Клэр Фуллер

Наши бесконечные последние дни

Claire Fuller

Our Endless Numbered Days

Copyright © Claire Fuller, 2015

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2023

Все родители лгут.

Но некоторые лгут по-крупному…

1

Хайгейт, Лондон, ноябрь 1985 года

Сегодня утром я нашла в глубине письменного стола черно-белую отцовскую фотографию. Он не выглядел как обманщик. Все остальные фотографии с ним, которые хранились в альбомах на нижней полке книжного шкафа, Уте, моя мать, убрала, а вместо них вставила снимки со всякими родственниками и младенцами. Свадебная фотография в рамке, прежде стоявшая на камине, тоже исчезла.

На обороте ровным почерком Уте было написано: «James und seine Busenfreunde mit Oliver[1], 1976». Это последний снимок, на котором запечатлен отец. Он выглядит здесь удивительно молодым и здоровым, лицо гладкое и белое, как речная галька. На фото ему двадцать шесть: на девять лет больше, чем сейчас мне.

Приглядевшись, я увидела, что на снимке не только отец и его друзья, но и Уте, и я сама, в виде расплывшегося пятна. Мы были в этой же самой гостиной. Сейчас рояль передвинули в другой конец комнаты, к стеклянным дверям в стальной раме, которые ведут через оранжерею в сад. А на фотографии он стоит возле трех больших окон, выходящих на подъездную дорогу. Окна открыты, занавески застыли полуволной под летним ветерком. Когда я увидела отца в прежней обстановке, у меня закружилась голова, как будто под моими босыми ногами поехал паркет, и мне пришлось сесть.

Некоторое время спустя я подошла к роялю и впервые после своего возвращения прикоснулась к нему. Пальцы легко скользили по полированной поверхности. Он был меньше, чем мне помнилось, чуть светлее в тех местах, где за много лет выцвел от солнца. Я подумала, что это, возможно, самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видела. Мысль о том, что, пока меня не было, солнце светило, что на рояле играли, что люди жили и дышали, помогла мне успокоиться.

Я взглянула на фотографию, которую все еще держала в руке. Отец сидел у рояля, наклонившись вперед, небрежно вытянув левую руку, а правой перебирая клавиши. Это меня удивило. Я не помнила, чтобы он когда-либо сидел за роялем или играл на нем, хотя, конечно, именно он научил меня играть. Нет, это всегда был инструмент Уте. «Писатель, он берет перо, и слова текут; я касаюсь клавиш, и звучит музыка», – говорит она, по-немецки напряженно произнося гласные.

В тот день, в тот коротенький отрезок времени, отец, с его длинными волосами и худощавым лицом, выглядел непривычно расслабленным и привлекательным, а Уте, в юбке до колен и белой блузке с рукавами как бараньи окорока, устремлялась прочь из кадра, как будто почувствовала, что на кухне сгорел ужин. Она схватила меня за руку, ее лица не видно, но в самой позе чувствуется раздражение от того, что ее застигли в нашей компании. Уте – ширококостная и мускулистая – всегда была статной, но за последние девять лет она растолстела, лицо стало шире, чем в моей памяти, а пальцы распухли так, что обручальное кольцо не снимается. По телефону она говорит друзьям, что набрала вес из-за того кошмара, в котором жила много лет: только еда спасала ее. Но по ночам, когда я не могу заснуть и крадусь в темноте вниз, я вижу, как она ест, вижу ее лицо, освещенное лампочкой холодильника. Глядя на эту фотографию, я поняла, что не помню других, где мы были бы втроем.

Сегодня, спустя два месяца после моего возвращения домой, Уте наконец решилась оставить меня перед завтраком одну на полчаса, чтобы отвезти Оскара на встречу скаутов. И вот, прислушиваясь одним ухом к звукам из прихожей – не возвращается ли она, – я роюсь в остальных ящиках стола. Отложила в сторону ручки, почтовую бумагу, неподписанные багажные бирки, каталоги домашней техники и брелоки с европейскими достопримечательностями – Эйфелева башня болтается рядом с Букингемским дворцом. В нижнем ящике я нашла лупу. Присела на ковер, про себя отметив, что на фотографии был другой – когда его успели поменять? – и навела лупу на отца, но с разочарованием обнаружила, что увеличение не дало ничего нового. Он не скрестил пальцы; губы не тронула легкая усмешка; никакой секретной татуировки, не замеченной ранее.

Одного за другим, слева направо, я рассмотрела пятерых мужчин, расположившихся перед ним. Трое втиснулись на кожаный диван, еще один привалился спиной к ручке кресла, закинув руки за голову. Бороды у них лохматые, волосы длинные; ни один не улыбается. Они так похожи, что их можно было бы принять за братьев, но я знала, что это не так. Уверенные, расслабленные, зрелые; словно обретшие второе рождение христиане, они говорили в объектив: «Мы видели будущее – надвигается катастрофа, но мы из тех, кто спасется». Они были членами Общества спасения Северного Лондона. Каждый месяц они собирались у нас в доме, спорили и обсуждали стратегии выживания на случай конца света.

Пятого мужчину, Оливера Ханнингтона, я узнала сразу, хотя не видела его многие годы. Фотокамера запечатлела его развалившимся в кресле, ноги в брюках клеш перекинуты через подлокотник. Он опирается подбородком на руку, в которой держит сигарету, и кольца дыма пробиваются сквозь его золотистые волосы. Как и мой отец, он чисто выбрит, но улыбается так, что становится понятно: все происходящее он считает смехотворным; он будто хотел, чтобы потомки знали, что его нисколько не интересуют взгляды группы на самообеспечение и неприкосновенный запас. Он мог бы быть агентом под прикрытием, или журналистом, чьи втайне собранные материалы разоблачат всех этих людей, или писателем, который, придя домой после собрания, превратит их в персонажей юмористического романа. Даже сейчас его волевой подбородок и его самоуверенность казались экзотическими и чужими; американскими.

Затем я поняла: в комнате должен был находиться кто-то еще – фотограф. Я встала там, где мог стоять человек с аппаратом, и, зажав губами уголок фотографии, соединила пальцы так, чтобы получилась прямоугольная рамка. Ракурс оказался совсем не тот; человек определенно был намного выше меня. Я вернула лупу в ящик и, к собственному удивлению, села за рояль. Подняла крышку, завороженная ровным рядом белых, словно отполированные зубы, клавиш – таких гладких и прохладных, – и положила правую руку туда, где лежала рука отца на снимке. Наклонившись влево, я вытянула руку вдоль крышки, и что-то шевельнулось во мне, затрепетало внизу живота. Уставилась на фотографию, которую все еще держала в руке. Встретилась взглядом с отцом, который уже тогда выглядел столь невинным, будто точно был виноват. Я вернулась к столу, взяла из подставки для карандашей ножницы и вырезала его лицо. Теперь он превратился в светло-серую мушку на кончике моего пальца. Осторожно, следя за тем, чтобы он не упал и не затерялся под мебелью, а затем в недрах пылесоса Уте, я засунула ножницы под платье и разрезала шелковистую ткань в середине бюстгальтера. Две чашечки, царапавшие меня и порядком надоевшие, распались, и мое тело вновь обрело свободу. Я положила отца под правую грудь – так, чтобы теплая кожа придерживала его, не давая упасть. Я знала: если он останется там, все будет в порядке и я позволю себе вспомнить.

2

Тем летом, когда была сделана фотография, отец переоборудовал наш подвал в спасательный бункер. Не знаю, обсуждал ли он в том июне свои планы с Оливером Ханнингтоном, но они постоянно валялись на солнце в саду, разговаривали, курили и смеялись.

Посреди ночи музыка Уте, меланхолическая и переливистая, медленно заполняла комнаты нашего дома. Я переворачивалась на другой бок, укрытая только простыней, липкая от зноя, и представляла, как Уте сидит с закрытыми глазами за роялем, слегка покачиваясь, очарованная своей мелодией. Иногда я слышала ее еще долго после того, как она закрывала крышку и отправлялась обратно в постель. Отец тоже плохо спал, но ему, я думаю, не давали уснуть списки. Я воображала, как он нащупывает под подушкой блокнот и огрызок карандаша. Не включая свет, он писал: «1. Общий список (3 человека)», – а затем проводил черту и продолжал под ней:

Спички, свечи

Радио, батарейки

Бумага и карандаши

Генератор, динамо-машина, фонарик

Бутылки для воды

Зубная паста

Котелок, кружки

Кастрюли, веревка и бечевка

Нитки и иголки

Кремень и кресало

Наждачка

Туалетная бумага, антисептик

Зубная паста

Ведро с крышкой

Списки выглядели как стихи, хотя уже тогда в почерке отца можно было угадать его позднейшие лихорадочные каракули. Выведенные в темноте, слова налезали одно на другое или тесно прижимались друг к другу, словно вели борьбу за место в его ночной голове. Другие списки сползали со страницы там, где он уснул, не закончив мысль. Списки предназначались для бункера: в них перечислялось все необходимое, чтобы его семья смогла прожить под землей несколько суток или даже недель.

В один из дней, проведенных в саду с Оливером Ханнингтоном, отец решил оборудовать подвал на четверых. Он стал учитывать своего приятеля при расчете ножей и вилок, жестяных кружек, постельных принадлежностей, мыла, еды, даже рулонов туалетной бумаги. Сидя на лестнице, ведущей на второй этаж, я слышала, как на кухне он обсуждал с Уте свои планы.

– Если устраиваешь этот бардак, то устраивай его для нас троих, – причитала она.

Послышался шорох бумаг.

– Мне неприятно, что ты включил Оливера. Он не член семьи.

– Еще один человек ничего не меняет. В любом случае двухъярусные кровати – это четное количество мест, – ответил отец.

Было слышно, как он пишет.

– Я не хочу его там видеть. И не хочу его видеть в нашем доме, – сказала Уте.

Звук карандаша затих.

– Он приколдовал нашу семью – у меня от него букашки.

– Околдовал и мурашки, – сказал отец со смехом.

– Мурашки! Окей, мурашки! – Уте не любила, когда ее поправляли. – Я бы предпочла, чтобы этого человека не было в моем доме.

– Ну конечно, в этом все дело. В твоем доме. – Голос отца стал громче.

– Он куплен на мои деньги.

С лестницы мне было слышно, как по полу заскрежетал стул.

– О да, давайте помолимся во славу денег семьи Бишофф, которые вложены в знаменитую пианистку. И боже мой, мы все должны помнить, как много она работает! – воскликнул отец.

Я представила себе, как он кланяется, сложив ладони.

– По крайней мере, у меня есть работа. А ты что делаешь, Джеймс? Сидишь весь день в саду со своим подозрительным американским приятелем.

– Ничего он не подозрительный.

– С ним явно что-то не так, но ты даже не замечаешь. От него одни неприятности.

Уте протопала из кухни в гостиную. Я тихонько пересела на ступеньку выше, чтобы остаться незамеченной.

– Какой прок будет от игры на фортепиано, когда придет конец света? – крикнул отец ей вслед.

– А какой прок будет от двадцати банок тушенки, а? – рявкнула Уте в ответ.

С деревянным стуком она открыла рояль и двумя руками взяла минорный аккорд. Когда он затих, она крикнула:

– Разве Пегги будет есть тушенку?

Хотя меня никто не видел, я постаралась спрятать усмешку. Потом она играла Седьмую сонату Прокофьева – быстро и яростно. Я представила, что ее пальцы впиваются в клавиши, как птичьи когти.

– Ной начал строить Ковчег, когда дождя еще не было! – вопил отец.

Позже, когда я забралась обратно в кровать, споры и фортепиано стихли, но послышались другие звуки, те, что напоминали о боли, хотя даже в восемь лет я знала, что они означают нечто другое.

Тушенка значилась в одном из списков. Он назывался «5. Еда и т. п.». Под заголовком отец написал: «15 калорий на фунт веса, полгаллона воды в день, полтюбика пасты в месяц», а затем:

14 галлонов воды

10 тюбиков пасты

20 банок растворимого куриного супа

35 банок фасоли

20 банок тушенки

Яичный порошок

Мука

Дрожжи

Соль

Сахар

Кофе

Печенье

Джем

Чечевица

Сушеная фасоль

Рис

Продукты в списках бесцельно блуждали, как будто отец играл сам с собой в «Я поехал в магазин и купил себе…». Тушенка напоминала ему о ветчине, от нее мысль перескакивала к яйцам, а оттуда – к блинчикам и муке.

В подвале он залил пол цементом, укрепил стены стальной арматурой и установил аккумуляторы, которые заряжались от велосипеда на подставке, если крутить педали по два часа в день. Он поставил две конфорки, работавшие от баллонов с газом, и сделал ниши для двухъярусных кроватей – с матрасами, подушками, простынями и одеялами. Посреди комнаты стоял белый кухонный стол с четырьмя стульями. Все стены были заняты полками, которые отец заставил продуктами, канистрами с водой, настольными играми и книгами.

Уте отказывалась помогать. Когда я приходила домой из школы, она говорила, что весь день музицировала, «пока твой отец играл у себя в подвале». И жаловалась, что от недостатка практики пальцы у нее плохо двигаются, а кисти болят, и что у нее испортилась осанка из-за того, что ей приходилось постоянно нагибаться, пока она со мной нянчилась. Я не спрашивала, почему она играет чаще, чем раньше. Когда отец с красным лицом и голой блестящей спиной вылезал на кухне из подвала, казалось, он вот-вот в обморок упадет. Он пил воду из-под крана, потом засовывал под него всю голову и тряс волосами, как собака, пытаясь насмешить меня и Уте. Но она лишь закатывала глаза и возвращалась к роялю.

Когда по приглашению отца собрания Общества спасения проходили у нас, мне разрешалось открывать переднюю дверь и провожать полдюжины волосатых и серьезных мужчин в гостиную Уте. Мне нравилось, когда дом наполнялся людьми и разговорами, и, пока меня не отправляли в кровать, я оставалась в комнате, стараясь уследить за обсуждением вероятностей, причин и последствий того, что они называли «чертов Армагеддон». Например, русские сбрасывают ядерную бомбу, и через несколько секунд Лондон стерт с лица земли; или же запасы воды отравлены пестицидами; или рушится мировая экономика, и голодные мародеры заполняют улицы. Оливер шутил, мол, британцы так отстали от американцев, что, когда разразится бедствие, мы будем еще в пижамах, а они уже давным-давно будут на ногах, защищая свои дома и семьи. Однако отец гордился, что в Англии его группа была одной из первых – возможно, самой первой, – где обсуждались вопросы выживания. Уте же очень раздражало, что она не может заниматься на фортепиано, когда далеко за полночь по дому бродят люди, пьют и без конца курят. Отец любил спорить и хорошо знал свой предмет. После нескольких часов возлияний, когда повестка была исчерпана, хорошо организованные дискуссии перерастали в споры и голос отца звучал громче остальных.

Услышав шум, я сбрасывала одеяло и босиком прокрадывалась вниз, поближе к гостиной, откуда плыли запахи разгоряченных тел, виски и сигарет. Как сейчас помню: отец наклоняется и хлопает себя по колену – или с такой силой гасит сигарету, что искры разлетаются из пепельницы, прожигают хрустящие дырки в ковре, опаляют деревянный пол. Затем он встает, сжав кулаки и вытянув руки вдоль тела, как будто пытаясь сдержаться и не заехать кулаком первому, кто осмелится ему перечить.

Никто не ждал, пока другой закончит говорить; это были не дебаты. Подобно словам в отцовских списках, мужчины перекрикивали друг друга, перебивали и осыпали бранью.

– Говорю вам, это будет природный катаклизм: цунами, наводнение, землетрясение. Какой смысл в твоем бункере, Джеймс, если ты и твоя семья будете похоронены заживо?

Стоя в прихожей, я вздрогнула и стиснула кулаки, чтобы не всхлипнуть.

– Наводнение? Нам бы сейчас не помешало чертово наводнение.

– А эти бедняги итальяшки со своим землетрясением! Тысячи трупов!

Эти слова потонули в общем шуме, и говоривший схватился руками за голову. Я подумала, что, возможно, его мать была итальянкой.

– Правительство – вот кто слабое звено. Не ждите, что Каллаган принесет вам стакан воды, когда пересохнет водопровод.

– Его будет слишком беспокоить инфляция, чтобы заметить, что русские взорвали нас к чертям собачьим.

– У моего двоюродного брата есть друг на Би-би-си, так тот говорит, они делают информационные фильмы о том, как организовать убежище в доме. Бомбы точно начнут падать – это лишь вопрос времени.

Мужчина с седеющей бородой сказал:

– Гребаные идиоты, им нечего будет есть, а если и будет, армия все конфискует. В чем тогда гребаный смысл?

В его бороде застряли брызги слюны, и мне пришлось отвернуться.

– Я не собираюсь оставаться в Лондоне, когда начнут падать бомбы. Ты, Джеймс, можешь сидеть в своем бункере, а я лично уеду – куда-нибудь на север, в Шотландию, куда они не доберутся.

– И что ты будешь есть? – спросил отец. – Как ты продержишься? Как доберешься туда, если все дороги будут забиты такими же идиотами, бегущими из города? Транспортный коллапс. А если ты и выберешься из города, то остальные, включая твою маму и ее кошку, отправятся за тобой. И он еще называет себя выживальщиком! Закон и порядок быстрее всего восстановятся в городах. А не в твоей коммуне в Северном Уэльсе.

Стоя за дверью, я испытывала необычайную гордость за отца.

– Все твои неприкосновенные запасы в подвале – всего лишь запасы, – сказал другой. – Что ты будешь делать, когда они закончатся? У тебя даже пневматики нет.

– Ерунда. Дайте мне хороший нож и топор, и мы не пропадем, – ответил отец.

Англичане продолжали препираться, пока их не прервал голос американца:

– Знаешь, в чем твоя беда, Джеймс? Ты типичный британец. И вы все тоже. Живете в средневековье, прячетесь в катакомбах, уезжаете за город, как будто на гребаный воскресный пикник. Называете себя обществом спасения, а миру на вас наплевать. Да вы даже не понимаете, что значит быть выживальщиком! Джеймс, забудь про подвал. Надежное прибежище – вот что тебе нужно.

Говорил он с нажимом, уверенный, что его будут слушать. Все мужчины, включая отца, затихли. Оливер Ханнингтон развалился в кресле, спиной ко мне, остальные уставились в окно или в пол. Это напоминало школу, когда мистер Хардинг говорил, а никто его не понимал. Тогда он несколько минут стоял и ждал, пока кто-нибудь не поднимет руку и не спросит, что он имеет в виду. Тишина становилась все невыносимее, так что мы уже не могли смотреть ни друг на друга, ни на него. Эта тактика была разработана специально для того, чтобы увидеть, кто первый сломается, и в девяти случаях из десяти таким человеком оказывалась Бекки. Она выдавала какую-нибудь глупость, и все начинали смеяться от облегчения и неловкости, а мистер Хардинг улыбался.

Внезапно из кухни появилась Уте; она шла своей походкой «на публику», подчеркивавшей ее бедра и талию. Она убрала волосы в небрежный узел и надела свой любимый восточный халат, струившийся по ее мускулистым ногам. Все мужчины, включая отца и Оливера Ханнингтона, понимали, что она могла бы пойти другим путем, через прихожую. Никто не называл Уте красивой – обычно использовали слова «поразительная», «завораживающая», «неповторимая». Но поскольку она была женщиной, с которой приходилось считаться, мужчины притихли. Стоявшие присели, а сидевшие на диване выпрямились; даже Оливер Ханнингтон обернулся. Все сразу стали подставлять ладони под тлеющие сигареты и оглядываться в поисках пепельницы. Уте вздохнула: быстрый вдох, расширение грудной клетки и медленный выдох. Всем своим видом выражая негодование, она прошла мимо мужчин и присела передо мной на корточки. Отец и его приятели обернулись и только тогда заметили меня.

– Разбудили мою малышку своей болтовней о катастрофах, – сказала Уте, гладя меня по голове.

Уже тогда я понимала: она ведет себя так потому, что на нее смотрят. Она взяла меня за руку, чтобы отвести наверх. Но я отпрянула, так как хотела услышать, кто нарушит молчание.

– Все будет хорошо, Liebchen[2], не волнуйся, – ворковала Уте.

– Ну и что же это такое – надежное прибежище? – отец сдался первым.

Последовала пауза. Оливер Ханнингтон знал, что все мы ждем от него ответа.

– Собственный домик в лесу, – сказал он и рассмеялся, хотя я ничего смешного в этом не увидела.

– И как нам такой найти? – спросил кто-то из сидевших на диване.

Тут Оливер Ханнингтон повернулся ко мне, приложил палец к губам и подмигнул. Залившись румянцем от его внимания, я позволила Уте увести меня наверх, в кровать.

Когда оснащение бункера приблизилось к финальной стадии, отец начал меня тренировать. Для него это началось как игра – чтобы покрасоваться перед приятелем. Он купил себе серебристый свисток, который повесил на шею, а мне – холщовый рюкзак с пряжками и кожаными ремешками. На боковых карманах были вышиты голубые цветочки и зеленые листья.

Сигналом служили три коротких свистка от подножия лестницы. Уте и в этом не хотела участвовать; она либо оставалась в кровати, спрятав голову под одеяло, либо играла на рояле, полностью открыв верхнюю крышку, чтобы звуки заполняли весь дом. Свистки, которые могли раздаться в любой момент до отхода ко сну, были командой укладывать рюкзак. Я носилась по дому, собирая вещи по списку, который отец заставил меня выучить наизусть. Надев рюкзак, я сбегала по ступенькам под грозный «Революционный» этюд Шопена. Отец стоял, глядя перед собой, – свисток во рту, руки за спиной, – пока я с болтающимся сзади рюкзаком обегала нижнюю стойку лестницы. Ступеньки в подвал я преодолевала через одну, перепрыгивая через последние три. Я знала, что внизу у меня есть четыре минуты, чтобы распаковаться, прежде чем отец снова даст сигнал. Стоя спиной к лестнице, я отодвигала стул от стола, доставала из рюкзака одежду: нижнее белье, джинсовый комбинезон, штаны, льняные футболки, джемпер, шорты, пижаму – и аккуратной стопкой выкладывала все это на стол. Рука ныряла в рюкзак за следующей вещью, словно за призом в ярмарочной лотерее. Расческа – горизонтально, на пижаме; раздвижная подзорная труба – слева; зубная паста и щетка – бок о бок, поверх стопки одежды; и, наконец, моя кукла Филлис, с нарисованными глазами и в матросском костюмчике, – сбоку. В завершение всего я вытаскивала синий шерстяной шлем и натягивала его на голову. Несмотря на жару, мне следовало также надеть идущие в комплекте со шлемом варежки, а потом, когда все было идеально разложено на столе, а рюкзак пуст, тихо сидеть, положив руки на колени и глядя прямо перед собой на газовую плиту. Снова раздавался свисток, и меня охватывало нервное возбуждение, пока отец спускался для осмотра. Иногда он поправлял расческу или перекладывал Филлис на другую сторону.

– Очень хорошо, очень хорошо, – говорил он, как будто на военном смотре. – Вольно!

Он подмигивал мне, и я понимала, что справилась.

На последнюю нашу с отцом тренировку в качестве зрителей были приглашены Уте и Оливер Ханнингтон. Уте, естественно, отказалась. Она считала это бессмысленным ребячеством. А вот Оливер Ханнингтон пришел; прислонившись к стене, он стоял рядом с отцом, когда тот дал три первых свистка. Уте в гостиной играла «Траурный» марш Шопена. Вначале дело шло хорошо. Я все собрала и спустилась по обеим лестницам вдвое быстрее обычного, но то ли я запуталась, когда раскладывала вещи на столе, то ли отец от волнения свистнул во второй раз слишком рано… Время вышло, но, когда мужчины спустились в подвал, варежки еще не были надеты. Тяжело дыша, я засунула их под себя. Они кололи ноги ниже шортов. Я подвела отца. Я все делала слишком медленно. Варежки намокли. Теплые струйки стекали со стула, и на белом линолеуме подо мной образовалась лужица. Отец кричал. Оливер Ханнингтон стоял возле меня и смеялся, а я ревела.

Уте ринулась вниз и подхватила меня на руки, чтобы унести от «этих совершенно ужасных мужчин»; я прятала лицо, уткнувшись ей в плечо. Как будто прерванные заключительными титрами в фильме, мои воспоминания об этом эпизоде заканчиваются на моменте спасения.

Я не могу вспомнить, как Оливер Ханнингтон, с безразличным видом опиравшийся о полки, ухмыльнулся, когда я обмочилась, – но уверена, что так оно и было. Я представляла, хотя и не видела этого на самом деле, как он вынимает изо рта сигарету и выпускает дым вверх, и как дым ползет по низкому потолку. И я не заметила, как покраснел отец – из-за того, что я подвела его на глазах у друга.

3

В конце июня Уте вернулась к работе. Может быть, ей надоело сидеть дома, а может быть, она нуждалась в более внимательной аудитории – не знаю; но точно не из-за денег. «Мир ждет меня», – любила говорить она. И, вероятно, была права. Уте была концертирующей пианисткой – не из тех второсортных музыкантов, которые играют с третьесортными оркестрами, нет, в восемнадцать лет Уте Бишофф стала самой молодой за всю историю победительницей Международного конкурса пианистов имени Шопена.

В дождливые дни я любила сидеть на полу в столовой и доставать из серванта пластинки с ее записями. Мне никогда не приходило в голову их послушать, вместо этого я снова и снова крутила пластинку «Дети железной дороги», пока не выучила ее наизусть; и в то время как Филлис беспокоилась о мальчике в красном свитере, я внимательно рассматривала бумажные конверты: Уте сидит за роялем, Уте раскланивается на сцене, Уте в вечернем платье и с незнакомой улыбкой.

В 1962 году она играла с дирижером Леонардом Бернстайном на открытии Нью-Йоркской филармонии.

– Леонард был ein Liebchen, – говорила она. – Он поцеловал сначала меня, а уже потом Жаклин Кеннеди.

Уте восхваляли и превозносили, она была молодой и привлекательной. В двадцать пять лет, на гастролях в Англии, она познакомилась с моим отцом. Он переворачивал ей страницы во время выступления. Он был на восемь лет ее моложе.

Для нас троих эта встреча стала одной из тех историй, которые есть у любой семьи, – их часто повторяют и периодически приукрашивают. Отец вообще не должен был присутствовать на концерте. Он подменял кого-то, проверяя билеты на входе, когда ассистент Уте запнулся за кулисами о трос и расквасил нос о противовес. Отец, который никогда не был брезгливым, оттирал тряпкой кровь с пола, когда помощник режиссера потянул его за рукав и с отчаянием в голосе спросил, умеет ли он читать ноты с листа.

– Я признался, что умею, – рассказывал отец.

– В этом-то и была сложность, – объясняла Уте. – Мои ассистенты должны всегда следить за мной, а не за нотами. «Смотри, когда я кивну», – сказала я.

– Я не мог на тебя смотреть, я тебя боялся.

– Глупый мальчишка, он переворачивал страницы слишком быстро, а потом вообще перелистнул сразу две, – улыбаясь, вспоминала Уте. – Это была катастрофа.

– Я написал тебе записку с извинениями.

– А ты пригласила его в гримерную, – вставляла я.

– А я пригласила его в гримерную, – повторяла Уте.

– И она преподала мне урок по перелистыванию нот, – говорил отец, и они с Уте хохотали.

– Такой милый сообразительный мальчик, – говорила она, взяв его лицо в ладони. – Как могла я не влюбиться?

Но так было в мои пять или шесть лет. А когда мне было восемь, то на мою просьбу рассказать историю Уте отмахнулась: «Да ну, неужели тебе хочется снова слушать эту скучищу».

Для публики и критиков ее роман с Джеймсом стал скандалом. Уте была на вершине успеха и отказалась от всего из-за любви к семнадцатилетнему мальчишке. Они поженились через год, как только он достиг совершеннолетия.

Оливер Ханнингтон уехал в тот же день, когда был закончен бункер; а когда я вернулась из школы, оказалось, что Уте тоже уехала – на гастроли по Германии, даже не предупредив меня. Я обнаружила отца лежащим на диване, уставившимся в потолок невидящим взглядом. На ужин я поела хлопьев и до ночи смотрела телевизор, пока у меня все не поплыло перед глазами.

На следующее утро отец вошел ко мне в комнату, когда я была еще в постели, и сказал, что сегодня не надо идти в школу.

– Уроки-шмуроки.

Он смеялся чересчур громко, и я знала, что он притворяется довольным ради меня. Мы оба хотели, чтобы Уте была дома, чтобы она пыхтела над раковиной, полной посуды, тяжело вздыхая заправляла постели и даже нарочно громко стучала по клавишам, – но ни один из нас не признался бы в этом другому.

– Какой смысл сидеть в школе, когда сияет солнце и можно столькому научиться дома? – сказал он.

Он ничего не объяснил, но я поняла, что ему не хочется оставаться одному. В дальнем конце сада, где выгоревшую под солнцем лужайку сменяли кустарник и обвитые плющом деревья, мы поставили треугольную двухместную палатку. Вечером нам пришлось забираться в нее вперед ногами, а к утру растяжки ослабли, так что верхний гребень болтался в нескольких дюймах над нами.

Наш дом – большой и белый, словно океанский лайнер, – одиноко стоял на пригорке. От него полого спускался сад, устроенный задолго до того, как наша семья сюда переехала; никто из родителей о нем не заботился, и постепенно границы между некогда отдельными частями сада исчезли. Рядом с домом, на кирпичной террасе, стояли длинные качели. Кирпичи разрушались под натиском мха и ползучего тимьяна, осыпаясь на лужайку, так что уже невозможно было определить, где кончается терраса и начинается трава. В то солнечное лето мы вытоптали всю лужайку, жалкие травинки оставались только по краям. Отец начертил на бумаге план огорода, высчитывая расстояние между грядками морковки и фасоли и угол падения солнечных лучей в разное время дня. Он сказал, что в детстве выращивал редиску, пряную, размером с большой палец, и хотел научить этому меня. Но дальше выбора подходящего участка дело не пошло: он все время отвлекался и ни разу даже лопату в землю не воткнул.

В нижней части сада росли кустики щавеля и одуванчики – семена срывались с их пушистых головок при малейшем дуновении ветерка. Главенствовала над всеми растениями дикая ежевика; высланные ею колючие передовые отряды, каждый с сотнями плотно упакованных ягод, пронзали воздух. А между тем под разбросанными по саду цветочными клумбами пробирались тайные агенты этого коварного растения, и новые побеги без цветов прорастали у самой террасы. Восьмилетнему ребенку дальний конец сада казался диким и заманчивым, потому что за его беспорядочной живой изгородью начиналось кладбище. Пахучие заросли уступали место величавым деревьям, до самых крон укутанным ветвящимся плющом. Мы с отцом пробирались сквозь крапиву, подняв руки над головой, чтобы не обжечься. Под деревьями струился мягкий свет и воздух всегда был прохладным.

Узкие тропки вели к заброшенному кладбищу, где нас встречали сладким ароматом кусты бузины и пригревшиеся на солнце заросли шнитки, а еще дерево – как будто специально созданное для того, чтобы на него взбираться. Я могла сама встать на нижний сук, а дальше отец помогал мне добраться до развилки, откуда ветви, каждая толщиной с отца, поднимались вверх и затем расходились в стороны. Оседлав одну из них, мы продвигались вперед – сначала я, за мной отец, – пока наконец сквозь восковые листья не становились видны надгробья. Отец говорил, что это дерево называется Великолепным Деревом.

Кладбище было закрыто для посещений – год назад так решил муниципалитет из-за нехватки средств. Мы были наедине с лисами и совами; ни зевак, ни скорбящих – и мы стали их выдумывать. Например, появлялись турист в гавайской рубашке и его громкоголосая жена.

– Ой, надо же! – Отец изображал американский фальцет. – Взгляни на этого ангела, просто прелесть!

Однажды мы болтали ногами, а под нами шла похоронная процессия.

– Ш-ш-ш, вдова идет, – прошептал отец. – Сморкается в шелковый платок. Какая трагедия, в таком юном возрасте потерять мужа.

– А следом идут злобные близняшки, – вступила я, – в одинаковых черных платьях.

– А вот и гадкий племянничек – вон тот, у которого в усах яичница. Ему только подавай дядюшкины деньги, – потер руки отец.

– Вдова бросает на гроб цветок.

– Незабудку, – добавил он. – Сзади подкрадывается дядюшка – осторожно! Она сейчас упадет в могилу!

Он обхватил меня, как будто собираясь столкнуть с ветки. Я завизжала, и мой голос зазвенел среди каменных надгробий и усыпальниц.

В то время, когда я должна была бы ходить в школу, сад стал нашим домом, а кладбище – садом. Изредка я вспоминала о своей лучшей подруге, Бекки, и пыталась представить, чем она может сейчас заниматься в классе. Иногда мы возвращались домой – «добыть припасов», а по средам еще и посмотреть по телевизору «Выживших». Мы и не думали помыться или переодеться. Единственное правило – чистить зубы утром и вечером, для этого мы приносили к палатке ведро воды.

– На земле четыре миллиарда людей, а зубными щетками пользуется меньше чем три миллиарда, – говорил отец, качая головой.

Солнце сияло вовсю, и мы днями напролет занимались охотой и собирательством. Пока я разбиралась в том, что́ из плодов и растений Северного Лондона пригодно в пищу, спина и плечи у меня обгорели, кожа покрылась волдырями, облезла и стала коричневой.

Отец учил меня ловить и готовить белок и кроликов; объяснял, какие грибы ядовитые и где собирать съедобные – молодые трутовики, лисички, боровики; как варить суп из черемши. Мы рвали крапиву и сушили ее на солнце, а затем, сидя на могильной плите, я смотрела, как отец снимает шкурку со стебля и сплетает из нее тонкую веревку. Я все повторяла за ним, потому что он говорил, что лучший способ научиться – это делать самому, но, хотя пальцы у меня были маленькие, веревки получались грубые и лохматые. Тем не менее мы сделали из них петлю, привязали ее к отломленной ветке, а ветку прислонили к дереву.

– Белка – ленивое создание, – говорил отец. – Кто такая белка?

– Ленивое создание, – отвечала я.

– Она всегда идет по пути наименьшего сопротивления, – продолжал он. – Что она делает?

– Идет по пути наименьшего сопротивления.

– А что это значит?

Он ждал, но ответа не последовало.

– Это значит, что она радостно побежит по ветке, и ее глупая башка застрянет в петле, – сказал он. – Она радостно побежит по ветке, даже если на ней будут болтаться ее мертвые подруги, и все равно засунет голову в петлю.

Когда мы на следующий день вернулись к ловушке, два трупика болтались на ветке, раскачиваясь взад-вперед под собственным весом. Я собралась с духом и не отвернулась. Отец отвязал петли и положил их в карман, «до следующего раза». Тем вечером он попытался показать мне, как снимать с белки шкуру, но только он поднес нож к голове первой из них, я сказала, что у нас маловато хвороста и я пойду соберу немного. Освежеванных белок отец насадил на заостренную палку, мы поджарили их на костре и ели с черемшой и вареными корнями лопуха. Но я только чуть-чуть поковыряла свою порцию – уж очень белка была похожа на того живого зверька, которым она еще недавно была, и по вкусу напоминала курицу, которую слишком давно вынули из холодильника.

Про сад мы совсем не думали. Нас интересовала только следующая еда – как ее найти, убить и приготовить. И хотя я предпочла бы сладкие хлопья с топленым молоком перед телевизором, я безоговорочно пустилась в это приключение.

Садовой лопаткой отец выковырял несколько камней из альпийской горки и на утоптанной земле неподалеку от палатки устроил место для костра. Обвязав веревки вокруг плеч, мы притащили с кладбища половину упавшего дерева, чтобы было на чем сидеть. Взять стулья из дома было бы против правил. В пыльной клумбе мы выкопали неглубокую яму для захоронения костей и шкурок от съеденных животных. Отец показал, как сделать трут из рубашки, которую он велел мне взять из его шкафа. Этого отцовские правила не запрещали. Я принесла рубашку прямо на металлических плечиках, и отец разрезал ее ножом на полоски. Он сказал, что если бы неподалеку была река, то из плечиков получились бы отличные крючки и мы могли бы есть на ужин копченую форель. Каждый вечер я разжигала костер при помощи кремня и кресала, которые отец всегда носил с собой. Сначала от нескольких искр загорался трут, а от него – заранее собранный хворост.

– Никогда не трать спичку, если можно обойтись огнивом, – говорил отец.

Поев и почистив зубы, мы садились на бревне перед костром, и отец рассказывал мне, как ловить животных и выживать в дикой природе.

– Давным-давно в месте под названием Гэмпшир, – сказал он, – жила-была семья; они жили в Hütte[3]. Все необходимое брали от земли, и никто не указывал им, что делать.

– Что такое хютте? – спросила я.

– Волшебное тайное место в лесу, – отвечал отец с придыханием. – Наш собственный домик, с деревянными стенами, деревянным полом, деревянными ставнями на окнах.

Его голос, глубокий и плавный, убаюкивал меня.

– Там круглый год можно собирать сладкие ягоды, под деревьями раскинулся настоящий рыжий ковер из лисичек, а в текущей по долине Fluss[4] полно серебристой рыбы: если проголодаешься и захочешь поужинать, стоит только опустить руку в воду, и поймаешь сразу три рыбины.

Я прижалась к нему, и он добавил:

– По одной на каждого. Тебе, мне и Mutti[5].

– А она любит рыбу?

– Думаю, да. Скоро сама ее спросишь.

– Когда она вернется из Германии…

Я уже почти спала.

– Ровно через две недели и три дня.

В его голосе слышалась радость.

– Это ведь уже скоро?

– Да, уже скоро Mutti будет с нами.

– Расскажи еще про хютте, папа.

Мне не хотелось прекращать разговор.

– Там есть печка, чтобы не мерзнуть в долгие зимние ночи, и фортепиано для Mutti.

– Мы сможем поехать туда, папа? – Я зевнула.

– Возможно, – сказал он, и я закрыла глаза.

Он отнес меня в палатку и бережно уложил. Я была вся коричневая от загара и грязи, но с почищенными зубами.

– А как мы туда доберемся?

– Не знаю, Пегги. Я что-нибудь придумаю, – сказал он.

4

Когда на следующее утро мы возвращались с кладбища со связкой белок и корзиной шнитки, Оливер Ханнингтон сидел возле дома на качелях. Солнце освещало его сзади, и лицо было в тени. Он раскачивался взад и вперед, пытаясь выпустить сигаретный дым через дырку в навесе, которую я сделала две недели назад, отбиваясь на террасе-палубе от пиратов. Когда ему это удалось, в небо поднялось серое облачко – как от индейского костра, предупреждающего об опасности.

– Привет, – сказал Оливер, все еще глядя вверх.

На коленях у него лежала черно-белая брошюрка, и я разглядела, хоть и вверх ногами, нарисованного мужчину в теплом жилете и с молотком. Наверху страницы стояло слово «Выживший». Выдохнув дым, Оливер посмотрел на нас.

– Господи Иисусе… – произнес он вдвое медленнее, чем обычно поют в церкви на Рождество.

И тут я внезапно осознала, какая грязная на мне одежда, и голова немытая, а взглянув на отца, поняла, что за это время у него отросла борода.

– Да мы тут по лесу побродили… Пегги хотелось узнать, каково это – спать под открытым небом, – сказал отец. – Но я как раз подумал, не пора ли нам помыться.

Он отдал мне белок, связанных друг с другом хвостами, и уселся рядом с Оливером, который немного отодвинулся.

– Господи Иисусе, – повторил Оливер. – Да уж, ванна бы вам не помешала. Что это у тебя там, малышка?

Он улыбнулся, продемонстрировав ровные белые зубы, и поманил меня, чтобы заглянуть в корзину.

– Славно. Шпинат, выращенный мертвецами. – Он засмеялся.

Не могу объяснить почему, но уже тогда я знала, что Оливер Ханнингтон опасен.

– Отнеси белок в лагерь, Пегги, а потом ступай в дом и вымойся, – сказал отец.

Впервые за последние две недели он мне приказывал. Я отнесла белок к дымящемуся костру, бросила их на землю и потащилась обратно. Отец и Оливер раскачивались на качелях и смеялись. Отец взял сигарету из пачки, протянутой Оливером, и, чиркнув спичкой, прикурил. От злости у меня перехватило дыхание.

– Папа, зачем ты куришь? – сказала я, встав перед ними.

– Папа, – с британским акцентом пропищал Оливер, – зачем ты куришь…

Он рассмеялся и выпустил дым через нос, как дракон.

– Ступай мыться, – сказал отец нахмурившись.

Зайдя в ванную, я вставила затычку и вслух произнесла: «Миссис Вайни, принесите мне горячей воды»[6].

Без ответа Уте, без ее усталого смеха фраза прозвучала жалко и беспомощно. Я посидела на краю ванны, пока она наполнялась, а потом заплакала. С головой уйдя под воду, я слышала только гул собственной крови. Я не понимала, почему отец повел себя «как взрослый», когда мы вернулись в сад, но это было так, и это как-то было связано с Оливером. Вынырнув, я представила, что приятель отца падает с качелей, ударяется затылком о камень и кровь впитывается в землю; или я готовлю ему рагу из белок и говорю, что это курица. Он жадно ест, косточка застревает у него в горле, и он умирает от удушья. Впервые после отъезда Уте мне захотелось, чтобы она была здесь. Чтобы сидела на бортике ванны и сетовала, что я слишком долго купаюсь. Я бы упрашивала ее изобразить маму из «Детей железной дороги», и она бы наконец согласилась и сказала: «Прошу вас, никогда ничего больше не просите у посторонних людей. Никогда! Запомните: никогда», – а я бы рассмеялась, потому что с ее немецким акцентом это звучит ужасно смешно. Я вымылась, вытащила затычку, но мыльные разводы убирать не стала. У себя в комнате я оделась и выглянула из окна, выходящего на оранжерею.

Мне были видны отцовские колени и икры, коричневые и волосатые; он держал ноги вместе, упираясь башмаками в пыльную землю. Оливер сидел на другом краю качелей, его ноги в джинсах были широко расставлены – мужчины часто так сидят. Пока я смотрела, отец тоже расставил ноги.

– Я все! – крикнула я с таким негодованием, что отец не мог этого не заметить.

Оливер встал и потянулся.

– Мне бы тоже не помешал душ. В этой стране чертовски жарко. И почему англичане до сих пор используют только ванны?

Он оттянул ворот рубашки, и я заметила светлые волосы на его смуглой груди.

– Чур, я первый! – крикнул отец, оттеснил Оливера и понесся через двор к дому.

Оливер издал радостный вопль, швырнул сигарету в клумбу и погнался за отцом. Я видела, как они пробежали через оранжерею, слышала, как ввалились в гостиную и с хохотом и проклятиями помчались по лестнице. Я стояла в дверях своей комнаты, когда они, спотыкаясь, пронеслись мимо. Оливер схватил отца, перепрыгнул через него, забежал в ванную и запер за собой дверь. Отец зашел ко мне, тяжело дыша и улыбаясь. Он присел на край кровати.

