы[33]? У парня, который все время говорит «харам, харам», или у того, с кого начался Золотой век ислама?

Дальше Аббас почти все время молчит, но в следующий раз, когда к нему попадает фляга, он опрокидывает ее в свой стакан с лимонным соком. Сладковатый вкус переходит в неприятное послевкусие. От углей разлетаются искры. Наблюдая за ними, он мрачнеет.

Его беспокоит не лекция Аль-Рашида, а напутственные слова Дю Леза. Куча талантов. Это самый большой комплимент, который Аббас когда-либо получал. И все же. Кучи недостаточно, чтобы стать учеником француза. Для этого Аббасу нужно… что? Гора? Разве не с кучи следует начинать, чтобы возвести гору? Он размышляет, не был ли бы он счастливее без всяких куч? Скучно, зато необременительно.

Небо над городом темнеет. Измученный, он закрывает глаза – всего лишь на мгновение, скоро он встанет и пойдет домой. Задремав, он чувствует на себе чью-то руку и слышит теплый голос:

– Ты чего такой грустный, Всезнайка?

Аббас с изумлением смотрит на сидящего напротив него Хваджу Ирфана. При свете свечи заметны изменения в его лице: заострившиеся скулы, запавшие глаза. На щеке красуется узкий розовый шрам. Шелковый халат переливается разными оттенками: в одном месте золотистым, в другом – фиолетовым, общее великолепие неизменно.

– Друг мой, – говорит Аббас, обретая голос. – Я думал, ты умер.

– Логичное предположение.

– Но что случилось, где ты был? Расскажи.

Хваджа Ирфан окидывает его холодным взглядом. Его глаза кажутся остекленевшими, а зрачки такими большими и черными, что поглощают свет свечи; в них не видно ни малейшей искры.

– Нет смысла оглядываться назад, – говорит он. – Поверь мне, жизнь слишком коротка.

– Чья жизнь? – спрашивает Аббас, но Хваджа Ирфан не слышит. Он оглядывает присутствующих и возвращается взглядом к Аббасу. – Чья жизнь? – требовательно повторяет Аббас.

Хваджа Ирфан наклоняет голову, лицо полно жалости.

– Нет, – шепчет Аббас. – Еще рано…

Он чувствует толчок в бок и резко просыпается.

– Еще рано что? – говорит охранник, хмуро оглядывая его.

Аббас садится прямо. Его окружают непонимающие взгляды, ни один из которых не принадлежит Хвадже Ирфану.

– Соберись, – говорит охранник. – Тебя вызывают.

* * *

Аббас садится на спину королевского коня, стараясь сохранить равновесие, и они галопом проносятся через другие ворота – для важных персон – и быстро прибывают в Раг-Махал.

Войдя в зал, Аббас застает Типу, хмуро разглядывающего клавиши органа.

– Клавиши не издают звука, – раздраженно говорит Типу. – Даже когда я вытаскиваю стопоры.

– Разреши, Падишах? – дождавшись кивка Типу, Аббас берется за рукоятку, объясняет, как она приводит в действие меха, нагнетающие в трубы воздух, и старается не думать о том, что он разговаривает с Типу Султаном.

– Поверни, – говорит Типу. – Дай мне посмотреть.

Аббас поворачивает рукоятку. Типу нажимает несколько клавиш, издавая высокий, диссонансный звук. Одобрительно хмыкает.

Отступив назад с поклоном, Аббас чувствует бурление газа в нижней части живота. Он винит кальян, шашлык, оратора с фляжкой.

– Ты играешь? – спрашивает Типу.

– Прости меня, Падишах. Месье Дю Лез играет – мне привести его?

– Нет, нет. Я просто хотел отвлечься.

Типу кладет руку на загривок тигра и задумчиво рассматривает одну из полосок. Белки его глаз покраснели, должно быть от бессонницы, предполагает Аббас, хотя предполагать что-либо в отношении падишаха как-то неправильно, поэтому он пытается сосредоточиться на контроле своего метеоризма, но чем больше он думает о контроле, тем меньше ему кажется, что у него есть какой-то контроль. Он сжимает всего себя и молится, чтобы аудиенция была короткой.

– Этой ночью мне приснился сон, – начинает Типу, разрушая все надежды на краткость. – Красивый молодой человек, незнакомец, подошел и сел рядом со мной. Я заговорил с ним, довольно весело перебрасываясь шутками, как с женщиной, знаешь. В конце концов этот человек поднялся, снял тюрбан, и длинные, ароматные, очень женские волосы рассыпались по его плечам. Это была первая странность. А потом он распахнул свой халат и показал женское лоно. – Типу обращает свои налитые кровью глаза на Аббаса. – Лоно. Что это значит?

Аббас не знает, что ответить.

– Почему я спрашиваю мастера игрушек? – произносит Типу, и в этот момент Аббас чувствует, что его тело взбунтовалось, газ выпускается, и ему остается только сказать то, что первым приходит на ум:

– Англичане носят парики.

Типу смотрит на него с досадой, вызванной то ли ответом, то ли газами – Аббас не может понять.

– Англичане носят женские парики, похожие на женские волосы, – сбивчиво продолжает Аббас. – Поэтому даже в солдатской одежде, в конце концов, они, как и женщины, лишь бегут с поля боя.

Лицо Типу остается бездвижным, не выражающим никаких явных эмоций. Медленный кивок Типу кажется Аббасу сейчас таким же невероятным, как объятия.

– Звучит логично.

– Все как на картине, Падишах. Полковник Бейли появился даже не на лошади, верно? Он приехал в каком-то крытом паланкине, как невеста.

– Жуткая невеста.

– Которая вот-вот попадет в руки тигра.

Типу нахмурился.

– Я не люблю непристойности.

– Прости меня, Падишах.

– Но твоя теория умна. Очень умна. Я понимаю, почему Дю Лез выбрал тебя своим учеником.

– Спасибо, Падишах.

– Ты должен научиться у него играть на этой штуке. Нескольких песен будет достаточно. Большую часть времени ты должен посвятить изучению механики, чтобы уметь придумывать и собирать механизмы сам, без него.

Аббас пытается возразить, но Типу уже смотрит мимо него, в даль.

– Прямо сейчас в Европе создаются механизмы, способные делать такое, о чем мы даже не мечтали. Есть один механизм в виде турка, сидящего перед шахматной доской и способного выиграть у любого человеческого противника, бросившего ему вызов. Другой механизм, еще из прошлого века, – утка, которая может есть, переваривать и выделять отходы, в точности как утка из плоти! Но нас не должна охватить гордыня европейцев в шляпах, создающих вещи только для того, чтобы соперничать со Всевышним. Это ересь. Мне нужны механизмы, способные выполнять работу двадцати плотников, вышивальщиц, металлургов. С этими творениями мы будем не соперничать с Аллахом, а обогащать Его Царство промышленностью и торговлей, до тех пор, пока никто больше не осмелится захватить нас.

Типу останавливается, смотрит на воображаемую аудиторию, почесывает переносицу.

– Все еще работаю над концовкой. Еще не доработал.

– Я нашел ее очень захватывающей, Падишах.

– Молодец, – Типу отпускает Аббаса, слегка пошевелив пальцами. – Завтра продолжишь с Дю Лезом.

– Прости меня, Падишах, но… – Аббас колеблется. – Сахаб сказал, что не возьмет меня в ученики.

Меж бровей Типу ложится глубокая морщина.

– Но он дал мне слово.

– Падишах, может быть, он не так понял?

– Или солгал.

– Возможно, это я неправильно понял, Падишах.

– Ты мне лжешь?

Аббас застывает на месте.

– Нет, Падишах.

– Тогда иди с миром.

* * *

Пока Аббас в сопровождении стражника идет до апартаментов француза, он приходит к выводу, что Дю Леза там не будет. Тот уже на полпути в Мангалор или Пондишери, может быть, верхом на лошади, возможно, при поддержке одного из врагов Типу. Никто не может отказаться выполнять приказ Типу Султана и остаться в стране. Дю Лез уехал. Аббаса будут допрашивать. Или что похуже. Он думает о Хвадже Ирфане из своего сна – был ли это сон? – и у него сводит желудок.

Он стоит перед дверью в спальню Дю Леза. Не приоткрытой, как обычно, а закрытой. Au revoir, – сказал Дю Лез на вечеринке. Никогда раньше он не прощался по-французски, вместо этого говорил на каннада: до встречи.

Все указывает на окончательный отъезд.

Аббас стучит, ждет, снова стучит. Ответа нет. Он решается открыть дверь.

Дю Лез спит в своей постели. Он лежит на боку на одеяле, все еще в своем наряде, по всей видимости, слишком пьяный или измученный, чтобы переодеться в ночную рубашку. Его голова покоится на руке, одно колено подогнуто. Во сне он безмятежен, в уголке рта блестит слюна.

Аббас вздыхает с облегчением и в то же время недоуменно.

Поворачиваясь, чтобы уйти, он замечает в руках Дю Леза серебряный предмет. Он делает несколько шагов ближе – Дю Лез держит ложку.

Почему ложка?

Этот вопрос подводит его к другим:

Всегда ли кожа француза была такой бледной?

Его губы что, фиолетовые?

Не рвота ли это в уголке рта?

Дышит ли он?

Задавая себе последний вопрос, Аббас наклоняется к Дю Лезу и, вдыхая кислый запах, понимает, что нет.

Аббас отшатывается от кровати, натыкаясь на приставной столик. На столе лежит лист бумаги, придавленный чашкой с водой. На бумаге несколько строк, написанных по-французски. Аббас может прочитать только три последних слова, буквы которых совпадают с теми, что он вырезал на мехах.

L. Du Leze.

Записка.

Он ненавидит записки.

В глазах темнеет. Покалывает все тело, онемевшее от осознания. Ложка была не случайно – Дю Лез себя отравил.

Не задумываясь, Аббас берет чашку с приставного столика и выливает воду на лицо француза. Ничего. Он с размаха бьет его по щекам. Еще раз, ничего. Однажды он стал свидетелем, как при подобных обстоятельствах такие пощечины получил Душа, а когда это не помогло разбудить Душу, лежавшего замертво под навесом бетельной лавки, продавец бетеля – грузный парень, разъяренный тем, что Душа принес смерть на его порог, – встал на колени, уперся костяшками пальцев в грудь умирающего и начал совершать круговые движения кулаком. Как продавец бетеля догадался это сделать, для Аббаса осталось загадкой, но это сейчас и неважно, взобравшись на кровать, он делает то же самое, давя костяшками в грудь француза, нащупывая жизнь в легких, требуя, чтобы тело делало свою работу. Дю Лез не реагирует. Аббас выплескивает в кулак всю свою ярость, проклиная, и молясь, и извиняясь, и молотя костяшками до тех пор, пока ему не начинает казаться – только казаться – что он слышит слабый отголосок стона.

* * *

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Аббас.

Поморщившись, Дю Лез трогает грудь.

– Как будто в легких жидкое тесто.

Аббас поглаживает костяшки пальцев, опухшие, все еще вибрирующие. Сейчас они в гостиной. После долгого пребывания на полу Дю Лез позволил помочь ему сесть на стул. Он сильно хромал, дыхание насквозь пропитано рвотой, а внутри этого запаха – кунжут. Нехотя он поведал Аббасу свой план, рассказал, что слышал о биби, которая покончила с собой, приняв большое количество опиума вместе с несколькими ложками кунжутного масла. Сколько опиума, он не знал. Слышал только, что она ела опиум как сыр, кусочек за кусочком. Сделав то же самое, он задремал.

Сейчас Дю Лез сидит на диване, руки лежат ладонями вниз на подушках. Аббас провалился в кресло.

– Я сейчас на все готов ради куска деревенского хлеба, – Дю Лез мечтательно смотрит вперед. – Теплого, с маслом.

– Сахаб, почему мы говорим о хлебе?

Желудок Дю Леза издает бурлящий звук.

– Вот почему. Никогда бы не подумал, что смерть так возбуждает аппетит.

Когда Аббас не отвечает, Дю Лез осторожно добавляет: – Должно быть, я представлял собой то еще зрелище.

Аббас бросает на него тяжелый взгляд.

– Хорошо, но кто сказал тебе вернуться сюда? Я сказал тебе идти домой, разве не так?

– Если бы я пошел домой, ты бы уже был в аду!

Аббас замолкает. Он намеревался спасти душу своего учителя – да, это было бы благородным поводом вмешаться. Но гложет другая мысль: затаенный гнев, возмущение, которые он почувствовал, когда увидел Дю Леза, записку, когда все понял. Нет, его героизм не остался не затронутым корыстью. Дю Лез – его учитель. А также билет в светлое будущее.

– Неужели ты никогда не думал об этом? – спросил наконец Дю Лез.

– Не я себе дал жизнь, не мне ее и забирать.

– Это не ответ.

Аббас пытается представить, что хочет покончить с жизнью.

– Если бы я мог, я бы жил вечно.

Дю Лез усмехается, прижимает ладонь к грудине.

– Кошмар, – говорит он, хотя Аббас не уверен, имеет ли он в виду боль или перспективу бессмертия.

– Ты попробуешь сделать это снова, Сахаб?

Дю Лез слушает свое дыхание, как воздух входит и выходит, несмотря на все предпринятые им недавно усилия. Он смотрит на Аббаса и видит мальчика, который не хочет знать правду, не хочет слышать, что Люсьен понятия не имеет, что он будет делать через пять дней или пять минут и не затащит ли отчаяние его опять на вершину холма Хироди, чтобы сбросить наконец вниз. Аббас хмурится, как ребенок. Надутая верхняя губа. Он не поймет.

– Нет, – говорит Дю Лез. – Не буду.

Проблеск совести – эти слова могут быть ложью. Или правдой. Кто знает?

Аббас выдыхает и садится обратно. Они слушают кваканье лягушек. Снаружи, вне пределов их видимости и слышимости, из пруда появляется черепаха и, схватив за ногу цаплю, утаскивает ее в воду: событие, которое доносится для них лишь легким всплеском.

Шрирангапаттана, Майсур, 1798–1799

1

Тихим зимним утром, окутанным туманом, мать Аббаса подает ему чашку кофе и сообщает, что ему пора жениться.

Кофе затекает в нос, глаза слезятся.

– Плакать по этому поводу не обязательно, – говорит мать.

Он отвечает, что слишком молод. Уже за двадцать, напоминает она.

– А как же мое ученичество у Мусы Сахаба? – говорит он. – Я только начал!

Мать вздыхает. (На самом деле, на такие темы должен говорить ее муж, но, по ее мнению, у него вечная проблема: он всеми способами избегает серьезных разговоров.)

– Сын мой, – говорит она с мягкой настойчивостью в голосе, – чему ты такому учишься, что требует от тебя перестать жить? И куда это обучение приведет тебя, когда Муса вернется к своему народу?

В ответ Аббас описывает будущее, в котором он завершает свое ученичество у Дю Леза и становится лучшим часовщиком во всем Майсуре, а возможно, даже на субконтиненте. В этом будущем каждый город гордится часовой башней, в каждом кармане лежат часы. Помимо часов Аббас будет делать механизмы собственного изобретения; поговаривают даже, что Типу создаст Министерство технического развития и пожалует Аббасу соответствующий титул. (Слухи, но тем не менее.) Как Аббас может переехать домой и жениться в такой критический момент?

Мать впитывает все это, прищурив глаза, и наконец спрашивает:

– У тебя кто-то есть?

– Конечно нет.

– Аббас, – твердо переспрашивает мать. Но он настаивает, что никого нет.

Правда – во всяком случае, о его будущем – заключается в том, что Типу Султан, похоже, потерял интерес к механизмам. Первые несколько месяцев после презентации Аббаса и Дю Леза время от времени приглашали поиграть на «Музыкальном тигре». Дю Лез даже выучил четыре новые мелодии. Какие счастливые были дни, как полны волнениями, желанием угодить! Но Типу редко выражал удовольствие. Он просто смотрел на свирепого тигра, словно в пустоту.

Затем внезапно приглашения прекратились. Говорили, Типу стал реже появляться при дворе, что он занят наращиванием арсенала, добычей металла для кремневых ружей, совершенствованием ракет и строительством военных кораблей в порту Мангалора. Насколько известно Аббасу, про зверя забыли, оставив его зарастать пылью.

Еще одна правда: Аббас считает, что обучение идет медленно. Вся первая неделя была посвящена основам правильной рабочей позы. Стол должен быть высотой по грудь, пришлось специально построить себе такой. При работе нужно упираться предплечьями в столешницу.

– Выпрямись, – твердил Дю Лез, но годы сидения и работы на полу безвозвратно испортили его осанку.

Потом пошли месяцы обучения обычной чистке различных часов. Кто бы мог подумать, что чистка требует такой сосредоточенности? Отцепить пинцетом часовую и минутную стрелки, дисплей и циферблат. Выковыривать грязь из отверстий для драгоценных камней острой палочкой. Возиться с пластиной часов щеточкой, щетина которой тонка, как ресницы ребенка.

В обмен на комнату и питание в доме Дю Леза Аббас занимается доставкой, мелким ремонтом и помогает Деви, кухарке, в походах на рынок. Деви приводит его в восторг: бхаджаны без внятной мелодии, которые она напевает, ее спина, когда она пропалывает сорняки. Она смотрит на него украдкой, когда замечает, что он наблюдает за ней. Не оскорбленно, слегка заинтересованно. По словам Люсьена, она овдовела в шестнадцать лет и сбежала из дома, прежде чем ее успели поместить в ашрам. Аббас удивлен такому безрассудству и тому, как она прячет его в лесу своего молчания. Как давно она сбежала? Сколько ей сейчас лет? У нее упругая смуглая кожа женщины, которой может быть тридцать или пятьдесят, но он не находит в себе сил задать этот вопрос, даже после того, как они занимаются любовью в постели хозяина, пока Дю Лез отсутствует.

– Что случилось? – спрашивает она, когда он лежит рядом в тихой задумчивости. – Боишься, что попадешь в ад за то, что спал с такими, как я?

– Нет, – неуверенно отвечает он и поворачивается, чтобы обнять ее. Он проводит пальцем по синей вене на ее запястье, толстой, как стебель.

– Тебя ничего не пугает, да?

Она размышляет.

– Небеса меня пугают. Я там не знаю ни одной души.

Он никогда не встречал такой женщины, как она, женщины, которая отбрасывает все представления о застенчивости и стыде. Она верит, что всем телам нужна разрядка, что они с Аббасом просто обеспечивают эту разрядку друг другу. Они обеспечивают ее в кладовой. Они обеспечивают ее на кухне, на настиле, где она обычно спит. Они обеспечивают ее на крыше, где однажды ночью она издает стон, который заставляет собаку завыть в ответ. Они расстаются, смеясь, и вскоре он снова ее хочет.

* * *

Какое-то время Аббас наслаждается этой сладкой тайной жизнью, скрываясь от орлиного ока матери. Мать была занята организацией свадьбы Джунаида и Фарука с парой сестер, каждую из которых отец, торговец рисом из Сомнатхпура, наделил участком земли. Заработок Аббаса от механизма финансировал обе свадьбы, а также новый слой краски для дома, построенного из известняка и джаггери. Теперь стены сияют такой белизной, что Аббас с трудом узнает свой дом и довольно часто проходит мимо, высматривая пепельные глинобитные стены, которые он помнит.

После того, как свадебная суета улеглась, жизнь возвращается в привычный ритм дня и ночи, Деви и всего остального – пока однажды на пороге не появляется мужчина и, задыхаясь, не сообщает Аббасу, что произошел несчастный случай, нет времени объяснять, отец умирает.

У незнакомца у основания шеи цветет страшный нарост, и на мгновение Аббас замирает, но Дю Лез пихает его в спину и велит встать и идти домой – иди!

Утром отца лягнула в голову лошадь, потому что он стоял слишком близко к злой и норовистой кобыле, не привыкшей к визгу точильного камня. Случайные прохожие помогли ему подняться. Кажется, ему хватило сил дойти до дома, хотя и с трудом. Потом он лег на поддон и задремал, а когда проснулся, ног уже не чувствовал.

В последующие дни Аббас часами разминает ноги отца, слушая, как тот многократно описывает несчастный случай тихим и сбивчивым голосом. Но все разминания в мире не помогают восстановить ни его сознание, ни ноги. Его отец – тот, каким они его знали, – растворяется.

Мать Аббаса обращается к целителям, имамам и астрологам. Она спит рядом с мужем всю ночь, просыпаясь от бесконечных звуков, которые он теперь издает, от свиста и хрипов, будто он пытается дышать, несмотря на обломки, впившиеся в грудь. Днем она ходит в безмолвной ярости с красными глазами, едва слыша Аббаса, говорящего, что он должен вернуться на работу.

– Я не думал, что ты вернешься так скоро, – говорит Дю Лез, когда Аббас возвращается через неделю. Дю Лез сидит на веранде, на коленях у него раскрытая книга. – Как поживает твой отец?

Аббас кратко докладывает.

– Боже правый, – Дю Лез изучает его. – Почему бы тебе не провести дома еще неделю или две? Это вполне нормально. У меня есть Сукумаран, чтобы составить мне компанию.

– Сукумаран?

– Замена Деви.

– Деви уехала?

– Без предупреждения. Она просто перестала приходить. – Дю Лез понижает голос. – Я скучаю по ее жареной рыбе, но что поделаешь.

Позже, на кухне, Аббас сталкивается с Сукумаран, у которой обвисшая грудь и почти агрессивное стремление угодить. Кофе, спрашивает Сукумаран, или чай? Сок? Мятный лимонад? Огуречный? Что?

Аббас сбегает от нескончаемых предложений напитков и идет в мастерскую в задней части дома.

Там его с безучастными белыми лицами ждут часы, но он слишком дезориентирован, чтобы сесть за работу. Некоторое время он стоит совсем неподвижно, обхватив себя за локти.

Со временем он посмотрит на нее под другим углом, удивляясь ее холодности и собственной наивности. Ее отсутствие перестанет причинять боль. Пока же он чувствует каждый удар своего сердца, слышит эхо ее смеха на крыше.

* * *

Шесть месяцев спустя, знойным июльским утром, Аббас отправляется с Дю Лезом на площадь, чтобы принять участие в праздновании учреждения новой французской организации – Якобинского клуба Шрирангапаттаны. Толпа – почти сплошь французы, с волосами самых разных оттенков: оранжевыми, коричневыми, пепельными, соломенными. В отдалении Аббас различает фигуру Типу Султана, стоящего на возвышении. Он одет в простую муслиновую джаму и тюрбан, подыгрывая вкусам своей неаристократической аудитории.

Аббас не знает, кто такие якобинцы, и видел только колонну радикально настроенных французов, приплывшую в Майсур, чтобы заключить союз с Типу. Наедине Дю Лез ясно дал понять Аббасу, что он думает о якобинцах («ленивые, шумные, грязные») и об их лидере, адмирале Рипо.

– Он не адмирал, он пират, – сказал Дю Лез. – Его занесло на эти берега штормом, но, как и полагается адмиралу, он прибыл с единственной целью – ответить на многочисленные просьбы Типу и собрать французскую армию. Легче мертвых поднять из могил!

– Откуда ты все это знаешь, Сахаб? – тихо спросил Аббас, оглянувшись через плечо. Они шли по набережной одни, но, как любит говорить Дю Лез, даже у воздуха есть уши.

– От моих друзей из Французских скал, – Дю Лез сделал паузу. – Насколько я слышал, ничего хорошего из такого публичного союза не выйдет.

Во время празднования Дю Лез держит свое мнение при себе, его лицо выражает невозмутимость и доброжелательность, пока Типу обращается к толпе на французском языке.

Аббас замечает в первых рядах зрителей крепкую фигуру месье Мартина, прикрывающего лицо шляпой. Мартина, который разработал для Типу новый сверлильно-расточный станок для увеличения производства пушек. Мартина, вытеснившего Дю Леза из числа любимых французов Типу. Аббас размышляет, не здесь ли и дочь Мартина, хотя, наверное, нет – на таком-то непрезентабельном мужском сборище.

Рипо выходит вперед и командует посадкой дерева, украшенного лентами. Когда последняя лопата грязи утрамбована поверх корней, ветерок подхватывает трехцветные ленты, заставляя их переливаться и развеваться, будто небеса одобрили.

– Куда ветер дует, – тихо говорит Дю Лез, – туда и Рипо идет.

Рипо поднимает руки к толпе.

– Citoyens![34] – кричит он. – Клянетесь ли вы в ненависти ко всем королям, кроме Типу Султана Победоносного, союзника Французской Республики?

Крики подтверждения из толпы.

– Объявляете ли вы войну всем тиранам и присягаете ли на любовь к своей стране и стране Гражданина Типу?

Еще больше подтверждений.

– Тогда повторяйте за мной: мы, якобинцы, клянемся жить свободно или умереть!

– Мы клянемся жить свободно или умереть!

– Пусть вас услышат в Калькутте, в Мадрасе!

– МЫ КЛЯНЕМСЯ ЖИТЬ СВОБОДНО ИЛИ УМЕРЕТЬ!

Типу пронзает пальцем воздух. Пушки с тигриными головами стреляют и откатываются назад, дымя открытыми челюстями. Наконец ракетчики, одетые в форму с тигриными полосами, встают на колени, чтобы направить ракеты в небо. Ракеты взмывают вверх, дальше, чем любой снаряд, который Аббас видел, наполняя его благоговением и страхом, будто все, что Типу Султан бросает в небо, однажды возвращается обратно.

* * *

Вторая половина дня у Аббаса свободна, и он отправляется домой, чтобы навестить семью. Они принимают его как редкого гостя, смотрят, как он отщипывает кусочки шариков раги и макает их в миску с подливкой из баранины. Он соскучился по своему старому завтраку. Единственное, что сдерживает его аппетит, – это вид отца на шарпае[35] у стены; ноги – как пара корнеплодов пастернака под одеялом.

– Сахра приготовила баранину, – говорит мать. Сахра Бхабхи, жена Джунаида, стоит в дверном проеме, прислонившись к косяку. Это миниатюрная женщина с большим животом, которая еще не простила Аббаса за то, что во время их второй встречи он спросил, не беременна ли она (нет, не беременна).

– Баранина очень вкусная, – говорит Аббас.

– Амми научила меня, – отрывисто говорит Сахра. – Она дала мне кучу инструкций.

– Считай, что тебе повезло, – отвечает мать. – Некоторые старухи не позволяют своим невесткам и шагу ступить на кухню.

– Не называйте мою мать старухой, – все смотрят на Юсуфа Мухаммеда, который произнес эту фразу с редкой ясностью, хотя его глаза все еще закрыты.

– Я думала, ты спишь, – говорит мать.

– Ты всегда так думаешь, – отвечает он.

Их внимание привлекает шепот у окна, двое соседских детей держатся за решетку.

– Эй, на что вы тут уставились? – игриво говорит мать. – Он вам что, Бахадур Хан?

Аббас рычит на детей. Они с визгом падают и исчезают из вида.

– Аббас – знаменитость, – говорит Сахра. Он никогда не понимает, дразнит его Сахра или нет, и его это слегка раздражает. – Чему тебя сейчас учит французский сахаб?

– Часовым механизмам, – отвечает он.

– До сих пор?

Прежде чем он успевает обидеться, вклинивается мать.

– Аббас, ты не спрашивал о работе писцом? Возможно, тебе придется начать с самого низа в качестве чернильщика, но ты можешь подняться до писца на фарси – их зарплата в три раза выше, чем у писцов на каннада.

Аббас в ярости.

– Я что, должен сказать падишаху, что бросаю свое ученичество – которое он дал мне, – потому что моя мать хочет, чтобы я стал чернильщиком?

– Сомневаюсь, что он заметит, – отвечает мать. – Я слышала, Типу тратит все свое время на ракеты и военные корабли.

– Падишах занят множеством проектов, – говорит Аббас. – Иногда он делает пять дел одновременно.

– Каждый день мы слышим эти ракеты, – произносит отец. Его глаза открываются от снизошедшего на него озарения. – Может быть, это ракета Типу испугала лошадь?

– Нет, это не она, – говорит Аббас.

– Нет, это не она, – торжественно соглашается отец. – Это был тот евнух, который проклял меня.

Аббас поворачивается и смотрит на отца.

– Что? – говорит отец. – Почти наверняка так и есть.

Мать понижает голос до шепота.

– Он все время говорит о каком-то евнухе. Откуда у него эти идеи, я не знаю.

– Евнуху нельзя доверять, – добавляет отец.

– Хватит о евнухах! – говорит мать. – Соседи услышат.

– Аббас знает, о чем я говорю. Расскажи ей, Аббас, расскажи о евнухе, который проклял меня.

Аббас пытается вразумить отца, пытается напомнить ему, что травма была результатом простого невезения. Он тянется, чтобы положить свою руку на руку отца, но тот отталкивает его.

– О, так теперь ты все знаешь? – говорит его отец. – Ты даже не можешь вспомнить проклятого евнуха!

Сахра отступает в кухню.

К удивлению Аббаса, тут вмешивается мать и сильным, умиротворяющим голосом призывает отца не кричать, потому что крик только иссушит его, заставит выпить слишком много воды, что приведет к тому, что ему дадут горшок, а никто не хочет иметь дело с горшком, не так ли? Не так ли? Нет, говорит его отец, никакого горшка. Она протягивает руку и сжимает его укрытые одеялом пальцы ног; Аббас впервые в жизни видит, как она прикасается к нему. Но отец не шевелится и продолжает хмуриться так же решительно, как тогда, когда он нес зонтик с тигриной головой и искал, кому бы рассказать, и никто не мог остановить эти ноги, эту волю.

2

В начале 1797 года один из посланников Типу возвращается из Персии не с армией, а с фолиантом. Это копия «Книги знаний о гениальных механических устройствах», написанной в тринадцатом веке Бади́ аль-Заманом ибн аль-Раззазом аль-Джазари, также известным как Вундеркинд века, также известным как сын торговца рисом и наиболее широко известным как Аль-Джазари.

Дни и ночи Типу проводит с «Книгой знаний», отказываясь от общения с людьми ради инженерных подвигов, описанных в ней: распределительные и коленчатые валы, кривошипно-ползунные механизмы, сегментные передачи, цепные насосы, всасывающие насосы двойного действия с клапанами и возвратно-поступательным движением поршней, свечные часы, часы-замки, водяные часы с гирями и человекоподобные механизмы, опередившие «Утку» Вокансона на сотни лет, а по мнению Типу, и намного превосходящие ее, ведь автоматы Аль-Джазари действительно служили делу!

Возьмем, к примеру, механизм для мытья рук, предназначенный для помощи королю в его ритуальных омовениях. Изготовленный из меди, механизм держал в правой руке латунный кувшин в форме павлина. В нужный момент механизм плавно, без разбрызгивания, выливал струю чистой воды из кувшина в таз. Когда таз наполнялся, механизм выпрямлялся и вытягивал вперед левую руку с полотенцем, расческой и зеркалом, чтобы король мог высушить лицо и расчесать бороду.

Этого механизма достаточно, чтобы заставить любого короля, пусть даже безбородого, вздохнуть от зависти.

Каждое устройство и творение сопровождается превосходной миниатюрой, также выполненной Аль-Джазари и богатой на сливово-пурпурные и сверкающе-золотые краски, с аннотациями, поясняющими каждый механизм. Самым гениальным из всех его хитроумных механических устройств являются «Часы со слоном», высотой в два этажа, представляющие собой башню на слоне в натуральную величину с играющим на цимбалах махаутом, вращающимся писцом, двумя драконами, змеей, фениксом и арабом в тюрбане на вершине. С наступлением каждого часа эти фигуры оживают, не только развлекая зрителя, но и позволяя точно определить время. Миниатюра завораживает, но по-настоящему Типу увлекают, создавая ощущение, будто идея возникла в его голове, сопроводительные слова Аль-Джазари:

Слон представляет индийскую и африканскую культуры, феникс – персидскую, водный механизм – греческую, а тюрбан – исламскую.

Аль-Джазари говорит с ним сквозь время, пространство и потустороннее измерение, рассказывая о прошлом и о возможном будущем, в котором Европа не заслуживает даже сноски.

Типу поручает своим писцам перевести страницу с персидского на французский и доставить перевод месье Дю Лезу. Через Пурнайю он сообщает Дю Лезу, что майсурские часы со слоном должны быть готовы к фестивалю Дасара в сентябре. У них есть шесть месяцев. Непростая задача – закончить работу за столь короткое время, но народу нужны развлечения. Типу очень хочет, чтобы они заговорили о чем-то другом кроме безвременной смерти своего короля Водеяра.

Говорят, что за последние пятьсот лет династия королей Водеяров ни разу не прерывалась, один Водеяр блаженно сменял другого. (Во всяком случае, согласно королевской летописи.) Затем явился отец Типу, Хайдар Али, и взял власть. Конечно, мусульманин не мог просто так сместить индуса – сына земли, не меньше. Поэтому Хайдар позволил королю сохранить титул короля и некоторые церемониальные традиции: например, в первый вечер Дасары король продолжил появляться на веранде своего дворца, восседая на троне, в окружении слуг, которые по очереди обмахивали его веером и осыпали благовониями и лепестками цветов его длинные, обильно смазанные маслом волосы. Эти традиции не нравились ни Хайдару, ни Типу, но ладно. Живи и дай жить другим, решили они, когда речь шла о мирных индусах и христианах внутри одного королевства.

Затем, весной 96-го года, умер последний король, Хаса-Чамараджа Водеяр. То, что ему было двадцать три года и его смерть наступила внезапно и без объяснения причин, вызвало предположения о нечестной игре. Типу не стал отвечать ни на эти слухи, ни на критику своего следующего шага: изгнать семью Водеяров из их дворца, проигнорировать все претензии на престол и сделать себя единоличным правителем королевства Майсур.

Смелый шаг? Безусловно. Но благоволит ли история смелым, или же она склоняется к осыпанным лепестками и благовониями? Два года спустя роялисты все еще ворчат по поводу своего мертвого короля. Чтобы заглушить ропот, Типу подготовит к фестивалю новую достопримечательность, которая, как он надеется, вызовет у масс чувство благоговения и его близкую родственницу – покорность.

* * *

Аббас рисует Часы со слоном на листе бумаги, и его сердце бьется все сильнее при каждом взгляде на текст Аль-Джазари. Он знает, что это всего лишь копия копии копии, и все равно ему кажется, что его карандашные наброски вызывают душу легенды.

Вместе с Дю Лезом они начинают с создания прототипа, высотой до бедра. Прототип позволяет им увидеть, каким образом внутренние механизмы образуют сложную причинно-следственную цепь, которая, как ни странно, связана с такой простой вещью, как чаша с отверстием в дне.

В брюхе слона спрятан резервуар с водой. В воде плавает перфорированная чаша. Ровно за тридцать минут чаша наполняется водой, переворачивается и тонет, приводя в движение систему блоков, идущую к вершине купола, которая опрокидывает скрытую трубу с шариками, поднимает пробку, освобождая один из них, тот падает на лопасть колеса и заставляет феникса на вершине купола вращаться.

Но это еще не все. Все еще невидимый зрителю, шар спускается по другой трубе, появляется из клюва сокола и исчезает в пасти змеи, которая от тяжести шара отступает назад, натягивая скрытую веревку, которая тянет перфорированную чашу в животе слона обратно на поверхность воды, чтобы начать процесс заново.

Упоминалось ли уже, что шар падает в вазу, заставляя махаута ударять в цимбалы, отбивая полчаса? Или что все это время вращающийся писарь отмечает минуты своим пером? Или что скорость потока воды должна ежедневно меняться с помощью регулятора, чтобы соответствовать неодинаковой продолжительности дня в течение года?

И это только прототип. Ошибки и измерения делаются снова и снова, их так много, что Дю Лез уже выглядит обеспокоенным, его борода неухоженна, щетина ползет по шее, он вглядывается, что-то бормоча, в глубины книги Аль-Джазари, пытаясь вытянуть ее секреты.

* * *

Есть и хорошая сторона: у Аббаса теперь два резчика, помогающие ему в работе. У старого – осунувшееся лицо и кофейный запах изо рта. Молодой гордится своими усами, часто поглаживая их кончик мизинцем. Они – действительно завидная растительность, Аббас о такой может только мечтать. Однако в самом важном смысле Аббас живет жизнью своей мечты. Сколько молодых людей среднего происхождения могут заявить о своей связи с Типу Султаном? Если даже двум другим резчикам обидно, что они работают на такого молодого человека, они скрывают свои чувства.

Был один момент дисгармонии, когда Аббас вышел подышать свежим воздухом и, вернувшись, застал резчиков за разговором о завтраке Типу.

– Говорят, каждое утро он съедает ложку воробьиных мозгов, – рассказывал младший и, иллюстрируя причину, приставил к паху карандаш и поднял его в горизонтальное положение. – Ставлю сто мохуров, это правда.

Аббас взялся за стамеску.

– Я бы не стал делать такие ставки.

– Он пошутил, – сказал старик. – Он даже одного мохура никогда не видел.

С помощью стамески Аббас приподнял длинную закручивающуюся стружку.

– Если бы падишах услышал, как ты говоришь о его способностях, он мог бы внести некоторые изменения в твои собственные.

Долото заскрипело: з-з-з-з-з, з-з-з-з-з. До конца дня резчики не произнесли ни слова.

Аббас не возражает против тишины, ему больше нравится быть наедине с резьбой, со священностью этого занятия. Нравится то, как дерево являет свой ум, как оно устанавливает и отменяет правила. То, что срез нельзя отменить. Что зернистость может меняться в зависимости от среза. Что ждешь продолжение линии в одну сторону, а она отклоняется. Что у тебя никогда не будет полного контроля.

Ночью, ложась спать, Аббас думает об Аль-Джазари, человеке, который начинал снизу, сыне торговца рисом. В этой детали для Аббаса хранится тайна и смысл, которые приглашают его представить себя на месте великого человека. Конечно, он знает, что он не Аль-Джазари и никогда им не будет. У него нет такой головы, чтобы придумывать гениальные устройства, но в последние мгновения перед тем, как уснуть, он видит в воображении флотилию механических лошадей, идеально собранных и скачущих по полю боя, выпуская пули из своих раздувающихся ноздрей размером с кулак. И вереницу механических танцовщиц, кружащихся в каждый час. Танцовщицы были бы одинаковые, с высокими лбами и широко расставленными глазами, как та, которую он встретил танцующей в садах Типу много лет назад. Он больше не видел ее, но помнит до сих пор. Иногда по ночам он воссоздает ее в мельчайших подробностях, и Деви тоже, и в конце концов пачкает свои простыни.

Неважно, что ему не хватает мастерства, чтобы сделать часы с танцовщицами или боевого коня. Ночью будущее кажется ему безграничным, океанским. Будущее еще только готовится испытать его, заставить принять самое трудное решение в его жизни. Его мозг светится идеями, но он еще не представляет, сколько удачи ему понадобится.

3

Наступает сезон сбора урожая, а вместе с ним приходит и фестиваль Дасара, чествующий победу добра над злом, богини – над демоном-буйволом: их раскрашенные чучела высотой с тиковое дерево встретились в вечном бою.

За ареной, на которой происходит основное действие, в толпе гуляет, спотыкаясь, человек на ходулях. Он одет как англичанин: на голове черная шляпа, на лице белая краска, а огромные черные штаны прикрывают ходули. Он делает вид, будто пьет спиртное из бутылки и вдыхает нюхательный табак из жестянки, время от времени показывая шутовские импровизации. Люди проходят мимо него, чтобы занять место на арене, где разыгрывается настоящая драма: огромные олени бьются рогами; слоны сражаются на задних ногах; борцы бросают друг другу в лицо цветочные гирлянды перед тем, как нанести первый стальной удар; пьяных спотыкающихся ослов отправляют в загон к тигру – небольшая комическая разрядка перед боем тигров, сражением, которое заставляет всех дрожать до тех пор, пока победившего тигра не загонят обратно в клетку, а проигравшему тигру, из пасти которого течет кровь, не раздавят голову слоновьей ногой.

Эти зрелища ничем не отличаются от тех, что проводились на этих аренах последние сто лет. Единственное отличие – Часы со слоном. Высотой в два слона, стоящих друг на друге, они возвышаются посреди своего собственного двора.

Аббас перестал следить за работой Часов. Ему гораздо интереснее зрители: как восторг может преобразить человека, заставить в считанные секунды ускользнуть от реальности, как он может сделать это с целой группой мужчин, женщин и детей, так, что все лица засветятся детской радостью.

Есть один зритель, который больше наблюдает за ним, чем за Часами. Светлокожая девушка, в пучке цветок жасмина. Она смотрит так, будто они знакомы.

Как только Часы со слоном останавливаются, к нему подходят люди с вопросами, хотят узнать, что означает феникс, сколько весит золотой шар. Девушка ждет, пока они не остаются одни, делает шаг вперед и маленький реверанс.

– Вы помните меня? – спрашивает она с полуулыбкой, которую он сразу же узнает.

– Мадемуазель Жанна, – отвечает он. Он отмечает, что ее скулы поднялись, а рост сравнялся с его собственным. – Вы стали выше.

Банальная фраза, но она энергично кивает.

– Я почти такая же высокая, как мой отец.

– Как поживает месье Мартин? Он здесь?

– Нет, он больше не посещает мелы[36] после того, как у него украли парик. – Она говорит это с таким удовольствием, будто это она его украла. – А твоя семья, они приехали?

Он не хочет рассказывать, что у его отца помутился рассудок, а у матери за год поседели волосы.

– Они предпочитают не путешествовать.

Она медленно кивает и тянется к своему пучку, как бы проверяя, цел ли он. На мгновение кажется, что им больше нечего сказать. Самое время расстаться, но оба не хотят.

– Ты не устал объяснять, как это работает? – спрашивает она.

– Как работает что?

– Часы со слоном.

Смутившись, он оглядывается через плечо и начинает подробно описывать всю цепочку реакций и историю Аль-Джазари, все это время стоя в радиусе благоухания ее волос.

Наконец она говорит:

– Ну и вещь ты создал.

– Ну, это Аль-Джазари придумал. Мы с Люсьеном Сахабом просто повторили оригинал.

– Возможно, когда-нибудь ты сделаешь вещь, которую будут повторять через столетия.

Он ничего не отвечает; ее замечание слишком близко к его самым заветным мечтам.

Проходящий мимо мужчина прерывает его, чтобы спросить, когда будет следующий показ. Когда перо писаря встанет на одну линию с хоботом слона, отвечает Аббас. Прежде чем уйти, мужчина кивает и бросает взгляд на Жанну и Аббаса, будто находит что-то неподобающее в них двоих, стоящих наедине.

– Мне нужно найти свою тетю, – говорит Жанна, а затем, поколебавшись, протягивает ему что-то в вытянутой руке. – Это тебе. В обмен на юлу, которую ты мне подарил.

Это сложенный платок из белого хлопка, открыв его, он обнаруживает четыре вышитых цветочка, меньше ногтя.

– Я сама его сшила, – говорит она. – Даже узор.

– Это очень красиво, – говорит он, глядя на нее. К ее шее подкрадывается розоватый цвет. Быстро кивнув и сделав реверанс, она оставляет его.

* * *

Аббас еще не видит Типу Султана на фестивале.

– Ну, – говорит Дю Лез, прогуливаясь по меле с Аббасом, – прошло всего две недели.

(Две недели назад умерла жена Типу Хадиджа Бегум. Из четырех его жен она была третьей любимой. Первая и вторая любимая тоже умерли, и он остался с первой женой, которая не была ни его выбором, ни любимой, но по-прежнему настаивала на том, чтобы ее называли Типу Бегум.)

Дю Лез уводит Аббаса от Часов – по срочному вопросу, по хорошему срочному вопросу, а не по плохому, уточняет он. Он неторопливо идет к прилавкам с едой, почесывая укусы на тыльной стороне ладони: комары тоже нашли себе ужин.

– Ты видел Жанну Мартин? – лукаво спрашивает Дю Лез. – Она тебя видела. Сомневаюсь, что она видела что-либо еще.

Аббас делает вид, что не слышит, они идут мимо запахов жареного в масле теста, рядов молочных сладостей в форме шариков, коробочек и цветов. Розы и жасмин свисают влажными гирляндами, такими свежими, что пчелы все еще роятся в цветах в поисках нектара. Дю Лез останавливается, чтобы купить два бумажных рожка теплого арахиса. Под баньяновым деревом, на некотором расстоянии от мелы, он передает один рожок Аббасу и поднимает свой в воздух.

– За новые перспективы! – говорит он.

Нетерпение Аббаса растет. Дю Лез забрасывает несколько орешков в ухмыляющийся рот, нагнетая драму.

Дю Лез получил письмо от своей сестры во Франции. Сестра – набожная женщина, каждое воскресенье ходит в христианскую церковь, где молится о его благополучном возвращении, затем идет в город и проверяет списки эмигрантов, чтобы узнать, слушает ли ее Бог.

– Она делает это каждую неделю уже три года, и в январе поверх моего имени появилась черная полоса. В феврале, она сказала, мое имя исчезло.

– Что это значит?

– Возможно, было два Люсьена Дю Леза. Возможно, второй умер, кто знает? Изабель говорит, что в этих списках постоянно ошибки. – Его глаза блестят и светятся. – Она считает, что теперь я могу спокойно вернуться домой.

Аббас подыскивает нужные слова.

– Машалла[37].

– И я хочу, чтобы ты поехал со мной.

– Во Францию?

– Да, в Руан.

Руан? До этого Дю Лез рассказывал Аббасу только о Париже.

– Руа… – пробует выговорить Аббас.

– Руан, – Дю Лез произносит это слово, словно прочищает горло. – Красивый город. Ты бы продолжил учиться у меня – еще немного часовой механики тебе не помешает. После этого немного основ инженерии, физики, создания механизмов, а затем… – Дю Лез пожимает плечами, – ты сам решишь, остаться или вернуться домой.

– Но когда…

– Из Пондишери отправляются два торговых корабля: один – через месяц, другой – через полгода. Я намерен отправиться на ближайшем корабле, и я бы предпочел, чтобы ты отправился со мной.

– Через месяц, Сахаб?

– Скоро, я знаю. Но я не могу упустить этот шанс. Ты, надеюсь, успеешь попрощаться со всеми за несколько недель?

Аббас уставился в землю, его мысли устремились в будущее, через горы, через моря.

И тут он вспоминает об отце. Отце, который умирает. Аббас никогда не позволял себе думать об отце как об умирающем, но как еще назвать его постоянное угасание, то, как семья ходит вокруг него, прислуживает ему, ожидая того, чему они не могут дать имя?

Когда Аббас упоминает об этом, лицо Дю Леза тускнеет.

– Твой отец. Конечно.

Дю Лез щиплет себя за подбородок, тянется, думает.

– Будет ли его состояние иным через шесть месяцев? Хотел бы он, чтобы ты упустил такую возможность?

Аббас молчит, думая об отце, который в свои самые спокойные минуты смотрит в стену у своей койки, и его желания известны только ему.

– Если так, приезжай на втором корабле, – говорит Дю Лез. – Предупреждаю, что в одиночку это будет нелегко. Само плавание длится год, с многочисленными остановками. А у тебя так мало французского…

– А что сказал Типу? О моем отъезде?

Дю Лез открывает рот, выдыхает.

– Ты не спрашивал?

– Было бы лучше уехать, не спрашивая. Он не узнает.

– Он узнает, когда я вернусь и попрошусь на прежнюю работу.

– Я очень сомневаюсь, что он будет так пристально следить за резчиком по дереву. У него есть проблемы поважнее, если ты не заметил.

Этим разговором они вплотную подошли к измене. От осознания этого кружится голова.

– У Ост-Индской компании новый губернатор, – продолжает Дю Лез. – И я слышал, что у него рука потяжелее, чем у предшественника. Малейшая провокация, вроде этой истории с якобинским клубом и Рипо… – Дю Лез замолкает, ожидая, пока незнакомец пройдет мимо. Потом он делает шаг вперед, это великое, возвышающееся дерево человека, в тени которого Аббас спокойно ходил последние пять лет.

– Тебе не нужно решать сейчас, мой мальчик. Поживи с этой идеей несколько дней, а потом скажи мне.

Крепкое похлопывание по плечу, Дю Лез исчезает в толпе.

Аббас опускается на корточки между корнями баньяна. Наблюдает за проходящими мимо людьми. Вот ходулист, все еще в костюме, за вычетом ходулей – пытается сомкнуть рот вокруг целого пирожного. Лицо мужчины по-прежнему выкрашено белым, но тыльная сторона ладоней темно-коричневая, он не стал ее красить. (Эта нестыковка почему-то тревожит Аббаса.) Ребенок ковыряется в зубах стержнем птичьего пера, мать выбивает его из рук со словами: «Фу! Грязное, выбрось». За ними, на вершине стены, сидит ворона, в идеальной точке, откуда английский солдат мог бы прицелиться из винтовки и выстрелить ребенку в затылок.

Эта мысль шокирует его, как будто он пожелал насилия над ребенком; в безоблачном голубом небе нет никакого насилия, нет насилия и в матери, гладящей мальчика по затылку, продолжающей беззаботно гулять.

4

Дю Лез стоит на пляже в своем суконном пальто, завороженный Бенгальским заливом. Его взгляд следует за складками воды, разбивающимися о берег – головоломку из темных камней, отшлифованных приливом. Позади него Пондишери, город, испускающий пьянящий аромат великолепия с примесью небольшой усталости от того, что он из века в век так привлекателен для нынешних и будущих завоевателей. В этот ранний утренний час Пондишери испускает голубой вздох. Дю Лез чувствует его в воздухе. Он испытывает нечто похожее, хотя по большей части – ошеломлен.

Он едет домой.

* * *

Когда он впервые приехал сюда одиннадцать лет назад, Пондишери принадлежал Франции. Теперь же с каждого бастиона развевается английский флаг. Интересно, как выглядели воды залива, усеянные английскими фрегатами, под черным от минометного огня небом. Гид рассказал ему, что французы почти не сопротивлялись. На самом деле, сухо добавил он, единственное, что удалось удержать французскому гарнизону, – это цистерну эля, после которого они были слишком пьяны, чтобы даже сдаться как полагается.

Гид был вежлив, а его французский необычайно гладок. Он проехал с Дю Лезом два дня верхом и доставил его в гостиницу в Белом городе – выходящей к морю части города, которую забрали французские правители, оставив местным жителям Черный город. В рассказе гида не было ни малейшего намека на обиду или возмущение – мастерский спектакль. Он не забыл указать и на две достопримечательности, важные для людей, которых он сопровождал, – ближайшую церковь и французскую булочную через дорогу. Дю Лез обнаружил, что полюбил своего проводника, но тот принял деньги с отрывистой благодарностью и, не оглядываясь, уехал в Черный город.

* * *

Уже несколько дней Дю Лез ходит по улицам Белого города, который кажется ему и чужим, и знакомым: все углы и их порядок, фронтоны и колонны, серьезность архитектуры, смягченная оттенками бледно-розового, масляно-желтого, светло-голубого. Прошлой ночью он слушал влетающий в окно шум прилива и гадал, увидит ли он когда-нибудь Аббаса снова.

Достаточно ли он постарался, чтобы убедить мальчика? Объяснил ли он, насколько трудным будет путешествие без спутника и переводчика? Нет, большую часть своей силы убеждения он потратил на базарных торговцев, бегая вокруг и покупая подарки, которые хотел взять с собой в Руан. Он бы никогда не нашел в Европе таких тканей, переливчатых шелков, украшенных зеркальной вышивкой, пашминовых шалей светящихся тонов. Он представляет, как его сестра, Изабель, развернет сари из Канчипурама; возможно, она прищурится и спросит, все ли индийцы одеваются в цирковые цвета.

Блак бы знал, что делать с такими тканями – превратить их в роскошные жилеты и занавески или еще какие-нибудь интересные вещи. Но Блак, как он слышал, где-то в Австрии, если не умер. В Париж возвращаться слишком рискованно: в мастерской и квартире наверняка живут незнакомые люди.

Дю Лез говорит себе, что его больше не тянет к Парижу, к Блаку. Раньше он представлял себе не свою смерть, а то, как весть о его смерти дойдет до его возлюбленного. Вот Блак, упавший на колени на австрийские булыжники. Вот Блак перебирает письма Люсьена, каждое из которых он сохранил; вот он перечитывает их с нежностью и слезами. Как бы он умер, тот другой Люсьен? Вскрыв себе вены? Одолжив пистолет? Отчаяние, которое чуть не сбросило его в пропасть, исчезло; он не знает, как и почему. И все же, хотя сама смерть уже не манит, очарование остается.

В последнее время его занимают возможности новой жизни. В Руане он может начать все сначала, может снять комнату у Изабель и начать с элементарного ремонта часов. Он не против деревенской жизни и работы, которая успокаивает ум. И если все пойдет по плану, Аббас приедет через шесть месяцев. Гильдия будет недовольна тем, что он взял в ученики иностранца. Не говоря уже об Изабель и ее возражениях по поводу размещения в доме индийца, будь он хоть трижды ученик. Это временно, мысленно успокаивает он ее.

Вопрос в том, приедет ли Аббас вообще.

– Почему ты так заинтересован в его будущем? – спросит Изабель, имея в виду «кто он тебе?»

В смысле – «влюблен ли ты в этого человека?» У нее всегда были подозрения.

Любовь – нет. И все же с первого дня знакомства Дю Лез чувствовал влечение к Аббасу, мальчик и его талант были в такой же степени интересны ему, в какой остальному миру они были безразличны.

Дю Лез никогда не думал, что ему понравится быть учителем. Только сейчас, в чудесном возрасте шестидесяти трех лет, он понимает, как это может оживить человека, вернуть былой азарт. И каким наслаждением было наблюдать, как Аббас растет во всех отношениях – в физическом смысле, в мастерстве и житейском опыте, переходя от неуверенных вопросов к открытым суждениям. Но что будет дальше?

Вместо того чтобы покупать шелка, он должен был еще раз встретиться с Аббасом. Он должен был сказать ему: «Когда-то я был таким же мальчиком, как ты, работал в лавке отца, пока дядя не забрал меня и не устроил к часовому мастеру в Париже. Отца я больше не видел – он умер, так и не дождавшись моего возвращения, – но я уже отпустил его. Так же должен поступить и ты. Талант уже привел тебя куда мог, а Типу сейчас обратил свой взор в другую сторону. Тебе нужно время и наставничество. Тебе нужна моя помощь, а мне нужно знать, что я сделал что-то полезное перед смертью».

* * *

После завтрака гид ведет Дю Леза в портовую контору, волоком таща его багаж. Они стороной обходят площадь, на которой уже оживает торговля. Дю Лез отмечает упорядоченность дизайна: стройные колоннады вдоль оштукатуренной шунамом стены, саженцы через равные промежутки. Гид указывает на военный корвет, пришвартованный среди других судов у причала. На штурвале висит табличка с надписью Aurore. На самой высокой мачте развевается красный вымпел.

Дю Лез ощущает прилив бодрости. И страха.

Сначала Aurore зайдет на Французский остров у побережья Мадагаскара, затем отправится к мысу Доброй Надежды, на остров Вознесения, на остров Горе́, в Малагу, в Тулон, а после его ждет сухопутный путь в Руан. Он вспоминает, что ему пришлось наблюдать много лет назад по пути в Майсур. Плохие ветра. Негодяи. Цинга. Последнюю он описал Аббасу очень подробно, каждый симптом вызывал на лице мальчика гримасу отвращения. – Возьми с собой несколько банок лимонного пикла[38], – сказал ему Дю Лез, – на случай, если окажешься на корабле, где началась цинга.

Дю Лез также дал Аббасу матерчатый мешочек с деньгами – в четыре раза больше, чем нужно, чтобы купить проезд во Францию. Аббас слабо возражал, но Дю Лез его убедил.

– Просто спроси дорогу в портовую контору, оденься в чистую одежду, желательно в брюки, я тебе их достану, и попроси билет до Тулона в один конец. Et voilà.

– Так ли это просто? – думает про себя Дю Лез, осматривая гавань. – Неужели здесь всегда было столько народу, снующих ласкаров[39], загружающих ящики в трюмы, разворачивающих хлопающие на ветру паруса? Как, ради всего святого, Аббас найдет дорогу?

Раздается гудок, приглашающий пассажиров на борт.

На палубе Дю Лез пожимает руку месье Мартину.

– Я почти забыл, что вы едете! – говорит Мартин, щеки розовые от волнения или солнечного ожога. – Но где же Аббас?

– Он приедет на следующем корабле. Через шесть месяцев.

– Один?

– Он справится, – резко говорит Дю Лез.

– Хорошо, – пожимает плечами Мартин. – Бедная Жанна, она будет разочарована.

– Почему разочарована? – спрашивает Жанна, приближаясь к ним. Дю Лез сражен густыми черными линиями кайала[40], обрамляющими ее бледно-серые глаза, и черной точкой на щеке: она кажется старше четырнадцати лет. На ней белое платье, и ей настолько же неловко в этом наряде, как и Дю Лезу в его бриджах.

– Где Аббас?

– Он не едет, моя дорогая, – говорит Мартин.

– Но он приедет потом, – добавляет Дю Лез. – На следующем корабле.

Она переводит взгляд с одного мужчины на другого.

– Вы его бросили? – в ее голосе звучит мягкое недоверие.

Вопрос жалит его.

– Он приедет, – повторяет Дю Лез, уже не так уверенно. – Когда-нибудь.

Ее взгляд падает на его руки, и только тогда он понимает, что все это время хрустит костяшками пальцев. Она уходит.

– Жанна, – укоризненно говорит Мартин.

Она оборачивается, делает реверанс.

– Прошу прощения, – говорит она и отходит к борту корабля, устремив взгляд на берег.

– Радуйтесь, что у вас нет дочери, – говорит Мартин. – В этом возрасте они просто переполнены эмоциями. Но обо мне будет кому позаботиться, когда я состарюсь.

Дю Лез наблюдает за Жанной. Ее спина прямая, тело неподвижно.

– Одну минуту, – говорит он Мартину и подходит к ней.

Сначала Дю Лез стоит в стороне, давая ей возможность побыть одной, чтобы вытереть слезы. Но она не двигается, даже когда он смотрит на нее, и он с удивлением обнаруживает, что она не плачет. На ее лице выражение печального неверия. Дю Лез прослеживает за ее взглядом на берег и вдруг жалеет, что не прихватил с собой камень или горсть земли.

Он забывает, зачем подошел к ней, что хотел сказать. Что-то ободряющее – ее или самого себя?

Когда Aurore отчаливает, он поднимает взгляд к облакам. Стая птиц, слишком далеких и слишком маленьких, чтобы их распознать, пересекает синеву. Чем дольше он смотрит, тем больше птиц появляется из облаков: черные точки, сначала бледные, как наброски карандашом, постепенно все четче проявляются в реальности.

– Смотри, – говорит он, указывая на небо.

Она смотрит, но очень долго молчит, и он решает, что она просто притворяется и ничего не видит.

Потом она произносит:

– О.

– Видишь?

– Да.

И оба они затихают, наблюдая, как птицы одна за другой материализуются из воздуха.

Последние месяцы правления Типу Султана,1799

За несколько месяцев до смерти Типу Султан совершает предрассветную молитву. Весь остальной нечестивый мир спит, и Типу чувствует, будто он общается с Аллахом тет-а-тет. Его желудок пуст, его разум чист. Обычно сура течет сквозь него потоком, но этим утром она останавливается и прерывается. Другие слова засоряют его разум, слова этого ходячего геморроя, губернатора Уэлсли.

С вашей стороны было бы безрассудством предположить, что я не знаю о сношениях между вами и французами…

Типу делает глубокий презрительный вдох и вытягивается, защемляя нерв в спине. Он трогает нижнюю часть позвоночника, чувствуя боль, затем раздражение. Спина, эта непокорная часть тела. Он чувствует, как Раджа-хан, стоящий позади него, переносит силу тяжести, готовый подать грелку. Типу не нужна грелка. Он хочет продолжить ракааты.

Веди нас по истинному пути.

Вы не можете ожидать, что меня оставят равнодушным…

Его собственный ненаписанный ответ неожиданно прорывается в сознание.

Знаете, чего я не могу себе представить? Я не могу представить, что вы пытаетесь состряпать войну, не имея никаких конкретных оснований, кроме сотни уродливых французов, высадившихся на моем берегу; если вы называете это «сношениями», то почему бы вам не написать всем остальным принцам, с которыми французы «сношались» и…

Он закашливается; боль пульсирует в его груди. Тихо дыша, он прижимается лбом к ковру.

Большая часть вины лежит на губернаторе острова Иль-де-Франс, французской колонии и якобы союзника. Типу отправил своих посланников на остров для тайной встречи в надежде собрать секретную французскую армию – и что же делает губернатор Иль-де-Франс? Он публикует чертово объявление в газете: «СУЛТАНУ ТИПУ ТРЕБУЮТСЯ СОЛДАТЫ – КТО-НИБУДЬ ЗАИНТЕРЕСОВАН?» (Уэлсли был очень заинтересован.) В результате всех этих усилий в Майсур была отправлена лишь одна лодка с французами – бледными, вшивыми «добровольцами», скорее всего, выловленными из тюремных ям.

Было ошибкой доверять французам. Урок, который Типу проходил снова и снова. Возможно, ему следовало навести справки в импровизированном консульстве в Париже, следовало понять, что все слишком озабочены войнами в Средиземноморье, чтобы потратить на Типу хоть один грош.

Были допущены ошибки. И, без сомнения, отец на небесах подсчитывает их, чтобы позже они могли целую вечность обсуждать, что Хайдар сделал бы по-другому.

Письмо халифу. Письмо Уэлсли. Письмо шаху. Письмо майору Доветону. Письмо Баджи Рао. Письмо пешве[41]. Он собственноручно пишет эти письма, собственноручно ставит на странице свою личную печать.

Его утомляет не писательство. А ощущение, что он не султан, а торговец, ходящий из королевства в королевство с товаром, который, похоже, никто не хочет покупать. Все более или менее согласны с тем, что англичан нужно прогнать из Индии. Все утверждают, что любят подарки, которые Типу посылает вместе с письмами. Никто не в состоянии сказать «нет», предпочитая вежливую нерешительность открытому отказу. И очень многие желают ему провала, потому что он происходит не от королей, а от неграмотного наемника.

Только американцы, похоже, ценят подобную историю происхождения. Их первый президент однажды поднял тост за отца Типу; они даже назвали один из своих военных кораблей Hyder Ally. Но теперь у американцев свои пиратские проблемы, у французов – свои средиземноморские, а у Типу никого нет.

И вот он продолжает посылать подарки и письма, последнее из которых отправилось к шаху Персии вместе с экзотическими птицами, украшениями, платьями, слоновой костью, сандаловым деревом и специями.

Его Величеству Фатх-Али Шаху Каджару, пишет Типу, сверяя с записями писаря все королевские титулы шаха: Повелитель этого, того и следующего…

На последнем Типу делает паузу.

Вслух он читает:

– Самому Грозному Повелителю и Мастеру «Британской энциклопедии» – Он смотрит на Раджа-хана в поисках подтверждения.

– Европейский справочник, – сообщает Раджа-хан. – Его Величество прочитал все восемнадцать томов.

– Персы, – говорит Типу, хотя и не без оттенка уважения. Вот что он делал бы, если бы у него было столько свободного времени. Целая библиотека ждет его, заброшенная.

Но сейчас он касается пером бумаги.

Самому Грозному Повелителю и Мастеру «Британской энциклопедии»…

Шах будет тронут этим письмом, особенно сообщением о том, что англичане планируют завоевать Индию, а затем продолжить путь через Аравию, уничтожая по пути ислам. В ответ шах отправит в Майсур посольство для переговоров о союзе с Типу, который к моменту их прибытия будет мертв.

* * *

Типу завтракает с Сайидом Гаффуром, своим лучшим генералом. Типу призвал Гаффура много лет назад, когда проезжал через Хоннали.

Там Типу стал свидетелем того, как человек, скачущий на лошади без поводьев, вдруг вытянул руки вверх, ухватился за ветку дерева и, используя только силу своих ног, заставил лошадь остановиться и начать поворачиваться то в одну, то в другую сторону. Став генералом, Гаффур больше не выполняет трюки с лошадьми, но его бедра по-прежнему толсты, как два бочковых барабана.

* * *

Также присутствует Пурнайя, жилистый по сравнению с генералом тип, что, кажется, ничуть его не смущает. Они сидят по разные стороны от накрытого угощения: дал и роти, голубиные яйца, пахта. Тарелки и чашки Типу покрыты квадратами белой ткани, обозначая, что дегустатор сделал свое дело и выжил.

Они говорят об армии Харриса: двадцать одна тысяча человек, марширующая из Веллора в сторону Майсура. Они говорят о шестнадцати тысячах английских солдат из Хайдарабада, готовых соединиться у Амбура. Не говоря уже о силах Тричинполи, движущихся с юга.

Они обсуждают ночную атаку, кражу пушек, наступление легкой кавалерии на спящего врага.

– Но как эта партизанская тактика остановит такую многочисленную армию? – говорит Пурнайя.

– Половина их армии – это взводы волов, – говорит Гаффур, на его усах каемка пахты. Типу проводит по своим усам, но Гаффур не понимает намека. – Со своими верблюдами, поварами, женами и детьми они двигаются так медленно, что дожди их обгонят.

– Будем надеяться, – говорит Пурнайя.

Гаффур реагирует на замечание Пурнайи судорожным движением губ. Сердитым движением. Движением, которое говорит: «Я не доверяю тебе».

– Нам нужно только мешать их продвижению. Сжечь весь корм до того, как их лошади до него доберутся.

– Я могу следить за передвижениями Харриса, – говорит Пурнайя. – Я и Саид Сахеб.

– Нам не нужны наблюдатели, – говорит Гаффур. – Нам нужны воины. Верные воины.

Пурнайя ничего не отвечает, будто намек Гаффура незамеченным проплыл мимо него. (Конечно, мимо Пурнайи ничего не проплывает; он просто отточил искусство делать вид, что не слышит.)

– Генерал, – говорит Пурнайя, – у вас пахта на усах.

Генерал сердито вытирает усы.

И начинается спор, в котором Типу не заинтересован. Он сосредоточен на остатках трапезы. Белая салфетка аккуратно сложена рядом с тарелкой, но рядом с чашкой салфетки нет. Была ли салфетка, когда чашку принесли? Он не помнит. Он уже допил чай. Он не может вспомнить, была ли чашка накрыта белой салфеткой, когда ее принесли.

– Эта чашка была накрыта, когда ее принесли? – резко спрашивает он.

Пурнайя и Гаффур смотрят на него, потом на чашку с чаем, которая так приковала внимание Типу.

– Да, была, – говорит Пурнайя.

Типу кивает. Кажется, пронесло. Гаффур поворачивается обратно к Пурнайе, когда Типу говорит:

– А дегустатор – как его зовут?

Гаффур ухмыляется.

– Зачем Тигру Майсура знать имя какого-то ничтожного дегустатора?

Типу смотрит на Гаффура, который замолкает.

– Потому что мне это нужно.

Пурнайя сообщает Типу имя: Рияд.

– А этот Рияд, – говорит Типу, – сколько лет он с нами?

– Не меньше десяти. Его нанял управляющий императорской кухней, который, как известно Падишаху, имеет безупречную репутацию и требует того же от всех кухонных работников, которых нанимает.

Типу позволяет своим гостям продолжить обсуждение военной стратегии. Но втайне он думает о своем отце, который чуть не погиб от отравленной еды в Беднуре, городе, который он захватил, но не покорил. К полудню следующего дня, чуть выздоровев, Хайдар собрал своих людей и отправился обратно в столицу, где он мог есть еду, приготовленную теми, кому он доверял. После себя в Беднуре он оставил триста мужчин и женщин, предполагаемых заговорщиков, повешенными на городских воротах.

* * *

Завтра Типу отправляется в Маддур; оттуда он двинется на восток и застанет врасплох генерала Стюарта.

Сегодня он прогуливается в Дариа Даулат Багх. Вдоль дорожки растут кипарисы, дающие тень. Вот гранатовое дерево, усыпанное плодами. А вот более экзотические деревья, яблони и персики, упорно не желающие зацветать. Он советует Раджа-хану пересадить яблоню и персик на более тенистый участок. Они идут дальше – через травы, орхидеи и пурпурное буйство гортензии.

Дойдя до дальнего конца аллеи, Типу оборачивается и смотрит на дворец. Он представляет себе стадо красных мундиров, трамбующих тропинку. Он воображает дворец, пылающий за кастрированными колоннами, и дождевые деревья, дрожащие от страшных видений, – единственные, кто устоял на месте.

Это мятежные мысли, предполагающие его собственное поражение.

Но он должен подготовить себя к такой возможности.

Также он занимается подготовкой города. Ганджам эвакуирован. Мужчины призваны в армию, их семьи отправлены в другие районы Майсура. Опыт не имеет значения. Он призывает на войну тех, кто умеет и не умеет воевать: поваров, кузнецов, плетущих корзины, четырнадцатилетних мальчиков, мужчин, которые держали в кулаке только инструменты своего ремесла. Он приказал побелить все стены форта, стереть все карикатуры на случай, если англичане возьмут форт штурмом и ему придется заключать новый договор. Чучела со свиными носами не помогут в таком деле. Не поможет и механический тигр, впивающийся в горло англичанина. Но он должен остаться там, где есть, в Раг-Махале. Пусть они увидят всю степень его ненависти, если доберутся до его стен. Пусть знают.

Он крутит рубин на мизинце, кольцо свободнее, чем обычно. В последние дни у него пропал аппетит, а во сне его преследуют тревожные видения о предателе-евнухе. Том самом, который помогал Зубайде Бегум. Во сне евнух стоит в чане с водой до подбородка, его руки скованы за спиной – именно так он, вероятно, и умер. Во сне именно Типу оправдывается перед евнухом, признавая, что да, он совершал жестокие поступки, много жестоких поступков, но разве жестокость не является условием войны? И разве не очевидно, что если мы уступим назарянам, их жестокость растянется на века, их сапоги будут вечно на нашей шее, а каждый наш вздох станет вкладом в их заморские богатства?

Но евнух не поднимает головы.

Типу берет в руки рубин, который, как говорят, рассеивает сомнения в себе. Вслух он говорит:

– Они сделают из нашей мечети конюшню.

Раджа-хан осторожно спрашивает:

– Кто, Падишах?

Типу бросает на него косой взгляд, ожидая, что Раджа-хан повторит то же, что говорят все: что дожди придут рано, что река поднимется, что англичане утонут, пытаясь переправиться через нее. Но вместо этого Раджа-хан неожиданно отводит взгляд от глаз хозяина и смотрит в сад.

– Если они еще не съели их всех.

– Съели?

– Это правда, Падишах, язычники едят лошадей.

– Они не едят лошадей.

– Я слышал, что они делают со своими лошадьми и другие вещи.

– Раджа-хан! – говорит Типу тоном легкого порицания. Но впервые за долгое время он усмехается.

* * *

После катастроф в Маддуре и Малавалли Типу стали сниться дурные сны. Чтобы отогнать их, он находит утешение в строфе, где Аллах говорит Мухаммеду через архангела Джабраила: Мы создали человека для тяжелых трудов и испытаний. Неужели он полагает, что над ним никто не властен?

Как только Типу поднимается со своего молитвенного коврика, его пронзает боль в колене, бледная тень той первой боли, вызванной вражеским мечом. Он стоит, уперев руки в бедра, и глубоко дышит. Ты создан, чтобы быть смиренным, думает он. Ты создан для этой боли.

Этот удар мечом он получил в Малавалли. Сначала все шло хорошо, ранним утром он и его войско пробирались сквозь джунгли. Они разделились на две половины и затем одновременно атаковали Монтрезора с тыла и с фронта. Когда бойня уже заканчивалась, прибыл Стюарт – чертов Стюарт, которому его чертовы шпионы сообщили, что зеленая палатка Типу замечена возле Маддура. Новая атака, смятение; Типу отступает с тем, что осталось от его войска.

Кто-то сказал, что среди погибших был двоюродный брат Типу – Бенки. Последний раз его видели лежащим на земле, глаза неподвижно устремлены в небо.

Говорят, что он рычал, как лев, когда сражался, окруженный криками английских лошадей, натыкающихся на майсурские штыки. Бенки Наваб, его толстый верный кузен, который заслужил свое огненное имя тем, что сжег Малабар. Всегда готовый к погрому. Иногда заходящий слишком далеко, как в случае с Малабаром, но Бенки есть Бенки.

Бенки был Бенки.

Времени на траур нет. Типу должен назначить нового главу своей личной охраны. Первая мысль – поручить это Пурнайе, но он колеблется и выбирает Раджа-хана. Не то чтобы он не доверял Пурнайе, конечно, не поэтому. Предположительно, сейчас Пурнайя скачет верхом на лошади вместе с Саидом Сахебом и горсткой солдат, сжигает корм на пути следования генерала Харриса, чтобы его быкам, козам и лошадям остался только пепел. Предположительно.

* * *

В последние дни по небу с треском проносятся майсурские ракеты – музыка для ушей Типу. Он наблюдает за происходящим с южных валов, где разбил свою палатку. При каждом взрыве он стискивает зубы. Он знает, что англичанам они кажутся невиданными и ужасными, долетающие на целый километр дальше, чем ожидалось. Типу гордится своими ракетами. Именно Типу придумал изготовить железную обшивку, в которой энергия взрыва достигает невиданной силы; схематичные описания сохранены в его трактате по ракетостроению.

Через несколько лет сэр Уильям Конгрив сделает копию ракеты Типу и назовет ее «Конгрив». Но пока что ракеты – это ракеты Типу Султана, увенчанные мечами и летящие в сторону врага.

* * *

Ракеты запускаются из Султанпета, рощи на окраине форта. Харрис приказывает своим людям уничтожить ракетную артиллерию. Его люди слабы, практически умирают от голода, держатся на полупорции риса в день – все, что осталось от его провизии. Достаточно сильного ветра, чтобы их опрокинуть.

Многие из людей Харриса погибают в ту же ночь, пытаясь взять Султанпет.

К утру удача поворачивается к нему лицом. Прибывает Уэлсли – младший брат, а не тот ходячий геморрой, хотя этот Уэлсли вскоре покажется Типу не менее неприятным.

Сытые, подкрепленные, они берут Султанпет.

Теперь они стоят в полутора километрах от форта.

* * *

Предатели, предатели повсюду. Типу пересчитывает их по пальцам. Пурнайя и Саид Сахеб. Как легко они могли бы уничтожить запасы корма, ослабив шестьдесят тысяч быков, сопровождавших армию Харриса. Но нет, Харрис здесь, и это доказательство того, что Пурнайя и Саид Сахеб ничего не сделали. А как же Камаруддин-хан, этот злодей? Если бы он выполнил свою работу, армии Флойда и Стюарта никогда бы не встретились, никогда бы не переправились через Кавери. А дожди, когда они пойдут? Неужели и природа сговорилась против него?

Он думает спросить совета у Гаффура, но Гаффур мертв. Его лучший генерал, его самый старый друг, который мог, смеясь, заставить лошадь вертеться между его ног. Погиб вчера от пушечного выстрела. Или это было позавчера? Время истекает. Факт остается фактом: Гаффур мертв.

Тем временем Харрис прислал свои требования в письме, написанном от руки и доставленном вакилами Типу:

Половина Майсура.

Два крора рупий в течение шести месяцев.

Четыре сына и четыре генерала в качестве заложников.

Двадцать четыре часа на принятие.

Типу смотрит на письмо в своих руках, на английские буквы, строем идущие по странице. Грудь охватывает холодный пожар. У них нет желания заключать мир. Они не заинтересованы в том, чтобы приручить его, как они сделали это с более слабыми королями. Он контролирует юго-западные порты, вывоз пряностей и ввоз богатств. У них никогда не было никакого иного намерения, кроме как сокрушить его.

Гаффур, который всегда знал, когда пора уходить с вечеринки, мертв.

Бумага дрожит в его руках.

Он думает написать последнее письмо своим сыновьям, как Хайдар написал ему. Но потом он вспоминает важность этого письма. Сделай это. Сделай то. Купи Францию. Спаси Майсур. Его оседлали, как седлают коня, а потом – бац. И никого.

Он не поступит так со своими сыновьями. Ни у одного из них не хватит смелости или хитрости, чтобы разжечь настоящее восстание. Они слишком инертны, чтобы быть бунтарями, и это нормально, если подумать. На публике он любил говорить: «Лучше прожить два дня как тигр, чем двести дней как овца». Но есть минус: тигр ходит один.

Он откладывает письмо в сторону. Ему нечего писать. Перо в руках Всевышнего.

Он велит Раджа-хану устроить его покои в птичнике на северных валах. Раджа-хан возражает. Маленькое каменное святилище предназначено для проезжающих мимо путников; это не место для королевских особ. Но Типу хочет следить за продвижением англичан, он не против скромности приюта. Ему всегда нравился запах камня, приветливая прохлада склепа.

Осада

На протяжении всей своей жизни форт был свидетелем насилия. Типу Султан отнял его у наваба Аркота, который отнял его у Пешвасов, которые отняли его у Водеяров, которые отняли его у Тиммана Наяка, который отнял его у земли где-то в четырнадцатом веке. Даже его рождение, как и все рождения, было насилием.

Но никто еще не посылал пушечное ядро ему в стену. Ни один враг не знал, что северо-западная стена форта – самая слабая. Такое знание могло быть получено только от кого-то изнутри. А изнутри было много тех, кто мог бы им поделиться.

Стреляет пушка, северо-западная стена ломается, как бисквит.

Под проломом заложены мины. Они взрываются, а когда майсурийцы бросаются затыкать дыру битым камнем, их собственные тела разносит в щебень.

Впервые за всю свою жизнь форт неустойчив, неуравновешен. Майсурские войска охраняют пролом в течение ночи. Если бы стены форта могли говорить, они бы сказали, что начальник отряда – Мир Садик – в кармане у генерала Харриса.

* * *

К утру английские войска пробивают брешь. Они переходят вброд реку Кавери, воды которой в самом глубоком месте достигают лишь бедра. Люди не могут поверить, что они переходят реку. Это всегда казалось невозможным, пока вдруг не оказалось, что это не так.

У мужчин едва хватает сил держать оружие над головой. Но они почти забыли про свой голод. Они смотрят, как медовые лучи пронизывают воду, преображая русло, превращая большие и маленькие камни в золотые яйца.

Еще одно чудо: по ним никто не стреляет с противоположного берега. Никто не сопротивляется их наступлению.

Через семь минут они устанавливают флаг на южном валу. Теперь форт принадлежит им. По их мнению – как и все, что в нем находится.

* * *

Армия Ост-Индской компании – легкие драгуны и пешие полки, швейцарские наемники и шотландские бригады, войска сепаев из Мадраса и Бенгалии – заливает улицы. Они стреляют в каждого встречного майсурийца, возбужденные рассказами о подземельях Типу, о гвоздях, забитых в невинные глаза (доказательств этому нет, но доказательства в настоящее время не имеют значения). Это так чертовски просто. Податливость каменных стен, грудных клеток под натиском стали. Тысячи умирающих майсурийцев. Любой может оказаться Типу Султаном. Они не знают, как он выглядит, они слышали только о дикоглазом толстяке с черным ртом и кровожадным смехом.

Вот личный дворец Типу с высокими ребристыми колоннами, несметными сокровищами – все принадлежит им.

Также принадлежат им женщины и девушки зенаны.

Четверо из них будут увековечены на популярной английской гравюре: тонкие ухмыляющиеся губы, изогнутые тела – в знак протеста против того, что солдаты их уносят. На гравюре мужчины выглядят похотливыми и коварными. В реальности они действуют эффективно, тактически и холодно.

Некоторые женщины кричат, некоторые нет. Некоторые предлагают драгоценности в обмен на неприкосновенность. Одна уже опоздала что-либо предлагать и, пошатываясь, заходит за угол, сжимая порванный шнурок своей юбки. Знайте, что она переживет эту ночь и многие последующие. Ее поддержит история, которая сложится в ее сознании, в которой она не военный трофей, а побежденный воин.

* * *

К наступлению ночи победители обнаруживают возле Водяных ворот мертвое тело Типу Султана. Раджа-хан указывает на него пальцем; указывать и хрипеть – это все, что может делать Раджа-хан, который лежит неподалеку, истекая кровью от раны в животе.

Типу Султана видели стреляющим с крепостных валов из охотничьих ружей, которые одно за другим передавали ему слуги, до тех пор, пока его самого не подстрелили. Пока он лежал при смерти, английский солдат попытался украсть его ножны. Типу размахнулся мечом и перебил солдату колено. За это солдат приставил пистолет к его виску.

Так ушел Тигр Майсура.

Мертвый, он лежит на паланкине, тело еще теплое. Он ниже ростом и светлее, чем они ожидали, одет обычно, в льняную куртку и цветастые брюки. Странным кажется и выражение его лица, полное мирного спокойствия, которого никто не ожидал от тирана.

Пока офицеры размышляют, один солдат острием штыка срезает кончик усов мертвого короля. Он одаривает своих потрясенных начальников овечьей улыбкой:

– Небольшой сувенир, господа. Все так делают.

* * *

На всех девяти картинах, изображающих последние минуты жизни Типу Султана, отсутствует Аббас, спрятавшийся за разбитой колонной, рука об руку с Чудесной Рукой. Странная пара эти двое. Они все, что есть друг у друга, союз, возникший по чистой случайности.

Десятью минутами ранее Аббас, пошатываясь, шел по переулку, пытаясь найти выход из форта, когда далекий пушечный выстрел задрожал под подошвами его ног. Мимо него пронесся конь, таща всадника за ногу. Где Мунир? Мунир был его напарником по носилкам, с которым он в течение недели тренировался выносить мертвых. (Из всего обучения он помнил только первый шаг: расположить пострадавшего так, чтобы его было удобно поднять.) Мунир закричал: «Как мы будем таскать носилки, если они нас сейчас изрешетят?» – и сбежал со своего поста.

Обучение не готовило их к пролому форта. Хаос за наружными стенами? Вероятно. Захват ганджама? Очень вероятно. Это заставило Типу эвакуировать промышленные пригороды, опустошить Оружейный дом, спрятать весь скарб, чтобы его не переплавили на боеприпасы.

Готовясь к отъезду, Аббас помог своей семье загрузить повозку с вещами. Фарук уже бежал с женой и детьми в дом ее брата в Сомнатхпуре. Джунаид получил отсрочку, чтобы доставить членов своей семьи в Шимогу, откуда он уже не вернется. Аббас не присоединился ни с одному из этих планов, как бы ни ругалась и ни плакала мать, как бы ни угрожали братья, что сейчас вырубят его и унесут. (На это Аббас рассмеялся, братья – нет.)

– Садись, – сказал отец, похлопав по месту рядом с собой в повозке с быком.

Аббас напомнил отцу, что он не едет с ними. Отец спросил почему. Мать посмотрела на Аббаса, красные от слез глаза полны надежды, что он передумает.

Аббас сказал отцу, как говорил уже не раз, что он остается служить в армии Типу.

Его отец был озадачен таким решением.

– Но ты не из тех, кто умеет драться, – мягко сказал он. – Ты и яйцо не можешь разбить.

Аббас глубоко вздохнул. Что означал этот глубокий вдох, Юсуф Мухаммед не знал, но он видел, что его сын расстроен, и предполагал, что причиной является он сам, о чем сожалел, потому что в мире не было никого, кого бы он любил больше своего младшего сына. Раньше он мог скрывать свои предпочтения за стоическим выражением лица, делая вид, что не наблюдает за мальчиком, вырезающим какую-нибудь безделушку, настолько изысканную, что ей самое место на полке. Откуда ты такой взялся? – спрашивал про себя Юсуф Мухаммед в эти моменты, не без примеси страха. – Кем ты станешь? Теперь Юсуфу Мухаммаду стало ясно, что он никогда этого не узнает.

С места возницы Джунаид холодно проговорил:

– Отпусти его, Абба.

Юсуф Мухаммед крепко сжал руку сына и отпустил.

Аббас стоял и смотрел, как уезжает повозка с быком: Джунаид на вожжах, остальные члены семьи идут рядом. Один Юсуф Мухаммед продолжал смотреть на Аббаса: какое выворачивающее чувство – оставлять своего младшего сына позади. Он наблюдал, как Аббас становится маленьким, потерянным, как ребенок, нуждающийся в руке отца, и молился, чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь, подал ему эту руку.

Мужчина проталкивается мимо Аббаса, держась за разбитое лицо, и натыкается на штык, который выходит из его поясницы со звуком, похожим на – возможно, Аббасу показалось – тихий треск; его собственный мочевой пузырь рефлекторно опорожняется.

Он бежит в противоположном направлении от пронзенного человека. В какую сторону он бежит, он не знает.

За углом он обнаруживает Чудесную Руку, прислонившегося к стене и безвольно отгоняющего ворона, который, похоже, принял его за труп. Его тюрбан исчез, голова без него кажется совсем маленькой.

Он встречается взглядом с Аббасом.

– Помоги, – говорит он так тихо, так просто, будто спрашивает дорогу. – Помоги мне, сынок.

Орда орущих мужчин приближается из-за угла.

Аббас бросается всем телом на Чудесную Руку, опрокидывает их обоих и остается лежать спиной к наступающим. Его единственная надежда – что солдаты ошибутся, как тот ворон, и сочтут их парой трупов.

Следующие одиннадцать секунд, уткнувшись носом в щетину на шее Чудесной Руки, Аббас не дышит.

Гул нарастает и огибает угол, полнясь маниакальными воплями, топот ног пульсирует сквозь камни.

Звуки проходят мимо, Аббас открывает глаза. Он лежит нос к носу с Чудесной Рукой, правый глаз которого залит кровью.

– Сын мой, – слабо произносит Чудесная Рука, и это вызывает у Аббаса прилив сил и уверенности.

Аббас закидывает его руку себе на плечо. Вместе они пробираются через переулок: Чудесная Рука передвигается медленно из-за подвернутой ноги, но может продолжать движение. Воздух густой от гари и дыма, белый смог стоит стеной, затуманивая зрение и забивая легкие, но когда сквозь белую пелену он видит баньян, он понимает, что Делийские ворота уже близко. Если он сможет провести их через Делийские ворота, они познают еще один час, еще один год, а может быть, даже всю оставшуюся жизнь. Искры и запах металла, брызги битого камня. Таща за собой Чудесную Руку, он продирается сквозь упавшие тела – здесь конечность, там лицо – тонкие кости ломаются под его весом. При свисте ракеты он укрывает их за плитой. Присев на корточки, он выглядывает из-за плиты и видит Делийские ворота. Вражеский солдат стоит на коленях на их вершине, направив вниз винтовку и стреляя в каждого, кто пытается пройти. Небо за спиной солдата – оранжевая вспышка, размытое пятно возможности.

Аббас крепче хватает Чудесную Руку, готовясь бежать.

– О, – говорит Чудесная Рука.

Медленно – потому что сейчас кажется, что все происходит очень медленно, – Аббас поднимает глаза на Чудесную Руку. Чудесная Рука вырывается и убегает, почему он убегает, почему ты убегаешь, собирается сказать Аббас, но тут весь мир разом сотрясается, и он падает на землю.

Пронзительный звук в ушах. Кровь во рту. Он чем-то придавлен. Прижавшись щекой к земле, он видит, как Чудесная Рука, прихрамывая, удаляется и успевает почти добраться до ворот, как выстрел сбивает его с ног.

Звуки становятся далекими, затопленными. Его собственное дыхание сбивается до животного хрипа. В сознании проносятся видения: поле ярко-красных тюльпанов. Шелковый мешочек. Оса внутри фиги.

Абба, обхватывающий его за шею.

гирлянды свадебных гвоздик.

маленький деревянный мальчик.

горы Брахмагири. Река Кавери и все ее притоки, впадающие в Бенгальский залив.

горящие корабли в море пепла.

Видения удаляются по мере того, как тьма поглощает его.

* * *

И начинается первый дождь сезона – тот самый дождь, о котором молился Типу, дождь, который мог бы его спасти, – хлещущий потоками, разрывающий грязь, заливающий груды смердящих тел. В небе сверкают молнии, гром раскатывается по земле. Неумолимая буря засасывает гниль в себя. Нет, не стирая ее полностью; на это потребуется время.

У форта есть время. Дождь промывает трещины в его камнях, проломы в его стенах. Вода мешается с кровью и несется по желобам и стокам. Водяные ворота разбухают, река поднимается. Над Шрирангапаттаной клубится дым, поднимаясь от сгоревших домов, крестя город, который отныне будет носить имя, которое его завоеватели смогут (с грехом пополам) выговорить: Серингапатам.

Начинается мародерство. Солдаты пихают драгоценности в карманы, рукава, подмышки. Кто-то тащит на плече бюст Людовика XVI с тонкой бронзовой улыбкой. («Я попросил войска, – сказал Типу Пурнайе, когда прибыли подарки, – а он прислал мне свою голову»). Они несут ситцевые занавески, пылающие шелка, рубины, выковырянные из мебельной отделки. Они несут подушки для паланкина, огнестрельное оружие, украшенные драгоценностями мечи, серебряные булавы, листовое золото высочайшей пробы. Генерал Харрис приказывает запереть городские ворота, чтобы солдаты не могли сбежать с добычей, и солдаты начинают перебрасывать награбленное через стены и приспосабливать простые канаты.

Тогда Харрис сооружает простую виселицу и вешает четверых своих солдат. Других приказывает выпороть. И хотя тигры не имеют никакого отношения к воровству – они просто умирают от голода в своих клетках, – в тот же день двери их клеток отпирают. Бахадур Хан, прихрамывая, выходит на свободу, которую он знал двадцать лет назад, когда его забрали из леса. Шерсть грязная, ребра торчат. Он смотрит в бескрайнее небо и едва успевает сделать вдох, перед тем как его застрелят.

* * *

Дождь отступил, порядок в целом восстановлен.

На парадной площади перед личным дворцом Типу генерал Харрис организовал наградную комиссию.

Грабеж – это хаос; награда – организованный процесс.

Три длинных стола стоят в ряд, семь агентов – распределителей наград и один индусский ювелир изучают каждый предмет, выносимый из тошханы[42] Типу, регистрируют его в журнале, присваивают ему ценность и отдают получателю в соответствии с его рангом. Толпы белых людей ждут своей очереди. Среди них полковник Гораций Селвин. Рядом с полковником – Рангаппа Рао, его помощник и сепай[43] в составе Мадрасской пехоты.

Рангаппе, или Руму, как его называют, такой способ ведения дела кажется сомнительным. Но Рум держит свое мнение при себе. Его единственная задача – дождаться объявления имени полковника Селвина и сохранить спокойствие. Это непросто: в воздухе витает зловоние мертвых тел, сваленных в кучу подальше от глаз, но продолжающих обвинять своим запахом.

С тех пор как Рум стал помощником полковника Селвина, у него не осталось друзей среди других сепаев. Временами ему немного одиноко. Но есть и плюсы. По крайней мере, он не один из тех несчастных, кому поручено складировать трупы в кучи. Как же много трупов. Два часа ушло на то, чтобы их все убрать. Два часа.

(Но он не позволит себе жалеть этих людей, о нет, он десятилетиями ждал падения Типу, представлял, как проткнет большими пальцами его глаза, как вонзит ржавый нож в сердце этого рыхлого ублюдка…)

– Как ты думаешь, ей понравится брошь? – спрашивает полковник Селвин.

Рум реагирует настороженно.

– Милорд когда-нибудь видел, чтобы леди Селвин носила брошь?

Полковник Селвин щурится, словно пытаясь вызвать в памяти воспоминание о том, как его жена носила брошь. Рум никогда не встречался с леди Селвин, но за месяцы службы из рассказов полковника Селвина у него сложилось в целом негативное впечатление.

– Неисправимая женщина, – сказал однажды полковник Селвин, склонившись над письмом, лежащим на импровизированном столе. Они в палатке на окраине Порто-Ново. – Она только что купила деревянное жабо, вырезанное Гринлингом Гиббонсом. Зачем нам деревянное жабо? И заметь, она не спрашивает разрешения купить. Она информирует меня. А сколько еще вещей, о которых она мне не сказала! Как о той ужасной картине леди Дигби на смертном одре, – полковник Селвин прикрыл глаза рукой. – Газета Твикенхэма напечатала карикатуру, изображающую меня и леди Селвин сидящими на горе диковинок, среди которых – что там было? – а, да, кости мышки, пробежавшей по ноге Шекспира. И прыщ с носа Оливера Кромвеля – прыщ, Рум!