– Здорово будет поспать на нормальной кровати с простынями, да, Пегги?

Я пожала плечами.

– Да ладно, с Оливером будет весело. Вот увидишь.

Он толкнул меня локтем, пощекотал, а потом взял подушку и так дал мне по голове, что я с хохотом повалилась навзничь. Я схватила другую подушку – но он уже встал и вышел из комнаты. Я услышала, как он барабанит в дверь ванной.

– Поторопись там! – крикнул он Оливеру и пошел к себе.

Я снова легла на спину и положила подушку себе на лицо: стало так тихо, словно в доме никого не было, словно в одно мгновение исчезли вообще все люди. Я представила, как усики ежевики продолжают свою разведку в верхней части сада, дотягиваются до дома, по-пластунски проползают под двери. Плющ, устилающий стены, пробирается внутрь и зеленой россыпью покрывает потолки. А лавр, который растет перед домом, запускает свои длинные цепкие пальцы-корни в гостиную, выламывая доски паркета. Мне хотелось уснуть в этой зеленой колыбели и не просыпаться сто лет.

Под подушкой было трудно дышать, поэтому я отбросила ее, спустилась и вышла во двор. Оливер оставил брошюрку на качелях. Я взяла ее и пошла в нижнюю часть сада, где все еще дымился костер. Прижав бумагу к угольку, я слегка подула на нее, чтобы занялся огонь, а затем положила страницы так, чтобы пламя лизало их снизу, пока не остались лишь черные хлопья. Я посмотрела на белок. Они так и лежали там, где я их оставила, возле костра. Будто маленькие человечки грелись рядышком на солнце – лежа на спине, белыми животиками вверх. Я толкнула их ногой и подумала, что до ужина еще далеко.

После появления Оливера мы совсем забросили лагерь. Без обсуждений вернулись в дом. Делали тосты из белого хлеба – отец покупал его вместе с сигаретами для Оливера в магазинчике на углу – или разогревали консервированный мясной пирог с горошком, который брали с полки в бункере. С каждым днем оставленная в саду палатка все больше оседала и выцветала на солнце, а земля вокруг нее высыхала и покрывалась тонкими трещинами.

На третий день после приезда Оливера раздался звонок в дверь. В это время я ложкой ела сахарные хлопья на кухне и следила за двумя мухами, кружащими в вязком горячем воздухе. Каждый раз, когда их траектории пересекались, мухи раздраженно жужжали друг на друга. Ноги у меня прилипли к стулу, и поэтому Оливер, голый, если не считать оранжевого полотенца на бедрах, успел к двери раньше. Я выползла в прихожую, пытаясь рассмотреть гостя.

– Привет! – Оливер произнес это так, что мне стало еще любопытнее, кто же это стоит за ним на пороге.

– Ой, – сказал пришедший. – Здрасте.

Голос был женский и неуверенный.

– А Пегги дома?

– Заходи, – сказал Оливер, развернулся и крикнул: – Пегги!

Я увидела на пороге Бекки в тот же момент, как Оливер увидел меня возле кухни.

– К тебе пришли, – сообщил он мне. – Проходи, проходи, – сказал он Бекки.

Он придержал дверь, и она протиснулась мимо него, улыбаясь и широко раскрыв глаза, но глядя на что угодно, только не на полуголого незнакомца, оказавшегося в доме ее подруги. Оливер проводил ее в кухню и подошел к раковине.

– Хотите пить, девочки?

Он налил себе стакан воды, а мы стояли и смотрели, как подпрыгивает его кадык, пока он пьет. Он снова наполнил стакан и протянул его нам, но Бекки, освободившись от чар, схватила меня за руку и потащила назад в прихожую, а оттуда наверх, в мою комнату.

– Кто это? – спросила она, усаживаясь на кровать.

– Да просто приятель отца, Оливер Ханнингтон. – Я высунула голову в окно, пытаясь вдохнуть более прохладного воздуха. – Поживет у нас какое-то время.

– Похож на Хатча.

– Какого еще Хатча?

– Ну того, блондина из «Старски и Хатч».

Она сбросила туфли и, приподняв руками попу, стала делать в воздухе «велосипед». Школьная форма задралась до талии, открыв голубые трусы. Даже смотреть на нее было жарко.

– Ты где пропадала? Тебе придется кучу всего сделать, чтобы догнать.

– В смысле? Я была здесь.

– Мистер Хардинг постоянно спрашивает меня, где ты. Мы проходили прямые углы. Я сказала, что не знаю, может, ты приболела. Ты приболела?

– Да нет, – ответила я.

Слышно было, как из сада Оливер кричит что-то про лед. Бекки проползла по кровати, опустила руки на ковер и потянулась вперед, так что ноги безвольно шлепнулись на пол. Пригнувшись, мы наблюдали из окна, как Оливер читает, вытянувшись во весь рост на качелях. Книжку он сложил так, чтобы держать ее одной рукой. Полотенце сменил на шорты.

– В общем, завтра тебе лучше прийти, – сказала Бекки. – Завтра последний день занятий.

В саду появился отец с двумя стаканами какого-то оранжевого напитка. Он вручил один Оливеру, и они чокнулись.

– Я принесу «Ослика Бакару», – сказала Бекки.

Утром я надела серую юбку, белую рубашку и школьный пиджак, собрала ланч и отправилась в школу. Когда я пришла, все уже сидели на своих местах. Мистер Хардинг пристально смотрел на меня поверх очков, пока я садилась, но ничего не сказал.

– Ты какую игру принесла? – прошептала Бекки.

– «Соломинки и шарики», – сказала я.

Бекки одобрительно кивнула.

Похоже, мистер Хардинг успел сделать отметку в журнале, потому что, когда мы начали раскладывать игры, пришла школьный секретарь миссис Кэсс и сообщила, что со мной хочет поговорить директор. Это было ожидаемо, и вдобавок я, к своему стыду, обнаружила, что в моей игре не хватает соломинок.

– Итак, Пегги Хиллкоут, где же ты пропадала? – спросила миссис Кэсс, ведя меня по коридору, пропахшему по́том и резиновой обувью. Она не стала дожидаться ответа: – Я звонила вам по меньшей мере четырежды за последние две недели, но никто не ответил, ни ты, ни твоя мама. Я даже один раз заехала к вам домой, хотя мне совсем не по пути.

Мы повернули за угол. Запах стал слабее, а линолеум сменился тонким ковровым покрытием – явный признак близкого начальства.

– Нельзя просто взять и устроить себе каникулы. Тебя ждут большие неприятности, юная леди.

Она велела мне сесть в одно из уютных кресел возле кабинета директора. По его обивке расползлись многочисленные разводы – не иначе, следы слез несчастных учеников и учителей. Сквозь матовое стекло я видела, что директор пьет чай, заставляя меня ждать.

– Как я узнал от мистера Хардинга, тебя не было две недели, и твоя мама не предупредила школу, – сказал директор, когда меня наконец впустили в кабинет.

– Она умерла, – неожиданно для себя ответила я.

– Твоя мама умерла?

Его брови взлетели вверх и тут же опустились, так что он выглядел одновременно удивленным и удрученным. Он нажал на кнопку у себя на столе, и в кабинете напротив раздался звонок.

– Она погибла в автомобильной аварии в Германии, – сообщила я ему и миссис Кэсс, когда та вернулась, вызванная звонком.

– Боже мой! – воскликнула миссис Кэсс и прикрыла рот рукой. – Только не Уте, только не Уте.

Она огляделась вокруг, как будто хотела сесть, но передумала и вместо этого произнесла:

– Бедная, бедная малышка.

Она прижала меня к своей мягкой груди, затем отвела обратно к креслу в коридоре и принесла крепкого сладкого чая в чашке с блюдцем, как будто это не она, а я только что узнала об аварии.

Через дверь я услышала, как директор говорит:

– Уверен, мы бы узнали об этом. Это ведь та самая знаменитая пианистка?

Ответа миссис Кэсс нельзя было расслышать, но он сопровождался многочисленными вздохами, покачиванием головы и заламыванием рук.

Когда я выпила чай, она положила руку мне на плечо и проводила меня в класс, поддерживая и подталкивая одновременно. Там она отвела мистера Хардинга в сторонку и они шепотом обменялись несколькими фразами; его скучающее лицо сначала выразило изумление, а затем, когда он взглянул на меня, стоявшую у двери, сморщилось от сочувствия.

С первой парты Бекки одними губами спросила: «Что ты им сказала?» – и я попыталась беззвучно ответить: «Я сказала, что она погибла в аварии», но слово «авария» было трудно понять без звука. Роза Чапмен наклонилась к Бекки, и та шепотом перевела: «Анна погибла в амбаре». Другие ребята, склонившиеся над шариками, фишками и игральными кубиками, постепенно подключались к игре в испорченный телефон. Мистер Хардинг объявил, что мне можно идти; я собрала шарики и соломинки в коробку и ушла.

На следующей неделе я редко видела отца и Оливера. Однажды они отправились в город, купили там жареной рыбы с картошкой, дома накрыли на стол и сели ужинать. Оливер выбрал ножи и вилки с ручками из слоновой кости, а для дешевого красного вина, купленного в соседнем магазинчике, достал из серванта любимые бокалы Уте.

– Prost![7] Тост! Die Bundespost![8] – прокричал отец, и оба они странно засмеялись под звон хрусталя.

Я унесла свою порцию, все еще завернутую в газету, в гостиную и съела перед телевизором. А вскоре отправилась в постель. Я неподвижно лежала с закрытыми глазами, но сон не шел, и я испугалась, что забыла, как это происходит. Я тихонько напевала музыкальную тему из «Детей железной дороги» и представляла, что Уте внизу покоряет фортепиано, пока отец за кухонным столом просматривает газету. Всё и все на своих местах… Я еще не спала, когда отец и Оливер неуверенными шагами поднялись наверх и пожелали друг другу спокойной ночи.

Если они не смеялись, то ссорились. Все окна в доме были открыты, в надежде впустить хоть немного свежего воздуха, и я слышала их крики независимо от того, в какой комнате они находились. Это напоминало собрания Общества, но для двоих. Настоящие собрания прекратились на лето – по-видимому, даже выживальщики брали отпуск. Я старалась не обращать на них внимания, но поймала себя на том, что пытаюсь разобрать каждое слово. Отец кричал громче и первым терял контроль; голос Оливера звучал неторопливо и размеренно, прорываясь сквозь ярость оппонента. Поводы были все те же, и споры шли по кругу: лучшее место для надежного прибежища, преимущества города или деревни, снаряжение, оружие, ножи. Крещендо голосов достигало пика, затем хлопала дверь, кто-то, чиркнув спичкой, закуривал в саду сигарету, и на следующий день все было по-прежнему.

Однажды вечером я услышала в прихожей какой-то звук и не сразу поняла, что это телефон. Подняв трубку, я услышала на другом конце Уте.

– Liebchen, это Mutti, – голос звучал издалека. – Прости, что не позвонила раньше. Не получалось.

Я подумала, она имеет в виду, что в Германии мало телефонов.

– Мы с папой жили в саду.

– В саду? Звучит здорово. Значит, ты в порядке, рада, что начались каникулы?

Я испугалась, что она будет расспрашивать про уроки, которые я пропустила, но вместо этого она спросила:

– В Лондоне тепло?

Голос был грустный, как будто ей хотелось быть дома, но потом – наверное, чтобы меня развеселить, – она сказала:

– Вчера вечером толстая дама упала в обморок от жары, на втором такте Чайковского. Пришлось начать заново, вышел полный хаос.

– Я совсем коричневая, – сказала я, соскабливая грязь с ног и понимая, что не мылась с самого приезда Оливера.

– Как же замечательно проводить время на солнце! Я целыми днями в помещении, в машине или в отеле, а потом опять в машине – еду на выступление.

– Хочешь поговорить с папой? – спросила я.

– Нет, не сейчас. Я хочу побольше узнать о том, чем занималась моя маленькая Пегги.

– Я готовила.

– Какая ты хозяйственная! Надеюсь, после этого ты прибралась на кухне?

Я не ответила, не зная, что сказать.

Через несколько секунд она едва слышно проговорила:

– Может быть, ты все-таки позовешь папу?

Я положила трубку на банкетку возле телефона и заметила, что на желтом пластике остались следы от грязной ладони. Я облизнула пальцы и потерла пятна.

Когда я сказала отцу, кто звонит, он спрыгнул с качелей, на которых валялся, и побежал в дом. А я пошла в нижнюю часть сада, где в углях костра, который я сама и разожгла, запекались корни лопуха. Сама не понимая почему, я стала колотить по углям палкой, и они разлетались в сумерках, как светлячки. Некоторые долетели до палатки и прожгли в ней дырки с черной каймой. Когда костер превратился в серое пятно на голой лужайке, я вернулась в дом и поднялась к себе.

В кухне разгорался спор между отцом и Оливером. Затем они переместились в столовую и дальше, в оранжерею. Я высунулась из окна. Свет падал из двери, ведущей в гостиную, и подо мной были две тени. Чтобы ничего не слышать, я заткнула уши пальцами, и черные фигуры превратились в безмолвных танцоров; каждое их движение было продумано, каждый жест отрепетирован. Я стала то приоткрывать уши, то снова затыкать их, так что до меня доносились лишь бессвязные обрывки спора.

– Ты… д…

– …бил. Что…

– …ука. Как ты…

– …жалк…

– …животн…

– …баное живо…

Потом раздался смех Оливера, безостановочный и резкий, как пулеметная очередь. Темный предмет – пепельница или цветочный горшок – оторвался от одной из теней и пролетел мимо другой в стеклянную крышу. Повисла пауза, стекло как будто затаило дыхание, а затем задрожало, выгнулось наружу и с жутким грохотом разлетелось на части. Я невольно пригнулась, хотя стекла сыпались на мужчин внизу. Тень отца скрючилась, закрывая руками голову. Оливер завопил «йуу-хуу!», его тень бросилась к гостиной и исчезла внутри. Отцовская тень осталась на месте, и сверху мне казалось, будто это уже не человек с руками, ногами и головой, а ворона с клювом и крыльями. И звуки он издавал как ворона. Вцепившись в подоконник и едва приподнимая голову, я смотрела на отца и в то же время слушала, как Оливер идет через кухню наверх, в свою комнату. Я различала звуки выдвигаемых ящиков, долгий скрежет молнии на чемодане. Затем Оливер ворвался в мою комнату, и я увидела себя его глазами – скрючившуюся в темноте у окна.

– Что, девочка, насмотрелась? – прошипел он. – Нравится следить за взрослыми, да? Я тоже достаточно насмотрелся. На тебя и твоего дорогого папашу. – Он саркастически рассмеялся. – И про чудесную Уте не забудем. Похоже, они оба еще долго будут вспоминать мой подарочек.

Он вышел из комнаты и спустился по лестнице.

На мгновение я застыла, а потом, решив, что он возвращается в разрушенную оранжерею, повернулась и снова выглянула в окно. Но грохнула парадная дверь, отчего весь дом содрогнулся, и воронье тело отца дернулось внизу, как будто попавшись в одну из наших ловушек, а затем обмякло. Я заползла обратно в постель и лежала, таращась в темноту и изо всех сил стараясь различить следующий звук, но его так и не последовало.

Утром меня разбудили три коротких свистка. Отец стоял у подножия лестницы, ноги широко расставлены, голова поднята. На тыльной стороне ладоней у него были приклеены пластыри, и еще один на переносице.

– Собирай рюкзак, Пегги, – сказал он командирским голосом. – Мы отправляемся на каникулы.

– Куда мы поедем? – спросила я, беспокоясь о том, что скажет Уте, когда вернется и обнаружит разбитую крышу и осколки на полу.

– Мы поедем в хютте, – ответил отец.

5

Лондон, ноябрь 1985 года

Я согласилась позавтракать за кухонным столом, а не в своей комнате или на полу в оранжерее, где можно было бы спастись от жары и духоты. Мы с Уте провели переговоры, и она обещала не задавать больше вопросов, если я посижу с ней и буду есть кашу ложкой. Я согласилась, потому что лицо отца уже находилось в секретном месте. Я знала, что она все равно будет расспрашивать. Она просто не могла остановиться.

За то время, пока меня не было, кухонный стол съежился, но все остальное разрослось, и кухня превратилась в самое тревожное место в доме. Мне пришлось вжаться в стул и зажмурить глаза от огромного количества и невыносимого многообразия того, что открывалось взгляду. Ряды банок, в которых не переводились чай, кофе и сахар; более крупные контейнеры, подписанные «Пекарская» и «Обычная»; блендер, покрытый слоем липкой пыли; рулон бумажных полотенец на деревянной палке; высокие стеклянные емкости, выставляющие напоказ нечто под названием «спагетти», все еще в упаковке; сияющий тостер, на который я старалась не смотреть; крючки с висящими на них кружками всевозможных форм и размеров; белый холодильник, ставший разноцветным из-за магнитиков. Я не могла взять в толк, зачем семье из трех человек семь кастрюль, когда конфорок всего четыре; и почему деревянных ложек девять, если кастрюль всего семь; и неужели мы сможем съесть все, что хранится в буфете и в холодильнике.

По субботам Оскар с утра отправлялся на встречу скаутов; сегодня они прибирали территорию вокруг дома престарелых. Я знала, что Уте намеренно выбрала именно это время для завтрака со мной: она считала, что сидеть за одним столом с восьмилетним братом мне еще рановато. Оскар, Оскар, Оскар – мне приходилось повторять его имя, чтобы напоминать себе о его существовании; о том, что восемь лет и восемь месяцев назад он родился и жил с Уте, а я ничего об этом не знала. Он был почти с меня ростом, но все равно очень маленький. Каждый раз, глядя на него, я поражалась, что мне было столько же, когда мы с отцом покинули этот дом. Пока Уте накладывала овсянку, сваренную на воде, как я люблю, я думала о том, научили ли скауты Оскара разжигать костер без спичек, или ловить белок в силки, или быстро и аккуратно опускать топор. Может, у нас как-нибудь и получится поговорить об этом.

Во время еды Уте пыталась вовлечь меня в беседу.

– Ты вспоминаешь то лето? – спросила она. В ее речи все еще слышался немецкий акцент, хотя прошло уже столько лет.

Вопреки обещанию она сразу начала с вопроса. Я пожала плечами.

– Я думала о твоем отце тем летом, когда ты уехала, – сказала она.

Она всегда использовала слово «уехала» – безобидное, без намека на чью-либо вину.

– Наверное, я была для него слишком стара. Слишком спокойна. А он хочет веселиться со своим другом Оливером.

– Хотел… – поправила я едва слышно, но она не обратила внимания; она смотрела сквозь и мимо меня.

– Они вели себя как мальчишки. Слишком сильно раскачивались – я боялась, что качели сломаются; и траву вытаптывали своими ботинками. Качели принадлежали твоей бабушке. Знаешь, ведь Omi[9] отправила их сюда прямо из Германии. А когда им было жарко, они снимали рубашки и носились по саду, дурачились, баловались со шлангом, хотя Водный совет это запрещает. Я наблюдала за ними из твоей комнаты, а потом спускалась и просила быть поаккуратнее с качелями.

Она замолчала, погрузившись в воспоминания.

– Оливер… Он дразнил меня словом Jawohl[10]. Наверное, тогда это и началось. Да, наверное, тогда.

Я не ждала от Уте откровений, но она все говорила и говорила, как будто это помогало ей избавиться от чувства вины. Я представила себе отца: раскачиваясь на качелях вместе с Оливером Ханнингтоном или вопя от восторга, когда струя воды ударяла по его веснушчатой спине, он и не подозревал, что в это время по фундаменту его семейной жизни расползаются тонкие трещины. Уте сказала, что отцу было наплевать; что он думал лишь о сиюминутных удовольствиях. Но бункер, сохранившийся под кухней, и списки, которые я там нашла, свидетельствовали совсем о другом.

Взгляд Уте снова сфокусировался на мне, на том, как я ем. Она спросила, нравится ли мне овсянка, и я вдруг поняла, что заглатываю кашу полными ложками, обжигая язык. Почувствовав скрытый укор, я стала есть медленнее и кивнула. Потом начисто выскребла миску, и она положила мне еще. С момента возвращения я поправилась: грудь целиком заполняла мои новые лифчики, резинка трусов оставляла красную полоску на бедрах и животе, темные впадины под скулами порозовели.

– Какая еда тебе нравилась, пока ты была в отъезде? – спросила Уте в своей жизнерадостной манере.

Интересно, что она хотела узнать про наше меню? Например, проверяла ли я свежесть рыбы, если мне вдруг надоедало питаться одними ореховыми кексами? Я хотела ответить: «Мы с Рубеном ели сырое волчье мясо – просто рвали его руками, а потом кровью раскрашивали себе лица», – чтобы увидеть выражение ее лица. Но мне стало лень.

– Мы часто ели бе́лок, – сказала я ровным голосом. – И Kaninchen[11].

– О Пегги! – Она взволнованно потянулась ко мне, но я оказалась быстрее и отодвинулась.

Она спрятала руки под стол и поджала губы.

– Когда ты уехала… – начала она.

– Когда он увез меня, – вставила я.

– Когда он увез тебя… – повторила она. – Когда я поняла, что тебя в самом деле нет, я спустилась в подвал. Ты ведь помнишь подвал?

Я кивнула.

– Вся эта еда на полках, много-много консервов. Я спустилась в подвал, и там все было так, как оставил твой отец, Natürlich[12]. Упаковки риса, сушеного гороха, фасоли – все покрыто пылью.

Уте как будто повторяла заученную историю, которую часто рассказывала разным людям.

– Я пыталась представить себе, что вы едите, здоровая ли это пища; я боялась, что вы голодаете, где бы вы ни оказались. И вот я беру с полки банки с фасолью, и с персиками, и с сардинами и ставлю их на стол. Этот стол до сих пор внизу, можешь посмотреть, а всю еду я давным-давно выкинула. Такие расходы – и все зря… Из ящика под плитой достаю консервный нож, и вилку, и железную тарелку. И все раскладываю на столе, Пегги, точно так же, как ты это делала, помнишь? Аккуратно ставлю консервы рядом с вилкой и тарелкой и смотрю на них. И тут я заплакала: где ты можешь быть? Вдруг моя дочурка все еще раскладывает вещи из рюкзака, думала я.

Голос ее пресекся, и я оторвала взгляд от своей пустой миски. Ее лицо исказилось, в глазах стояли слезы, и мне показалось, что они были искренними.

– Я плакала, – продолжала Уте, – но так и сидела там внизу, потому что думала: может быть, ты тоже сидишь где-то перед своей куклой и аккуратно сложенной пижамкой. Я открываю фасоль, и персики, и сардины тоже, этим Schlüssel[13], маленьким ключиком. Я уже была беременна, Natürlich… – Она остановилась, прикидывая. – На втором месяце, кажется, и мне было очень плохо. Я ем фасоль, и персики, и сардины – все вместе, и плачу, плачу. Я заставляю себя глотать, потому что вдруг у тебя нет той еды, которая тебе нравится. Я ем, пока меня не начинает тошнить.

Я не могла понять, какой реакции она ожидает. Должны ли мы обе заплакать и обняться или она надеется, что я захочу рассказать свою историю? И я просто сидела, снова глядя в миску, возле которой лежала начисто вылизанная ложка. Эта ложка напомнила мне об аккуратных стопках одежды, которую я доставала из своего рюкзака. Мысль о том, что я до сих пор все раскладываю ровными рядами, показалась мне смешной, и я прикрыла рот рукой, чтобы Уте не заметила. Шли минуты, мы обе сидели молча, и даже звяканье посуды не оживляло атмосферу на кухне. В конце концов я сказала:

– Оливер Ханнингтон ел кое-какие продукты из подвала.

Уте подскочила на месте, и ножки стула заскрежетали по полу. Такой реакции я не ожидала, и впервые с тех пор, как я вернулась домой, мы по-настоящему посмотрели друг на друга – я смотрела прямо в ее глаза, а она в мои; мы пытались разобраться друг в друге, словно незнакомцы; впрочем, мы ими и были. Но это продолжалось недолго. Маска снова опустилась на ее лицо, такая же, как у доктора Бернадетт, – спокойная, доброжелательная, напоминавшая каменных ангелов на кладбище.

– В самом деле? – спросила Уте. – Правда? Оливер Ханнингтон?

Ее чрезмерное волнение возбудило мое любопытство, как будто я упустила нечто происходящее прямо у меня под носом.

– Он сказал, что продукты нужно есть и заменять новыми, иначе они испортятся.

– Уверена? Он приезжал к Джеймсу? Когда? – нервно спрашивала она.

У меня зачесалось под правой грудью, когда она произнесла имя отца, и я повела плечом, чтобы избавиться от этого ощущения.

– Как раз перед… Как раз… – Я не закончила.

Мне и в голову не приходило, что она не в курсе. Каждую встречу доктор Бернадетт начинала так: «Все, что вы скажете в этой комнате, в этой комнате и останется». Всегда одна и та же фраза. После каждого сеанса я выходила из кабинета с сухими глазами и видела, как разочарована Уте. Я садилась в кресло в приемной, а она заходила к доктору Бернадетт. Я ждала минут двадцать, и всякий раз, когда Уте выходила, она промокала глаза одним из тех розовых бумажных платков, которые доктор держала наготове на кофейном столике. Я думала, что все рассказанное мной доктор Бернадетт повторяла Уте.

– Был спор, – сказала я. – Оливер спорил с… – Я не знала, как назвать его. – С отцом.

– Оливер, – повторила она. – Из-за чего они спорили?

– Я не разобрала, – сказала я. – Они разбили крышу в оранжерее. А потом мы уехали.

Уте выглядела ошарашенной. Я подумала, что, может быть, произошло чудо и крышу починили до того, как она вернулась, или же меня подвела память.

– Я не знала, почему крыша разбита, – сказала она. – Я подумала, может, соседский мальчик бросил камнем. Полицейские – детективы – не поверили мне. Я уверена, они слушали по телефону: когда я поднимала трубку, то раздавалось «щелк-щелк». – Уте тараторила без остановки. – Через несколько месяцев, когда вас все еще не нашли, они пришли в дом, и они рыли в саду, и сказали, что там свежая земля. Свежая земля! В моем положении у меня нет времени, чтобы копаться в саду. Они нашли – как это по-английски? Gebeine[14], кости и мех животных. Я говорю, я не знаю, откуда они там, под землей. Они ходили по кладбищу с палками и собаками. Я кричу на них по-немецки. «Ich bin schwanger!»[15] – я кричу. Они говорят мне, что ты сказала директору, что я умерла. Я не понимаю, почему ты так сделала. Я долго-долго плачу, и миссис Кэсс – ты помнишь миссис Кэсс из школы?

Я кивнула.

– Миссис Кэсс приходит ко мне, чтобы убедиться, что я в порядке, позаботиться обо мне. Я волнуюсь о ребенке внутри и что скажут соседи. Очень глупо. Моя девочка и муж пропали, но прошли месяцы, годы, пока они поверили, что я тут ни при чем.

Она была измученная и злая. И я поняла, каково ей тогда пришлось: она плакала, тревожилась, чувствовала себя одинокой, ее подозревали в убийстве, а внутри нее жил Оскар. Но я сидела, сложив руки на коленях, и молчала.

6

Каникулы, обещанные отцом, не были похожи на каникулы. Ни пляжей с песочными замками, ни мороженого, ни катания на осликах; отец сказал, что мы отдохнем, когда доберемся до хютте. Тропинка, по которой мы шли, почти полностью заросла кустами, как бы говоря нам: хода нет. Но отцу было все равно. Он пробивался сквозь них при помощи палки, которую подобрал, когда мы сошли с большой дороги. Шагая за ним, я слышала, как крепкая древесина врубается в расступающиеся кусты. У них не было шансов. При каждом ударе с них облаком разлетались листья и мелкие ветки. Я смотрела вниз, стараясь попасть в ритм его шагов, и солнечные лучи опаляли мне позвонки, торчащие у основания шеи. До этого я шла впереди и, задрав голову, видела многослойную зелень и остроконечные холмы, похожие на застывшую карамель. А за холмами, вдвое превосходя их по высоте, угрожающе вздымался грязно-коричневый с белыми прожилками горный хребет. Но сейчас, ступая позади отца, я видела только осевшую на его волосатых ногах пыль, напоминавшую муку, которой Уте посыпала тесто для своего Apfelkuchen[16]. Выше были шорты, а еще выше рюкзак, такой же высокий и широкий, как отцовская спина. Снизу к рюкзаку была бечевкой привязана палатка. Походные котелки, раскачиваясь, звенели о бутылки с водой, а те, в свою очередь, стукались о кроличьи силки. Стук, звяк, бряк, дзинь; стук, звяк, бряк, дзинь. Я напевала про себя:

Просят все моей руки, о-алайа-бакиа,

Женихов хоть пруд пруди, о-алайа-бакиа.

И отец вчера сказал, о-алайа-бакиа,

Что мне мужа подыскал, о-алайа-бакиа.

Под деревьями было сумрачно и пахло древностью. Этот аромат мгновенно перенес меня в канун Рождества в Лондоне, и я подумала, не из этого ли леса была наша елка. В прошлый сочельник мне разрешили прицепить свечи и самой их зажечь. Уте позволила мне взять какой-нибудь подарок из-под елки, потому что, по ее словам, она сама так делала, когда была маленькой. Я выбрала коробку, отправленную из Германии, и под оберткой обнаружила трубку, которая складывалась внутрь самой себя. Уте объяснила, что это подзорная труба, принадлежавшая моему покойному немецкому дедушке. Видимо, Omi разбирает ящики и раздает всякий хлам, фыркнув, сказала она. Я встала на подлокотник дивана и посмотрела в трубу на огромную голову Уте, которая играла на рояле и пела O Tannenbaum[17], пока не охрипла. Тогда она сказала, что пора заканчивать, потому что ветки уже опустились и елка в любой момент может вспыхнуть. Мы задули свечи, и я увидела, что ее глаза полны слез. Они не текли по щекам, а скапливались между ресницами, пока не втянулись обратно.

Это воспоминание неожиданно вызвало во мне отчаянную тоску по дому; стало по-настоящему плохо, как будто я чем-то отравилась. Больше всего мне хотелось оказаться в своей комнате и, лежа на кровати, ковырять отклеившиеся обои за изголовьем. Я хотела слышать рояль из гостиной внизу. Я хотела сидеть за кухонным столом, болтать ногами и есть тост с клубничным джемом. Я хотела, чтобы Уте убирала мне со лба длинную челку и укоризненно цокала языком. А потом я вспомнила, что Уте даже не было дома – ведь она играла на чьем-то дурацком фортепиано в Германии.

Я перестала думать о Рождестве и вздрогнула при мысли, что до нас здесь не проходил ни один человек. Отец сказал, что это оленья тропа, и я шла как олень – на цыпочках и высоко поднимая колени, так чтобы ни одна веточка не хрустнула под моими раздвоенными копытами. Но оленю не пришлось бы тащить рюкзак, трещавший по швам из-за теплой куртки, которую мне купил отец, хотя для нее было слишком жарко. Я замедлила шаг, а отец продолжал идти в прежнем темпе, так что скоро его фигура могла поместиться между большим и указательным пальцем моей руки. Время от времени он оборачивался, вздыхал, делая укоризненную гримасу, и даже на расстоянии я видела, как он прищуривается, требуя, чтобы я поторопилась. И шел дальше. А что, если сойти с тропинки и спрятаться под деревьями? Какое у него будет выражение лица, когда он обернется, а меня нет? Должно быть, он бросит рюкзак и с криком «Пегги, Пегги!» в панике побежит назад. Мне понравилась эта идея, но краем глаза я заметила, что деревья в лесу растут более плотно, чем на кладбище за нашим садом. С тропинки видны были только первые два-три ряда, а глубже свет не проникал, ни единого проблеска, только стволы, один за другим уходящие в черноту.

– Мы там пропадем, – прошептала из рюкзака Филлис.

Впереди, там, куда шел отец, сияло солнце, и я побежала его догонять, позабыв про деревья, оленей и Рождество. Он остановился на самом краю леса. Перед нами сверкал луг, заросший травой и переходящий в глубокую долину. Такую глубокую, что дна не было видно. Дальше земля снова поднималась – к темным соснам и другим лугам. Огромные холмы, которые я видела раньше, исчезли. Я шагнула к свету, окунаясь в солнечное сияние. Раскинула руки и представила, как качусь вниз по холму, а затем вверх, по другой стороне. Вечно бы так катиться! Я – хладнокровная ящерица, и солнце наполняет меня энергией. Я бросилась было вперед, но отец схватил меня за плечо.

– Нет!

И затащил обратно, в тень.

– Видишь?

Все еще сжимая мое плечо, он указал налево, вдоль края леса. Словно мы действительно превратились в оленей и стояли на границе своей территории, сомневаясь, стоит ли рисковать и выходить на открытое место ради свежей травы. На краю луга стояло шесть стогов, высоких и остроконечных, как лохматые вигвамы. Они посерели от времени, забытые после давнего сенокоса.

– Если есть стога, значит, есть и люди, – прошептал отец.

Я не понимала, в чем проблема. Путешествуя по Европе, мы встречали множество людей: французскую даму на пароме через Ла-Манш, которая угостила меня карамельками; мужчину за стойкой в прокате автомобилей, который потрепал меня по щеке; мужчин в комбинезонах на заправках; неопрятных мальчишек, которые брали с нас деньги в кемпингах; девочек-иностранок, которые продавали нам хлеб. Отец старался не общаться с теми, кто говорил по-английски. Он не дал мне поболтать с длинноволосой девочкой, которая сказала, что она из Корнуолла, и дала мне откусить от своего эскимо, пока я ждала отца возле супермаркета в безымянном французском городке.

– Меня зовут Белла, – сообщила она. – Это означает «красивая». А тебя как?

Я как раз старалась побыстрее проглотить холодный кусок, чтобы назвать свое имя, Пегги, когда появился отец и увел меня. А я бы хотела поговорить с ней, сказать, что ее улыбка напоминает мне о Бекки.

Я оглядела луг.

– Какие люди? Где? – спросила я отца.

Вид открывался на много миль вниз, на долину, и вверх, на другую сторону, и всюду была зелень – никаких построек, даже маленького сарая.

– Фермеры, крестьяне… – Отец задумался. – Люди. Придется держаться края леса. Идти дольше, но не так опасно.

– А в чем опасность, папа?

– В людях.

Отец поправил рюкзак и пошел вдоль опушки, не выходя на луг по левую руку от нас. Я поплелась сзади.

Мне хотелось узнать, долго ли еще добираться до хютте, приедет ли туда Уте и будем ли мы там есть курицу, а не только рыбу и ягоды. Несколько дней назад мы оставили арендованную машину на окраине какого-то городка и сели в поезд, который повез нас через поля, леса и длинные черные тоннели. Почти все, что я видела, было зеленым и голубым: трава, небо, деревья, реки. Я прижалась лбом к стеклу и перестала фокусировать взгляд. В поезде было жарко и душно. Каждый раз, когда я шевелилась, от сиденья поднимался запах пыли, как от пылесоса, когда Уте вдруг бралась за уборку. За всю поездку не произошло ничего примечательного, если не считать короткой остановки в городе с высокими трубами, из которых валил дым, и с рекламой сигарет на фабричных стенах. В вагоне появился человек в форме, что-то прокричал, кажется, по-немецки, и все стали рыться в сумках и карманах. Отец протянул ему наши паспорта и билеты. Человек заглянул в документы, а затем впился в нас взглядом, так что я непонятно почему почувствовала себя виноватой. Отец посмотрел служащему в глаза и отвел взгляд. Подмигнув, он взъерошил мне волосы и улыбнулся человеку в форме, который вернул документы, не меняя безучастного выражения лица. Под вечер мы сошли в городке, сползающем вниз по холму. Часть домиков застряла на склоне, большинство сгрудилось у подножия, а некоторые едва успели остановиться на краю бурной извилистой реки. Мы разбили лагерь у воды и уснули под ее бормотание, а на следующее утро отец составил список необходимых покупок:

Хлеб

Рис

Сушеная фасоль

Соль

Сыр

Кофе

Пули

Чай

Спички

Сахар

Вино

Шпагат

Веревка

Шампунь

Мыло

Иголки и нитки

Зубная паста

Свечи

Нож

Когда все было куплено и вычеркнуто из списка, отец внезапно решил зайти в хозяйственный магазин, мимо которого мы проходили, – вдруг мы что-то забыли. Подойдя к прилавку, отец достал список, которого я раньше не видела. Мужчина в фартуке приносил то, на что указывал отец, и в конце концов перед нами появились садовая лопатка, множество пакетов с семенами и большой бумажный пакет старого, уже проросшего картофеля. Расплачиваясь, отец не смотрел в мою сторону.

– Что? – спросил он, когда мы вышли на улицу, хотя я молчала. – Это для Mutti.

– Она ненавидит садоводство, – ответила я.

– Уверен, мы сумеем ее переубедить.

И он снова, как в поезде, взъерошил мне волосы. Я отшатнулась: меня злила ложь, но я не понимала, где правда.

Днем мы сели в автобус, в котором уже ехали с полдюжины школьников в коротких брючках и женщина с корзиной, накрытой кухонным полотенцем. В автобусе было еще жарче, чем в поезде, и когда он резко поворачивал, из корзины доносились жалобные крики. Когда школьники сошли, отец разрешил мне подойти к женщине. Она нахмурилась и начала говорить; непрерывный поток слов рождался в самой глубине ее горла и скатывался с кончика языка.

– Можно мы с Филлис посмотрим на малыша? – спросила я, четко произнося каждое слово. – Пожалуйста.

Я засунула куклу под мышку, ухватилась за поручень возле сиденья, и женщина подняла полотенце. На дне корзины дрожала полосатая кошка, тощая и плешивая. Я хотела погладить ее по голове, но кошка оскалила зубы, зашипела, и я отдернула руку. Женщина снова заговорила, на этот раз резко и отрывисто. Я смотрела непонимающе, поэтому она пожала плечами, накрыла кошку и, покачиваясь в такт движению автобуса, отвернулась к окну. Кошка снова завыла.

– Баварцы, – сказал отец, когда я вернулась к нашему сиденью.

– Баварцы, – повторила я, не понимая, что он имеет в виду.

Он достал карту, которую я видела впервые, и повесил ее на спинку сиденья впереди нас. Бумага прохудилась на сгибах, а в центре кусок территории был стерт пальцами и зияла дыра. Мы с Филлис сели рядом, разглядывая карту поверх его руки. Река голубой змейкой извивалась через тусклую зелень, натыкаясь на паутину тонких линий – как будто кто-то дрожащей рукой пытался нарисовать круги. Река стекала с края карты, а когда отец сложил ее, в верхнем правом углу я заметила маленький красный крестик, обведенный кружком. Он убрал карту, взглянул в окно, затем на свои часы и сказал, что теперь мы пойдем пешком.

Поначалу мы выбирали узкие дороги, пыльные, с полоской травы посередине. Вдали виднелись фермы, но мы встретили только одного человека – старуху в косынке, которая предложила мне чашку молока. Она вела на веревке бурую корову, очень послушную. Чашка была изящная, почти прозрачного фарфора, но без блюдца и с отбитой ручкой – от нее остались только два острых рожка. Зеленая кромка местами вытерлась от сотен губ и зубов, когда-то к ней прикасавшихся. Молоко в чашке было еще теплое и пахло скотным двором. Старуха, корова и отец смотрели, как я поворачиваю чашку, чтобы рожки не мешали мне пить. Молоко плескалось внутри. Я медлила, и лицо отца напряглось, он сжал зубы, так что вздулись желваки. Я подумала: «Если я выпью молоко, папа скажет, что пора возвращаться домой».

Я наклонила чашку, и жирное молоко заполнило мне рот, обволокло зубы и внутреннюю поверхность щек. Корова замычала, как будто подбадривая. Я сделала глоток, но молоко не хотело оставаться во мне. Оно взметнулось обратно, вместе со всем, что я съела до этого. Я успела отступить от обутых в сандалии ног старухи, но мои длинные волосы угодили в фонтан, вырвавшийся у меня изо рта. Уже ночью, в палатке, я дотронулась до спутанных прядей, и от отвратительного запаха у меня скрутило желудок.

Отец снова и снова извинялся перед старухой по-английски, но она не понимала. Она стояла рядом с коровой, плотно сжав губы и вытянув руку. Отец положил несколько иностранных монет в ее заскорузлую ладонь, и мы поспешили прочь. Я и представить себе не могла, что эта женщина, с обветренным морщинистым лицом и мешками под глазами, стоявшая возле амбара с коровой на веревке, будет последним человеком из реального мира, которого я увижу в ближайшие девять лет. Если бы я знала это, то, наверное, ухватилась бы за ее юбку, вцепилась бы в передник, встала бы на колени, обвив руками ее крепкую ногу. Я бы приросла к ней, как моллюск к раковине или как сиамский близнец, так что ей пришлось бы волочить меня с собой, чтобы подоить корову утром или помешать кашу на плите. Если бы я знала, я бы ни за что ее не отпустила.

7

В начале путешествия я была рада, что мы остались вдвоем. Я совсем забыла об Оливере Ханнингтоне, о ссоре и разбитом потолке оранжереи. Но идти было трудно, я устала, мне наскучили луга и леса, слившиеся в одну бесконечную оленью тропу. Я уже не помнила, две или три ночи прошло с тех пор, как мы вышли из автобуса. Теперь мы брели по холму, по опушке леса, которая спускалась в долину. В животе у меня было пусто, футболка под рюкзаком прилипла к спине. Ноги стали тяжелыми, как две каменные глыбы.

Из рюкзака раздался голос Филлис:

– А существует ли хютте на самом деле? Ты думаешь, взаправду в этой Fluss столько рыбы, что она сама выпрыгивает из воды – только лови?

– Конечно, – сказала я.

Я вспомнила песню и громко запела, чтобы заглушить голос Филлис. Отец шел впереди, но стал подпевать, звонко, во весь голос:

Я вступить решила в брак, о-алайа-бакиа,

На горе лишь свистнет рак, о-алайа-бакиа,

Если в ясном небе – гром, о-алайа-бакиа,

Накануне похорон, о-алайа-бакиа.

Наконец отец решил, что мы отошли от стогов на безопасное расстояние и можно сделать привал. Мы сели, прислонившись спиной к сосне и выставив ноги на солнце. Я с трудом вытащила Филлис из набитого рюкзака и посадила рядом с собой. Теперь, когда мы немного спустились по склону, я смогла рассмотреть долину. Внизу текла река, извиваясь прямо как на карте и блестя под солнцем на каменных перекатах. По берегам росли кусты и высокая трава, и я подумала, что, должно быть, эта река течет как раз мимо хютте. Отец разломил пополам последнюю буханку хлеба, купленную в городе, и нарезал полосками желтый сыр. Сыр был теплый и как будто в испарине, и хотя я проголодалась, он напомнил мне молоко, от которого меня стошнило; однако я решила промолчать, чтобы не портить отцу настроение. Когда он пел, то был счастлив. Отец ел с закрытыми глазами, а я тем временем сделала дырку в мякише и засунула в нее сыр – получилась мышка-альбинос в норке. Потом хлеб с сыром превратились в серую мышку с желтым носом: она побегала вверх-вниз у меня по ноге и уселась на коленке, подергивая усиками. Я поднесла ее к пухлым губкам Филлис, но та есть не стала.