– Еще бокальчик, сэр? – Рум подлил ему виски.

– Бог знает, чего еще она наприобретает к тому моменту, как я вернусь.

Полковник Селвин имеет привычку говорить о ней довольно резко, но в такие моменты, как сейчас, когда он тихо выбирает между жемчугом и подвесками, Рум задается вопросом, не побаивается ли муж своей жены.

Есть вещи и пострашнее, думает Рум, глядя на грозовые облака, готовые в любой момент взорваться.

* * *

Полковника Селвина вызывают к столу наградной комиссии и предлагают на выбор либо серебряную шкатулку с филигранной отделкой, усыпанную полудрагоценными камнями, либо два наконечника шеста от паланкина из позолоченного серебра, отлитые и отчеканенные в форме тигриных голов. Полковник Селвин наклоняется, рассматривая каждый предмет. Он представляет, каким будет первый вопрос леди Селвин, когда он подарит ей шкатулку или наконечники шеста: «Что еще было? Что получили другие?» А потом она будет сетовать, что после тридцати трех лет брака он недостаточно хорошо ее знает, чтобы подарить ей то, что она действительно хочет, – предмет, пронизанный подлинным вкусом и драматизмом.

– Полковник? – говорит призовой агент, занося ручку над учетным журналом.

Полковник Селвин осматривает предметы на платформе позади распределителей наград. Бирюзовая брошь: нет. Разбрызгиватель розовой воды, что бы это ни было: нет. Телескоп и футляр?..

– А как насчет этой штуки? – спрашивает он, указывая на огромную деревянную скульптуру тигра, пожирающего человека.

* * *

– Музыкальный тигр? – сморщившись, говорит призовой агент. – Зачем, это всего лишь дерево и клей. У нас тут есть…

– Шкатулка и наконечники шестов, да, знаю. Откуда берется музыка?

Призовой агент выдыхает через ноздри.

– Аллан, – обращается он к распределителю наград за соседним столиком, – откуда берется музыка в Музыкальном тигре?

– Мне кажется, у него внутри орган, – отвечает Аллан.

– И он принадлежал Типу? – уточняет Селвин.

– Аллан, он принадлежал Типу? – переспрашивает призовой агент.

– А кому еще? – говорит Аллан, но видя, как Селвин нахмурился, меняет тон. – Простите, сэр, это было обнаружено в Мюзик-холле. Примитивно, если хотите знать мое мнение.

– Я возьму его, – говорит Селвин. – Музыкального тигра, а не наконечники шеста или что у вас там еще.

И вот за верную службу в англо-майсурских войнах комиссия награждает полковника Горация Селвина подарком – Музыкальным тигром, одна штука. Чем дольше Селвин смотрит на Музыкального тигра, тем больше он доволен. Его жена обожает рассказы о крестоносцах, маврах и рыцарях, о крови и трагедиях. В кои-то веки он чувствует себя на шаг впереди нее.

Это чувство продлится недолго, потому что через две недели он умрет от дизентерии и будет, согласно его собственному пожеланию, кремирован.

Рум доставит его останки леди Селвин, вместе с мундиром, серебряной медалью, полученной в битве при Серингапатаме, и деревянным ящиком такой тяжести и размеров, что на одно бредовое мгновение ей покажется, что внутри сидит ее муж, готовый выскочить и удивить ее.

* * *

Для оценки книг Типу потребуется время. Они хранятся в библиотеке, тусклой и затхлой комнате в юго-восточной части верхней галереи. Библиотека заставлена сундуками, а сундуки заполнены книгами: тысячи томов в изящных кожаных переплетах, выполненных по его приказу. На большинстве книг стоит имя их ограбленных владельцев, королей Декана и Карнатика, поверх их печатей – печать Типу. Команда муншей[44] листает страницы, переводя заголовки. Из четырех тысяч томов библиотеки восемьсот будут отправлены в Лондон и Калькутту.

Но что случилось с оставшимися рукописями, которые в плохом состоянии, без обложек и авторов? С руководством по садоводству или верховой езде, советами, записанными у смертного одра, мемуарами знатных женщин, заключенных в зенане? Как насчет поэзии Хафиза и Фирдоуси? Персидских трактатов по магии? Что с хрониками придворной жизни, тетрадями по ракетостроению и ботанике? Антологиями молитв и заклинаний, старыми Коранами, изложениями раг и рагин[45]? Можно смело предположить, что большинство из них сгорит в огне, когда десять лет спустя Уэлсли прикажет разрушить личный дворец Типу.

* * *

Прошло три дня после осады, трупы складывают на телеги и тащат к реке.

Сепаи упорно работают над расчисткой территории, хотя это кажется непосильной задачей: так много тел, наваленных на другие тела, руками обхватывают шеи друг друга – целый океан мальчиков и мужчин.

Наступает вечер. Самый младший сепай, шестнадцатилетний мальчик, работает быстро и уже не повязывает нос тряпкой, потому что запах проник повсюду. Он чувствует этот запах, когда спит. Вероятно, думает он, обхватывая две узловатые лодыжки трупа, он будет чуять этот запах вечно. Так же, как вечно будет видеть эти лица, бездонные глаза, распахнутые глотки.

Лодыжку, покрытую пушком. Неровности на ногтях. Ястреба, освобождающего человека от кишок.

Наблюдать такое и не испытывать ни страха, ни ужаса, ни даже содрогания – вот что такое быть проклятым. Сепай наклоняется, поднимает, тащит – и уносит с собой чувство обреченности, зная, что он никогда не вернется оттуда, где сейчас находится.

Держась руками за узловатые лодыжки, сепай отклоняется назад.

Останавливается. Бросает лодыжки. Смотрит.

Там, у Делийских ворот, пошатываясь, с поля тел поднимается джинн. Джинн слишком далеко, чтобы его можно было рассмотреть в деталях, но что еще это может быть? Джинн в облике невысокого молодого человека.

Джинн на мгновение замирает на месте. В угасающем свете дня сепай не может понять, смотрит ли джинн на него.

Сепай никогда раньше не встречал джиннов, но его лучший друг детства был очень верующим; друг рассказывал дикие истории о том, на что способен джинн: он может залезть тебе в ноздри, завладеть твоим телом, убить тебя изнутри.

Сепай набирается храбрости. Он шикает на джинна, отмахивается от него обеими руками.

К его удивлению, джинн отворачивается и хромает в сторону Делийских ворот. Сепай смотрит, сначала с облегчением, потом с сомнением; его друг ничего не говорил о хромых джиннах.

Может, джинн, а может, и не джинн, думает он. Может быть, то, что он принял за джинна, на самом деле человек. Человек, который три ночи пролежал под трупом, безмолвный, но живой, мучимый жаждой, сосущий дождевую воду из луж, ходящий под себя, теряющий сознание, приходящий в чувство и ждущий момента, чтобы встать.

Но кто поверит в такое?

Сепай смотрит, как фигура исчезает в Делийских воротах, и радуется, что ее больше нет, хотя и уверен, что она появится опять – в другом месте, в другом обличье.

Дневник моего пребывания в жидком мире

Наблюдения и приключения моряка Томаса Беддикера

Июль 1802. Говорят, у англичан врожденная любовь к морю. Некоторые утверждают, что это связано с нашей твердостью характера и жаждой приключений. Моя мать говорит, что Англия – это крошечный остров с плохой погодой. Неудивительно, что англичане одержимы желанием покинуть его.

Моя мать родом из Кале. А отец был офицером Ост-Индской компании, когда ее встретил и пообещал свою руку и состояние. (Она говорит, что в те времена от нее было взгляда не отвести.) К тому моменту, как она приехала к нему в Саффолк, обнаружилось, что он уже истратил большую часть своего так называемого состояния. Через два месяца после ее приезда его свалила какая-то болезнь, и она осталась шестнадцатилетней вдовой с ребенком.

С той же силой духа, которая привела ее в Саффолк, она вырастила меня сама. А я, знавший все ее жертвы и страдания, с гордостью сказал ей в семнадцать лет, что хочу быть, как мой покойный отец, моряком Ост-Индской компании.

Она встретила новости со вздохом:

– Не смеши меня, Томас, иди почисти картошку.

Думаю, она еще воспринимала меня как ребенка, того, которого посылала принести что-то из погреба, а он звал ее по имени с первым шагом в темноту.

Она напомнила мне об опасностях: болезнях, скуке, штормах, не говоря уже о голландских и французских корсарах, их Компаниях, проигравшихся в торговой игре и ликвидированных. Всю мою юность она кормила меня рассказами о самых печально известных пиратских кораблях: Пренез и его жестокий капитан Дюжарден, Конфианс, черно-желтыми бортами рассекающий волны. Но и тогда эти истории таили в себе какое-то мрачное очарование.

Когда мать увидела, что я принял решение, она вцепилась в мои лодыжки и умоляла остаться. У нее только я во всем мире. Но что это за мужчина, если у него есть только его мать? Я был полон решимости много работать, обрести знания, завоевать дружбу мужчин и заработать столько, чтобы в один прекрасный день картошку для моей матери чистил повар.

Так я посетил банкира – друга отца, – работавшего на Стрэнд, 420, который и устроил меня на морскую службу в достопочтенную Ост-Индскую компанию. Благодаря его великодушию я был принят в команду Пепперкорна, прекрасного парусного судна водоизмещением около 840 тонн и численностью команды 151 человек.

Перед отплытием будущие товарищи устроили мне посвящение. Один из них, Уильям Лоуден, тайно посоветовал мне притащить галлон грога к бизань-мачте, иначе мои будущие товарищи привяжут меня к снастям. Поначалу мои товарищи были раздосадованы вмешательством Лоудена, который по доброте душевной предотвратил их бесчинства. Однако я удивил их тремя галлонами вместо одного, что их обрадовало и впечатлило. До сих пор помню, как Уильям Лоуден дружески похлопал меня по спине и сказал:

– Этот парень далеко пойдет.

И мы отправились в Мадрас и Бенгалию, а сейчас находимся в портовом городе Пондишери, где в течение следующих пяти дней будем ремонтироваться и конопатить швы.

Мы почти не видели самого Пондишери, поскольку все наше время принадлежит Компании. Иногда черные дети стоят на краю причала, наблюдая за нашей работой. Когда мы смотрим в их сторону, они визжат и разлетаются, как стая скворцов.

Сэмюэль Лоуден презирает меня за то, что я машу рукой детям, говоря, что они поголовно карманники и все такое.

Здесь я имею в виду двух совершенно разных Лоуденов. Есть Уильям Лоуден, который спас меня от посвящения, а есть его старший брат, Сэмюэль Лоуден, боцман, у которого лишь малая толика доброты брата.

Сэмюэль Лоуден не всегда был такого угрюмого нрава. Братья Лоудены развлекали нас каждый воскресный обед своими певучими голосами. Но потом Уильям Лоуден умер от абсцесса по пути через Мозамбикский пролив, и Сэмюэль Лоуден больше никогда не пел.

Именно смерть Уильяма Лоудена вдохновила меня на ведение дневника, как это делал он. «Пусть я и не заработал денег, – сказал он мне, – но у меня будет хоть какая-то память о моем пребывании в жидком мире». Я подумал, что это прекрасная фраза – «жидкий мир». Но это Уильям. Куда бы он ни смотрел, его глаза сияли.

* * *

7 июля 1802 г. Сегодня занимался килеванием Пеперкорна. Был удивлен, обнаружив среди нас индуса. Мне сказали, что он будет служить помощником плотника мистера Гриммера, немногословного ирландца – немногословного до тех пор, пока не выпьет кружку грога, после чего он превращается в церковный набат.

Сэмюэль Лоуден был в ярости, заявил во всеуслышание при индусе, что их раса – слабая и ленивая, не лучше мандаринцев и манильцев. «Пятьдесят ласкаров, – провозгласил он, – не сравнятся с одним британским моряком».

Мистер Гриммер сказал Лоудену, чтобы тот шел вилять своим хвостом в другое место.

Либо индус не понимает по-английски, либо он очень искусен, притворяясь глухим. По моим наблюдениям, он перетаскал столько же, сколько и остальные, доставая из трюмов груз, поднимая якорь, даннаж и т. п. Мы перетащили на песок двадцать пушек и обвязали канатами мачты Пеперкорна.

Затем началась опасная часть работы. Мы выстроились в ряд и ухватились за канат, индус впереди меня, раздетый по пояс (он был мулатом); мы уперлись пятками в песок и потянули как один, кряхтя и надеясь, что нас не раздавит, как тех бедняг на Яве; наконец, раздвигая воду, корабль накренился и перевернулся пузом к небу.

Только раз я застал индуса в праздности, и это было, когда мы собрались у борта перевернутого корабля. Ниже ватерлинии нам явился густой, влажный лес водорослей и наросших растений, осколки раковин моллюсков, ракушки, похожие на сверкающие белые зубы. Я наблюдал, как индус постукивает ногтем по ракушке. Он с таким глубоким любопытством изучал ее строение, будто его внимание могло открыть какую-то тайну. Чары рассеялись, когда мистер Гриммер вручил ему стамеску и велел нам всем начинать скрести, потому что, если мы хотим уложиться в график компании, нельзя, чтобы эти налипшие безбилетники нас тормозили.

Август 1802. В пять часов вечера мы подняли якорь и поставили парус под звуки пушечной пальбы. Эхо пробирало нас до костей, чувствовалось подошвами сапог, мы торопились поставить паруса, завернуть брасы, подобрать шкоты. Был прилив, с северо-запада дул сильный ветер. Обычно мы выходили конвоем с другими судами, гуртом безопаснее, но из-за Амьенского мира между Францией и Англией в этот раз наше судно было отправлено в плавание в одиночку.

6-е. Большое прощай, последний видимый кусочек земли…

7-е. Отвязал якоря и смотал тросы для укладки…

8-е. Сегодня мыл палубу, когда обнаружил индуса, привалившегося к борту и обхватившего свою голову так, будто она сейчас отвалится от шеи. Его рвало уже два дня. Я хорошо помню этот ад и как так же страдал при выходе из Дептфорда. Я посоветовал индусу смотреть на горизонт, а ноги держать на ширине плеч. Он окинул меня тупым взглядом, и я продемонстрировал. «Делай так, и скоро у тебя будут моряцкие ноги», – сказал я.

Он выпрямился, все еще держась за перила, но уже стараясь прислушаться к моим советам. «Merci», – сказал он мне. «Du rien», – ответил я, удивляясь и размышляя, может ли он знать французский. (Я единственный говорю по-французски из всей команды.) Но я поспешил продолжить уборку, пока Сэмюэль Лоуден не обвинил меня в небрежном отношении к своему времени.

* * *

10-е. Сегодня утром мы были грубо разбужены Сэмюэлем Лоуденом, который с помощью ножа перерезал веревки наших гамаков. Очевидно, мы не выпрыгнули из гамаков в одну секунду – и ему пришлось нас вытряхнуть. Некоторые из нас подумывали пожаловаться капитану Норткоуту, который, как известно, относится к своим мичманам так же, как и к своим офицерам. (Хотя мы не мичманы, пока еще нет.) Две проблемы с этим планом: капитан Норткоут постоянно перемещается с одного места на другое, поэтому с ним трудно переговорить. (Делает он это намеренно, я полагаю.) Другая проблема – остатки симпатии к Сэмюэлю Лоудену.

Когда Уильям Лоуден был жив, мы смотрели на Сэмюэля Лоудена как на старшего брата. Он мог быть строг с нами, но также мог и поспорить, и пошутить. Теперь он ожесточился, и за малейшие проступки наказывает нас, своих подчиненных, очень сурово. Мы решили ничего не говорить капитану, но мой товарищ Банн говорит, что если перерезание гамака было предвестником грядущих событий, то путешествие будет тяжким.

1 сентября 1802 г. Пять дней жестоких штормов. Никогда в жизни я так не работал, ремонтируя разорванные ветром паруса. У меня окоченели пальцы. В самую тяжелую ночь я мог только держаться за ближайшую мачту на палубе, пока наш Пепперкорн кувыркался на волнах, легкий, как пушинка.

В какой-то момент сверкнула молния и рассыпалась по поверхности моря, словно тысячи крошечных белых бусинок, сброшенных с небес. Сейчас гроза прошла, небо чистое и голубое, но когда я закрываю глаза, я все еще вижу этот бисерный свет, эти огненные шарики, падающие сверху и скачущие по поверхности воды так, как я не ожидал от огня.

Когда я спросил Банна, видел ли он то, что видел я, он ответил: «Я думаю, это у тебя шарики за ролики зашли, Томас».

Не знаю, когда я приобрел репутацию человека, который витает в облаках, но эта репутация мне не нравится. Если ты тихо ведешь себя в компании друзей, это еще не значит, что тебе свойственно мечтать. Уильям Лоуден понимал это. Во время ночной вахты мы одинаково охотно разговаривали или молчали, и он каким-то образом знал, когда одиночество начинало съедать меня изнутри. «Штормит?» – говорил он, имея в виду мое внутреннее состояние. Он никогда не пытался отговорить меня от этих приступов, потому что и сам иногда от них страдал, как и все, кто пытается скрыть это.

* * *

10 сентября 1802 г. Сегодня утром нас из гамаков вытряхнули крики. Это был фельдшер, утверждавший, что в корабле пробоина, что корабль тонет!

Чтобы оценить ущерб, капитан спустился вниз вместе с первым помощником, старшим плотником, первым и вторым помощниками плотника – этот последний и был индус. Остальное я узнал от очевидцев: фельдшер опять перешел на крик, указывая на лужу у кровати. Встал на колени и начал обыскивать стену, явив всеобщему взору испачканные подошвы ног: он не нашел времени надеть обувь, прежде чем бежать на палубу. Он настаивал, что ночью стена была пробита, и кричал на индуса, чтобы тот помог ему найти место протечки.

Индус нашел пустой кувшин, который лежал на полу.

Все уставились на кувшин. Можно представить себе наступившую тишину.

Быстро выяснилось, что фельдшер ночью опрокинул кувшин, вполне вероятно, в этот момент он смотрел яркий сон о протекающем корабле. Капитан Норткоут произнес несколько тщательно отобранных слов, группа вышла из каюты, а фельдшер остался прижимать к груди пустой кувшин. Как бы я ни жалел этого беднягу, я очень благодарен ему за то, что он подарил нам всем хорошую историю.

* * *

1 октября 1802 г. Я пишу нерегулярно, плохие погодные условия не оставляют мне ни минуты. Но шторма хотя бы не подпускают к нам крейсеры, пусть мы и отклонились от курса на 30 миль.

К собственному удивлению, я нашел в индусе друга. Две ночные вахты на этой неделе мы провели на подветренной стороне квотердека. Прошлая ночь была такой пасмурной и беззвездной, что нельзя было разглядеть пальцы на собственной руке. Мы также не могли зажечь свечу: после семи вечера запрещено зажигать огонь и свистеть, чтобы не привлекать внимания корсаров. От нечего делать мы разговорились. Индус был очень рад собеседнику, знающему французский язык. Все время нашего разговора его руки были заняты резьбой по дереву, лезвие издавало приятный звук – «вжух-вжух».

Аббас, как он себя называет, изначально был столяром в королевстве султана Типу. (Я, конечно, слышал о вероломном Типу, но, не зная взглядов Аббаса, просто кивал.) Там Аббас учился французскому языку у великого изобретателя по имени Люсьен Дю Лез. (Он произнес это имя с нажимом, как будто я должен был его знать, но я не знал.) Из Майсура он две недели шел пешком, иногда ехал на попутной телеге и добрался до Пондишери, где продавал маленькие безделушки и тиковые ящички, которые сам вырезал. Когда дела шли плохо, он попрошайничал. Он выучился английскому языку у миссионера в католической церкви, где его также кормили раз в день при условии, что он будет держаться за руки с другими местными христианами и молиться. На самом деле он магометанин.

Однажды Аббасу надоела водянистая чечевица и липкие руки, и он пошел на пристань и стал изучать корабли, запоминая странных существ, вырезанных на их бортах. У одного был хвост чешуйчатой рыбы и тело мужчины. На носу другого корабля была изображена женщина в развевающихся одеждах, застывших на месте. У некоторых кораблей украшений не было. На многих были изображены львы.

– В Англии много львов? – спросил он меня, на что я ответил, что ни одного.

Он потратил три дня на вырезание львиной головы с девичьими локонами, похожей на те, что видел на бортах кораблей. Он принес ее старшему плотнику, и мистер Гриммер был очень впечатлен, особенно когда увидел маленькое складное лезвие, которым Аббас вырезал фигурку.

Старшему плотнику нужен был второй помощник на обратный путь, его предыдущий помощник дезертировал в Калькутте. (Я никогда не знал дезертира, но сомневаюсь, что дела у него пошли в гору. За нелояльностью следует только деградация.)

И в первый же день Аббаса отправили килевать Пепперкорн. По контракту он, как и я, должен был служить пять лет.

Мы поделились своими самыми заветными желаниями. Мое: стать капитаном собственного корабля. Его: создать творение, которое переживет его и за которое его будут помнить.

Когда я спросил, что это за творение, он протянул мне небольшой предмет, который он все это время вырезал:

– Не это, – смущенно сказал он.

Небо начало светлеть. Я увидел, что предмет был маленьким китом, с гладкими боками и идеальными плавниками. Как он сделал его в темноте, я не знаю, но я буду помнить его за него.

* * *

3 октября 1802 года. Сэмюэль Лоуден прижал меня к мачте, которую я смазывал, и непринужденно спросил, что заставило меня так сблизиться с индусом. Я ничего не ответил, потому что вопрос не показался мне вопросом. Но он хотел знать, о чем мы говорили. Я ответил, что мы говорили о нашей жизни и наших семьях, как и два любых человека, у которых впереди четыре часа ночной вахты, а вокруг один жидкий мир.

– Жидкий что? – спросил Сэмюэль Лоуден, сделав такое лицо, будто я только что пукнул ртом.

Затем он сказал, что восточным людям нельзя доверять, что они кивают головой и делают противоположное тому, что обещают. Что ласкары стали бельмом на улицах Лондона, попрошайничают и унижаются на нашей земле, возвращались бы лучше к себе.

Я сказал Сэмуэлю Лоудену, что Аббас отличается от этих восточных людей тем, что, во-первых, он владеет английским и французским языками.

На это открытие – что мы с Аббасом говорили друг с другом по-французски – Сэмюэль Лоуден обвинил меня в чрезмерно близком знакомстве с индусом.

– О боже, – проговорил я, на что Сэмюэль Лоуден пригрозил мне десяткой за дерзость. Когда был жив его брат, он говорил такие вещи в шутку. Теперь же, когда в его глазах появился этот блеск, надо быть осторожным.

* * *

20 октября 1802 г. Успешно пройдя экватор, мы получили возможность отпраздновать субботний вечер. Корова и ее теленок обеспечили нам достаточное количество говядины и телятины в дополнение к свинине. Мы надели свои лучшие наряды и подняли бокалы под тост мистера Моррисона: За любимых женщин и за жен! Наш самый младший товарищ, Гордон, прокричал ответ: И пусть они никогда не встретятся! Было довольно забавно слышать это от такого молодого и неопытного человека, как Гордон, пусть он и утверждает, что был близко знаком с некой безымянной лондонской дамой.

Потом были песни, театральные номера и сценки мистера Бейзли, безжалостно изображающего фельдшера, который попой кверху ищет прореху в борту корабля, а вместо этого дает всем обнаружить только прореху в собственных штанах. Чтобы добиться анемической бледности фельдшера, Бейзли использовал муку для припудривания лица. Повар был недоволен.

Как бы я ни наслаждался свежей говядиной и хлебом – передышкой от корабельных сухарей, – я не могу слушать звуки флейты и не думать об Уильяме Лоудене. По тому, как Сэмюэль Лоуден стоит у борта, вытирая глаза большим пальцем, я знаю, что он думает о том же.

* * *

21 октября 1802 г. По обычаю, матрос, впервые пересекший экватор, должен постричься у фельдшера. В нашем рейсе таким матросом был Аббас. К сожалению, фельдшер, похоже, все еще недоволен вчерашней театральной сценкой и решил выплеснул свою обиду на бедного Аббаса и его голову с некогда густыми черными волосами. («Стандартная стрижка?» – спросил Аббас, на что ассистент хирурга ответил, что это будет именно тот стандарт, которого тот заслуживает.) Поскольку у нас нет зеркал, Аббас попросил меня честно сказать ему, как он выглядит. Я сказал ему правду, что его волосы отчекрыжены неравномерно. Аббас нахмурился.

Честно говоря, я считаю, что так он выглядит более матерым, чем раньше, а еще немного отчаявшимся, и это хорошо, потому что теперь он больше похож на всех нас.

* * *

28 октября 1802 г. Сегодня на северо-востоке появился незнакомец. Мы подали наш секретный сигнал – два ряда огней – на что незнакомец на всех парусах ушел. Наши подозрения усилились, и мы отправились за ним. Капитан приказал команде Пепперкорна приготовиться к бою. Я был пороховой обезьянкой, для чего всю прошлую неделю успешно тренировался на холостых ядрах. В час ночи незнакомец остановился и зажег один ряд огней, затем два, затем три – надлежащий сигнал, который он должен был подать сразу… Незнакомец оказался фрегатом Его Величества Египтянка, которым командовал достопочтенный капитан Боузер.

Капитан Боузер сообщил нам, что Амьенский мир закончился. Война между Англией и Францией была объявлена 19 мая. («Быстро они», – сказал Банн). Капитан Боузер заявил, что у него на борту больше французских пленных, чем членов корабельной команды. Поэтому он вынужден забрать нескольких наших к себе на военно-морскую службу.

Капитан Боузер и капитан Норткоут обошли палубы. Мы стояли на своих местах, высоко подняв головы и затаив дыхание, надеясь, что нас не выберут. Аббас стоял прямой, как стрела, рядом с мистером Гриммером. Однажды я сказал Аббасу, что у его расы такая плохая репутация, что его вряд ли когда-нибудь возьмут на службу. Когда капитан Боузер проходил мимо него, я молился, чтобы моя правота подтвердилась. Только сейчас, написав эти слова, я понимаю, как много значит для меня его дружба.

В итоге капитан Боузер забрал на борт Египтянки восьмерых наших. Одним из них был Гордон, бедняга. Поднимаясь на Египтянку, он выглядел самым несчастным, прижимая к груди свой сундучок, как мальчишка, которым он в некотором роде все еще и был.

Египтянка ушла, Англия снова находилась в состоянии войны, капитан Норткоут приказал нам проверить орудия и быть готовыми защищаться.

* * *

30 октября 1802 г. Ночная вахта с Аббасом. Он задал мне неожиданный вопрос: почему Сэмюэль Лоуден так его ненавидит?

– Откуда ты знаешь, что он тебя ненавидит? – спросил я.

– Он приковывает меня кандалами из любви? – последовал ответ.

Аббас привел еще несколько примеров грубого обращения, в основном словесного, мимолетного, всегда незаметного для окружающих. Иногда он загораживал Аббасу дорогу, не давая пройти. В другой раз Аббас обнаружил в своей каше крысиный хвост, а позже Сэмюэль Лоуден спросил его, любит ли он мясо на завтрак.

Я повторил Аббасу то, что сказал мне старый моряк в моем первом плавании из Дептфорда, когда я пожаловался на грубое обращение. «На корабле есть только две вещи: долг и мятеж. Все, что тебе приказали сделать, – это долг. Все, что ты отказался сделать, – это мятеж. А наказание за мятеж – рангоут».

Мы замолчали. Я никогда не видел раскачивающегося на рангоуте человека и надеялся, что никогда не увижу.

Испытания закончатся, заверил я Аббаса. Через несколько месяцев мы будем в Лондоне, и – эта мысль пришла мне в голову, пока я говорил, – я лично отведу его к другу моего отца, банкиру, на улицу Стрэнд, чтобы обеспечить нам обоим место получше, на следующем судне, которое нас возьмет. Я всегда хотел увидеть Китай и Цейлон, залив Сулу и пролив Бали и т. п. Некоторые корабли, идущие в эти края, больше 1000 тонн, с кроватями и слугами для мичманов, все возможные удобства. Я напомнил ему о своей цели стать капитаном корабля, что не было совсем уж несбыточной мечтой: например, капитан Норткоут – сын канатовяза. Он копил сбережения всю жизнь, упорно трудясь, проницательно инвестируя, а потом вложил все в Пепперкорн. С таким количеством груза на борту инвестиции капитана, несомненно, удвоятся, даже утроятся, когда и если мы благополучно доберемся до дома.

И еще, сказал я, если Бог благословит меня таким маршрутом, я возьму Аббаса своим первым помощником, потому что капитану нужны офицеры, которым он может доверять…

Я спросил, что думает Аббас по этому поводу, но он был во власти собственных дум. Большинство мужчин его происхождения были бы благодарны за предоставленную возможность, но из симпатии к своему другу я оставил его в покое.

* * *

14 ноября 1802 г. Божьей милостью мы обогнули оконечность Африки. Мы следуем тем же маршрутом, что и первый европеец, вошедший в эти воды, – человек, который назвал это место мысом Страданий. Я полагаю, самым большим его страданием было то, что он не достиг Индии. Но его хозяин, король Иоанн II, захотел более вдохновляющего названия – вдохновляющего потенциальных моряков – и переименовал его в мыс Доброй Надежды[46].

Когда наше судно повернуло на север с отклонением на восток, океан вздыбился, подул шквалистый ветер. Капитан Норткоут решил встретить непогоду лоб в лоб и с руками на штурвале, чтобы оторваться от французских фрегатов, идущих по нашему следу. Море билось о борт Пепперкорна, но корабль шел прекрасно, мчался со скоростью 12 узлов: пена на носу, мачты выгнуты.

Сегодня утром мы поставили новые паруса и вернулись на курс. На корабле царит атмосфера радости и облегчения: опасность миновала. Меня беспокоит нога – наверное, я ушибся, наткнувшись на что-то во время шторма, хоть и не помню этого. На внутренней стороне левой лодыжки у меня синяк, похожий на темно-красный отпечаток от большого пальца, вдавившего кожу.

* * *

20 ноября 1802 г. Синяк распространился по ноге, и теперь он не того оттенка, который обычно бывает у синяка. Боль неприятная, но терпимая.

Я показал ногу хирургу, доктору Гудвину, и он при первом же взгляде сжал губы.

– Это не синяк, – сказал он. – Ты пьешь лимонный сок?

Я ответил, что принимаю ежедневную дозу, как и полагалось, с пятой недели пребывания на борту. Доктор Гудвин не успокоился. Он дал мне дозу солодового сусла, которое, по его словам, помогло капитану Куку.

– Но Кук умер, – сказал я.

– Не от болезни, – резко ответил доктор Гудвин, как будто я был дураком и не помнил о кровожадных дикарях Ойвахи.

Это мы так ее называем – болезнь. Хворь слишком мерзкая и постыдная, чтобы произносить ее имя. Я помню горстку моряков, которые пали от нее во время моего первого плавания. Изо рта у них воняло живой мертвечиной. Их внутренности трещали при ходьбе, если они вообще могли ходить. Было ужасно, когда палубный матрос по имени Хью сидел на кормовой палубе и рыдал по причинам, которые не мог объяснить, и его спустили вниз, где он умер через час.

Доктор Гудвин, видя мое расстройство, велел мне каждый день приходить за солодовым суслом, которое предотвратит распространение болезни. И еще, добавил он, скоро мы причалим к острову Святой Елены, где я смогу упереться ногами в землю. Болезнь, сказал он, – это способ организма скорбеть по земле. Как бы мы ни стремились в море, земля – наш дом.

Я принимаю его слова близко к сердцу. Мне не стоит беспокоить других своими страданиями.

* * *

25-е. Поймали юго-восточный пассат. Приятная погода.

26-е. Легкий утренний ветер с севера. Аббас первый указал на небо. Мимо летел голубь – возможно, видя нашу потрепанную компанию и удивляясь, чему мы так радуемся.

27-е. Видели очертания острова Святой Елены, западнее северо-запада.

28-е. Встали на якорь у долины Сент-Джеймс на острове Святой Елены. Я втягивал запах земли в легкие, пока они не перестали вмещать его. Хвала Богу на небесах.

* * *

29 ноября 1802 г. Я не знаю, как описать этот день – день, который начался надеждой, а закончился таким разочарованием.

Остров Святой Елены – это остров двух вулканов, между которыми зажат Джеймстаун. С башен красивого каменного форта развеваются английские флаги. Я стоял на берегу и просеивал сквозь пальцы черный песок. Никогда прежде не видал ничего подобного.

Днем мы пополнили запасы воды и провизии, а в оставшиеся несколько свободных часов исследовали остров. Маркс и Банн предпочли остаться в Джеймстауне и испытать свою мужественность со Святыми – так они называют местных шлюх. (И они правы, ибо любой, кто переспит с этими двумя, должен быть канонизирован.)

Ночью капитан Норткоут разрешил нам развести костер на берегу, пока он и его офицеры будут ужинать на фрегате Его Величества Граф Хау.

Сначала мы очень хорошо проводили время, наполняя его музыкой, рассказами и араком, крепким спиртным напитком из сока пышных зеленых деревьев. Я уговорил Аббаса сделать глоток, и он сделал: сначала неохотно, потом с возрастающим интересом. Вскоре у него выступили слезы на глазах, его начали переполнять чувства. Он говорил о том, как всегда трудился в одиночестве или почти в одиночестве. Что никогда не чувствовал себя частью чего-то такого великого, как корабль, частью тела с таким количеством органов. Как он будет скучать по нам! По Гриммеру с его переваливанием с ноги на ногу и жалобами на люмбаго. По капеллану с его трепетными молитвами. Я сказал Аббасу, что утром он не будет скучать по нам, потому что похмелье займет все его внимание.

Аббас схватил меня за предплечье:

– По тебе, Томас, по тебе я буду скучать больше всего.

Эти слова отрезвили меня, как и все его последующее признание, которое до сих пор он держал при себе.

Он сказал мне, что намерен разорвать свой контракт с достопочтенной Ост-Индской компанией и дезертировать, как только мы прибудем в Дептфорд.

Что он намерен отправиться во Францию.

Что он никогда не хотел быть моряком, что он хочет учиться у часовщика в городе Руане и стать чем-то вроде изобретателя.

Ошеломленный, я сказал:

– Но у тебя еще четыре с лишним года по контракту.

– Я нарушу его, – сказал он, пожав плечами.

– А как же Китай и Цейлон? Наше следующее плавание? Мы же говорили о том, чтобы получить место мичмана с каютой, прислугу – все удобства…

Я отстранился, потому что он поморщился, глядя на меня, вернее, на мой рот.

– Томас, твое дыхание пахнет могилой.

Прежде чем я успел ответить, он хлопнул меня по плечу и, пошатываясь, ушел в поисках арака.

* * *

Луна была высоко. Я сидел на черном песке. Прилив омывал мои ноги, разглаживая подо мной песок при отливе. Никто не заметил, что я ушел. Не увидели они и кита, огромного и белого, в нескольких километрах от берега. Странно, что он подошел так близко к суше. Сначала я думал позвать своих товарищей, но нет: кит предназначался мне, как знак того, что я не один.

* * *

12 декабря 1802 года. Подняли якорь, поставили паруса.

13-е. Интенсивные тренировки с большим и малым оружием.

15-е. Дежурство на ночной вахте с Аббасом. Долгая и тихая ночь. После костра на острове Святой Елены легкость между нами исчезла. Я ошибался в нем, теперь я это знаю. То, что индус, удостоенный чести получить работу англичанина на одном из кораблей компании, собирается отплатить нам обманом и дезертирством, заставило бы любого моряка скрипеть зубами.

Но я не намерен раскрывать его планы. Если бы я это сделал, капитан повесил бы его на рангоуте еще до завтрака.

* * *

20 декабря 1802 г. Сегодня Махмуд Аббас был наказан десяткой за дерзость боцману.

Мне трудно представить, что Аббас мог сказать, чтобы заслужить такое наказание, ведь он самый покладистый человек на корабле. Он смотрел на меня, пока ему связывали большие пальцы рук, как будто я должен был объяснить или вмешаться. Но кто я такой, чтобы командовать боцманом? Кто такой Аббас, чтобы возражать? Моряки не фарфоровые, и даже если Аббас не хочет быть одним из нас, он должен играть свою роль. Ему придется исполнить свой долг перед мачтой, как все мы уже это сделали или сделаем. Ведро соленой воды на спину, и жизнь продолжается.

Но как он закричал, когда соль попала на его раны. Господи, помоги ему.

Кое-что еще беспокоит разум. На протяжении всей порки у Сэмюэля Лоудена было странное выражение лица. Он не выглядел холодным и жестким, как обычно, когда порол кошкой-девятихвосткой. В этот раз он казался спокойным, как будто его рука была никак не связана с его разумом. И напевал себе под нос. Напевал, стряхивая кусочки плоти с крючьев на кончиках хвостов плети.

* * *

22 декабря 1802. Ночью я прижимаю к носу горсть черного песка. Доктор Гудвин посоветовал мне взять с собой горсть песка с острова Святой Елены, но я не замечаю, чтобы запах помогал.

* * *

23-е. Обильные росы в течение всей ночи. Опасно для тех, кто спит в гамаках с голой грудью. Я кашлял весь день.

24-е. Несколько бочек соленой свинины прогнили. Выброшены за борт.

25-е. День Рождества. Миска маминого супа из картофеля и лука-порея. Я набираю полный рот супа и выплевываю черный песок. Проснувшись, я не обнаруживаю ни супа, ни песка, только плоское черное небо, и вскоре кто-то, возможно Маркс, просит меня, ради Бога, перестать завывать.

27 декабря 1802 г. Сегодня утром я упал при переноске канатов. Старший штурман отправил меня в трюм, не спросив, в чем дело, и не взглянув на мою ногу. Думаю, он каким-то образом все знает, как и остальные, хоть и держатся на расстоянии. Я сам едва могу выносить собственное дыхание.

В трюме я нашел Банна, привалившегося к стене, свет фонаря тускло освещал его лицо.

– Теплое приветствие из ада, – сказал он.

Доктор Гудвин засунул ему в рот ложку солодового сусла. Банн скривился, затем спросил, можно ли ему выпить свой лимонный сок холодным. Именно так он принимал его на Леди Джейн, и никто на том корабле не заболел. Доктор Гудвин ответил, что воду нужно кипятить, чтобы уничтожить всякую заразу, и велел Банну оставить вопросы медицины образованным людям. Доктор Гудвин перешел к следующему пациенту, скрюченному в тени. Рубашка мужчины была расстегнута на груди, ребра покрыты мокрыми красными язвами.

Это был Сэмюэль Лоуден. Я никогда еще не видел его таким неряшливым, но в его глазах не было ни удивления, ни стыда.

– Боже правый, Томас, – сказал он, – ты выглядишь ужасно.

* * *

29 декабря 1802 г. Сегодня Аббас подошел ко мне после воскресного обеда. Я обычно сижу отдельно от остальных и ем быстро, чтобы мое присутствие никого не беспокоило. Он нашел меня на корме, где я доедал галету.

Я спросил, как у него дела. Его напряженная поза была достаточным ответом.

– Ты принимаешь лимонный сок? – спросил он.

Я отвернулся и кивнул. Мы стояли у борта, глядя на волны.

– Томас, я говорил тебе, что был резчиком по дереву у Типу Султана?

Я сказал, что да. Он завис между молчанием и продолжением разговора, словно пытаясь решить, что будет мудрее.

Потом он, не моргая, рассказал мне, как служил в армии Типу во время последней осады, где ему поручили выносить раненых и мертвых. Ему не удалось вынести никого.

– Скотину и то забивают аккуратнее, – сказал он.

Он рассказал мне о том, как на поле боя он упал под тяжестью мертвого человека и как три дня и три ночи лежал лицом вниз под этим трупом. У него были видения. В одном из них Типу Султан склонялся над ним, протягивая руку. Аббас едва не потянулся к ней, выдавая себя сепаям. А потом призрачный Типу Султан растворился у него на глазах; никогда еще он не чувствовал себя таким покинутым и одиноким.

(Он рассказывал обо всех этих трудностях таким отстраненным голосом, что я не знал, верить ли ему.)

Наконец он повернулся ко мне и сказал:

– Томас, мне жаль, что я разочаровал тебя, и я благодарен тебе за твою дружбу. Но ты должен понять, что я прошел через такие страдания не для того, чтобы служить другим. Теперь я служу себе.

И он оставил меня у борта в онемении.

Сколько я простоял там – не помню. Помню только, что вдруг на меня обрушилась боль. Я уронил голову на руки, грохот перекатывался с одной стороны моего черепа на другую. Я думал, что мое время пришло. Что мои внутренности отрываются. Мышцы отслаиваются от моих костей и от моей кожи. Рассоединяются.

Но потом каким-то чудом я заставил себя посмотреть вверх.

Он был там, вдалеке, его спина поднималась из воды. Кит, мой собственный, белый и холодный.

Его хвост шлепал по воде, золотые монетки прыгали по волнам. Там, там было мое спасение.

Я вижу его всякий раз, когда закрываю глаза.

* * *

30 декабря 1802 г. В этот день мой товарищ А. Банн умер от болезни и был похоронен в море. Не могу заснуть. Маркс, который раньше пытался заставить меня молчать, тихо плачет в своем гамаке.

2 января 1803 г. Непрекращающийся дождь. Минувшей ночью умер мистер Форрест, старший штурман.

5-е. Эдвард Гэммидж, помощник бондаря, умер в 10 часов вечера.

* * *

10-е. Штормовая погода. Каждый день люди валятся с ног от болезни. Аббас единственный, кто ходит прямо, нетронутый. Странно, что человек его расы оказался выносливее всех нас. Именно Сэмюэль Лоуден первым обратил мое внимание на эту особенность, пока мы сидели в трюме. Он болтал без умолку, уже не заботясь о том, видит ли кто-нибудь его десны, которые теперь стали черными, как у меня.

– Разгуливает, как раджа, – сказал Сэмюэль Лоуден, скорее с недоумением, чем с горечью. – Скоро он им и станет.

Сэмюэль Лоуден, полагаю, все еще в трюме. Когда я уходил, он перешел к теме комет.

* * *

11-е. С такой немощной командой, как у нас, на судне наступила полная неразбериха. Грустно видеть Пепперкорн в таком состоянии, ведь мы всегда старались содержать его в идеальном порядке. У меня едва хватает сил держать карандаш, но я хочу записать, как сегодня капитан Норткоут произнес тост, хотя это и не входит в его обязанности. Он поднял свой стакан и, поколебавшись, произнес:

– За отсутствующих друзей и тех, кто в море.

Кто-то ему ответил:

– За отсутствующих друзей.

* * *

13-е. Вчера Сэмуэль Лоуден, боцман, умер в час пополуночи.

Я слышал, что его страдания усугублялись тем, что он отчаянно пытался говорить, сообщить любому, кто был готов его слушать, что мы были прокляты, что индус проклял нас всех, что мы должны выбросить его за борт или сами скоро встретим свой конец на дне моря.

Да упокоит Господь его душу рядом с душой его любимого брата Уильяма.

Я не видел индуса уже несколько дней.

* * *

20-е. Мама, мне снятся такие сны. Вот ты выныриваешь из воды в виде кита и падаешь обратно с большим и счастливым всплеском. Мы оба киты, плывем бок о бок, погружаясь в глубину. Эти сны кажутся более реальными, чем моя собственная жизнь. Прошлой ночью я дотянулся до луны. Она лежала в моей ладони, такая плотная. Я откусил кусочек, и мой рот наполнился теплым печеным картофелем. Посмотри на меня, мама, я делаю шаг в темноту и больше не боюсь.

* * *

25 января 1803 г. Мама, ты была права насчет Конфианса. Он именно такой, как ты описывала. Квадратный марсель и брамсель, все желто-черное. Он низко сидит в воде, стройный, смертоносный, прекрасный.

* * *

Мне не хотелось бы обременять тебя, мама, но есть вероятность, что я не вернусь домой. В случае моей смерти я попросил доктора Гудвина переслать тебе мой дневник, чтобы ты могла прочитать мои показания и попросить милости для моей души.

* * *

Конфианс подошел к нам ночью, под покровом морского тумана. К тому моменту, как стало ясно, что нас атакуют, мы были уже не в состоянии маневрировать. Конфианс заблокировал наш руль. Не было времени ни привести корабль в боевую готовность, ни даже поднять флаги.

* * *

Конфианс обстрелял нас с борта, мы ответили тем же. Бой продолжался около часа, десятки наших были убиты. Паруса изрешечены выстрелами, такелаж перебит, мачты разрушены. Капитан Норткоут стоял у руля, пока снаряд не сбил с его головы шляпу.

– Сдавайся, – призвал капитан Маке, командир Конфианса, – в следующий раз я не промахнусь.

И капитан Норткоут сдался. Он вложил в Пепперкорн все, что имел. Нет слов, чтобы описать наше отчаяние.

* * *

Капитан Маке поднялся на борт вместе с лейтенантом и горсткой пьяных французов, которые разоружили наших офицеров. Маке в мундире с золотыми пуговицами и тростью с серебряным наконечником выглядел просто потрясающе.

* * *

– Я только прошу, – сказал капитан Норткоут врагу, который спускался по трапу в грузовой отсек, – не посягать на частную собственность.

* * *

Лейтенант Маке ответил по-английски:

– Это будет зависеть от хорошего поведения вашей команды и их готовности служить.

* * *

Маке указал на нас тростью с серебряным наконечником.

– Есть на борту говорящие по-французски?

Он сказал это по-французски. Я замешкался, что, должно быть, свидетельствовало о понимании, так как Маке сразу оказался у меня перед носом. Его шляпа была низко сдвинута на бок, но не скрывала его изуродованного уха, похожего на маленький гриб.

– Ах, как забавно! – сказал он по-французски. – Ты очень похож на мичмана, которого мы сняли с Бруншвика в сентябре прошлого года. Тебя, случайно, не Дикори зовут?

* * *

Он проверял меня. Я сделал непроницаемое, как кирпич, лицо.

– Бедный Дикори потерял слух, – сказал Маке и ударил меня тростью по голове.

* * *

Я упал. В ушах звенело. Часть меня, какая-то невыразимая часть, была очень далека от всего происходящего. Другая часть меня – та, что не хотела умирать, – кричала, что я не говорю по-французски, но вот он говорит, это он, возьмите его.

* * *

Я указывал на Аббаса. Он стоял со слегка склоненной головой и таким же невинным лицом, как перед началом порки. Если бы я мог, в тот момент я бы убил его.

Враги ушли со своей добычей: ящиками с перцем, чаем и рисом, ротангом, хлопком, бочками с вином. Они также забрали десять самых здоровых членов нашей команды: четырех мичманов, парусного мастера, корабельного повара, мастера-плотника и, конечно, Аббаса, le prisonnier indienne. Меня Маке пощадил, сказав:

– Только посмотрите на него – он не протянет и недели.

* * *

Сегодня в семь утра Конфианс покинул нас и отплыл на юг, увозя наших людей и наш груз.

* * *

Меня отправили в трюм вместе с постельным бельем. Раньше он был забит добром. Теперь здесь только я. Я бы хотел смотреть на воду. Все, что у меня есть, – это маленький деревянный кит. Я хочу создать творение, которое переживет меня, сказал он мне. Что это будет за творение. Я слышу шаги наверху. Скрип бортов корабля. Я подношу кита к ноздрям и вдыхаю запах липы, березы или дуба, дорогой Иисус, позволь ему отвести меня домой.

Руан, Франция, 1805

1

Ранним майским утром Жанна Дю Лез накидывает черную ткань на пюпитр. Она устанавливает его у дверей своего фахверкового дома на улице Рю Берто. На пюпитр она кладет гостевую книгу в тканевом переплете, чернильницу и перо, потом возвращается в дом, оставляя дверь незапертой. Она садится за обеденный стол. Остальные стулья убраны, на столе лежит тело Люсьена Дю Леза – или Пьера Дю Леза, как его здесь называли.

Она бдит рядом с ним с самого утра, наблюдая, как его глаза понемногу вваливаются. Вата закрывает ноздри, не давая им пениться. На каминной полке горят благовония, перебивая другие запахи.

Люди входят и выходят, выражают свое почтение, приносят буханки хлеба, горшочки рийета, ломтики холодного мяса и сыра. Она благодарит каждого посетителя за визит. Она знакома с большинством посетителей, но сейчас их лица кажутся новыми, чужими. Прикрепленными к телу, которое продолжит мыться, есть, чихать, спать. Она смотрит на безликие тела в черной бумазее, копошащиеся вокруг трупа, и задается вопросом, приходило ли им в голову, что их может не быть.

Сестра Люсьена, Изабель, берет ее за руку и говорит, что катафалк прибыл. Тело кладут в деревянный гроб, закрывают крышку, закручивают до упора болты. Изабель предупреждала ее, что это будет самый страшный момент, но Жанне он кажется не лучше и не хуже, чем любой другой. Они с Изабель едут в кабриолете за катафалком, запряженным лошадьми, остальные скорбящие идут впереди. Жанна представляет, что процессия, идущая мимо больших городских часов, сверху похожа на разлившуюся черную тушь.

Жанна всю поездку сидит в опущенной вуали – это единственный способ выдержать час в закрытом пространстве с Изабель. Тетя охает и ахает, качая головой, словно споря с душой Люсьена. Никакой службы, настаивал Люсьен, просто положите меня в землю. До его последнего вздоха Изабель непоколебимо верила, что он передумает.

Они приезжают на кладбище. Бывший ученик проделал долгий путь из Норманвиля, чтобы произнести надгробную речь в форме сонета, изложив жизнь Люсьена в сомнительной рифмованной форме:

…Он учился у парижских мастеров,

Поражая короля своим искусством.

Потом был отправлен на Восток.

Приключение обернулось злоключением!

– Это не конец? – со слезами на глазах шепчет Изабель, когда поэт переворачивает страницу.

Но Бог был благосклонен к Пьеру Дю Лезу,

Избавил его от болезни на море

И одарил сиротой, мадемуазель Жанной,

Благочестивой и кроткой.

При звуке своего имени Жанна съеживается под шляпкой.

– О сын Руана, пришло время отдыха, – продолжал поэт, закрывая глаза, – знай, имя твое будет вечно благословенно.

Единственный ободряющий хлопок быстро стихает.

Гроб опускается в землю, омываемый тихим дождем.

* * *

Даже в трауре Изабель командует. После похорон она прилагает все свои усилия, чтобы убедить Жанну переехать к ней в загородный дом в Банневиле.

– Женщина, одна, в таком убожестве? – говорит Изабель, оглядывая гостиную Жанны.

– Вы жили одна все эти годы, – Жанна расстегивает пуговицы накидки и бросает ее на спинку дивана.

Изабель поднимает ее и складывает.

– Я стара. Это уже данность.

Жанна отказывается от предложения и продолжает отказываться, пока Изабель не уезжает в своей маленькой коляске-кабриолете с поднятым верхом.

Наконец-то спокойствие. Жанна заносит в дом промокшую гостевую книгу, а также пюпитр, перо и чернильницу. Разводит огонь и развешивает над решеткой чулки, от шерсти поднимается пар.

Она заходит в комнату Люсьена. Узкая кровать, стол с тазиком и кувшином. Блюдо, на котором лежит мыло с ямкой, продавленной пальцами Люсьена. Она открывает дверцы его огромного шкафа, выпуская наружу запахи затхлого дыма и розмарина. Отодвигает панель в задней части шкафа. В потайном отделении хранятся две вещи: бутылка риохи, которую он берег для особого случая, и бархатная коробочка с кольцом из агата.

Она надевает кольцо на палец: идеальное агатовое яйцо с отверстием посередине – подарок Типу Султана Люсьену за хорошо выполненную работу. Гладкая поверхность испещрена кремовыми и кофейными прожилками. В день ее девятнадцатилетия Люсьен шутливым королевским жестом снял его со своего большого пальца и опустил ей в руку. Затем он закрыл ее ладонь и поцеловал костяшки ее пальцев. Она до сих пор помнит покалывание его усов.

Она возвращает кольцо в потайное отделение и берет риоху с собой в гостиную, где опускается в тростниковое кресло и смотрит, как огонь жует дрова. Если бы здесь была Изабель, она бы велела Жанне свести колени. Если бы здесь был Люсьен, он бы велел Жанне не обращать внимания на Изабель и сидеть как ей хочется. Но здесь никого нет, и второй раз в своей жизни Жанна чувствует себя одновременно очень взрослой и очень одинокой.

* * *

Первые четырнадцать лет своей жизни Жанна воспитывалась женщинами, в доме бабушки или тетушек, всегда в счастливой босоногой толпе детей. Изредка приходил отец с бананами или сладостями, водил ее в церковь и проверял ее французский. Она понятия не имела, почему он решил, что она должна вернуться с ним во Францию. Чтобы стать леди? Чтобы быть его сиделкой в старости? Она засыпала бабушку вопросами, пока та не пригрозила отрезать ей язык. Жанне много раз угрожали отрезать язык, но еще никогда за угрозой не следовали такие слова:

– Ты их дочь. Они не должны тебе ничего объяснять.

«Они» – это Жак Мартин, которого бабушка ни разу не назвала по имени, держа формальную дистанцию даже в этом. Она никогда не одобряла этого эксцентричного француза, который утверждал, что, увидев мать Жанны на свадьбе, был сражен стрелой любви или какой-то подобной смертельной чепухой. Но он был достаточно умен, чтобы понять, что ему нужно убедить только деда Жанны – с помощью элегантных ружей и изысканных фарфоровых сервизов, игры в пачиси и ложных обещаний обратиться в другую веру: как только старик наконец сказал: «Ну хорошо, почему бы и нет», все было решено.

Жанна слышала, что ее мать была красавицей, с лицом в форме сердца и полными губами. У тебя ее улыбка, говорили тетушки. Поэтому Жанна стала улыбаться каждому отражению – в зеркалах, прудах, лезвиях ножей – в поисках матери, которую никогда не видела своими глазами. Не то чтобы она хотела красоту своей матери. Быть красивой означало, что мужчина мог забрать тебя у семьи и разместить в твоем животе ребенка, а после того, как ребенок родится, демон проскользнет в твой родовой тоннель и убьет тебя. По крайней мере, именно такую историю о ее рождении рассказала Жанне двоюродная сестра.

– Единственным демоном, – сказал ее отец, когда Жанна попросила его подтвердить услышанное, – была безмозглая акушерка.

В дорогу из Майсура в Пондишери Жанна надела строгое белое платье и черные туфли, туго сжимающие ее ноги. Вдоль глаз она нанесла черные линии бабушкиного кайала, а точка на щеке была призвана омрачить прекрасное, чтобы защититься от сглаза.

Она стояла рука об руку с отцом в порту Пондишери и думала только о руке бабушки, мозолистой и твердой, и о том, какую боль причиняли ее прикосновения, даже самые аккуратные, и о том, что эта боль – любовь, прочная крепкая любовь, такая далекая от томных объятий отца.

Путешествие было скучным; единственным человеком, который придавал смысл течению времени, был Люсьен Дю Лез. Иногда она заставала старика сидящим в тишине, с закрытыми глазами, лицом к морскому бризу. Он был сдержан, но в ее присутствии смягчался, возможно из жалости. Он придумал игры, в которые можно было играть с желтой юлой, которую она взяла с собой: «Двойное сальто» и «Попади в цель».

– Помни, в этой игре нет проигравших, – любил говорить он в начале игры, – если, конечно, я не стал победителем.

Когда ее отец случайно проходил мимо, он уводил Люсьена на прогулку – иногда прямо в разгар игры! В такие моменты она ненавидела отца больше всего.

– Rantallion, – кричала она ему в спину ругательство, которое переняла у моряков и которое, по ее мнению, означало негодяй.

Вскоре после остановки на Иль-де-Франс[47] ее отец начал кашлять. На следующее утро он не смог подняться с постели. Люсьен помог ему дойти до лазарета, где уже было несколько больных. Несколько дней или недель спустя, она точно не помнит, капеллан уже размахивал маленьким горшочком с дымящимся ладаном над телами, завернутыми в парусину, с кандалами, привязанными к лодыжкам. Она была убеждена, что ее ненависть хотя бы частично виновата в случившемся, что ее неприязнь ослабила его, позволив демону войти через какое-то отверстие – как это было с ее матерью – и остановить его сердце.

Оставшуюся часть пути она почти не помнит. Это хорошо, говорит Люсьен, потому что все это время она молчала, выглядела болезненно, жалась к стенам. Он боялся, что ее тоже похоронят в море.

Вытащить ее из мрака помогла игрушка, которую Люсьен взял с собой. Это был тигр, сидящий верхом на английском солдате: голова солдата была повернута на бок, а тигр пожирал его шею. От дерева исходил таинственный запах, пробивающийся из-под лака.

Часами она неотрывно смотрела на игрушку, раскрашенную в детские цвета и такую взрослую по сюжету: она чувствовала, как взрослеет сама, размышляя о муках человека, обреченного вечно находиться между жизнью и смертью, между постаментом и хищником – хищником, который одновременно манит и пугает. Она хотела вмешаться, но игрушка была цельной и не допускала вмешательства.

– Игрушку сделал Аббас, – сказал Люсьен. – Тот самый, что сделал твою юлу. Помнишь?

Что за вопрос. Конечно, она помнила.

Люсьен замолчал, задумчиво разглядывая маленькое резное ухо. Потом он отдал игрушку ей и велел хранить ее под кроватью, которую он установил рядом со своей койкой. Похоже, ее отец и Люсьен заключили соглашение, по которому она переходила под опеку Люсьена на обозримое будущее, которое, неожиданно для Жанны, превратилось во всю оставшуюся жизнь Люсьена.

* * *

Через два месяца после похорон Жанна выходит из дома, одетая в суконное пальто Люсьена, и переходит улицу, чтобы открыть лавку. Она снимает черные покрывала с зеркал и окон, сознавая, что пренебрегает условностями траура. Женщины должны скорбеть семь лет; прошло шестьдесят дней. Но она больше ни минуты вынесет в зияющей пустоте своего дома.

Не то чтобы ей хотелось больше посетителей, больше бесцветных слов утешения. Нет, она просто предпочитает быть здесь, в густой пыльной тиши магазина диковинок, где каждый предмет эксцентричного инвентаря выбран ее собственной рукой, найден во время поездок по окрестным городам два раза в год. Здесь и глобус из раковин каури, и обрамленное акульими челюстями зеркало. Тут часы Люсьена, сияющие на изогнутых латунных ножках. Тут шляпы и броши ее собственного дизайна, бабочки в колокольчиках, скарабеи в подвесках из смолы. И, конечно, чучело сурка, которое Люсьен так ненавидел. «Или он, или я», – сказал он за два дня до того, как упал без сознания со своего деревянного стула. К моменту приезда доктора она уже сложила ему руки на груди.

Большую часть дохода приносил бизнес Люсьена по продаже и ремонту часов. Его последняя работа лежит на столе в задней части мастерской – часы с маятником и головой Сократа, задняя панель обнажена, рядом лежит пустая трубка Люсьена.

В ящике стола она обнаруживает маленькую отвертку. Она садится на его табурет и всматривается в замысловатое кружево шестеренок. В юности она часто наблюдала, как он работает, зажав трубку в углу рта, как заставляет шестеренки крутиться друг за другом будто по волшебству. Как сильно она хотела научиться, как умоляла его обучить ее. Вместо этого Люсьен отправил ее в монастырь на занятия с сестрой Мари Анжель.

Если из ее уст вырывалось хоть слово на каннада, линейка сестры Мари Анжель с ужасающей силой ударялась о ближайшую поверхность. Стоило ей произнести слово по-арабски, линейка окрашивала ее ладонь в синюшно-красный цвет. К двадцати годам Жанна знала катехизис, датский и английский языки, кружевоплетение и рукоделие и смирилась с тем, что больше в жизни она ничему не научится.

И вот теперь она сидит, эдакая сгорбленная обезьянка с инструментом в руке, и смотрит на часы, как будто они могут ее научить.

Изабель не раз говорила:

– Почему ты все так усложняешь, Жанна? Просто переезжай ко мне на время, а потом мы тебя устроим.

– А как же магазин? – спрашивала Жанна. – Дом?

– Это будет решать твой муж, моя дорогая. Если мы сможем его найти. То, что ты полукровка, вряд ли ускорит дело. О, не смотри так подавленно, Жанна. Мне мать все время говорила, что я худая, как спица, но я не позволила этому помешать мне найти мужа.

Жанна вонзает острие отвертки в поверхность стола. Остается маленькая, приятная зазубрина. Она ударяет по столу еще два раза, но это уже не так приятно, скорее глупо.

Когда дверь магазина открывается, она выпрямляется.

На пороге стоит бородатый мужчина с кепкой в руках. Черные волосы зачесаны назад, смуглая кожа – иностранец в местной одежде: черное пальто, бриджи песочного цвета, ботинки с пряжками.

Они смотрят друг на друга. Ей кажется, что мужчина не шевелится, даже не дышит; потом он спрашивает:

– Это… – он заметно сглатывает. – Я ищу Люсьена Дю Леза.

За прошедшие месяцы она сообщила новость бесчисленному количеству людей, она делала это так часто, что уже перестала испытывать эмоции. Но этот человек с изможденным лицом, глазами, способными проделать дырку в двери, заставляет ее колебаться.

Медленно она говорит:

– Люсьен умер два месяца назад.

– Я не понимаю.

– Он упал. Доктор решил, что это было сердце, – добавляет она, видя, как на пол падает его кепка. Он даже не шевелится, чтобы поднять ее. – Месье?

Он покачнулся, ухватился за стойку.

– Простите меня…

Взяв его под локоть, она подводит незнакомца к маленькому столику и усаживает его на стул с жесткой спинкой. Он безучастно смотрит перед собой.

Внезапно он начинает говорить, но она не может понять, к кому он обращается. Он говорит, что трактирщик рассказал ему о Дю Лезе, но он должен был прийти и убедиться сам. Он говорит, что сегодня утром ему на голову упали два желудя, и да, он знает, что не должен придавать этому значения, но все-таки это показалось ему дурным знаком, а ведь он всегда плохо понимал знаки, всегда принимал неправильные решения, со знаками и без…

– Вот, выпейте, – она ставит перед ним оловянный стакан, надеясь, что вино не испортилось. Он делает один глоток, морщится. – Как вас зовут?

– Аббас, – тяжело произносит он. – Некоторые называют меня Махмуд Аббас.

– Аббас? Аббас, который сделал Музыкального тигра?

Он смотрит на нее отсутствующим взглядом. Борода вводит в заблуждение, и все же.

Она берет с полки юлу и ставит ее перед ним на стол.

– Который сделал это?

Он моргает, глядя поверх нее, руки безвольно свисают по бокам.

– Я играла с ней каждый день на корабле из Пондишери. Это было единственное, что приносило мне радость. Люсьен и она.

– Можно мне еще вина?

Она наливает.

– Вы помните меня? Моего отца звали Жак Мартин, но сейчас меня зовут Жанна Дю Лез. Мы виделись в вашей мастерской. А потом на фестивале.

Сначала он, кажется, не слышит ее. Затем, сделав еще несколько глотков, он смотрит на нее со слабым огоньком узнавания в глазах.

– Джейхан, – говорит он, переходя на каннада, – Джейхан, которая любит шутки.

Звуки родного языка пронизывают ее, словно первые весенние лучи, растапливая лед последних шести лет.

– Хауду, – говорит она, и их рты словно принимают решение за них: они никогда больше не будут говорить друг с другом ни на каком другом языке, кроме своего родного.

* * *

Аббас слишком подавлен, чтобы продолжать говорить. Она предлагает ему свой обед из хлеба, твердого сыра и последней порции утиного рийета, а потом с тревогой наблюдает, как он отказывается от еды в пользу очередного бокала вина.

В конце концов он начинает отвечать на ее вопросы. Она заставляет его сказать, как долго он пробыл в Руане (несколько ночей) и откуда он приехал (Сен-Мало).

– Почему Сен-Мало? – спрашивает она.

– Там живет наш капитан. Капитан Конфианса.

– Пиратского корабля? Ты стал пиратом?

– Я планировал приехать сюда и учиться у Люсьена Сахаба.

– Да, Люсьен этого очень хотел.

– Не успел, – говорит Аббас, проглатывая вино и не чувствуя вкуса.

Когда она спрашивает, как долго он пробудет в Руане, он пожимает плечами, уставившись на стакан в своей руке. Затем, пошатываясь, он поднимается на ноги и говорит, что собирается прогуляться.

– В таком состоянии? – говорит она. – Ты окажешься на дне колодца. Она смотрит, как он медленно идет по кругу, его брови нахмурены. – Что ты делаешь?

– Ищу свою кепку.

Она подхватывает ее там, где он ее уронил, и прячет ее на спиной.

– Это моя кепка, – жалобно говорит он.

Она уговаривает его лечь на койку в задней части магазина, на тиковый матрас, где Люсьен обычно давал отдых своим опухшим коленям. Всего лишь на час-другой, – настаивает она, – пока вино не выветрится. Как только Аббас ложится, она отдает ему кепку, которой он накрывает лицо. Приглушенным голосом он произносит:

– Ты сильно изменилась, Джейхан. Но такая же, как и раньше.

Она замирает, ожидая подробностей. Но он начинает храпеть.

* * *

Аббас просыпается ночью, но не открывает глаза. Он не хочет видеть бархатистые очертания часов, занавесок и шкафов, не хочет, чтобы ему напоминали, что он так далеко от дома, как никогда не был.

Сон не спасает. От вина он видит яркие сны, а так как вино было плохое, то сегодняшние были сплошным потоком ужасных воспоминаний. Как он ступает по лицам мертвецов. Как стоит с обнаженной спиной, обращенной к морю, как осколки света царапают ему глаза. И Томас, его единственный друг, указывает на него пальцем, разрывая воздух между ними на части.

После этого, на Конфиансе, Аббас держался обособленно от своих товарищей по команде, новых и старых. Он сидел один за каждым приемом пищи, молчал во время ночной вахты. Некоторые принимали его молчание за глубокий ум. Мистер Гриммер, мастер-плотник, нанявший его, обиделся.

– Нас окружают разврат и беспорядок, – признался он Аббасу. – Теперь мы можем опереться только друг на друга.

Аббас не заметил разврата и беспорядка на Конфиансе. Он видел команду, которая решала большинство вопросов путем голосования – по одному голосу на каждого. Он видел капитана Маке – гражданина Маке, как он себя называл, – прогуливающегося по квотердеку с парикмахером, как будто иерархия была упразднена. От других Аббас узнал, что Маке когда-то был работорговцем и был столь же учтив со своей командой, сколь жесток с теми, кого он называл своими chiens negres.

В конце концов, именно голосование решило судьбу Гриммера, когда его обвинили в дезертирстве.

– И никто из вас не вступится за меня? – кричал он, стоя со связанными запястьями. Аббас почувствовал на себе его испепеляющий взгляд и отвернулся, как отвернулись все, включая Гриммера, когда Аббаса обвинили в дерзости боцману.

После этого Гриммера отвезли на крошечный остров – необитаемый, если не считать костей других дезертиров. И оставили его сидеть на берегу, со скрещенными ногами и развязанными запястьями. На его коленях лежал пистолет с единственным патроном в магазине. Когда Конфианс снялся с якоря, Гриммер поднял голову и пожелал гражданину Маке скорейшего ухода на дно морское. Он сказал это спокойным, почти теплым тоном, как будто они совсем скоро увидятся.

* * *

С наступлением ночи у Аббаса начинает чесаться спина. Он поворачивается на бок, тянется к шрамам, к их путанным следам под кожей.

Наконец в приступе скуки и раздражения он подходит к окну и отодвигает тяжелую черную штору. Луна большая, яркая, плоская, как шляпка гвоздя, удерживающего небо.

Он вспоминает жаркие ночи, когда он с братьями спал на улице, а звезды были яркими, полными жизни. Возможно, где-то сейчас его мать смотрит на ту же луну, гадая, что стало с ее младшим сыном. Он так ясно видит ее: как в конце дня она расплетает истончившуюся косу, укладывается на бок, подложив руку под щеку, а другой рукой обнимает пространство, где когда-то помещался маленький он.

Он знает, что теперь ему нет места рядом с ней. Его лицо, тронутое смертью, испугало бы ее. Что с тобой случилось? – спросила бы она, и у него не нашлось бы слов для ответа.

2

На следующее утро Жанна спешит через дорогу, с ужасом обнаружив, что шторы в магазине открыты. Вчера перед уходом она задернула их, чтобы до Изабель не дошли слухи, что ее племянница живет со смуглым мужчиной. Изабель, худая как спица, пронзительна в своих суждениях. Также она последний источник финансовой поддержки для Жанны.

Жанна делает еще один шаг внутрь магазина и останавливается. Койка пуста. На маленьком столике лежат, исправно тикая, часы с Сократом. Страх пронзает ее: Аббас ушел. Она так много хотела сказать ему, слова словно плясали у нее во рту, как никогда не бывало со словами французского языка.

– Ты пришла, – раздается из-за спины его голос.

– Ах! – она оборачивается и видит его с открытыми карманными часами в руке.

– Pardon. Я чувствую себя гораздо лучше. И я починил часы с головой.

– Я думала, ты не закончил учебу.

– Простой ремонт мне по силам. И если ты позволишь… – он смотрит в пол. Она чувствует, как он набирается смелости. Спроси меня, думает она. Просто спроси.

– Позволишь ли ты остаться мне, если я буду работать, чтобы заработать себе на жизнь? До тех пор, пока…

– Конечно! – говорит она, а затем более сдержанно добавляет: – Пока ты не найдешь что-то получше. Мы должны помогать друг другу, ведь мы земляки.

Он благодарит ее и удаляется к своему рабочему столу, хотя она призывает его сначала позавтракать тем, что осталось от вчерашнего сыра и мяса.

Протирая окна, она замечает его отражение в стекле. Он ест медленно и рассеянно, его челюсти усиленно пережевывают корочку. Где тот мальчик, который с гордостью подарил ей желтую юлу? Вместо него сидит мужчина с тяжелым взглядом, так безнадежно неподвижный, что муха может пробежать по его лбу, а он не заметит.

Она знает, что его развеселит. Она начинает рыться в записных книжках и чертежах Люсьена и наконец находит аккуратную вырезку из газеты, мягкую от старости.

– Смотри, – говорит она, кладя листок на стол; колонка длиной не больше ее ладони. – Это твой тигр.

Он прищуривается, пробегая взглядом строчки мелкого английского текста, пока не доходит до иллюстрации. Жевание прекращается. Иллюстрация завораживает его.

Ей приходит в голову, что он может не уметь читать на английском, или вообще читать, на любом языке, и она объясняет, что это вырезка из английской газеты, обзор лондонской выставки, посвященной пятой годовщине падения Серингапатама и представляющей коллекцию предметов, связанных с Типу и принадлежащую леди Селвин, жене покойного полковника Горация Селвина из Твикенхэма, «включая, но не ограничиваясь: стул Типу, Музыкальный тигр, несколько диковинных видов оружия, а также военный тюрбан и платье, которые Типу носил во время Адонских походов». Музыкальный тигр, как утверждается, был главной достопримечательностью выставки. Десятки посетителей выстраивались в очередь, чтобы повернуть ручку. При этом «раздавался стон, который можно интерпретировать либо как утробное рычание тигра, либо как подавленный вопль страдальца». Автор предполагает, что игра на тигре была «ежевечерним ритуалом тирана, единственной целью которого было воскресить в памяти невыносимые муки, которые он любил причинять».

Она останавливается, не зная, слушает ли Аббас. Его взгляд не отрывается от иллюстрации.

– Как ты это нашла? – мягко спрашивает он.

– Старый друг из Лондона прислал вырезку. Он сказал, что сам ходил посмотреть на тигра в дом Селвина, который называется замок Клеверпойнт. У леди большая коллекция восточных диковинок, и она одержима всем, что связано с Типу Султаном. Этот друг, мистер Пайк, – фермер и джентльмен, но не благородных кровей и рода. Он просто приехал и попросил посмотреть, а она любезно провела ему экскурсию. Хотя есть и плохая новость. Мистер Пайк сказал, что механизм пришел в негодность. Большую часть времени он накрыт простыней. Люсьен очень хотел сам посмотреть на него, может быть, даже предложить починить… – она замолкает, не в силах закончить фразу, и ждет, пока Аббас подаст какой-нибудь знак, что слышит ее. Она замечает его запах, хороший, сильный и немного смущающий, даже нервирующий, потому что напоминает ей, что она допустила в свою жизнь незнакомца, человека, которого видела всего один или два раза и вокруг которого витает аура нестабильности.

Наконец с усилием он придвигает вырезку к ней.

– Оставь себе, – говорит она, и свет, озаривший его лицо, возвращает того мальчика.

Из «Красной курицы» Аббас приносит очень мало вещей: зубную щетку, кусок синего мыла, расческу и складной нож. Остальную одежду он хранит под койкой в маленьком кожаном кофре, который называет «морской сундук». К тому моменту, как она приходит утром в магазин, койка всегда идеально заправлена, натянутая и безликая, как и он сам. И все же один вид его, сидящего на табурете Люсьена и расчленяющего механизм крошечными инструментами, поднимает ей настроение.

* * *

За первые две недели работы Аббас расправляется с горсткой карманных и домашних часов, чьи недуги не выходят за рамки его возможностей. Почистить шестеренки и поднастроить механизм – это в его силах. Но часы с кукушкой – совсем другое дело. За их маленькими дверцами скрываются две маленькие голландские девочки, которые должны выезжать из своих домиков по прошествии часа и встречаться в центре, чтобы стукнуться лбами, а затем вернуться обратно. Вместо этого маленькие голландские девочки погружены во взаимное молчание.

Он обращается к чертежам Люсьена за подсказкой, но карандашные заметки, выцветшие и неровные, не поддаются расшифровке.

Потерпев поражение, он просит Жанну вернуть часы с кукушкой владельцу. Как и несколько других часов с маятниками, владельцы которых, по всей вероятности, теперь отправятся на другой конец города и обратятся за помощью к конкурирующему часовщику по имени Годен.

* * *

Аббас приносит пользу по дому: рубит дрова, ухаживает за маленьким огородом и заменяет шифер на крыше, когда его сдувает бурей. Раз в несколько дней он приходит на могилу Дю Леза, чтобы прополоть цветущий тимьян и не дать ему заползти на соседние участки. Однажды по пути к могиле он видит худую женщину в черном, которая наклонилась положить цветы на надгробие. Он разворачивается на пятках, надеясь, что женщина, которая может быть только Изабель, не заметила его.

* * *

Для Жанны эти недели стали многообещающими: она делает две собственные продажи. Одна женщина покупает шляпку дизайна Жанны: ярко-желтый атлас, закрученный на макушке, с маленьким хвостом, свисающим сбоку. Вдохновением послужила гравюра с изображением могола в тюрбане в одной из книг Люсьена. Делая комплимент, покупательница говорит, что шляпка напоминает ей печенье пальмье, и Жанна отвечает, что да, именно оно было источником вдохновения: пальмье. Клиентка уходит со шляпной коробкой в руках. Через два дня приходит ее сестра и просит еще одну шляпку, в голубом цвете.

Жанна в недоумении. Ее дизайн всегда был эксцентричным (серьги-скарабеи и брошь к ним, пояс, сплетенный из павлиньих перьев). Она всегда воспринимала их как знак своей непокорности, как свидетельство того, что ее вкус никогда не совпадет со вкусом всех остальных женщин, не то чтобы ей этого хотелось. Что ее удивляет, так это радость, которую она испытывает от слов сестры:

– Держу пари, что все дамы будут в ваших шляпках на празднике Святой Жозефины.

Единственный неловкий момент возникает, когда покупатели замечают Аббаса, работающего за маленьким столиком в задней части магазина. «О!» – могут сказать они, или: «Я и не знала…», и тогда Жанна быстро объясняет, что бывший ученик Пьера Дю Леза приехал из самого Майсура, чтобы помочь с бизнесом.

– А Годен знает? – спрашивает мадам Больдт.

– Какое это имеет значение? – отрывисто говорит Жанна, протягивая нитку через шерсть порванного чулка. Мадам Больдт наклоняется ближе, наполняя нос Жанны приятным цветочным ароматом.

– Годен – член гильдии, дорогая, – мадам Больдт бросает взгляд на Аббаса, который делает вид, что не слушает. – А гильдия не очень-то жалует посторонних.

После ухода мадам Больдт вместе с ее кататоническими часами с кукушкой Аббас просит Жанну рассказать побольше о Годене.

– Хороший ли он часовщик? Есть ли у него подмастерье?

– Остерегайся этого человека, – говорит она. – Он настоящий rantallion.

– Джейхан, – морщится он.

– Что? Это правда.

– Ты же знаешь, что rantallion – это…

– Негодяй. – Она колеблется. – Да?

– Rantallion – это мужчина с кочергой недостаточной длины…

– Нет!

– …и слишком большими сливами.

Жанна закрывает уши руками, но ее смущение тут же уступает место воспоминаниям о мальчишке-мяснике, которого она однажды назвала rantallion, когда он ее обвесил, и о том, как с тех пор он избегает смотреть ей в глаза…

– О боже, – произносит она, роняя руки на колени, но Аббас смеется, и оба они на время забывают о Годене.

* * *

Моде нужно время, говорит себе Жанна в те дни, когда никто не заходит в магазин. А пока она принимает меры жесткой экономии: редко зажигает огонь, носит две пары чулок и набивает шерсть под свою траурную одежду, питается в основном двенадцатифунтовой буханкой хлеба. Время от времени у нее кружится голова.

Соседка приглашает ее на ужин с беф-бургиньоном – то, что нужно в холодный день, – но потом Жанна оказывается в неловком положении, когда ей приходится возвращать приглашение. И вот, несколько дней спустя, она катит коляску, которую взяла из витрины магазина, через парк подальше от дома, где ее никто не знает, и голыми руками ловит двух голубей. Трепыхание крыльев, треск шеи, она кладет их в коляску, под одеяло, надеясь, что никто не видел. «Какая разница?» – думает она про себя, быстро шагая домой, и потом, позже, когда ощипывает их на кухне, с трудом отделяя головы от шеи (кровавое месиво), и обжаривает их с веточками розмарина до золотистой корочки, надеясь, что они сойдут за перепелов. Соседка называет блюдо восхитительным, но Жанна отказывается от своей порции.

Ей больше не нужно мяса, ей достаточно только вкуса нормальности, ощущения того, что беда не постоянно стоит на пороге. Она убеждает себя, что настоящее – это всего лишь этап, что когда-нибудь она снова зажжет очаг, что когда-нибудь ей не придется больше общаться с маленьким мерзким хорьком-коммунальщиком, просить у него масло в кредит еще на один месяц, то есть на два месяца, а он с радостью соглашается, потому что это означает, что она позволит ему залезть ей под платье и несколько раз сжать ее правую грудь, как будто он выжимает из нее сок. (Это произошло всего один раз, но упомянутая грудь до сих пор чувствует на себе его ногти.) Когда-нибудь сжимания будет уже недостаточно, когда-нибудь Хорек потребует полной оплаты плюс интерес – тот интерес, в котором она абсолютно не заинтересована.

Этот день наступает раньше, чем она ожидала, – в первый понедельник июня. Звук его стука в дверь соседнего магазина заставляет ее метаться в поисках места, где спрятаться. Когда Аббас спрашивает, что она делает, она командует ему из-под прилавка:

– Скажи, что я вышла! Нет, что я в трауре!

– Но ты здесь.

Быстро, в нескольких словах, она объясняет, что произошло с Хорьком в прошлый раз. Аббас слушает в гробовом молчании, а когда она заканчивает, откладывает инструменты.

– Делай, что я говорю! – шипит она ему вслед, но уже слишком поздно: она слышит шаги Хорька, приближающиеся к двери. Он едва успевает войти в лавку, как Аббас оттесняет его обратно на ступеньку, вежливо настаивая, что он, Аббас, сейчас позаботится об оплате, там, в переулке за лавкой. Хорек, доброжелательный как никогда, сбит с толку видом этого незнакомца с коричневой кожей и позволяет отвести себя в сторону, подальше от глаз Жанны.

– Он дает тебе отсрочку, – говорит Аббас, вернувшись через пять минут, один. Больше он не скажет ни слова на эту тему, только помассирует костяшки пальцев и возьмется за инструменты.

В следующий раз, когда она видит Хорька, он стучит левой рукой в дверь на другой стороне улицы, а его правая рука забинтована так, что он не может ею пошевелить.

* * *

«Что, если…» – это вопрос, который начал мучить Аббаса с каждым взмахом тряпки и шелестом пера. Что, если следующий клиент, вошедший с неисправными часами, станет последним его клиентом в жизни? Что, если старый Дюмон вернется и скажет, что его карманные часы теперь идут еще медленнее, чем раньше? Что, если таинственная гильдия прогонит Аббаса из города? Что тогда?

В среду после полудня Аббас говорит Жанне, что собирается на прогулку без определенной цели, и она, кажется, принимает эту ложь.

Он идет мимо больших городских часов и доходит до моста, по которому можно перейти на другой конец города. Под мостом черная свиноматка пробирается через кучу мусора, у ее ног – два поросенка. Перейдя на другую сторону, он спрашивает у прохожего дорогу к магазину месье Годена.

Ему говорят, что нужно идти вдоль Робека, зловонного ручья шириной не более взмаха крыльев, и перейти на другую сторону по настилами из досок для пешеходов. Поражает не только запах, но и цвет: местами фиолетовый, местами индиго – единство вони и красоты.

По мере того, как он удаляется от ручья, запах ослабевает, но тошнота не проходит. Наконец он доходит до магазина с витринами, уставленными приветливыми розовыми гортензиями. Ему кажется, что все его будущее зависит от того, что сейчас произойдет за этой дверью.

* * *

В магазине витает слабый запах плесени. Вокруг него на каждой полке круглые часы в квадратных деревянных корпусах, с крепкими четкими римскими цифрами. Ни намека на сусальное золото или греческий миф. Это часы, которые выше трендов. Эти часы симметричны и суровы, они размечают день, напоминая людям о том, как мало сделано и как много еще предстоит сделать.

В дальнем конце сидит Годен за рабочим столом, уставленным деревянными шестеренками. Он отверткой помешивает чай в чашке и морщится, делая глоток.

Аббас выходит вперед с кепкой в руке.

– Добрый день, месье Годен.

– Да, – говорит Годен, – был до этой секунды.

– Простите, что прерываю вас, месье.

– Ну, чего тебе? Ты еще не все украл? – Годен ставит чашку и встает. Он одного роста с Аббасом, но его прямоугольная голова внушительно нависает над ним с широкого постамента плеч. Он осматривает деревянные шестеренки, разложенные на рабочем столе как свежеиспеченные печенья, поднимает и опускает каждую, словно не может решить, какую из них съесть.

– У меня не было намерения что-либо красть, – продолжает Аббас. – Я просто продолжил работать с клиентами, которые были верны моему учителю, Люсьену Дю Лезу. Которого вы, возможно, знали.

– Конечно, я его знал, – отвечает Годен, беря незаконченную шестеренку. Он садится, сгорбив плечи, и начинает обтачивать зубья маленьким напильником. – Старый щеголь, который делал щегольские вещи. А теперь на его месте ты, необученный, фактически показывающий язык Почтенному обществу часовщиков, – Годен дует на зубчик. – Это название нашей гильдии, и, честно говоря, я его ненавижу. Наверное, за четыреста лет мы могли бы проголосовать и за новое название, но есть такая вещь, как правила.

– Месье, прошу прощения, если оскорбил. Мадемуазель Жанна, дочь моего учителя…

– Ой, не надо. У таких мужчин, как он, не бывает дочерей.

Аббас делает паузу, чтобы подавить свой гнев.

– Мадемуазель Жанна одна. Я пытался помочь ей.

– Как платонично с твоей стороны, – Годен откладывает шестеренку и сцепляет пальцы. – Тогда зачем ты пришел сюда? Отпущение грехов – это все, что тебе нужно?

– Я пришел спросить, не возьмете ли вы меня в ученики. Я учился часовому делу у месье Дю Леза, но он уехал во Францию, не окончив мое обучение, – Аббас делает шаг вперед (Годен отшатывается) и разглаживает на углу стола газетную вырезку о Тигре Типу. – Мы сделали этот механизм, месье Дю Лез и я, много лет назад.

Годен даже не смотрит на вырезку; вместо этого он прищуривается и осматривает Аббаса со смесью недоумения и отвращения.

– Ты хочешь завершить обучение у меня, чтобы стать моим конкурентом.

– Нет, месье, я хочу делать вот такие механизмы, – Аббас постукивает пальцем по иллюстрации. – А по окончании обучения, если вы пожелаете, я перевезу свои навыки в другое место. В Руане у меня никого нет. Ничто меня здесь не держит.

Годен рассматривает вырезку со скептицизмом. Задает несколько вопросов о размерах механизма, его внутренней механике и движениях, Аббас может дать лишь неполные ответы.

Наконец Годен отодвигает от себя вырезку.

– Хочешь сказать, это сделал ты?

– Да, Дю Лез и я.

– Откуда мне знать, что ты не врешь?

– Потому что я рассказал тебе, как он работает. И на нем мое имя, на мехах, внутри.

– Если я тебе скажу, что мое имя написано на больших городских часах, ты мне тоже поверишь?

Аббас смотрит в недоумении.

– Но это я, это мое, мое и его…

– Послушай: гильдия никогда не примет дикаря. Но я, будучи более либерального склада, могу согласиться, если механизм будет стоять здесь, в витрине моего магазина.

Годен жестом указывает на окно, на котором золотыми буквами задом наперед написано его имя.

– Как же я принесу вам механизм, месье? Он с меня размером!

– Тогда принеси мне мехи. С твоим именем, доказывающим, что ты тот, за кого себя выдаешь, – Годен поднимает вырезку двумя пальцами и опускает ее в раскрытую ладонь Аббаса. – Похоже, ты изобретательный парень. Изобрети способ.

* * *

Аббас стоит и очень долго смотрит в зловонные воды Робека. Он слышит стук телеги по камням, блеяние козы. Кто-то бормочет:

– Что с этим парнем?

Колокола звонят к вечерне. Те же колокола, которые он изо дня в день слышал с церквей Пондишери, стоя на пристани, склоняясь и протягивая руку, когда кто-то проходил мимо. Докажи, что ты тот, за кого себя выдаешь. Но кто он такой, уже не важно. Важно только то, чем он владеет. С пустыми руками он ничто.

Жирная капля воды падает ему на голову. Он поднимает глаза и видит множество голубых призраков, машущих ему из высоких окон. Он прищуривается, и они превращаются в клубки хлопка, сохнущие на столбах. В их голубых переливах есть что-то такое, что навевает его на мысли о стихах бегум:

Выбери художник меня моделью,

Как бы он рисовал форму вздоха?

* * *

Его вздох растворяется во вздохах хлопка. Создать нечто столь же нерушимое, как эти две строки. Получить хоть небольшую власть над могилой.

3

Жанна продаст только четыре шляпки-пальмье, прежде чем спрос совсем иссякнет. Ну что ж. У нее есть другая идея: попросить у Изабель ссуду и превратить магазин в кафе. Она выставит на аукцион все диковинки, а также множество карманных и домашних часов Люсьена. Выручка от продажи и кредит позволят ей продержаться первые три месяца. На большом листе бумаги она намечает расположение столиков и стойки для подачи блюд, полок для хранения банок с чаем и кофе. Убедить Изабель будет непросто, но в кои-то веки Жанна чувствует себя уверенной и сильной, ведь она починила сломанную задвижку на окне своей спальни, поймала в ловушку кухонную мышь и разобралась со счетами сразу после их поступления.

И тут приходит письмо от Изабель, которое срывает все ее планы.

Жанна дважды перечитывает его и бросает на каминную полку: слова уже отпечатались в ее памяти. Тетя ругает ее за то, что она взяла «мавританского жениха» и что слух уже разнесся по городу. Изабель убедилась в его правдивости, проехав на своем маленьком кабриолете по улице Берто однажды рано утром. Я еще удивлялась, почему же от тебя несколько недель нет вестей и почему я не видела тебя в церкви. Я подумала, что, возможно, ты слишком расстроена, чтобы посещать церковь, или что ты нашла другой приход. Как же я ошибалась. Пока ты не положишь конец этому роману, я не переступлю твой порог, а ты не переступишь мой. На мою поддержку, финансовую и любую другую, можешь не рассчитывать.

Стоя посреди гостиной, Жанна пьет риоху «для особого случая» из горла бутылки, пока губы не начинают неметь. За окнами темнеет. Она смотрит на люстру и уже не в первый раз измеряет взглядом расстояние до пола. Год, когда она приехала. Самый мрачный год. Из того времени она помнит не печаль и даже не грусть, а полное отсутствие чувств, и никого, кому она могла бы описать это отсутствие.

Свернувшись калачиком в тростниковом кресле, она засыпает и в прекрасные мгновения перед самым пробуждением слышит позвякивание пестика, перетирающего специи в ступке, крик петуха, голос бабушки, зовущий ее по имени, чтобы она уже проснулась и встретила новый день.

* * *

Утром Жанна не успевает повернуть ключ в двери, как Аббас распахивает ее и со взмахом руки отступает в сторону. На рабочем столе расстелена хлопковая скатерть, стоит чашка с фиалками и рядом на салфетке лежит маленькое миндальное пирожное.

– Я собрал цветы на утренней прогулке. А пирожное – свежее из пекарни. Позволь? – он отодвигает стул.

Она медленно садится, пораженная. Он хвалит скатерть – фактурный хлопок, льняная вышивка, кайма из утренних цветов.

– Я нашел скатерть в том шкафу. Надеюсь, ты не против. Это твоя работа?

Она кивает.

– Хорошо, – говорит он самому себе. – Это пригодится.

Пропустив завтрак (а если подумать, то и ужин), она легко откладывает свое замешательство на потом – ради пирожного. Первый кусочек маслянистый и теплый, но она не может насладиться им в полной мере, потому что он не сводит с нее пристального взгляда.

– У меня есть предложение, – говорит он. – Способ обеспечить твое будущее и мое собственное.

У нее внутри что-то обрывается. Предложение? Она откладывает пирожное и смахивает крошки с пальцев. Она еще не знает, как ответит, но слушать предложение с крошками на пальцах она не будет.

– Это связано с Музыкальным тигром. Механизмом.

Кусочек пирожного проваливается в желудок как шарик хлопка.

– Механизмом? – говорит она. – С Тигром Типу?

– Все эти годы я думал, что он был уничтожен во время осады. Пока ты не показала мне, что это не так.

– Ну да. Я думала, это тебя утешит.

– Так и есть. То есть будет, как только мы его вернем, – Аббас садится напротив нее. – Вот мое предложение: просто выслушай, прежде чем отвергнуть. Мы заключим сделку с этой леди Селвин. Три предмета в обмен на Музыкального тигра, два из них поддельные, один настоящий.

– Какие предметы ты имеешь в виду?

– Те, которые соответствуют ее вкусу и любви ко всему восточному. Что-то вроде одежды, принадлежавшей Типу. Не его настоящая одежда, конечно, нам придется ее сделать… Но вот кольцо Типу из агата, оно же все еще у тебя?

– Конечно, оно у меня. И я планирую владеть им до конца своей жизни.

– Или мы обменяем наши вещи на механизм и привезем его в Руан. Мы будем брать плату с посетителей, как эта леди Селвин. Как ты понимаешь, французы будут хорошо платить, чтобы посмотреть, как тигр каждый день пожирает англичанина. И так же, как леди Селвин, ты отправишься с тигром на гастроли, выставляя его в тех же галереях, где были «Флейтист» Вокансона и «Шахматист» Маэльцеля, в Лондоне в Спринг-Гарденс, в Париже, Милане, Женеве, в городах, которые ты иначе никогда бы не увидела.

Мосты и часовые башни вырастают до небес ее сознания.

– А ты? Зачем это тебе?

– Механизм послужит доказательством моего потенциала. Если повезет, это убедит Годена взять меня в ученики. А ты, Джейхан, будешь свободна от финансовых забот.

– Или попаду в тюрьму за воровство. Или останусь лежать мертвой на обочине. Ты знаешь про разбойников? Они перережут тебе горло за банку селедки.