– Пегги, ешь, – сказал отец.

– Филлис, ешь, – прошептала я, но она опять отказалась.

Я взглянула на отца; он все еще сидел с закрытыми глазами. Я отщипнула кусочек корки и сжевала его.

Сделав усилие, отец сказал:

– Спорим, ты не знала, что есть рыбы, которые выпрыгивают из воды?

– Пап, не говори глупостей.

– Завтра я выловлю нам выпрыбы на выпружин, – сказал он и засмеялся собственной шутке.

– А ты научишь меня плавать? Пожалуйста!

– Посмотрим, Liebchen.

Он наклонился и неуклюже чмокнул меня в макушку, но и «дорогая», и поцелуй были неправильными. Так делала Уте.

Он вытер рот тыльной стороной ладони.

– Пошли, Пегс. Пора двигаться.

– Мне трудно идти.

– Осталось совсем чуть-чуть.

Он постучал по часам и приставил к глазам руку козырьком, чтобы взглянуть на солнце.

– Сегодня вечером мы разобьем лагерь возле Fluss.

Он взвалил рюкзак на спину, громко крякнув каким-то утробным звуком. Он не видел, как я засунула хлеб с нетронутым сыром между корней сосны.

Когда я проснулась на следующее утро, отец был уже на ногах. При пробуждении мне нравилось лежать неподвижно, чтобы ощутить себя в той пустоте между сном и бодрствованием, когда начинаешь осознавать мир вокруг и положение собственного тела. Мои руки были закинуты за голову, а спальник я затолкала в угол палатки, потому что ночью было жарко. Посмотрев вверх, я увидела черные точки – мухи бились о конек палатки, пытаясь выбраться наружу.

– Могли бы вылететь через дырки, которые ты тогда прожгла, – пробормотала Филлис мне на ухо.

Она лежала рядом, впившись твердыми руками мне в плечо. Пижама у меня прилипла к телу, а лоб и затылок были мокрыми от пота. Со времени отъезда из дома я привыкла спать в синем шлеме, несмотря на жару. Это была первая вещь, которую я упаковала, услышав в нашем лондонском доме свисток отца. Шлем и пару варежек связала мне Omi, распустив для этого синий свитер, который я носила, когда была маленькая. Бабушка тянула живую волнистую нитку и, произнося немецкие слова, которых я не понимала, объясняла мне, как держать руки, чтобы шерсть правильно наматывалась. Долгое время я думала, что Omi – это просто моя бабушка и больше никто. Помню момент, когда я осознала, что она была и еще кем-то: дочерью, женой и (это труднее всего поддавалось пониманию) мамой Уте. Я не могла себе представить, что у Уте есть мама или вообще родственники – она была слишком цельная натура. Уте сказала: Omi недовольна тем, что я не знаю немецкого и не могу с ней поговорить.

– Она считает, что это моя вина, – сказала Уте.

– Eine fremde Sprache ist leichter in der Küche als in der Schule gelernt, – сказала Omi, сматывая пряжу.

– Что она сказала? – спросила я.

Уте вздохнула и закатила глаза:

– Она сказала, нужно было учить тебя немецкому на кухне. Она глупая старуха, у нее уже мозги усохли.

Я посмотрела на Omi, сморщенную и коричневую, как грецкий орех. Представила себе ее мозг, усохший и болтающийся внутри черепа.

– На кухне? – не отступалась я.

Уте недовольно фыркнула:

– Она имеет в виду, что я должна была учить тебя языку дома, пока ты была еще маленькая. Но это не ее дело, и хорошо, что ты не знаешь немецкого. Omi часто рассказывает небылицы, и поскольку ты не понимаешь ее, то не понимаешь и ее сказок. Я говорила ей, что она слишком много выдумывает.

Уте широко улыбнулась Omi, но пожилая дама нахмурилась, и я подумала, что она, возможно, не так глупа, как считает Уте.

Мне нравилось наблюдать за лицом Omi, когда она разговаривала со мной во время работы. Иногда ее взгляд становился мечтательным, и шерстяная нить безвольно провисала. Потом какая-нибудь история приводила ее в волнение, и она начинала повторять одну и ту же фразу, пристально глядя мне в глаза, как будто благодаря этому я могла ее понять. Если рядом оказывалась Уте, я умоляла ее перевести, страстно желая понять, что же казалось бабушке таким важным. Но Уте лишь закатывала глаза: мол, Omi всего лишь советует мне не доверять незнакомцам в лесу, всегда иметь запас хлебных крошек в кармане передника и держаться подальше от волчьих зубов.

– Ja[18], держись подальше от волка, – неуверенно повторяла Omi по-английски, и у меня волосы шевелились от подобного предостережения.

Бабушка пошире раздвигала мои руки – так нитка наматывалась быстро и туго, оставляя на тыльной стороне ладоней красные полосы. Свитер исчез, съеденный клубком шерсти, который совсем растолстел от своей синей пищи, и Omi связала из него шлем: когда я его натягивала, виднелись только нос, рот и глаза. Сверху бабушка приделала два маленьких черных уха и вышила усы, расходящиеся тремя лучами с каждой стороны.

Я подползла к краю палатки и высунула голову. Синяя шерсть приглушала звуки внешнего мира. Отец стоял на четвереньках и беззвучно, словно в немом кино, раздувал угли. Я вылезла наружу, представляя себя лесным зверем, и наблюдала, как он набирает воду в котелок; появились первые языки пламени, и он поставил котелок в середину костра. Под моим коленом хрустнула ветка, но он не обернулся. Я была оленем, мышью, беззвучной птицей, я подкрадывалась к охотнику, чтобы отомстить ему. Я бросилась ему на спину и вцепилась когтями в шею. Отец не дрогнул.

– Что хочешь на завтрак, малявка? – спросил он. – Тушенку, тушенку или тушенку?

– Я не малявка, – ответила я, сползая с его спины. Мой голос звучал как будто из-под воды.

– И кто же ты сегодня?

Отец уселся на бревно, которое он еще вчера положил возле костра, и приподнял крышку с другого котелка. Выловил из него что-то пальцем – насекомое или кусочек листа – и выбросил в траву. Помешал мясо и поставил котелок рядом с водой.

– Спящая Красавица? – спросил он и обернулся ко мне. – Синяя Шапочка?

Я подсела к нему и потыкала палкой в костер. Он за ушки стянул с меня шлем и отбросил его назад, к палатке.

– Рапунцель! – воскликнул он. – Рапунцель, Рапунцель, распусти волосы!

Он внезапно повысил голос, как будто прибавили звук. В деревьях зашумели птицы и ветер, и стала слышна река, ее непрерывное бормотание, как будто вдалеке собралась большая толпа.

Даже без шлема мои волосы представляли собой жуткий наэлектризованный узел. Отец запустил в них пятерню и попытался распутать, но это было бесполезно.

– Не могу поверить, что ты забыла расческу.

Уже на протяжении нескольких недель он каждое утро произносил эту фразу, и я мгновенно насторожилась, уловив, как изменился его голос.

– Черт, – продолжал он, – почему мы просто не купили новую?

– Пап, не страшно. Смотри, я сама справлюсь.

Я провела пальцами по спутанным волосам и прижала их к голове. Было понятно, что лучше от этого не стало. Я широко раскрыла глаза, стараясь выглядеть как можно привлекательнее.

– Видишь, расческа не нужна.

– Ладно, как-нибудь обойдемся.

Было непохоже, что я его убедила.

Я расслабилась и выдохнула. Отец помешал мясо и выложил его на тарелки. В котелок с водой он бросил щепотку листьев из жестяной коробочки, помешал, пока вода не стала коричневой, и разлил чай по кружкам. Молока у нас не было, и мы пили чай без него, уставившись в огонь и погрузившись в свои мысли.

Река была вовсе не голубая, как рисуют на карте; она была словно серебристая лента, продернутая сквозь зеленое покрывало. Отец стоял на камешках у самой кромки, носки его ботинок касались воды. Заслонившись от солнца, он осматривал реку вверх и вниз по течению, выискивая лучшее место для рыбалки. Я стояла рядом, ростом вдвое меньше него, тоже заслонив глаза и глядя на реку. Я пыталась скрыть разочарование. И не осмеливалась спросить, куда подевалась вся рыба и почему отец должен использовать удочку, вместо того чтобы хватать форель голыми руками. Он посмотрел через плечо на стоявшие сзади деревья; я тоже посмотрела через плечо. Однажды в Лондоне, когда мы сидели вечером у костра, он рассказывал, как ездил со своим отцом на рыбалку в Гэмпшир. По его словам, вода была настолько прозрачная, что они видели меловое дно и рыб, замерших с открытым ртом посреди течения. Я представила себе тогда белые палочки школьного мела, плывущие в чистой воде под форелью, но сейчас эта картинка казалась такой же невероятной, как летающие звери. Отец сказал, что, прежде чем закидывать удочку, нужно обязательно посмотреть назад: в той поездке, когда он пробрасывал снасть через плечо, крючок впился в бровь его отца. Острие вошло над глазом и вышло через складку в веке. Отец рассказывал, что дедушка прижал ладонь к лицу и сильно ругался, однако крючок не двигался ни вперед, ни назад; тогда дедушка велел его раскусить, но отец, который отвечал за снаряжение, обнаружил, что забыл взять кусачки. И дедушка заставил отца разрезать ему веко ножом для разделки рыбы – так крючок был вынут.

На берегу отец распаковал удочку и начал ее собирать. Я некоторое время понаблюдала, но дело шло так медленно – надо было протянуть леску через кольца, привязать искусственную муху, прикрепить катушку, – что мне стало скучно. Я прошла вверх по течению и, присев у воды, стала переворачивать камни и наблюдать, как всякие маленькие создания спасаются от меня бегством.

Отец насвистывал знакомую мелодию – дома я часто под нее засыпала. Я уловила мотив и стала подпевать; прищурившись, я смотрела на отца. Он стоял против солнца, у самой воды, и как будто управлял ею, приказывал течь. Леска, отмотанная с катушки, свободными петлями лежала у его ног. В ритм мелодии он взмахнул удилищем над головой, оглянувшись, чтобы видеть, как наживка проносится у него за спиной. Затем дернул удочку вперед, и леска, расправляясь, понеслась по направляющим вверх, к центру солнечного диска. Подняв голову, я проследила взглядом, как она прочерчивает дугу в голубом небе. Едва крючок коснулся воды, отец дернул удочку вверх, назад и снова вперед, так что леска с наживкой грациозно пролетели еще дальше. Он повторил все снова, и вот уже наживка упала на середину реки и поплыла по течению.

Он продолжал забрасывать удочку – назад, вперед; все его тело совершало плавные, гипнотизирующие движения, удилище стало продолжением его руки. Я прошла выше по течению, и звук лески, рассекающей воздух, казался оттуда птичьим свистом. Здесь берег был ниже, источенный половодьем. Я развязала шнурки и сняла ботинки. Отец купил их мне в начале лета. Мальчишеские ботинки, темно-синие с белой полоской, и на каждом заднике нарисована прыгающая кошка. Я сняла носки и засунула их в ботинки.

В середине реки вода текла быстро, но там, где стояла я, она мягко откатывалась от берега, оставляя полоску ила. Я сошла с травы в коричневую грязь, которая просачивалась между пальцами и остужала мою кровь.

Краем глаза я видела, что отец снова забрасывает удочку. День был жарким, вода так и манила; конечно, отец еще не научил меня плавать, но зайти по колено вполне было можно. Прыгая сначала на одной ноге, потом на другой, попутно вымазавшись в глине, я сняла штаны. Теперь они испачкались еще и изнутри, но я бросила их на берегу и сделала шаг в воду. Когда я босыми ногами наступила на камни, от холода и боли у меня перехватило дыхание. Я стояла по колено в воде, грязь клубилась вокруг, а течение тянуло меня за собой. Я никогда еще не заходила на такую глубину; но отец ничего не замечал.

Я перестала надеяться, что он обернется и увидит меня; искусственная муха полностью завладела его вниманием. Я вышла из воды и села на траву, ощупала занемевшие ноги, покрытые теперь серой слоновьей кожей. Это было нечестно: самое теплое существо в мире сидит возле самой холодной речки и не умеет плавать. Я хотела попросить отца научить меня плавать прямо сейчас, но передумала. А он все забрасывал – вверх, назад, вперед, вверх, назад, вперед, вверх, назад, вперед, – пока наживка не ложилась на воду. Вдруг леска натянулась, он испустил долгое низкое «у-у-у-у-у!» и начал тянуть. Меня окатило жаром, когда я увидела, как много значит для него эта рыба. Если бы я тонула и он поймал бы меня на удочку, то был бы разочарован. Я еще немного посмотрела на его борьбу с рыбой; чтобы удочка сгибалась не слишком сильно, он тащил ее потихоньку, чуть отпуская и подтаскивая снова. Пока уставшая и покорная форель волочилась по мелководью, я ушла в лес и уселась среди высокой травы.

– Рапунцель! Рапунцель! Einer kleiner[19] выпрыба! – закричал отец, как будто выиграл чемпионат.

Я была точно в кино и наблюдала за всем происходящим на большом экране. Что произойдет дальше? Когда герой поймет, что героиня исчезла? Отец вытащил крючок у рыбы изо рта и бросил ее на землю. Подобрал тяжелый камень и, высоко подняв руку, нацелился форели в голову. В ожидании удара я зажмурилась, но не отвернулась. Прежде чем опустить камень, отец оглянулся: я подумала – в поисках меня. Я ощутила горечь; мне хотелось и чтобы рыба была прикончена, и чтобы отец встревожился, не найдя меня на берегу. Он выпрямился, бросив камень возле рыбы. Сквозь траву я видела, как она бьет хвостом и тонет в летнем воздухе. Отец подошел к моей разбросанной одежде и поднял штаны. Заглянул под них, как будто я могла там спрятаться. Я зажала рот рукой, чтобы подавить смех.

Я видела, как его губы сложились во что-то похожее на «твою мать». Затем, озираясь вокруг, он крикнул: «Пегги? Пегги!»

Я не откликнулась, замерев как лесной зверь, как тень.

Отец собрал мою одежду и прижал к груди. Грязные штаны оставили коричневую полосу у него на рубашке; он положил вещи обратно на землю и в полном отчаянии стал оглядывать реку.

«Пегги!» – крикнул он снова и вошел в воду, даже не разувшись. Я вздрогнула, представив, как холодно ему стало. Он прошел вперед, так что вода поднялась ему до пояса, и заглянул за кусты, которые свешивались над водой. Я заволновалась, представив его промокшие ботинки и шорты: как же он потом разозлится из-за этого! Теперь я сидела тихо не потому, что решила спрятаться, а потому, что была вынуждена прятаться. Он стоял в воде на том самом месте, где я стояла десять минут назад, и осматривал берег вверх по течению, заслонившись от солнца рукой. Затем повернулся в противоположную сторону, приложил руку ко рту и с неподдельной тревогой в голосе прокричал: «Пегги? Пегги!» – а потом: «Черт!»

Я посмотрела туда же, куда и он, но не увидела ничего, кроме случайных всплесков и подрагивающих теней от веток и облаков. Он вернулся на берег и немного пробежал против течения, затем бросился назад, все время глядя на воду. Он напоминал лабрадора, которому кинули палку на середину пруда, и он медлит, прежде чем решиться и прыгнуть в воду. Неуклюже подпрыгивая и спотыкаясь, отец стащил с себя ботинки и шорты, которые приобрели более темный оттенок синего; рывком снял через голову рубашку и бросил всю эту одежду поверх моей. По сравнению с руками и ногами его тело оказалось поразительно бледным, как будто на нем была майка телесного цвета. Чуть поколебавшись, он вошел в воду – словно передумал нырять на мелководье. Я жутко испугалась; испугалась, что он нырнет и не вынырнет. И тогда уже мне придется бегать взад и вперед по берегу и звать его. Я бы не знала, что делать, куда бежать за помощью, как вернуться домой. Я бы не смогла ни плавать, ни ловить рыбу, ни добывать еду. Я представляла себе все это, продолжая смотреть на него. Возможно, мне бы пришлось долгие годы бродить по лесу в одиночестве. И одной спать в палатке – это если я сумею ее поставить; а по ночам раздаются всякие шорохи и завывания, шныряют какие-то зверьки. И лес что-то скрывает. При этой мысли я резко повернулась, продолжая прятаться среди высокой травы, и посмотрела назад: там были только деревья и темнота.

– Пегги! – снова крикнул отец.

– Я не Пегги, – ответила я.

Он замер, стоя по пояс в воде. Казалось, он не верит собственным ушам. Он повернул голову в одну сторону, потом в другую, пытаясь разобраться, откуда донесся голос. Потом побрел к берегу.

Я повторила, на этот раз громче:

– Меня зовут Рапунцель.

Отец посмотрел туда, где я сидела, и бросился вперед, едва не споткнувшись от волнения. Он склонился ко мне, его лицо, только что белое, а теперь ставшее красным, оказалось прямо передо мной. Он схватил меня за плечи, запустив пальцы куда-то между костями. И начал меня трясти.

– Никогда, никогда больше так не делай! – орал он мне прямо в лицо. – Всегда оставайся там, где я могу тебя видеть. Поняла?

Тело и голова дергались у меня в противоположных направлениях. От боли и ужаса выступили слезы, и я подумала, не сломается ли у меня шея.

Трусы у него были насквозь мокрые, и струйки воды текли по ногам. Он отпустил мои плечи, схватил за запястье и заставил встать на ноги. Мой отец был высоким мужчиной. Он задрал мою руку так высоко, что мне пришлось встать на цыпочки. Я начала плакать – сначала потихоньку, потом все громче и громче. Босиком, перепрыгивая через ветки и камни, он подтащил меня к куче нашей одежды и сгреб ее свободной рукой. Затем поволок меня, орущую благим матом, к рыбе, которая все еще изредка шевелила хвостом. Он подобрал камень и поднял его над моей головой. На фоне яркого солнца камень казался приближающимся метеоритом. Он с размаху опустил его. Я пыталась освободиться, но отец лишь сильнее сжимал мою руку. Брыкаясь, я задела форель босой ногой, и она шлепнулась на мои штаны. Камень пронесся в паре сантиметров от моего лица и размозжил рыбе голову. Отец отпустил меня и швырнул камень в реку.

– Черт! – выкрикнул он.

Я сжалась в комок рядом с форелью, прикрыв руками голову и все еще ожидая удара камнем. Мы оба молчали; и весь мир на мгновение замолчал.

– Я… хочу… домой, – пыталась произнести я сквозь всхлипывания.

Я старалась не смотреть на рыбу с расплющенной головой.

– Одевайся.

Отец пнул мои ботинки. Затем схватил свои вещи и стал натягивать их так яростно, как будто они тоже в чем-то провинились. Несколькими резкими движениями он разобрал удочку.

Едва слышно я повторила:

– Папа, я хочу домой.

– Одевайся!

Отец выдернул мои штаны из-под рыбы, как будто показывал фокус со скатертью, и швырнул их мне. К ним прилипли кусочки рыбьего мяса и чешуя. Не переставая рыдать, я натянула штаны, затем носки и ботинки.

– Мы отправимся домой, когда эта гребаная рыба полетит! – орал отец.

Я собралась с силами, чтобы подавить рыдания и все ему объяснить.

– Я скучаю… я скучаю… – пыталась выговорить я.

Мне хотелось сказать, что я скучаю по Бекки, и по школе, и по Уте, но слова застряли у меня в горле.

В одно мгновение, как воздух из проколотого шарика, отцовская ярость улетучилась. Он опустился на землю, схватившись руками за голову.

– Мы не можем вернуться домой, Рапунцель.

– Почему? – Мой голос сорвался.

– Mutti… Ее там больше нет. – Отец произносил слова торопливо, не глядя в мою сторону.

– Но она скоро вернется из Германии.

Сказав это, я уже понимала, что это не так; с тех пор как мы сидели возле костра в Лондоне, прошло больше двух недель и трех дней, а отец говорил, что к этому времени она вернется.

– Нет, Пунцель, я имею в виду, что ее вообще нет. Она умерла.

Он продолжал смотреть в землю.

Я вспомнила, что сказала директору и миссис Кэсс, и с ужасом подумала, что это случилось из-за меня.

– Да нет же, папа, она в Германии. Ты ошибаешься.

– Ее нет. Прости.

– Что значит нет? Где она?!

Мой голос поднялся до истошного крика.

– Прости.

Он наклонился ко мне, и я вздрогнула, когда он прижал мои руки к телу. Штаны прилипли к ногам, и меня замутило при мысли о рыбьих мозгах, пропитавших ткань. Отец посмотрел мне прямо в глаза и отвел взгляд. Он притянул меня к себе, зажал между коленями и уткнулся лицом в волосы. Моя голова оказалась стиснута между его рукой и грудью. Сердце у него билось громко, а голос был приглушенный. Мне показалось, он произнес:

– Ее унес волк, Пунцель.

– Нет. Нет, папа. Нет.

Я вырывалась, но он держал крепко.

Он издал звук, похожий на тот, что донесся из оранжереи вечером перед нашим отъездом, но только страшнее, – жалкий и неестественный, как будто один из наших кроликов попал в капкан. Он пробормотал еще что-то, вроде «весь этот гребаный мир», но я не разобрала. Я уже не пыталась освободиться и безвольно висела словно в тисках, пока не утихли его всхлипы. Не произнося ни слова, не глядя на меня, он встал и пошел к лесу, оставив меня в странной скрюченной позе между рыбой и рекой. Я хотела позвать его и спросить, зачем же мы купили для Уте семена, если она мертва, но не сделала этого.

Со временем вонь от рыбы на моих штанах смешалась с разными другими запахами и превратилась в одну большую вонь, которую мы перестали замечать, но красное пятно в форме утенка так и не исчезло до конца. Оно было высоко справа, и даже когда я – спустя много времени – превратила штаны в шорты, утенок остался со мной.

8

Мы петляли вместе с рекой. Иногда приходилось делать крюк по лесу, а однажды путь нам преградили упавшие деревья и мы пошли прямо по мелководью. Когда мы пробирались через болото, перепрыгивая с одной кочки на другую, отец покачнулся и едва не свалился в болотную жижу. Он сказал, что это слишком опасно, надо вернуться и обойти кругом. Мы отдыхали на вершине холма, а внизу бушевала река. Над головой сгущались тучи, а воздух был таким густым, как бывает в жаркой, душной кухне. Небо грозило ливнем, который так и не разразился.

Отец развернул карту и, поворачивая ее то так, то эдак, пытался соотнести изображение с лесистой местностью вокруг нас. Я легла на живот, вытянула руку ладонью вверх и замерла в надежде услышать стрекотание кузнечика в траве неподалеку. Я загадала: если поймаю его, значит, Уте жива и мы скоро развернемся и отправимся домой. Я устала от похода, от палатки и охоты на белок. Я мечтала о кровати, о ванне и нормальной еде. Зеленая вспышка из ниоткуда – и кузнечик опустился на мою ладонь. Он был как Жанна д'Арк – в шлеме и доспехах, с благочестиво опущенными янтарными глазами.

– Папа, а кузнечики съедобные? – спросила я шепотом, чтобы не спугнуть насекомое.

Отец все еще стоял, разглядывая карту и постукивая по компасу, как будто хотел, чтобы север оказался в другом месте.

– Папа, – прошипела я, – кузнечиков можно есть?

– Да, – ответил он, по-прежнему сосредоточенно глядя на карту, – но их лучше варить, из-за ленточных червей.

– Вареные они вкуснее?

– Что?

Он взглянул на меня, и кузнечик рванулся назад, на поле сражения, в тот самый момент, как я сжала кулак. Когда я разжала его, насекомое исчезло. Внутри у меня все оборвалось. Я перекатилась на бок и уставилась на отца – на гиганта, удерживавшего небо мощными широкими плечами.

– Ленточные черви, – сказала я.

– Что ленточные черви? – Он убирал карту в карман рюкзака и все еще думал о своем.

– А трава? Какая она на вкус?

Я сорвала травинку и сунула в рот. На вкус она была такой же, как и на цвет.

– Пошли, Пунцель. Пора найти хютте.

Он взвалил рюкзак на плечи. Снизу болтался кролик, привязанный за задние лапы.

– Улиток я бы есть не стала. – Я поднялась. – Вытаскивать их из собственных домиков – это неправильно.

Отец поднял мой рюкзак, помог мне его надеть и направился к сверкающей воде.

– Папа, когда мы пойдем домой? – спросила я так тихо, что он не ответил. Я двинулась следом.

Небо давило на землю, оставив нам узкий слой наэлектризованного воздуха. Еще раз посмотрев на карту, отец объявил, что мы уже прошли довольно много. Мы присели на выступе скалы высоко над рекой и стали смотреть в ущелье: вода бесцветная, едва ощутимая в ладонях, – а ведь смогла пробить камень. Слева от нас поток протискивался через узкое отверстие, с ревом вырывался наружу, разбегался по камням и валунам – и падал в водоем под нашими ногами. Там он на некоторое время успокаивался, а затем несся дальше – расширяясь, покрываясь брызгами и пеной. Положив подбородок на руки, я сидела подле отца, посматривала на него и пыталась незаметно проникнуть в его мысли. На противоположном берегу несколько тощих деревьев и кустов боролись за место между каменными плитами, похожими на нашу.

– Пап, может, подальше есть мост? – спросила я, стараясь перекричать рокочущую воду.

Он искоса взглянул на меня, давая понять, что я сморозила глупость.

– Нет, придется переходить здесь! – прокричал он в ответ, поднимаясь в полный рост на скользкой скале.

Я отползла от края на четвереньках, и мы направились вниз по течению, пока берег не спустился к воде. В середине река была темно-зеленая и усеянная камнями, которые высовывали носы, чтобы подышать. Вода бурлила вокруг них, закручивая вихри и водовороты. Ближе к берегу течение тащило пучки водорослей, и казалось, будто это длинноволосые женщины плывут под водой, никогда не выныривая на поверхность. Отец нашел под деревьями большую ветку, отломил от нее кусок и как мог далеко зашвырнул его в реку; пару секунд мы могли наблюдать, как он несется вниз, танцует между камнями и исчезает.

– Нужно было научить меня плавать, – сказала я.

Отец снял с себя все, кроме трусов, затем снова надел ботинки и велел мне сделать так же. Он присел передо мной на корточки, посмотрел прямо в глаза и заставил пообещать, что я буду сидеть на месте и никуда не уйду – так, чтобы он все время мог меня видеть. Это был единственный намек на историю с рыбой. С тех пор отец вел себя как ни в чем не бывало, так что я стала сомневаться в реальности того случая.

Отец запихнул всю нашу одежду в рюкзак и крепко прижал его к груди. Он вошел в воду, не обращая внимания на холод; лишь слегка вздрогнул, когда вода поднялась выше бедер. Время от времени он оглядывался, чтобы убедиться, что я сижу там, где он меня оставил. Я положила голову на колени и наблюдала. Вода дошла ему до груди, и он поднял рюкзак над головой, осторожно ступая по каменистому дну. Он шел пошатываясь, да еще ему пришлось задрать голову, потому что вода достигла подбородка. Он продвигался вперед, пока над водой не показалась его грудь, затем добрался до берега и бросил рюкзак на каменистый край. Затем вернулся ко мне и проделал то же самое с моим рюкзаком в руках. Когда отец во второй раз оказался на моей стороне, он взял толстую ветку и, держа ее горизонтально, привязал меня к ней, обмотав веревку вокруг моей талии и запястий. Сам встал сбоку от меня; мы держались за ветку как за поручень на ярмарочной карусели.

Я сказала себе, что мы вернемся домой, если сможем переправиться на ту сторону.

Бок о бок мы вошли в воду.

– Когда станет слишком глубоко и ты перестанешь чувствовать дно, продолжай держаться за ветку, а ноги вытяни. Помни, я рядом. Все будет хорошо, – сказал отец.

Звучало так, как будто он успокаивал не только меня, но и себя. Женщины-водоросли противно хватали меня за щиколотки. Мы двигались в неизвестность, и вместе с ними под водой могло оказаться что угодно. Вода была холоднее, чем вчера, – возможно, по сравнению с жуткой жарой или из-за скорости течения. И шумела вода сильнее. Когда водоросли остались позади, под ногами заскрежетали камни, а шевелящееся дно пыталось подставить мне подножку и опрокинуть.

– Вот молодец. Тихонечко, аккуратно. Мы уже почти дошли, – говорил отец, и я хотела ему верить.

Дюйм за дюймом входили мы в ледяную воду; у меня замерзли коленки, тысячи пчел жалили мои бедра, и холодная глубокая боль вспыхнула у меня между ног, пока я на цыпочках заходила по пояс, а затем по грудь. Для реки мы были двумя валунами: поток накатывал на нас, раздваивался и соединялся вновь.

На середине реки грохот несущейся клокочущей воды был невыносимым. Отец крикнул: «Держись ближе! Ближе ко мне!» – и что-то еще, но вода подхватила остальные слова и выплюнула их гораздо дальше по течению. Носками ботинок я еще дотягивалась до дна, но река была сильнее – она схватила меня за ноги и рванула их. Я не просто не смогла вытянуть ноги, как учил отец: их трясло и мотало, словно у тряпичной куклы. Я так крепко схватилась за ветку, что костяшки пальцев побелели. Но я лишилась всякой опоры, и палка метнулась мне в лицо, или же это я нырнула лицом вниз. Вода заполнила мне рот и горло. Я чувствовала ее у себя в носу, грязную и жесткую. Я попыталась крикнуть, позвать отца, но только еще больше захлебнулась. Я судорожно била ногами. Глаза у отца были широко открыты, он шевелил губами, но я уже ушла под воду, когда он прокричал мне, чтобы я держалась.

Течение развернуло меня ногами вперед. Руки по-прежнему были привязаны к ветке. Волосы превратились в водоросли; потемневшие пряди, увлекаемые потоком, хлестали меня по лицу. Я погружалась глубже, и отец отпустил свой конец ветки. На одно мгновение ему удалось обхватить меня за талию, но я выскользнула и осталась один на один с разъяренной рекой. Она держала меня и играла со мной, вертела снова и снова, несла мимо скал так быстро, что время замедлилось и под водой стало очень тихо. Я видела под собой водовороты, когда неугомонная вода перебирала на дне камешки, и каждый раз, когда они приподнимались, вместе с ними поднималось облачко ила. Я танцевала с камнями, вода подхватывала и отпускала меня, я стала водой, я текла вместе с ней.

Издалека донесся слабый голос отца: «Пегги! Пунцель!»

Я открыла глаза и увидела, что ревущий поток мотает меня между камнями. Болела рука, привязанная к ветке. Отец снова держал меня за талию, пытаясь ослабить веревку. Вода все еще не отпускала, тянула меня за голову. Отец перестал сражаться с узлами и вместе с веткой перенес меня на берег, уложил на спину с раскинутыми руками; я повернула голову, кашляя и отплевываясь.

– Черт, черт. Пегги!

Ногти у него были обгрызены до самого мяса, и ему никак не удавалось справиться с узлами, которые от воды стали еще туже. Наконец он ослабил их, перевернул меня на бок и похлопал по спине. Потом приподнял меня – я повисла на его руках – и прижал к себе.

– Господи, прости, прости меня. Где больно? Здесь? – Он убрал волосы с моего лица. – Здесь больно?

Когда я поняла, что лежу на берегу и все еще жива, к горлу подступили рыдания. Не понимая, в чем дело, отец начал меня ощупывать, сгибать колени, локти и пальцы. Одно колено было поцарапано, из него текла водянистая кровь. Другое уже вспухло и меняло цвет. Запястья натерло веревкой и веткой. Убедившись, что повреждения поверхностные, отец открыл мне рот и осмотрел зубы.

– Рискну предположить – лет восемь, – сказал он своим командирским голосом.

Я поневоле рассмеялась; он тоже засмеялся, поцеловал меня в лоб и в щеки, и у него было мокрое лицо, но не от речной воды.

– Я потеряла ботинок, – прошептала я.

Мы оба взглянули мне на ноги – на одной мокрый ботинок, а на другой только носок. У меня снова задрожал подбородок.

– Пегги, я обещаю…

– Рапунцель, – перебила я.

– Я обещаю, Пунцель, что мы вернемся и поищем его и я научу тебя плавать. – Он говорил торжественно, как будто давал серьезную клятву. – Но мы уже совсем близко к хютте. Нам нужно попасть туда, пока не стемнело.

Он донес меня до рюкзаков, одел и оделся сам. Сунул мою ногу, оставшуюся без ботинка, в мешок из-под еды и обвязал бечевкой. Мысленно я тоже поклялась никогда больше не лезть в воду.

Теперь мы шли медленнее. Я хромала сзади, все мои ссадины горели, а нога через мешок чувствовала каждый камень и каждый корень. Отец снова взял палку и расчищал тропинку, которая поднималась по холму через подлесок. Он придерживал ветки, под которыми нам пришлось пробираться, но торопился и взволнованно подгонял меня. Карту он больше не доставал; мы просто отошли от реки, и уже через десять минут кусты и деревья поредели. На небольшой полянке перед нами стояла одноэтажная деревянная хижина.

9

Лондон, ноябрь 1985 года

После завтрака я, как это нередко бывало, улеглась на диван в невыносимо жаркой гостиной, закрыла глаза и отключилась. Я бы много чем могла заняться, но все дела казались необязательными и бессмысленными – ведь ни от одного из них не зависела наша жизнь. Можно было посмотреть телевизор, почитать книжку, записать свои мысли или нарисовать то, что сохранилось в памяти, – как настойчиво советовала мне доктор Бернадетт; еще можно было послушать «Детей железной дороги» – я проверила: пластинка по-прежнему хранилась в шкафчике. Уте оставила попытки вывести меня из летаргии и довольствовалась тем, что я нахожусь внизу, где она может за мной приглядывать. Она не понимала: выбор был так велик, что я решила не делать ничего. Я предпочитала тихо лежать, ни о чем не думая.

Однако сегодня я позволила себе кое-что вспомнить: как я пела «Кампанеллу» и мой голос отражался эхом от высоких скал; как я лежала под деревьями, наблюдая за танцующей летней мошкарой; как укрывалась от дождя с подветренной стороны горы и чувствовала, что каменная громада защищает мою спину. В полудреме я услышала музыку и вспомнила, как она вырывалась из хижины и смешивалась с пением птиц и шелестом ветра в траве. Я вспомнила свою уверенность в том, что последнее лето никогда не кончится. На диване в Лондоне музыка стала громче, насыщеннее. Уже не один-два голоса, а аккорды и гармонии, разнообразие звука, которого мы никогда не могли добиться в лесу. Я окончательно проснулась и поняла, что настоящие деревянные молоточки стучат по настоящим металлическим струнам, которые в свой черед резонируют с декой. Уте играла на рояле. Это была колыбельная, которую ребенком я часто слушала, лежа в кровати, если Уте забывала подняться наверх; тогда я находила утешение в музыке, она как будто укрывала меня одеялом и целовала на ночь.

Я лежала на диване с закрытыми глазами и делала вид, что сплю. Я долго не шевелилась, позволяя музыке ласкать меня, и вспоминала тот последний раз, когда слышала, как играет Уте, – незадолго до ее отъезда в турне. Никто и не подумал сообщить мне, что она уезжает; однажды я пришла домой, а ее уже не было. Вот что произошло на самом деле, вот что я помню. Но доктора заявляют, что мозг сыграл со мной злую шутку, что у меня долгое время был дефицит витамина B и моя память не работает должным образом. Они диагностировали у меня синдром Корсакова и прописали большие оранжевые пилюли, которые Уте заставляет меня принимать каждое утро с первым глотком черного чая. Они считают, будто я забыла то, что случилось на самом деле, и вместо этого выдумала другие события. Два дня назад в оранжерее, после того как я проглотила пилюлю, а Уте смотрела, как я набросилась на кашу, я спросила, почему тем летом она так внезапно уехала. Она взглянула на тарелку с тостами у себя на коленях и ответила, что не помнит. Я знала, что она лжет.

Уте закончила играть, и сквозь полуприкрытые веки я увидела, как она поднялась из-за рояля. Она подошла и встала надо мной, растянувшейся на диване. Протянула руку, как будто хотела убрать волосы у меня со лба, но отпрянула, когда мы обе услышали, что к дому подъехала машина. Хлопнула дверца автомобиля, открылась входная дверь. Оскар ворвался в прихожую, а затем в кухню.

– Мам! – крикнул он. – Мам, я умираю с голоду!

Я услышала чмокающий звук открываемого холодильника. Уте вышла из гостиной, и я направилась за ней, наблюдая, как она идет по следам Оскара и поднимает с пола брошенные им пальто, перчатки и шарф. Проходя мимо термостата в прихожей, я повернула колесико, чтобы выключить отопление. Оскар стоял посреди кухни с йогуртом в руке. Он уже снял крышку и слизывал розовую желеобразную массу. Мне тоже захотелось так сделать, но вместо этого я остановилась, оперлась о столешницу и с волнением и любопытством смотрела на это существо – моего брата. Уте, все еще держа его одежду, поцокала языком и достала из ящика чайную ложку.

– Как прошло утро? Как скауты? – спросила она, но он был слишком увлечен, чтобы услышать вопрос или заметить ложку.

Размахивая руками, он изображал своего приятеля Генри Манна: у него случился эпилептический припадок – «взаправдашний припадок», – а он в это время держал полупустую пивную бутылку, которую нашел в клумбе, когда они собирали мусор. Генри, дергая конечностями, облил пивом и себя, и всех, кто собрался вокруг. Йогурт у Оскара почти перелился через край. Уте выхватила у него баночку как раз в тот момент, когда он бросился на пол, изображая Генри: встряхивал белокурыми волосами, дрыгал ногами и извивался всем телом. Уте велела ему немедленно встать и прекратить вести себя так глупо, а я стояла возле чайника и заливалась смехом, глядя на него.

Оскар прекратил «биться в конвульсиях» и сказал мне:

– У тебя зубы совсем гнилые.

Я прикрыла рот рукой.

– Оскар! – воскликнула Уте.

– Ну правда же, – возразил он. – И у нее половины уха нет.

Я схватила себя за волосы над левым ухом. Каждое утро я чуть ли не по часу стояла перед зеркалом, смачивая и вытягивая волосы, в надежде, что за ночь они стали длиннее.

– Вставай, – сказала Уте. – Вставай. Немедленно переоденься, ты весь грязный.

Когда Оскар ушел наверх, Уте поставила чайник, а я села за стол.

– Дантист вылечит тебе зубы, Пегги, – сказала она у меня за спиной. – И волосы скоро отрастут, обещаю. Ты все еще моя красавица.

Она положила руку мне на голову.

Я уткнулась подбородком себе в грудь, но руку не сбросила.

В кухне было жарко, хотя сад за окном побелел от инея. Уте поставила передо мной чашку с чаем, и я инстинктивно обхватила ее ладонями.

– Ты не забыла, что сегодня будут звонить из полиции? – спросила она. – И что днем придут Майкл и твоя подруга Бекки?

Я подумала, что странно называть подругой человека, которого ты не видела девять лет.

Уте села напротив, держа чашку в руке.

– Но может быть, это слишком для одного дня? Может быть, я должна отменить встречу? – сказала она так, словно разговаривала сама с собой.

– С полицией? – усмехнулась я.

Она хотела что-то добавить, но тут мы заметили стоящего в дверях Оскара. В его руках была коробка, и он протягивал ее так, как будто это подарок. Его глаза округлились, а брови приподнялись. У меня мелькнула мысль, что он отрепетировал это извиняющееся выражение лица перед зеркалом в своей комнате.

– Я подумал, что мы могли бы вместе собрать пазл, – сказал он и подошел, чтобы поставить коробку на стол. – Я нашел это в подвале.

На картинке был изображен домик с соломенной крышей, стоящий посреди полянки. На переднем плане у извилистого ручья сидел кролик, а под деревьями, усыпанными ярко-зелеными точками, дымкой расстилались колокольчики. Уте издала звук, который должен был означать, что она не считает картинку подходящей, но за неимением лучшего занятия мы высыпали кусочки пазла на стол и начали их разбирать.

– Эти деревья называются Wintereyes, Зимние Глаза, – сказала я, переворачивая кусочки цветной стороной вверх.

– Wintereichen[20], – поправила Уте.

Она подняла зеленый кусочек, пристально посмотрела на него и переложила в другое место изображением вниз.

– Это дубы, – сказал Оскар, собиравший все голубые кусочки.

Мы все разом подняли головы и улыбнулись. Я – не разжимая губ.

– Ты знаешь немецкий? – спросила я Оскара, глядя вниз.

– Sprechen Sie Deutsch?[21] – произнес он с очень сильным акцентом. – Не, мама не потрудилась меня научить.

Я никогда так ее не поддразнивала.

– Дело не в этом, – ответила Уте, надув губы. – Есть много других вещей, которыми необходимо заниматься.

– А как с фортепиано? Она учила тебя играть? – спросила я.

– Она говорит, это ее инструмент.

Я улыбнулась, прикрыв рот рукой.

– Она и мне так же говорила.

– Просто я не считаю «Бёзендорфер» подходящим инструментом для обучения детей, – вмешалась Уте. – Никто не учится водить машину на «порше». Вот и здесь то же самое.

– Было здорово услышать, как ты играешь, – сказала я.

Я нашла место, где ручей утекал за пределы картинки, и соединила его с другим серебряным кусочком.

– У нас с собой были ноты, – добавила я.

– Я знаю, – сказала Уте. – Лист. Гораздо позже я стала их искать и обнаружила пропажу. Это была очень старая копия, еще из Германии.

– Прости. Случился пожар. И они сгорели.

– Неважно. Я уже не беспокоюсь из-за этих нот.

Мы обе замерли и посмотрели друг на друга, пока Оскар увлеченно продолжал собирать пазл.

– Именно этот этюд я играла, когда мы познакомились с твоим отцом – он переворачивал для меня те самые страницы.

Оскар перестал перебирать кусочки и смотрел на нас, словно ожидая дальнейших откровений, но мы обе молчали. У меня в голове зазвучал Лист, трепещущий и переливающийся, и что-то внутри меня начало распутываться; шов, который когда-то казался прочным, разошелся – тоненькая ниточка ждала, чтобы за нее потянули.

Нам расхотелось заниматься пазлом, и Уте начала готовить обед и Apfelkuchen для гостей. Оскар решил выйти в сад и побегать по замерзшим лужам, поэтому он снова надел пальто.

– Оскар, для прогулок слишком холодно. Это самый холодный ноябрь в Лондоне за всю историю, – сказала Уте, замешивая тесто.