– Тогда мы не будем брать с собой селедку, – говорит он, но когда видит, как она хмурится, протягивает руку через стол. – Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, Джейхан. Я отношусь к тебе как к родной сестре.

– У меня никогда не было брата, – она отодвигает пирожное. – Кажется, они довольно сильно раздражают.

– Ты не хочешь пирожное?

– Меня никогда не интересовали сладости.

– Я тебя помню совсем другой.

– Какой ты меня помнишь?

– Когда я встретил тебя второй раз, ты поедала сладости так, будто участвовала в конкурсе. Облизывала пальцы и все такое.

Жанна складывает руки.

– Это на меня не похоже.

– Еще я помню платок, который ты мне подарила. Голубые цветы были очень тонко вышиты, и сейчас твое мастерство только возросло, – он проводит пальцем по вышивке скатерти, не замечая, что она смотрит на его склоненную голову, отмечает травянистую густоту его волос, гадает, каково это – погрузить в них свои пальцы. – Сшить подушку тебе должно быть легко, нет?

– Нет, – говорит она.

Он меняется в лице.

– Не дуйся, – говорит она. – Я сказала «нет» легкости, а не всему плану, хотя у меня есть некоторые практические возражения…

Но он уже жмет ей руку так, будто они достигли полного согласия.

* * *

Два месяца спустя, в сентябре, Жанна выезжает из Руана в дилижансе, направляясь в порт Кале. Это первый этап двухнедельного путешествия в замок Клеверпойнт.

Она уже ездила в дилижансе, каждый год сопровождая Люсьена в поездке в Париж, где они приобретали новые товары на блошиных рынках и детали часов в Марэ. Сейчас она как никогда остро ощущает его отсутствие. Внутри кареты еще больше народу, чем раньше; ей не удалось занять одно из угловых мест у окна, и за тридцать су она оказалась зажата посередине заднего ряда. В воздухе стоит кислый запах. Под потолком натянута сетка, продавленная шляпными коробками, плащами и чьим-то зловещим мечом, который никто не подумал убрать в ножны.

Настроение поднимается, когда они отправляются в путь и жестяные колокольчики на упряжи лошадей начинают звенеть. Ей бы хотелось, чтобы Аббас сидел рядом или хотя бы в пределах видимости. Но он едет сверху, на крыше, вместе с другими слугами, чтобы поддерживать видимость легенды, будто он ее камердинер.

Легенда состоит в том, что она, Жанна Дю Лез, бела, как лилия, как дама, позирующая для семейного портрета, и в ее родословной нет ни пятнышка. Женщина в углу, кажется, раскусила уловку и сидит хмурится, совсем как те школьницы, которые летом называли ее Бриошь за то, как она коричневела. Но потом ее хмурость переходит в чих, и женщина бормочет извинения в свое вожделенное окно.

Жанна смотрит на меч и шепчет скороговоркой «Бисмиллах ир-Рахман ир-Рахим» – молитву, которую она не произносила уже шесть лет.

* * *

Те нескольких недель, которые предшествовали путешествию, у Жанны было столько дел, что она даже не успела представить себе плохие сценарии развития событий.

Работа началась с письма леди Селвин, которое Аббас заставил Жанну переписывать семь раз, мотивируя это то тем, что ф слишком похожа на р, то тем, что цифры слишком тощие, а буквам не хватает уверенности. В итоге он лишь одобрительно хмыкнул.

Возможно, леди Селвин пожелает добавить в свою коллекцию несколько предметов, которые когда-то принадлежали Типу Султану. Эти предметы достались мне от отца, месье Люсьена Дю Леза, французского часовщика, который жил при дворе Типу Султана и изготовил для него несколько карманных и настенных часов. Типу Султан был так доволен работой моего отца, что даровал нам следующие предметы:

Две подушки для паланкина

Одна королевская мантия, которую носил Типу Султан

Одно агатовое кольцо, которое Типу Султан носил на мизинце

Если леди Селвин пожелает пополнить этими предметами свою коллекцию и богатство Англии, я буду рада посетить ее и обсудить условия.

В поисках материала они разграбили шкаф Люсьена, где хранились шали и ткани, привезенные из Майсура. Они выбрали для халата Типу простой муслин приглушенно-белого цвета. (Она предлагала взять шелк или что-то более королевское, но Аббас покачал головой. Любой другой король, но не Типу.) Две бархатные малиновые шали решили превратить в подушки. На деньги Аббаса – он отсчитывал каждую купюру так, будто она была у него последняя, – Жанна купила несколько катушек золотых нитей.

Ее дни проходили в приятной утомительной работе, наполненные шитьем. Аббас набросал точную форму и пропорции каждого предмета, королевский герб на бархате, крошечные золотые огни, разбросанные по полосам. Она была поражена его рисунками и хотела бы так же изящно управлять иглой, как он пером. Когда она наконец показала ему первую готовую подушку, его лицо просветлело. Она видела, как его взгляд следует за замысловатым золотым путем нити, будто он забыл обо всех схемах, будто ее вышивка действительно достойна короля.

Через день настала его очередь получить оценку: когда он вернулся от парикмахера.

– Что? – спросил он, недовольно почесывая свои бритые щеки. – Плохо?

– Не плохо. Похож на мальчика.

Он покачал головой.

– Я не верю парикмахерам.

– О, я не знаю, – сказала она, отвернувшись и приложив ладонь к разгорающейся шее, напоминая ему, что это не вопрос тщеславия: у камердинеров нет бород.

* * *

Жанна испытывает облегчение, когда извозчик останавливается, чтобы покормить лошадей. Пассажиры перетекают в ближайшее кафе – все кроме Аббаса, который стоит и смотрит на лошадей и распрягающего их форейтора: морды опущены, ноги мокрые и грязные до колен.

– Ты знала, – спрашивает Аббас, задумчиво наклонив голову, – что когда лошадь скачет, ее копыта касаются земли в разное время?

– Да, – говорит она. Он смотрит на нее с сомнением. – Знала.

Он снова поворачивается к лошадям. Он не самый легкий собеседник, но он – ее единственный компаньон, поэтому она остается стоять рядом, глядя вместе с ним на лошадей.

Ей хочется, чтобы Аббас сказал что-нибудь обнадеживающее, отвлек ее от страхов. Она все еще боится разбойников. Она боится неба и постоянно надвигающейся бури. Она боится за все, что оставляет позади: свою лавку, свой дом. Она боится, что леди Селвин не получила ее письмо. Она боится, что леди Селвин обвинит ее в шарлатанстве и погубит самым непредсказуемым образом, как это могут сделать только сильные мира сего. Но ни один из этих страхов не превосходит ее страх остаться дома и ждать, когда будущее заберет ее, страх, который будто подталкивает ее в спину.

– Интересно, что бы Люсьен подумал обо всем этом, – говорит она, надеясь втянуть Аббаса в разговор. – Я уверена, он был бы в ужасе.

– Или, возможно, поехал бы с нами.

– Люсьен? Я никогда не замечала в нем авантюризма. А ты?

– Я знал его только как учителя. Великого учителя.

Когда она спрашивает, что делало Люсьена великим, Аббас смотрит поверх лошадей, как бы пытаясь найти глубокий ответ. Затем пожимает плечами:

– Он верил в меня.

Жанна прикасается к своей талии, в том самом месте, где она зашила в юбку кольцо из агата. Она чувствует его форму сквозь ткань и все еще слышит его слова: «Ты достойна целой комнаты, заполненной такими».

– Леди не должна плакать в присутствии своего камердинера, – говорит Аббас.

– Я не плачу, – огрызается она, вытирая уголок глаза. – И вообще, ты мне не камердинер.

Это еще один из ее страхов – что кто-нибудь спросит ее, почему она, леди, путешествует со слугой-мужчиной. Если спросят, она ответит, что такая практика не редкость в колониях, надеясь при этом, что спрашивающему не довелось бывать ни в одной колонии.

Замок Клеверпойнт, 1805

1

Если вы пройдетесь по Клевер-лейн, дороге, ведущей к замку Клеверпойнт, то не увидите по сторонам ни одного клевера. Название улицы произошло от одержимости леди Селвин этим четырехлистником.

Она обнаружила его изображение во Флоренции во время медового месяца со своим мужем, лордом Селвином. Они осматривали собор, и она остановилась перед Жертвоприношением Исаака Брунеллески. Она едва обратила внимание на бронзовые фигуры, сосредоточившись на необычной рамке, обрамлявшей их. По словам гида, четырехлистник попал в Европу с Востока по Шелковому пути, отпечатанный на роскошных предметах из бархата и шелка. Но эта разновидность – когда ориентация лепестков напоминает распятие – была европейским изобретением, сказал гид.

На протяжении всей экскурсии леди Селвин возвращалась взглядом к рамке. Ее муж только что унаследовал от своего дяди загородный дом в Твикенхэме, в двух часах езды от Лондона. Дом, отделанный штукатуркой, шершавый, как листья тыквы. Ей было двадцать четыре года, она хотела оставить на доме свой собственный след, и вот он, знак ее предков, сражавшихся во время Третьего крестового похода.

Так зародился ее интерес к мавританскому и восточному искусству. Четырехлистник можно было встретить по всему дому, на светильниках и уличных фонарях, на постельных принадлежностях и спинках стульев. Она даже добавила его к фамильному гербу, что привело в ужас обывателей, которые не могли забыть о ее происхождении из среднего класса. Все знали, что она – талончик на еду, на котором лорд Селвин женился из-за ее состояния и угольных шахт. Лорд Селвин был сыном бывшего премьер-министра, но у него не было больше ни поддержки отца, ни регулярных пополнений капитала с сахарной плантации на Барбадосе, которую его скупой дядя продал.

Сегодня, спустя тридцать лет после постройки, замок Клеверпойнт предстает во всей своей готической молодости: разросшийся, украшенный башенками и пинаклями, умытый белой известью. Он стоит в стороне от вдовьих вилл, которые усеивают Темзу, – все как одна с серьезными колоннами, греко-римской симметрией. На каждом из многочисленных фасадов замка – хотя бы одно окно в форме четырехлистника.

Одним ранним сентябрьским утром самое большое из этих окон атакует ворон. Три раза подряд: сначала варварское карканье, а несколько секунд спустя – ожесточенный удар клювом в стекло.

Рум садится в постели, вырванный из сна. Ему показалось, что он слышит выстрел. Ему показалось, что он снова на поле боя, сепай в поисках выхода, которого, конечно же, не было. Он слышит, как дворецкий бежит по коридору, хлопает в ладоши и кричит:

– Кыш! Кыш, я сказал!

Еще один вскрик, еще один удар в стекло. Феллоуз сможет приструнить птицу, решает Рум. Разбираться с воинственной дичью – дело дворецкого. Рум – личный секретарь и земельный поверенный леди Селвин: он заботится о ее делах.

* * *

– Миледи, – говорит Рум, входя в Желтый салон.

Леди Селвин сидит в кресле у камина, повернув лицо к потрескивающему пламени. В свои семьдесят два она энергична, остроумна и любит одеваться по собственным эскизам, причем иногда так, будто наряжалась в темноте. Сегодня на ней какая-то объемная накидка из бледно-розового крепдешина, развевающаяся за ее плечами, как пара летающих легких.

– Рум, – говорит она, – ты слышал эту сатанинскую птицу? Феллоуз сказал, она поцарапала стекло.

– Полагаю, это был ворон.

– Чего он хотел, как ты думаешь?

– Подозреваю, что он увидел собственное отражение и принял его за соперника.

– Надеюсь, это не предзнаменование, – ее глаза блестят, будто эта идея ее привлекает. – Охота через три дня. Может случиться что угодно.

– Ничего не случится, миледи, если только вы не станете прыгать.

Она поворачивается лицом к огню.

– Но у меня так хорошо получается.

– Эгги, – тихо говорит он. – Мы обсуждали это.

Она вздыхает и откидывается на спинку, накидка шелестит, сминаясь.

Он идет перевернуть полено в камине. Вид пламени, омывающего дерево, погружает его в раздумья. Моргнув, он поворачивается спиной к огню, решая оставаться сосредоточенным в присутствии гостьи.

Ее зовут Жанна Дю Лез. Месяц назад она прислала им письмо, в котором выразила восхищение коллекцией восточных диковинок леди Селвин и в частности – знаменитым механизмом Тигра Типу: Если леди Селвин пожелает пополнить этими предметами свою коллекцию и богатство Англии, я буду рада посетить ее и обсудить условия.

Несколько лет назад Рум сопровождал леди Селвин в Лондон на двухлетнюю годовщину осады Серингапатама. Дамы надели маленькие круглые шляпки с длинным плюмажем в могольском стиле. Слуги – туники, подпоясанные лентами с тигровыми полосами. Заплатив шиллинг, люди собирались толпой под фреской на потолке, на которой медленно сменялись различные этапы осады. Вот английские войска собираются вокруг валов форта (никакого следа сепаев, заметил Рум); вот Типу стреляет из винтовки в толпу; Уэлсли держит фонарь над телом умирающего Типу (поразительно, что он лежит без рубашки, на его мускулистом торсе след меча); горит дворец; широкобедрых туземных женщин уносят, как мешки с зерном; с валов развевается флаг Ост-Индской компании.

Еще за два шиллинга люди выстраивались в очередь, которая тянулась вокруг квартала, чтобы получить возможность вблизи увидеть механизм, рекламируемый как «Тигр Типу». Большинство подходили к нему с благоговением и трепетом, приседая, чтобы рассмотреть место, где зубы тигра вонзаются в шею солдата. Несколько дам побледнели, их пришлось вывести. Конечно, периодически объявлялась обезьяна, которая раскладывала свои руки по клавишам органа и пела «Боже, храни королеву» так, словно только что единолично изобрела иронию.

На протяжении всего празднества Рум оставался рядом с леди Селвин. Как владелица механизма, она приобрела статус знаменитости и привлекла множество поклонников Типу. Один фанатик пытался продать ей крошечный пучок волос в прозрачном футляре, клянясь, что волосы были срезаны с усов Типу. Какая наглость! Более того: Леди Селвин начала присматриваться к волоску и даже попросила Рума поискать увеличительное стекло.

Леди Селвин всегда была мечтательной натурой, легко увлекающейся аурами и фантазиями. Отчасти именно это его в ней и восхищает.

Рум хочет лишь защитить ее от тех, кто может воспользоваться ею. (Эти мошенники везде и принимают любые обличья; вполне возможно, даже облик француженки с восхитительным почерком, украшенным убедительными завитушками.) И даже если француженка права и это действительно вещи Типу Султана, то зачем кому-то нужна подушка, в которую тиран профукал последние дни своей жизни?

Будь воля Рума, француженке провели бы короткую экскурсию и отправили паковать чемоданы. Но леди Селвин настаивает на том, чтобы взглянуть на сказочные вещи.

– Если они поддельные, я это сразу пойму, – говорит она.

В половине десятого в дверях появляется Феллоуз и объявляет мисс Жанну Дю Лез. Феллоуз не смотрит на Рума и достаточно умен, чтобы не смотреть дважды на накидку леди Селвин. Вместо этого он обращается к окну и отступает в сторону.

Входит она: женщина с темными волосами и таким розовым румянцем на щеках, будто она бежала всю дорогу до их дома. На ней желтое платье с открытой шеей, а на голове – причудливый ярко-желтый тюрбан.

– Миледи, – делает она реверанс. – Enchantée.

– Добро пожаловать, – леди Селвин жестом указывает на свободное место. – Пожалуйста, присоединяйтесь ко мне у огня. Надеюсь, дорога была гладкой?

– Такой гладкой, что я могла читать газету, мадам. Ваши английские кареты намного лучше наших.

– Какие новости во Франции? – спрашивает леди Селвин. – Не считая того, что вытворяет Маленький Капрал.

– Действительно, времена сейчас нестабильные, мадам, – француженка слегка пожимает плечами и продолжает: – Хотя по погоде этого не скажешь.

Хорошо сыграно, думает Рум, ожидая у камина, пока его представят. Дамы сравнивают прошлогоднее лето с нынешним. Рум замечает атласную сумочку у нее на коленях. Не шелковую. Женщина без средств. Он ловит ее взгляд.

– Это мистер Рум, – говорит леди Селвин, – мой поверенный и советник.

– Enchantée, – говорит француженка, наклоняя голову так, что хвост ее шляпы падает на плечо.

– Должна сказать, что шляпка великолепна, – говорит леди Селвин.

– Merci, мадам, – француженка прикасается к бахроме. – Я сделала ее сама, по могольской моде.

– Правда? – леди Селвин прикасается к застежке своей накидки. – Я сделала эту застежку из кольца для штор.

– Как умно, мадам!

– Я разработала дизайн многих своих платьев и почти всех охотничьих нарядов. Но я еще никогда не пыталась сшить шляпку, – глаза леди Селвин вспыхивают от вдохновения.

– Не хотите ли примерить мою, мадам? Или это нетактичный вопрос?

Леди Селвин с восторгом соглашается.

– Мне идет? – спрашивает она, поворачиваясь в сторону Рума, который не успевает и слова сказать, как вклинивается француженка:

– Мадам выглядит как кругосветная путешественница.

– О, как бы я хотела путешествовать. Раньше я путешествовала с лордом Селвином. Но теперь старею.

– А дом требует постоянного внимания леди Селвин, – добавляет Рум.

– Да, – леди Селвин кивает Руму. – Это тоже.

– Но чего можно еще желать, живя в одном из самых красивых загородных домов в Европе? – мисс Жанна приглаживает выбившиеся каштановые пряди волос. – Французские загородные дома едва ли могут сравниться с вашим. К нашей огромной зависти.

Она с улыбкой обводит взглядом комнату, пока ее улыбка не упирается в Рума, который совсем не улыбается.

– Не стоит ли нам, – говорит Рум, – поговорить о том, что вы писали в письме?

– Конечно. Месье? – обращается она к Феллоузу, стоящему у двери. – Не будете ли вы так любезны позвать моего камердинера?

Камердинер? Рум изумлен. Не горничная?

Еще более удивительно: вошедший камердинер – молодой человек со смуглой кожей, черными волосами и ровным пробором набок. В руках он несет кожаный сундук. Рум смотрит. За шесть лет он не видел ни одного индуса. Он видел в Лондоне африканцев. Однажды совершил ошибку, спросив у турка, не из Индии ли он, чем очень турка обидел. Но этот – индус, он уверен. И не просто индус. Этот нос, этот мясистый, кричащий нос. Нос – малабарский или мадрасский. Всем носам нос.

– Рум, – говорит леди Селвин несколько резко. – Не принесешь ли ты маленький столик?

Придя в себя, Рум поднимает угловой столик и ставит его перед гостями. Камердинер опускает сундук и отпирает крышку.

Мисс Жанна вытягивает руку.

– Подушка, Аббас.

Рум, вновь занявший свое место у камина, замирает. Аббас. Значит, мусульманин. Возможно, пакистанец…

– Рум, – говорит леди Селвин, держа в руках подушку. – Что думаешь?

– Хм-м-м, – бесстрастно говорит он, глядя вниз на подушку и сплетения золотого шитья.

– Это действительно эмблема Типу, – говорит леди Селвин. – Тигр, пожирающий двуглавую птицу династии Водеяров.

– Какой династии? – переспрашивает мисс Жанна.

– Во-де-яров. Они были заклятыми врагами Типу, одними из многих. Ну, пока он их не убил. Теперь мы восстановили на троне одного из их детей.

– Десятилетнего, если не ошибаюсь, – говорит Рум, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию камердинера, раздражение или преданность. Камердинер остается непроницаемым и достает из сумки сложенное одеяние.

– А это, – говорит мисс Жанна, разворачивая наряд так, что он драпирует ее колени, – называется джама. Это халат Типу Султана, мой отец видел, как он его носил.

Ткань представляет собой выцветший белый муслин с полупрозрачной каймой и узором из золотых рапир.

– С уверенностью заявляю, – леди Селвин изучает обратную сторону ткани, – что этот узор типичен для Типу. Кроме него, никому не было дозволено использовать его.

Наконец камердинер двумя руками вручает мисс Жанне маленькую бархатную коробочку. Так и Рума учили вручать и принимать подарок. Давать и брать обеими руками.

– Разрешите? – спрашивает мисс Жанна и надевает кольцо на указательный палец леди Селвин.

Леди Селвин поднимает руку, рассматривая кольцо с мечтательным выражением лица.

– У него есть аура, не так ли?

При упоминании ауры – опасный поворот – Рум решает, что пора вмешаться.

– Откуда у вас эти вещи, мисс?

Следует старая история об отце-часовщике и Типу – его покровителе. Рум пытается найти несоответствия, но их нет.

– Мой отец был фаворитом Типу Султана и получил от него эти подарки перед возвращением во Францию. Мне они не нужны, и я бы предпочла оставить их под покровительством человека, который сохранил бы их.

– За определенную сумму, – добавляет Рум.

– По договоренности, – отвечает мисс Жанна.

Леди Селвин гладит мантию.

– Посмотри на уровень мастерства, Рум.

Он ощупывает ткань.

– Выглядит немного поношенным.

– Возможно, потому что он носил его, – говорит мисс Жанна.

Дамы обсуждают подушку из паланкина, мисс Жанна утверждает, что подушка взята из паланкина боевого слона самого Типу, возможно, того самого слона, на котором, по их общему предположению, он участвовал в битве при Поллиуре…

Тем временем Рум подносит кольцо к окну. Агат, толстый и гладко обточенный, переливается оттенками карамели и сливок. Его интересует не столько сам агат, сколько отверстие, сквозь которое когда-то был продет мизинец тирана.

– Примерьте, месье.

Голос мисс Жанны доносится до него словно издалека, и он осознает, что обе женщины смотрят на него.

Он кладет кольцо на стол.

– Сомневаюсь, что оно подойдет. Говорят, он был очень толстым.

Он возвращается к леди Селвин и ждет смены темы.

– Что ж, – говорит леди Селвин, – все это очень интересно. Как долго вы пробудете в деревне?

– Всего несколько ночей, мадам.

Леди Селвин говорит, что ей придется посоветоваться со своими помощниками (из которых Рум знает только себя) и, возможно, привезти кого-нибудь из Лондона для оценки кольца.

– Как пожелаете, мадам, – мисс Жанна с сожалением улыбается, словно зная, что ответ в конце концов будет отрицательным. – Не буду больше отнимать ваше время. Но я хотела бы спросить… – она слегка вздрагивает, – можно ли осмотреть дом? Мы приехали издалека…

– Моя дорогая, разумеется. Раньше я часто проводила экскурсии, – леди Селвин поднимается и, продолжая говорить, ведет ее в прихожую, – Но потом кто-то отломал клюв у моего римского орла. Это статуэтка первого века нашей эры. И чтобы скрыть свое злодеяние, они прикарманили этот кусочек! Вот почему я закрыла свой дом для широкой публики и принимаю только избранных гостей, – леди Селвин качает головой, как бы удивляясь человеческой природе, – проблема людей в том, что они смотрят руками.

Она останавливается у основания лестницы, под мрачным светом кованого фонаря.

– Возможно, вы узнаете дизайн этой лестницы. Я взяла за основу библиотечную лестницу в Руанском соборе.

– Ах, да! Она показалась мне знакомой. Вы бывали в Руане, мадам?

– Нет, но я видела лестницу в книге, и она мне очень понравилась. Мне хотелось такой же стильной меланхолии, – она указывает на конические колонны, сводчатые и арочные окна, обращая их взоры к доспехам, которые когда-то принадлежали Франциску I, а теперь тихо поблескивают в нише во втором пролете. – Лестницы стали для меня слишком трудны, поэтому, увы, на этом моя часть экскурсии заканчивается. Рум покажет вам все остальное.

Мисс Жанна снова благодарит ее.

– Обещаю, что мы будем смотреть только глазами.

– Мы? – переспрашивает Рум.

Француженка делает паузу, бросая взгляд на камердинера, который стоит, держась рукой за перила и словно собираясь присоединиться к экскурсии.

– Я, мы, – говорит она и слегка смеется. – Мой английский иногда путается.

Она кивает камердинеру, который слегка колеблется, прежде чем отойти в тень.

* * *

В отличие от большинства посетителей, мисс Жанна задает очень мало вопросов во время экскурсии. Она просто небрежно кивает в ответ на все, что он говорит, ее энтузиазм иссяк в отсутствие леди Селвин.

В библиотеке он обращает ее внимание на перфорированные готические арки книжных шкафов.

– За основу была взята боковая дверь хора, изображенная в книге Дагдейла «История собора Святого Павла».

– М-м, – произносит она, подняв голову к потолку.

– Потолок скопирован с гардеробной королевы в Виндзорском замке.

– А эти головы? – она указывает на коричневый профиль в остроконечной красной шляпе. – Кто они?

– Сарацины. Мусульмане. Этот узор означает связь предков леди Селвин с крестовыми походами.

– Они повсюду, эти головы.

Он указывает на двух рыцарей на лошадях – прародителей семьи Селвин, но она отворачивается, вытягивая руку, чтобы опереться о камин.

– Мисс?

Касаясь одной рукой камина, она прижимает другую руку к виску.

– Ой, у меня немного кружится голова. Наверное, слишком много смотрела вверх.

Он предлагает ей руку, она берет ее.

– Путешествия могут быть утомительными, – говорит он.

– Да, действительно. Я к этому не привыкла.

– Мне проводить вас обратно, мисс?

– Нет, пожалуйста. Сначала я хочу увидеть Тигра.

Медленно он ведет ее по коридору, мимо бюстов и диковинок, в Павлиний зал. Это его любимая комната, с обоями павлиньей расцветки и круглым потолком, покрытым золотыми фракталами и радиалами. Сквозь витражное окно на противоположной стене калейдоскоп цветного света льется на единственный предмет в комнате.

– Это Тигр Типу, – говорит он.

Механизм лежит на длинном столе, хвост тигра свисает с края. На взгляд Рума, тигр похож на заброшенную старую громадину. Вон дыра от ручки, отломанной каким-то вандалом на лондонской выставке. Слой пыли, освещенный красными и синими пятнами от цветных стекол. Лицо солдата повернуто к окну, и профиль тигра первым приветствует их.

Большинство посетителей подходят к тигру сразу, с отвисшей челюстью и расширенными глазами, но мисс Жанна на мгновение замирает на месте. Рум заполняет тишину фактами.

– Его обнаружили британские войска во время осады Серингапатама в 1799 году. Наградной комитет вручил его полковнику Селвину за выдающиеся заслуги во время войны.

Он смотрит, как она медленно подходит к механизму, снимая одну из своих кружевных перчаток. Как кладет руку на спину тигра, проводит пальцем по углублению выдолбленной в дереве тигриной полоски. И хотя он не видит ее лица, в ее прикосновениях читается благоговение.

– К сожалению, полковник Селвин умер от дизентерии через две недели после окончания войны.

Рум ждет, пока она, не торопясь, обходит вокруг механизма, приседая то тут, то там, чтобы рассмотреть лицо солдата или прикрыть рукой воздушное отверстие.

– Считается, что механизм французский, – продолжает он, – но внешний вид тигра настолько грубо выполнен, что может быть только делом рук местных ремесленников из Майсура.

– Грубо? – переспрашивает она. – Где же это грубо?

– Полосы совсем не похожи на полосы тигра. Да и сама фигура не отражает реальность…

– Разве в этом цель искусства? Копировать то, что уже есть?

Его челюсти сжимаются. Что за игру ведет француженка?

– Не угодно ли вам вернуться вниз, мадемуазель?

– Полагаю, так будет лучше. Я чувствую себя довольно уставшей.

Она берет его под руку, и они идут по коридору. У лестницы она останавливается.

– Ах, я забыла перчатку в Павлиньем зале. Месье, не могли бы вы…

Он оставляет ее держаться за перила и идет за перчаткой, которую находит на полу между окном и механизмом. Нежное кружево, еще хранящее тепло ее рук.

Он уже выходит из комнаты, как вдруг слышит это – серию тяжелых ударов. Он бежит по коридору.

У подножия лестницы неподвижно лежит госпожа Жанна, прижавшись щекой к половицам, глаза закрыты. Рядом с ней сидит ее камердинер, нащупывая пульс на шее, его пальцы темнеют на фоне ее бледной кожи. Он встревоженно смотрит на Рума.

– Она упала в обморок, – говорит он. – Есть ли здесь кровать, куда я могу положить ее?

Прибежал Феллоуз; за один сегодняшний день он пробежал больше, чем за месяц.

– Что случилось?

– Леди упала в обморок, – говорит Рум. – Давайте отнесем ее в комнату Гольбейна.

Камердинер легко поднимает ее и идет по лестнице, время от времени поправляя руку, чтобы поддержать ее шею. Феллоуз идет сообщить леди Селвин и принести воды.

Камердинер ждет, пока Рум расправит одеяла, и опускает ее на кровать, быстро накрывая ее икры простынями.

Как только камердинер отходит, появляется леди Селвин, требуя объяснений.

– Но как это могло случиться? – спрашивает она Рума. – Ты был с ней, не так ли?

– Я оставил ее, чтобы вернуться в Павлиний зал за забытой перчаткой, – говорит Рум. – Я и представить себе не мог, что она…

– Смотрите, она пытается говорить, – говорит леди Селвин, склоняясь над француженкой. – Мисс Жанна? – Она берет ее руку, бледную и слабую, в свои ладони. – Мисс Жанна, вы меня слышите?

Мисс Жанна медленно моргает, один раз.

– Oui.

– У нее синеватые губы. Тебе тоже так кажется, Рум?

Он присматривается, но никакой синевы не замечает.

Возвращается Феллоуз с кувшином воды и стаканом, который расплескивается, когда леди Селвин берет его в руки.

– Вы должны что-нибудь выпить, мисс Жанна. Подойди сюда, помоги ей сесть, Рум.

Мисс Жанна позволяет приподнять себя и подложить под спину подушки. Это усилие, кажется, немного оживляет ее. В перерывах между маленькими глотками она качает головой.

– Я чувствую себя так глупо, мадам. Приехала как ваша гостья, а уезжаю как инвалид.

– Уезжаете? В таком состоянии?

– Я не хочу больше вас беспокоить, мадам. Через десять минут я приду в себя и смогу сесть в карету и вернуться в город, – мисс Жанна делает паузу и прикладывает руку к груди, на мгновение сосредотачиваясь на своем дыхании.

– Ни в коем случае, – говорит леди Селвин, наблюдая за ней. – Вы слишком слабы. А в дороге будет трясти.

– Она говорила, что карета едет плавно, – начинает Рум, но леди Селвин останавливает его взглядом.

– Я настаиваю, чтобы вы остались, – говорит леди Селвин. – Клеверпойнт поставит вас на ноги.

– У меня даже нет с собой одежды, – говорит мисс Жанна.

– Я дам вам одежду. Или ваш камердинер может привезти ее. Мы найдем ему место в Монастыре, вместе с другими слугами.

После многочисленных «не могу» и «не должна», все решено. Мисс Жанна и ее камердинер останутся на несколько дней. Она будет совершать приятные прогулки по саду и отдыхать, сколько возможно.

Рум знает, что в присутствии других лучше не подвергать сомнению решения леди Селвин. Он также знает, что она иногда тоскует по женской дружбе, что он не может обеспечить ее женской болтовней и сплетнями, так необходимыми ее полу. И все же. Что-то в этих двоих, в том, как быстро и легко они согласились, тревожит его. Он объясняет это своей обычной неприязнью к гостям.

* * *

После того, как миссис Чепмен уходит, а Феллоуз ложится спать, Рум идет в свою спальню. Он живет в комнате Блэкстоуна, со стенами и стульями, обитыми шелковым дамастом, и со стеклянным шкафом, где хранится одна из ее любимых диковинок: черный камень, с помощью которого елизаветинский некромант вызывал призраков. («Я никому не доверю охранять его, кроме тебя», – сказала она Руму, который не мог себе представить человека, захотевшего бы украсть круглую каменную плиту.) Он бы предпочел комнату поскромнее, но в Клеверпойнте нет скромных комнат, за исключением сводчатого подвала, где живет Феллоуз и еще семь слуг. Леди Селвин окрестила его «Монастырь».

По традиции верхние комнаты принадлежат только хозяйке. Однако трудно оспорить тот факт, что и Руму не место в Монастыре. Он не дворянин и не слуга, а нечто среднее: это было бы оскорбительно для англичан, которые гордятся тем, что каждый человек занимает свое место.

Однако Рум считает, что его место там, где скажет леди Селвин. Именно поэтому посреди ночи он идет к ней в комнату.

Их встречи проходят по понедельникам и пятницам. Если леди Селвин не выспалась или чувствует себя не в настроении, она пропускает десерт. Это знак, известный только Руму и означающий мне сегодня нужно выспаться, дорогой.

Но такое случается очень редко, в периоды чрезмерной усталости. Для женщины преклонного возраста у нее хороший аппетит.

* * *

В ту ночь, о которой идет речь, Рум входит в комнату леди Селвин без стука. В дальнем конце комнаты стоит высокая кровать с балдахином, обрамленная парой богато украшенных ширм. В комнате темно, свеча у кровати излучает манящий свет. С каждым шагом он может различить все больше: темные дуги ее бровей, серебряную косу волос, ниспадающую по плечам. На ней кремовый кафтан с золотым шитьем, на согнутых коленях раскрытая книга. Она читает; ему нравится потерянное выражение ее лица, когда она читает.

Под его ногой скрипит половица, что заставляет ее поднять взгляд.

– Мой дорогой, – говорит она, закрывая книгу. – Что тебя задержало?

Он забирается на свою сторону кровати, которая когда-то была стороной кровати полковника Селвина. Когда пять лет назад Рум впервые забрался сюда, он с удивлением обнаружил, что почти не испытывает чувства вины.

Она задувает свечу на тумбочке.

– Но я хочу смотреть на тебя, – говорит он.

– Смотри руками.

Секс оживленный, несмотря на темноту. Он любит изгиб и разлет ее груди, пот под нею, ее мягкий живот, ее намокшие бедра, ее горло. Он зарывается лицом в ее волосы. Камфора, лаванда и еще какой-то зрелый запах. Она навсегда изменила для него восприятие камфоры; теперь он не может чувствовать этот запах, не возбуждаясь. Но что тут плохого? Что может быть правильнее и счастливее, чем два человека, нашедшие друг друга в сумерках своей жизни, когда их тела слишком стары, чтобы быть нечестными? По ее телу пробегает судорога и переходит в смех.

– Тише, – говорит он, хотя и доволен собой. Узор на балдахине, кажется, подрагивает от каждого его вздоха.

– Слуги не могут услышать нас из Монастыря, – говорит она.

– А я сталкивался с Феллоузом, бродящим по дому и утверждающим, что он слышал шум.

– Удивительно, как он может слышать сквозь всю эту растительность в ушах.

Он хихикает. Ее пальцы перебирают волосы на его груди.

В конце концов она откатывается в сторону и открывает ящик у своей кровати.

– Дорогой, ты не видел мой меершаум? А, вот он.

Это была меершаумная трубка ее отца, длинная, в деревенском стиле, с профилем хмурого бородатого мужчины на лицевой стороне. Это единственное, что не нравится Руму в леди Селвин – эта мерзкая мужская привычка пыхтеть трубкой после секса.

Она выдыхает в темноту.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

– О чем я думаю?

– Что нюхательный табак более женственный, но он…

– …заставляет тебя чихать.

– А меершаум сближает меня с отцом, – она задумчиво курит. – Я почти чувствую его присутствие в комнате.

– Аналогично, – сухо говорит Рум.

Сладковатый дым наполняет воздух. Его клонит в сон, он почти заснул, но она начинает постукивать, вытряхивая трубку в пепельницу.

– Скажи мне вот что, – говорит она, повернувшись на бок, – ты уверен, что подушки не настоящие?

– Это леди я нахожу ненастоящей. И мусульманина.

– Кого? А, камердинера – откуда ты знаешь, что он мусульманин?

– Из-за имени. Они всегда звучат, будто топот слона. Ма-фуз. Му-стафа.

– Его зовут Мафуз Мустафа?

– Нет, это просто пример. И леди должна путешествовать со служанкой. Какая леди будет путешествовать со слугой-мужчиной?

– Плохая леди, – ее рука опускается вниз, обхватывая его. – Очень плохая.

Но Руму нужно время, прежде чем воскреснуть. Он поднимает ее руку к своей груди. В конце концов она засыпает; он понимает это по ее еле слышному храпу. Он тихонько встает с постели, как можно бесшумнее завязывает халат и уходит, пока его не обнаружила одна из утренних горничных.

2

На следующее утро Рум встает рано, задолго до завтрака. Он стоит у окна в Длинной галерее и смотрит на луг, прижав ладонь к шее. Должно быть, вчера вечером он потянул мышцу. (Возможно, он больше не может заниматься любовью, не получив травмы. Унизительная мысль.) Утренний холод тоже не способствует, как и окружающая его мрачная серость.

Уже сентябрь. Лето было слишком коротким, хотя и более теплым, чем в прошлом году, когда февральские снега перешли в летние грозы, один холодный сырой месяц перетекал в следующий и потом в следующий, у всех насморк, везде сквозняки, солнце скрыто за стеной облаков.

Но что такое промокший подол по сравнению со страданиями фермеров – арендаторов леди Селвин, урожай которых смыло наводнением? Подобное происходило по всей стране, и впервые за всю историю зерно в Ливерпуль пришлось импортировать. Импортировать! Цена на хлеб резко возросла. Один из фермеров леди Селвин покончил с собой, повесившись в амбаре, в котором когда-то развешивал пшеницу для просушки. Ужасные годы. Во время одной из поездок в город Рум и леди Селвин были поражены и ужаснулись количеству нищих вдоль дороги: целая армия проклятых. Высунувшись из окна, леди Селвин бросила им целую горсть монет, так же поступил и Рум. Они стали воздерживаться от этих ежемесячных поездок, предпочитая отправлять за припасами слуг.

Вероятно, именно эта изоляция и зацепила жителей деревни.

Погода была холодной и дождливой, и это была основная причина. Другая причина, которую разделяли только Рум и леди Селвин, заключалась в затаенной недоброжелательности жителей деревни. Ходили слухи о реформах и волнениях. «О, но это проблема Шотландии, – сказала леди Селвин, – Шотландии и, возможно, Нортумбрии». Подобное никогда не коснется их жизней.

И все же в воздухе веяло переменами, которые одинаково трудно было и определить, и отрицать.

Оставалось надеяться, что солнце пробьется сквозь тучи хотя бы к позднему утру, когда они с леди Селвин отправятся в город. Они возобновили традицию выездов два раза в месяц, поскольку леди Селвин очень важно видеть и быть увиденной. Он вздыхает, будучи не в восторге от того, что его видят тоже. Но он считает своим долгом сопровождать ее.

Его дыхание оставило запотевший след на стекле. Он проводит по нему носовым платком, размазывая пятно.

Под пятном он видит две фигуры, идущие по лужайке: мисс Жанна и ее камердинер. Мисс Жанна хромает, как и следовало ожидать после вчерашнего падения. Ее плечи покрывает зеленая шаль, лицо скрывает широкополый чепец.

Они останавливаются под старым дубом. Она кладет руку на ствол и смотрит вверх, сквозь ветви. Она что-то говорит, предположительно камердинеру, который стоит в нескольких шагах позади нее; Рум не может разобрать, о чем речь.

Потом она поворачивается лицом к камердинеру, позволяя Руму хорошо ее рассмотреть. Прямая спина, сдержанное лицо – совсем не похоже на ту щебечущую версию, которую она представила им накануне. Он не винит француженку за то, что она играет. Леди Селвин так действует на людей. Ты жаждешь получить ее одобрение и никогда не уверен, что полностью его получил. Ощущение, что она смотрит куда-то мимо тебя, вдаль, высматривая на горизонте появление чего-то более интересного.

Рум размышляет, не влюблен ли камердинер в француженку. Не похоже. Более того, он, кажется, не особо заинтересован и в том, что она говорит, и даже – к полному шоку Рума – отворачивается от нее, чтобы посмотреть на реку!

Когда Рум только поселился у Селвинов, он двенадцать раз прочитал от корки до корки «Книгу этикета и руководство по вежливости для джентльменов; Полное руководство по поведению джентльмена во всех общественных отношениях». Он прочитал ее столько раз, что сломался корешок, а страницы рассыпались, как старые листья. Теперь Рум может в любой момент сказать авторитетным голосом Сесила Б. Хартли: «Помните, однако, что однажды джентльмен – всегда джентльмен». Нигде в своей книге Сесил Б. Хартли не пишет, что камердинеру разрешается отворачиваться от своего хозяина, пока тот говорит. Камердинер должен быть сосредоточен на своем хозяине – или, как в этом причудливом случае, на своей хозяйке – и отдавать все свое внимание безраздельно.

Рум все еще размышляет над нарушением этикета, когда мисс Жанна бросает взгляд в сторону дома. Он отступает за занавеску, почти уверенный, что его не заметили. Выглянув еще раз, он обнаруживает, что она смотрит в том же направлении, что и ее камердинер, – в сторону реки, обрамленной деревьями, – словно она в компании равного.

– Он наблюдает за нами, – говорит Жанна, поворачиваясь лицом к реке.

– Кто?

– Не смотри. Индийский парень.

– Почему? – спрашивает Аббас. – Я сделал что-то не так?

– Я не знаю, у меня никогда не было камердинера. Это была твоя идея.

Они неподвижно смотрят на воду.

Большую часть своей жизни она пребывала в поисках лиц, похожих на те, что она видела в юности. Она думала, что индус поможет ей почувствовать себя здесь как дома. Не этот индус. Его вежливость поверхностна, его внимание пристально. Хотя она не менее любопытна. Во время их первой встречи она смотрела на Рума при каждой возможности, размышляя: «Неужели ты…»; а он в это время смотрел на Аббаса, явно задаваясь вопросом: «Неужели ты…» Аббас сохранял холодное и незаинтересованное выражение лица.

– Отлично сработано, – говорит Аббас. – С падением и все такое.

– Спасибо. Опять же, твоя идея.

– Я сомневался, что ты сможешь.

– Я тоже была не уверена…

Она вспомнила механизм, потускневшее золото тигриных полос, затхлый запах, напоминавший любимый табак Люсьена – возможно, это были просто игры разума. Медленно обходя механизм, она старалась вдохнуть этот аромат полной грудью. Она выдохнула, только когда они отошли от него, но в нее просочилось что-то еще, какая-то потребность. Механизм был на расстоянии вытянутой руки, как и возрождение ее магазина и та версия жизни, которую она могла бы жить.

– Что теперь? – спрашивает она.

– Теперь ты ее очаруешь. Завоюешь ее доверие.

– Ты так говоришь, будто это так же просто, как закрутить юлу.

– Она одинока, стареет. Ты красива и очаровательна. Насколько это может быть сложно?

Сильный румянец поднимается по ее шее. Она чувствует на себе его пристальный взгляд.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– А что?

– У тебя сыпь на шее.

Она прикладывает ладонь.

– Это не сыпь.

Аббас прищуривается.

– Похоже, она распространяется по твоему лицу.

– Может, пойдем в дом?

Он поворачивается, чтобы уйти.

– Аббас.

– Что?

– Рука. Предложи мне руку.

Он неловко выгибает локоть, жесткий, как вешалка для одежды. Она берет его под руку. Так они идут в сторону дома, ботинки слегка хлюпают по траве.

На полпути к дому Аббас замедляет шаг, обращая ее внимание на молодого человек не старше двадцати, который точит косу ножом. У мужчины пятнистое лицо и светло-голубые глаза, а брови такие золотистые, что почти не видны. Между двумя подходами он кивает в знак приветствия, каждый вжих действует ей на нервы.

– Я скучаю по этому звуку, – тихо говорит Аббас.

Жанна ничего не говорит, только оглядывается через плечо на мужчину, который продолжает наблюдать за ними.

Рум приветствует гостей кивком головы, боль в шее становится острее. Француженка спрашивает, все ли у него в порядке, ее лицо вдруг озаряется энтузиазмом и невинностью. Да, спасибо, отвечает он, не давая никаких объяснений, и сообщает, что леди Селвин ждет ее на завтрак в Желтом салоне.

– Тогда не буду заставлять ее ждать, – говорит мисс Жанна с ненужным реверансом. Она идет мимо него, за ней следует ее камердинер.

– Я подумал, что мы с вашим человеком могли бы позавтракать вместе, – говорит Рум. – Внизу, в зале для слуг.

Француженка оглядывается на камердинера, изо всех сил пытаясь скрыть свою тревогу, но в присутствии Рума ее усилий недостаточно.

Доставив Жанну к леди Селвин, Рум возвращается в портик и поражается тому, как Аббас стоит, мечтательно глядя вдаль, сцепив руки за спиной, одной рукой обхватив локоть другой. Он поворачивает голову.

– Мистер Рум.

– Да, пойдемте? Вы говорите по-английски?

– Достаточно.

Когда они заходят сквозь французские двери в Монастырь, Рум сообщает Аббасу, что полы здесь сделаны из дорогой балтийской сосны. Аббас смотрит вниз. Рум обращает его внимание на длинные сводчатые потолки, сделанные по образцу потолков бокового нефа Вестминстерского аббатства. Аббас смотрит вверх.

– Когда леди Селвин устраивает вечеринки, – продолжает Рум, желая вызвать хоть какую-то реакцию у молодого человека, – которые мы называем festivos, мы размещаем музыкантов в Монастыре, чтобы музыка поднималась к потолку и в Длинную галерею, где и проходят танцы и все празднование.

* * *

– Мы? – произносит голос.

Это самый угрюмый из лакеев, мистер Фладд, жует тост за одним из столов. Рум коротко представляет их друг другу. У них с Фладдом натянутые отношения с тех пор, как в пустом сапоге лакея была обнаружена бутылка вина. По крайней мере, такой ходил слух. К тому моменту, как Рум решил все прояснить с лакеем и дворецким, эти двое сформировали нечто вроде товарищества «Фладд и Феллоуз», которое отрицало любую свою причастность к краже.

Фладд вытирает салфеткой руки:

– Вы с леди Селвин теперь вместе устраиваете вечеринки, мистер Рум?

– Нет, но если будем, вы, мистер Фладд, возможно, сможете поставлять нам вино.

Рум идет на кухню, чтобы принести поднос с чаем и печеньем. Когда он возвращается, то к своему облегчению обнаруживает, что Фладд ушел.

– Его колокольчик прозвонил, – говорит Аббас.

– Какая жалость, – Рум с заговорщицкой улыбкой наливает чай. Он хочет, чтобы мальчик почувствовал себя спокойно в его компании. Два приятеля пьют чай. – Ты будешь с молоком и с сахаром?

– Ни с тем, ни с другим, сэр, – Аббас прикрывает рукой свою чашку. – Мне не нравится чай.

– Значит, кофе?

Аббас соглашается на черный кофе.

Чашки наполнены, Рум устраивается на скамейке.

– Я научился ценить чай во время службы в армии, даже без молока и сахара.

– Какой армии, позвольте спросить?

– Армия достопочтенной Ост-Индской компании. Мадрасская пехота. Я был адъютантом полковника Селвина во время Майсурских войн, которые, как вы знаете, закончились в Серингапатаме.

– Шрирангапаттане, – тихо говорит Аббас. – Это был мой дом.

Они смотрят друг на друга, взаимно обезоруженные.

Аббас нарушает тишину, громко отхлебывая кофе. Рум раздумывает, не стоит ли ему отвести мальчика в сторонку, чтобы дать несколько советов на будущее: пить беззвучно, не поворачиваться спиной к вышестоящим и т. д.

– А вы, мистер Рум? Откуда вы?

– Индостан.

– Да, но откуда именно на Индостане?

Рум не сразу отвечает.

– Беднур.

– Беднур? – Аббас поднимает брови. – Это Хайдарнагар?

– По мнению Хайдара, да, – Рум тихо отпивает чай. – Но как за этим уследить. В наши дни индийские города меняют названия так же часто, как леди меняет платье.

– По крайней мере, у леди есть выбор.

Рум пожимает плечами, откусывает кусочек бисквита.

– Я уехал в двенадцать лет. Почти ничего не помню. Занимался разным, попал в армию. Вы, полагаю, не участвовали в осаде?

Аббас качает головой.

– Ну, победа была стремительной, – говорит Рум. – Это необходимо для свержения тирана такого бесчеловечного масштаба.

– Под тираном вы подразумеваете Типу Султана.

– Именно; его я и имею в виду. Я знаю, что ваш народ называл его всякими грандиозными именами – Всевышний Владыка неба и земли и всего, что между ними…

– У меня нет народа, мистер Рум.

Рум смотрит на него, странно раздраженный этим заявлением.

– Этого не может быть. Каждый человек принадлежит к народу, даже если это народ, которому он служит.

Аббас наклоняет голову.

– То есть вы считаете себя англичанином?

– В некотором роде да, поскольку покинул родину в очень юном возрасте.

– Почему вы уехали?

Вопрос, заданный так прямолинейно, ошеломляет Рума настолько, что он говорит правду:

– Потому что у меня не осталось дома, куда я мог бы вернуться.

– То есть после аннексии?

Сначала Рум думает, что Аббас, наверное, шутит. После аннексии: какая архитектурность термина, какая бескровность! Но Аббас совершенно серьезно ждет ответа.

– До того, как Хайдар Али аннексировал нас, – говорит Рум, – мой отец был главным министром королевы. Она была готова бороться, но ситуация оказалась безнадежной, и она бежала. Тогда Хайдар посчитал, что у него все под контролем. Он даже думал перенести в Беднур столицу, настолько удобным был наш город, наш климат, – голос Рума становится все глуше. – Однажды ночью отец отвел меня глубоко в лес. Он сказал, что если к утру он не вернется, то я должен идти в соседнюю деревню. Это был последний раз, когда я его видел.

В глубине его сознания нарастает звук – шкворчащее стрекотание сверчков, пилящих воздух, сквозь которое он усиленно пытается расслышать шаги отца.

Аббас слушает тоже, с нетерпением ребенка, желающего, чтобы сказка окончилась хорошо.

– Позже, – говорит Рум, – я узнал, что мои отец и мать были казнены за участие в заговоре с целью отравления Хайдара Али. Их повесили вместе с сотнями других.

Аббас опускает взгляд. Рум больше ничего не говорит. Он и так уже сказал слишком много, обнажил свою гноящуюся рану.

– Мне не стоило спрашивать, – тихо говорит Аббас. – Прости меня.

Рум встает, убирает со стола и уходит прежде, чем пот, выступивший у него на лбу, станет заметен.

* * *

Вызвав карету, Рум идет в Желтый салон за леди Селвин. Останавливается на пороге. Две женщины сидят у окна в креслах Бержер, в которых он и леди Селвин сидели накануне. Сегодня стулья придвинуты ближе, на расстояние вытянутой руки, между ними стоит маленький столик на ножке в виде когтистой лапы. Сначала женщины не обращают внимания на его присутствие. Леди Селвин тасует карты на столике, француженка издает звуки восхищения, когда карты пролетают по дуге.

– Этому меня научил отец, – говорит леди Селвин. – Гораций никогда не одобрял этого, он говорил, что карточные фокусы предназначены для таверн.

– М-м-м, – говорит мисс Жанна, умная девушка, осторожна, чтобы случайно не выразить несогласия с покойным мужем. – Вы это большими пальцами делаете?

– Да, все дело в больших пальцах.

Пока они болтают, Рум остается неподвижным, как застывшая фигура на портрете, подобная тем, что заполняют золоченые рамы на этих стенах: каждый из мужчин принял непринужденную позу авторитета. Один положил руку на письменный стол, в мясистой руке – перо. Другой держит винтовку. Третий – с брюшком. Все они из той породы, кто, не задумываясь, входит в любую комнату.

– О, Рум! Доброе утро.

Он кланяется.

– Миледи. Мисс Дю Лез.

– Мы играем в карты, – заявляет леди Селвин, сияя при его приближении. – Я собираюсь научить мисс Жанну перемешивать карты, а она научит меня французскому танцу – как он называется, моя дорогая?

– La gavotte.

Рум поворачивается к француженке.

– Я удивлен, что вы способны танцевать, мадемуазель, учитывая вашу недавнюю травму.

– Я чувствую себя лучше с каждым часом, проведенным в обществе мадам, – отвечает мисс Жанна.

– Это чудесно, – говорит Рум. – К сожалению, леди Селвин запланировала на сегодня поездку в город.

– Правда? – спрашивает леди Селвин.

Рум кивает.

– Карета готова.

Леди Селвин постукивает колодой по столешнице.

– Ну почему бы тебе не поехать без меня, Рум?

– Но завтра охота на лис, а миледи нужна новая шляпка, – говорит Рум и добавляет: – Вы сами так сказали.

– А, охота! – леди Селвин смотрит на Рума, по-старчески сложив губы. – Я совсем забыла.

Рум воздерживается от вопроса, как она могла забыть; один взгляд на француженку – и все понятно. К ее чести, мадемуазель Жанна выглядит сегодня утром прекрасно: зеленый цвет шали подчеркивает серый цвет ее глаз.

– Может быть, – говорит леди Селвин, – я надену одну из своих старых шляпок. Или мисс Жанна поможет мне сделать новую.

– Я уже представляю себе варианты, – говорит мисс Жанна.

– Как и я, – говорит Рум.

– Хорошо, – леди Селвин решительно кивает. – Рум, ты поедешь в город и привезешь все, что нам нужно.

– Если таково ваше желание, миледи.

Рум выразительно смотрит на леди Селвин, надеясь, что она пересмотрит свое желание.

* * *

Пока дамы играют в карты, Аббас бродит по саду в поисках куска дерева, который можно было бы обстругать. Тревожное чувство омрачает его мысли. Он не должен был интересоваться прошлым господина Рума, не должен был нарушать свое же железное правило: не оглядываться назад. Вперед, всегда вперед.

Он кладет руку на старый толстый ствол и смотрит вверх, на перешептывающуюся листву. Он вспоминает Дю Леза, протягивающего руку и ласково проводящего пальцами по грозди пушистых сережек. Аббас нашел этот жест очаровательным и надеялся, что когда-нибудь и он сможет жить с такой же естественной легкостью. И только теперь он понял, насколько сложно практиковать легкость в мире, который относится к тебе с подозрением.

Его размышления прерывает звук, чик-чик. С другой стороны ствола на лестнице стоит молодой человек и обрезает секатором отмершие ветки. Аббас узнает его: это тот самый парень, который чуть раньше точил косу. Они коротко желают друг другу доброго утра. Аббас спрашивает его, как называется дерево.

– Каштан, – отвечает тот, вытягивая руку вверх, чтобы одернуть спутанную ветку. – У тебя на родине нет каштановых деревьев?

– Нет.

– А какие есть?

Аббас молчит, ища в уме английские слова, которые обозначают пальму, или баньян, или инжир.

– Не могу назвать.

Парень почти не слушает, его внимание занято упрямой веткой.

– Ну и черт с ней, – говорит он, отпуская дерево. – Не собираюсь ломать себе шею из-за нее.

Аббас помогает ему собрать упавшие ветки. Некоторое время они работают молча, складывая их в мешок, потом парень спрашивает:

– Что привело тебя в Клеверпойнт?

– Моя госпожа хочет продать леди Селвин несколько интересных предметов.

Парень резко поднимает голову.

– Каких предметов?

– Несколько вещей, которые когда-то принадлежали Типу Султану, правителю Майсура.

– Очередная диковинка в ее коллекцию? У нее уже есть игрушечный тигр, что ей еще нужно?

– Не мне об этом судить.

И не тебе, – вот что имеет в виду Аббас, и парень фыркает – похоже, до него дошло. Он достает из кармана брюк плоскую бутылку, делает глоток, морщится, выдыхает в сторону, замирает на мгновение.

– Как ты думаешь, она купит что-нибудь? – спрашивает парень.

– Она проявила интерес.

– Лучше бы она проявила интерес к своим фермерам. У нее есть долг перед нами.

– Я думал, ты садовник.

– Ферма моего отца находится в четверти часа езды отсюда – теперь это моя ферма, как он умер. А тут только моя подработка, – парень убирает бутылку в карман и привычным движением вытирает лоб.

Не смотреть назад. Вперед, только вперед. И тем не менее неожиданно для самого себя Аббас говорит:

– Ты напоминаешь мне человека, с которым я когда-то плавал.

– Ты был моряком?

– Я был много кем.

– Господи, как бы я хотел сказать то же самое, – говорит парень, переставляя лестницу на другую сторону дерева. Аббас желает ему удачи в работе.

– Сделай одолжение, – говорит парень ему вслед, – если увидишь мистера Рума, скажи ему, что Средний Джон хотел бы поговорить. – Он похлопывает себя по карману: – Но об этом не упоминай.

Парень – Средний Джон – кивает, не дождавшись ответа, как будто они уже родственные души; именно такое предположение Аббас сделал в отношении Томаса Беддикера и больше не повторит этой ошибки.

* * *

Чтобы сменить обстановку, леди Селвин переносит карточную игру в Красный салон – свою любимую комнату в замке Клеверпойнт. Стены, обитые красным муаровым шелком, создают ощущение, будто сидишь внутри большого пульсирующего сердца.

Но мисс Жанна не знает ни одной игры, в которые играет леди Селвин: ни виста, ни бриджа, ни джина. Единственная общая игра, которую леди Селвин помнит из своей прошлой жизни, – это «Раздень соседа», или, как она называла ее в молодости, «Добыча».

Правила таковы: два игрока начинают игру без карт, колода лежит между ними. Они по очереди переворачивают верхнюю карту. Если две соседние карты совпадают, тот, кто первым ударит по стопке, забирает себе все лежащие в ней карты. Тот, у кого все карты – вся добыча – выигрывает.

Они играют в приятной тишине. Взгляд леди Селвин блуждает по картине с изображением Горация и ее самой, висящей на стене позади мисс Жанны. В комнате, которую он так ненавидел.

– Кто захочет сидеть внутри сердца? – говорил он.

Гораций не разбирался в искусстве. Он не лорд Байрон, совсем. С этими своими отцовскими подбородками с самого рождения. Подбородками, с которыми она научилась мириться, в отличие от его трагической неромантичности, безразличия к природе, сильной фобии пчел – все это было сложнее переварить. Не говоря уже о том, что их плотские отношения были безмолвны, как могила…

Леди Селвин выдыхает через нос, отгоняя воспоминания.

– Мадам? – спрашивает мисс Жанна.

– Что? О, ничего, я просто… Я думала о вашей подушке. Вчера вечером я просмотрела свои книги и нашла точно такой же герб.

– Значит, интуиция вас не подвела, мадам.

– Да, верно. Вы уже подумали, какую цену назначить каждому предмету?

– Ах, нет, – говорит мисс Жанна. – Мадам лучше знать. Mon dieu, как растет стопка!

Они продолжают открывать карту за картой, пока леди Селвин не кладет даму червей, которая совпадает с пиковой дамой, лежащей под ней. И тут мисс Жанна совершает необычный поступок: вместо того чтобы шлепнуть по стопке, она протягивает руку и шлепает по тыльной стороне ладони леди Селвин.

Леди Селвин потрясена. Она не помнит, когда ее в последний раз так дерзко шлепали. Может, когда она была школьницей, по костяшкам пальцев. Мисс Жанна, похоже, сама в шоке и прикрывает рот рукой.

– Vraiment désolée[48], мадам. Это случайность. Видите ли, меня учили бить по рукам.

– Так сильно? Даже леди?

– Да, мадам, в монастырской школе.

– Маленькие варвары.

– Но мы можем играть по-вашему.

Леди Селвин потирает руку, которая будто покрылась мурашками.

– Думаю, мне нравится ваш способ. Он гораздо более… бодрящий.

И они продолжают складывать карты в стопку, шлепают друг друга и смеются, звуки радости наполняют гостиную. К концу игры по настоянию леди Селвин они уже зовут друг друга по имеми – Агнес и Жанна.

После обеда они переходят в Павлиний зал, где леди Селвин читает вслух Поэтику Байрона. Она сидит в одном из своих специально спроектированных кресел с четырехлистником, вырезанным на жесткой спинке. Жанне было дозволено разлечься на подоконнике, подняв ноги. Она склоняет голову к стеклу, позволяя свету выгодно подчеркивать свои черты.

Леди Селвин читает книгу размером с римский миссал, водя пальцем по странице. Жанна мечтательно прищурила глаза, будто вглядываясь в очертания тигра, хотя на самом деле она смотрит поверх механизма, на верхнюю часть витража. С жалюзи свисает крючок. Интересно, закрывают и запирают ли ставни на ночь. Если нет, то кто-нибудь может украсть механизм по частям, спустив их через окно с помощью веревки и шкива, и перенести в лодку, спрятанную в камышах на берегу Темзы.

– Вы рассеянны, моя дорогая. Вам не нравится Байрон?

Жанна поворачивает голову.

– Напротив, я впечатлена.

Леди Селвин бросает на нее скептический взгляд.

– Вы видите меня насквозь, мадам, – Жанна смущенно одергивает юбку. – У меня не хватает мозгов для поэзии. Честно говоря, я предпочитаю рассказы.

– Чьи? Возможно, у меня есть авторы, которые вам нравятся.

– Кребийон, Лакло…

– Лакло, – леди Селвин поднимает брови. – Я слышала, что он довольно пикантный, даже для французов.

– В монастыре у нас был один экземпляр «Опасных связей» на семерых.

– Вас раскрыли?

– Нет, но книга исчезла. Монахиням тоже нужны развлечения, не так ли?

Леди Селвин не сдерживается и хрюкает от смеха. «Хрюканье» – так она это называла, когда была маленькой девочкой, которая, согнувшись пополам, хохотала со своими братьями. Это было задолго до того, как она вышла в мир элегантных реверансов и скрытых оскорблений. Но сейчас ей опять кажется это нормальным, даже комфортным – хрюкать перед Жанной.

– Знаешь, – говорит леди Селвин, садясь, – у меня нет Лакло, но у меня есть кое-что другое, что может тебе понравиться.

Леди Селвин отказывается объяснять, предлагает Жанне взять ее под руку и ведет ее по коридору.

Они подходят к простой узкой двери, которую леди Селвин отпирает ключом из кармана юбки.

– Только у меня есть ключ от этой комнаты, – говорит леди Селвин, отступая в сторону и пропуская Жанну вперед. – Сейчас ты узнаешь почему.

Жанна думает, что все-таки стоит предоставить сюда доступ горничным: воздух в комнате затхлый и спертый, почти удушающий. Она направляется к единственному предмету в комнате – постаменту, на котором лежит большая книга в твердом переплете. На обложке – коричнево-красные засохшие лепестки роз. Корешок расшатан, страницы едва держатся вместе.

– У меня есть секрет, Жанна, – леди Селвин кладет руку на книгу и понижает голос до шепота. – Я писательница.

Жанна поднимает брови, ожидая, когда же будет секрет.

– А это мой роман. Хотела бы ты его прочитать?

– Я… – Жанна смотрит на роман толщиной в две сложенные Библии. – Я не могу представить себе большей чести.

– Ты пытаешься обольстить меня, Жанна?

– Нет, мадам…

– Потому что я хочу услышать твое искреннее мнение.

– И вы его услышите, – говорит Жанна и добавляет про себя: «Через год или сколько там понадобится времени, чтобы прочитать эту громадину».

– Я назвала его «Лампа сарацина». Когда-нибудь я надеюсь опубликовать его под псевдонимом. Если содержание будет связано с моим именем, все пойдет прахом.

– Pardon, что пойдет прахом?

– Ну как что? Мое имя, Жанна! Имя – это все, что есть у человека.

Жанна думает о том, что леди Селвин все-таки владеет еще парочкой вещей, но вслух она бормочет согласие.

– Я чувствую, что могу тебе довериться, – леди Селвин делает паузу. – Правда?

Лицо леди Селвин озарено таким искренним желанием, такой простодушной надеждой, что Жанна может только согласиться и взять книгу у нее из рук, обещая вернуть ее леди Селвин – Агнес, – как только дочитает самую последнюю страницу.

* * *

Колесо попадает в колею, карета подпрыгивает. Рум сжимает на коленях сумку со всякой всячиной. В аптеке было все, что нужно леди Селвин: французские румяна, миндальное масло, пудра и маски, – но не было одеколона Рума. Два раза осмотрев все полки, аптекарь вернулся с самодельной смесью в маленьком флаконе, которая изрядно воняла католическим священником. Рум все равно купил, списав сумму со счета леди Селвин.

Рум чувствителен к запахам. Он может узнать, что повар готовит на ужин, просто подняв нос. Вот почему до сих пор ему больно вспоминать тот случай на окраине Порто-Ново, когда полковник Селвин скорчил гримасу, втянул воздух и сказал: «Что это за запах?», а потом посмотрел налево, где стоял Рум, и смущенно произнес: «О…» Как бы то ни было, Рум был благодарен, что ему сообщили о его запахе в тот момент, когда он еще мог что-то с этим сделать, чего нельзя было сказать о полковнике Селвине, чье утреннее дыхание могло свалить с ног лошадь.

Аптекарский магазин был лишь началом неприятного дня в городе. Он остановился пообедать в «Колоколе» и, пока пробирался к угловому столику, прочувствовал на себе взгляды всех посетителей. Буфетчица принесла ему ростбиф вместо куриного пирога – случайная ошибка, но ее извинения показались ему неискренними. Хорошо, сказал он, он съест ростбиф. Он уже ел ростбиф раньше, но в этот раз, разрезая ножом кусок говядины, он вспомнил, как впервые наблюдал приготовление мяса и как оно из розового становилось коричневым. Воспитанный как брамин, он не мог знать, что плоть меняет цвет в огне.

Рум был не из тех, кто часто думает о прошлом. Но как тогда объяснить все эти нахлынувшие воспоминания?

Мимо медленно проплывает сельский пейзаж. Он открывает газету, но на середине статьи о каком-то политике тори его начинает укачивать. Что-то волнует его, какое-то щемящее чувство в груди не дает спокойно сидеть на месте.

Этот проклятый камердинер. Где он набрался дерзости спросить, откуда Рум? Задавать такой личный вопрос. Они не близкие люди. Они не в Индии. Отец Рума спрашивал об этом каждого проезжающего мимо путника: «Где твой дом?» – втягивая собеседника в диалог о той или иной деревне, которая находилась рядом с тем или иным городом на берегу той или иной реки. Зачем отцу нужно было это знать? Чем ему помогло создание этих ментальных карт? Рум смотрит в окно и думает о человеке, чье лицо он почти забыл, но при этом до сих пор помнит прикосновение его бороды к своему лбу – тогда, в глубине леса, когда Рум все еще был его сыном.

Чтобы расслабиться, Рум пробует дыхательную технику, которой научился у мадрасского клерка (зажать правую ноздрю большим пальцем и вдохнуть; затем зажать левую ноздрю мизинцем и выдохнуть). Как его звали? Чандран? Балан? Странный парень. Хотя первые несколько недель работы в Таможенном департаменте ему все казались странными. При этом Рум так гордился, что копировал важные документы для Британской Ост-Индской компании, так радовался получению ежемесячного жалованья в шесть рупий (в четырнадцать лет!), так был уверен, что когда-нибудь дослужится до звания дубаша.

Годами он наблюдал, как карьеру делают другие, от писаря до дубаша и главного дубаша, – люди, набивавшие свои карманы разницей между покупкой и продажей. У власти тогда были голландцы, коррупция была их фирменным стилем. Повышения по службе не предвиделось, и Рум ухватился за возможность пойти в армию. Хватит горбатиться за столом. Он будет кавалеристом; он научится ездить на лошади!

Он научился ездить верхом, поднялся в звании. Иногда он испытывает чувство гордости за свою жизнь, которую смог создать – с помощью леди Селвин. Может быть, сегодня она и бросила его, но ему есть за что быть благодарным. Она дала ему дом.

Когда они сворачивают на Клевер-лейн, усаженную тисами, ему становится спокойней. Вот и любимый Клеверпойнт. Он приоткрывает занавеску и выглядывает наружу. Он никогда не упускает возможности окинуть его взглядом по дороге из города, и каждый раз вид вырастающего издали дома успокаивает его; своими неровными очертаниями он напоминает какое-то существо, живое, но спящее.

Из кареты он уже выходит самим собой, но тут слышит, как кто-то выкрикивает его имя.

Это Средний Джон, который лениво приближается к нему, засунув руки в жилетные карманы и запрокинув голову, чтобы смотреть на более высокого Рума сверху вниз.

– Мистер Рум, на пару слов, если можно.

Рум чувствует укол вины и берет себя в руки.

Неделю назад Средний Джон пришел к Руму и заявил, что его сеялку разбил упавший вяз и к началу следующего посевного сезона нужна замена. Рум согласился посетить его ферму и сам оценить ущерб, а потом сразу забыл. Он так редко что-то забывает, но со всем множеством его обязанностей периодически это случается.

– Джон, – говорит Рум, приветствуя его кивком.

– Мистер Рум…

– Я знаю, Джон. Сеялка.

– Вы должны были приехать на этой неделе.

– Это в моих планах, я обещаю.

– Обещаниями урожай не вырастишь, мистер Рум. Мне нужно, чтобы новая сеялка прибыла до начала посевного сезона.

Рум изучает красноватый прищур молодого человека, в воздухе витает запах джина.

– И как я уже сказал, ты получишь ее, если старую не удастся починить.

– Думаю, я лучше знаю ответ на этот вопрос! Это та же самая проклятая сеялка, которой всю жизнь пользовался мой отец. Сейчас на рынке появились новые, со всевозможными усовершенствованиями.

– Я сказал, что приеду на следующей неделе, мистер Тауншенд. Сегодня я нужен здесь, в доме.

Средний Джон слегка покачивается.

– Из-за французской гостьи?

Рум не отвечает.

– Я слышал, она продает новую партию дребедени в коллекцию леди Селвин. Вы думаете, это правильно, мистер Рум? В такое время? Фермеры еле на ногах стоят после двух последних сезонов.

Рум чувствует, как внутри него закипает гнев, знакомый и необъяснимый, подавляемый большую часть времени. Не сегодня.

– Джон Тауншенд, – он делает шаг вперед, понижая голос. – Леди Селвин не нуждается ни в твоих советах, ни в тебе. Засим ты уволен.

– Потому что я осмелился задать простой вопрос?

– Нет, потому что ты пьяница.

Рум сразу сожалеет, что использовал это слово: пьяница несет совершенно другой смысл по сравнению со словом пьян; второе – это факт, первое – пощечина.

И его удивляет, что лицо Среднего Джона принимает скучающее выражение, будто обвинение не имеет для него никакого значения.

– Ну, по крайней мере, я порядочный человек, – говорит он и, склоняя голову на бок, добавляет: – По крайней мере, я не интриган, запустивший руку в кошелек леди Селвин.

Средний Джон делает шаг вперед и ждет: они оба знают, что ответ может быть только один.

* * *

В течение неизвестного ему промежутка времени – одиннадцать минут, если быть точным – Аббас стоит в прихожей, уставившись на витрину с деревянным жабо. Тем самым, покупку которого оплакивал лорд Селвин, спрашивая, зачем кому-то может быть нужно деревянное жабо. Нужность, по мнению Аббаса, не имеет значения. Он никогда не видел ничего подобного: такого тонкого плиссированного кружева как у настоящего жабо, такой изящной перфорации, такого воздушного накрахмаленного банта – и все из дерева. Дерева! Он осмеливается провести кончиком пальца по узору – возбуждение пронзает его до мозга костей.

Завороженный, он не слышит, как открывается входная дверь.

– О, – говорит Рум.

Аббас убирает руку.

– Привет.

Аббас ждет, что его отругают за прикосновение к искусству. Осознавая свое напряжение, он понимает, что Рум тоже напряжен, одна его рука крепко сжимает другую.

– Я вижу, ты познакомился с нашим деревянным жабо, – говорит Рум.

– Оно невероятно.

– Леди Селвин надевала его однажды, в шутку.

Рум кивает, собираясь уходить.

– Ну, наслаждайся…

– Мистер Рум, вы не знаете, каким инструментом пользовался резчик?

– Инструментом?

– Он не мог использовать молоток. Может быть, зубило? Или стамеска?

– Человек, который мог бы рассказать нам об этом, умер почти век назад. Гринлинг Гиббонс. Родился в тысяча шестьсот сорок восьмом году, умер в тысяча семьсот двадцать первом.

– Интересно, что это за дерево, такое мягкое и светлое…

– Я не помню, – отвечает Рум.

Аббас замечает, как странно Рум держит руку, прижимая ее к себе. Но Рум сразу перекладывает руки за спину.

– Липа, – говорит Рум. – Я вспомнил, жабо сделано из липы. Оно такое легкое, что дрожит, когда кто-то идет по лестнице. Смотри.

Рум торопливо поднимается по лестнице, и, действительно, жабо трепещет. Восхищенный Аббас почти кричит Руму: «Легкое, как настоящее кружево», – но понимает, что тот ушел.

3

Рум садится в кровати, испуганный и вспотевший, и с удивлением обнаруживает, что наступила ночь, за окном темно, но все-таки не так темно, как той ночью, которая ему снилась сейчас, – когда отец заставил его поклясться никогда не возвращаться домой…

Он проспал ужин, чего ни разу еще не случалось за все шесть лет службы.

Он морщится от боли в руке, костяшки пальцев стали чувствительны к прикосновениям. Что на него нашло? Бесчисленное количество раз его называли и так и этак, но он лишь улыбался и качал головой в ответ на оскорбления. Что же в этот раз заставило его сжать кулак и отправить Среднего Джона домой с кровоточащим носом? Рум протянул ему руку, чтобы помочь подняться, но Средний Джон лишь сплюнул в гравий и, пошатываясь, пошел прочь, бормоча что-то про последствия.

Это сейчас и беспокоит Рума.

Средний Джон относится к более низкому классу, но раса – главный критерий в рейтинге. Здесь, в этой стране, смуглый человек – никто, даже если он сын Беднура, этой жемчужины городов, спрятанной так глубоко в лесу, что ей долгие годы удавалось скрываться от глаз завоевателей, этого королевства изящных домов и мощеных дорожек, литейных мастерских, где ковали мечи из самой легкой и прочной стали, этого царства, богатого сандалом и специями и охраняемого фортом Шиваппа Наяка, к воротам которого вела такая длинная лестница, что подъем по ней был сродни восхождению на небо.

Город, который он больше не может увидеть в своем сознании, не получается. Даже дом – просто розоватое пятно.

Он опускает голову на руки. Его желудок урчит, но ему нужна не еда. Ему нужна она.

Опираясь ладонью о стену, он вслепую пробирается к ее двери и прислушивается, прежде чем открыть. Она спит. Он заползает в постель и ложится рядом. Мягкий матрас будто обнимает его.

Она вздрагивает, поворачиваясь к нему.

– Рум?

– Да. Это я.

Ее голос сонный и невнятный.

– Где ты был во время ужина?

– Простите меня, я… Я был занят вопросами поместья.

– Не страшно. Жанна составила мне компанию.

Рум молчит. Жанна? Когда она стала Жанной?

– Я слишком уставшая для эскапады, Рум.

– Конечно, – он смущен. – Я просто решил проверить, как вы.

– В полночь? Я вижу тебя насквозь.

Ее дразнящий тон раздражает его настолько, что он говорит правду:

– Я сегодня кое-кого ударил.

Она приподнимается на локте.

– Ты? Ударил?

Его глаза закрыты, он кивает.

Он слышит ее испуганный вопрос:

– Кого?

– Мистера Тауншенда.

– Нет! Тауншенда? Но он такой старый, Рум, и такой вежливый. Настоящий человек, соль земли.

– Не этого Тауншенда. Этот умер.

– Он умер?

– Да.

Ее взгляд на мгновение затуманивается.

– Ох, да. Он действительно умер, ты прав. Кто же тот Тауншенд, которого ты ударил?

– Его сын. Средний Джон.

– Точно, Средний Джон. Ну, это логично. Он похож на человека, которого бьют каждую неделю. Но почему ты это сделал?

– Он оскорбил меня. Он использовал вульгарное слово.

– Потому что ты азиат, – заключает она, качая головой. – Узколобый глупец. Не то чтобы я удивлена. В мире так мало людей с широким взглядом.

Он уже собирается рассказать про сеялку, но леди Селвин негромко добавляет:

– У Жанны широкий взгляд.

Наступает тишина, потом он спрашивает, какое отношение Жанна имеет к тому, что он ударил Среднего Джона.

– Никакого, – отвечает она, обращаясь к балдахину. – Но я должна сделать одно признание – я попросила Жанну прочитать мой роман.

– «Джинн из Аль Шаама»?

– Название теперь другое, и ты это знаешь.

Он садится, чтобы полностью видеть ее лицо. На мгновение он замечает в ее глазах редкую вспышку вины.

– Как ты могла, Эгги?

– Я чувствую, что могу доверять ей. И я хочу, чтобы кто-то прочитал его и высказал свое мнение.

– Я прочитал. Частично.

Рум колеблется; это больное место между ними. Это правда, он так и не смог заставить себя прочитать главы, где изображается он сам, или его аватар, стареющий джинн с «огромным сексуальным аппетитом». В романе джинн появляется из старинной лампы, принадлежащей леди Александрии Ван Ден Бош, хозяйки Слайборн-Кип. Завязывается роман. Из сорока глав романа в тридцати одной фигурирует джинн.

– Это опасно, Эгги. Она прочтет и начнет делать предположения.

– Я уже говорила тебе много раз, джинн – это не ты.

– Его зовут Раджма Аллабад…

– Я говорила, что открыта для предложений.

– …и вы называете его нос клювовидным, – Рум показывает на свой собственный несколько клювовидный нос.

– Рум, дорогой, послушай меня…

Она накрывает его руку своей, но он уже поднимается с кровати.

– Нет. Вы должны вернуть книгу. Любым способом. Если она кому-то расскажет, мы… вы… – он замолкает, встретившись с ее прищуренным взгля-дом.

– Ты ударил человека, и я тебя поддерживаю. А я доверилась другу, и ты ругаешь меня, как будто ты мой муж.

Рум не отвечает.

Она с достоинством вздыхает.

– Я думаю, мы сказали достаточно. Завтра охота. Надо отдохнуть, пока есть возможность, так что спокойной ночи.

Она забирается под одеяло и отворачивается.

* * *

Идя по коридору, Рум ведет внутренний монолог, который некому выслушать, кроме бюстов и статуй вдоль стен. Видишь, как ты меня заводишь! – говорит он бюсту Мольера. Я ухожу, с меня хватит, – объявляет он статуе миссис Ричард Уэст и останавливается, жалея, что набросился на миссис Ричард Уэст. Ее статуя одна из самых прекрасных в доме: красивая молодая женщина в греческих одеждах, делающая шаг вперед, словно собирается сойти с постамента. Настоящая миссис Уэст умерла при родах, и убитый горем мистер Уэст заказал многочисленные статуи с ее изображением, на которых ее лицо свободно от боли. Чем дольше Рум изучает лицо женщины, тем больше ему кажется, что в уголках ее рта притаилась небольшая усмешка, а во взгляде застыло безразличие.

Где-то позади него тишину пронзает скрип.

Рум замирает, прижавшись к постаменту. Это Феллоуз? Какого дьявола он слоняется по дому в такой час?

Затаив дыхание, Рум ждет; наконец раздается отчетливый стук, тяжелее шагов. Возможно, вор. У них никогда не было воров, если не считать Фладда и его сапога. Рум чувствует, как в нем закипает ярость человека, чье собственное поместье пытаются ограбить. Он идет по коридору навстречу приглушенным звукам, которые, кажется, раздаются из Павлиньего зала. Двойные двери приоткрыты. Он заглядывает в щель, его внимание привлекает мерцающий свет свечи на дальнем подоконнике.

В темноте механизм выглядит странно. Через мгновение Рум понимает, что верхняя часть фигуры снята. Его сердце начинает учащенно биться. Он осматривает комнату в поисках преступника.

Из-за полуразобранного механизма поднимается тень. Это камердинер француженки! Рум наблюдает, как камердинер кладет руки на край корпуса, сверху донизу осматривая внутренности. Он дотрагивается пальцем до одной из разбитых латунных труб, на его лице появляется потерянное выражение.

* * *

Аббас обеими руками проникает в полость головы и извлекает…

Как это называется?

Да: главная труба.

– Машалла, – говорит он себе под нос.

Он осторожно берет в руки главную трубу, переворачивает ее, чтобы осмотреть нижнюю часть, прижимает к груди, проводя пальцем по сложенной гармошкой шкуре. И хотя он знает, что не должен этого делать, нажимает на мехи. Раздается рев, и появляется Люсьен Сахаб, кричащий по-французски, кровь заливает пол, он говорит: «Придется зашивать». Игла входит и выходит из его кожи с пугающей легкостью.

Вот тут малюсенькая колея, где его резец соскочил. А за ушами полосы нарисованы слишком близко друг к другу. Каждый изъян скрывает историю, которую знает только он, историю, переплетенную с его собственной судьбой. Он создавал и другие вещи, любовался и другими своими творениями, но ни одно из них не изменило его так, как это, ни одно не приводило его к мысли, что осенила его сейчас: Это все, что я есть. Это все, что я могу дать.

Что, если он вернется к Годену с пустыми руками? Тогда он будет никем. Последние девять лет потрачены впустую.

Шорох из дверного проема. Аббас приседает.

Он выжидает целую минуту, прежде чем установить на место главную трубу и верхнюю часть механизма. Он выскальзывает из Павлиньего зала и останавливается в коридоре, чтобы шпион, чья туфля выглядывает из-за постамента, увидел, что Аббас с пустыми руками. Чтобы доказать это, Аббас проводит руками по волосам и приглаживает пиджак. И все же, спускаясь по лестнице, он понимает, что ущерб нанесен, и завтра ему придется с этим разбираться.

4

На рассвете группа слуг прочесывает территорию в поисках лисьих нор.

Их затыкают камнями, чтобы, когда собаки пустятся в погоню, у лисиц не было возможности вернуться домой.

Пока лисы бродят по округе в неведении, Рум расхаживает по периметру своей комнаты, пытаясь решить, что делать с Аббасом. Он не может перестать думать о выражении лица камердинера, о том, с каким благоговением он прикасался к внутренностям механизма. (И он что, вытирал слезы в какой-то момент?) Вероятно, камердинер забрался туда из любопытства, желая посмотреть своими глазами, ведь ему было отказано в этой возможности. Зачем беспокоить леди Селвин из-за такого незначительного проступка? Она может сделать поспешные выводы, может даже отправить его под арест. Разве любопытство – достаточная причина, чтобы разрушить жизнь молодого человека? Молодого человека, который так далеко от дома?

К тому моменту, как Рум облачился в костюм для верховой езды, он уже принял решение. Он расскажет о произошедшем мисс Жанне. Во время охоты он будет сопровождать ее, и у него будет много возможностей расспросить ее. Возможно, она случайно выдаст свои тайные мотивы, если таковые скрываются за ее милым простым фасадом.

Чувствуя уверенность в своем плане, он спускается по парадной лестнице. На полпути он останавливается.

По вестибюлю в сопровождении Феллоуза идет Средний Джон, обеими руками держа свою кепку. Его нос хорошо забинтован, брови сведены, будто он пытается мысленно разобраться в какой-то путанице. Проходя мимо лестницы, он замечает Рума.

Средний Джон, все еще растерянный, задерживается на мгновение, будто ожидая, что Рум подскажет ему решение.

Феллоуз открывает дверь, заставляя Среднего Джона надеть на голову кепку и поспешно выйти.

Закрыв дверь, Феллоуз бросает на Рума уничтожающий взгляд.

– Леди Селвин в Желтой комнате, – говорит он и уходит, прежде чем Рум успевает задать вопрос.

Странно, что она стоит посреди комнаты с таким холодным видом.

– Ты ничего не говорил о сломанной сеялке, – произносит она.

Он удивлен ее тоном.

– Я собирался, но вы хотели поговорить о мисс Жанне и вашей… – он оглядывается на дверь, – …истории.

– Моем романе, Рум.

– Он не должен был приходить к вам со своими претензиями. Я сказал ему, что позабочусь об этом.

– Больше не надо.

Он просит объяснений, но леди Селвин отказывается дальше говорить на эту тему. Ей предстоит надеть очень сложный наряд, и Жанна ждет, чтобы помочь ей.

* * *

Тем временем Средний Джон стоит снаружи дома, потерянный, нос болит. Он пришел сюда не только для того, чтобы доложить о мистере Руме и сеялке, но и чтобы внушить леди Селвин, что ее фермеры нуждаются в субсидиях, чтобы выбраться из той пропасти, в которую их скинули последние три неурожая. Но она позволила ему дойти только до сеялки, после чего стала говорить о достоинствах фермеров, безусловно, самой совершенной части человечества, потом восхвалять его отца, называя его «самым мягким и добрым из всех существ», а затем наконец вызвала дворецкого, чтобы тот всунул несколько банкнот в руку Джона, и призвала его следовать достойно по стопам отца.

– Ты ведь не хотел бы сойти в могилу до того, как смерть перестанет быть твоим величайшим достижением?

(На это Джон бормочет «Нет, мэм».)

– Хорошо. Я так понимаю, вопрос исчерпан. Передай мой привет маме.

Смущенный и растерянный, он уходит.

О, как она запутала его словами; он вспомнил, что хотел сказать, только когда эти огромные двери закрылись за ним.

Он оглядывается на башню, где, как ему сказали, хранится самая большая безделушка леди Селвин. Музыкальный тигр. Которого его никогда не пригласят посмотреть.

– А почему нет? – думает он, глядя вверх на клеверообразное окно, искренне недоумевая. – Почему он не может посмотреть? Почему одни люди получают приглашения, а другие не получают ничего?

Либо это должно быть доступно всем, либо не доступно никому. Его убеждение крепнет с каждой волной боли в носу. Все или никто.

* * *

Чуть позже по дороге начинают сновать гончие и терьеры и лошади, а также целая флотилия молодых людей в красных плащах. Среди них – единственный сын леди Селвин, Ричард.

Как описать Ричарда Селвина? Рум назвал бы его археологом-любителем и экспертом-критиканом, постоянно недовольным то одним, то другим в Клеверпойнте, начиная с лисьего помета во дворе и заканчивая раскидистым буком, который загораживает вид из окна его спальни. С юридической точки зрения дом и земля принадлежат Ричарду, но он презирает саму идею жизни в деревне, даже если она находится всего в двух часах езды от Лондона. Вместо этого он живет в своей лондонской квартире, если не занимается поиском костей на берегах Евфрата.

Рум с ужасом ждет того дня, когда Ричард решит удалиться в деревню и сделает Клевер-пойнт своим последним пристанищем. Все, что Рум может сделать, – это положиться на защиту леди Селвин и приверженность Ричарда холостяцкой жизни.

Ожидая прибытия леди Селвин, Ричард и его лондонские друзья непринужденно сидят на своих чисто-белых лошадях; белый цвет соответствует их статусу. Их красные куртки блестят в лучах утреннего солнца. Некоторые бросают любопытные взгляды на Рума, но никто не подходит; никто не представляется.

Рум стоит рядом со своей чалой лошадью, держа поводья пони, на которой поедет мисс Жанна. Он потирает висок. Шляпа оруженосца, которую он надел, слишком мала для его головы. Он уже чувствует нарастающую головную боль.

В ответ на что-то сказанное Ричардом в толпе мужчин раздается громкий смех. Его лицо немного пополнело. Это к лучшему, считает Рум, так он больше похож на отца. С какой нежностью лорд Селвин говорил о юном Ричарде, предсказывая ему жизнь в политике, даже пост премьер-министра.

– Ты бы видел, как он спорит, – говорил полковник Селвин. – Прирожденный маленький юрист.

Ричард со вздохом оглядывается на дом и смотрит на Рума.

– Что ее задерживает? – требовательно спрашивает он.

Неважно, откуда Рум должен знать время ее появления; он уверяет Ричарда, что леди Селвин прибудет через десять минут.

Через минуту леди Селвин спускается по ступеням при полном параде: в массивной шляпе размером с галеон, темно-синем жакете, турнюре с воланами, брюках и сапогах для верховой езды.

– Какая шляпка, – говорит Ричард, спешиваясь. Он подходит, чтобы поцеловать ее в щеку, и ждет, пока она выберется из своей вуали. – Это же шляпка? Неважно. Мама, ты выглядишь великолепно.

Почти все согласны с тем, что леди Селвин выглядит великолепно; те, кто не согласен, держат рот на замке. По мнению Рума, наряд излучает эксцентричность, но в последний раз, когда гость использовал это слово для описания ее стиля, его перестали приглашать в Клеверпойнт.

Рум отходит в сторону, наблюдая за молодыми людьми, столпившимися вокруг леди Селвин и настолько увлеченными своей лестью, что не замечают мисс Жанну, спускающуюся по ступенькам.

– А это, – говорит леди Селвин, жестом указывая за спину, – моя гостья из Франции, мисс Жанна Дю Лез.

Мужчины склоняют головы в приветствии. Француженка делает реверанс. Наряд, который так эксцентрично смотрится на леди Селвин, на мисс Жанне выглядит смелым и изящным. И дело не в ее молодости, а в той естественности, с которой она носит его, в отличие от леди Селвин, которая постоянно трогает свой головной убор, будто чтобы убедиться, что он не уплыл.

– Мы создали дизайн этих шляпок сегодня утром, – говорит леди Селвин. – Мисс Жанна и я.

– Интересная коллаборация, – говорит Ричард.

– Чувствуется французский привкус, тебе не кажется?

Ричард щурится сквозь улыбку.

– Как вы познакомились?

– Подробности позже, дорогой Ричард.

Леди Селвин взмахом подзывает Рума. Он подводит пестрого пони.

Леди Селвин окидывает пони разочарованным взглядом, как Рум и предполагал.

– Он цветной, Рум.

– Да, миледи.

– Мисс Жанна повезет тележку лука на рынок?

– Нет, миледи.

– И?

– Мама, не вини Рума, – говорит Ричард. – Ты не можешь требовать, чтобы он помнил все наши обычаи.

Рум игнорирует укол.

– Мистер Диккенс не смог найти белого пони в такой короткий срок.

– Это правда, мистер Диккенс?

Слова леди Селвин попадают в левое глухое ухо мистера Диккенса. Ему восемьдесят пять лет, он сидит в седле, сгорбившись, похожий на собственное чучело. Прежде чем леди Селвин успевает повторить вопрос в его слышащее ухо, мисс Жанна говорит:

– Я с удовольствием поеду на любой лошади, принадлежащей леди Селвин. Можно, мадам?

– Да, полагаю, нам не стоит больше терять время.

Леди Селвин бросает последний взгляд на оскорбительного пони и вместе с Ричардом направляется к своей лошади.

– Давно я не охотилась, – говорит мисс Жанна, пока Рум закрепляет ее в дамском седле. – Спасибо, – добавляет она, когда он вручает ей вожжи и плеть.

– Переверните, – говорит Рум.

– М?

– Вы держите их вверх ногами.

Пока она торопливо перехватывает вожжи и плеть, он садится на лошадь.

– Вы будете участвовать в скачках, мисс?

– А я должна? – Жанна выглядит испуганной.

– Обычно дамы этого не делают. В дамских седлах нет упора для прыжков.

– А, – она смотрит на его седло, пытаясь определить, где находится этот упор для прыжков. – Давно я не ездила верхом. Это, наверное, как плавание? Невозможно разучиться.

– Сейчас узнаем.

Раздается звук рожка. Мистер Диккенс скачет по дороге за собаками, их маленькие хвосты вздымаются ввысь, за ним следуют охотники и все остальные. Рум и Жанна едут сзади, медленно, бок о бок.

– Я слышала, что леди Селвин – отличная наездница, – говорит мисс Жанна.

– Да, это так.

– Она хочет, чтобы я увидела ее прыжок, но она скачет так быстро, что я не уверена…

– Это она так сказала? – резко перебивает Рум. – Что она будет прыгать?

– Что-то не так?

– Что именно она сказала?

– Что она может перелететь на лошади через изгородь или болото так же плавно, как любой джентльмен. Я запомнила дословно, потому что меня это поразило.

– О нет.

Это действительно одно из любимых высказываний леди Селвин о себе самой.

– И еще она сказала, что очень хочет, чтобы я увидела ее, скачущую, как Артемида, несущую смерть лисам.