– Наблюдений, – добавила я.

Уте нахмурилась.

– Что? – спросила она.

– За всю историю наблюдений, – повторила я, но она продолжала хмуриться.

Я перехватила взгляд Оскара, и мы оба рассмеялись.

– Пожалуй, я тоже прогуляюсь, – сказала я и надела пальто и шарф.

Холодный свежий воздух принес облегчение после душного дома. Дыхание превращалось в облачка пара, а кирпичи на террасе блестели в ожидании, что кто-нибудь неосторожный на них поскользнется. Самшитовая изгородь была припорошена белой снежной пылью. Оскар постучал каблуком по льду, образовавшемуся в подставке для цветочного горшка, затем попытался слепить снежок, но он раскрошился у него в руках. Я тосковала по холодному покрывалу из настоящего снега, укутывавшему дрожавшие нагие Зимние Глаза.

Оскар постучал костяшками пальцев по толстому льду, который вздымался, как суфле, над ведром, висевшим на гвозде возле задней двери. Я его узнала; это было ведро с приделанным ко дну краном – мы с отцом пользовались им, чтобы чистить зубы под проточной водой. Сейчас из крана свисала сосулька.

– Не желает ли мадам чего-нибудь выпить?

Оскар засмеялся и начал откручивать кран; на его лице появилась напряженная гримаса. Кран отломился. И впервые после приезда я заплакала – из-за этюда, из-за Рубена, но больше всего из-за испорченного ведра.

10

– Die Hütte, – произнес отец так, словно это было первое слово молитвы.

Я не могла произнести ни звука. В этот момент, стоя в одном ботинке и со все еще мокрой головой, я поняла – еще отчетливее, чем когда отец размозжил голову рыбе или когда сказал мне, что Уте умерла, – что каникулы как-то не задались. Открыв рот, я смотрела на хижину. В моем воображении это был пряничный домик с розами у входа, креслом-качалкой на веранде и дымом из трубы. Оставалось неясным, кто именно должен был ухаживать за розами и растапливать печку, но я бы предпочла увидеть Оливера Ханнингтона, чем эту наполовину развалившуюся ведьмину лачугу.

Дранка, покрывающая стены, кое-где отвалилась, и казалось, что темные прорехи усмехаются щербатыми ртами. Полуотворенная дверь висела криво, единственное окно перекосилось, и потому в нем лопнуло стекло. Единственное, что напоминало о лондонском доме, – это ежевика, которая вскарабкалась на крышу и пролезла внутрь сквозь такие же прорехи в дранке. В поисках света она подобралась к окну и теперь высовывала свои незрячие усики, приглашая нас войти.

Вокруг разрослись молодые деревца, и хижина, будто стыдясь своего неприглядного вида, тщетно пыталась спрятаться за ними. Я уже готова была увидеть, что в лес, обступивший нас со всех сторон, уходит дорожка из хлебных крошек.

– Хютте, – повторил отец.

Он снял рюкзак, опустил его на землю и направился к хижине. Я последовала за ним, пробираясь по траве вверх по склону.

Вблизи дом выглядел еще более удручающе. Я прислонилась к косяку; он оказался рыхлым на ощупь, петли на нем проржавели, а нижняя совсем отвалилась. Глаза не сразу привыкли к темноте, хотя лучики света просачивались через дыры в кровле. Прежде чем я смогла хоть что-то рассмотреть, меня поразила вонь, животный запах, отдающий кислятиной и гнилью, как мокрая собачья подстилка. Отец, уже протиснувшийся внутрь, копался в разбросанных повсюду вещах, пинал какие-то обломки – вероятно мебель, сделанную из такой же грубой древесины, что и внутренние стены. Обнаружив очередную находку – двуногую табуретку, ржавую лопату, метлу с парой прутиков на конце, – он начинал вполголоса ругаться. В середине комнаты, пьяно накренившись, стоял стол. Отец поставил его ровно, покачал, проверяя устойчивость, и стал складывать на него все, что поднимал с пола: зубцы от садовых вил, чайник без крышки, миски и кастрюли, кучи грязных тряпок, от прикосновения рассыпавшихся в пыль, и прочие железки и деревяшки непонятного назначения. Я взглянула назад, на лесистый склон, опасаясь, что этот кавардак мог устроить медведь, но за темным строем невозмутимых деревьев не угадывалось никакого движения. Стена справа от меня была заляпана чем-то вроде глазури, облепленной перьями. Она стекла с полки на металлический ящик, стоящий на четырех коротких ножках, и застыла на нем ровным слоем. Отец поднял с пола деревянную миску и швырнул ее на стол.

– Скотина, – бормотал он, – сволочь, гребаный обманщик. Тут уже лет десять никого не было. – Он обращался скорее к себе, чем ко мне. – Во всяком случае, ни одного человека.

Мне не хотелось входить; от запаха першило в горле. Я стояла в дверях, пока отец хмуро разглядывал каждый найденный предмет. Он поднял куски трубы, видимо провалившиеся через крышу. Покачал головой и провел пальцами по длинным волосам. Кусок глазури висел у него над ухом.

– Как, блин, они умудрились притащить все это сюда и переправить через Fluss? – сказал отец и пнул ящик.

– Где мы будем спать? – спросила я.

Отец огляделся вокруг, как будто только что вспомнил про меня. Он улыбнулся, но только губами, не глазами:

– Если я разберусь со всем этим, нам будет тепло и уютно.

Он попытался соединить куски металлической трубы. Я знала, что он пытается притвориться счастливым.

– Мне тут не нравится. Тут воняет.

– Ты привыкнешь.

Я вспомнила «Детей железной дороги», и дом с тремя трубами, и как им было страшно, когда они впервые там очутились. Наверное, мне нужно быть смелой.

– Крысы всего-навсего, – сказала я, подражая северному выговору.

Он посмотрел на меня, как будто я сделала что-то странное.

– С дороги, Пунцель.

Он протиснулся мимо меня и немного передвинул стол. Снова проверив его на прочность, осторожно влез на него одним коленом, затем другим. Отодвинул хлам и встал в полный рост. Его голова оказалась чуть выше трех балок, тянувшихся поперек потолка. Отец встал на цыпочки и вытянул шею.

– Чтоб тебя, – сказал он, проведя рукой по ближайшей к нему балке.

Сверху посыпались белые хлопья, и я закашлялась. Он спрыгнул со стола, перетащил его в другую часть комнаты, снова залез и осмотрел две другие балки. Пыль закружилась в лучах света.

– Что там? – спросила я.

Он слез и снова притворно улыбнулся:

– Ничего особенного, не волнуйся.

Он уселся на что-то напоминающее кровать, придвинутую к стене напротив полок. Попрыгал, и что-то хрустнуло и поддалось под ним. Ничего не сказав, он поднялся и начал топать по половицам.

– Здесь где-то должен быть погреб, – сказал он. – А с крышей придется повозиться.

Взяв тряпку, превратившуюся в окаменелый комок, он потянул за свисавшую с потолка плеть ежевики, но оторвать не смог. Тогда он снова начал все передвигать, пинать мусор, поднимать вещи, осматривать их и отправлять на стол.

– Где эти чертовы канистры? Он же сказал, что есть канистры.

Я отступила в траву, когда отец потащил стол к двери, однако сразу стало понятно, что он слишком велик и не пролезет. Я услышала, как отец бормочет:

– Видимо, уже внутри его собирали.

– Крысы всего-навсего, – сказала я снова, но на сей раз он на меня даже не взглянул.

Я пошла обратно, вниз по склону. Плотный воздух давил на макушку, пока я сидела на отцовском рюкзаке и смотрела на хютте. Она тоже смотрела на меня; выражение у нее было жалобное, но и немного довольное – ведь у нее наконец-то появилась компания. Земля за ней резко поднималась; нижняя часть склона поросла лесом, потом лишь несколько деревьев цеплялись за камни, а сильно закинув голову, я могла видеть голую отвесную скалу и над ней небо, цветом напоминавшее кровоподтек. Вдалеке за спиной, если прислушаться, раздавался несмолкаемый гул реки. По обе стороны от меня поднимались заросли кустарника, постепенно переходящие в густой лес. Я чувствовала на себе взгляды деревьев, ощущала, как они толкают друг друга, чтобы получше меня разглядеть, но, когда я резко оборачивалась, чтобы застать их врасплох, как в игре «Волк, волк, который час?», они замирали.

Я сидела, положив на руки подбородок и наблюдая за отцом. Выходя наружу, он распевал на мотив оперных арий о том, как здорово жить на открытом воздухе и как нам будет весело. Я не улыбалась, а только сердито хмурилась в ответ. Перед дверью он сложил в кучу все, что могло пригодиться: три ведра, топор, кочергу. Другая куча, из разных обломков, росла быстрее. Когда он возвращался внутрь, пение прекращалось и вместо него раздавались проклятия и ворчание. Было похоже, что когда он меня не видит, то думает, будто меня вообще нет. Я поплелась обратно к открытой двери и встала на пороге.

– У меня колени болят, и я есть хочу, – сказала я в темноту.

Внутри стало чище; показался пол, отец убрал с узкой кровати все лишнее, и проволочная сетка, до этого растянутая под тяжестью всевозможного хлама, вернулась к своему нормальному состоянию. Я не могла представить, как мы будем на ней спать. Разве что свернувшись, как два высохших листочка.

Отец не ответил. Он обнаружил большой ящик и по одному доставал оттуда инструменты: головку молотка без рукоятки, щербатую пилу, ржавый рашпиль, бумажный пакет с гвоздями. Он как будто нашел сундук с сокровищами: внимательно осматривал каждый предмет и осторожно клал на пол подле себя.

– Пап, я есть хочу, – сказала я снова.

– Что? – переспросил он, не поднимая головы.

– Я хочу есть, – повторила я чуть тише.

Он продолжал заниматься своим делом.

Я развернулась и пошла туда, где мы оставили свои рюкзаки. К отцовскому все еще был привязан кролик. Его следовало освежевать и приготовить. На краю поляны, где начинались кусты, я надергала сухой мохнатой травы и насобирала веток, мелких и побольше, время от времени заставляя себя поднимать голову и смотреть в лес. Вернувшись к рюкзакам, я стала шарить в отцовском: достала пакетик с сухой фасолью, его куртку и два теплых платья Уте. Платья я тут же отложила, как если бы она могла застать меня у открытого шкафа, липкими руками перебирающую ее одежду, но потом поднесла одно из них к лицу, вдохнула запах уюта и безопасности и надела через голову. Уте называла его своим верблюжьим платьем, и оно действительно кололо шею, как, в моем представлении, и должна колоться верблюжья шерсть. Подол волочился по земле, хотя я затянула пояс максимально туго, но мне нравилось прикосновение ткани к ногам. Я рылась в вещах отца, пока не нашла жестянку с трутом и огнивом, а затем попыталась расчистить место под костер, но трава крепко держалась в земле и только порезала мне пальцы. Поэтому, подобрав подол, я вытоптала небольшой участок ногами. Отец выложил бы еще круг из камней, но камней поблизости не было.

Веревка оставила на моих запястьях красные рубцы, и каждый удар кремнем о кресало отдавался болью, но мне удалось быстро высечь искру, и я подумала, что отец мог бы гордиться тем, как я разожгла огонь – не потратив ни одной драгоценной спички. Хворост разгорелся быстрее, чем я ожидала, пламя сразу поглощало все, что я в него бросала. Густой дым поднимался над костром и уносился к реке, прочь от хютте.

Как только огонь хорошенько разгорелся, я снова пошарила в рюкзаке отца и выудила из бокового кармана нож для свежевания, в кожаном чехле. Мне нельзя было его доставать – он был слишком тяжелый и острый для маленьких девочек, – но я взяла нож двумя руками и, не сводя с него глаз и неуклюже ступая в платье, отнесла его к хижине.

– Папа, можно я возьму нож? – спросила я, стоя в дверях.

– Не сейчас, Пунцель, – сказал он, даже не обернувшись.

Он соскребал лопатой белый налет с металлического ящика. Я вышла наружу. Из кучи полезных вещей торчал топор. Рассматривая его, я убрала нож в карман комбинезона. Топор был с длинной рукояткой и тяжелой головкой. Двумя руками я вытащила его. Рукоятка была отполирована бесчисленными прикосновениями жирных и потных ладоней. Я провела большим пальцем по выщербленному лезвию, сама не понимая, что означает этот жест. Если я попытаюсь освежевать кролика отцовским ножом, то у меня будут проблемы, но про топор он ничего не говорил. Держа топор за рукоятку под лезвием, чтобы не выронить, я пронесла его через поляну и положила возле костра. Трава кое-где начала тлеть, и я затоптала ее своим единственным ботинком.

Я отвязала кролика и попыталась поставить его на лапы, как будто он щиплет траву. Но шея у него была сломана, и он неуклюже заваливался вперед. Тогда я положила его на бок и вытянула задние ноги – как будто он прыгает через кочку, а голову повернул слегка вверх; даже после смерти уши у него были мягкие и упругие. Только глаза стали другими, покрывшись белой пеленой.

Пока я укладывала кролика, деревья перешептывались и разглядывали меня. Я вспомнила о форели и о том, как быстро и просто отец превратил ее в нечто иное: один удар по голове – и вот уже извивающаяся скользкая природа в его власти. Радуясь, что кролик не может на меня посмотреть, я встала рядом с ним на колени и обеими руками взяла топор. «Прости, маленький Kaninchen», – прошептала я. Подняла топор над головой, и он закачался, размышляя, не опрокинуть ли меня, но я наклонилась вперед, и топор передумал: он яростно устремился вниз – и увлек меня за собой. Я закрыла глаза; сейчас все решал топор. Словно живой, он рассек воздух, и я услышала хруст, когда металл прошел сквозь мясо и кости и со всей силы вонзился в землю. Он потянул меня, и я ударилась лбом о рукоятку.

– Нет! – закричал из хижины отец, и я услышала, как он бежит ко мне.

Я открыла глаза и прямо перед собой увидела кровавое месиво из шерсти и костей – там, где до этого была кроличья шея. Красивые уши были отрублены, разрезаны пополам, раздроблены, так что теперь у кролика осталось лишь окровавленное подобие ушек с моего шлема. Отец вырвал топор у меня из рук.

– Ты что делаешь? Какого черта ты это делаешь? – Держа топор лезвием вниз, он метался между мной, кроликом и костром. – А если бы по пальцам! По руке! Почему тебя даже на минуту нельзя оставить?!

Я не поднималась с земли, сжавшись в комочек. Отец подошел ко мне, и я вздрогнула; он, видимо, понял, что все еще держит окровавленный топор, и отшвырнул его в траву.

– Я хотела приготовить ужин, – сказала я тоненьким голосом.

Я потрогала лоб и нащупала набухающую яйцевидную шишку в том месте, которым ударилась о топорище.

– Почему ты не можешь вести себя как нормальные девочки? Иди поиграй. Давай! – Он махнул рукой в сторону хижины и сунул мне в руки рюкзак. – И сними это чертово платье.

Я развязала пояс, вылезла из платья и оставила его на траве. Плача, я понеслась вверх по склону, без колебаний вбежала в хижину и забилась в угол между металлическим ящиком – теперь стало понятно, что это печка, – и полками, покрытыми птичьим пометом. Я сидела, обхватив руками колени, и без конца убирала падавшие на лицо волосы, пока мои рыдания не утихли. Спиной я прижалась к стене; после недель, проведенных в палатке, было приятно чувствовать твердую опору. Я открыла рюкзак, достала Филлис и прижалась к ней щекой.

– Ну, тише, тише, – приговаривала я, убирая волосы и с ее лица тоже. – Тш-ш, Liebchen, не плачь.

Она начала скакать вокруг меня по грязному полу, а затем по полкам, сбивая белый помет своими подобиями туфелек. Я сунула ее за печку и пальцами нащупала что-то под нижней полкой. Нагнувшись, я увидела, что на деревянной стене кончиком ножа вырезано слово. Я провела пальцем по буквам – РУБЕН.

11

В первое время нашей жизни в хютте каждый солнечный день незаметно переходил в очередной теплый вечер. Я проводила время, играя с Филлис или отмывая всякие мелочи: металлические тарелки, несколько столовых приборов, деревянные миски. Воду отец приносил в ведрах с речки. Он сделал мне ботинок из мешка и куска дранки в качестве подошвы, но я почти все время ходила босиком и в трусах. По вечерам мы плели веревки из травы и рассказывали истории, сидя у костра. Изредка я с ужасом вспоминала, что Уте умерла, и тогда мы с Филлис забирались в палатку и лежали обнявшись, пока она не переставала плакать.

Двое суток мы прожили в палатке, а на третий день отец забрался на крышу хижины с починенным молотком и гвоздями, чтобы заделать щели. Мне он сказал стоять внутри и смотреть, откуда пробивается свет, но вскоре смог обходиться без меня, и я вышла на солнце.

– Займись делом! – крикнул отец сверху; получилось не очень разборчиво, потому что во рту у него были гвозди. – Возьми силки и поймай кого-нибудь на ужин.

До сих пор я не ходила в лес одна; одеваясь, натягивая свои разномастные ботинки и доставая ловушки, я испытывала одновременно робость и воодушевление. На краю поляны я замешкалась, а затем сделала несколько шагов вперед. Искривленные замшелые корни, словно гигантские пальцы, протягивались среди папоротников, доходивших мне до груди. Упавших и гниющих стволов было не меньше, чем молодых деревьев, борющихся за место под зеленым солнечным светом, который лился сквозь листву. В лесу пахло землей и было влажно, как на кладбище. Я продиралась сквозь заросли, пока не дошла до огромного дерева, упавшего, должно быть, много лет назад, потемневшего и рыхлого. Я наступила на ствол, и гнилая кора провалилась под моим весом, так что я едва удержалась на ногах. По деревьям прошел шорох, они как будто смеялись, и я с трудом поборола искушение развернуться и сбежать. Рядом валялась свежая толстая ветка, и я подняла ее, чтобы прорубать себе дорогу сквозь густые заросли. Наконец тропинка стала свободнее, показалась торфянистая почва. Обернувшись назад, я увидела, как папоротники сомкнулись вокруг чего-то быстрого, низкого и серого, бегущего сквозь подлесок.

«Волк!» – услышала я испуганный шепот в своей голове. Сердце едва не выскакивало из груди, но я продолжала стоять. Лес испытывал меня. Я зарычала, звук исходил из самой глубины горла; я присела на корточки, выставив перед собой ветку, готовая в любой момент вскочить и сражаться. Но папоротник больше не шевелился, и я села на землю, а затем легла, распластавшись на спине. Прохлада и влага земли проникали сквозь одежду и холодили кожу. Я позволила деревьям встать вокруг и склониться надо мной, а сама стала смотреть сквозь листву будто через увеличительное стекло. Они признали меня своей и перевернули вверх ногами, так что далекое голубое небо, скрытое листьями, стало землей, и я свободно воспарила.

Когда это ощущение прошло, я перевернулась на живот, так что мои глаза оказались на уровне покрытой мхом земли. Передо мной куда ни посмотри простиралось море огромных лисичек. Снизу они казались фантастическими деревьями с жабрами цвета желтка. Я набила ими карманы, набрала сколько могла в подол футболки и побежала назад к хютте.

Мы с отцом исходили всю территорию с нашей стороны реки. Южная граница проходила вдоль воды, а северная – по склону горы. К востоку от хижины рос лиственный лес.

– Это дубы, по-немецки Wintereichen, – сообщил отец. – Желудь – один из самых сбалансированных пищевых продуктов, единственная пища в этом лесу, которая содержит белки́, жиры и углеводы. Что такое желудь?

– Желудь – единственная пища, которая содержит углеводы, белки и жиры, – повторила я.

– А как называются деревья?

– Зимние Глаза, – сказала я.

Зимние Глаза, буки и несколько древних тисов росли на склоне, спускавшемся к реке, а ближе к воде подковообразный участок был покрыт высокими соснами и низкорослым кустарником. Через лес тянулся глубокий овраг, дно которого было сплошь усеяно замшелыми камнями – давным-давно они сорвались с горы и похоронили под собой ручей, который мы могли слышать, но не видели. Перебираться через овраг мы не пытались: почти сразу за ним начиналась гора, которая казалась неприступной из-за осыпающейся породы. Лес к западу от хютте тоже был ограничен рекой и горой. Мы назвали его скалистым лесом, так как, в отличие от восточной части, где камни свалились с горы в овраг, в этом месте огромные обломки скал вонзились в мягкую землю, да так и остались торчать посреди деревьев. Каждый день я проходила одним и тем же путем, доставая из ловушек наш мрачный урожай. Если пустовали западни для белок, то оставались еще кроличьи силки, или можно было насобирать грибов, листьев, кореньев и ягод, отец мог наловить рыбы, наконец, оставалась еда, привезенная с собой. Тем летом мы не голодали.

По утрам отец оставлял зарубку на дверном косяке, но, дойдя до шестнадцати, перестал это делать.

– Мы больше не будем жить по каким-то чужим правилам, не будем считать часы и минуты, – заявил он. – Когда просыпаться, когда ходить в церковь, когда на работу.

Я не помнила, чтобы мой отец когда-нибудь ходил в церковь или даже на работу.

– Календарь лишь напоминает нам, что наши дни сочтены, что с каждым новым днем мы приближаемся к смерти. Отныне, Пунцель, мы будем жить, ориентируясь лишь на солнце и время года. – Он поднял меня на руки и, хохоча, покрутил в воздухе. – Наши дни будут бесконечными.

С последней зарубкой, сделанной отцом 20 августа 1976 года, время для нас остановилось.

Отец научил меня точить затупившийся нож о камень; показал, как надрезать у кролика мех на шее и сдернуть шкурку, чтобы он остался в одних «носочках»; как вынуть его несъедобные внутренности, не тронув сердце, печень и почки, и насадить на вертел. Живя в лесу, мы использовали каждую часть убитого животного: кости припасали на иглы, из кишок делали подобие ниток, а шкуры безуспешно пытались дубить. Мы были заняты, слишком заняты, чтобы я задалась вопросом, почему наш двухнедельный отпуск растянулся до трех недель, а затем и до месяца.

Через неделю отец объявил, что мы можем переселиться из палатки в хютте. Он избавился от ежевики, залатал прорехи в кровле, перевесил дверь и привел в порядок печку. Он аплодировал, глядя, как из металлической трубы, поднявшейся над крышей, идет дым. Я подпрыгивала и тоже хлопала в ладоши, не понимая причины этой радости. Солнце светило так ярко, что мне больно было смотреть на него, пока усиливавшийся ветер уносил дым прочь.

– Нужно еще много сделать, но сегодня мы спим в хютте, – заявил отец, подбоченясь и гордо выпятив грудь. – Мы должны это отпраздновать! – Он похлопал меня по спине, как будто это я починила печку. – Что будем делать, Пунцель?

Он глядел на меня с улыбкой.

– Праздновать! – Я тоже улыбалась, хотя и не знала чему.

– Давай сделаем воздушного змея. Запустим его со склона горы. – Он прикрыл глаза рукой и посмотрел в небо над хижиной. – Тащи бечевку, а я нарежу веток для каркаса.

Я побежала в хютте, а отец отправился в лес.

Когда я наконец нашла моток самодельной бечевки, который висел на крючке за дверью, отец уже сидел на коленях возле палатки, спиной ко мне, и орудовал ножом. Я побежала к нему, подняв бечевку над головой: «Папа, я нашла!» Но здесь моя память замедляется, как старая кинопленка, которая двигается рывками, а цвета на ней слишком яркие. Отец говорил в камеру, но ни одного слова не было слышно. Стоя перед палаткой, он кромсал ее ножом. Он колол, резал и потрошил ее, словно разделывал тушу животного. Он посмотрел на меня через плечо, улыбаясь и без умолку что-то говоря, но я видела только зияющую дыру в пологе палатки. Затем звук включился, как будто из ушей вылилась вода, и я услышала, как он говорит:

– На вершине горы будет сильный ветер.

Он сделал ножом пилящее движение и вырезал кусок брезента. От этого зрелища я согнулась пополам, держась за живот.

– А из маленьких кусочков мы сделаем хвост, – сказал он, продолжая увлеченно работать. – Господи, ножницами было бы гораздо удобнее. Где-то в хютте должны быть ножницы.

Я села на землю, заливаясь слезами. Останавливать его было уже поздно.

– Папа, как мы вернемся домой без палатки? – сказала я ему в спину.

Он обернулся и озадаченно посмотрел на меня, но затем понял.

– Мы дома, Пунцель, – сказал он.

Ему потребовался примерно час, чтобы сделать змея. Это был голубой ромб – чуть светлее в тех местах, где ткань выгорела от солнца, – в длину равный размаху рук отца. К трем углам из четырех он привязал леску, а к леске – моток бечевки. Мы не разговаривали, пока он все доделывал, но было видно, что он старается выглядеть счастливым.

– Ну ладно, пошли.

Мы еще ни разу не забирались на гору, но, стоя на небольшом возвышении за хижиной и прищурившись, я могла разглядеть высоко над деревьями выступ голой скалы. Я тащилась за отцом сквозь папоротники по звериной тропе, которая была не шире моего ботинка из мешковины – небольшая бороздка среди прошлогодних листьев. Я слышала, как снизу, из речной долины, сквозь Зимние Глаза поднимается ветер. Подобно приближавшемуся дождю, он мчался в нашу сторону, шелестя листвой, и дрожь передавалась от ствола к стволу, как лихорадка; наконец ветер промчался прямо над нашими головами, разбросав по земле осколки света. И исчез, поднявшись дальше по горе. Постепенно торфянистую почву сменили камни, деревья поредели, и нам пришлось карабкаться на четвереньках. Отец привязал змея к спине, чтобы при подъеме обе руки были свободны. И всю дорогу голубой ромб с издевкой смотрел на меня, заставляя признать ужасную правду: мы никогда не вернемся домой.

Каменная площадка оказалась гораздо больше, чем представлялась снизу – с того ракурса она выглядела узеньким выступом. На самом деле она упиралась в отвесную скалу далеко позади нас. Стоя у самого края площадки, сквозь верхушки деревьев мы видели нашу хижину, окруженную зеленью. С этой точки границы наших владений были видны очень четко: хютте стояла в глубине небольшой поляны, ниже протянулась полоса сосен и блестела на солнце река. Справа от нас гора изгибалась вокруг скалистого леса, подходя к самой воде. Слева простирался тот лес, через который мы пришли, а за ним снова была гора, спускавшаяся к реке нагромождением гигантских валунов, как будто когда-то давно половина горы решила поплавать и вот уже несколько веков так и плещется. Гора держала хютте в объятиях: как обеспокоенная мать, она двумя руками преграждала нам путь к воде и прятала нас в складках своей юбки – маленькой морщинки на горном массиве, тянущемся до самого горизонта. За рекой лес поднимался к следующему хребту, а дальше я видела только голубое небо.

Отец оказался прав: ветер был сильный. Он толкал и тащил нас, а волосы мои превратил в безумную копну, наматывая их вокруг головы и запихивая пряди в рот. От ветра у меня перехватило дыхание и сердце колотилось как бешеное, хотя я все еще злилась. Отец встал на краю площадки и, раскинув руки в стороны, протяжно крикнул: «Йии-хаа!» – этот крик тут же унес восходящий поток воздуха.

Отец снял змея со спины, и ветер сразу в него вцепился. Хвост расправился и затрепетал. Отец проверил узел и, держа бечевку в кулаке, отпустил змея. Тот мгновенно взвился вверх. Змей отчаянно дергался, требуя все больше и больше веревки. Даже я не могла не признать, что это было красиво. Он парил над Зимними Глазами, превратившись в голубую птицу в голубом небе. Наконец в отцовской ладони остался последний виток. Мы оба смотрели вверх запрокинув головы, так что шея заболела и глаза заслезились.

– Хочешь попробовать? – спросил он.

Я кивнула, отец надел мне на пальцы кольцо из бечевки и закрыл ладонь.

– Держи крепко, – сказал он и улыбнулся.

Змей дергал меня за руку, требуя внимания. Отец смотрел вверх, когда я разжала пальцы и позволила змею сдернуть бечевку со своей руки. Голубой ромб становился все меньше, бечевка улетала вслед за ним. Сначала отец ничего не понял; он взглянул вниз на мою пустую руку, а потом снова вверх – на бечевку.

– Нет! – закричал он в небо.

Глядя, как змей летит над рекой и деревьями по направлению к дому, я испытала подлинное и абсолютное счастье.

В ту ночь, нашу первую ночь в хижине, погода испортилась и работа отца как кровельщика подверглась серьезной проверке. Дождь нещадно поливал наше жилище, и вода просачивалась сквозь щели, которые отец не заметил. Окно он занавесил куском от палатки, и при первой же вспышке молнии печка, стол, деревянные стены – все вспыхнуло синим электрическим светом. Ветер трепал брезент и завывал в дверных щелях. Мы лежали на узкой кровати, свернувшись в своих спальных мешках на подстилке из папоротника, и пока гром яростными волнами прокатывался над лесом, отец рассказывал мне истории. Он нашептывал их, уткнувшись мне в затылок и прижав меня к себе, но гораздо позже я задалась вопросом: не были ли и эти истории, и все, что случилось утром, наказанием за то, что я отпустила змея?

– Давным-давно, – начал он, – жила-была прекрасная девочка, и звали ее Пунцель. Она жила в лесу со своим папой. У них был маленький домик с маленькой кроватью и печкой, чтобы согреться; в общем-то, у них было все, о чем только можно мечтать. Пунцель заплетала свои длинные волосы в две косы и укладывала их, как две ракушки, вокруг ушей.

Я подумала о Бекки, сидевшей за первой партой и причесанной так, что не торчал ни один волосок.

– И благодаря этой прическе она могла слышать что угодно: как переговариваются в лесу олени и кролики, как папа зовет ее откуда-то издалека и как все люди мира одновременно кричат на разных языках. Когда она укладывала косы вокруг ушей, то могла понимать всех-всех.

– И что они говорили? – прошептала я, когда комната озарилась вспышкой молнии.

Я покрепче прижалась к отцу в страхе, что ветер сорвет крышу, подхватит все вещи в комнате, закружит нас вместе с кроватью, и печкой, и ящиком с инструментами и унесет прочь отсюда.

– Ну, чаще всего она слышала, как люди во всем мире воюют друг с другом. – В этот момент как по заказу ударил гром. – У них не получалось жить вместе и быть счастливыми. Они врали друг другу, а когда люди так делают, то в конце концов миру, который они создали, приходит конец. Пунцель ненавидела ссоры и вранье. Но однажды она проснулась и обнаружила, что на всей злой планете воцарилась тишина; она слышала только, как ее папа рубит дрова в лесу, а звери зовут ее поиграть. И Пунцель стала самой счастливой девочкой на свете.

Гроза кончилась, но я еще долго не могла заснуть, хотя отец крепко обнимал меня. Утром я проснулась одна. Я прислушалась: не зовут ли меня звери и не рубит ли отец дрова? Но различила только пение птиц и шум ветра, поднимавшегося с реки. Ранним утром в хижине было холодно, но я слезла с кровати и в пижаме подошла к двери. Отец медленно пересекал поляну, ступая по разбросанным вокруг листьям и веткам. Его пижама промокла, волосы прилипли к голове. Он плакал и дрожал, и это напугало меня больше, чем гроза.

– Я не смог, – проговорил он, свернувшись клубком на пороге, обхватив колени и издавая ужасные звуки. – Я не смог.

Я знала, он хотел, чтобы я спросила, чего именно не смог он сделать, но вместо этого я попятилась и забралась в угол возле печки. Я протянула руку и коснулась пальцами букв, вырезанных по дереву под нижней полкой. Рубен. Через некоторое время отец собрался с духом и вошел внутрь. Пижамные штаны были в грязи и порваны на коленях. Он вытер нос рукавом и открыл печку, чтобы подбросить полено на тлеющие угли, затем снял пижаму и повесил ее на веревку, которую мы натянули, чтобы сушить одежду.

– Я перебрался на тот берег Fluss, – сказал он.

Его слова сопровождались шипением падавших на печку капель.

– Чтобы посмотреть, что наделала гроза. Все хуже, чем я ожидал. – Он шмыгнул носом. – Весь остальной мир исчез.

Вот как он сказал это; ясно и просто. Я продолжала сидеть в углу, засунув руку под полку, а в животе образовалась пустота. Он переоделся в сухое, и больше мы это не обсуждали.

Днем отец подарил мне расческу. Он сделал ее из куска дерева, выпилив полдюжины зубьев и отшлифовав их песком. Он усадил меня на один из отремонтированных табуретов и расчесал мои длинные темные волосы. Если колтун казался ему безнадежным, он отрезал его ножом. Когда волосы стали мягкими и гладкими, такими как дома, он сделал посредине пробор и велел заплести две косы. Хвостики он перевязал бечевкой, и мы закрутили их вокруг ушей, закрепив прутиками. Закончив, он взял меня за плечи и посмотрел мне прямо в глаза.

– С нами все будет хорошо. Теперь только ты и я, Пунцель, – сказал он и криво улыбнулся.

Я хотела спросить, не русские ли сделали все это, но побоялась, что он снова заплачет. Он взял ведра, пообещал скоро вернуться и попросил поддерживать огонь в печке, но я осталась на пороге и, вцепившись в дверной косяк, смотрела, как он уходит, с ужасом представляя себе, что он исчезнет среди деревьев и никогда не вернется. Я долго так стояла и просто ждала. И чуть не забыла про печку. Когда я открыла дверцу, чтобы поворошить поленья, наружу вырвался черный дым. Я сунула кочергу в раскаленное нутро, и ее заостренный конец ткнулся в обгоревшую книжечку, которая лежала на тлеющих углях. На моих глазах она занялась огнем и раскрылась, как будто ее листала невидимая рука. Я смотрела на свою фотографию в паспорте – как она пузырится от жара и как исчезает в пламени мое лицо.

12

– Где рояль? – произнесла я, открыв глаза.

Начиналось наше третье утро в хижине. Думаю, отец ждал этого вопроса с тех пор, как мы прибыли на место.

Но он и виду не подал; стоя у плиты, он кипятил в кастрюле воду и возился с дымоходом. Он повернул кусок трубы, чтобы дым не просачивался, но тот стал выходить через другую щель. Отец повернул еще раз, и появилось новое отверстие. Под потолком повисло серое облако.

– Папа! Рояль! – сказала я, поднимаясь. – Ты говорил, что в хютте будет фортепиано.

Я попыталась представить себе, что здесь стоит наш домашний рояль. Чтобы занести его внутрь, пришлось бы снять крышу. Обычное пианино не приходило мне на ум. Возле узкой кровати, на которой мы спали вдвоем, лежал грязный лоскутный коврик, один угол у него был оторван или отгрызен. У окна стоял стол, заваленный ложками и металлическими тарелками, под ним прятались трехногие табуретки. У противоположной стены мы поставили ящик с инструментами и положили на него то, что осталось от палатки; между полками напротив меня угнездилась печка. У нас ушел целый день, чтобы очистить полки от перьев и птичьего помета – он так присох, что пришлось откалывать его стамеской, которую отец нашел в ящике. Он носил и носил воду с реки, но оттирать грязь было нечем, поэтому мы придумали посыпать полки песком и скребли их деревянными брусками до тех пор, пока они не стали чистыми и гладкими. По бокам в полки были вбиты странные гвозди и крючки, и мне было поручено развесить на них котелки и другую утварь, обнаруженную среди хлама. Здесь не было места для рояля.

– Я его сделаю, – сказал отец, ставя на стол две чашки жиденького чая.

Мы уже экономили заварку.

Сидя позади меня на кровати, Филлис издала звук, которой означал, что она устала от всех этих рассказов и обещаний.

– Ох, папа…

Я сказала это как Уте. Видимо, он тоже это заметил, потому что его лицо приняло виноватое выражение.

– Ну, может, не целый рояль. Я мог бы сделать клавиши: найти подходящее дерево, придумать, как их закрепить. Должно получиться.

Идея захватила отца, и, взлохматив себе волосы, он уже начал изобретать.

Я сидела на краю кровати, всем своим видом выражая недоверие.

– Я его сделаю, Пунцель, вот увидишь, и ты научишься играть. Мама тебя, может, и не научила бы, а я научу. Я и ноты захватил.

Отец возбудился как ребенок. Он встал на табурет, чтобы снять с балки хранившийся там рюкзак.

– Я не знал, стоит ли тебе показывать, потому что боялся, что ты вспомнишь о рояле.

Он вручил мне выцветшую зеленую тетрадь в разлохматившейся за долгие годы обложке.

– Они стояли на рояле, когда мы уходили, и я взял их. Мама бы хотела, чтобы они были у тебя.

На обложке черными буквами было напечатано «ЛИСТ», а ниже – «Кампанелла». Над строчкой, набранной, видимо, по-немецки, красивая дама с крыльями держала в руках что-то похожее на арфу и разглядывала ноты так, словно у нее целая вечность в запасе, чтобы выбрать пьесу. Лицо у нее было безмятежное; казалось, ее нисколько не беспокоит, что младенец, с трудом удерживающий раскрытые ноты, еле стоит на ногах. Вокруг них царило изобилие: виноград, груши, яблоки, цветы и листья. Вот если бы оказаться в этом мире! Я бы раскачивалась на ленте, дама бы играла, а младенец кормил бы меня виноградом…

Отец в нетерпении открыл ноты и положил на стол. В утреннем свете, пробивавшемся сквозь брезентовое окно, белая бумага казалась голубой. Между строк зелеными чернилами были выведены слова и цифры. Почерком Уте. Beschleunigt![22] – трижды подчеркнуто; achten[23]; и много раз – springen[24]. Я представила себе, как она, сидя за роялем, наклоняется, чтобы сделать пометку, как покусывает нижнюю губу, и внезапно вспомнила, что ни Уте, ни рояля, ни комнаты – ничего этого больше не существует.

Расплывающиеся кружки, палочки и линии казались мне бессмысленной мешаниной. Уте не научила меня ни одной ноте. Иногда мне дозволялось – если я не вертелась – стоять рядом, пока она играла, но я никогда не понимала, как загадочные значки на странице связаны с движениями ее пальцев и со звуками, которые издает рояль. Музыку, как и немецкий язык, Уте держала для себя.

Отец приложил указательный палец к трем палочкам на нижней линии и пропел три одинаковые ноты, третью на долю секунды короче, чем предыдущие. Палец двигался по строке, и в ответ прозвучали три высокие ноты. Он не раздумывал; ему не нужно было подбирать тональность, он пел, как будто сам был инструментом, и его пение было чистым и прекрасным. Он повторил низкие ноты, и за ними снова последовали высокие.

– Этот аккорд, – отец указал на два черных кружка, прижавшихся к одному черенку, – означает, что высокие ноты перехватывают инициативу. Вот послушай.

Он пропел все сначала: низкие – затем высокие, низкие – затем высокие.

– Но когда ты думаешь, что уже поняла порядок, возникает малюсенькая пауза, как будто вот эти – в скрипичном ключе – сомневаются.

Отец поднял правую руку, соединив в кружок большой и указательный пальцы, и поджал губы. Казалось, он говорил: подожди, подожди немного.

– И вдруг они набираются храбрости.

Он забыл о нотах и пропел несколько тактов по памяти, быстро и переливисто, сам себе дирижируя.

– Слышишь маленький колокольчик? Нежный фарфоровый колокольчик. Он звенит наверху, вот так.

Он на мгновение затих, и я напряженно прислушалась, чтобы уловить звон среди шума ветра и потрескивания крыши и стен. Тут отец выдал высокую трель и вновь вернулся к замысловатой мелодии.

Я вспомнила эту музыку: Уте играла ее, когда я уже лежала в постели. Мне казалось, она напоминает скорее о пойманной птице, бьющейся в стекло, чем о колокольчике.

Он опустил руки и остановился.

– Наверное, это слишком сложно. Твоя мама… – Он помедлил, будто впервые с нашего отъезда представил ее за роялем; голос звучал сдавленно. – Твоя мама говорила, что это один из самых трудных этюдов. В нем две отдельные мелодии, которые передразнивают друг друга, очень много трелей и очень быстрый темп. Надо же было взять именно его…

У отца изменилось настроение, и меня это беспокоило.

Я уселась на табуретку, поджав ноги и натянув на них ночную рубашку, чтобы согреться, и стала разглядывать ноты. Я провела пальцем по тонким горизонтальным линиям и вспомнила, как звуки растекались по полу нашего лондонского дома, впитываясь в древесину, поднимались по стенам, взбухали около окон и, создавая встречную волну, текли по лестнице к моей спальне и выхватывали меня из постели, так что я засыпала, паря в соленом море музыки.

– Я очень хочу попробовать, папа, – сказала я, стараясь изобразить нетерпение и при этом все еще разглядывая ноты и зеленые пометки. Я растопырила пальцы как можно шире и положила руку на стол возле тетради.

– Вот так. – Отец наклонился и раздвинул пальцы еще больше, чтобы они легли на воображаемые клавиши. – Подожди.

Он снял с гвоздя ручку, висевшую на веревочке, и, сбросив мои руки, нарисовал вдоль края стола фортепианные клавиши – пятьдесят две больших и тридцать шесть маленьких. Линии извивались там, где ручка натыкалась на сучок, и ближе к низким нотам клавиши становились всё ýже. Позже мы попробовали закрасить черные клавиши углем, и стол действительно стал больше напоминать пианино, но сажа пачкала пальцы и оставалась на белых клавишах, так что вскоре все они приобрели одинаковый сероватый оттенок, и нам пришлось отмывать стол и начинать все сначала.

Мы отодвинули кружки с чаем и уселись бок о бок на табуретки.

– Нужно будет много заниматься, Пунцель. Ты уверена, что хочешь этого?

Я знала, что он просто считает необходимым меня предупредить, а вовсе не хочет, чтобы я отступила. Он весь искрился от воодушевления, впервые с того времени, когда он обустраивал прибежище. Моему отцу всегда нужна была какая-то цель.

– Уверена, – сказала я.

– Пожалуй, начнем с гамм или даже с названий нот.

Отец взял мою правую руку и приложил большой палец к большой клавише в середине.

– Это нота «до» первой октавы. – Он пропел долгое сильное «ла-а-а». – Что это?

– Нота «до» первой октавы, – ответила я и подхватила звук.

– До, ре, ми, – пел он, и рука двигалась вправо. Затем большой палец оказался под ладонью, и он продолжал: – Фа, соль, ля, си, – после чего его пальцы побежали в обратном направлении.

К середине дня я могла сыграть и спеть первую октаву, слева направо и обратно, пальцы перекатывались по столу, как клешни краба. Из угла возле печки отец взял одну из палок, приготовленных для растопки, и использовал ее как метроном, шагая туда-сюда между кроватью и печкой и отбивая ритм по деревянному полу. Мы занимались, пока у меня не стерлись подушечки пальцев и пока голод не заставил нас остановиться; мы поняли, что уже середина дня, а дела не сделаны.