Рум выворачивает шею, но не видит леди Селвин среди отставших охотников. Ему хочется поскакать вперед, туда, где бы она ни была, и попросить – нет, потребовать – ну, может быть, не потребовать, но уж точно настоять на том, чтобы она уделила ему минуту наедине. Или, может быть, лучше вскользь упомянуть о ее близорукости Ричарду. Несомненно, она будет ненавидеть его за это, но, по крайней мере, Ричард сможет потребовать, чтобы она воздержалась от прыжков. К сожалению, ни один из этих вариантов Руму не доступен, ведь он приклеен к француженке, которая обладает примерно такими же навыками в конном спорте, как вешалка.

И тут Руму приходит в голову идея. Он протягивает руку и хватает ее поводья, останавливая обеих лошадей.

– Месье?..

– Вам лучше поехать домой, – говорит он. – Я скажу леди Селвин, что вы нездоровы и не смогли продолжать.

На ее лице повисает глупая улыбка.

– Но леди Селвин хочет, чтобы я посмотрела на ее прыжки.

– Она не в состоянии совершать какие-либо прыжки. Она просто хочет произвести на вас впечатление, – он делает паузу, размышляя, не сказал ли он слишком много. – Если вы вернетесь домой, ей не придется так рисковать.

– Разве это не ей решать, рисковать или нет? – спрашивает Жанна, вопросительно наклоняя голову.

Рум с отчаянием смотрит на удаляющихся охотников, хвосты их белых лошадей развеваются вправо-влево.

– Ну что, поехали? – спрашивает мисс Жанна.

– Нет.

– Нет?

– Я бы предпочел переговорить с вами. О вашем камердинере.

– Я понимаю, что это странно, – говорит она, – дама с камердинером. Но, видите ли, в колониях…

– Вчера вечером я видел, как он что-то разнюхивал в Павлиньем зале. В комнате рядом с вашей.

Она моргает несколько раз подряд.

– Когда?

– Посреди ночи.

– Вы всегда гуляете по ночам, месье?

– Это не ваша забота. Ваш камердинер разбирал механизм по частям, деталь за деталью.

– Возможно, он просто интересовался его устройством.

– Я тоже интересуюсь драгоценностями короны, но если я начну лапать их посреди ночи, это может повлечь за собой последствия.

– Ну он же ничего не взял, правда? – горячо продолжает мисс Жанна. – Так все и было. Не так ли?

– Вы сердитесь, – говорит Рум.

– Ну конечно, сержусь, вы обвиняете моего камердинера в воровстве, чего бы он никогда не…

– Нет, вы злитесь на него – за то, что он попался. На что вы его подначили?

– Я? Это смешно.

– Я настаиваю, чтобы вы рассказали мне сейчас же, Жанна Дю Лез, если это ваше настоящее имя.

Ее губы превращаются в презрительную нитку.

– Вы угрожаете мне?

– Скажите мне, что вы замышляете, или я пойду к леди Селвин.

К его изумлению, она распахивает глаза и произносит:

– У-у-у-у-у.

– Что значит «У-у-у-у-у»?

– Это значит, что я считаю угрозу минимальной. На самом деле, я думаю, Агнес будет встревожена тем, как вы сейчас ко мне обращаетесь, – Жанна выпрямляется в седле. – Я требую, чтобы вы отвезли меня к ней. – Она цокает языком, как бы подгоняя то ли его, то ли пони, а может быть, их обоих.

Вой собак рассекает воздух. Гончие вытравили лису из норы.

– Лучше вам найти дорогу назад, – говорит Рум мисс Жанне.

– Погодите. Как?

– Вы знаете как. Этому невозможно разучиться.

И уезжает без нее.

* * *

Рум скачет длинным и сильным галопом на своей цветной лошади, ветер шумит у него в ушах. При обычных обстоятельствах он любит ездить верхом. Он наслаждается чувством опасности и свободы, ощущением, что он просто еще один человек в толпе алых плащей, слишком быстро перемещающихся по этим холмам и равнинам, чтобы различить его лицо.

Однако сейчас – не обычные обстоятельства. Позади него – коварная молодая женщина, замышляющая бог знает что. Впереди – его возлюбленная, полуслепая к махинациям молодой женщины и к этим прыжкам, что ждут ее впереди. Наверное, было неправильно оставлять Жанну на произвол судьбы? Он придумывает план: быстро переговорить с леди Селвин (два категоричных слова: никаких прыжков), вернуться к Жанне и проводить ее домой. Он почти уверен, что к его возвращению пони все еще будет мирно кормиться на том же самом клочке травы.

Догнав гостей, он приходит в ужас.

Леди Селвин галопом несется к забору, шляпа как вымпел болтается на затылке, она не собирается тормозить лошадь, она летит на полном ходу, как будто забор воображаемый, – и прежде чем Рум успевает подумать, он кричит:

– Черт тебя побери, Эгги, прыгай!

В последний момент она натягивает поводья и летит, перелетая забор и легко приземляясь по другую сторону.

Следующую секунду после ее приземления он испытывает только одно чувство – облегчение: она в безопасности.

Его следующая мысль: а он нет.

Он действительно крикнул «Черт тебя побери, Эгги, прыгай»? Да, крикнул. Пока неизвестно, слышали ли его остальные гости.

Рум присоединяется к замыкающей группе гостей, держась немного позади и стараясь не привлекать к себе внимания. В данный момент все взгляды прикованы к лисе. Преследуемая гончими, она сумела забраться в свою нору, но не очень глубоко, поскольку лаз перекрыт камнем.

Терьер ложится и тащит лису за лапу. Лиса вся ободранная, задыхается, пытается цепляться передними лапами за землю. Собака выпускает ее; они рычат друг на друга, они одного размера. К терьеру присоединяются десятки других собак, они толпятся вокруг лисы, та вся сжимается, но продолжает обороняться и не прекращает рычать, пока не начинается атака.

Из клубка доносятся последние лисьи вопли: серия рваных визгов. Собаки толпятся, как новорожденные щенки, вгрызаются в лапы и хвост, заднюю часть шеи, прокусывают хрящи, выдирают куски рыжего меха. В конце концов егерь отгоняет собак, отрезает ножом лисий хвост и передает его леди Селвин.

Ее адреналиновый раж сжимается до одной гримасы. Хвост тощий и ничем не примечательный, когда не прикреплен к лисе. Лошади отворачиваются, некоторые нагибаются, чтобы поесть травы.

Лицо леди Селвин внезапно светлеет, она оглядывается по сторонам, держа хвост чуть в стороне от себя.

– Рум? Где мисс Жанна? Мне кажется, она захочет посмотреть на это.

Рум выходит вперед.

– Мисс Жанна вернулась в дом, миледи. Она плохо себя почувствовала.

– О, так теперь моя мать – миледи? – голос Ричарда резок. – Несколько минут назад она была Черт-тебя-подери-Эгги.

– Ричард! – восклицает леди Селвин.

– Ты что, не слышала его, мама?

– Я… может быть, слышала что-то.

– Черт тебя подери, Эгги, прыгай. Это были его слова.

Леди Селвин поворачивается к Руму. Она выглядит взволнованной, и его это пугает.

– Это правда, Рум? – говорит она, пытаясь звучать властно, несмотря на то, что у нее с затылка свисает шляпка, а в руке болтается лохматый лисий хвост. – Ты назвал меня по имени?

Собаки тяжело дышат. Рум слышит биение собственного сердца. Он и она разыгрывают спектакль в интересах публики, чьи суровые взгляды давят со всех сторон и которая намеревается съесть его живьем.

Он собирается озвучить причину или дать объяснение, но останавливает себя, зная, что это не умерит их аппетит.

– Да, миледи.

– И?

– И, – говорит он, – я прошу прощения.

– Не похоже, что ты сожалеешь, – говорит Ричард.

Рум выдерживает ее взгляд. Он точно знает, чего хотят остальные: чтобы он спешился, упал на колени и закрыл лицо руками. Но единственное, что его интересует – это то, чего хочет она.

Леди Селвин обращается к нему твердым тоном, не поднимая взгляда выше его воротника.

– Возвращайся в дом, Рум. Позаботься о мисс Жанне.

– Да, мэм.

Он чувствует, как она вздрагивает: если она что-то и ненавидит, так это когда ее называют мэм.

– И возьми это с собой, – говорит она, протягивая ему еще теплый лисий хвост.

* * *

Сначала Жанна запаниковала, видя, как мистер Рум галопом уносится прочь. Теперь ей скучно. Стало ясно, что пони не намерен покидать свой травяной буфет, сколько бы Жанна ни тянула поводья.

– Это, наверное, черная икра в мире деревенской травы, – говорит она.

Лошадь продолжает щипать.

Зря она сделала этот выпад в адрес мистера Рума; она видела, как он обиделся. Но он сам застал ее врасплох. Она и представить себе не могла, что Аббас проберется ночью в Павлиний зал и поставит под удар весь план. И что теперь? Теперь они должны пересмотреть стратегию или вообще отказаться от своего замысла и вернуться домой.

Она безрезультатно давит пятками в бока пони. Она сжимает бедра и смотрит вниз на твердую землю. Почему эта миссия требует, чтобы она постоянно падала с разных высот?

– Подождите, – кричит кто-то издалека.

Она смотрит по сторонам, пока не замечает Аббаса, бегущего по траве. Она должна быть зла на него, и все же от одного его вида ей становится как-то легче.

– Позвольте мне помочь вам, – говорит он, приближаясь. Он поднимает руки. Она тянется вниз, чтобы положить руки ему на плечи, нервничая, но не из-за лошади. Его руки крепко держат ее за талию. Она чувствует запах его кожи.

Он отступает назад, почему-то выглядя удивленным.

– Вот.

– Спасибо, – говорит она.

Он кладет руку на бок пони; его хвост подергивается в ответ.

– Не очень далеко ты уехала.

– Мы с мистером Румом поссорились. Он бросил меня.

– Да, я заметил. Что он сказал?

– Он видел тебя рядом с механизмом прошлой ночью. Он думает, что это я тебя подговорила. Он сказал, что, если я не признаюсь во всем, он доложит ей. – Она смотрит, как Аббас гладит пони. – Что ты там делал?

Он открывает рот, колеблется.

– Я просто проверял, все ли на месте.

– Ты, возможно, уничтожил все наши шансы.

– Не все, – он поворачивается к ней. – Почему бы тебе не попросить у нее напрямую?

– Что? Тигра?

– Скажи, что это твоя единственная связь с умершим отцом. Скажи, что ты готова обменять все три вещи – халат, подушки, кольцо – на предмет, который стал всего лишь большой сломанной игрушкой. Но постарайся сказать это, когда мистера Рума не будет рядом.

– Этот мангуст всегда рядом.

– Не надо называть его мангустом.

– Он назвал меня лгуньей! – Она делает паузу, задумываясь. – Я не лгунья. Я просто считаю, что правда иногда бывает относительной.

(Ее лицо вдруг напомнило ему, как однажды она сказала, точно так же задумчиво нахмурившись: папа говорит, что только дурак будет мастерить игрушки.)

– Что? – говорит Жанна.

– Что? – говорит Аббас.

– Ты слегка улыбнулся.

Он качает головой.

– Послушай, ты должна воздействовать на нее на эмоциональном уровне. Женщины легко поддаются чувствам.

– Это ты из собственного опыта знаешь?

– Будь серьезнее, Жанна. Очевидно, что она благоволит тебе.

– Это правда, – признает Жанна. – Наши отношения стали довольно… интимными.

Аббас поднимает брови.

– Интимными интимными?

– Близкими.

– Она тебе не кажется отталкивающей?

– Она мне кажется очень красивой. И очаровательной.

– Но она женщина.

– Ты зануда, и я все равно тебя люблю.

Признание вырывается у нее изо рта прежде, чем она успевает схватить его за хвост. Она смотрит в землю, отчаянно надеясь, что он не слышал, хотя тишина – затянувшаяся, мучительная – говорит об обратном.

– Это, наверное, черная икра в мире деревенской травы, – говорит она наконец, прикладывая руку к шее. И тихо добавляет: – Это не сыпь.

– Я знаю, – говорит Аббас, тоже не сводя глаз с травы. – Может, повернем назад?

– А как же пони? Ох.

Пони одновременно жует свой обед и опорожняет кишечник. Они решают оставить его в этом беззаботном состоянии.

Они идут по лугу на неловком расстоянии друг от друга. Жанна придерживает руками края шляпы, но вскоре сдается и снимает ее целиком.

– Я выгляжу нелепо? – спрашивает она его, пытаясь пригладить выбившиеся пряди.

– Никогда, – Аббас делает паузу. – Хотя могла бы. Но тебе пришлось бы приложить усилия.

5

В промежутке между охотой и festivo наступает затишье: гости дремлют, слуги занимаются приготовлениями. Аббас убегает из дома прежде, чем Феллоуз успевает занять его полировкой серебра. Ему нужно пройтись, очистить заросли своих мыслей.

Под серебристой березой он находит перо, в фут длиной, блестящее, серое с белыми пятнами. Такое перо Жанна могла бы использовать в одной из своих шляпок. Она прекрасно умеет шить шляпки. Ему нравилось втайне наблюдать за ней в мастерской ее отца, смотреть, как она вертит в руках свое творение, сосредоточенно поджимает губы.

– Павлин или фазан? – спросила она его однажды, пробуя то одно перо, то другое.

– Фазан, – ответил он.

Она кивнула, заправила перо за ленту шляпки, отступила на шаг назад и недовольно покачала головой. И продолжила работать, продолжила пробовать, и это было ему очень знакомо.

Жанна Дю Лез, Джайхан с вьющимися волосами и воинствующей честностью, с румянцем, который всегда выдает ее. Она что-то задела в нем. Что-то, оставшееся в нем от того мальчика.

Он проводит пером по ладони. Внезапно ему приходит в голову образ: маленький мальчик ковыряется в зубах кончиком пера, а мать говорит: «Фу! Грязное, выбрось». Это было за несколько недель до осады. Он уже много лет не думал о матери и ребенке, сейчас не может даже вспомнить их лица, но ее нежная рука, обнимающая затылок мальчика, – этот жест он помнит очень четко.

Налетает ветерок, шевеля ветви деревьев. Он тихо читает суру за упокой их душ.

Мать была права: в нем нет ни капли благочестия Джунаида. Он пропускал молитвы, пренебрегал паломничеством, напивался до беспамятства, но худшим проступком из возможных было бы растратить дар, данный Богом. Огонь, который горит в нем. Огонь, который привел его так далеко и который он обязан сделать видимым – не только себе, но и всему недоброму миру, миру, в котором нет места привязанностям для таких, как он.

Шрамы покалывают. Он трется спиной о шершавый ствол.

Ты зануда, и я все равно тебя люблю.

Его сердце неистово скачет.

* * *

Вернувшись в Клеверпойнт, Жанна оставляет дворецкому сообщение, что она, к сожалению, слишком устала, чтобы присутствовать на festivo. Феллоуз повторяет ее сообщение с недоверием, заставляя ее задуматься, не совершает ли она ошибку.

Никакой ошибки, решает она позже вечером, погружаясь в ванну с теплой водой. С облегчением выдохнув, она обхватывает руками края керамической ванны.

Она до сих пор чувствует, как руки Аббаса сжимают ее талию.

Ты зануда…

Какая-то ее часть жалеет, что она не настояла на ответе на свое заявление. Что лежит по другую сторону его сдержанности?

Она погружается в воду с головой, чтобы перестать думать.

* * *

Позже она обнаруживает, что не может заснуть под звуки флейты и топот ног. Она вытаскивает роман леди Селвин из тайника в саквояже. Ложась в постель с книгой, она рассчитывает заснуть на первых десяти страницах.

Не успевает она оглянуться, как звуки вечеринки стихают. К концу второй главы она узнает, что героиня, леди Александрия, отвергла жениха, найденного матерью. Последние строки этой главы увлекают ее в следующую: …и в темноте ночи она натянула свой лук и ушла в лес, слишком разъяренная, чтобы понимать, какие опасности подстерегают ее впереди. Опасности? Жанна должна узнать об опасностях. И вот она скачет дальше, и вторая глава превращается в третью, четвертую и шестую. Леди Александрия приобретает волшебную лампу у проезжего торговца, который утверждает, что лампа – реликвия времен Первого крестового похода. Женевра протерла платком лампу, и ей показалось, что на поверхности мелькнуло не ее собственное отражение, а сумрачные черты сарацина! Еще одно движение платком, и он исчезает, но какое-то призрачное чувство уже поселилось во всех уголках ее души…

Стук в дверь. Жанна вздрагивает, выныривая из своих грез. Еще один стук.

– Да, одну минуту!

Она откладывает роман в сторону и завязывает халат, прежде чем открыть дверь.

Молодая горничная делает небольшой реверанс.

– Мисс, леди Селвин хотела бы знать, будете ли вы присутствовать на утиных бегах.

– Утиных бегах? Что такое утиные бега?

– Бега с утками, мэм.

Жанна надеется, что служанка объяснит, почему именно утки. Служанка, похоже, просто ждет ответа.

– Нет, – говорит Жанна, – я чувствую себя немного уставшей после охоты.

– Да, миледи.

Служанка делает реверанс и отворачивается, собираясь уходить, но Жанна останавливает ее.

– Одну минуту. Я бы хотела отправить ей свои извинения письменно.

Жанна достает из сундука халат, складывает его так, чтобы рукава перекрещивались на груди. Служанка возвращается с бумагой и перьевой ручкой.

– А чернила? – спрашивает Жанна, изучая перо.

– Все внутри, мисс.

– Как умно.

Жанна быстро пишет записку и дует на чернила.

Она засовывает конверт между скрещенными на груди рукавами вместе с маленькой бархатной коробочкой, в которой лежит кольцо Типу.

– Не могли бы вы оставить это на кровати леди Селвин? – просит она служанку, и та уносит сверток. Провожая ее взглядом, Жанна задерживается у двери, отбрасывая любые мысли о том, что леди Селвин может быть способна на воровство.

6

Хотя она почти ничего не помнит о прошедшей ночи, леди Селвин просыпается с отчетливым ощущением, что вчера она выставила себя полной дурой.

Ей не следовало так много пить, но эта история с Румом испортила охоту, а тут еще отсутствие Жанны. Все это повергло леди Селвин в сильное уныние, и самым быстрым лекарством от него был ликер.

Она вспоминает, как курила свой меершаум, пила горячий виски и ела устрицы в безумных количествах. Возможно, она пафосно проповедовала их афродизиакальные свойства. Вероятно, она танцевала с одним из друзей Ричарда – тем самым, с медными вихрями в волнистых волосах, – и да, это ему она рассказывала об устрицах, а закончилась лекция тем, что она жеманно призналась, что любит чистить их сама.

От этой мысли она скорчилась в постели.

После обеда она заказывает себе в комнату черный кофе и ржаной хлеб. Через горничную она посылает сообщение гостям: она отдыхает и сожалеет, что не может попрощаться с ними лично. Выглядывая из-за портьеры, она смотрит, как они уезжают. Теперь наконец можно поспать.

Она встает после обеда, чувствуя себя немного отдохнувшей. На самом деле, она уже с нетерпением ждет ужина с Жанной. Если только Жанна не возненавидела «Лампу сарацина». Записка говорит об обратном. Она зажата рукавами халата Типу, сложенного на ее письменном столе.

Я подумала, что вы, возможно, захотите провести ночь с мантией и кольцом Типу. Это самое малое, что я могу предложить вам за то, что вы позволили мне провести ночь с вашим романом, который доставляет мне такое глубокое наслаждение.

Ж.

Леди Селвин прочитала записку двадцать семь раз и до сих пор не знает, как истолковать фразу доставляет мне такое глубокое наслаждение. Лесть? Преувеличение? Честность? А что, если концовка ее разочарует? Люди любят такие разные финалы историй.

Устав от собственных размышлений, леди Селвин переходит к делу – выбору платья для ужина. Она хочет выглядеть определенным образом: уверенно, выше любой критики. Но ни одно из ее платьев не вызывает нужного чувства. Одно за другим она сдвигает их по вешалке. Шелковые и тафтяные. Нет и еще раз нет, пока не доходит до последнего платья: спиталфилдский шелк, цветы на канареечно-желтом поле. В этом платье она танцевала с лордом Селвином в бальном зале Беллавии. Надев желтое, она будет чувствовать, будто делает заявление. Она извлекает платье из тени, как он извлек ее из группки девушек, ожидающих приглашения на танец, этих снобистских лондонских леди с родословной. Они смотрели на нее свысока, потому что она была не их круга. Они кидали взгляд на ее руки, будто под ногтями у нее могла быть сажа. У нее было вдвое больше денег, но без титула этого никогда не достаточно. Лорд Селвин спросил, хочет ли она потанцевать. Спросил, выйдет ли она за него замуж. И не спросил, когда в первую брачную ночь развернул ее и взял, как хозяйственное животное. Ужасно! Она рыдала. Ему было жаль, но при этом он заставил ее почувствовать, будто она единственная женщина на земле, которой не нравится, когда ее берут, как животное. Что ж, они были молоды и еще не привыкли друг к другу. Со временем они нашли общий язык, хотя это так никогда и не наладилось и всегда оставалось для нее не больше, чем рутиной.

Пошли одинокие годы: лорд Селвин отправился в Индию, чтобы сражаться в одной войне за другой. (Он обещал не влюбляться в этих кошелок, которые в тех краях выдают себя за английских леди.) Расстояние позволяло ей видеть его изъяны с кристальной ясностью, и иногда, когда она чувствовала себя особенно покинутой и раздраженной, она составляла список его недостатков. Отстраненный, бесчувственный, нелюбопытный, невнимательный, а потом вдруг – мертвый. Мертвый! Потребовались годы, много дней и ночей и дней, превращенных в ночи дозами лауданума, чтобы осознать эту потерю.

Но рядом был Рум, который следил за тем, чтобы она не приняла слишком много, не зашла слишком далеко. Он был терпелив. Тверд с посетителями. Он ждал, пока она снова сможет увидеть, каким зеленым и ярким становится мир после сильного дождя. Трудно вспомнить, как именно завязался их роман, длившийся уже не менее пяти лет. Была одна ночь, когда они проговорили до рассвета. Говорила в основном она: о своем детстве, о том, о чем никогда никому не рассказывала, даже лорду Селвину. Например, о том, как ей было пять лет, когда корсетник пришел мерить ей талию. Как она стояла на стуле у окна, раскинув руки, словно птица, собирающаяся в полет, в путешествие, к доселе не виданным чудесам света. Как первый день в корсете был сущим адом, желания заземлились, крылья подрезали.

– Не шевелись, – советовала ей мать, – дыши и не шевелись.

Рум не любил говорить о себе, но был очень хорошим слушателем. В постели он брал командование на себя, и, возможно благодаря военной подготовке, у него хорошо получалось отдавать приказы, а что еще более удивительно – ей нравилось их выполнять! Даже нравилось, когда ее брали, как хозяйственное животное, при соответствующих обстоятельствах.

Все это было так восхитительно непонятно – любовь на закате жизни.

А теперь как бы она назвала свое чувство к Руму? Привязанность, конечно. Любовь своего рода. Но испытывает ли она волнение при звуке его шагов по коридору, как раньше? Нет, они привыкли друг к другу, стали следовать заученным ритуалам, маршировать к той негласной договоренности мужа и жены со всем ее собственничеством.

Она возвращает платье из спиталфилдского шелка в шкаф – в конце концов, оно слишком старомодно, с этими своими панье и кринолином, не говоря уже о том, что мало. Ей приходит в голову идея.

Очень осторожно она раскрывает рукава халата Типу. Такое чувство, словно она приветствует призрака, приглашает его на танец. Сняв свой халат, она продевает руки в рукава, похожие на колокола, застегивает все серебряные крючки и ушко спереди, завязывает халат на талии. Наконец она надевает кольцо из агата на указательный палец, куда оно подходит лучше всего. Все ее тело трепещет от смелости происходящего – она, дочь угольного барона, носит халат и кольцо Типу Султана! Это если верить Жанне…

У зеркала леди Селвин переводит дыхание.

Забудьте о спиталфилдском шелке. Забудьте о шнуровках и серьгах. Вот человек, которым она всегда хотела быть в детстве. Ничем не связанная и предназначенная для иного. Ноги расставлены в стороны, кулак упирается в бедро. Леди Магеллан. Плоскогрудая авантюристка. Сильфида, которая перемещается из одной страны в другую, меняя форму, язык и обычаи, как это удобно ей, гражданке мира.

Поддавшись порыву, она закрывает глаза и целует кольцо, холодное и гладкое у нее на губах.

Она делает жест рукой с агатовым кольцом, представляя себя самим Типу, изъявляющим волю. Принесите мне мои тапочки. Принесите мне его голову. Она представляет, что устроила пышный бал, подобный тому, что был в зале Беллавия (Ориенталия!). Это будет маскарад, и дресс-код будет требовать восточных мотивов, но ни один наряд не сравнится с подлинностью того, что надето на ней сейчас. Интуиция подсказывает ей, что эти предметы так же подлинны, как и все остальные в ее коллекции, включая механизм.

Ей не терпится обсудить Ориенталию с Жанной. Но сейчас только четыре часа, слишком рано. Тогда прогуляемся по Саду наслаждений. Она подходит к окну, надеясь, что главный садовник уже ушел; ей не хочется вести светские беседы со старым Хиллом.

А вот и Жанна в Цветочном саду, как будто одна мысль о ней вызвала ее к жизни! О, но рядом с ней камердинер, стоит на почтительном расстоянии. Странный персонаж. Не очень хорошо обучен – судя по тому, что держит руки в карманах. Леди Селвин думает позвать Салли: волосы нужно подровнять. Но что-то в этой паре, которую она видит в окно, заставляет леди Селвин задержаться.

7

В Цветочном саду Аббас пересматривает первоначальный план. Сегодня за ужином Жанна попытается убедить леди Селвин обменять механизм на халат, кольцо и подушки для паланкина.

На случай, если леди Селвин отвергнет предложение, Аббас предлагает запасной план. В час после полуночи он и Жанна проберутся в Павлиний зал и вынут из механизма орган и главную трубу. Их можно отсоединить и отвезти в Руан, где Аббас вырежет механизм заново, вставит внутрь трубу и орган, и никто, кроме них двоих, не заметит разницы.

– К счастью, твоя комната находится рядом с Павлиньим залом, мы сможем легко перенести… – Аббас останавливается. – Ты зеваешь?

– Извини, – Жанна стряхивает с себя усталость. – Я не спала всю ночь.

– И что ты делала?

– Читала «Лампу сарацина». Это было чудесно.

– Можешь не отрабатывать на мне свою лесть.

– Правда! Это было захватывающе и трагично, а конец… – она встречает его скептический взгляд. – Что? Только ты можешь распознать произведение искусства?

– Я хочу знать, что ты думаешь про мои планы.

– Я согласна с первым планом и отвергаю второй. Зачем вообще что-то воровать? Почему бы не построить заново весь механизм?

– Потому что я никогда не конструировал орган и главные трубы. Я бы смог, если бы завершил свое обучение… Если бы у меня была такая возможность.

Жанна изучает его. Он выглядит взволнованным, напряженным.

– Аббас, мы договорились, что если леди Селвин отвергнет наше предложение, мы сдадимся и поедем домой.

– Для меня это больше не вариант.

– Ну что ты, всегда можно придумать что-то другое.

– Ты не понимаешь.

– Выслушай меня, – говорит она. – Мы с тобой можем поехать домой. Мы можем вернуться к старому.

– И на что жить?

– Мы что-нибудь придумаем. Ты знаешь, я очень изобретательная, даже когда изобретать не из чего.

К своему собственному удивлению, она подходит к нему ближе, изучает его лицо, обращенное к ней то ли с беспокойством, то ли со страхом.

– Мы оба одиноки, правда? – говорит она. – С таким же успехом мы можем быть одиноки вместе.

Не успев опомниться, она кладет руку ему на щеку. Его кожа удивительно мягкая, как будто сделана из глины, которую можно было бы без труда разгладить, если он позволит.

– Что ты делаешь? – говорит он и убирает ее руку.

– Размышляю вслух, – отвечает она, пытаясь придать своему голосу легкость. Его лицо напрягается от гнева.

– Я бросил все: свой дом, свою жизнь. Свою семью. И ради чего, чтобы провести остаток дней на койке в углу твоего магазина, живя на черством хлебе и любви? Такая твоя идея?

Он отворачивается от нее в отчаянии, трогая языком внутреннюю сторону щеки. Она смотрит на клумбу с подснежниками, и видит только подснежники, пока он говорит ей, что не может ответить на ее чувства. Маленькие белые цветы кивают на ветру.

Она тихо говорит:

– Ну хорошо.

– Что – хорошо?

– Хорошо, мы будем следовать нашему первоначальному плану, о котором договорились. Но не воровать.

Она ждет, когда он разожмет руки, впадет в ярость, начнет успокаивать ее или умолять.

– Это не обсуждается, – говорит он. – Тебе нужна моя защита по дороге домой.

– Не нужна. Я могу поехать сама.

– Но не поедешь.

До самых кончиков пальцев ее трясет от ярости.

– Ладно, – говорит она.

Он начинает говорить, но она перебивает его.

– Как только я вернусь домой, ты оставишь меня в покое. Ищи другое место для своих амбиций.

– Жанна, ты расстроена, я понимаю. Но когда я восстановлю механизм, ты изменишь свое мнение.

– Я скорее разрублю его на куски.

Она поворачивается и одна идет к дому.

8

На ужин леди Селвин надевает свой любимый комплект: сережки и ожерелье из тигрового глаза, драгоценные камни переливаются в свете свечи.

Она заказала обед из трех блюд: огуречный суп, свиная вырезка и картофель, а на десерт – жирный пудинг. Земная пища, которую нужно есть медленно. Она хочет, чтобы гостья пробыла с ней подольше.

Но Жанна выглядит сегодня вечером другой, менее живой, немного грустной. Леди Селвин задается вопросом, не связано ли это со сценой, которую она наблюдала через окно несколько часов назад. Жанна и ее камердинер ссорились, или так казалось. Жанна прикоснулась к щеке камердинера, он убрал ее руку. Произошел обмен словами, в результате чего Жанна ушла. Любовная ссора или ее начало, предположила леди Селвин. Их вид вместе заставил ее собственную кровь бурлить.

Настроение Жанны, кажется, улучшается, когда она начинает говорить о «Лампе сарацина».

– Я заметила, что инициалы автора на обложке – это инверсия имени леди Селвин, – говорит она. – Л.С. и С.Л. Это намеренно?

Леди Селвин в замешательстве молчит, а потом говорит:

– О, да, конечно.

Жанна кивает, довольная тем, что ее теория подтвердилась.

– Секрет для самой себя. Раз уж вы не можете публиковаться под собственным именем.

– Теперь это наш общий секрет.

Жанна продолжает подробно рассказывать о том, как она читала книгу всю ночь напролет, как, дочитав, она будто пробудилась от волшебного сна и как до сих пор чувствует на себе его чары. Она кладет руку на стол и встречается взглядом с леди Селвин.

– Я вернула книгу в ее комнату, но она действительно заслуживает места рядом с другими книгами на ваших полках. Какое бы имя она ни носила.

Леди Селвин кивает, не в силах говорить, зная, что этого никогда не случится.

– Спасибо, моя дорогая, – она кладет свою руку на руку Жанны. – Расскажи мне, что еще ты о ней думаешь?

Как бы Жанне ни понравилась «Лампа сарацина», сейчас ей хотелось заставить замолчать автора, которая продолжала выпытывать у нее, какой эффект произвело то или иное слово, тот или иной поворот сюжета, и не оставляла места для обсуждения чего-либо еще.

После ужина они поднимаются наверх, в Павлиний зал, чтобы выпить мадеры и портвейна. И чтобы побыть в уединении, – добавляет леди Селвин, занимая место поближе к огню.

Рубиновая жидкость мерцает в красивых винных бокалах с такой тонкой ножкой, что Жанна могла бы переломить ее двумя пальцами. Она делает нервный глоток, будто надеясь найти мужество на дне бокала. Потом смотрит через плечо леди Селвин на голову тигра, на его расширенный сфокусированный зрачок.

Леди Селвин только что рассказала о первом названии романа, «Джинн из Аль-Шаама», но Жанна в ответ говорит:

– Мадам – Агнес – я должна кое в чем признаться.

Жанна ставит бокал с таким оглушительным дзынь, что тут же забывает, что собиралась сказать…

– Про Клеверпойнт! – небольшое покашливание, глубокий вдох. – Агнес, когда я впервые приехала в Клеверпойнт, у меня не было никаких других намерений, кроме как продать вам предметы, которые я привезла с собой, а если повезет, увидеть механизм, о котором мне так много рассказывал отец. Я бы никогда не подумала, что приеду, чтобы найти в вас друга.

Леди Селвин ободряюще улыбается.

– Вот почему я чувствую, что могу быть откровенна с вами, Агнес. Когда я увидела механизм, когда положила на него руку, меня охватило странное чувство, как будто внутри него живет дух моего отца. Возможно, именно это лишило меня дара речи, заставило потерять равновесие на лестнице. Последние несколько дней во мне расцветает ощущение цели, чувство, которое я не испытывала уже много лет, – Жанна останавливает взгляд на леди Селвин. – Агнес, я хочу забрать механизм с собой, в Руан, где его можно будет починить и восстановить.

Леди Селвин молча смотрит на нее.

– И что потом?

– Потом я выставлю его на всеобщее обозрение. Поделюсь им с публикой.

– Ты хочешь, чтобы я просто отдала тебе механизм?

– В обмен на предметы, которые я привезла.

Леди Селвин откидывается назад, ее лоб нахмурен то ли от жалости, то ли от недоумения.

– О, моя дорогая.

– Я знаю, что я всего лишь дочь часовщика, но он был не просто часовщиком. Он был создателем механизма. Он был… – она удивлена дрожью в своем голосе – …моим единственным другом в мире.

Жанна замолкает. Если она и хотела сказать что-то еще, то это растворяется в тишине.

– Это неправда, Жанна, – говорит леди Селвин. – У тебя есть я.

Жанна с надеждой поднимает глаза.

На лице леди Селвин появляется отстраненное, тоскливое выражение.

– Механизм нам подарила Ост-Индская компания. Они дали Горацию выбор между парой золотых наконечников и серебряной шкатулкой, инкрустированной драгоценными камнями. Любая другая женщина в Англии захотела бы наконечники или шкатулку; она бы вытащила драгоценные камни из оправы и переплавила золото. Но знаешь, что Гораций сказал Руму? Он сказал: «Не Эгги». Он сказал: «Ее волнует история вещей». Вот почему он выбрал этот громоздкий механизм, не имеющий никакой реальной ценности, но пронизанный множеством историй, – она осекается, словно потеряв мысль. – Понимаешь, – продолжает леди Селвин, собравшись, – для тебя механизм – одно, а для меня он – совсем другое.

Жанна открывает рот, чтобы заговорить, но леди Селвин поднимает руку.

– Ни один из этих смыслов не имеет значения для самого объекта, – продолжает она. – Единственное, что имеет значение, – это кто будет заботиться нем, кто защитит его от износа и времени? Француженка с небольшим достатком или я? Я приложила максимум усилий, чтобы обеспечить долгосрочную сохранность Музыкального тигра.

Термиты бы позаботились о нем лучше, думает Жанна, делая ободряющий глоток мадеры.

– Но, – говорит леди Селвин, – мне кажется, я нашла счастливый компромисс.

Задыхаясь от волнения, леди Селвин рассказывает о маскараде, который она намерена провести, рабочее название «Ориенталия», гости будут носить восточные маски и костюмы (конечно, в творческой интерпретации), а главным аттракционом будет Тигр Типу, который к тому времени будет полностью восстановлен.

– Ты должна быть на балу, Жанна, – бриллиантовое кольцо леди Селвин со звоном задевает бокал. – Мы можем спланировать все вместе.

– Я не смогу снова отправиться в путешествие, Агнес, не так скоро…

– И не надо, – леди Селвин поднимается и снова садится, на самый край кресла, их колени соприкасаются. – Оставайся со мной.

– Здесь? Надолго?

– Столько, сколько пожелаешь, – леди Селвин смеется, икает, прикрывает рот рукой. – Это правда, мы только что познакомились, но я всегда следовала за своим сердцем, и я знаю, что из нас получатся самые лучшие друзья. Разве ты не хотела бы иметь такого друга в эти трудные времена? Друга, который не будет ожидать от тебя ничего, кроме приятной прогулки по саду или совместного ужина? Твои финансовые затруднения исчезнут. Я приложу максимум усилий, чтобы позаботиться о тебе.

– Максимум усилий, – тихо произносит Жанна, ее взгляд блуждает по леди Селвин, переходит на стены и останавливается на витрине, в стекле которой она видит кусочки своего отражения – свою руку, туфельку, – скрытые другими предметами.

– Ты сомневаешься, – леди Селвин наклоняется и понижает голос. – Это из-за Рума? Не беспокойся о нем. Я ему объясню. Но у меня есть к тебе одна просьба, – леди Селвин пристально смотрит на нее. – Я хочу, чтобы ты уволила своего камердинера. Мне кажется, он тебя очень… отвлекает.

– Отвлекает, мадам?

– Все в порядке, Жанна. Я современная женщина. Но ты должна понять: я не люблю делиться.

Жанна резко встает – неразумно, потому что голова у нее сразу начинает кружиться, – и идет к камину, держась спиной к леди Селвин. Жар обжигает. Она пытается вернуть себе самообладание, любезность.

– Нет, – говорит она и поворачивается. – Простите меня, но я предпочту свои ограниченные средства вашим.

– О, Жанна, не сердись на меня. Прости, если я оскорбила тебя, это не было моим намерением. Когда-то я была такой же, как ты! Я доказательство того, что люди могут подняться над своими обстоятельствами…

– Ничто из того, что вы скажете, не убедит меня остаться здесь.

Сила, с которой Жанна произносит это, заставляет леди Селвин в ошеломлении откинуться на спинку кресла.

– Что ж, – говорит леди Селвин, окидывая комнату взглядом. – Я ошиблась в тебе, Жанна. Я думала, что у тебя более широкие взгляды.

– Ваш взгляд – добавить меня в свою коллекцию. Так же, как вы сделали это с мистером Румом.

– Прекрати болтать чушь! Как будто ты хоть что-то знаешь о нас!

На лице леди Селвин – боль предательства. Жанна понимает, что разрушила их дружбу, но что такое друзья в этой жизни?

– Все это время, – говорит леди Селвин, – ты скрывала от меня свою истинную сущность. Как это бессердечно. Я хочу, чтобы ты немедленно покинула меня и к утру тебя уже здесь не было.

Жанна уходит, не сказав ни слова и не сделав реверанса. Она идет прямо в свою комнату, закрывает дверь и прижимает руку ко рту.

Она не собиралась так срываться на леди Сел-вин. Истинный объект ее злости – Аббас, хотя вряд ли она может сказать что-то, что способно его ранить.

Она слышит скрип в коридоре. Она знает, что Аббас не будет ходить по верхнему этажу в такой час, но все равно приготовилась к стуку в дверь. Она не хочет никого видеть, и в первую очередь его. Даже если она потеряет дом и магазин, даже если ей придется переехать к Изабель, ходить церковь и носить километры черной бумазеи, она больше не хочет иметь ничего общего ни с ним, ни с его планом номер один, номер два и номер двадцать. С нее хватит.

Она нажимает на штырек, запирающий дверь. Она представляет, как он пробует ручку и не может ее повернуть. Как делает шаг назад, понимая, что она намерена отправиться домой одна, самостоятельно. Небольшой триумф, но с наступлением ночи это чувство покидает ее.

Услышав, как захлопнулась дверь Жанны, леди Селвин заставляет себя подняться с кресла. Голова кружится от мадеры. Будь здесь Рум, он взял бы ее руку прежде, чем она успела даже подумать опереться на его. Сейчас подлокотник – это ее Рум. Верный, непоколебимый Рум. Она гладит подлокотник тыльной стороной ладони. Она очень пьяна.

Она погружается в знакомый мрак вдовства. Слезы капают, огонь расплывается. Она тоскует по компании своего меершаума.

Она посылает за своей трубкой и огнивом, которые Салли приносит из ее спальни без малейшего удивления или осуждения. Несомненно, Салли расскажет остальным, если они уже сами не узнали о ее привычке и не добавили ее к списку странностей хозяйки. Но леди Селвин это не слишком волнует, особенно когда она извлекает огонь, открывает окно и втягивает в легкие сладкий дым из трубки. Наружу, в студеный вечерний воздух, выходит дым; внутрь входит призрак ее отца или ее воспоминаний о нем. «Этого ты хочешь, Эгги? – спросил ее отец накануне свадьбы. – Быть ни тем, ни другим?» Он предостерегал ее от брака с человеком выше по положению, думая, что так она станет изгоем. Но он не понимал ее, не знал, что она сделана из более прочного материала, чем большинство.

Бревно в огне трещит и раскалывается. Присев у окна, она откидывает голову назад и закрывает глаза, зная, что чувство одиночества пройдет, завтра или послезавтра, и опускает меершаум на колено, не обращая внимания на искры, летящие из трубки на занавески из тончайшей легковоспламеняющейся кисеи.

9

Танцовщица в белом совершает томный круг. Она опускается на ковер, где Аббас сидит и наблюдает, как ее тонкие руки извиваются в запястьях. Журчит фонтан, поет птица. Он слышит шепот в самое ухо: Выбери художник меня моделью, как бы он рисовал форму вздоха? В комнате становится жарко. Танцовщица нависает над ним. У нее на плече топор, ее рука легко держит рукоятку. Она говорит: «Кхуда хафиз[49], Всезнайка», поднимает топор и рубит его на куски.

10

Аббас просыпается в поту. Но не успевает он расслабиться, обнаружив себя целым и невредимым, как дверь распахивает краснолицый мужчина в ночной сорочке. Он хлопает руками и кричит, показывая в сторону коридора, по которому спешат другие слуги.

Аббас вскакивает с постели, полностью одетый: он не собирался засыпать, он намеревался бодрствовать и встретиться с Жанной, как договаривались. Все остальные слуги в ночных колпаках, халатах и нижнем белье; под сводами Монастыря разносятся их крики.

– Пожар! Пожар!.. Вставай – нет времени!..сначала запусти насос…

Аббас несется мимо них. Он взбегает по парадной лестнице, которая, если бы не запах дыма, казалась тихой и спокойной, ничего необычного.

Рум выплескивает таз воды на горящую занавеску. Пламя небольшое, но устойчивое, к потолку поднимается густое черное облако.

– Рум, вот… – задыхаясь, леди Селвин протягивает ему кувшин своей воды для умывания, который она принесла из спальни. Дым сгущается. – Иди посмотри, что там с насосом!

Кашляя, она вслед за Румом по стенке выходит из комнаты. Как внезапно загорелось, от таких маленьких искр! Она вскочила, на мгновение впала в шок, потом дернула звонок, подняла с постели Феллоуза и Фладда.

Она глубоко вдыхает, прижимает ко рту платок и бежит обратно в комнату, чтобы спасти все, что сможет.

* * *

Переступив порог, Аббас закрывает локтем лицо. Небольшая грива огня развевается с занавески, светлая и тихая, но его беспокоят клубы дыма.

Он видит леди Селвин, смахивающую предметы с полок в подол своей юбки, бегущую в посудную кладовую, выбрасывающую сокровища в открытое окно. Он видит тигра на пьедестале, чувствует запах его лакированной шкуры, истончающейся от жара.

Он направляется к механизму, думая поднять его, перетащить, как-то спасти, и краем глаза улавливает какое-то движение.

– Жанна… – говорит он, но это всего лишь его отражение в настенном зеркале. За этой стеной находится комната Жанны. Но где она, где Жанна? Он не видел ее на лестнице, видел только закрытую дверь ее комнаты, возможно, единственную закрытую дверь во всем доме, остальные двери распахнуты выбегающими людьми…

Страшное осознание овладевает им.

Он бросается прочь из Павлиньего зала.

* * *

Леди Селвин слышит, как по ступенькам поднимаются мужчины с бочкой и насосом.

– Встать в ряд! – кричит Рум. – Наполнить ванну!

Она слышит плеск кожаных черпаков, один за другим, один за другим.

Она знает, пожары – нетерпеливые чудовища. Этот скоро будет пожирать кисточки ковра, потом поднимется по пьедесталу к механизму, из лакированного дерева которого будет сложен погребальный костер для всего дома.

Тогда она приседает и хватается за кисточки ковра, на котором лежит тигр, стоит пьедестал и все остальное. Если ей удастся затащить тигра в посудную кладовую и закрыть дверцы, она сможет выиграть немного времени.

Ковер сдвигается всего на сантиметр.

Рум кричит, что по три человека с каждой стороны насоса должны давить на педали. Он орет до хрипоты, бедняга. Но он хороший человек. Какое счастье, что я его знала.

Жар все крепче обхватывает ее голову, пока она наматывает кисточки на кулаки. Идем, обращается она к тигру, к жару, к пламени. Что бы ни пришло, пусть придет.

* * *

Аббас стучит в дверь Жанны. Ручка – обжигающая – не поворачивается.

Он таранит дверь плечом, бьет по ней ногами. Он стучит кулаками по дереву, выкрикивая ее имя. Он зовет на помощь хоть кого-нибудь, хоть кого-нибудь. Он хватает за локоть Феллоуза, но Феллоуз стряхивает его и, пошатываясь, направляется к лестнице, прикрываясь носовым платком. Времени нет. Аббас наносит последний удар ногой по двери, которая содрогается, но не поддается. Он начинает сознавать свою хрупкость, свою бесполезность. Он мчится вниз по лестнице, единственная мысль: найти ее.

* * *

Рум хватается длинную трубу, прикрепленную к передней части насоса, и на мгновение думает, что все потеряно: труба длиной всего лишь с его руку. Но потом из трубы вырывается чудесный луч воды, дугой пересекает комнату, летя над пламенем. Он не может даже представить, сколько литров воды с силой проходит сейчас через его руки.

Позади него раздается равномерный плеск и стук рукояток насоса, сопровождаемый криками о том, что нужно больше черпаков, быстрее. Рум направляет луч, ослепленный дымом и благоговением.

* * *

Аббас босиком бежит по гравию к фасаду дома. Какое окно ее? Он заберется по стене. Как-нибудь. Он заберется или умрет, пытаясь. Вот решетки. Он лезет наверх, думая, как будет перебираться вбок, от одного окна к другому, как будет стучать в каждое окно, пока не станет слишком поздно.