Я занималась каждый день, начиная с гамм и арпеджио, которые играла обеими руками; запястья мои окрепли, и на тыльной стороне ладоней гордо выступили жилы. И наконец, когда листья на опушке вокруг хютте стали желтеть, отец сказал, что я готова разучивать «Кампанеллу».

– Начни с самой трудной части, – сказал он, нависая надо мной так же, как я – над Уте, когда она играла дома в Лондоне, отчего она на меня постоянно рявкала.

Он наклонился, положил руки на клавиатуру и сыграл пару тактов, напевая себе под нос.

– Ну папа! Это я должна играть, а не ты.

Он с неохотой отошел и продолжил привязывать к метле новые прутики, а я перелистала ноты и вернулась к началу.

– Нельзя начинать с первой части. – Он снова подошел и выхватил ноты у меня из рук. – Каждый раз, когда ты будешь садиться за инструмент, тебе захочется сыграть то место, которое ты хорошо знаешь, и ты отработаешь его лучше всего. Поэтому всегда начинай играть с самой сложной части.

Он пролистал тетрадь и открыл девятую страницу, где ноты уверенно поднимались по склону горы, а достигнув вершины, распадались на несколько холмиков. Он прислонил тетрадь к двум кастрюлям, стоявшим на столе. Она соскользнула, и отец снова поставил ее на место.

– Надо сделать подставку, – проворчал он.

– Пап, все хорошо, не суетись, – я отстранила его локтем.

– Держи, – он протянул мне ручку. – Теперь это твои ноты, будешь добавлять свои пометки к маминым.

Я опустила пальцы на клавиши и замерла в ожидании и волнении. Я думала о прекрасной музыке, что лилась из-под пальцев Уте; все останавливалось, когда она начинала играть. Я вспомнила строчку из рецензии, которая висела у нас на стене в рамке: «Нежнейшее туше Уте Бишофф делает музыку музыкой». Когда я была помладше, я представляла это так: Уте сидит за роялем и быстро, но аккуратно складывает нотный лист кружочками и палочками внутрь, до тех пор пока у нее на ладони не окажется изящное оригами. Она тянет оригами за два противоположных уголка, и сложенный лист распускается в бумажный цветок.

– Как я пойму, что все делаю правильно, если я не слышу музыку?

– Бетховен в моем возрасте уже был глухим, – сказал отец.

По моему лицу он понял, должно быть, что я ему не верю.

– Это правда, – кивнул он. – Однако он продолжал играть и сочинять.

– Но я-то не Бетховен, – жалобно протянула я.

– Прислушивайся к нотам у себя в голове и следи за пальцами – ты поймешь, если что-то пойдет не так.

– Но мне же еще надо в ноты смотреть.

Левой рукой я взяла беззвучный аккорд.

– Ты справишься.

Я слышала в его голосе нарастающее нетерпение, но когда оглянулась, он уже сидел спиной ко мне и занимался метлой.

Моя правая рука начала у подножия горы, черные и белые ноты налезали друг на друга, пока мелодия взбиралась все выше. Пока она взбиралась, я пела. Диезы и бемоли вылетали у меня из-под пальцев и изо рта. Очень мешала необходимость дышать. Приходилось набирать воздух даже тогда, когда в нотах не было паузы. Когда пальцы не совпадали с голосом или голос опережал пальцы, я начинала все сначала. Я стала понимать пометки Уте – когда держать темп, как ставить пальцы в самых трудных местах. Мне нравилось думать, что эти послания – для меня, сидящей посреди леса за пианино, которое не издает ни звука.

Иногда во время моих занятий отец исполнял басовую партию, а я была колокольчиком или птичкой; или один из нас пел в скрипичном ключе, а другой вступал на высоких нотах, чтобы получился аккорд. На шестой странице к птице присоединилась кошка, и трепыхание стало более отчаянным. Птица кружила все выше и выше, пытаясь избежать разинутой пасти, подстерегающей у окна. А когда она выбивалась из сил и немного спускалась, кошка совершала прыжок, во все стороны летели перья, и я уже не чаяла увидеть птичку живой. Но в последнем рефрене, как будто включив сигнал тревоги, птица дала отпор. То, что я принимала за воробья или королька, оказалось хищником с острыми когтями и изогнутым клювом, и теперь уже летели не только перья, но и шерсть. Когда мы добрались до последних тактов, окно оказалось разбито, один соперник скрылся, а другой был мертв, но кто именно, я так и не поняла.

«Кампанелла» начинала звучать у меня в голове, как только я просыпалась; под эту мелодию я собирала хворост; я напевала ее, сама того не замечая, пока проверяла ловушки или горстями ела землянику, вместо того чтобы собирать ее в корзинку, – с полным ртом ягод с мельчайшими семенами, которые давали горьковатый привкус леса.

Когда отец понял, что я не намерена бросать занятия, что буду играть каждый день без напоминаний, что музыка стала для меня чем-то сродни дыханию, он решил, что пора сделать настоящие клавиши. На исходе лета отец набросал чертеж на обороте обложки Листа: размеры, материалы, инструменты. Мы не подозревали, что идея сделать пианино едва не убьет нас.

Отец задумал пианино без молоточков и педалей, без струн и деки. Только клавиши – а звуки мы будем издавать сами. Чертеж его в конце концов удовлетворил, но с воплощением возникла проблема: найденные в ящике инструменты были тупыми, ржавыми и слишком грубыми для такой тонкой работы. Но безумие творчества не отпускало отца. Он забывал, что нужно принести воды или нарубить дров. Он почти перестал есть, и я заставляла себя вылезти из-за нарисованной клавиатуры, чтобы проверить ловушки и насобирать растений и ягод на ужин.

Первый вопрос – какую древесину использовать. Он попробовал кровельную дранку, но она оказалась слишком тонкой; свежесрубленное дерево было слишком сырым и трескалось, как только высыхало. Несколько прогнивших деревяшек нашлось в траве за хижиной. Но когда мы их подняли, они рассыпались в мокрую труху, оставив на земле грязную вмятину и жалкую кучку тонких розовых червей. В конце концов отец оторвал одну из досок, которыми изнутри были обшиты стены хютте. Обнажились ее внутренности – гладкие бревна, промазанные серой штукатуркой. Я отвернулась, будто увидев что-то неприличное, и отец пообещал, что позже заделает прореху мхом и глиной.

Он вставал с рассветом и начинал вырезать клавиши, которые должны были в точности соответствовать задуманной форме. Одержимый идеей совершенства, он работал допоздна, пока еще мог видеть стамеску и не было опасности отрезать что-нибудь, кроме куска дерева. С собой мы взяли фонарик и четыре свечи; они хранились на полке вместе с несколькими кусками воска, которые мы обнаружили по прибытии. То ли фонарик был дешевый, то ли батарейки отсырели, но он разрядился уже через неделю. Отец готов был работать ночи напролет, но строго соблюдал собственное правило: использовать свечи только в крайнем случае. Когда темнело, мы отправлялись спать.

Он выпиливал из доски кусочки нужного размера – для черных и белых клавиш, – а затем обрабатывал их стамеской. И страшно ругался, что у нас нет наждачной бумаги. К столу он прибил два бруска на таком расстоянии друг от друга, чтобы между ними поместились все клавиши. Из стенной доски вырезал длинную рейку и вставил ее между брусками. С обратной стороны каждой клавиши имелась неглубокая поперечная борозда на расстоянии четверти ее длины от конца, и когда клавишу укладывали бороздой на рейку, она качалась вперед и назад. Нам предстояло утяжелить каждую клавишу с одной стороны, чтобы, после того как я на нее нажму и отпущу, она поднималась, возвращаясь в исходное положение. В качестве противовеса мы думали использовать привезенные с собой и теперь уже бесполезные монеты, но их оказалось меньше восьмидесяти восьми. Пока мы бились над этой последней задачей, отец продолжал обрабатывать деревянные прямоугольники, обтесывая и шлифуя их, чтобы все они держались вместе, но при этом не цеплялись за соседей. Решение задачи о противовесах мы нашли на дне ведра.

Единственное, что я отказывалась делать, – таскать воду из реки. Отец привязал ведро к дереву, цеплявшемуся корнями за выступ скалы над заводью, которую мы увидели еще с того берега. Каждый день он опускал ведро в воду и поднимал его наверх. Стоило мне подойти к краю скалы, как все вокруг начинало кружиться, в животе что-то клокотало, как вода на быстрине, и я должна была немедленно отвернуться. Отец пытался научить меня рыбачить чуть ниже того места, где мы переправились, но от одного шума реки у меня подкашивались ноги. После того как мы сюда добрались, я уже никогда не просила научить меня плавать. В мои обязанности входил ежедневный обход леса: я проверяла ловушки и собирала съедобные растения.

Один раз в день отец взбирался по склону к хютте, неся по ведру воды в каждой руке; и дважды в день, если мы хотели помыться. Он ставил ведра у печки и котелком разливал воду по кастрюлям. На дне ведер всегда оставался толстый слой грязи, пахнущий водорослями. А в грязи прятались белые и серые камешки, которые веками терлись о подводные скалы, пока не стали абсолютно гладкими. За неделю я насобирала восемьдесят восемь таких камней одинакового размера и веса. Углом стамески отец вырезал углубление на конце каждой клавиши и поместил туда по камешку.

Оставшиеся летние дни отец работал над пианино с одной стороны стола, а я занималась с другой.

Когда погода изменилась, пианино было готово. На смену длинным жарким дням и грозовым ливням пришли пахнущие осенью утра и висящие над рекой туманы. Листья папоротников скручивались и становились цвета соломы. Но мы понятия не имели, какой был день или даже месяц.

Пианино получилось грубым и неуклюжим, но мне казалось, что это, пожалуй, самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видела. Несмотря на все усилия отца, клавиши часто слипались, а от долгих упражнений у меня появлялись волдыри и занозы. Отец несколько раз разбирал клавиатуру, чтобы обстругать зазубрины, и собирал заново. Несмотря ни на что, я могла нажать клавишу и услышать нужную ноту, отпустить ее – и клавиша возвращалась в исходное положение, а звук прекращался.

На создание пианино ушло лето и лучшие дни осени, когда нам следовало бы запасаться на зиму пищей и дровами. И мы поняли – увы, слишком поздно, – что музыка нас не прокормит.

13

Лондон, ноябрь 1985 года

– Там теннисный корт, – сказал Оскар, указывая на дальнюю часть сада. – Я хотел бассейн, но мама сказала, теннис полезнее.

Он произнес «мама» так, как будто говорил о женщине, с которой мы только что познакомились. И, возможно, он был прав. Сложно представить, каково ему: восемь лет он был единственным ребенком Уте и не знал ни отца, ни сестры – родных, с которыми он и не думал когда-нибудь встретиться, которые, скорее всего, уже умерли; незнакомцев, которых он никогда не похоронит. Интересно, о чем он подумал, когда узнал, что я жива?

– Ты умеешь играть в теннис? – спросила я.

Оскар, в отличие от Уте, был худощавым и длинноногим. Растрепанные волосы доходили до плеч и прикрывали скаутский галстук – он так и не переоделся, когда Уте отправила его наверх.

– Я не всерьез играю, – сказал он и улыбнулся.

Недостаточно взрослый, чтобы назвать его красивым, Оскар был очень миловиден. Уголки его широкого рта тянулись вверх, даже когда он не улыбался. Не то что у меня – маленький рот с поджатыми губами, придающими недовольное выражение.

Оскар, не обращая внимания на мои слезы по поводу испорченного ведра, продолжал подбирать ледышки и швырять их об пол террасы, так что повсюду разлетались ледяные осколки. Я отвернулась от него, а когда перестала всхлипывать, Оскар предложил мне свой носовой платок – серый и явно побывавший в употреблении. Я взяла платок, вытерла глаза и мокрый нос и положила в карман.

Казалось, брату совсем не холодно, хотя утреннее солнце еще не нагрело воздух. Одетый в пальто и шорты цвета хаки, он прыгал вокруг, не переставая что-то рассказывать, окутанный облачком собственного дыхания. Он вертелся и махал руками, показывая новую поилку для птиц или кучу листьев, где зимовал ежик. Я задумалась над тем, как бы он реагировал, если бы я рассказала, чему научил меня Рубен: что лучший способ приготовить ежа – это запечь его в глине.

Я поглубже засунула руки в карманы пальто и спрятала подбородок в шарф. Морозный воздух пробрался сквозь колготки и залез под платье. Стоя на террасе, брат предложил показать мне сад – его сад. Меня возмутило, что ему не приходит в голову, что это был мой сад, что я играла здесь, ночевала в палатке, когда Оскар еще даже не родился.

– Раньше возле дома были качели, – заявил он. – Было весело. Мы с моим другом Марки так сильно раскачивались! Но однажды подушки намокли под дождем и стали вонять, так что маме пришлось их выбросить.

– Те качели, у которых дырка в навесе? – нарочито спокойно спросила я.

Оскар посмотрел на меня исподлобья и опустил подбородок, так что смялся галстук.

– А ткань такая грязно-белая, с большими синими цветами? – продолжала я. – И они скрипели, как утка, когда она сносит яйцо, а внизу была бахрома, от которой под коленками чесалось?

Он смутился и как будто попытался понять, откуда я так много знаю о качелях – о его качелях, которые всегда были его качелями, но через секунду покраснел, и я поняла, что переборщила. Мы пошли вниз по лужайке, окаймленной аккуратно посаженными растениями, потемневшими и хрустевшими на морозе.

– Через сад все еще можно пройти к кладбищу? – спросила я примирительным тоном.

Он не ответил и просто шел. Каждый стебелек, каждый листок и каждая травинка были покрыты инеем. Ботинки Оскара оставляли на лужайке неглубокие вмятины. Я шла сразу за ним, примеряясь к его шагу и ступая по его следам.

Если я смогу попасть в каждый его след, загадала я, мы станем друзьями.

На теннисный корт, устроенный на том самом месте, где мы с отцом ставили палатку и разводили костер, я даже не взглянула. Я посмотрела дальше, за корт, где на расчищенной от ежевики и чертополоха лужайке стоял летний домик. Казалось, потребовалось несколько мгновений, чтобы добраться до дальнего конца сада; на моей памяти спуск от дома до кладбища занимал минут пять или больше. Теперь лужайку ограждала высокая проволочная сетка, но очертания деревьев я узнала с первого взгляда – так бывает с мебелью и разными домашними вещицами: ты их забываешь, но стоит один раз на них взглянуть – тут же вспомнишь. Плющ пробирался обратно в сад, отвоевывая прежнюю территорию.

Оскар подошел к ограде так, будто она сейчас откроется и пропустит его, но затем нагнулся, просунул пальцы в ячейки и приподнял сетку. Получилась достаточно широкая щель, чтобы в нее пролез восьмилетний мальчик, по крайней мере худенький.

– Маме не нравится, когда я хожу на кладбище. Она не отпускает меня одного, – сказал он, когда был уже по другую сторону.

Он приподнял проволоку и, отвернувшись, сказал:

– Мы все время ездим на машине. Она меня отвозит даже к Марки.

Мы оба посмотрели назад, на дом – белый куб сливался с небом, угрожающе набухшим от снега.

Оскар поднял сетку повыше, чтобы я тоже смогла пролезть, после чего она сразу расправилась. Из сада деревья казались мне старыми друзьями, но, когда они меня обступили, я почувствовала угрозу, а воздух под ними показался еще холоднее. Мне потребовалась пара секунд, чтобы сориентироваться, но Оскар, видимо, часто приходил сюда без ведома Уте, потому что даже в полумраке легко находил узкие тропинки, вьющиеся вокруг могил. Кустарник и плющ стали гуще с тех пор, как я в последний раз приходила сюда, земля казалась зеленым озером, из которого под разными углами предательски высовывались камни. Несмотря на мороз, на кладбище пахло увядшими растениями. Плющ все так же оплетал деревья и надгробья, стекая отовсюду большими каплями-листьями, словно он был жидким. Его лозы, некоторые толщиной с руку, упорно и целеустремленно обвивали камни, ломая их могучей хваткой, так что казалось, будто плющ стаскивает надгробья, чтобы своими зелеными глазами взглянуть на человеческие останки.

Я шла за Оскаром по направлению к одной из центральных дорожек. Поверхность была неровной: камни, которые год за годом покрывала опавшая листва, превратились в холмики, а в тех местах, где подземный мир оседал, образовались впадины. С краю дорожки кто-то поработал: плющ был срезан и на обочине лежала куча зелени, предназначенная для компоста или костра. Над этими зелеными волнами, плескавшимися у постамента, стоял освобожденный ангел. По складкам его одеяния расползались тонкие паутинки, оставшиеся от плюща, руки были подняты в молитве, но обе оканчивались культями.

Мы сели рядышком у босых ног ангела. На постаменте можно было прочесть: «Роза Карлос, родилась в 1842, умерла в 1859. Потеряна, но не забыта».

– Тут похоронена Люси Вестенра, – сказала я, вспомнив одну из отцовских историй.

– Кто это? – спросил Оскар.

– Девушка из «Дракулы». Она стала вампиром и пила детскую кровь.

– Я бы воткнул кол ей в сердце, прежде чем она попробовала бы сделать это со мной.

– Ты не боишься?

– Чего?

– Ходить сюда один.

– Я не один, – ответил он.

Я взглянула на ангела, чья каменная щека была одного цвета с небом, и подумала, не имеет ли он в виду Розу.

– Ведь ты здесь, – сказал он, и я внезапно до смешного обрадовалась. – Мне вообще нравится на кладбище, здесь тихо. Я однажды привел сюда Марки, но он швырнул камень в ангела и отбил ему нос.

– Ты когда-нибудь залезал на Великолепное Дерево? – спросила я.

– Какое еще великолепное дерево?

– По-моему, оно там. – Я махнула рукой в ту сторону, куда уходила дорожка. – Мы с папой любили на него залезать.

– Не думаю, что есть такой вид – великолепное дерево.

– А вот и есть, – отрезала я.

Мы немного посидели молча, глядя поверх кривозубых надгробий и покосившихся крестов.

– Значит, ты приходила сюда? С папой?

Впервые Оскар признал существование отца.

– Иногда, – ответила я.

– Зачем ему понадобилось уезжать?

Вопрос вырвался у него, смутив нас обоих. Он снова покраснел и начал отковыривать лишайник, который, словно плохо нанесенный лак, покрывал пальцы на каменной ноге.

– Я не знаю, – честно ответила я.

– Марки говорит, отец думал, что скоро наступит конец света. Он говорит, отец был сумасшедший и убежал в лес, чтобы вступить в секту. Но ведь конец света так и не наступил?

Я чуть не улыбнулась, но вместо этого сказала:

– Марки ничего не знает.

– Тогда почему он не вернулся за мной или сразу не взял меня с собой?

Я поняла, что он не раз задавал себе этот вопрос.

– Почему он взял тебя, а не меня?

– Ты тогда еще не родился. Может быть, он даже не знал о тебе.

Я поерзала на холодном камне, чтобы усесться поудобнее.

– Ну, вы могли бы взять маму.

– Она была в Германии, когда мы уехали. Все произошло внезапно.

– Мама не так говорит.

– А как она говорит?

Мне стало любопытно, потому что Оскар мог рассказать то, о чем я не решалась спросить Уте. Он все еще смотрел вниз и грязными ногтями ковырял лишайник.

– Оскар? – не отставала я.

– Она говорит, отец оставил записку, но она мне ее не покажет, пока я не стану достаточно взрослым, чтобы понять. Она говорит, он написал, что ему жаль, но он много думал и понял, что должен отправиться в путешествие и что он всегда будет меня любить.

– Записку? Какую еще записку? – спросила я, вставая.

– Я ей не верю. Она всегда выдумывает, а потом забывает, что говорила. Я знаю, она просто хочет сделать мне лучше, а он, наверное, ничего такого не писал.

– Что за записка, Оскар? – Я громко перебила его, и мои слова отразились эхом от соседних плит.

– Не знаю я, и мне все равно!

Оскар взобрался ангелу на ступню и оказался выше меня.

– Где записка? – напирала я.

– Не знаю! Все равно это неправда.

Он спрыгнул с постамента.

– Лучше бы вместо тебя вернулся папа, – сказал он и бросился мимо меня по тропинке обратно к деревьям.

– Оскар! – крикнула я ему вслед.

Сначала я слышала, как он продирается через кусты, как трещат ветки, но потом он пропал и на кладбище воцарилась тишина. Понемногу я стала различать, как шуршат листья, как вдалеке что-то упало с дерева и как оседает и хрустит иней. Из-за спины Розы Карлос доносился какой-то скрежет, а с противоположной стороны дорожки было слышно равномерное кап-кап-кап. Изо рта у меня вырывались маленькие облачка пара. Все кладбище приблизилось ко мне, как под микроскопом, надгробья вздулись, а затем снова отодвинулись. Лицо отца, все еще спрятанное под грудью, обжигало меня. Наклонившись, я сунула руку под платье и вытащила кружок, вырезанный из фотографии. Я не могла смотреть на него. Левой рукой я поковыряла землю рядом с Розой Карлос. Удалось сделать лишь небольшое углубление в мерзлой почве, я положила туда его голову, лицом вверх, и присыпала сверху землей.

14

Только когда пианино было готово, отец оторвался от работы и осознал, что осень почти закончилась. Однажды утром он отправился с рюкзаком в лес, где росли Зимние Глаза, чтобы набрать желудей. Его воодушевляла идея смолоть их в муку, и он в подробностях описывал мне лепешки, кашу и густое рагу, которые мы скоро будем есть. Но вернувшись, он лег на кровать, повернулся ко мне спиной и не проронил ни слова, хотя я умоляла его объяснить, что случилось. Не оборачиваясь, он швырнул через всю комнату рюкзак, так что из него высыпалась горсть желудей. Они застучали по полкам, по столу и по полу.

– Там нет желудей.

Я подобрала несколько штук и протянула ему:

– Да вот же, смотри, – недоумевая сказала я.

– Этого не хватит даже на одну лепешку.

– Куда же они делись?

– Гребаные белки добрались до них первыми.

– Тогда мы можем есть бе́лок, – сказала я, и он рассмеялся, но его хватило ненадолго.

Вместе с погодой портилось и отцовское настроение. Я по-прежнему каждый день играла на пианино, но он редко присоединялся ко мне, и вместо одобрения все чаще упрекал, что я слишком долго засиживаюсь за столом. Он беспокоился, что мы ничего не успели сделать к зиме. Отец составлял подробные списки и производил расчеты на той бумаге, которая у нас еще оставалась (за исключением нот), – на коробках из-под патронов, разорванных по сгибам и расправленных в виде толстых картонных крестов, и на обеих сторонах карты. Он так сильно надавливал ручкой, что буквы отчетливо пропечатывались поверх зеленых долин и бледных гор:

Натаскать дров

Собрать и насушить грибов

Корни камыша

Сушеное мясо

Сушеная рыба

Еще дров

Промазать стены

Проверить дранку

Ночью я проснулась от света горящей на столе свечи. Отец склонился над картой, грызя кончик ручки. Его лоб избороздили глубокие морщины. Я испугалась, что наступил крайний случай.

– Что случилось, папа? – задала я вопрос кругу света.

– Приближается зима, – бросил он.

Но мне казалось, что солнечная осень никогда не кончится. Я снова заснула, и мне приснились два человека, насмерть замерзшие на узкой кровати, скрюченные, словно две буквы S. Когда под дверь проникло весеннее солнце, тела оттаяли. Какой-то неизвестный человек вошел в хижину, прорубив себе путь топором сквозь шиповник, выросший перед дверью. Я видела, как его рука, мозолистая и волосатая, приоткрывает спальный мешок, и обнажается безобразная масса, похожая на скользкие рыбьи внутренности. Я проснулась в поту; меня ужаснули и эта картина, и ощущение, которое она вызвала; но еще хуже мне стало спустя всего несколько секунд, когда я поняла, что никто не обнаружит в хютте наши разлагающиеся тела; на всей земле не осталось никого, кроме нас двоих.

Отец сказал, чтобы я прекратила играть и помогла ему отнести в лес большую лучковую пилу, которая висела на крюке под крышей, рядом с косой. Он подтянул крепления на деревянной раме и так наточил зубья напильником, что они свирепо заблестели. Когда он поставил ее вертикально, она достала мне до плеча. Мы распиливали валявшиеся на земле толстые ветки на чурбаны. Держа пилу с двух сторон, мы водили ею взад и вперед, и железное полотно по всей своей длине вгрызалось в древесину. За работой мы говорили обо всем на свете. Но очень часто отец использовал это время в лесу для обучения.

– Всегда используй пилу по всей длине.

– Всегда используй пилу по всей длине, – машинально повторяла я, не дожидаясь вопроса.

– В этом лезвии на один дюйм приходится по десять зубцов, но в ящике есть и другие, для более тонкой работы, – говорил он.

Я отдавалась ритму, который успокаивал своей монотонностью. Я вдыхала осенний запах земли, папоротников и свежего древесного сока. Земля под деревьями была усеяна солнечными пятнами, и когда один из теплых лучиков нашел меня, я подняла лицо вверх.

– Пунцель! Не отвлекайся, это важно.

– Почему?

– Потому что меня может не оказаться рядом, когда тебе нужно будет напилить дров.

Я рассмеялась:

– Ты всегда будешь рядом.

Он продолжал пилить, а я села на тонкий конец ветки, чтобы она не качалась и чтобы распил оставался открытым, иначе пила застрянет.

– А если со мной произойдет несчастный случай? Член Общества спасения должен знать такие вещи.

– Мне больше нравится быть выживальщиком, – ответила я. – В надежном прибежище.

Я выговаривала слова медленно, чтобы послушать, как они звучат. Я надеялась, что отец улыбнется, но он не взглянул на меня – лишь на мгновение перестал пилить.

– Оливер так говорил.

– Что еще ты знаешь про Оливера?

– Ничего, – ответила я, вспоминая наш разговор у меня в комнате перед тем, как он грохнул входной дверью.

– Оливер много чепухи наговорил.

Опустив голову, отец все быстрее водил пилой.

– Утверждал, что он спасатель, выживальщик, но выяснилось, что Оливера Ханнингтона интересовали совсем другие вещи, а для выживания у него кишка тонка.

– Не то что у нас с тобой, папа, – сказала я, но он не услышал меня, потому что продолжал рассуждать.

– Говорить-то он говорил, а вот делать не делал.

На словах «говорить» и «делать» отец сильно наклонялся вперед, и пила так глубоко вгрызалась в дерево, что мне пришлось крепко ухватиться за свой конец ветки.

– Дом расположен в идеальном месте, – отец пугающе точно подражал американскому выговору Оливера. – Полностью оборудован, Джеймс, еды хватит на всю зиму.

Отец прекратил изображать Оливера и заговорил своим голосом:

– Показал мне хютте на карте, рассказал про свежую воду и стада оленей. А еще здесь должны были быть подвал и пневматическое ружье, спрятанное на балках под крышей. Сказал, что нужны будут только пули. Вот я и накупил пуль, кучу коробок с пулями, а ружья нет.

Отец тяжело дышал и говорил отрывисто.

– Да Оливер, блин, даже не был здесь ни разу.

– Но ведь если бы мы не были здесь, когда весь мир исчез, мы бы тоже погибли. Получается, мы должны быть ему благодарны.

Отец перестал пилить. У него было такое выражение лица, как будто мои слова до него не дошли. Он отвернулся, и в этот момент ветка разломилась, а я шлепнулась на землю.

Оставшуюся часть дня отец перетаскивал и перекатывал распиленные ветки к хижине, чтобы там наколоть дров. Я насобирала хвороста, мы перевязали его самодельной бечевкой, и отец прицепил связку мне на спину. Я поплелась к хютте, вспоминая картинку из книги рождественских гимнов: оборванный человек скрючился под тяжестью дров, заготовленных на зиму.

На следующий день отец поставил перед хижиной один чурбан на другой и показал мне, как пользоваться топором.

– Смотри, Пунцель: правой рукой берешься под лезвием, левой – за топорище. Взмахнула, – он вскинул топор над головой, – и пусть он сам опускается вперед, а правая рука в это время сдвигается вниз, к левой.

Топор полетел вниз, набирая скорость, и расколол чурбан на две части. Отец встал за мной, и мы попробовали вместе, держа топор четырьмя руками.

Я вспомнила про кролика и зажмурилась в тот момент, когда топор кособоко воткнулся в нижний чурбан.

– Глаза не закрывай, – сказал отец, и я удивилась, откуда он знает, если стоит сзади. – Еще раз.

Мы махали и махали топором, пока я не почувствовала, что мои руки сейчас просто оторвутся.

– Наверное, я уже могу сама, – сказала я, хотя на самом деле так не думала, а просто хотела, чтобы все это закончилось и я могла поиграть на пианино.

– Покажи, – скомандовал отец.

Я крепко схватила топор обеими руками, напрягая живот, взмахнула им над головой, зажмурилась и позволила топору упасть. Когда я открыла глаза, верхний чурбан был на своем месте, а топор сидел глубоко в нижнем. На этот раз я даже не смогла его вытащить.

Отец рассмеялся.

– Может быть, через год, – сказал он.

Мы уложили сотни поленьев вокруг хютте. Когда мы закончили пилить и колоть, дрова закрывали все четыре стены, до самой крыши, кроме двери и окна, затянутого брезентом. Чтобы уложить последние два ряда, отец посадил меня на плечи и по одному подавал мне поленья. Второй слой теплоизоляции приводил его в восторг.

Когда, по прикидкам отца, у нас набралось достаточно дров, мы принялись заготавливать еду. День и ночь мы жгли костер, над которым коптили рыбу, беличье и кроличье мясо. Плоские коричневые куски развешивали под потолком между связками сушеных грибов, ягод и трав, пока весь потолок не покрылся жутковатыми украшениями. Возле реки был болотистый участок, где росли камыши. Мы вытаскивали их целиком, стебли съедали, а корни складывали в ящик из-под инструментов, надеясь, что они сохранятся, как картофельные клубни. Дни напролет мы прочесывали лес в поисках грибов, и когда, ложась спать, я закрывала глаза, под веками у меня плясали коричневые и оранжевые листья. Отец был настоящим грибником. Я уже через двадцать минут начинала скучать, а он возвращался с гроздьями вешенок, ежовиков, белых, лисичек и печеночниц. Еды было слишком много, и то, что мы не успевали сушить и вялить, съедалось свежим. Все было так вкусно, что каждая трапеза превращалась в пир, мы как будто откармливали себя перед зимней спячкой. Мы были здоровыми, толстыми и сытыми. Лежа в кровати и глядя на темные силуэты, болтающиеся под потолком, я думала о том, сколько сил потрачено на заготовку этих припасов; и я была уверена, что теперь-то отец наверняка доволен.

Когда ящик из-под инструментов был полностью забит едой, а на стропилах, казалось, поселилась целая колония летучих мышей, ранний зимний ветер влепил нам пощечину и заявил, что всего этого недостаточно. Предполагалось, что заготовки понадобятся нам только глубокой зимой, но похолодало так стремительно, что рыба и животные перестали попадаться в наши сети и ловушки, и нам часто приходилось брать еду из наших запасов. Отец ошибся в расчетах по крайней мере на месяц.

Когда мы выходили наружу, у нас текло из носа, а отцовские усы превращались в ледышки. В хижине мы жались к печке, поэтому одна сторона тела у нас всегда мерзла, а другая горела. Проснувшись утром, я лежала, скрючившись в своем спальнике и засунув ладони под мышки. За ночь паста в тюбике замерзала, а ведро с водой покрывалось толстой коркой льда. Мы надевали на себя все что могли и ходили круглые, как набивные игрушки; когда выдавались достаточно теплые дни, чтобы оголить ногу, попу или часть груди и помыться, было жутко видеть, какими худыми и бледными стали наши тела. Я подтащила пианино поближе к печке, чтобы пальцы могли сгибаться, и отрабатывала гаммы, сидя спиной к огню. Окно мы заложили дровами, а все щели в стенах заделали мокрым мхом и глиной. Мы жили в темноте.

– В такой холод снега не будет, – сказал отец, но, видимо, он знал не все.

Однажды утром мы проснулись и обнаружили, что обычные звуки – бульканье котелка на печке, шорох зубной щетки с капелькой пасты, наше пение – как-то утихли. Они напоминали мне урчание в животе, далекое и приглушенное. И пока я не попыталась открыть дверь, мы не догадывались, что нас замело снегом. Отец закутал меня во всю имевшуюся одежду, включая голубые варежки и шлем, потерявший бóльшую часть усов. На одной ноге у меня все еще был непарный ботинок с прыгающей кошкой, а на другой – мешок с дощечкой. Отец разгреб снег лопатой, и только тогда мы смогли приоткрыть дверь и выйти наружу.

Наш мир преобразился. Полуразрушенная ведьмина лачуга превратилась в домик лесника, уютный и гостеприимный, с дымом, поднимающимся над трубой. Ветер принес на поляну снег, и он лежал толстым слоем на деревьях и стенах хижины. Мы с отцом бегали, кричали и хохотали, бросались навзничь в мягкие сугробы, делали снежных ангелов, а потом скатали два кома и слепили снеговика. За тот час, пока отец играл как ребенок, не беспокоясь о еде или о том, что однажды у нас навсегда закончится зубная паста, его лицо утратило озабоченное выражение. Подтаявший снег налип на мой самодельный башмак, так что нога отяжелела и я уже не чувствовала пальцев. Только тогда я согласилась вернуться в дом.

Самое лучшее, что было в снеге, – сколько угодно воды прямо за дверью. Мы набирали его в котелок и в кастрюли, и на печке у нас всегда стояла теплая вода. Когда отец таскал ее ведрами с речки, мы не были так расточительны.

Днем мы устроили себе стоячую ванну. Мы голышом выходили наружу, один, дрожа, вставал обеими ногами в ведра с теплой водой, а второй его обливал. В последний раз я мылась целиком в общем душе в кемпинге; весь пол там был залит грязной водой, потому что сток забился короткими черными волосами. Я посмотрела вокруг: сквозь снег черными паучьими лапками проступали голые ветви деревьев – как гигантские легкие мира. Я вспомнила вид из окна ванной Бекки: Лондон из кирпича и бетона.

– Как думаешь, дома идет снег? – спросила я.

Я вытиралась возле печки, постепенно поворачиваясь, так что пока одна узкая полоска моего тела подрумянивалась, остальное подмерзало.

– Мы дома. Лондона больше нет. Ты это знаешь, Пунцель, – сказал отец, положив мыло на полку.

Обмылок был очень тонкий, он просвечивал, если посмотреть сквозь него на небо.

– Я забыла.

– Я знаю, это трудно. Но ты должна помнить, что больше ничего не осталось: сад, дом, кладбище, школа – все это исчезло.

– А Германия? – спросила я, наклоняясь, чтобы окунуть голову в ведро с теплой водой. – И Omi, ее тоже нет?

Я поскребла голову и провела ладонями по волосам, чтобы отжать воду. Шампунь закончился в конце лета.

– Ничего нет, – ответил он.

Я выпрямилась и откинула голову, брызги, попавшие на печку, зашипели. Отец закрутил мне волосы, и из них вытекла еще одна струйка.

– Но ведь холмы над Fluss все еще стоят.

– Пойдем, я тебе покажу.

Отец помог мне надеть джемпер и комбинезон, которые грелись над печкой. Сам он надел теплую куртку и, подняв меня одной рукой, сунул себе за пазуху.

Я обхватила его руками и ногами, и мы вышли наружу. Странно было думать, что не осталось никого, кто мог бы увидеть, как мы выходим из хютте на снег; кого удивило бы это новое сдвоенное существо – Папапунцель. Двуногое и двухголовое, оно неуклюже выбралось на поляну.

– Весь этот чудесный мир только твой и мой, Пунцель. Все, что ты видишь, принадлежит нам. Там, через Fluss, за холмами, – он махнул рукой, – ничего нет. Если бы ты перешла через них, то упала бы с края в бесконечную черную пустоту. Бах!

Он чуть разжал руки. Я завизжала, когда почувствовала, что едва не падаю, и отец снова подхватил меня.

Он засмеялся, глядя на мое испуганное лицо, а затем снова стал серьезным.

– И с горой то же самое.

Он повернулся, описав рукой полукруг и указывая на все, что было мне знакомо: на лес и поляну, на хижину и скалистый склон, поднимающийся к вершине. Мы оба посмотрели вверх на четкую линию, пронзающую белое небо.

– С той стороны только пустота, ужасная бездна, которая поглотила все, кроме нашего маленького королевства.

– Как она называется? – спросила я благоговейным шепотом.

Он помолчал, и я подумала: это оттого, что само слово слишком ужасно, чтобы произносить его вслух. Наконец он сказал:

– Великий Разлом. Ты должна пообещать, что никогда туда не пойдешь. Я не смогу прожить без тебя. Мы ведь с тобой команда, правда?

Я кивнула.

– Мы Папапунцель, – сказала я.

– Обещаешь никогда туда не ходить?

– Обещаю, – я прижалась к нему.

– Что ты обещаешь?

– Обещаю никогда туда не ходить. – Я была жутко серьезна.

Он отнес меня назад в тепло, сполоснул наше серое нижнее белье и повесил его сушиться над печкой, где оно шипело и исходило паром. Я сидела у огня и представляла, как наш микроскопический бело-зеленый островок дрейфует в черноте – неприметная крошка, оставшаяся после того, как Великий Разлом поглотил Землю. Той зимой отец часто твердил, что мир заканчивается за нашими холмами, и заставлял меня повторять обещание.

Позже, когда мы поели грибов, тушенных со снытью, я упросила отца дать мне его ботинки. Нужно проверить ловушки, сказала я. Я сама ставила их каждый день, и немного снега для меня не составляло проблемы. Я надела куртку, две пары носков, другие носки засунула вглубь отцовских ботинок, положила в варежки пару нагретых на печке камней и зашагала через снежные заносы. Всю поляну покрывали грязные следы, но за ней снег лежал нетронутый, и я поняла, что мы с отцом действительно последние два человека на Земле.

Я знала, на каких ветках попадается больше белок и в каких норах больше кроликов, но все-таки следовала обычным маршрутом, чтобы осмотреть каждую ловушку. Сначала предстояло спуститься к реке; однако на белом безе, покрывавшем берег, не было видно ни одного следа. Я направилась к лесу. Деревья сонно повертели головами, выясняя, кто идет, и снова замерли. Я предполагала, что под деревьями снега не будет, но и здесь мне пришлось пробираться через заносы. На каждый ствол намело снега, и лес превратился в череду черных и белых полос. До меня здесь уже побывали птицы и олени, и я даже увидела следы, похожие на волчьи, но не заметила ни белки, ни кролика – ни мертвых, ни живых. Ловушки или пустовали, или были занесены снегом. Я представила зверей, улегшихся в свои кроватки на зиму, и задумалась, что мы будем делать, если они не выйдут до весны. В уме я пересчитала свисающие с потолка тушки и с тревогой вспомнила нацарапанные отцом цифры. Наверное, я могла бы жевать помедленнее, и тогда мы продержимся.

С каждой следующей пустой ловушкой я все ярче представляла себе, как разозлится отец, если я вернусь без добычи. Он начнет кричать и с размаху швырнет котелок. Я пригнусь, но котелок все равно заденет мою голову, прежде чем грохнуться на пол. Я вернулась к тем ловушкам, которые занесло снегом, в надежде, что я что-нибудь пропустила. Таким красивым я лес еще не видела, но думать могла только о том, как бы не вернуться с пустыми руками. Сугробы доходили мне до колен, ноги промокли и онемели; я дрожала от холода, но продолжала идти. Я напевала последние такты «Кампанеллы» и перебирала клавиши внутри варежек, но это не спасало, и беспокойство только усиливалось.

Приблизившись к тому месту, где Зимние Глаза пробивались из скалистой почвы, я вспомнила про ловушку, которую еще летом привязала к своему любимому дереву, чуть выше по склону горы. В нее никогда ничего не попадалось, но я подумала, что желуди, которые мы не успели собрать, слишком увлекшись пианино, могли привлечь туда белок. В отчаянии я полезла сквозь деревья.

Приземистый и скрюченный Зимний Глаз прятался среди скал от ветра, который не переставая дул вверх по склону. Его корни вцепились в камни, словно огромные когти, а под ветвями неравномерным слоем лежал снег, хлопья которого разлетались во все стороны. Уже издалека я разглядела, что петля с ветки исчезла – возможно, сгнила или ее сжевал какой-то зверь. Но подойдя ближе, я увидела под деревом человеческие следы. Кто-то в мужских ботинках потоптался под деревом, а затем пошел дальше по камням. Такие же следы оставлял отец, когда мы играли на снегу около хижины, – как будто некий человек точно так же тут прыгал. Я наступила на один след, пятка к пятке, носок к носку, – размер тот же, что у отца. У меня мелькнула нелепая мысль, что отец только что побывал здесь, но у нас имелась единственная пара ботинок, и сейчас они были на мне. Осыпая снег, по деревьям пронесся ветер, и когда он достиг Зимнего Глаза, под которым я стояла, дерево вздрогнуло и ветви проскрипели: «Рубен».

Я присела, прижавшись к стволу, и осмотрела скалы. Никакого движения, ни одной подозрительной тени. Я посмотрела на следы вокруг и подумала, не ошиблась ли: возможно, я уже приходила сюда проверить ловушку, и это мои следы. Я мысленно прошла весь маршрут – от реки к соснам, через них на другую сторону Зимних Глаз и, наконец, сюда. Нет, следы точно не мои. Когда сердцебиение немного утихло, я поспешила к хютте, вздрагивая и оборачиваясь на каждый шлепок упавшего с ветки снега. Скрип отцовских ботинок заставлял меня озираться: мне казалось, что меня преследует человек, нацарапавший свое имя в хютте.

Я почувствовала запах дыма раньше, чем увидела хижину, и, пригибаясь, помчалась через открытую лужайку, как будто в меня целился снайпер. Потеплело, и отцовские следы превратились в слякоть, а снеговик съежился. На снегу перед дверью лежала белка. Мертвая белка. Крови на ней не было. Я посмотрела на крышу и подумала, что, может быть, она была там, наверху, и, поскользнувшись, удачно упала к нам на порог. Но снег по краям дранки уже подтаял, и ничего нельзя было сказать наверняка. Я огляделась. Ощущение, что за мной следят, не давало покоя, но я чувствовала огромное облегчение от того, что вернулась не с пустыми руками. Я взяла белку за хвост и вошла. Отец, точивший инструменты, обернулся через плечо.

– Я уж думал, не послать ли спасательный отряд, но добровольцев не нашлось. Только одна? – Он посмотрел на белку. – Эти неженки, видимо, все еще греются по своим гнездам.

В хижине было уютно и безопасно. Я встала у печки и начала согреваться, чувствуя, как кровь снова бежит по венам. Отец вышел, чтобы освежевать и выпотрошить белку. А я задавалась вопросом, следит ли Рубен и за ним тоже.

15

Хоть мне и нравился снег, я каждое утро надеялась, что он растает и у отца улучшится настроение, но проснувшись, я на слух сразу определяла, что снега выпало еще больше. Мы проверили наши запасы, и отец сделал перерасчет; писать он стал совсем мелко, заполняя все промежутки на карте, а малюсенькие цифры даже поплыли вниз по реке.

– Тысяча калорий в день, – говорил он, обращаясь больше к себе, чем ко мне. – Или восемьсот? Бе́лки совсем не жирные. Сколько калорий в бе́лке? Двести? Двести – это в лучшем случае. Четыре белки в день каждому, как надолго?

Он бросил ручку и схватился за голову.

– Как я посчитаю, сколько еды нам нужно, если мы не знаем, какой сегодня день?

Я перестала напевать, пальцы замерли на клавиатуре.

Отец поднял голову и посмотрел на меня, его лицо было бледным и осунувшимся.

– Этого недостаточно, – сказал он.

До той зимы я думала, что отец может решить любую проблему и ответить на любой вопрос, но вскоре поняла, что ошибалась.

Мы начали ограничивать себя в еде. Каждый день, надев отцовские ботинки, я пробиралась сквозь снег к ловушкам, но день за днем возвращалась с пустыми руками. Меня не оставляло ощущение, что за мной наблюдают, но ничьих следов я больше не встречала. Когда я оставалась дома, ботинки надевал отец и шел рыбачить. Он стоял под снегом, падающим ему на голову и плечи, пока не переставал видеть снасти. Не знаю, что было хуже: ходить по морозу и ничего не находить или сидеть у огня и смотреть на всю эту еду, которую нельзя было трогать.

Через пару недель от нашего летнего откормленного вида ничего не осталось. Лицо у отца осунулось, и ребра проступали под кожей, когда он поднимал рубашку, чтобы сполоснуть перед печкой подмышки. Я могла думать только о еде и музыке. Если отец брал ботинки и уходил, я отмеряла время от одной еды до другой при помощи «Кампанеллы». Я подсчитала, что, сыграв пьесу шестьдесят раз от начала до конца, продержусь от завтрака до обеда. Я ела маленькими кусочками, прихлебывая жидкий бульон – несколько мясных волокон в серой воде, – и дочиста облизывала ложку после каждого глотка. Мы коптили бе́лок целиком, просто размозжив молотком кости, поэтому во время еды комнату наполнял хруст: мы съедали все, что было перед нами.

Мы были всегда усталыми, замерзшими и голодными и с трудом вспоминали время, когда все было иначе. Я уже меньше думала об Уте и о нашей старой жизни, но иногда какой-нибудь эпизод возникал из ниоткуда, чтобы напомнить о ней.

– А Рождество уже наступило? – спросила я однажды, заплетая свалявшиеся волосы в косички – они помогали согреть уши; мне больше не требовались палочки, чтобы удерживать прическу.

– Рождество? Я и не думал об этом, – ответил отец, подбрасывая в печку полено. – Может, уже давно прошло, а может, на следующей неделе.

– Но как же мы узнаем? – захныкала я.

– Давай решим, что Рождество завтра. – Он вскочил с места, окрыленный этой мыслью.

– Правда? Завтра? Но это значит, что я пропустила свой день рождения.

– Но еще это означает, что сегодня канун Рождества, – смеясь, сказал отец.

Он схватил меня за руки и начал кружить, так что я ударялась о стол, ящик и кровать. Его радость оказалась заразительна, меня восхитило, что любой день можно назвать так, как захочется. Отец запел:

O Tannenbaum, o Tannenbaum,

Wie treu sind deine Blätter![25]

– У меня нет для тебя подарка, – сказала я, борясь с головокружением.

Он на секунду задумался, а затем хлопнул в ладоши:

– Жди здесь, а я добуду нам обоим подарок.

Он заставил меня стоять лицом к стене, пока собирался, и сказал:

– Это будет лучший подарок, который ты когда-либо получала.

Когда он ушел, я уселась на кровати, грызя ногти и нервничая: слишком уж счастливым казался отец, но надолго ли хватит этого счастья? Затем я стала думать о еде. А поскольку было Рождество, я стала думать о рождественской еде. Густой аромат жареного мяса; овощной пар в кухне Уте; вот она шлепает меня по руке, когда я пытаюсь оторвать кусочек хрустящей соленой кожи от индейки, остывающей на бело-голубом блюде, которое достают единственный раз в году; подливка, настолько густая, что ее приходится зачерпывать ложкой, чтобы сдобрить куски белого мяса; брюссельская капуста, которую варили так долго, что в порыве досады я легко могла раздавить ее языком о нёбо. В тот момент я без всяких уговоров съела бы целую кастрюлю брюссельской капусты. Я закрыла глаза и попыталась не обращать внимания на бурчание в животе. Я ощущала во рту масляный вкус запеченного картофеля и сладкий хруст недоваренной морковки. У меня потекли слезы, когда я вспомнила креманки с домашним десертом: влажные и рыхлые бисквитные палочки, покрытые малиновым джемом – придется потом выковыривать из зубов косточки – и залитые красным желе, которое во рту снова превращается в жидкость и течет по языку. Затем слой холодного заварного крема, такого вязкого и липкого, что лучше глотать его сразу, не думая. И наконец, разноцветная посыпка, расплывающаяся во взбитых сливках, – как будто что-то странное пролилось на свежий снег. Я погружаю ложку на самое дно креманки и с таким звуком, с каким из грязи вытаскивают ботинок, достаю все слои разом.

Через полчаса отец постучал в дверь.

– Сюрприз! – крикнул он.

Я открыла: улыбаясь, он стоял на пороге и одной рукой обнимал высокую елку, как будто представляя мне свою долговязую подружку. Меня захлестнуло острое чувство разочарования.

– Нет, нет, нет!

Я так пнула дверь, что она захлопнулась быстрее, чем я ожидала, но мне хватило времени заметить удивление на его лице. Я стояла, прижавшись спиной к дальней стене, пока отец затаскивал елку.

– В чем дело? Что случилось?

Он поставил елку в угол возле печки; там она и стояла, смущенная тем, что ей пришлось присутствовать при рождественской семейной ссоре, и делала вид, что не слушает.

– Я хотела нормальный подарок, как у всех обычных детей, – произнося эти слова, я уже чувствовала себя виноватой.

– Эх, Пунцель, – отец склонился ко мне и взял за плечи, – ты ведь знала, что других подарков не будет.

– Или еды. Я больше не хочу есть этих дурацких белок.

Я потянулась к потолку, чтобы стукнуть одну из них, но она висела слишком высоко. Отец нахмурился.

– Ты должна быть благодарна, что осталась жива.

Он выпрямился и отошел.

– Сегодня канун Рождества. Мы должны есть картофельный салат и сосиски! – крикнула я.

У меня снова потекли слезы.

– Ты только о себе и думаешь.

– Я хочу индейку и десерт, – не могла я остановиться. – Я не хочу дурацкую елку.

Дерево съехало по стене и шлепнулось на пол, как будто не хотело, чтобы его втянули в перепалку и заставили принимать чью-либо сторону.

– Ничего другого нет! – крикнул отец, и на его костлявых висках вздулись вены. – Не нравится – можешь уходить.

Он распахнул дверь, и внутрь ворвался снежный вихрь.

– Я лучше буду жить в лесу, чем здесь с тобой.

Я бросилась к двери. Одета я была легко: джемпер, комбинезон, три пары носков – и от холода за дверью у меня перехватило дыхание. Я замешкалась.

– Уте, подожди! – Отец протянул руку и схватил меня за запястье.

Мы оба замерли, пытаясь осмыслить его последние слова. Получилась живая картина: я наполовину снаружи, отец тащит меня назад. Он отпустил мою руку, я вошла и закрыла дверь. Он сел на край кровати и как бы обнял себя, обхватив руками плечи и голову. Я подняла елку и вернула ее в угол, поставив впереди вёдра, чтобы она снова не упала.

– Очень красивое дерево, папа, – сказала я, глядя вниз и смахивая капли там, где на ветках растаял снег.

От запаха хвои, наполнявшего комнату, меня охватила тоска по дому. Уткнувшись в угол, я беззвучно плакала: Уте умерла, а отец сидит на кровати и грустит о чем-то, чего я не понимаю.

Мы хорошо поели в Рождество: сварили в котелке четырех белок с горстью грибов и сушеных трав и запекли в печке корни камыша.

– К черту расчеты, – сказал отец.

После Рождества было два или три полнолуния; все это время мы довольствовались копченой и сушеной едой, изредка добавляя случайную добычу. Но запасы все сокращались, каждая следующая порция была меньше предыдущей, и я все время хотела есть. Мы просыпались от пустоты в животе, а мышцы у нас непроизвольно дрожали. Взяв отцовские ботинки, я очищала от снега ловушки и непослушными пальцами устанавливала их заново. Пару раз я возвращалась с кроликом, которого мы растягивали на несколько дней. Съедали все, кроме меха. Даже кроличьи кишки и желудок: мы их промывали и варили. Отец сказал, это называется «потроха». Когда все было съедено, а кастрюля начисто выскоблена, мы пили вскипяченную в ней же воду: отец убеждал меня, что в ней еще остались питательные вещества. В конце концов у нас остались четыре камышовых корня на дне ящика. Мы разрезали их пополам и обнаружили коричневые борозды с личинками внутри. Отец поплелся к медленно текущей реке, чтобы использовать личинок как наживку, но рыбы не было. Мы раскапывали снег под деревьями в надежде, что осенью не заметили там грибов, и рылись там, где росли камыши, пытаясь отыскать корни. Земля под снегом была каменной, лопатка просто отскакивала от нее. С каждым днем мы проводили снаружи все меньше времени и часто возвращались лишь с горстью сосновых иголок, которые использовали вместо чайной заварки.

Мы перестали играть на пианино и даже петь и большую часть дня спали или просто лежали в кровати, надев на себя все, что у нас было, и прислушиваясь, как скрипит и шуршит снег, прежде чем упасть с крыши. Иногда мне казалось, что на крыше играет белка, и я шла к двери, надеясь найти на пороге еще одну. Я умоляла отца, чтобы он разрешил съесть купленную для посева картошку или щепотку морковных и капустных семян. Однажды, когда он ушел рыбачить, я стала искать их по всей хижине, проверила каждый карман рюкзаков, поставила на стол табуретку, забралась на нее и, стоя на цыпочках, пыталась рассмотреть, что лежит на балках, но так ничего и не обнаружила.

– Мы продержимся, потерпи немного, – говорил отец. – Нам понадобятся эти семена, когда наступит весна.

Голод накатывал волнами; хуже всего бывало ночью, когда я чувствовала, как мой желудок пожирает себя изнутри; я садилась в кровати, держась за сведенные судорогой мышцы, и озиралась в поисках съестного. Отец пытался варить все подряд: тухлую кашицу, которую он соскребал с давно выброшенных шкурок; а как-то раз, в отчаянии, даже свой кожаный ремень. Я отхлебнула мерзкой жижи и снова бросилась на кровать, прижимая к себе твердое тельце Филлис.

По утрам было легче. Проснувшись, я всегда могла убедить себя, что сегодня мы добудем еду. Я вспоминала, как мы с отцом сидели высоко на лугу и он отрезал сыра и дал мне его с куском черного хлеба. Возможно, тот сыр и хлеб все еще лежат под корнями дерева, где мы сделали привал. Я решила пойти и отыскать их, положила в рюкзак Филлис и зубную щетку, но уже на берегу поняла, что даже голод не заставит меня переправиться через реку.

Два дня спустя я проснулась от ветра, завывающего в щелях хижины; ветер громыхал дранкой на крыше и обдавал меня невидимыми ледяными струями. Снаружи, из леса, раздавался треск и свист, словно взлетали вырванные с корнями деревья. Отец пошевелился во сне, что-то пробормотал, но не проснулся. Я придвинулась к нему поближе и с головой зарылась в спальный мешок, безуспешно пытаясь игнорировать звуки бури. В конце концов я выползла из мешка, перелезла через отца и чуть-чуть приоткрыла дверь. Снег в бешенстве ворвался через узкую щель и ударил меня в лицо. Мне пришлось навалиться всем телом, чтобы захлопнуть дверь. Я стала трясти отца за плечо, он закряхтел, но глаза не открыл.

– Папа, папа, буря! Надвигается снежная буря!

Он снова застонал и прижал колени к груди.

– Мне надо в туалет, – пробормотал он.

Дыхание у него было кислым, и когда он говорил, в уголках рта появлялись трещины.

– Я дам тебе ведро.

– Снаружи, – он говорил шепотом.

– Нельзя выходить, пап, там буря.

Я убрала волосы с его мокрого лба. Его била дрожь. Он стянул с себя спальник, опустил на пол одну, затем другую ногу. Я отодвинулась: когда он шевелился, от него исходил отвратительный запах. На нем была куртка, надетая поверх свитера, брюки с заплатами на коленях и пара носков – почти вся его одежда, за исключением ботинок. Я удивилась, как он умудрился надеть все это ночью, не разбудив меня.

Внутри было темно, но я могла разглядеть его силуэт на краю кровати. Он сидел, согнувшись вдвое и схватившись за живот. Когда спазм прошел, он сказал:

– Дай мне веревку, Пунцель.

В темноте пугающе вырисовывались тени стола и печки, но я смогла найти ведро и несколько мотков самодельной веревки и положила все это на пол перед ним. Он сидел, опустив голову на руки, а когда убрал ладони от лица, в темноте я увидела синяки вокруг его запавших глаз, как будто кости черепа выступили вперед, натянув кожу на лице.

– Привяжи конец веревки к ручке двери и дай мне ботинки, – сказал он.

У меня появилась надежда, что ему стало лучше, раз он в состоянии давать подробные указания. Я сделала все, как он сказал. Он натянул ботинки и, пошатываясь, опираясь на меня, начал подниматься. Я забыла о пустом животе, я чувствовала силу, меня наполняла неведомая доселе энергия.

– Мне надо выйти, сходить в туалет, – сказал он.

– Но, папа, если мы откроем дверь, налетит буря.

– Это просто ветер. Я быстро. Давай, помоги мне.

Отец дотащился до двери и открыл ее. Снег снаружи превратился в рычащего белого зверя, который сразу начал кусать и царапать нам лица, разрывать комбинезон и джемпер, в которых я спала.

– Я совсем не против, если ты воспользуешься ведром.

Я была уверена, что выходить наружу – плохая идея.

– Пожалуйста, папа, не надо.

Я вцепилась в его куртку, но он стряхнул мои руки.

Отец взялся за веревку и, обернувшись, сказал:

– Можешь съесть семенной картофель. Он под половицей возле печки. – И шагнул в бурю.

Снег жалил меня в глаза, и сделавший пару шагов отец казался размытой серой тенью, а на третьем шаге он исчез. Привязанная к двери веревка медленно размоталась, натянулась и обвисла. Я не могла заставить себя закрыть дверь и продолжала стоять в дверном проеме, трясясь и стуча зубами, а снег залетал внутрь, ложился на пол и таял.

– Папа! – крикнула я, но ветер отнес крик в сторону.

Я долго стояла у двери, снег налетал на меня, лез в глаза, джемпер на груди заледенел. В конце концов я закрыла дверь и двинулась к печке, сильно топая, пока не услышала скрип половицы. Под ней лежал холщовый мешок со сморщенными картофелинами и пакетиками с семенами, которые мы принесли с собой. Я посмотрела на яркие картинки – морковь, капуста, лук-порей, фасоль, – положила все обратно в мешок, вернула его на место и прикрыла половицей. Я положила полено на вчерашние угли и передвинула кастрюлю с талой водой на другой угол печки. Подошла к кровати и привела в порядок спальники. Вернулась к печке и снова передвинула кастрюлю. Нагнулась, чтобы проверить огонь, но, когда выпрямилась, не могла вспомнить, нужно подбросить еще полено или нет. Я подошла к двери и выглянула наружу, прикрыв глаза рукой. Там носился ветер и хлестал снег. Веревка так и лежала на земле.

– Он скоро вернется, – сказала Филлис; ее голос звучал приглушенно, потому что она лежала под одеялом.

– Когда я оденусь, он уже вернется, – ответила я.

Я надела куртку, шлем и варежки, которые согревались на гвозде над печкой. Я вытащила Филлис, и мы вместе сели на кровати, уставившись на дверь. Я надела свой нормальный ботинок и ботинок из дранки.

– Жди здесь, – сказала я и вышла в снежную бурю искать отца.

Буря ревела оглушительно и яростно. Я пригнулась, опустив голову и прикрыв руками лицо. Каждый вдох давался с трудом. Я ухватилась за веревку; варежки вмиг обледенели, так что я уже не могла распрямить пальцы. Согнувшись пополам, я медленно переставляла ноги, перехватывая скрюченными пальцами веревку. Она становилась все тоньше, и, когда я дошла до конца, ветер едва не вырвал ее у меня из рук. Отца там не было. Я дважды обернула ладонь веревкой.

– Папа! – звала я снова и снова, но мои слова так быстро тонули в белом шуме, что я даже не была уверена, что произносила их вслух.

Я вытянула руку, насколько позволяла веревка, и, как в игре в жмурки, попыталась дотронуться до кого-то невидимого. Я ощупывала сугробы вокруг, с ужасом ожидая, что в любой момент веревка выскользнет и я тоже потеряюсь. Без веревки мне придется возвращаться наугад, и я проползу в нескольких дюймах от хютте, не заметив ее.

Держась за веревку, я двигалась по окружности, пытаясь обнаружить какой-нибудь след, какой-нибудь признак того, что отец был здесь. А потом я едва не споткнулась о него. Похожий на большой валун, он лежал ссутулившись, спрятав голову и руки, весь белый, и рядом с ним уже образовались сугробы.

– Папа! Пожалуйста! – крикнула я ему в ухо дрожащим от отчаяния голосом. – Возьмись за веревку!

– Уте?

Он поднял голову от своей белой подушки.

– Папа!

Я снова и снова тянула его за воротник заледеневшей куртки, пока он наконец не встал на колени. Я увидела, что его брюки расстегнуты и спущены. Ягодицы были дряблыми и как бы пустыми. Я отвела глаза.

– Возьми веревку, – повторила я.

Перехватывая веревку, мы ползли вперед, будто шли по следу из хлебных крошек. Наконец из окружающей белизны выступила хютте – реальная и надежная. Я втолкнула отца внутрь. Буря завыла от разочарования. Я как могла отряхнула снег, взгромоздила отца на кровать и укрыла спальниками. Растопила печь и заварила чай из сосновых иголок. Когда я поднесла кружку к его губам, то почувствовала вкус густого томатного супа, которым Уте кормила меня с ложечки, когда я болела, и от этого резкого запаха у меня запершило в горле. Мне больше нечего было дать отцу, и я просто легла сзади, пытаясь согреть его своим телом.

Я не знаю, сколько дней или ночей мы так пролежали, но в последнюю ночь, когда метель утихла, мне приснился Apfelkuchen Уте, мягкий и теплый. Я проснулась от призрачного аромата корицы и яблок; он заставил меня вылезти из кровати, заглянуть в печь и обнюхать все кастрюли в поисках источника. Я продолжала чувствовать этот запах, даже когда открыла дверь, чтобы понять, не принес ли его ветер, – и обнаружила, что снег отступает, а вокруг снова появляется коричневый лес.

Я подошла к отцу, который все еще спал, надела его ботинки и вышла в новый день. Я шла между деревьями, и они расступались передо мной. У ловушек мне приходилось тянуться вверх или приседать, и каждый раз я опасалась, что ноги меня не удержат. Оставляя свежие следы на своих обычных тропинках, я дошла до Зимних Глаз. Там я передохнула, стараясь не обращать внимания на пустоту в животе. Когда я сняла варежки и вытянула перед собой руки, пальцы дрожали. Я свернулась клубочком на жесткой земле и представила, что я маленький зверек – кролик в норе, ежик в куче листьев, пушистый черный дрозд в гнезде; я закрыла глаза и подумала: вот бы уснуть, а когда проснусь, все или станет лучше, или вовсе исчезнет. Я думала уже не о пироге Уте, а о самой Уте. Она плавала в Великом Разломе. Луна освещала ее бледное тело, пока она плыла в черноте, слегка шевеля ногами, которые превратились в рыбий хвост. Слышался плеск, Великий Разлом наполнялся водой, и я знала, что Уте скоро уплывет. Вода поднималась все выше, сверкнула радужная чешуя, мелькнуло лицо Уте, и волна унесла ее. Я проснулась от звука воды и увидела, что снег тает и капает с ветвей.

Вместо того чтобы вернуться, я пошла вдоль одной из горных тропинок по следам какого-то животного, волка или лисы. Тропинка огибала хютте сзади, пониже того места, где мы летом запускали змея. Когда мне открылся вид на скалистый лес внизу, я заметила несколько кустиков вереска, прятавшихся неподалеку, среди камней на южной части склона; наверное, нависающая скала защитила их от снега, потому что они уже цвели – тонкие ветки были усеяны пурпурными чашечками. Какое-то насекомое нашло их раньше меня и отложило в цветки личинок, покрытых чем-то похожим на слюну. Я взяла одну, не разглядывая положила в рот и проглотила. Следующую я уже разжевала. Она была похожа на переспелую ягоду: мясистая мякоть лопнула на зубах и разлилась густой жидкостью. Вкус напоминал миндаль. Я ела личинок, пока не насытилась. Оставшиеся собрала, положила в карман и побежала назад в хютте, поскальзываясь и съезжая по обледенелому склону.

16

Вместе с едой к нам вернулась и музыка; как будто рыба, бе́лки и зеленые весенние ростки питали не только наши тела, но и души. Я читала ноты «Кампанеллы» как книгу, от которой не могла оторваться и которую готова была цитировать наизусть.

Светлыми вечерами отец обрабатывал кроличьи и беличьи шкурки, чтобы сделать мне пару мокасин. Они получились теплыми и сухими, но выделать кожу ему удалось далеко не с первой попытки. Мы уже не обращали внимания на запах своих тел, на вонь нестираной одежды и немытых волос, но гнилостный животный запах, который исходил от первых сшитых отцом мокасин, был поистине отвратительным. На ночь я часто оставляла их снаружи и засыпала, думая о прыгающей кошке на заднике моего потерянного ботинка, которая самостоятельно пустилась в опасное путешествие к Великому Разлому.

У нас с отцом установился распорядок: встаем на рассвете; пару часов работаем – колем дрова, собираем хворост; потом завтрак; час за пианино; отец идет на речку за свежей водой; поиски пищи и в случае успеха – обед; пара часов свободного времени; снова работа, еда, пианино; а на закате мы готовились ко сну. Этот ритм стал для меня коконом, надежным и удобным. Я не раздумывая заползала в него, и наша жизнь – в хижине на клочке земли, тогда как остальной мир был словно стерт мокрой тряпкой со школьной доски, – стала для меня неоспоримой нормой.

Отец натаскал ведрами жирную почву из леса и разбил перед домом грядки. Когда почва достаточно прогрелась, мы ровными рядами высадили семена и картофель. Каждое утро отец молился о дожде, чтобы не нужно было так часто ходить на реку, а я каждый вечер спрашивала его, не достаточно ли выросли овощи, чтобы их можно было съесть. Мы вели постоянную войну с птицами, кроликами и оленями, которых привлекали молодые побеги наших первых посадок. В последующие годы отец построил ограду, а еще мы сооружали сложные устройства из проволоки и камней, падающих в алюминиевые чашечки, чтобы отпугивать зверей от наших драгоценных грядок.

В свободное время я составляла карты гор и лесов. Я исследовала каждый уголок; не было дерева, которое бы я не погладила и под которым бы не постояла, глядя на его крону до тех пор, пока голова не начинала кружиться от проплывающих по небу облаков. Как тигрица в зоопарке, я ограничила свою территорию получасовой прогулкой от берега реки до подножия горы, ограждающей хютте изгибом каменной руки. Я сидела на камнях, глядя вниз на хижину или через реку – на край мира, и у меня все сжималось внутри при мысли о черной пустоте, простирающейся за холмом.

В дальней части леса, ближе к оврагу, я соорудила тайное место. Я сплела между собой и связала верхушки нескольких тоненьких деревьев, так что получилась арка. Между стволами я вплела камыши и ветки и прикрыла все это листьями папоротника. Отец мог бы пройти мимо и даже не заметить мою укромную беседку. Если я сидела внутри, выпрямив спину, то упиралась головой прямо в потолок, но большую часть времени я лежала на подстилке из папоротника и мха, собранного на скалах. Я вытягивалась на спине, высунув голову и наблюдая за перевернутым вверх ногами миром ветвей, листьев и голубого неба. Я была птица-ткач, и это было мое гнездо.

Однажды утром, когда весна сменилась летом, я проснулась под звуки «Кампанеллы» в голове. В комнате было темно – свет пробивался узкими полосками по периметру окна, которое мы освободили от поленьев и снова закрыли брезентом. Мне приснились музыка и птица, стучащая клювом в окно. Она наклонила головку и искоса посматривала на меня глазом с желтым ободком, как у черного дрозда.

Я билась над последними нотами на пятой странице, там, где над паузой стояла фермата. Как объяснил отец, это означало, что я могу сделать такую длинную паузу, какую только захочу. Я играла это место снова и снова, но мне все не нравилось. Я сердилась на Уте и на Листа за то, что они не оставили четких указаний, как играть этот кусок, и заставили меня принимать решение. В серо-голубом свете раннего утра мне нужно было перечитать ноты, причем немедленно. Я перебралась через неподвижно спящего отца. Было еще слишком темно, чтобы что-либо разглядеть; я подбросила в огонь полено, но света все равно не хватало, я не могла сесть за стол и играть.

На полке над печкой стоял оплывший огарок нашей последней свечи. Отец особо оговаривал, когда мы можем зажигать свечи, и в итоге оказалось, что это не обязательно должен быть крайний случай. Мы зажигали ее на Рождество, когда произносили нечто похожее на молитву за всех, кто умер. На совместный день рождения мы воткнули свечу в середину торта из перетертых корней камыша. Хотя день рождения у меня зимой, мы решили отпраздновать его теплым весенним днем. Мне было позволено задуть свечку и загадать желание. Желание я потратила зря, загадав шоколадный торт со сливочным кремом на свой следующий день рождения. Однажды отец зажег свечу, потому что ночью мы услышали, как кто-то скребется в сундуке с едой, и решили, что это крысы. Свеча погасла, когда он в погоне за землеройкой выскочил за дверь. В другую ночь мне стало плохо и меня стошнило мимо ведра. Были и другие особые случаи и чрезвычайные происшествия, когда мы решали, что свечу зажечь необходимо. Теперь у нас остался последний огарок.

В то утро необходимость прочесть ноты была для меня такой же насущной, как и во всех предыдущих случаях, когда требовался свет. Я потянулась за свечой, оторвала ее от полки и зажгла от пушистой ветки, которую предварительно сунула в огонь. Я капнула на стол воском и поставила в него свечу. В мерцающем свете развернула «Кампанеллу» и уселась за стол, напевая трели себе под нос. В тот же миг я услышала рев, словно позади меня стоял медведь, поднявший когтистые лапы и готовый к бою.

– Пунцель! – крикнул медведь.

Я съежилась на табуретке, со страхом ожидая кровавого удара когтей по спине.

– Какого черта ты делаешь?

Фитиль вздрогнул и потух.

– Свечи на крайний случай! – орал он. – Что тут непонятного? Когда эта свеча, – он сорвал ее со стола и сунул мне в лицо, – догорит, больше ничего не останется. Ничего! Понятно?

От фитиля поднимался дымок, и у меня заслезились глаза.

– Понятно?

Я кивнула.

– Прости, папочка, – сказала я. – Я просто хотела поработать над трелями. Я не подумала.

Слезы стояли у меня в глазах; если бы я моргнула, они бы потекли по щекам.

– В этом твоя беда – ты ни хрена не думаешь!

Он носился по комнате, отчего она казалась еще меньше.

– Знал же, что нельзя брать тебя с собой. Слишком большая ответственность. Надо было оставить тебя умирать вместе со всеми.

Я взялась за уголок обложки и закрыла ноты; при упоминании о том, что нам удалось выжить, у меня защемило в груди.

– Ты недостойна здесь находиться, ты абсолютно бездумно всем пользуешься. Если должны были спастись двое, то это должны были быть я и Уте.

Он резко обернулся, но я не могла смотреть на его побагровевшее лицо. Как можно тише я надела один мокасин. Он увидел это и закричал:

– Да, именно, просто уходи! Убирайся. И не возвращайся, пока не поймешь, что нельзя пользоваться всем исключительно себе в угоду.

Я надела второй мокасин, схватила куртку и выбежала навстречу утру. Я пересекла поляну, оставив след в росистой траве, и скользнула под защиту деревьев. Я мчалась по оленьим тропкам, пока меня не обступили папоротники и купыри; дальше мне пришлось пробираться вслепую. Внезапно я обнаружила, что прибежала к своему гнезду, и заползла внутрь. Голые ноги у меня совсем замерзли. Я лежала, свернувшись калачиком на влажном мху, но вскоре из-за горы показалось солнце, его лучи проникли сквозь кроны и вокруг меня заколыхались тени. Я растянулась на животе, положила подбородок на руки и, глядя из своего укрытия на лес, ждала, пока высохнут слезы.

Тут-то я и увидела ботинки, лодыжки и толстые носки. Они целенаправленно двигались куда-то мимо моего потайного входа. Они знали, куда идут. Кровь запульсировала у меня в висках, в то время как сама я примерзла к земле. Через два-три шага ноги скрылись из виду, и я уже не была уверена, что вообще видела их. Я выдохнула, очень тихо, очень медленно. И еще долго лежала неподвижно, пока не заныли мои костлявые ноги, прижатые к твердой земле, и сырость не проникла во все суставы. Я села. Ботинки, которые прошли мимо, были не отцовскими.

Его ботинки я хорошо знала, так как все еще надевала их в плохую погоду. Эти же были черными, выше щиколотки, с более длинной шнуровкой и круглыми носками. Они были заляпаны грязью и, похоже, намокли, как будто их владелец переходил вброд реку. Верх прикрывали отвороты носков кремового цвета, а из них торчала пара мускулистых ног. Мужские ботинки, сказала я себе; определенно мужские ботинки. Ботинки Рубена. Эта мысль взволновала и испугала меня. Я то и дело слышала про маленький клочок земли, плавающий во тьме Великого Разлома, так что этот человек никак не мог просто проходить мимо. Вместо двух нас оказалось трое.

Я просидела в гнезде около часа, ожидая, не вернутся ли ботинки; мне хотелось пи́сать, мне нужно было поесть, я должна была вернуться в хютте и рассказать отцу, что мы не одни. Я придвинулась к выходу и высунула голову, осматривая лесные тропки слева и справа; вокруг никого. Земля была не настолько влажной, чтобы на ней отпечатались следы. Я юркнула в густые папоротники и присела пописать, забрызгав при этом ступни и щиколотки. Я была воробушком в кустах, который одним глазом посматривает на червяка, а другим – на кружащего в небе хищника. Я шла через подлесок, избегая тропинок, пока не увидела хютте. Через поляну я мчалась так же, как этой зимой, опустив голову и чувствуя себя уязвимой, незащищенной. Хижина была пуста. Я сидела на кровати и прямо со сковородки ела то, что оставил мне отец. Наконец я услышала, как он насвистывает снаружи, и дверь открылась. Он вошел с двумя ведрами в руках, вода выплеснулась ему на ботинки.

– Папа! – Задыхаясь от волнения, я спрыгнула с кровати, чтобы все немедленно рассказать. – Я видела человека…

Отец прервал меня:

– Сегодня я с тобой не разговариваю. – И он, подняв руку, приблизил открытую ладонь к моему лицу.

– Но я видела…

– Нет, – перебил он меня снова.

Его рука оставалась вытянутой, но теперь указательный палец был поднят вверх.

– Ничего, – сказал он так внушительно, словно все утро обдумывал мое наказание. – Сегодня никакого пианино. Никакого пения. Сегодня ты будешь работать и молчать.

Я уселась на кровать; новость не произвела на отца впечатления. Немного подумав, я сжала губы, подошла к печке и взяла из угла топор. Я вынесла его вместе с точильным бруском. Это орудие придавало мне сил, и я так злилась на отца, что вполне могла бы им воспользоваться. Я водила бруском по лезвию, пока оно не заблестело на солнце. Я поставила маленькую чурку на большую, как мы делали осенью; держа топор за край топорища, я подняла его над головой и с размаху опустила. Чурка раскололась точно пополам.

Ботинки с тех пор ни разу не проходили мимо моего гнезда, по крайней мере, я их больше не видела. Второе лето в хютте оказалось еще жарче, чем первое. В тот год отец волновался по любому поводу: возможны лесные пожары, овощам не хватает дождей, мы снова пропустим урожай желудей. Тем не менее осенью мы удвоили наши запасы, забив полки сушеной и копченой едой, и нам уже не было так тяжело, как в первый раз, хотя зима выдалась холодной и снежной.

Я росла, один год перетекал в следующий, и наша жизнь шла в определенном ритме; теперь погодные условия и времена года диктовали нам, когда сеять семена, когда собирать желуди и когда отмечать дни рождения или Рождество. Иногда я думала об Omi: если бы она была жива и вязала нам свои зимние подарки, как бы я была благодарна за них в лесу! Мысли о ней и об Уте больше не причиняли мне боль, превратившись в горько-сладкие воспоминания.

По прошествии каждой долгой зимы отец рано или поздно придумывал себе занятие, которое захватывало его так же, как когда-то работа над пианино. Однажды он решил отвести воду из оврага – так чтобы ручей протекал мимо хютте. В течение нескольких недель он палками ворочал булыжники и копал каменистую почву, но очередная буря перечеркнула все его усилия, и гора продолжила направлять воду куда и всегда – в овраг. После того как очередной план терпел неудачу, отец на несколько дней впадал в уныние, но потом приходила новая идея и его снова охватывал энтузиазм. Постоянные перепады его настроения сделали меня раздражительной, но иногда в лесу, наедине с собой, я думала о Бекки – о том, как она пахнет, как звучит ее голос и как она могла бы меня подбодрить: «Ты должна быть счастлива. Ты не поймешь, насколько ты счастлива, пока твоей чудесной жизни в хютте не придет конец».

17

Лондон, ноябрь 1985 года

Чтобы я могла переодеться, Уте разложила у меня на кровати малиновую блузку и юбку в белый горошек – три яруса ткани, каждый отделан кружевом. Похоже, продавщице, которая это выбрала, лет четырнадцать.

Когда я вернулась в Лондон, Уте накупила мне множество необходимых вещей. По магазинам она ходила без меня, оставив миссис Кэсс листать журнал в гостиной. Я в это время сидела у окна в своей комнате и пыталась представить, как их угораздило подружиться, с чего вдруг они начали делиться секретами и утирать друг другу слезы, но картинка не складывалась.

Конечно, любопытство не позволило миссис Кэсс долго оставаться внизу. Позже я слышала, как она говорила Уте, будто ей показалось, что я плачу, но это была неправда. Она просунула голову в дверь, держа в руках две чашки с чаем.

– Ты не против, если я войду? – произнесла она театральным шепотом, впрочем уже переступив порог.

Она совсем не изменилась с того последнего дня в школе; наверное, такой и родилась – пухленькой и седоволосой. Помада у нее была чересчур красная, а тени въелись в складки кожи на веках. Миссис Кэсс попыталась скрыть, насколько потрясло ее то, что она увидела: перевязанное ухо, короткие волосы, – но я заметила выражение ее лица, прежде чем она сменила его на сочувственное.

– Я подумала, тебе нужна компания, – сказала она.

Я сделала перестановку: кровать и комод подвинула ближе к двери, а письменный стол переставила так, чтобы открывалось окно. Мне нужно было видеть кладбище, начинавшееся за оранжереей и садом, чувствовать запах деревьев и зелени, вдыхать прохладный осенний воздух. Было нелегко заставить себя отвернуться от окна и снова кого-то увидеть.

– Ты так похожа на маму, просто невероятно, даже с короткими волосами, – сказала миссис Кэсс.

Она как будто не знала, что делать с чаем, и, вместо того чтобы передать его мне, села на край кровати и поставила обе чашки себе на колени.

– Должно быть, приятно оказаться в своей постели, – продолжала она.

– У меня была своя постель в хютте, в лесу, – сказала я.

– Конечно, но это ведь не то же самое, что дома, не правда ли? Там, где все твои старые вещи.

Мы обе посмотрели вокруг: книги, которые хранила Уте и которые теперь казались мне слишком детскими; пустой шкаф, дожидавшийся возвращения Уте; комод, на котором рядком сидели плюшевые медведи и куклы и где уже никогда не будет сидеть Филлис; и на всех поверхностях, на каждой стене – записки и открытки с приветствиями по поводу моего возвращения домой. Мой дядя, которого я никогда не видела, написал длинное письмо с рассуждением о важности семьи; соседка сунула в почтовый ящик открытку с кошечкой и написала, что я могу заходить к ней в любое время; дети из школы, куда я так и не вернулась, прислали мне рисунки. А еще были письма, не предназначенные для всеобщего обозрения, – те, что Уте пыталась порвать, прежде чем я их прочту: совершенно незнакомые люди предлагали мне свободную комнату в обмен на некие услуги; другие хотели написать историю моей жизни, а кто-то полагал, что я уже ее продала, и просил денег. Все вокруг принадлежало другому человеку, кому-то, чью комнату я буду занимать до тех пор, пока не вернусь в лес.

Миссис Кэсс приподняла чашки, и мы увидели у нее на юбке круглые следы.

– А когда вернется мама, у тебя появится целый шкаф новых вещей.

Она посмотрела на мою одежду: клетчатая юбка (мне ее подарили, и она мне очень понравилась, хотя и держалась на талии благодаря английским булавкам), блузка и кардиган (Уте выбрала их из собственного гардероба, обе вещи были мне велики).

– Девочки-подростки обожают обновки. Я это знаю по своей внучке – она примерно твоего возраста, Кирсти, вечно покупает себе что-то новенькое. Уверена, она с радостью возьмет тебя с собой, когда ты будешь в подходящем настроении.

Я даже представить себе не могла, что когда-нибудь у меня будет подходящее настроение. Она продолжала щебетать, а я отключилась, вспоминая оставленную в хютте куртку и отцовские ботинки, которых я уже никогда не увижу. Кто-то выкинул их, должно быть не понимая, насколько они дороги мне, гораздо дороже всего того, к чему я вернулась. Остался только шлем, выстиранный вручную и аккуратно высушенный; сейчас он лежал у меня под подушкой. Это единственная вещь, которую я привезла домой, и Уте разрешила мне оставить ее у себя.

– Подумать только, без скольких вещей тебе пришлось обходиться! Просто не верится, столько лет одна, в такой глуши. – Миссис Кэсс покачала головой.

– Это не глушь, и я была не одна, – сказала я.

Она снисходительно хмыкнула:

– Ах, он. Я никогда не думала, Пегги, что скажу такое о ком-нибудь, но, возможно, он заслужил то, что с ним произошло. Он забрал тебя, увез от семьи, от людей, которые тебя любят. Это было неправильно, Пегги. Он был плохим человеком.

Она встала, все еще держа чашки с чаем.

– Я говорю не об отце.

Я повернулась к окну и высунулась подальше, мне вдруг отчаянно захотелось вдохнуть свежего воздуха.

Не знаю, что вообразила миссис Кэсс, но, тревожно воскликнув «Пегги!», она устремилась ко мне.

Я испугалась, что сейчас она ко мне прикоснется. Я попыталась сделать вдох, но легкие не слушались.

– Мне просто нужен воздух, – сказала я, тяжело дыша. – В доме очень душно.

Я ухватилась за шпингалет, и в этот момент мы услышали, как открылась входная дверь и как Уте что-то крикнула в сторону дороги. Дверь захлопнулась.

– Эгей! – позвала она из прихожей.

Я не могла вдохнуть и чувствовала покалывание в кончиках пальцев. Миссис Кэсс выглядела обескураженной; она обвела взглядом комнату, словно собиралась залезть в шкаф или спрятаться под кроватью.

В дверях появилась Уте, нагруженная пакетами.

– Этот репортер все еще там стоит, – сказала она, стараясь протиснуться между вещами, которые загораживали вход.

Только миновав комод, она заметила миссис Кэсс.

– Анжела, – удивленно сказала она, но, посмотрев на меня, бросила пакеты, перелезла через кровать и, сжав мне виски, велела дышать с ней в такт.

Мы считали до пяти на каждый вдох и выдох, пока мне не стало лучше.

– Я заглянула узнать, не хочет ли Пегги чашечку чая, – сказала миссис Кэсс, в качестве доказательства приподняв чашки.

– Пегги пьет чай без молока, – сказала Уте не оборачиваясь.

– Наверное, мне пора.

Миссис Кэсс и Уте попытались разойтись.

– Не забудь, Пегги, – сказала миссис Кэсс, – как только захочешь пройтись по магазинам с Кирсти, дай мне знать. Это не причинит никакого беспокойства.

Уте уже один раз заполняла шкаф и комод моими новыми вещами. Она безошибочно определила мой размер одежды и обуви, но сейчас, два месяца спустя, купленные ею юбки и брюки стали малы.

Я не стала рассматривать вещи, которые она положила мне на кровать. Перебрала то, что висело в шкафу, а затем открыла комод и порылась среди джемперов, футболок и джинсов. Так же как книги и игрушки, все это было не мое. В том самом платье, что я надела утром, я спустилась вниз.

18

Как-то летом я нашла Филлис лежащей ничком в пыли под кроватью, на которой мы все еще спали вместе с отцом. Я выудила ее оттуда метлой. Спутавшиеся нейлоновые волосы торчали так, будто ее ударило молнией, и, если не считать нарисованных черной краской туфелек, она была голой, так что я могла рассмотреть, где соединялись части ее пластмассового тела. Яркий рот, похожий на аляповатый бутон, изогнутые брови – я их подрисовала, когда была маленькой. Я не понимала, как вообще можно было считать ее красивой. Я усадила ее на одну из полок возле печки.

Мне было чем заняться вместо игры с куклой. В тот год солнечные дни наступили рано – когда я высаживала семена моркови, – и погода оставалась теплой до тех пор, пока не появились первые сладкие палочки размером с мизинец, которые я вытаскивала из земли и съедала, стоя спиной к хютте и прикрывая рот рукой. Меня раздражало все связанное с жарой: мухи, залетавшие в дом, но не вылетавшие обратно; комариные укусы в той части спины, до которой невозможно дотянуться; бульканье в горле отца, когда он пил воду; и муравьи, марширующие вдоль полок к нашим запасам меда. Я остановила пальцем их передовой отряд, и движение нарушилось, но вскоре они нашли другой маршрут. Я еще немного понаблюдала за ними, а затем начала перебирать хлам на той полке, где сидела Филлис. Абсолютно пустая ручка; компас, сломавшийся, когда отец уронил его в ведро с водой; куски карты, исписанные вдоль и поперек, так что уж и зелени не было видно; ржавая подзорная труба; наши зубные щетки – палочки, растерявшие щетину; пустые тюбики из-под пасты, которые мы разрезали пару лет назад и начисто вылизали, – мы никогда ничего не выбрасывали. Я взяла один из тюбиков и понюхала. В металлическом уголке сохранилось напоминание о мяте. В мгновение ока я оказалась в настоящей ванной, перед открытым шкафчиком, заставленным флакончиками и тюбиками; все это было для взрослых, и мне запрещали туда заглядывать. Снизу меня позвала Уте, и я захлопнула зеркальную дверцу, в которой отразились виноватые глаза восьмилетней девочки. По ночам в хютте я обследовала свое лицо, водя пальцами по носу, по выступающим, как у отца, скулам. Однажды днем я вынесла наружу полное ведро и посмотрела вниз, на поверхность воды, но солнце било сзади, и я видела только силуэт – густые темные волосы, лежащие на щуплых плечах. Я мечтала о зеркале.