Он перестает взбираться по решетке, когда слышит, как кто-то снизу обращается к нему по имени.

– Аббас, что ты делаешь?

Жанна стоит на гравии, в халате, крепко обхватывая себя руками.

Он успевает увидеть ее нахмурившееся лицо – о, это лицо, – прежде чем теряет точку опоры и падает сквозь пространство и время, приземляясь на спину, придавленный всей тяжестью неба, тяжелого как мертвец, выдавливающего воздух из его легких, вдавливающего его в раннюю могилу, и он задыхается в поисках воздуха, воды, еще одного дня, еще одного сезона, чья-то рука тянется к нему вниз, рука, которую он так отчаянно хочет и боится принять…

– Просто хватайся за руку!

Рум с недоверием наблюдает, как столб дыма начинает редеть и рассеиваться.

Было время, когда он сомневался в правильности ее решения купить насос; ни в одном другом доме в Твикенхэме не было такого дорогого, новомодного приспособления.

Ты была права, Эгги. Ему не терпится сказать ей.

Но где она?

И где, позвольте, механизм?

Только пробежав несколько раз по коридору, он находит ее в посудной кладовой, на коленях, лоб прижат к тыльной стороне ладоней, которые лежат на позвоночнике тигра. Ее плечи тяжело вздымаются. Он щурится от изумления, глаза еще щиплет от дыма.

Как только он добирается до нее, она падает в его объятия.

Он поднимает ее и бежит вниз по лестнице, за дверь, на свежий воздух, который, несомненно, оживит ее.

* * *

В действительности Аббас летел всего пару метров и приземлился с безобидным шлеп. Жанна поднимает его на ноги.

– Ты в порядке? – спрашивает она, нахмурившись. – Что ты там делал? – Она колеблется, когда он делает шаг к ней. – Что?..

Она застывает, когда его руки обхватывают ее талию, когда он опускает лоб на ее плечо. Его голова тяжелая, дыхание затруднено. И она уступает, держит его, пока он не успокоится.

– Джейхан, – хрипит он. – Вот ты где.

– Конечно, – легко отвечает она, скрывая свой страх, потому что знает, что все могло пойти по-другому. Она проснулась от криков за дверью и запаха дыма. Дверная ручка ошпарила ей пальцы, маленький штырек, запиравший дверь, не поддавался. Она распахнула окно и, мельком глянув на живую изгородь, прыгнула вперед ногами, решив, что если уж ломать что-то, то пусть это будет нога. Но когда она встала и, прихрамывая, пошатываясь, отошла в сторону от места падения, она подумала об Аббасе. Она обошла дом, ища вход в Монастырь. Когда она обнаружила его, обнимающего решетку, она наконец выдохнула.

Только сейчас она ощущает тяжесть того, что чуть не потеряла, жизни, которая могла бы превратиться в дым. Ее жизнь, такая маленькая. Но ее.

11

Впервые в истории замка Клеверпойнт слугам предложено поспать часок, если они смогут заснуть.

В Павлиньем зале катастрофа – пол прогорел, может рухнуть в любой момент, шторы превратились в лохмотья, стеклянные витрины – в осколки, бесчисленные диковинки потеряны.

Рум занимается начальником пожарной команды и его людьми, приказывая Феллоузу проследить за тем, чтобы им дали кофе, воду и хоть какой-нибудь завтрак, который можно приготовить в данный момент. Затем он посылает Палмера за Ричардом Селвином, полицией, коронером, строителем и доктором Стэнли. Фладд обжег руку; несколько горничных сильно хрипят. Легкие самого Рума словно обожжены, тело изнурено. Ему все равно. Он не плачет и не хватается за голову. Он перемещается от лица к лицу, издавая какие-то звуки. Он поднимается по лестнице и спускается по лестнице, проходит через прошлое и возвращается в настоящее, которое снова и снова оглушает его, как стекло птицу.

В какой-то момент Рум обнаруживает себя рядом с телом леди Селвин. Она лежит посреди своей кровати и кажется очень маленькой и одинокой. Ее веки блестят неземным глянцем. Миссис Чепмен и одна из горничных обмыли и одели ее, но именно Рум выбрал темно-зеленый атлас и серьги из тигрового глаза. Миссис Чепмен сказала, что жемчуг подошел бы лучше. Он настоял на своем, причем довольно сильно. Тигровые глаза сверкают в тусклом свете свечей.

– Я позвонил доктору Стэнли, – тихо говорит он.

Он представляет, как она говорит: Боже правый, Рум. Каждый раз, когда Стэнли входит в дом, он умудряется оставить после себя труп.

– Я знаю. Ничего не поделаешь. Надеюсь, тебе нравятся сережки, – он делает паузу. – Я подумал, пусть у тебя будут вещи, которые ты любишь. – Его горло сжалось. – Раз уж ты умерла ради них.

Он проводит по ее щеке тыльной стороной пальца. Ее кожа холодная и зернистая от пудры. Она казалась такой живой и теплой, когда он нес ее на улицу и стоял на коленях на лужайке перед домом, тряс ее, нежно шлепал по щекам, потом менее нежно, произносил ее имя снова и снова, пока не понял, что говорит его самому себе.

Тяжелые ботинки топают по лестнице. Рум прерывисто вдыхает, берет себя в руки.

Ричард Селвин останавливается в дверях. Его ночная рубашка наполовину заправлена в брюки. Он делает шаг вперед и дрожащей рукой на долгое мгновение касается ее запястья.

– Кто… – начинает он и быстро убирает руку. – С кого все началось? Это был слуга?

Рум вспоминает, что проснулся от ее крика.

– Я предполагаю, что это была леди Селвин – все случилось быстро.

– А что француженка? Где она была?

– Сэр, вы подозреваете мисс Жанну?

– Все возможно, Рум. Француженка еще здесь?

– Да, сэр.

– Тогда я хочу, чтобы ее допросили вместе со всеми остальными.

– Да, сэр.

Ричард окидывает тело матери подозрительным взглядом, осматривая ее с головы до ног. Вертит шляпу в руках.

– Ты был с ней? – тихо спрашивает он.

– Да, был, – отвечает Рум и добавляет: – Она умерла у меня на руках.

Он ждет реакции Ричарда. Почти надеется на нее. Но Ричард лишь смотрит на него затуманенным взором, как будто эта деталь несущественна.

– Я хочу, чтобы ты был здесь, когда прибудет констебль, – говорит Ричард, прежде чем выйти из комнаты.

Ричард Селвин бодро спускается по лестнице, морщась от горелого запаха в воздухе, готовый посвятить недели, даже месяцы, поиску виновного. Тайна будет раскрыта в течение часа, когда начальник пожарной охраны обнаружит за занавесками остатки трубки из меершаума.

12

От пожара пострадал только Павлиний зал, но с южной лужайки, откуда Жанна смотрит на Клеверпойнт, видится смиренное уныние, как будто весь дом покосился в самых своих основах. Она идет и кусает нижнюю губу, спрашивая себя каждые несколько шагов: Что я наделала? Для чего все это было?

Нет, огонь разгорелся не от ее руки, но ее слова были достаточно обжигающими, чтобы леди Селвин не спала и в одиночестве курила до тех пор, пока не одурела настолько, что не могла удерживать трубку в вертикальном положении.

Сожаления простираются в прошлое. Что заставило ее броситься с парадной лестницы вниз в день их знакомства? Что за человек на такое способен?

Человек, который отчаянно хотел разрушить собственные шаблоны; выбор, который привел сюда, к смерти, окончательному разрушению.

Больше не в силах идти, она садится на скамью из белого камня в форме открытой раковины. Это непрактичный, неудобный предмет мебели, но изогнутая спинка заглушает большинство звуков, позволяя сидящему плакать в относительной тишине.

* * *

Рум спит три часа, прежде чем резко вскакивает, проснувшись от ночного кошмара, в котором огнем охвачен весь дом, а Рум ходит из комнаты в комнату, следуя за криками Эгги, но никак не может ее найти.

Поздним утром он обнаруживает Жанну, сидящую на скамье-раковине в Саду наслаждений. Она без шляпки, на плечи накинута шаль. При виде его она привстает, как бы желая более не занимать то, что ей не принадлежит.

Он останавливает ее поднятой ладонью. Она двигается, чтобы освободить ему место.

Ни один из них не хочет заговаривать первым, поэтому они сидят и слушают, как перекликаются птицы. Он трогает уголок брови, там, где волосы сожжены. Почему-то он не может перестать трогать это место; похоже на прикосновение к собственному черепу.

Когда она заговорила, ее голос был хриплым:

– Я слышала, что леди Селвин спасла механизм.

Рум кивает.

– Как она это сделала? – спрашивает Жанна.

– Чистая воля.

Жанна качает головой.

– Она была необыкновенной женщиной.

Они смотрят вверх на окно в форме четырехлистника, где стекло, в целости и сохранности, полыхает на фоне неба.

– Полагаю, я должна рассказать вам правду, – говорит Жанна.

– Мне уже все равно, – отвечает Рум без злобы.

– Вы были правы насчет Аббаса – он не мой камердинер, – она делает паузу. – Когда-то он был резчиком по дереву у Типу Султана. Он и мой опекун – Люсьен Дю Лез – они вместе сделали Музыкального тигра.

– О Боже правый.

– Что?

Рум бросает на нее косой взгляд.

– Вы действительно думаете, что я поверю этому хвастовству?

Она нахмурилась при слове «хвастовство», что бы оно ни значило.

– Я не жду, что вы мне поверите. Я лишь хотела признаться, что он надеется – мы надеемся – вернуть тигра, восстановить его и…

– Стать богатыми и знаменитыми?

– Да, звучит глупо, когда вы так говорите, – она ковыряется в маленькой шишке, прицепившейся к ее юбке.

– Если он не ваш камердинер, то какие у вас отношения? Кто вы ему?

Он чувствует, что задел нерв: она ничего не отвечает, продолжая ковырять ногтями чешуйки шишки.

– Хотела бы я знать, – говорит она наконец.

Ах, думает он. Она любит его.

Жанна смахивает обломки с юбки.

– Мы намерены сегодня днем переехать на постоялый двор. Через неделю или около того мы начнем путешествие домой.

– Мистер Палмер может отвезти вас в город – я все устрою.

– А вы, месье Рум? Вы останетесь в Клеверпойнте?

– До тех пор, пока я нужен. А потом… Я не знаю.

– У вас здесь есть родные?

Он качает головой.

Она долго смотрит на него, потом говорит:

– Я очень сожалею о вашей утрате.

– Действительно, смерть леди Селвин – большая потеря для всей Англии. Но она оставила после себя один из величайших загородных домов в стране, не говоря уже о ее коллекции…

– Месье Рум, – она кладет руку на его предплечье. – Я сожалею о вашей утрате.

Он смотрит на нее. Ужас сковывает его.

Жанна отпускает его руку, выпрямляется.

– Ей повезло, что у нее был такой преданный человек, как вы.

Рум не дышит. Если он вздохнет, то разрыдается, и тогда она ясно увидит закрытую часть его сердца. Возможно, Жанна уже ее видит своими пронзительными серыми глазами. Что она может сделать с этой информацией, он понятия не имеет. Но она на виду, между ними. Расправляет крылья. Пробует воздух.

Рум резко поднимается, благодарит ее и желает счастливого пути.

Он спешит через сад, потом сворачивает в сторону от дома, надеясь, что Жанна не наблюдает за его хаотичными движениями. Остановившись на середине моста, он хватается за перила и пытается восстановить дыхание. Горло сжимается. Он трясет головой. «Да ладно тебе», – бормочет он про себя.

Рум уже опаздывает на доклад к новому лорду Селвину, но все равно берет корзину из сарая садовника и идет вокруг дома, пока не доходит до изгороди прямо под окнами посудной кладовой. Там он собирает вещи, которые леди Селвин выбросила из подола своей юбки. Некоторые из них целы, другие разбиты вдребезги, а одна заставляет его хохотать до слез, как сумасшедшего, – фарфоровая голова сарацина с отбитым носом.

Руан

Сначала Аббас возвращается к своей спартанской жизни, ремонтируя часы в задней части магазина. С Жанной он вежлив, и хотя воспоминание о том, как он бормотал ей в волосы, может захватить ее в любой момент, его вежливость заставляет ее поверить, что он хочет дружбы, ничего больше. Пусть так, думает она.

Иногда, когда нет работы, нет никаких доходов, Аббас опирается подбородком на ладонь и сидит постукивает по поверхности стола, между бровями появляется беспокойная складка.

– Ты мог бы вернуться к созданию игрушек, – предлагает она однажды, оглядывая его. – Они бы хорошо продавались.

Он цокает на эту идею, и это втайне приводит ее в восторг. С детства она не слышала этого звука, который обычно издавал кто-нибудь из раздраженных тетушек.

– Игрушки занимают слишком много времени, – говорит он. – Это не рационально.

– И тем не менее мы здесь, обеспечиваем сами себя. Ноги. – Он поднимает ноги, чтобы она могла просунуть метлу под табурет и стол. – У нас все хорошо.

– Пока.

– Почему, что ты имеешь в виду? Ты куда-то собираешься?

– Нет. – Он смотрит на нее, озадаченный ее тревогой. – Я только хочу сказать, что было бы лучше, если бы мы продавали такие вещи, которые легко производить, которые требуют меньше времени на каждую деталь.

– Например?

Нескольких недель они обмениваются идеями. Шляпы. Волчки. Куклы. Ничто не вызывает восторга, но Жанна постоянно возвращается к куклам. Она рассказывает ему о той, что была у нее в детстве: простой набитый шарик из муслина с двумя глазами, нарисованными кайалом, и ртом. Как она преданно качала ее, имитируя плач и мечтая, чтобы она издавала собственные звуки.

Аббас слушает, сцепив руки за головой.

– Люсьен говорил, что звук – это все. Он говорил, что французское слово «животное» происходит от какого-то другого слова…

– Animus, – говорит она и с гордостью добавляет: – Я преуспела в латыни.

– Он говорил: «Звук – это дыхание – это жизнь». Или что-то в этом роде.

Она следует за его мыслью. Кукла, которую можно быстро изготовить и заставить плакать. Но как?

Днями напролет он сидит за тетрадями и чертежами Люсьена, быстро пролистывая их, пока не находит полезные схемы внутренностей и главных труб. Сидя рядом, она переводит то, что он не может понять, их обучение взаимно, она никогда не думала, что учеба может быть такой.

На целую неделю Аббас откладывает ремонт часов и погружается в проектирование и разработку. Перед ним на столе: эскизы, карандаш, маленький напильник, резиновые прокладки разных размеров и несколько деревянных цилиндров, которые он вырезал сам. По его словам, он делает внутренности, которые будут помещаться в груди матерчатой куклы. Он поручает ей сшить саму куклу, с конечностями на палочках, широко расставленными глазами и подвижным о-образным ртом.

Однажды во время шитья она слышит визг, который заставляет ее уколоть палец.

– Боже правый!

Аббас светится, в его ладони маленький странный предмет.

Очень простая вещь, по крайней мере так кажется: цилиндр внутри другого цилиндра, в центре крышки отверстие. Он объясняет, что при перевороте предмета внутренний цилиндр погружается в воду, а воздух выходит наружу через отверстие, по дороге проходя через пару скрытых металлических пластин. Он называет его «коробочкой с плачем», которую можно вшить в грудь куклы.

К концу восьмого месяца они сделали и продали пятьдесят плачущих кукол в одном только Руане. Их успех привлекает внимание мадам Гардам, подруги тети Изабель, которая хочет вложить капитал. За обедом с мадам Гардам Жанна непрерывно говорит: о том, что плачущие куклы популярны из-за своего мягкого тела и конечностей, что их легче производить, чем кукол из фарфора (такой вчерашний день), и гораздо приятнее обнимать. А главное – внутри у них замечательный плакательный механизм, первый в своем роде во Франции, разработанный деловым партнером Жанны, месье Махмудом Аббасом.

– Что за имя такое – Аббас? – спрашивает мадам Гардам, поднимая брови.

– Мавританское, – говорит Жанна и спешит поделиться деталями плана: фабрика в Руане и когда-нибудь, возможно, магазин на Монмартре…

– Моя дорогая, – говорит мадам Гардам. – Тебе не нужно так стараться. В отличие от твоей дорогой тети, я больше забочусь о деньгах, чем о маврах. Давайте поедим?

Жанна навсегда запомнила этот обед: суп с травами и два вида рыбы, птица, пирог с мясом, пирог с крыжовником, вишни, клубника, виноград, инжир и генуэзский бисквит. Ей удается стащить два или три шоколадных трюфеля, пока мадам Гардам отворачивается, и спрятать их в свою сумочку.

Возвращаясь домой в карете, она засовывает пальцы в карман сумочки и достает оттуда растаявший шоколад. В ее лучшей сумочке! Хотя сейчас у нее начинается новая жизнь, в которой она сможет позволить себе купить еще более прекрасную сумочку. Может быть. Она съедает остатки трюфеля, с мягким компотэ из белого шоколада, клубники и шампанского.

* * *

Вернувшись в магазин, Жанна застает Аббаса за делом: он вставляет «коробочку с плачем» в спинку матерчатой куклы.

– Ну что? – спрашивает он.

– Она сказала, что брюнетки хороши, но блондинки будут лучше продаваться, – отвечает Жанна, расстегивая шляпку.

– Что еще?

– Она спросила, какой ты национальности. Я сказала, что ты мавритатин.

– Можешь сказать ей, что я Иисус Христос, если это заставит ее открыть кошелек. – Он ждет. – Так что? Она его откроет?

Не в силах больше тянуть, Жанна расплывается в улыбке.

Аббас выдыхает.

– Хорошо. Это очень хорошо.

– Единственная плохая новость, – говорит она, заглядывая в свою сумочку, – что теперь шоколад размазан по всей подкладке моей сумочки и… – она поднимает глаза и удивленно смотрит, как он подходит к ней, откладывает ее сумочку и берет ее руки в свои, – …под ногтями.

Он смотрит на нее очень долго, изучая разные части ее лица. Она слишком ошеломлена, чтобы размышлять, о чем он думает с таким сосредоточенным видом. Потом он целует ее в губы, и все мысли исчезают из ее головы.

* * *

После поцелуя он ухаживает за ней так медленно, что она не уверена, ухаживают ли за ней вообще. Он приглашает ее на долгие прогулки, которые заканчиваются лишь тем, что его губы касаются ее пальцев. Потом он уходит в магазин, а она уединяется в своей комнате, размышляя о том, почему у нее так бьется сердце.

Тем временем мадам Гардам покупает заброшенную фабрику и нанимает команду для реконструкции производственных цехов. На первом этаже – шитье кукол, на втором – изготовление «коробочек с плачем». Жанна приносит схемы, тщательно вычерченные Аббасом; он учит ее, как обучать работников; она понимает, что ей нравится учить женщин. Внутренний цилиндр должен опускаться с нужной скоростью. Если он падает с лязгом, значит, вы сделали цилиндр слишком маленьким и придется начинать все сначала. Точность, дорогие леди. Мы должны быть точными. Поначалу фабрика напоминает птичник, полный пронзительной трескотни, но пара ватных шариков в ушах – и звуки можно терпеть.

Через две недели после начала производства, за неделю до того, как куклы будут отправлены в парижские бутики, Жанна просыпается рано утром от стука в дверь. Аббас спрашивает, не хочет ли она прогуляться.

Еще одна прогулка, думает она. Но надевает накидку и чепец и берет его под руку.

Прогулка оказалась короткой – до магазина. На стекле золотыми буквами написано:

Жанна дю Лез.

Игрушки. Шляпы. Творения.

– Это ты сделал? – спрашивает она, подходя к стеклу. Чувствуется запах свежей краски.

– Да.

– А твое имя…

– Не важно. Магазин твой.

Он встает рядом с ней у окна. В отражении она видит, как его рука находит ее руку.

– Я думаю, это событие заслуживает тоста, – говорит она его отражению, которое так расплывчато, что она находит в себе смелость прямо добавить: – У меня дома есть бренди.

– У тебя дома? Сейчас?

Она кивает.

Пока он обдумывает, она представляет, как земля под ней разверзается и поглощает ее целиком, и это более предпочтительное развитие событий, чем просто ждать его ответа.

– Прилично ли это делать до женитьбы? – спрашивает он.

– А мы собираемся жениться?

– Я бы хотел. На тебе. – Он громко сглатывает. – И тогда мы сможем пить бренди каждый день. Даже два раза в день.

– Звучит приятно.

Они затихают, как бы проверяя температуру принятого ими решения.

– Но зачем терять время? – говорит он, и она соглашается, и они спешат к ее двери.

* * *

Жанна изучила основы секса в монастырской школе – не от монахинь, конечно, а от особо смелых девочек или девочек со смелым воображением. Одна девочка говорила, что будет пахнуть грибами. Другая утверждала, что в кульминационный момент оба почувствуют, что хотят писать. Подобные детали превращали его в животный акт, который вызывал неловкость.

Звук, который издал Аббас, когда вошел в нее, действительно напоминает животный, но в любопытном смысле. Что-то среднее между тяжелым вздохом и глухим стоном. Пока она обдумывает это, ее дыхание становится ритмичным и странным, а из ее собственного тела вырывается голод, безграничный, как свет…

(Но все быстро заканчивается, это был его первый раз за очень долгое время.)

На простыне появляется круглое красное пятно. Во второй раз боль гораздо меньше; он двигается медленнее и рассматривает каждую ее черту с откровенностью, которая поражает ее даже больше, чем сам секс. Когда он выключается у нее на плече, она свободно разглядывает его: изборожденные брови, раскрытые губы, лицо мальчика, который всю жизнь боролся со сном и наконец нашел покой.

* * *

Они живут так месяцами, осваивая контуры новой жизни, благодарные и потрясенные выпавшим шансом на счастье. Конечно, они не постоянно счастливы. Но у каждого из них есть рана, которую понимает другой: оторванность от своей кровной линии, от своей родины. Каждый из них – все, что есть у другого, и иногда это – бремя, но чаще всего – утешение.

Часто Аббас задумывается, что стало с механизмом. Рум мог бы знать, но долгое время чувство вины не дает Аббасу написать ему. Он до сих пор помнит, как пожимал ему руку в день отъезда. Каким разбитым выглядел Рум, отходя от кареты. Каким потерянным.

Когда карета отъехала, Аббас ждал, что вот-вот сам испытает чувство потери, но все, что он ощущал, – это ошеломленное безразличие. Через некоторое время он также почувствовал облегчение. Как будто годами стучишься в закрытую дверь, а потом обнаруживаешь, что дверь легко открывается в другую сторону, стоит только подтолкнуть. А по ту сторону – новая жизнь.

Последние ночи Аббас лежит без сна, уставившись в потолок, пока Жанна тихонько посапывает рядом с ним. Со стороны он кажется совершенно неподвижным. Внутри него бурлит тьма и свет, старые воспоминания и свежие чувства. Зарождается что-то новое, и неважно, будет ли оно нарисовано чернилами, резцом или долотом, потому что будущее безгранично.

Путешествие

После долгой зимы и прохладной весны в Твикенхэм пришло лето. Жужжат тучи мошек; пчелы цепляются за цветы. Рум покидает замок Клеверпойнт.

Он оставил свой пост два месяца назад, отправив письмо на лондонский адрес Ричарда. Новый лорд Селвин не появлялся в доме несколько недель, предпочитая, чтобы Рум занимался своими делами, а Феллоуз – домашним хозяйством.

К удивлению Рума, Ричард действительно прислушивался к его советам. Это была идея Рума – передать Музыкального тигра в дар музею Ост-Индской компании, где его смогут отреставрировать и выставить на пьедестале с табличкой, свидетельствующей о щедрости Ричарда.

Кураторы обнаружили два имени, изящно начертанные на нижней части главной трубы – Faite par L. Du Leze & Abbas – и предложили добавить их на табличку. Рум раньше не замечал этой надписи, хотя он никогда подробно и не рассматривал каждый сантиметр механизма. Он знал только одного человека, который делал это, – фальшивый камердинер, пробравшийся однажды ночью в Павлиний зал.

Было два возможных объяснения:

Аббас незаметно пробрался в Павлиний зал в последний день перед отъездом, это было легко, никто не хотел дышать гарью, и сам вырезал имена. Или —

Имена были там с самого начала.

Мошенник или художник? Чем внимательнее Рум изучал надпись – авторитетные, элегантные, идеально выверенные буквы, – тем больше он, потрясенный, склонялся в сторону художника.

Не спрашивая Ричарда, Рум написал кураторам, сообщив, что лорд Селвин принял их предложение добавить оба имени на табличку.

* * *

Утром в день отъезда Феллоуз встречает Рума в вестибюле и передает конверт с печатью Селвинов. Внутри – зарплата и выходное пособие. Рум прикасается к четырехлистнику, прежде чем засунуть конверт под подкладку пиджака.

– Нам тебя будет не хватать, – говорит Феллоуз, который стал на один градус дружелюбнее с тех пор, как узнал о предстоящем уходе Рума.

Отрывистыми кивками они выражают друг другу взаимное уважение и благодарность за годы совместной службы. Рум бросает последний взгляд на парадную лестницу, переводит его с бюста на бюст и поднимается к фризу, где римляне навечно схватились с гуннами.

Когда Рум спускается по ступенькам, Феллоуз окликает его.

– Полагаю, вы будете проезжать скалы Дувра?

– Думаю, да, – говорит Рум.

– Мой отец работал в сторожевой башне. Маленьким мальчиком я бегал по этим скалам. Мне никогда не надоедало смотреть на море с такой высоты, – Феллоуз замирает с приоткрытым ртом, потом говорит: – Если вам случится остановиться там, вы могли бы спросить о моей матери, миссис Круикшанк.

– Круикшанк? Ваша фамилия Круикшанк?

Феллоуз морщится и делает примирительный жест рукой.

– Я подумал, что Феллоуз звучит более по-камердинерски, – он пожимает плечами. – Никогда не поздно изобрести себя заново, я считаю.

В этом они полностью согласны друг с другом.

– Я передам скалам от вас привет.

* * *

Карета доставляет Рума в Лондон, где возле рынка Лиденхолл он пересаживается на десятичасовой экипаж. Воздух наполнен дымом и шумом. С Грейсчерч-стрит на Кингхолл-стрит. Лондонский мост. Саутваркский собор. На углу Кент и Дантон он прощается с Лондоном. Снова поля, с редким случайным домом, жмущимся к дороге.

Они останавливаются на постоялом дворе, чтобы напоить лошадей и поесть, а потом едут дальше – по дороге, по которой древние ездили между Лондоном и Дувром, пересекая пустоши за Гринвичем. Перед ними расстилается сельская местность, ни одного дома, по обе стороны – моря травы, иногда дуб или береза. Прошло три часа с тех пор, как они покинули постоялый двор, и за все это время Рум не открыл рта. Никто в карете с ним ни разу не заговорил. Человек с бледностью вареной картошки все время посматривает на него настороженным взглядом.

Рум ничего не имеет против молчания. Он думает о леди Селвин. Она была настоящей занозой. Напористая. Иногда откровенно грубая. Иногда – нежная. Сексуальная, прежде всего. Ее напористость была его поддержкой все эти годы, теперь он это понимает. Он чувствует себя слабее без ее будоражащего голоса. Сейчас его будоражит эта дорога, заставляя подпрыгивать, когда они пересекают реку Медуэй.

* * *

Они проезжают через Ситтингборн и Фавершем. Боутон-андер-Блин. Дорога сужается, расширяется и снова сужается, как змея, переваривающая разные предметы. Они добираются до Кентербери через Вестгейт и останавливаются на обед в трактире.

Рум сидит напротив бледнолицего мужчины, который мучительно долго объясняет историческую значимость Кентербери. Они едят ромштексы с картофелем и пьют порто. Мужчина, которого зовут Берти, спрашивает, откуда Рум родом.

– Я родом из Индии.

– А, я так и думал.

– А вы откуда?

– Я? – Берти почему-то смеется. – Отсюда. Ливерпуль, если быть конкретным. Так что же привело вас в Англию из такой дали?

Из всех возможных ответов Рум не произносит то, что первым приходит ему на ум: Я здесь, потому что вы были там.

Вместо этого он говорит:

– Я много лет был поверенным леди Селвин из замка Клеверпойнт.

Глаза Берти расширяются.

– Это прекрасный дом! Вам повезло, что вы получили там работу.

Рум позволяет себе скромную улыбку и глоток портвейна.

Да, красивый. Да, повезло.

– И куда вы направляетесь? – спрашивает Берти.

До сих пор Рум никому не говорил, куда направляется. Он говорил о туманном будущем, которое состоит из путешествий и отдыха, будто весь мир принадлежит ему. Он не испытывал чувства, что мир принадлежит ему, с тех пор как ему исполнилось пять лет.

Может быть, дело в порто, но Рум вдруг решает сказать правду.

– В город во Франции под названием Руан.

Берти сосредоточенно жует. Рум продолжает.

– Я устраиваюсь на другую работу, бухгалтером в магазин игрушек.

– Магазин игрушек? – Берти морщит лоб. – Это далеко от Клеверпойнта.

– В этом возрасте я бы не отказался жить далеко.

Берти от души соглашается. Недавно овдовев, он направляется на юг Франции, где планирует пить мускат и спать с француженками, которые не против зрелых мужчин. Он их найдет, вместе с вирусом сифилиса, который прогрызет его мозг до самого основания и сведет в могилу к празднику Всех Святых.

– За жизнь вдалеке, – говорит Берти, поднимая бокал. Рум отвечает ему.

* * *

Вода блестит и плещется, раскачивая внутренности Рума. Лодка вздымается и проваливается. Он закрывает глаза, что только усиливает тошноту. Его рвет за борт, кишки сжимаются, как кулак, расслабляются, а потом еще сильнее сжимаются.

Опустошившись, он чувствует себя немного лучше. Помогает также похлопывание по внутреннему карману пиджака, которое напоминает, что у него есть конкретный пункт назначения. В конверте Ричарда лежит письмо от Жанны Дю Лез. Он читал его столько раз, что ему уже не нужно подсматривать, чтобы вспомнить наизусть последний абзац:

Наши плачущие куклы завоевали популярность, и бизнес продолжает расти, опережая наши прогнозы. Мы ожидаем, что в ближайшем будущем нам понадобится бухгалтер, и предпочли бы такого разумного человека, как вы, мистер Рум, с вашей разборчивостью и складом ума. Не уверена, что вы найдете здесь жилье столь же прекрасное, как в замке Клеверпойнт, но вы найдете нас двоих, которые будут относиться к вам как к равному.

Вот скалы Дувра, место, где родился маленький Круикшанк.

Раньше Рум всегда закатывал глаза, когда Феллоуз начинал говорить о своих любимых скалах. Но теперь он понимает: скалы поразительны, как и утверждал Феллоуз. Невозможно оторвать взгляд от этой потрясающей белой скалы, из мраморных складок которой проступают лица и складываются потом в другие формы.

Странно думать, что у Феллоуза есть дом кроме Клеверпойнта. И все же скалы соответствуют его характеру – непоколебимому, серьезному, высеченному из английского камня. В небе парит сокол. Рум представляет себе маленького Круикшанка в шортах, скачущего по зеленому полю. Он наконец-то понимает всю глубину тоски Феллоуза и почему тот не мог подобрать слов, чтобы сказать об этих скалах, этой сторожевой башне, о море.

Еще один день, еще одна гавань. Пока они стоят в Бассен-дю-Паради, Рум думает о том, как далеко он зашел. Речь не только о расстоянии, которое он преодолел за последние шесть дней, от Клеверпойнта до Кале, но и о том, что он преодолел за последние шестьдесят лет. Он пишет мысленную биографию, в которой есть такие строки: Он был необычен для человека своего времени. Он путешествовал больше, чем большинство. Он видел величайшие чудеса света. Он был: мальчиком, клерком, сепаем, управляющим. А теперь? Лодка приближается к причалу, где его не встречает никто – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок, и Руму приходит в голову – не в первый раз, но остро, как никогда, – что он поставил себя в опасное положение. Люди на пристани говорят на французском и фламандском, и все это – пудинг для его ушей. Он чувствует нарастание старой паники, когда сходит с трапа, крепко сжимая ручку своего маленького саквояжа. Паники, но и восхищения. Элегантный город не похож ни на один из виденных им в Англии. Здания и дома разной высоты, потрепанные временем, но величественные. Он присматривается к латунной табличке на причале, французские слова неразборчивы, кроме Roi… Louis XVIII … pied … 1792. Вероятно, именно здесь король впервые коснулся земли своей королевской ногой после возвращения из изгнания – Наполеон, оставленный гнить на Корсике. Рум вдыхает соленый воздух, как, должно быть, это сделал и король, и вливается в поток, направляющийся к таможне.

Лондон, Англия, 1859

Человек переступает порог восточного хранилища дома Ост-Индской компании. Он дрожит под шерстяной накидкой, ветер насквозь пронизывает его хлопчатобумажный камиз. Большая часть Ост-Индского дома кажется ему безвкусной и обыденной, с мрачными кабинетами и повсюду кишащими прищуренными клерками. Восточное хранилище – приятный контраст. Он рассматривает высокий куполообразный потолок, ослепительные оттенки лазури и золота. По центру висит картина, на которой чернокожая женщина с обнаженной грудью предлагает блюдо жемчуга белой женщине в тоге. Мужчина изучает картину так долго, что у него затекает шея.

Он переводит взгляд на стену, где на полках аккуратно расставлены книги Типу Султана. Мужчина проводит кончиками пальцев по корешкам, вдыхая их кожу и пыль – запахи, которые он раньше считал священными.

У секретаря он просит несколько книг, которых нет на этих полках и которые находятся в хранилище. Их кладут перед ним на стол: «Журнал снов Типу Султана», трактат по написанию писем и несколько личных Коранов Типу. Он прикасается к первой испещренной пятнами странице журнала снов, рассеянно ища свое имя в оглавлении, но не находит его. Это небольшое, но предсказуемое разочарование. В конце концов, у Типу было двенадцать сыновей. Он, Гулам Мухаммед, примечателен лишь тем, что последний остался в живых.

Он листает страницы в середине журнала снов, откровенность и уязвимость которого пугают его. Он никогда не знал эту версию своего отца. (Говорящие коровы? Большегрудые мужчины?) Он представляет себе торговца, который копается в секретах его отца и смеется. Его лицо разгорается гневом и стыдом. Он захлопывает журнал.

Он должен успокоиться. Через несколько часов ему предстоит встреча с королевой Англии, на которой он будет ходатайствовать об увеличении ежемесячного пособия для своего клана. Он хочет проявить достоинство, а не вызвать жалость к себе, от имени сотен потомков, живущих в вынужденной изоляции в малярийных пригородах Калькутты.

Для храбрости он обращается к хорошо знакомому ему Корану, который много раз видел в руках отца. Кожа теплого красновато-коричневого оттенка. По краю распускаются позолоченные виноградные лозы, обрамляющие узоры и завитки насталика. Сверху написано: Правление, данное Богом. В нижней части: Аллах достаточен. Вдоль корешка: Никому нельзя прикасаться, кроме очищенных.

Последнее предложение заставляет его задуматься. Может ли принц, живущий на пенсию от англичан, быть чистым? Его отец сказал бы, что нет. Лучше прожить два дня тигром, чем двести дней овцой, говорил он.

В детстве Гулам Мухаммед спросил мать:

– Кто я – тигр или овца?

Он никогда не забудет ее ответ, четкий и твердый:

– Ты мальчик.

* * *

Клерк уже провожает его к выходу, когда он замечает Тигра Типу, скрючившегося в тени в соседней комнате. Клерк ждет, пока он медленно обходит его, заглядывая вовнутрь, рассматривая на дырки в плечах, где как ножи вонзились резцы тигра. Он улыбается, он снова мальчик. Он вспоминает европейца, играющего на клавишах. И был кто-то еще, да ведь? Да, резчик по дереву, работающий с невозмутимой сосредоточенностью, как будто от поворота рукоятки зависело вращение всей Земли.

Гулам Мухаммед кладет руку на поверхность между тигриными ушами. Он пропускает это ощущение сквозь себя: прикосновение к дереву, которое когда-то росло в Майсуре и давало тень людям, что ныне уже мертвы. Два места, два времени вибрируют у него внутри.

Позади него кто-то шевелится. Он поворачивается, почти ожидая увидеть своего отца, стоящего с рукой на патке и абсолютно сосредоточенного.

Но это всего лишь клерк, чье суровое присутствие заставляет Гулама Мухаммеда убрать руку.

Он думал, что ему будет больно расставаться с вещами отца. Но когда из темной комнаты он выходит через двойные двери наружу, свет приносит ему облегчение.

От автора

Механизм в центре этого романа – Тигр Типу – был заказан Типу Султаном в конце XVIII века. В реальности изготовители механизма неизвестны, но стиль резьбы с внешней стороны и механика внутреннего устройства позволяют предположить сотрудничество между майсурскими и французскими мастерами. Я позволила себе большую вольность, представляя себе этих мастеров и путешествие механизма.

Работы историков Мохиббулы Хасана и Мира Хусейна Али Хана Кирмани сыграли решающую роль в моем описании Майсура конца XVIII века. Я также держала под рукой следующие книги: «Тигры Типу» Сьюзен Строндж, «Исторические очерки юга Индии» Марка Уилкса, «Старые ост-индийцы» Э. Кебла Чаттертона, «Капитан корабля: жизнь и приключения Роберта Уильяма Иствика» Роберта Уильяма Иствика и «Строберри Хилл и Хорас Уолпол» Джона Иддона.

В трех случаях я включила в роман слова других писателей и хотела бы привести их здесь.

В романе «Капитан корабля» капитан Иствик вспоминает совет, данный ему молодым моряком, версия которого появляется в романе: «На корабле нет справедливости и несправедливости, друг мой. На корабле есть только две вещи: долг и мятеж. Все, что тебе приказали сделать, – это долг. Все, что ты отказался сделать, – это мятеж. А наказание за мятеж – рангоут».

Я также хотела бы привести слова Амбалаванера Шиванандана, британско-шри-ланкийского активиста и писателя, придумавшего фразу: «Мы здесь, потому что вы были там».

И, наконец, поэтическая строфа, которая повторяется на протяжении всего романа:

Выбери художник меня моделью,

Как бы он рисовал форму вздоха?

Это стихотворение приписывается Зеб-ун-Ниссе, суфийской поэтессе и покровительнице искусств, дочери императора Великих Моголов Аурангзеба. Считается, что Зеб-ун-Нисса написала сборник стихов под псевдонимом Диван-и-Махфи, «Книга сокровенного». Включив ее стихи в этот роман, я надеюсь привлечь внимание к фигуре, одной из многих, чей голос звучал до моего.

Благодарности

Я благодарна людям, которые направляли меня в своих областях знаний. Любые ошибки являются моими собственными.

Спасибо Сьюзан Строндж, старшему куратору Азиатского отдела музея Виктории и Альберта, и Роберту Рэйсу, создателю необычных игрушек и механизмов, которые помогли мне предположить внутреннее устройство тигра. Спасибо Уильяму Далримплу за беседу и прекрасные книжные рекомендации.

Спасибо тем, кто показал мне Майсур и Шрирангапаттану и кто отвечал на все мои вопросы с нескончаемым терпением: Винай Парамсвараппа, Нидхин Оликара и Памела Санатх. Моя глубочайшая благодарность Пурне Кемпараджурсу и К. Г. Анантараджу Урсу за то, что указывали мне правильное направление.

Спасибо Алене Грейдон и Джой Йоханнессен за внимательные отзывы на ранние и последующие черновики. Спасибо Абдулле Эламари за помощь в проведении исследований и Мэтту Зайделю за ответы на все мои вопросы по французскому языку.

Спасибо университету Джорджа Мейсона за премию «Исследование и развитие факультета», которая позволила мне совершить поездки в Руан, Лондон и Майсур. Спасибо моим коллегам и студентам.

Спасибо моему агенту, Николь Араги, за твое большое сердце и твердую руку. Как же мне повезло, что я знаю тебя. Спасибо Грейс Дитше, Майе Соловей и Келси Дэй. Спасибо Джордану Павлину за великолепное редакторское руководство и дружбу на протяжении всей моей писательской карьеры. Я благодарна всей команде Knopf, включая Изабель Майерс, Йозефину Калс и Эллен Фельдман, за то, что они выпустили на свет эту книгу и многие другие, которыми я восхищаюсь.

Спасибо моей надежной сети друзей и родственников, близких и дальних, особенно Чинтану Мару, Эдвину Чжао, Индире Сарме и Шанкару Дурайсвами. Спасибо Андреа Оливас и Кэндис Браун, которые заботились о моих детях до, во время и после пандемии, что позволило мне написать эту книгу.

Спасибо моей семье из Джексон Хайтс: Ханс-раджу и Уше Мару, Шиле и Дункану Мару, а также Ананде и Умеду.

Спасибо моим сестрам, Нине и Кристине, без которых я не могу жить. Все гипоаллергенные цветы в мире – Раджу, Реви, Мии, Аашику и Захре.

Спасибо Луке и Саджану за то, что напомнили мне об игре.

Спасибо моему отцу, Кодуватхаре Джеймсу, который только что прислал мне сообщение об обнаруженной им детали подкладки боевого одеяния Типу. Твое неугомонное любопытство вдохновляет.

Спасибо моей матери, Мариамме Джеймс, которая всегда вела нас за собой с любовью и мужеством и чья вера в нас была самым главным.

Спасибо моей любимой бабушке, Рейчел Куриан, за помощь в воспитании нас и за то, что одаривала нас своим артистизмом.

Спасибо тебе, Вивек, за то, что живешь эту жизнь со мной и борешься за будущее.

Об авторе

Таня Джеймс – автор книг «Атлас неизвестных», «Аэрограммы и другие истории» и The Tusk That Did the Damage. Ее рассказы среди прочего публиковались в журналах Freeman’s: The Future of New Writing, Granta, The New Yorker, O, The Oprah Magazine и One Story, и были представлены на Symphony Space в номинации Selected Shorts. Книга The Tusk That Did the Damage вошла в шорт-лист премии Дилана Томаса и в лонг-лист премии Financial Times / Oppenheimer Award. Она родом из Луисвилла, штат Кентукки, и живет в Вашингтоне, округ Колумбия, где преподает английский язык в университете Джорджа Мейсона.

Примечания

1

Бегум – титул, используемый в некоторых мусульманских культурах для обозначения женщины высокого ранга, подобно титулу «королева» или «принцесса». – Здесь и далее приводятся примечания российского издателя.

2

Зенана – эквивалент гарема на индийском субконтиненте.

3

Священный фикус – дерево бодхи, сидя под которым, принц Сиддхартха Гаутама достиг просветления и стал Буддой.

4

Shabash (урду, персидский) – молодец.

5

Khuda hafiz (урду, хинди и др.) – храни тебя Бог.

6

Цитрин – разновидность кварца.

7

Дхоти – традиционный вид мужской одежды, распространенный в Юго-Восточной Азии и напоминающий штаны, шаровары и юбку с запахом.

8

Каннада – язык представителей народа каннара индийского штата Карнатака (он же «Страна каннада», бывший Майсур).

9

Разумеется (фр.).

10

Исламский пророк Муса отождествляется с библейским Моисеем, который развел воды Красного моря, чтобы вывести израильтян из Египта

11

Итак (фр.).

12

Понимаешь? (Фр.)

13

Спеши медленно. (Лат.).

14

Красиво, правда? (Фр.)

15

Идияппам – блюдо южноиндийской кухни, состоящее из тонких нитей рисового теста, образующих спиральную форму.

16

Увы. (Фр.).

17

Повстанцами (фр.).

18

Часы (фр.).

19

Не теряй времени (фр.).

20

Рука! Что случилось? (Фр.)

21

Например (фр.).

22

Здравствуйте. Добрый вечер. Как вас зовут? Доброй ночи. (Фр.)

23

Доброе утро, месье. (Фр.).

24

Внутренняя и внешняя (фр.).

25

В любом случае (фр.).

26

Жак де Вокансон – французский изобретатель и художник, построивший первый токарный станок. Это был первый в истории человечества индустриальный механизм, который дал толчок к появлению других механизмов и значительно поспособствовал индустриальной революции. В числе прочего Вокансон изобрел первый автоматический ткацкий станок, а также флейтиста – механическую фигуру пастуха в человеческий рост, который играл на флейте.

27

Авторы – Л. Дю Лез и Аббас (фр.).

28

Праздничная индийско-пакистанская обувь ручной работы, по форме напоминающая тапочки.

29

Десерт из творожных шариков.

30

Десерт на основе помадки из сгущенного молока.

31

Здравствуйте, мадемуазель (фр.).

32

Дорогой мой (фр.).

33

Благочестия.

34

Граждане (фр.).

35

Шарпай – традиционная индийская кровать, популярная в сельской местности.

36

Ярмарки.

37

Так пожелал Аллах.

38

Лимонный пикл – традиционное индийское блюдо из нарезанных лимонов, смешанных со специями, маслами и уксусом или лимонным соком.

39

Ласкары – матросы из Юго-Восточной Азии, которые нанимались на иностранные суда.

40

Традиционная индийская подводка для глаз.

41

Пешва – верховный министр в Маратхской империи.

42

Сокровищницы.

43

Наемник из числа местного населения.

44

Переводчиков, секретарей.

45

Мелодико-композиционная модель классической индийской музыки.

46

Мыс Доброй Надежды сначала назывался на португальском Cabo das Tormentas, мыс Бурь.

47

Прежнее название острова Маврикий (между 1715 и 1850 годами).

48

Прошу прощения (фр.).

49

Храни тебя Бог (урду, хинди и др.).

Content

Таня Джеймс
Добыча

Шрирангапаттана, Майсур, 1794

1

2

3

4

5

6

7

Шрирангапаттана, Майсур, 1798–1799

1

2

3

4

Последние месяцы правления Типу Султана,1799

Осада

Дневник моего пребывания в жидком мире Наблюдения и приключения моряка Томаса Беддикера

Руан, Франция, 1805

1

2

3

Замок Клеверпойнт, 1805

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Руан

Путешествие

Лондон, Англия, 1859

От автора

Благодарности

Об авторе

Примечания