Отец любил говорить:

– Если ты владеешь слишком большим количеством вещей, то рано или поздно они завладеют тобой.

Поэтому мне пришлось довольствоваться «сокровищами», которые я собрала сама. У меня хранились камни из реки в форме лошадиных голов; букетик засохших цветов, которые завяли сразу, как только я их собрала, потому что у нас не было лишнего сосуда для воды; перья сойки и сороки; хрустящая змеиная кожа; сосновые шишки, выставленные по размеру, как матрешки; желудевые чашечки для кукольного чаепития; гнездо, выложенное пушистыми перьями и полное крапчатых скорлупок, которые были уже расколоты, когда я нашла его под Зимним Глазом. Только Филлис напоминала мне, что когда-то у меня была другая жизнь, непохожая на эту. Я присела на корточки перед полками и стала перебирать кремни, из которых отец собирался выточить наконечники для копий. Каждую осень он надеялся поймать оленя. Я взяла один обломок и, скрючившись у печки, выцарапала на деревянной стене «Пунцель» рядом со словом «Рубен», которое я обнаружила несколько лет назад.

– Что это ты там делаешь? – спросил отец, входя и ставя на пол ведра с водой.

– Ничего, – ответила я, резко поднявшись и спрятав кремень за спину.

– Тебе нужно позаниматься, – сказал он, словно размышлял об этом всю дорогу от реки. – Я давно уже не слышал, как ты играешь.

– И что? Я вряд ли стану концертирующей пианисткой, разве нет?

Зачерпнув котелком воду, отец оглядел меня.

– Дело не в этом. Дело в ответственности. Ты говоришь, что сделаешь что-то, и потом делаешь это. Нет ничего хуже, чем нарушить обещание. Даже если ты дал его самому себе.

– Я не давала никакого обещания, но в этом нет смысла в любом случае.

Муравьи на полках снова атаковали мед.

– Иди сюда, – отец указал на табурет, который выдвинул из-под стола.

– Если бы я была настоящей пианисткой, у меня было бы красивое платье, – сказала я, скрестив руки на груди. – И я могла бы посмотреть, как я выгляжу. Если бы мы не жили в этом противном грязном домишке, где всё кишит муравьями, то… – Я запнулась.

– Садись, – сказал он и отодвинул выщербленную деревянную миску с остатками завтрака.

– Я ненавижу это место. Хоть бы оно сгорело.

– Играй!

Он приподнял табурет и с грохотом поставил его на пол.

– Хоть бы я умерла! – крикнула я.

– Сядь! – заорал отец и ударил кулаком по столу.

Деревянные клавиши подпрыгнули и застучали друг о друга. Я плюхнулась на табурет, сложив руки на коленях, опустив голову и сжав челюсти. Он схватил миску и грохнул ее о стену. Она отскочила от печной трубы и упала на полку, желуди раскатились по полу.

Я швырнула кремень на стол, растопырила скрюченные, как когти, пальцы и, рыча, забарабанила по клавишам. Я била снова и снова, издавая звуки, на которые не способен ни один человек. Но тут злость внезапно покинула меня, а пальцы нашли привычный аккорд «Кампанеллы»; однако через секунду они перестроились, и вот я уже играла «О-алайа-бакиа», напевая себе под нос. Я не могла вспомнить, когда мы в последний раз пели ее. Я придумала новые слова:

– Тут в лесу полно кустов, о-алайа-бакиа…

Стоя за моей спиной, отец подхватил:

– И оленей, и волков…

Мы оба рассмеялись, и чувство горечи, переполнявшее хютте, пропало.

Отказавшись от нескольких неудачных строчек, я продолжала:

– Не осталось женихов, о-алайа-бакиа…

Повисла пауза, а затем отец торопливо пропел:

– Проживу и без оков…

И снова засмеялся. Я начала было играть все заново, но он сказал:

– Подожди.

Он вытащил из огня обугленную палочку и написал новый куплет на стене над столом. Мы пропели всю песню вместе, так громко, как только могли, пока звуки не заполнили весь дом. Я представила, как музыка вырывается за дверь, отражается от горы, летит через деревья на другом берегу и даже преодолевает Великий Разлом. Если посреди всей этой черноты остался хоть один человек, то какая-нибудь одинокая нота могла бы перепорхнуть через бесконечность, опуститься к нему на плечо и поселиться в его голове.

Я отдалась музыке, и она овладела мной, поглотила меня, мелодия полилась в другом направлении, пальцы бегали вверх и вниз по глухо стучащим клавишам. Подпевая мне в лад, отец начертил на стене перед столом пять горизонтальных линий и скрипичный ключ, а ниже – еще пять, со свернувшимся на них басовым ключом.

– Тональность! Какая тональность? – лихорадочно спрашивал он, видимо полагая, что, если сразу не записать музыку, она пропадет.

Я недоуменно посмотрела на него.

– В какой это тональности? Сколько диезов или бемолей? – допытывался он.

– Не знаю. Я просто играю.

Это было все равно что пытаться перекричать рев реки во время оттепели, но все-таки наш разговор остановил музыку.

– Она просто пришла, – сказала я, сгорбившись на табуретке.

Отец тоже поник. Мы смотрели на пустые строчки. Линии подпрыгивали и искривлялись там, где обугленная палочка натыкалась на сучок. Сходясь и расходясь, они ползли вверх под таким угрожающим углом, что все размещенные там ноты покатились бы по наклонной, натыкаясь друг на друга, и образовали бы в самом низу груду палочек и кружочков. Отец провел по линейкам тыльной стороной ладони, размазав уголь, отчего и стена, и рука стали серыми. Он взял висевший на поясе нож и прочертил им линии во всю длину доски. То же самое он сделал на доске ниже, и на доске выше, и еще выше – куда мог дотянуться. Я сидела и смотрела, наигрывая трель.

– Ладно, сыграй снова.

Отец слушал, склонив голову набок.

Он попытался уловить первые ноты и записать их на стене, но не мог угнаться за моей игрой и моим пением, потому что музыка снова несла меня. В конце концов он сел на кровать и начал наблюдать. Я пела и пела, а затем остановилась, взяла уголек и перегнулась через пианино. Я мешкала; одно дело – играть гаммы и читать ноты «Кампанеллы», и совсем другое – переводить музыку из головы в черные ноты на деревянной стене.

Отец подошел и взял у меня из руки уголек. Он писал ноты, пока палочка не сломалась. Он заполнял строчки музыкой из своей головы, и теперь пришла моя очередь сидеть и наблюдать. Я дала ему другую палочку, и он продолжал заполнять стены линиями и точками, музыкой, за которой я не могла уследить, звуками, которые подпрыгивали и скрипели и совсем не были музыкой. Я сидела на кровати, глядя, как по его лицу течет пот, как он маниакально стирает и переписывает каждую ноту, так что вся стена над пианино становится серой. Я грызла ногти, в ужасе представляя себе шум, заключенный в его голове.

Я заснула под шорох угля и обрывки отцовской мелодии. Когда я проснулась ночью в душной комнате, он спал рядом. Я перелезла через него – моя старая пижама прилипла к телу – и встала на коврик. Дверь оставалась открытой, и свет полной луны заливал стены хютте, которые были испещрены пометками, неразборчивыми словами, списками и соединяющими пассажи стрелками; я словно стояла внутри страниц «Кампанеллы», переписанных рукой безумца.

Снаружи все было спокойно, слегка пахло теплой зеленью и печным дымом. Луна приглушила дневные краски деревьев, горы и травы. Я присела пописать над туалетной ямой у задней стены хютте. Когда я вытерлась, на мхе осталось темное пятно крови. Я подняла мох к лунному свету, чтобы получше рассмотреть: я испугалась, что между ног у меня появилась какая-то рана, которую я почему-то не заметила. Но в этот момент я снова почувствовала запах дыма и с замиранием сердца отчетливо поняла, что он идет не из хютте, а из-за деревьев. Я прошла по поляне в сторону скалистого леса, принюхиваясь и стараясь обнаружить источник, но запах ускользал. Внезапно две огромные фигуры выскочили из-за деревьев и длинными прыжками понеслись прочь. Я вскрикнула, но едва я успела понять, что это олени, как они пересекли поляну и скрылись в противоположной части леса. Запах вернулся, слабый, но отчетливый. Запах гари.

Отбросив кусок мха, я повернулась и побежала в дом, чувствуя влагу между ног, под пижамой.

– Пожар! – кричала я на бегу.

Отец перевернулся на спину, но не проснулся. Я потрясла его за плечо.

– Пожар! – крикнула я ему в ухо.

На лбу у него остались черные пятна, и я увидела, что руки и грудь тоже в саже.

Он открыл глаза.

– Это печка, Пунцель. – Со сна он говорил неразборчиво. – Иди спи.

– Да нет же, в лесу пожар! Я чувствую запах.

Я сорвала с него одеяло и увидела, что он в брюках и носках. Он сел, зевая. Я тянула его за руку, чтобы он понял, что дело серьезное. Моя рука теперь тоже выпачкалась в черном.

– Ладно-ладно, – сказал он.

Пока он натягивал ботинки, я уже была в мокасинах и приплясывала, поторапливая его. Мы вышли и встали на поляне там, где было повыше, подняв носы и принюхиваясь; и запах пришел снова.

– Ведра полные? – спросил он.

– Не знаю, одно вроде полное, другое наполовину.

– Возьми лопату.

Я смотрела на отца, и в лунном свете мне показалось, что на его лице промелькнула улыбка, прежде чем он сказал:

– Я принесу воды.

Темная линия деревьев казалась двухмерной, силуэтом, но мы знали дорогу в лес. Я шла позади отца и несла лопату. Все было как раньше, только спина, за которой я шла, стала более худой и менее решительной. Я представила, как гнездо на полке в хютте трещит в языках пламени, которое обвивает перья, окрашивая их в коричневый цвет и превращая в пепел. Зубные щетки плавятся и растекаются по полке, а волосы Филлис шипят и светятся вокруг ее головы, как нимб. Я подумала вернуться в хютте, сгрести с полок все что можно и бежать к реке – с каменными лошадиными головами в карманах и сосновыми шишками в волосах. Но в воображении я останавливалась у кромки воды и смотрела вниз, в темноту, неспособная двигаться дальше.

Я продолжала идти за отцом:

– Пап, что мы будем делать?

Запах стал сильнее, а в горле появился резкий вкус гари, однако повсюду стояла тишина; единственным звуком в лесу были хрустевшие у нас под ногами ветки. Он не ответил.

Там, где редели деревья, земля поросла кустами и травой, сухими после нескольких недель без дождя. Отец остановился, и я поравнялась с ним. Луна просвечивала сквозь деревья, которые отбрасывали длинные тени, а впереди я видела клубы дыма, которые поднимались от тлевшей земли. Пока мы смотрели, неподалеку взвился язык пламени: он осветил лесную подстилку, поглотил куст папоротника и исчез. Я смотрела в глубь леса – насколько хватало глаз, от земли поднимался дым.

– А где огонь? – спросила я.

– Под листьями, – ответил отец шепотом, и моим ногам в мокасинах стало жарче.

Я попятилась. Отец поставил одно ведро на землю, а из другого выплеснул воду на то место, где из земли только что вырвалось пламя. Земля зашипела, от нее повалил пар. Второе ведро он вылил в противоположную сторону – все повторилось.

– Получилось, папа? Все будет хорошо?

Я хотела, чтобы он сказал, что все будет хорошо, что мы можем возвращаться в постель, а потом настанет утро, начнется очередной обычный день и мы будем работать на грядках и пойдем на речку рыбачить. Если он скажет, что мы можем вернуться в хютте, пообещала я себе, я никогда не буду жаловаться на недостаток воды. Но он снова не обратил на меня внимания.

– Папа, мы возвращаемся? – Я потянула его за рукав. – Пожалуйста, пойдем назад. Принесем еще воды.

Сказав это, я поняла, насколько все бесполезно: река далеко, но даже если бы мы могли принести больше воды, у нас было только два ведра – три, считая привязанное к дереву у реки. Отец стоял и думал, а я суетилась вокруг, пытаясь добиться от него внимания или ответа, плана действий. Дым подбирался все ближе. Обернувшись, я увидела, как деревья скрываются в сероватой дымке.

– Дай мне лопату, Пунцель, – сказал он.

Я передала ему лопату. Он воткнул ее в землю и поднял груду дымящихся листьев. Огонь вырвался из маленькой ямки у его ног, и он сделал шаг назад, ко мне. Я почувствовала жар, а пока я наблюдала, загорелась ветка, лежащая поперек нашей тропы, пламя пробежало по ней и перепрыгнуло на другие растения: огонь распространялся. Лопата выпала у отца из руки, и я машинально поймала ее, прежде чем она упала в огонь. В тот же момент отец схватил меня за запястье и, сильно сжав, направил мою руку к огню. Я вскрикнула и выронила лопату.

– Оставь, – сказал он. – Она нам больше не нужна.

Лопата лежала на земле, ее окружало оранжевое пламя. Две секунды отец держал мою руку над огнем – словно приносил жертву, пока я пыталась вырваться. Потом он отпустил меня, и я попятилась, потирая запястье.

– Да, – произнес он, – больше воды.

Говорил он невыразительно, растягивая слова. Поднял ведра и пошел обратно тем же путем, которым мы пришли.

Я смотрела ему вслед, пытаясь понять, что же сейчас произошло. Я оглянулась на лежащую в огне лопату, но рукоять уже почернела; а впереди отец помахивал ведрами, как будто шел на прогулку к реке. Мне не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ним.

Когда мы подошли к поляне, отец сразу вошел в хютте, а я отстала, вглядываясь в темные деревья, где мне мерещился слабый огонек. Мне вспомнился урок в школе: сначала показали мультфильм с котом по имени Чарли, который писклявым голосом запрещал нам играть со спичками, а потом настоящий пожарный рассказывал, что огню нужны три вещи, чтобы гореть: топливо, воздух и что-то еще. Надо было внимательнее слушать, а не болтать с Бекки.

Мне пришло на ум выражение «противопожарная полоса» – граница вокруг хютте, которую огонь не сможет преодолеть. Я подобрала на грядке садовую лопатку и попыталась прорыть борозду позади хижины, но утоптанная земля в этом месте была слишком твердой, так что мне удалось воткнуть лишь самый кончик лопатки. Кроме того, я поняла, что копаю слишком близко к дому: если огонь подойдет к этой черте, то искры просто перелетят на деревянные стены. Я отошла в сторону деревьев и стала копать в другом месте, вонзая лопатку и отбрасывая комья земли назад. Земля здесь была мягче, но мешали спутанные корни. Всхлипывая, я продолжала ковырять землю и постоянно смотрела то на хютте, то на лес – в надежде, что вот-вот появится отец. Я отчаянно копала, скребла, подрубала корни острым краем лопатки. На ладонях лопались волдыри. И я сдалась.

– Папа! – крикнула я, но он не появился.

Бросив лопатку, я встала на колени и руками стала выгребать землю из-под корней. Когда я обернулась в очередной раз, отец стоял в паре футов от меня, молча прижимая к груди ведро. Я попятилась, как краб: меня испугало его странное появление.

– Ты принес воды? – спросила я.

– Пунцель, я тут подумал… – Он присел на корточки, так что наши глаза оказались на одном уровне.

Я увидела в ведре вещи из хютте – бечевку, эмалированные тарелки, молоток и другие инструменты, было слышно, как в нем перекатываются желуди, – и подумала, что ему, как и мне, пришла в голову идея спасти все что можно.

– Вероятно, пришло время покончить со всем этим.

Отец говорил спокойно. Под мышкой он держал несколько свернутых шкурок.

– С чем покончить?

Я отползла подальше по вскопанной земле, еще больше запачкав пижаму, но он тоже пересел поближе. Лицо у него было темное, а небо за ним – цвета пергамента.

– Со всем этим.

– Нам просто нужна вода.

– Нам не нужно ничего из этого барахла.

Он вытащил моток бечевки и бросил его в лес. Веревка размоталась на лету, но ее хвостик так и остался в ведре.

– Наше время в лесу закончилось, Пунцель.

Отец положил на землю шкурки, поставил ведро и достал из него тарелки. Громыхнул одной о другую, задрал голову и крикнул:

– Попрощайтесь с последними людьми на планете!

Он встал и взвыл, отбивая ритм тарелками, а потом вой перешел в смех. Глаза его глубоко запали, туго натянутая кожа блестела на залысинах.

Я зажала уши; меня ужаснул этот зверь, в которого превратился отец за те несколько минут, что я копала. Он зашвырнул тарелки в лес, словно летающие диски, подобрал ведро и шкурки и направился в сторону пожара. На мгновение я остолбенела, но затем вскочила и побежала вслед, по тянувшейся за ним бечевке.

Огонь подступил совсем близко к поляне, но он все еще полз по земле, поедая листья и ветки на своем пути; толстые стволы он лишь слегка облизывал, а затем двигался дальше. Отец танцевал у самого края огня – то делая шаг вперед, то отпрыгивая подальше от жара. К запаху дыма примешалась какая-то вонь, и я поняла, что он выбросил шкурки. Огонь рассыпáлся искрами и шипел, поглощая мех, у самых его ног. Я попыталась вытащить шкурки, но было слишком горячо.

– Пожалуйста, вернись! – крикнула я, зажимая рот рукой.

Отец в удивлении обернулся – он не ожидал меня здесь увидеть.

– Все в порядке, Пунцель, – сказал он, улыбаясь в мерцающем свете пламени. – Мы уйдем вместе. Я тебя никогда не брошу.

Он наклонился к ведру, достал из него что-то еще и бросил в огонь. Я молча наблюдала, как скручивается слово «Кампанелла», как ноты, линейки и пометки Уте вспыхивают и обращаются в пепел. Оставив ведро, отец зашагал назад к хютте. Я взяла ведро и снова пошла за ним. Отец скидывал с полок все, что попадалось под руку, наполняя второе ведро. Я тянула его за рукав, умоляла остановиться, но он только отмахивался. Все это время он говорил сам с собой, словно меня не было рядом. Смысл был примерно такой: «Момент настал, вот и ответ. Как я мог быть настолько слепым? Конечно, мы уйдем вместе».

Он подошел к пианино и начал выдирать клавиши. Я бросилась к нему и со всей силы ударила его кулаком в живот. В отце еще оставалась сила, так что он скорее от неожиданности согнулся пополам, хватая ртом воздух. Затем он рухнул на пол, прижал колени к груди и заплакал. В промежутках между его рыданиями я, казалось, слышала, как огонь, потрескивая, продвигается сквозь подлесок, и на секунду подумала, что отец прав: было бы легче просто покончить со всем. Я застыла в ожидании того, что произойдет дальше, и почувствовала, что по внутренней стороне бедра бежит струйка – кровь, о которой я совсем забыла, текла по ноге. В тот же момент я увидела через открытую дверь пелену дождя, он двигался через долину в сторону пожара. Я вышла наружу, чтобы встретить его.

Кровь, дождь и огонь прочно связались у меня в голове с теми изменениями, которые произошли в отце. Несколько дней он был подавлен, словно чувствовал себя виноватым, и я даже задалась вопросом, не он ли устроил этот пожар. Но я поняла, что отец и не думал отказываться от планов, связанных с нашим будущим, он их лишь уточнил. По-прежнему часто просыпаясь посреди ночи, он рисовал схемы на стенах, делал какие-то надписи. По утрам он пытался вовлечь меня в разговор, что-то невразумительно бормоча и вскакивая на стол, чтобы указать на какой-нибудь особо убедительный аргумент в пользу выживания.

– Оливер Ханнингтон не смог бы на это возразить, – говорил он.

– Оливер Ханнингтон мертв, все мертвы, кроме нас, – устало говорила я.

На следующий день после пожара я прошла сквозь обгоревший скалистый лес. Я нашла металлическую часть лопаты, но обуглившаяся ручка рассыпалась у меня в руках. Одна из тарелок застряла на дереве, а другая – в остове куста, эмаль на них полностью сгорела. Я потыкала палкой в покрывавшую землю золу – от нот не осталось ни кусочка. Лес источал тяжелый запах грязи и жалости к самому себе. Листья с деревьев опали, бóльшая часть зелени исчезла; земля превратилась в серую жижу. Огонь дошел до края поляны и спустился к реке, но дождь не позволил пожару подобраться к лесу на другой стороне, возле горы.

Я обнаружила лишь одно сгоревшее дерево. Оно стояло одинокое, черное и искореженное. Сидя на камне, я наблюдала, как к нему снова и снова прилетает ворона. Птица никак не могла успокоиться, хлопала крыльями и хрипло каркала. Должно быть, раньше у нее здесь было гнездо. Но я не сочувствовала вороне, я ей завидовала. Я бы все отдала – музыку, память о Лондоне, лес, – только бы стать птицей, улететь прочь отсюда и свить новое гнездо на новом дереве. Но я допускала и другое: если я могу так сильно хотеть стать этой вороной, то, вполне возможно, давным-давно кто-то другой – муха, кролик, пчела – смотрел на меня, Пегги Хиллкоут, и завидовал всему, что было у меня тогда, и тому, что появится у меня в будущем. И если бы желание этого существа было очень сильным, возможно, оно было бы готово отдать все, только бы стать мной.

19

Вскоре после пожара, когда я уже доросла до своего нынешнего роста, я заявила, что мне нужна собственная кровать. Я умоляла, я топала ногами, я поворачивалась к отцу спиной и отказывалась выполнять его просьбы, пока он не уступил. У моей кровати были короткие ножки из чурбанов и кривобокая рама, выпиленная из сосны. Мы поставили ее к задней стене изголовьем к печке, поэтому каждое утро, когда я просыпалась со вспотевшей головой и замерзшими ногами, первым делом я видела пианино. Каждую свободную минуту я скатывала на бедре стебли растений – мне нужна была веревка, достаточно толстая и крепкая, чтобы сплести из нее основание кровати. На эту сетку я положила сенник – охапки сухой травы, перехваченные той же веревкой, затем меховые шкурки и, наконец, то, что осталось от моего спального мешка. Я старалась скрыть свою радость от отца, который дулся и предрекал, что веревка растянется и к концу первой ночи моя попа свесится к самому полу. Мне было все равно.

– Спокойной ночи, смотри, чтобы волчок не укусил за бочок, – с горечью сказал он, когда мы оба улеглись.

Он жаловался, что ему холодно и слишком просторно, а я лежала и улыбалась в темный потолок. И когда по звуку его дыхания стало понятно, что он уснул, я засунула себе руку между ног.

В первое утро я не сразу смогла понять, где я: вместо шершавой древесины, которая бросалась мне в глаза каждый раз, когда я просыпалась, зажатая между стенкой и отцовской спиной, я увидела солнечные лучи, проникающие из-под двери. Я выпрыгнула из кровати, открыла печную заслонку и подбросила полено, а потом снова зарылась в меха, наслаждаясь своим собственным пространством. Со своей низкой кровати я снова увидела имя, вырезанное на стене под полкой. Я так давно не думала о Рубене, что уже не могла вспомнить, когда в последний раз касалась этих букв или даже видела их. Сколько лет назад была та осень, когда я увидела ботинки перед своим гнездом? Восемь? Девять? Память связывала их с другой девочкой, наивной, совсем недавно попавшей в лес. Я перевернулась на живот и вытянула руку, чтобы самыми кончиками пальцев коснуться вырезанных имен – Рубена и моего. Действительно ли он жил в хютте до нас и ушел отсюда? И где он сейчас? Я была уверена: если бы он жил на нашем берегу, я бы встретила его или заметила другие следы его присутствия, а не только мокрые ботинки.

Весь тот день, пока я играла на пианино, пропалывала грядки с морковью и обычным маршрутом обходила ловушки, я думала о том, как может выглядеть человек на противоположном от ботинок конце. Я подарила ему гладко выбритый подбородок, копну волос песочного цвета и голубые глаза. Я наделила его и американским акцентом, но он слишком напоминал Оливера Ханнингтона, так что пришлось начать заново: темные курчавые волосы и длинные свисающие усы. Я представляла, как он бесстрашно переходит реку, шагая через быстрины в своих крепких ботинках и толстых носках, и забирается на горный хребет на другом берегу. Он стоял на самом краю Великого Разлома, смотрел в черную пустоту и не испытывал страха.

Весенние дни принадлежали только мне. Гнездо укрывало меня от дождя, вокруг раскрывались молодые папоротники, и я размышляла, играет ли Рубен на пианино или на гитаре. Я мечтала о дуэтах и сольных выступлениях. Возможно, он живет на другом берегу в кирпичном доме с зеркалом и ванной. Или же он знаменитый русский писатель, который не знает английского и ищет свою жену и детей. Может быть, его по ошибке арестовали за шпионаж, он сбежал и застрял в лесу, когда образовался Великий Разлом. Если я находила солнечную полянку, я ложилась, закинув руки за голову, и вспоминала, какими толстыми были его щиколотки. Должно быть, он ловит и ест оленей, думала я, а вот нам с отцом это никогда не удавалось; или на том берегу, возможно, водятся кабаны.

Я искала его, бродя по зарослям чистотела, чьи желтые цветки бледнели с наступлением лета. Едва уловив какое-нибудь движение, я оборачивалась – но он всегда оказывался проворнее. Я искала отпечатки чужих ног, но находила только следы оленей, птиц и волков. Однажды мне пришла в голову идея: я залезу на ту скалу, откуда мы запускали змея, и осмотрю горизонт через подзорную трубу. Отец вошел в хижину в тот момент, когда я снимала ее с полки.

– И что ты собираешься с ней делать?

Казалось, он сразу насторожился.

– Хочу проверить, в порядке ли она. Хочу забраться на гору.

– Там не на что смотреть, только деревья и горы.

Он бросил дрова возле печки.

– Тогда я просто посмотрю на деревья и горы, – сказала я, убирая трубу за спину, как будто можно было спрятать ее от отца.

– Это не игрушка. Ты ее уронишь.

Он протянул руку. Я была дрессированным щенком.

– Не уроню. Я буду аккуратна. Обещаю.

Я сделала шаг к выходу.

– Пунцель, нет!

Он схватил меня за руку, которую я держала за спиной.

– Тебе нельзя.

– Но почему? Ты не можешь мне запрещать. Труба моя.

Я хотела вырваться, но он только сильнее сжал мне руку; кожа горела.

– Я не хочу, чтобы ты с ней играла.

– Я не буду с ней играть, я посмотрю на другой берег Fluss.

– Я не хочу, чтобы ты смотрела.

– Почему?

– Просто не хочу, и все!

– Какое тебе дело! – Я уже кричала.

– Отдай! – крикнул он в ответ.

Я стала плохим щенком, стянувшим кость с хозяйского стола.

– Отдай трубу, Пунцель.

Он протянул левую руку, напряженно раскрыв ладонь, жилы на запястье подрагивали. В этот момент меня осенило, что Рубен действительно живет на другом берегу и что отец знает об этом.

– Она моя. Это подарок… от… – И я поняла, что не помню, кто ее подарил.

Мелькнули какие-то обрывки воспоминаний: разорванная подарочная упаковка, увеличенные морщины Уте в медном окуляре трубы – но никаких намеков на имя дарителя.

Меня потрясло, как легко исчезла моя прошлая жизнь, и в этот момент отец вырвал у меня трубу. Не раздумывая, как и в тот раз во время пожара, я его ударила; на этот раз удар получился слабым, жалким, кулак просто отскочил от отцовской груди. И этого оказалось достаточно, чтобы он дал сдачи. Конец металлической трубки рассек мне бровь. Я вскрикнула, когда кровь потекла в глаз и по носу. Отец шагнул ко мне; он хотел извиниться, это было понятно, но я, прижав руку ко лбу, бросилась бежать. Я убегала все дальше в лес и не остановилась, даже когда он позвал меня. Я вслепую пробиралась сквозь деревья и карабкалась в гору, слезы смешивались с кровью, и я пачкала этой смесью кустики травы, за которые цеплялась. Добравшись до площадки, с которой мы запускали змея, я заслонила глаза рукой и стала вглядываться в гору на другом берегу. Как и сказал отец, видны были только деревья, деревья и темные облака, катившиеся за край хребта, который ограничивал весь мой мир.

Я еще долго сидела там, высматривая облако дыма или движение человека, но так ничего и не увидела. Полуденное солнце прошло над моей головой, и, пока я спускалась, небо потемнело и упали первые капли дождя. Когда я шла через лес к гнезду, дождь уже лил как из ведра, и видеть я могла только на пару шагов вперед. Забираясь внутрь, я услышала, что отец снова зовет меня, – из-за дождя его голос казался приглушенным и далеким. Я свернулась калачиком на подстилке из мха, стараясь не попасть под струйки воды, пробирающиеся сквозь папоротники; я была голодна и надеялась к утру умереть, чтобы отцу это послужило уроком.

Я пробовала заснуть, но дождь становился все сильнее, мох превратился в губку и вся моя одежда промокла. Кроме шума дождя, почти ничего не было слышно – лишь редкие стуки и шорохи заставляли меня вглядываться в темноту и прислушиваться. Дождь лил и лил, но через некоторое время мне показалось, что я различаю новые звуки: плеск воды и жалобное потрескивание деревьев. С горы раздался грохот, от которого подо мной задрожала земля, снова шум дождя, и снова удар, и еще один, затем звук ломающихся деревьев и топот, несущийся ко мне вниз по горе. Послышалось чье-то прерывистое дыхание – это было мое дыхание. Кровь застучала у меня в висках. Я приготовилась бежать или встретиться лицом к лицу с тем, что ко мне приближалось и собиралось на меня наброситься. Чудовище с длинными когтями и острыми зубами. Я поползла по хлюпающей земле, но только успела высунуть голову, как сзади раздался заключительный ужасающий треск, отозвавшийся во всем моем теле, и передо мной упал кусок скалы размером со все мое гнездо. За ним градом посыпались камни поменьше, и мне оставалось лишь сжаться в комок и прикрыть голову руками. Когда каменная буря закончилась, сумеречный лес сонно качнулся и затих.

Остаток ночи, пока не прекратился дождь, я бродила по лесу. Я вся дрожала, но была полна решимости никогда не возвращаться к отцу. На рассвете я спряталась за дерево и смотрела, как из нашей трубы поднимается в голубое небо дым; до меня доносился запах завтрака на печке. В конце концов дверь открылась и показался отец. Издалека он выглядел худым и жилистым, борода у него была растрепана, а загорелый лысеющий лоб в окружении длинных черных волос напоминал морской берег во время отлива. Он обошел хижину и выкрикнул мое имя, потом отошел подальше и позвал еще раз.

Улучив подходящий момент, я пробежала через поляну и вошла в хютте. Я стояла у печки и, обжигаясь, ела желудевую кашу прямо со сковородки. После ночи, проведенной в лесу, хижина показалась мне другой – меньше, темнее; но это был дом. Я сложила в рюкзак несколько ценных вещей, но подзорная труба исчезла, и я не видела ее до самого конца лета.

Я встала на цыпочки около своего любимого Зимнего Глаза и там, где от главного ствола отходили вверх три большие ветви, нащупала пальцами углубление с тепловатой водой. В эту святая святых дерева я положила беличий череп. Прошлой осенью, просто чтобы посмотреть, как он устроен, я варила череп до тех пор, пока не отошла плоть и не стал виден каждый белый зуб. За черепом последовало перо сороки – черное с синим отливом, как бензиновая пленка в луже. И, наконец, темные волосы, которые я сняла с давным-давно сломанной расчески. Они напоминали мне о Бекки, о ее аккуратно зачесанных волосах и вечно юном лице. Для меня Бекки навсегда осталась восьмилетней девочкой.

Это было правильно: отдать лесу свои сокровища в благодарность за то, что он уберег меня от обломка скалы, и попросить, чтобы что-нибудь произошло, все что угодно, лишь бы новое. Принеся дары, я пошла через лес. Раннее летнее солнце уже припекало, и кружевная тень деревьев приносила облегчение. На ходу придумывая правила, я решила избегать оленьих троп и шла подлеском, по полусгнившим стволам, через колючую ежевику и чертополох. Пробиваться сквозь них мне помогала палка. Когда лес поредел, я остановилась под дикой яблоней. Это было мое второе после Зимнего Глаза любимое дерево в лесу: одинокое, печальное, согнувшееся под тяжестью несуразной шевелюры. Осенью его украшали малюсенькие яблочки – словно драгоценные камушки, выпадающие из прически. Когда они созревали, я никак не могла удержаться, чтобы не попробовать одно, но от кислого сока сводило нёбо и губы, так что приходилось долго отплевываться.

Острым продолговатым камнем, взятым с полки, я выкопала под яблоней небольшое углубление, размером примерно с кулак. Достала из кармана голову Филлис. Убрала ей волосы с лица и поцеловала в лоб. Положила голову в ямку и присыпала землей, сожалея, что у нее не закрываются глаза, как бывает у кукол. Я уже не играла с Филлис, но принести ее в жертву оказалось труднее всего, и я заплакала, отрывая ей голову в хютте. Я не могла смотреть на ее обезглавленное тело и засунула его под половицу, где хранились собранные в конце лета семена. Я закопала ямку и сверху положила два прутика, крест-накрест.

От погребенной головы я пошла по тропинке к реке, чтобы жертвенники составили треугольник. Бо́льшую часть пути я шла по оленьим следам, пока не дошла до поляны; я быстро ее пересекла, но не бегом, а скорее ползком – на случай, если отец был в хижине. Летняя река настораживала меня; она была мельче и текла медленнее, чем ее зимняя родственница, но все-таки я не могла смотреть на это непрерывное движение и не могла избавиться от ощущения, что вода только притворяется спокойной, как будто ей особенно некуда торопиться, да и вообще нечего делать. А на глубине она жила и дышала – злобная и коварная.

В кармане у меня лежал лист от Зимнего Глаза и еще один, сорванный с яблони. Держа их по одному в каждой руке, я неуверенно подошла по гальке к тому месту, откуда обычно рыбачил отец. Я склонилась над рекой, положила оба листа на воду и отпустила. Течение понесло их, как когда-то меня.

– Передайте мою любовь Уте, – сказала я им вслед, хотя прекрасно знала, что она мертва и они никогда не найдут ее.

Река завертела их в танце, пока у них, должно быть, не закружилась голова и они не потеряли всякое соображение. Я бежала за ними по берегу и повторяла: «Передайте мою любовь Уте». Внезапно их закружил водоворот, и они исчезли из вида, словно чья-то рука затянула их в водяную могилу. Я попятилась прочь в страхе, что те же пальцы схватят меня за ноги.

Пробираясь назад через траву, я увидела что-то под кустами – торчащий из грязи носок туфли или ботинка. Я вскрикнула, подумав, что все желания, мечты и жертвоприношения были зря. Река уже забрала Рубена, поглотила его целиком и оставила его кости гнить в земле, прежде чем у меня появилась возможность с ним встретиться. Камнем, который все еще лежал у меня в кармане, я начала подкапывать песок вокруг этого предмета и тянуть его обеими руками. Я представила себе носок Рубена внутри этого ботинка, его ногу и все тело, коричневое и дубленое, сохранившееся благодаря свойствам грязи, как человек из Толлунда, про которого нам рассказывали в школе. Я снова потянула за скользкий носок, грязь чавкнула, ослабив хватку, и я упала навзничь. Ботинок был пустым, и это был мой ботинок – тот, что я потеряла, когда впервые переходила реку. Я сидела, бережно держа его в руках, уверенная, что теперь начнется что-то невообразимое, волшебное. Я стерла грязь с задника и снова увидела прыгающую кошку.

Я прижала вновь обретенный ботинок к груди и двинулась вниз по реке, решив уйти как можно дальше, пока меня не остановит гора. Я шла, с головой погрузившись в мечты о новых зеленых шнурках, как вдруг увидела мужчину.

20

Лондон, ноябрь 1985 года

Войдя в прихожую, я услышала, как стукнула поднятая кем-то крышка рояля. Ножки скамьи заскрежетали по паркету, и я поняла, что это не Уте. За инструментом сидел Оскар: он положил руки на клавиатуру и приготовился играть.

– Или входи и закрой дверь, или уходи, – сказал он, сделав сердитое лицо.

Я вошла.

– Что ты делаешь? – прошептала я. – Она тебя убьет.

Он перестал хмуриться и подвинулся, чтобы я могла сесть рядом.

– Я в школе научился. Если она не хочет со мной заниматься, придется самому. Хочешь, покажу? – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Согни все пальцы, кроме этих двух.

Он вытянул оба указательных пальца, как будто это были Питер и Пол из детского стишка. Я повторила, стараясь не рассмеяться и не выдать свой секрет.

– Ты играешь вот эти две ноты.

Он поставил мои пальцы на «фа» и «соль». Руки у него были прохладные и почти такие же большие, как мои.

– Нажмешь на клавиши шесть раз, понятно?

Я нажала на клавиши, и молоточки коснулись струн. Пожалуй, я впервые извлекла из фортепиано настоящий звук.

– Нет, еще рано, – сказал он. – Сначала я сосчитаю до шести. И нажимай не так сильно.

Оскар положил руки на клавиатуру и начал играть. Мне нравилось смотреть, как он качает головой, покусывая нижнюю губу. Наконец он особенно низко склонил голову, но я слишком увлеклась, наблюдая за его лицом.

– Ну ты чего? – сказал он. – Приготовься. На счет семь.

Я кивнула.

Сбивчиво и неуклюже, но мы играли музыку; я нажимала на клавиши, обоими пальцами одновременно, и рояль отзывался. Когда мы сыграли шесть нот, Оскар остановился.

– Зачем ты издаешь такие звуки? – спросил он.

– Какие звуки?

– Ну ты что-то странное напеваешь.

– Прости.

– Думаю, будет лучше звучать, если ты перестанешь.

Он снова взял меня за пальцы.

– Теперь левый палец ставишь на одну левее, а правый оставляешь там же, и играешь шесть раз.

Мы играли не в такт, но, похоже, это его не беспокоило. Он показал мне еще четыре ноты.

– Сможешь запомнить? Четыре по шесть.

Мы начали заново, Оскар усиленно кивал головой. Он следил за обеими своими руками, но левая у него всегда запаздывала.

– Вроде у тебя получается, – сказал он.

Мы сыграли вместе несколько раз, все увеличивая темп, а потом уже без пауз играли снова и снова, пока один из нас не ошибся и мы не остановились, тяжело дыша и смеясь.

– Еще раз! – крикнула я, и мы начали лупить по клавишам так сильно, как только могли, забыв о шуме.

Через пару минут дверь гостиной распахнулась, и к нам влетела Уте в кухонных рукавицах.

– «Чопстикс»[26]?! – вскричала она. – На «Бёзендорфере»?!

– Ой, мам! – воскликнул в ответ Оскар, вставая и отталкивая скамью с такой силой, что она снова заскрежетала по полу. – В этом доме вообще нельзя повеселиться.

Он пронесся мимо нее и выбежал из комнаты, оставив меня за роялем.

Уте подошла ко мне:

– Если ты хочешь научиться играть, я организую для тебя уроки.

Она сняла рукавицы и взялась за крышку, так что мне не оставалось ничего другого, кроме как убрать руки.

– Обед будет через пять минут, – бросила она через плечо и вернулась на кухню.

Я опустилась лбом на полированное дерево, закрыла глаза и вспомнила пианино, которое смастерил отец, – сколько ушло на это труда; клавиши постепенно засаливались, камешки-противовесы выпадали и исчезали между половицами, а «Кампанелла» въелась в каждую клеточку моего тела. Я выпрямилась, снова подняла крышку и правой рукой дотронулась до золотой надписи «Бёзендорфер». Левая рука опустилась в привычное положение, и когда кончик правого пальца дотронулся до завитушки последнего «р», правая рука присоединилась к левой.

Я не чувствовала, как нажимаю на клавиши; скорее походило на то, как если бы я сидела у пианолы и клавиши двигались сами, подчиняясь узору из дырочек в бумажном рулоне, спрятанном где-то в глубине механизма, а я просто следовала за ними. Левая рука сыграла первые три ноты, правая ответила высоким эхо, затем одна низкая, две высоких, повтор и едва заметная пауза.

– Обед! – крикнула Уте из кухни.

Чары рассеялись, и музыка прервалась. Я услышала, как Оскар с грохотом спускается, перепрыгивая через ступени; так когда-то делала и я. В краткой размолвке с Уте победил его пустой желудок.

– Пегги, обед! – повторила она.

Я закрыла рояль и отправилась на кухню.

21

Мужчина сидел на корточках под деревом. Я увидела его в профиль и поначалу приняла за камень – не тот, что сорвался с горы в последнюю бурю, а тот, что долгие годы пролежал на одном месте: вокруг него вырос подлесок и сам он покрылся оранжевым и зеленым лишайником. Я замерла, не успев даже поставить ногу, сердце стучало как молот. Я смотрела на него широко открытыми глазами и ждала, что он сделает в следующий момент, прежде чем предпринять что-то самой.

Раздвинув, словно занавески, мокрую траву и папоротники, он пристально смотрел в образовавшуюся щель. Я ждала этого момента, приносила ради него дары, но сейчас больше всего мне хотелось сбежать и оказаться в хютте, даже если отец первым делом схватит топор и выследит незнакомца или подожжет лес, чтобы выкурить его. Я чуть отвела назад поднятую ногу, но, прежде чем она коснулась земли, мужчина отпустил траву и неторопливо повернул голову в мою сторону, словно заранее знал, что я буду там стоять. Лохматые волосы доставали ему до плеч, а борода, похожая на пчелиный рой, ниспадала на рубашку в зеленую и оранжевую клетку. Взгляд был очень печальным, казалось, он вот-вот расплачется из-за того, что увидел сквозь траву, однако потом я узнала, что это его обычное выражение лица – как будто произошла трагедия, о которой он не в силах говорить. В его лице все как бы стекало вниз: глаза, губы, густые нестриженые усы.

Он приложил палец к губам и одновременно склонил голову, подзывая меня. Я продолжала стоять, борясь с искушением оглянуться, чтобы проверить, не зовет ли он кого-то еще. Но он кивнул еще раз и, не дожидаясь пока я подойду, снова раздвинул траву и продолжил за чем-то наблюдать. Я опасливо двинулась вперед. Если бы он снова повернулся ко мне, я бы точно бросилась наутек, но его взгляд, устремленный к чему-то неведомому, притягивал меня. Я подошла и присела рядом на корточки. От него пахло не так, как от меня или моего отца. От него пахло лесом, костром, осенними ягодами и выделанной кожей; а за этими запахами слышался другой, сладкий – может быть, мыла. На нем были ботинки, снова мокрые, со смятыми носами. Он никак не отозвался на мое присутствие, только раздвинул пошире траву, чтобы я могла увидеть, на что он смотрит. Среди вытоптанных папоротников олениха вылизывала только что родившегося малыша, еще скользкого от крови и остатков плодной оболочки. Толстый материнский язык очищал его тельце, проверял, все ли в порядке. Олениха подняла голову и уставилась на нас большими карими глазами, но, как только что сделал человек, возле которого я сейчас сидела, приняла факт нашего существования и продолжила заниматься своим делом. Потом она подтолкнула малыша носом, побуждая его подняться. Он встал на трясущиеся ножки, а мужчина опустил руки, и трава снова сомкнулась.

– Мне кажется, сейчас мы лишние, – сказал он, вставая и потягиваясь, словно просидел так несколько часов.

Меня потряс звук человеческого голоса, который не принадлежал ни мне, ни отцу. Я хотела, чтобы он продолжал говорить, – так я знала, что мы не одни. Он поднял руки высоко над головой, и его локти хрустнули. Это заняло целую вечность, а я подумала, что, когда он заходил в хижину, чтобы вырезать свое имя возле печки, ему наверняка пришлось пригнуться в дверях. Я тоже встала и посмотрела на него в тот момент, когда он зевнул. Его борода раздвинулась, и в центре лица образовалось розовое отверстие; смутившись, я отвернулась.

– Ты ведь Пунцель, так?

Он протянул руку и сказал:

– Рубен.

Я неловко пожала ее, как делала это, здороваясь с выживальщиками на пороге нашего дома в Лондоне. Он был моложе, чем мне показалось вначале, лицо менее обветренное и морщинистое, чем у отца, чья кожа задубела от солнца и ветра. Рубен улыбнулся, и щеки у него над бородой превратились в мешочки.

– У тебя самое грязное лицо, какое я когда-либо видел, – сказал он.

Он слегка коснулся моего виска, и я сообразила, что со вчерашнего дня так и не смыла кровь и речную грязь. Он посмотрел на ботинок, который я прижимала к груди.

– Немного странно, что девочка ходит с этим по лесу. Хочешь почистить его? А умыться?

Я колебалась. Заметив мою нерешительность, он сказал:

– Не в реке. Можем пойти к оврагу.

Не дожидаясь ответа, он направился в противоположную сторону от оленихи и ее детеныша, очевидно предполагая, что я последую за ним. Некоторое время я смотрела на его удаляющуюся спину, а потом пошла следом. Похоже, он знал лес так же хорошо, как и я. Он шел по тем же тропинкам, по которым я сама ходила каждый день, и я снова задумалась, как ему удавалось не попадаться мне на глаза. В середине рощи Зимних Глаз, в нескольких шагах от гнезда, он повернул направо и начал подниматься в гору.

– Похоже, вчера после дождя здесь произошел обвал, – сказал он, похлопав рукой по валуну, который едва не убил меня.

Мы дошли до края крутого склона. Во время ливня обломки замшелых камней вместе с кусками земли скатились в овраг. Ствол упавшего дерева застрял между склонами, за него зацепились ветви других деревьев, и теперь вода просачивалась через весь этот мусор.

Рубену было не привыкать ходить по крутым тропинкам, дорогу он выбирал уверенно и даже ни разу не посмотрел вверх, на временную плотину. Спустившись на дно оврага, он обернулся: я все еще медлила, стоя на самом верху.

– Так, – удивленно сказал он, не обнаружив меня рядом, и добавил: – Подожди там.

Но прежде чем он начал подниматься за мной, я скатилась вниз на попе, собирая шортами грязь и врезаясь пятками в землю. Затем уцепилась руками за кустики травы и, зажмурившись, прыгнула к нему на камни.

– Можно и так, – сказал он и улыбнулся.

Балансируя на зеленом валуне, он наклонился, ухватился обеими руками за соседний камень и перевалил его на бок. Под ним бурлил скрытый от глаз поток. Он отковырял на склоне немного мха и макнул его в воду. Мы сели бок о бок, чтобы Рубен мог отмыть мне лицо; я дернулась от ледяного прикосновения.

– Прости, – сказал он, не останавливаясь. – Никогда не видел на одном лице столько грязи и крови. Горячее или холодное?

Я уставилась на него.

– Ну давай, горячее или холодное?

– Горячее, – ответила я, начиная понимать, в чем дело.

– Любопытно. Город или лес?

Он выкинул использованный кусок мха и взял новый.

Я не захотела уточнять, что первый вариант очевидным образом уже недоступен, и просто ответила:

– Лес.

Рассматривая его вблизи, пока он смывал кровь и грязь с моего лица, я заметила, что все волоски в его бороде имеют разные оттенки: рыжий, каштановый, соломенный – и все вместе создают на палитре его подбородка цвет ржавчины.

– Лес или река?

– Лес, – сказала я, хотя меня и будоражила мысль об опасности за нашей спиной, о внезапном взрыве, который может попросту нас уничтожить.

– День или ночь?

– Определенно день, – ответила я, вспомнив предыдущую ночь.

Я не смотрела ему в глаза, но чувствовала его дыхание и его сосредоточенность, пока он оттирал мне лицо. Он немного подумал:

– Кролик или белка?

Я рассмеялась:

– Ни то ни другое.

Рубен тоже засмеялся.

– Ладно, яблоко или груша?

– Яблоко, – выбрала я: мне не хотелось признаваться, что я не помню вкуса груш.

– Вот ведь жалость, – сказал он, – здесь нет яблок.

– Есть дикая яблоня, – ответила я, впервые посмотрев ему в глаза.

Рука, в которой он держал мох, замерла.

– Ах да, эта яблоня. Кислятина, ни на что не годная мелочь.

Я хотела вступиться за дерево, сказать что-нибудь в его защиту, но Рубен заявил:

– Все готово, – и выбросил мох. – Боюсь, у тебя останется шрам. Как это тебе удалось?

Кончиками пальцев он дотронулся до моей брови.

– Все нормально, – сказала я, отстранившись.

Сзади раздался громкий треск. Я вскочила и посмотрела на выгнувшуюся плотину и на новую струю воды, которая потекла между валунами прямо у нас под ногами и дальше, вниз по оврагу. Рубен продолжал как ни в чем не бывало:

– А твой ботинок? С ним тоже все нормально?

Я так и держала ботинок в руках, он весь был в засохших хлопьях грязи. Рубен взял его и окунул в ручей, который бежал все быстрее, унося листья и небольшие ветки. Потом он засунул руку внутрь, чтобы выгрести годами копившийся ил. Потер ботинок снаружи, и на нем снова стало видно прыгающую кошку. Меня захлестнула волна тоски по дому, но я точно не знала, тосковала ли я по Лондону, обувным магазинам и тротуарам или по отцу и хютте. Мне хотелось одновременно остаться и убежать. Лицо Рубена было слишком новым; я еще не понимала значения каждой складки на его лбу, каждого движения губ, каждого поворота головы; его близость ошеломляла меня, как день рождения, на котором я побывала однажды: смех, игры, угощение – тогда всего этого оказалось слишком много, и Уте пришлось забрать меня и увезти домой. Теперь мне хотелось забраться в темную комнату и просмотреть – как просматривают отснятую пленку – то, что я знаю об этом человеке, прежде чем узнать что-то еще.

– Он твой? – спросил он о ботинке, и я смогла только кивнуть. – Наденешь?

Я пожала плечами. Он поднял мою правую ногу и положил себе на колено. Это было первое наше соприкосновение. Я стянула мокасин; носков на мне не было – все наши носки полностью износились еще несколько зим назад. За годы, проведенные в грязи, шнурок сгнил и просто распался, когда Рубен попытался надеть мне ботинок. Внутри было скользко и мокро, и мне пришлось поджать пальцы, чтобы он налез; ботинок был маловат. С тех пор как мы поселились в лесу, кости у меня вытянулись, а вот в весе я не прибавила. Та одежда, которая еще не развалилась, была мне впору. Все мои трусы превратились в серые лохмотья, а штаны продрались на коленях, так что мы отрезали штанины ножом и приделали в качестве рукавов к жилетке из кроличьих и беличьих шкурок. Несколько зим я ходила в платьях Уте, хотя так и не доросла до них, и теперь они совсем износились. Я заботилась лишь о синих варежках и шлеме: регулярно стирала их в ведре и развешивала под солнцем на колючих кустах, чтобы шерсть приняла нужную форму.

А вот волосы у меня отросли – зимой темно-каштановые, летом светлее, они обрамляли лицо и спускались длинными прядями по спине. Они так свалялись, что даже редкие зубцы старой расчески не могли продраться сквозь них. Пряди, которые получалось распутать, я заплетала в косички и все еще укладывала их над ушами, для тепла.

Рубен с гордостью смотрел на мои ноги в разномастной обуви – так делали, вспомнила я, помощники в обувном магазине «Кларкс» на Квинс-авеню. Прежде чем он успел что-нибудь сказать, я выпалила:

– Мне надо идти.

Я резко вскочила, задев, быть может, камень или ветку: раздался скрип дерева о дерево, хлынула вода, и плотину прорвало. Я карабкалась по склону, зная, что Рубен поднимается прямо за мной. Я услышала звук воды, но не стала смотреть туда; я просто ковыляла по тому самому пути, которым мы пришли. Рубен окликнул меня, но я не обернулась и не замедлила шаг.

– Надевай завтра оба ботинка! – крикнул он мне вслед, и я представила, как он сложил руки рупором вокруг своего щетинистого рта.

Я улыбнулась на бегу, хотя тесный ботинок причинял боль. Я перепрыгивала через лежащие стволы, скакала по пням, которые остались на месте срубленных отцом деревьев, и чувствовала необыкновенный прилив сил: их хватило бы, чтобы бежать до самого вечера.

Готовая все рассказать отцу, я выбежала на поляну; последние события так взбудоражили меня, что я совсем забыла о нашей ссоре, – но дверь хютте была открыта, и я услышала печальное пение и стук деревянных клавиш:

Говорил мне мой отец, о-алайа-бакиа:

«Как пойдешь ты под венец, о-алайа-бакиа,

Будет все – лишь пожелай, о-алайа-бакиа,

Попадете оба в рай, о-алайа-бакиа».

Переводя дыхание, я оперлась о стену хижины. Летнее солнце скрылось за горой, и повеяло свежим холодком, который всегда наводил меня на мысли о чем-то новом. Я подхватила припев, сначала тихо и застенчиво, потом все громче и увереннее:

– О-а-лэй-о-ла, о-алайа-бакиа.

Оставив клавиши, отец выбежал из хижины и обнял меня.

– Ах, Уте, я думал, что потерял тебя. Мы должны всегда быть вместе. Обещай, что мы всегда будем вместе.

Он не стал рассказывать, где, по его мнению, я была, и не дал мне возможности поправить его.

– У меня для тебя сюрприз, – сказал он, взяв мою руку.

Внутри стены были отмыты от угольных значков и надписей. Одно из ведер стояло посреди комнаты, и в мокрой серой тряпке на дне я узнала свою пижаму.

– Видишь? – сказал он, раскинув руки.

Я оглядела все четыре стены.

– Теперь у нас полно места для новых списков, для новых идей. Новое начало.

Он казался чрезвычайно довольным собой.

Я позволила называть себя Уте, потому что у меня появился собственный секрет. Отец раскрыл объятия, и поверх его плеча я прочитала список, начатый на стене за дверью:

Белладонна

Аконит

Тис

Орляк

Куколь

Amanita virosa[27]

22

Я не стала рассказывать отцу о Рубене ни в тот день, ни на следующее утро, когда проснулась настолько возбужденная, что внутри у меня все дрожало. Я решила сохранить его для себя. С первыми лучами солнца я отправилась в огород – полоть и рыхлить. Потом принесла дров и аккуратно сложила их возле печки; перевернула трутовики, которые сушились на полках возле дымохода. К обеду все мои обязанности, кроме проверки и обновления ловушек, были выполнены. Голода я не чувствовала. Я пыталась скрыть свое волнение от отца, но он удивленно поднял брови, увидев меня в платье; я смастерила его прошлым летом из остатков верблюжьего платья Уте, приделав воротник из кусочков кроличьего меха. Обтрепавшийся подол я обрезала, но так, чтобы он прикрывал колени, которые я считала слишком костлявыми. Всякий раз как я надевала это платье, мне хотелось держать спину прямо и ходить мелкими шажками на носочках.

– По какому случаю наряд? – спросил отец.

– Хочу прогуляться, – ответила я, заплетая пряди, висящие возле лица.

– И где же?

Он оперся о косяк, пристально глядя на меня и ухмыляясь.

– Нигде, – огрызнулась я.

Свернув косы кольцами, я закрепила их птичьими перьями. Я воткнула их поглубже и загадала: если прическа не развалится, Рубен будет ждать в лесу. Я надела ботинки: новый, который всю ночь простоял у печки и почти высох, и старый, который я бережно хранила. Я обрезала им носы, чтобы они не жали, правда, теперь пальцы вылезали наружу. Я хотела протиснуться мимо отца, но он схватил меня за плечо. Он уже не ухмылялся.

– Я хочу, чтобы ты вернулась до темноты.

Его пальцы впились мне в руку, и я попыталась вырваться, но он не отпустил.

– Пунцель? – произнес он низким голосом, таящим угрозу.

– Ладно!

Я выдернула руку и направилась в сторону леса. Дойдя до деревьев, я обернулась. Отец все еще стоял у двери и наблюдал за мной.

Я пошла прямо к оврагу и посмотрела вниз, на ручей, где мы вчера сидели. Ствол дерева по-прежнему держался между двумя склонами, но весь скопившийся под ним мусор начисто смыло водой. Камень, который Рубен поднял, чтобы дотянуться до воды и вымыть мне лицо, лежал в том же положении. Все было как вчера, и все было иначе. Я присела у края склона и дотронулась руками до головы, чтобы удостовериться, что волосы не растрепались. Я перебрала разные позы и выражения лица: локти на коленях, взгляд задумчивый, подол верблюжьего платья тщательно расправлен; лежа на спине под полуденным солнцем и напевая, глаза закрыты. Он не пришел. Пока я ждала, наш клочок земли продолжал двигаться, все больше отворачиваясь от солнца, и я оказалась в тени. Тут до меня дошло, что Рубен не стал бы ждать здесь, у оврага, он снова наблюдает за олененком. Я понеслась вниз по нашим вчерашним следам, и только добравшись до того места, где впервые увидела его, перешла на беззаботный прогулочный шаг. Там его тоже не было. Я пробралась вперед и раздвинула траву, как это делал Рубен. Малыш и мама исчезли. Лишь несколько примятых папоротников указывали на то, что здесь произошло.

Я потащилась от одной ловушки к другой, по своему обычному маршруту. Два кролика и белка отправились в перекинутый через плечо рюкзак. Возможно, Рубен переходил реку по утрам; возможно, он хотел забрать меня из хютте: пожав отцу руку, попросить разрешения прогуляться со мной. А вдруг он сейчас там или он заболел, умирает, его уносит река? Я была недалеко от яблони, когда вспомнила, как вчера он сказал о кислятине. Я подошла поближе и увидела Рубена. Он сидел, прислонившись спиной к дереву, в пятне солнечного света, и что-то писал в книжке. Прищурившись, он посмотрел на меня.

– Здорово, что сегодня на тебе оба ботинка, – заметил он, и я не смогла сдержать улыбку.

Он улыбнулся в ответ, и щеки над его бородой снова превратились в мешочки. Сколько ему лет, где он родился, кем была его мать – все это интересовало меня.

– Что ты пишешь?

Я видела синие строчки, под наклоном бегущие по странице, но не могла разобрать слова. Мне хотелось прочесть их, хотелось взять у него ручку и начать писать, вспомнить ощущение букв и слов на кончиках пальцев. Он захлопнул книгу.

– Да так, ничего. Кое-какие мысли, идеи.

Он встал и засунул книжку и ручку в сумку, которая наискосок висела у него на груди.

– Пойдем, – сказал он и потянул меня за руку. – Я хочу тебе кое-что показать. Если не опоздаем.

Я позволила ему потащить меня по тропинке, ведущей к оврагу, прочь от яблони, но вспомнила про могилу Филлис и про ее голову, покоившуюся в земле. Я обернулась на ходу и увидела, что крестик из прутиков уже не лежит на земле, а торчит из нее, перевязанный веревкой.

– Подожди! – воскликнула я со смехом, пока он тащил меня за собой. – Куда мы? Почему мы бежим?

– Пойдем, – настаивал он. – Оно того стоит, обещаю.

Когда мы подошли к оврагу, я сделала пару шагов вниз по крутому склону.

– Есть идея получше, – сказал он.

Он все еще держал мою руку и сейчас потянул меня обратно.

– Давай перейдем по дереву.

Оно по-прежнему держалось между двумя склонами, почти вся кора с него отвалилась, обнажив гладкий бледный ствол.

– Расставь руки в стороны и не смотри вниз, – приказал Рубен, первым вступая на ствол.

Он уверенно шел вперед; один, два, три шага – и он на другой стороне.

Рубен повернулся ко мне и сказал:

– Это просто.

Я топталась на месте, ладони у меня вспотели, во рту пересохло. Я посмотрела сначала на Рубена, потом на ствол. Сделала один шаг – дерево было чуть шире моей ступни. Сделала второй, и едва не потеряла равновесие; чтобы восстановить его, я наклонилась в противоположную сторону, но слишком сильно. Попыталась сделать еще один шаг, но слишком поторопилась. Рубен протянул мне руки, но поверхность ствола была слишком скользкой. И я упала. Я услышала собственный крик и почувствовала резкую боль, ударившись бедром и грудью о камни внизу.

– Пунцель! – крикнул Рубен, скатываясь по склону. Он поднял меня на ноги. – Господи, ты цела?

Бедро горело, и казалось, что рука, на которую я приземлилась, раздроблена, но я ответила:

– Да-да, я цела. Все нормально, правда.

Он взял меня за руки и оглядел с головы до ног.

– У тебя платье порвалось, – сказал он.

В бежевой ткани зияла дыра.

– Оно старое. Неважно.

Мы балансировали на мокрых валунах, покрывавших дно оврага. Я высвободила руки и стала отряхивать платье от мха и грязи, опустив голову и изо всех сил стараясь не плакать. Мне было трудно находиться в центре его внимания.

– Что ты хотел показать? – спросила я.

– Ты точно хочешь посмотреть? Можем сходить в другой раз.

– Куда идти? – спросила я, уже поднимаясь по склону и стараясь не хромать и не морщиться от боли.

Взобравшись наверх, я повернула налево, сквозь кусты пробираясь в сторону горы; я знала: Рубен идет за мной.

– Там осыпь, – сказал он, обгоняя меня. – Потому тебе и нужны ботинки.

Оказавшись позади, я приподняла платье и осмотрела бедро: кожа содрана, вокруг началось покраснение.

Каменистая почва двигалась и осыпалась под ногами, утягивая нас назад, но мы продолжали карабкаться вверх. Каждый год от зимних холодов склон горы трескался, и кусочки породы сползали вниз, как поток серой лавы. Мы взбирались по склону пять или десять минут, пока дорога наконец не выровнялась; мы остановились, чтобы отдышаться и оглядеться. Нам открылся вид на кружевные верхушки Зимних Глаз и дальше, на шпили елок в долине. Блеснула серебряная река, от воды поднимался зеленый склон холма, и в самом конце вытянулась голая линия скал на краю мира.

– Там ты и живешь?

– Пошли, солнце не ждет, – сказал Рубен и повел меня дальше.

Отдельные камни выскакивали у нас из-под ног и с грохотом катились по склону. Мы подошли к площадке, заросшей цветущим вереском; пурпурные цветы напомнили мне те, в которых много зим назад я нашла личинок. Рубен присел на корточки в тени и усадил меня рядом.

– Теперь нужно подождать.

И он уставился на кусты прямо перед собой. Я сочла это шуткой, но он не двигался, не смотрел на меня и ничего не говорил. Так что я сидела и ждала, пока солнце не коснулось наших спин и вереска, который затрепетал в его лучах. На наших глазах вереск поднял к свету свои лепестки – пурпурные и розовые, с черными глазками. Словно рябь на глади спокойного пруда, цветы всколыхнулись, один за другим поднялись в теплый воздух и целой стаей запорхали вокруг нас.

– Бабочки – холоднокровные существа, – сказал Рубен. – Они не могут двигаться, если солнце не согреет их летательные мышцы.

Мы сидели до тех пор, пока солнце не оживило всех бабочек, и лишь несколько продолжали танцевать прямо у нас над головой.

– Они живут всего две недели. Короткая, но прекрасная жизнь, – добавил он.

Когда все бабочки улетели, Рубен спросил:

– Ты есть хочешь?

Я всегда хотела есть, но только пожала плечами. Мы двинулись дальше вдоль склона горы, узкая тропинка исчезла, когда мы прошли осыпь; земля здесь была травянистой и неровной, камни и ямы прятались под сочной зеленью. Я слышала, как под нами журчит вода, просачивавшаяся сквозь гору; маленькие ручейки тайно стекались из разных мест, сливались воедино и общими усилиями прорывались в овраг. Когда склон стал круче, мы направились вниз. Я ступала осторожно, приподнимая подол платья и перескакивая с одной кочки на другую; каждый шаг отдавался болью в бедре. Я внимательно выбирала дорогу, чтобы не наступить в какую-нибудь ямку и не полететь кувырком вниз. Рубен, шедший впереди, делал точно так же, но вдруг выпрямился и с гиканьем бросился бежать. Прыгая с холмика на холмик, он размахивал руками и клонился к земле под таким опасным углом, что казалось, он вот-вот взовьется в воздух. Он гораздо раньше меня достиг рощи Зимних Глаз и даже успел отдышаться, когда я догнала его. Он стоял под деревом, рассматривая что-то сквозь листья, затем вскарабкался наверх, как обезьяна, и вернулся, держа в руке два яйца.

– Полдник. – Он протянул добычу.

Яйца были такого же синего цвета, как мой шлем, с коричневыми крапинками.

– Я не могу их есть, – отказалась я. – Я не могу есть птенцов.

Рубен рассмеялся:

– В них нет зародышей.

Он поднял яйца на свет.

– Видишь, сосудов нет – они неоплодотворенные. Не урони, – сказал он, передавая их мне. – У нас будет омлет с грибами.

Мы взошли повыше и посмотрели на хютте, на дым, лениво поднимающийся из трубы, и потом, как обычно, дальше, за реку.

Я сделала еще одну попытку:

– Ты там один живешь?

Но Рубен вскочил, чтобы собрать хвороста для костра, а затем извлек из своей сумки огниво, котелок, нож и кучку завернутых в листья вешенок. Мы сидели на самом выступе скалы, ели руками и наблюдали за отцом, игрушечным человечком, который колол дрова, ходил на реку с ведрами, поливал огород. Мы увидели, что он поднял голову, услышали, как он позвал меня, – и поспешно спрятались в тень, заливаясь смехом.

Вечером я спрятала платье от отца: туго свернула и запихнула за кровать. Я знала, что он разозлится, если увидит дыру и фиолетовый кровоподтек, расцветший у меня на бедре.

Тем летом мы с Рубеном встречались каждый день. Тайком от отца мы бродили по знакомым тропам, сидели на валунах в скалистом лесу, поднимались на гору, но никогда не переходили реку. Однажды мы собирали ежевику на другой стороне оврага, и я сказала:

– Когда происходило что-то неожиданное, мы с Бекки обычно говорили: «Мы всё жаловались, что скучно, что только в книгах что-то случается. Так вот, сейчас что-то случилось».

Тем летом уродилось много ежевики. Кусты, поднимавшиеся выше Рубена, были увешаны ягодами, сладкими и такими спелыми, что сами падали в руку. Предполагалось, что я собираю их для дома, но в рот попадало столько же, сколько в корзину.

– В каком смысле неожиданное? – Его губы были выпачканы ежевичным соком.

– Да разные глупости: учитель чихнул в середине урока, или вдруг мы поняли, что Джил Кершоу, которая стоит перед нами в очереди в столовой, досталась последняя порция картофельного пюре.

У Рубена появилась складка на переносице.

– Это была шутка, – сказала я. – На самом деле это не было чем-то неожиданным, не то что сейчас.

– А что сейчас? – повторил он. – Мы собираем ежевику?

Лицо у меня запылало, и я, отвернувшись, залезла поглубже в куст.

– Это просто цитата из «Детей железной дороги». Не знаешь? У меня была пластинка, в Лондоне. Мы с Бекки все время ее слушали.

– Нет, кажется, не знаю, – ответил он.

– У тебя не было проигрывателя, когда ты был маленьким?

– Нет, проигрывателя не было.

Я могла завалить его вопросами, я хотела знать о нем все, но вместо этого я сказала:

– Тебе бы понравилась Бекки.

– Да? И чем же?

– Не знаю. Она забавная, интересная, умная, – сказала я, выпутываясь из куста.

– А ты разве не такая?

Он подошел ко мне, держа на ладони спелые ягоды. Я почувствовала, что снова краснею.

– Держи, – он бросил их в мою корзину. – Ежевика на ужин.

Он наклонился и большим пальцем вытер мне уголок рта.

– Я не хочу, чтобы твой отец осерчал, увидев, как мало ягод добралось до дома, – улыбнулся он.

– А в кино? Может, ты видел «Детей железной дороги» в кино?

– Нет, едва ли, – сказал он. – Знаешь ли ты, что ежевику можно отличить от малины не только по цвету, но еще и по тому, что у ежевики цветоложе, белая такая ножка, остается внутри ягоды, когда ее срывают, а у малины – на ветке?

– «Папа! Мой папочка!» – Это было мое лучшее воплощение Роберты на железнодорожной станции.

Рубен покачал головой.

– Что же ты тогда смотрел?

– Да ничего особенного. Я не очень-то любил телевизор.

– А книги? Ты ведь читал книги там, где ты жил?

Мы шли через лес, на руке у меня болталась корзина с ягодами.

– Иногда, не очень часто.

Я попыталась вспомнить полки у себя в комнате в Лондоне. Там была куча книг, но я вспомнила только «Алису в Стране чудес».

– Но ведь ты все время пишешь. В этой своей маленькой книжке, которую ты мне не показываешь.

– Ты самая любопытная девочка из всех, что я встречал.

Он смеялся, но я поняла, что это было предупреждение.

Мы шли молча, пока не добрались до деревьев на краю поляны. Я вышла на солнечный свет. Когда я обернулась, Рубена уже не было.

Примерно неделю спустя я показала Рубену свое гнездо. Мы снова собирали ягоды, но они уже перезрели и от малейшего прикосновения падали и терялись среди колючек. Пошел дождь, пересохшая лесная почва сразу впитывала крупные капли, и в воздухе запахло мокрой травой и перегноем. Когда он увидел гнездо, то сначала удивился, а потом едва ли не разозлился на то, что в лесу было место, о котором он ничего не знал.

Днем раньше я выстлала гнездо свежим мхом и вплела цветы в стены и крышу, убеждая сама себя в том, что хорошая уборка просто необходима, и отгоняя мысли о других возможных причинах этого рвения. Когда мы вместе заползли внутрь, оказалось, что места там совсем немного. Рубену пришлось держать голову, нелепо вывернув шею, и согнуть ноги; он напоминал Алису, которая выпила из волшебного пузырька и стала слишком велика для дома Белого Кролика. Мы лежали в нескольких дюймах друг от друга, и я следила за каждым своим движением, чтобы не прикоснуться к нему. Однако его дыхание, пахнущее ежевикой, его тело, само его присутствие целиком заполнили тесное пространство.

– Как ты узнал, как меня зовут? – спросила я. – Когда мы впервые встретились.

– Мне кажется, я не знал, – ответил он. – Ты сама представилась. Кстати, благодарю за приглашение.

– Не стоит благодарности, – сказала я, пытаясь вспомнить, так ли все было на самом деле. – Я сделала это, чтобы получить ответное приглашение.

Рубен издал нечленораздельное «хм-м-м» и немного подвинулся, так как на него сквозь листья постоянно капала дождевая вода.

– Прости, тут не очень просторно. Я подумывала построить оранжерею, с южной стороны, чтобы туда и зимой попадало солнце.

– Тогда можно было бы выращивать папоротники круглый год.

– Орхидеи и виноград.

– И чтобы райские птицы распускали свои хвосты.

– И гадили на плетеную мебель.

– Чудесно.

Мы замолчали. Я вытащила из потолка лохматую головку чертополоха и начала отрывать пушинку за пушинкой. Они парили в воздухе между нами.

– Как выглядит место, где ты живешь? – спросила я.

– Похоже на это. Деревья, лес, река.

– Но у тебя там хижина, или палатка, или что?

Я старалась не подавать вида, что меня раздражает его уклончивость.

– Это пониже перевала, среди деревьев.

– Я никогда там не была. За исключением самого первого дня, еще до… – Я не договорила.

– Хочешь посмотреть, где это?

Я много раз представляла себе Великий Разлом. Он все еще снился мне. Я стою на самом краю, в темноту из-под ног катятся камешки, камешки, которые никогда не достигнут дна. Или я взлетаю над нашим клочком земли, над горами, похожими на сложенные ковшиком ладони, по которым бежит река. Но поднявшись выше, я замечаю, что мы летим в безбрежном черном море. Я высматриваю островки жизни, но так ничего и не вижу.

– Я могу взять тебя с собой. – Он перевернулся на спину и вытянул ноги, едва не пробив стену.

– Даже не знаю.

У него в бороде застрял мох.

– Сейчас.

– Я не знаю.

– Ты все время чего-то боишься, – резко произнес он. – Ты окончишь свои дни в этой развалюхе со своим странным отцом и так ничего и не сделаешь для себя.

– Хютте не развалюха, – ответила я.

Это единственное, в чем я была уверена.

– Да она упадет, если я на нее дуну.

Он сильно дунул, и вокруг нас закружились белые пушинки чертополоха.

– Хорошо, пойдем прямо сейчас, – сказала я, но ни один из нас не пошевелился.

Я лежала на спине и наблюдала за мокрицей, ползущей по потолку.

– У мокриц легкие расположены в задних конечностях, – сказал он и добавил: – Тебе не обязательно сюда возвращаться.

Я ничего не сказала, хотя понимала, что это вопрос и что он ждет ответа.

– Ты можешь остаться на моем берегу.

Он не сказал «остаться со мной».

– У тебя есть пианино?

– Конечно, нет.

Он с трудом перевернулся на живот и вылез из гнезда, а я подумала, не упустила ли я возможность, сути которой не до конца понимала.

Опустив голову, мы шли под дождем к плоскому выступу скалы, откуда отец ежедневно набирал воду. Это было открытое и опасное место. Мы стояли рядом на скользком зеленом краю и смотрели вниз. Несколькими футами ниже капли дождя соединялись с рекой.

– Тебе нужно просто прыгнуть, – сказал Рубен. – Течение вынесет тебя на другую сторону.

Скалы на противоположном берегу спускались уступами к самой реке. В этом месте густой кустарник и деревья сгрудились у воды и редели там, где мы с отцом перешли реку, когда я была ребенком.

– А мы не можем войти в воду ниже по течению, возле камышей?

– Чтобы нас подхватил поток, мы ударились головой о камень и никогда не всплыли? – продолжил он, и я нервно поежилась.

Я еще раз посмотрела на неподвижную водную гладь и поняла, что не прыгну. Мое тело не сможет расстаться с прочным камнем ради воздуха и воды. Это не мои стихии.

– Ради бога, Пунцель. Всего один прыжок.

– Я не могу.

Я помотала головой и попятилась.

Он разозлился. Кричал, что я жалкий ребенок, что он вообще не понимает, почему нянчится со мной, что для нас обоих было бы лучше, если бы он сейчас же спрыгнул и больше не возвращался. Я уткнулась подбородком в грудь, так что капли стекали по голове и собирались холодным озерцом в тайной впадинке на шее. Я подумала: а вдруг он прав и было бы лучше никогда не встречаться с этим странным человеком? Так бы у нас с отцом и шло все своим чередом. В конце концов Рубен успокоился, мы отошли от берега и направились в лес, обойдя поляну стороной. Когда мы расположились под моим любимым Зимним Глазом, дождь прекратился и на папоротниках засверкали капли воды. Выглянуло солнце и осветило хижину, приютившуюся в сгибе каменного локтя.

– Отец сказал, что он и я – единственные два человека, оставшиеся в мире.

– Он солгал, – сказал Рубен. – Я тоже здесь.

Он показал на орла, который кружил над нами в восходящем воздушном потоке: перья на его крыльях были растопырены, как пальцы. Когда Рубен заговорил, я снова почувствовала исходящий от него запах ежевики и придвинулась поближе.

Он повернулся ко мне и засмеялся:

– Ты не смотришь…

И я подумала: он, возможно, простил меня за то, что я не смогла переплыть реку.

Он взял меня за подбородок, приподнял мою голову и поцеловал.

23

В оставшиеся летние дни я старалась находиться подальше от отца, держалась на расстоянии в прямом смысле слова, вжимаясь в стол или полки, когда он проходил мимо. Иногда ему удавалось схватить меня за платье и зажать между колен. Я стояла неподвижно и молчала, чтобы потом мне нельзя было упрекнуть себя за то, что я спровоцировала эти приступы слез или ярости и следующие за ними извинения.

Он часто называл меня Уте, и я перестала поправлять его. Он вспоминал, как все переполошились, когда они поженились, смеялся, рассказывая, как они убежали от газетного фотографа, который их выслеживал. Его расстраивало, что я не могу вместе с ним перебирать названия и адреса отелей, где они прятались во время медового месяца. В другое время он рассуждал о том, что мы трое должны снова быть вместе. В этой мысли он укреплялся постепенно, и было невозможно вспомнить один разговор, один поворотный момент, когда поменялся ход нашей жизни и отец принял решение. Почти каждую ночь, когда я уже была в постели, он заполнял стены хижины словами, сложными схемами и списками. Он говорил, что составил убойный список, и смеялся своей шутке. Иногда я слышала, как он плачет в своей постели и что-то бормочет, спрятав голову под подушку. Из-за этих ночных слез я чувствовала себя бестелесной, существующей только у него в голове, но еще хуже было, когда он в темноте пытался посвятить меня в свои планы.

– Вот если бы у нас был динамит – да, динамит, – было бы здорово. Бабах! – Он горько усмехнулся. – Мы бы взорвали хютте. Обрушили бы гору себе на голову.

Он глухо застонал, словно от боли.

– Она бросила меня – Уте. Легко умереть, если не нужно устраивать все самому, но нам с тобой, Пунцель, придется с этим разобраться. Мы сделаем это вместе, да?

Я не отвечала, и тогда он звал меня снова, как ребенок зовет в темноте маму. Я притворялась, что сплю, но он выбирался из постели и тряс меня.

– Обещаешь, что пойдешь со мной? Обещай.

– Обещаю, – шепотом говорила я.

– Помни об этом. Если обещал что-то сделать, нужно идти до конца. А не как Уте. Мы уйдем вместе, правда?

– Да.

– Надо только придумать, как это сделать.

Он уселся на мою кровать, грызя ногти и обдумывая план.

– Уте нарушила обещание.

Он задохнулся от этих слов, свернулся на полу калачиком и рыдал до тех пор, пока я не дотронулась до него и не сказала:

– Я обещаю.

С Рубеном я встречалась, закончив поливать овощи, проверять ловушки и заниматься на пианино. Лето выдалось теплое, папоротники вымахали как никогда, мох на Зимних Глазах был зеленым и пушистым, а дожди если и шли, то быстро заканчивались. Однажды утром в воздухе повеяло чем-то новым: пахли листья, скопившиеся в горных расщелинах, пахли забродившие ягоды ежевики, покрытые серым пушком плесени.

– Как паук устраивает свой дом? – спросила я Рубена, глядя на паутину над нашими головами.

Мы лежали на спине под Зимними Глазами, солнечный свет играл на шелковистых нитях. Рубен молчал, глаза его были закрыты. Вокруг нас гудели насекомые, и я подумала, весь ли он такой же бледный, как его лицо. Я ткнула его под ребро.

– Хм? – отреагировал он.

– Паук. С чего он начинает? Он выплевывает первую нить, или прыгает, или как?

– Или как, – сонно произнес он, все еще не двигаясь.

Я провела травинкой по его носу. Он замахал руками, как будто отмахиваясь от паука. Я снова дотронулась до него травинкой, и на этот раз он открыл глаза.

– Ну ладно, – сказал он и вздохнул.

Я не понимала, сердится он или устал.

– Он дает ветру унести нить, – сказал Рубен, – и строит дом там, где она прицепится.

– Как ты. Живешь там, куда тебя занесет фантазия, да? – спросила я.

Рубен уже закрыл глаза.

Я сделала то же самое и отдалась на волю теплого летнего дня. Во сне я лежала на своей кровати в хютте. Рубен прижался ко мне сзади, его рука лежала на моей талии, пальцы размеренно двигались у меня между ног. Его борода и теплое дыхание щекотали мне шею, и больше всего на свете я хотела почувствовать, как его зубы впиваются в мою кожу. Я лежала тихо, прислушиваясь к странному скрипу, с которым его рука совершала круговые движения, словно меня нужно было смазать изнутри. Не просыпаясь, я перевернулась на спину, увидела прямо над собой покачивающиеся подошвы отцовских ботинок и поняла, что его тело свисает с балки. Я закричала и проснулась, солнце слепило мне глаза. Рубена рядом не было, только отпечаток тела в траве. Я посмотрела вверх и увидела, что он сидит на высокой ветке, свесив ноги. Позади него двигалась тень горы.

– Что видишь? – спросила я, поднимаясь.

– Твоего отца. Он что-то ищет под буками.

В животе у меня екнуло. Рубен держал книжку, но ничего не писал.

– Отец ищет ангелов смерти. – Я старалась говорить как ни в чем не бывало.

– А, белые поганки, Amanita virosa. Самый смертоносный из ядовитых грибов. Съедаешь любую часть гриба, и его яд поражает внутренности, печень, почки, даже мозг. Противоядия нет.

Одним яростным движением он вырвал из книжки страницу.

– Не те деревья. Скажи ему, чтобы искал под соснами. Но в любом случае для ангелов смерти еще рановато. Залезай сюда и посмотри сама.

Мне понадобилось несколько попыток, чтобы зацепиться за нижнюю ветку; по ней я проползла до ствола и, подтянувшись, оказалась на уровне Рубена. Он не взглянул на меня и не подвинулся. Я оцарапалась коленом о кору и, приподняв подол, увидела выступившие бусинки крови; на глаза навернулись слезы. Вспотевшими ладонями я схватилась за ветку и боком стала придвигаться к Рубену. На земле в высокой траве лежала ветка. Кора сползла с нее, обнажив древесину, похожую на побелевшую кость.

Рубен скрутил страницу в трубочку и набил ее сухой травой; я успела прочитать лишь пару слов, написанных синими чернилами: «все плохо». Теперь они закручивались по спирали. Он поднес спичку к коричневым травинкам, торчавшим с одного конца; они вспыхнули, бумага занялась. Задерживая дыхание, он протянул мне сигарету:

– Хочешь?

Ошеломленная, я покачала головой и только смотрела, как слова, которые он никогда не давал мне прочесть, вспыхивают и превращаются в пепел, пока он выдыхает дым через нос.

– Издалека все выглядит идеальным, да? – сказал Рубен.

Отец то и дело наклонялся к земле; он вполне мог просто собирать таволгу на ужин.

– Он очень долго оберегал меня. Он здорово умеет колоть дрова и свежевать кроликов.

– А зачем ему нужны белые поганки?

– И бе́лок. Он может освежевать белку за две секунды.

– Он хочет со всем этим покончить, верно?

Рубен затянулся, и сигарета свирепо вспыхнула.

Его борода и усы пожелтели с одной стороны. Щелчком большого пальца он выбросил окурок, и мы оба смотрели, как тот упал в траву. Через минуту тонкая струйка дыма поднялась в воздух, и я взмолилась, чтобы отец оторвался от своих дел и прибежал сюда. Но он что-то внимательно рассматривал: поднес близко к глазам, а затем положил в камышовую корзинку, привязанную к поясу.

– Он очень долго заботился обо мне, – сказала я.

– Я бы поостерегся есть то, что он готовит, – засмеялся Рубен.

Я покачала ногами, но сразу перестала: осознав, что у меня нет твердой опоры, я почувствовала головокружение.

– Он хорошо готовит.

– Рагу из белых поганок с салатом из куколя. Убойное сочетание. А сам он тоже отведает?

– Он говорит, что видел их там раньше.

Рубен вопросительно поднял бровь и погладил бороду. Она шуршала, как сухие листья.

– Неужели?

– Он говорит, мы должны уйти вместе.

– Куда уйти? Что это значит?

– Он говорит, мне без него не выжить.

– А мне кажется, ты неплохо справляешься – для девчонки. – Рубен подмигнул.

– Он говорит, что это неправильно, если последний человек в мире останется в одиночестве.

– Скажи ему, что осталось три человека.

– Я не могу, – сказала я тихо.

– Но ты ведь не собираешься довести дело до конца? – удивленно спросил он.

Я закрыла глаза, но почувствовала, что падаю назад, и открыла их снова. Капелька пота или какое-то насекомое ползло у меня по спине, но я не могла отпустить ветку, чтобы почесаться.

– Я ему обещала.

– Что? Ты ему обещала, что умрешь вместе с ним?

– Да.

– Обещания можно нарушать. Пунцель?

Лицо Рубена стало бледнее обычного, брови поползли вверх, как будто он только сейчас понял, что я не шучу.

– Если какой-то старикан хочет себя порешить, это не значит, что ты обязана к нему присоединяться, это безумие.

Рубен был в ярости.

– Мы договорились: как только он найдет грибы.

Я старалась говорить спокойно, но, глядя, как мой отец поднимается по холму к хютте, трепетала при мысли о том, что лежит в его корзинке, и, когда нас наконец накрыла тень горы, по спине у меня пробежал холодок.

– Он говорит, мы прожили намного дольше, чем остальной мир, но теперь пришло время уйти.

– Скажи этому придурку, что он может уходить, если хочет, а ты остаешься.

– Я обещала, – повторила я.

– Это просто смешно!

Рубен схватил меня за руку; трава и камни внизу покачнулись, и я почувствовала, что меня сейчас стошнит.

– Мне надо домой, – сказала я, не представляя, как спущусь с дерева.

Я немного подвинулась на ветке, и лес закружился вокруг меня.

– Пунцель, обещай мне, что ты не будешь есть эти грибы.

Он замолчал, и мы оба посмотрели на его пальцы, обхватившие мое запястье. Они напомнили мне отцовские.

– Я не…

Он снова замолчал, так и не закончив фразу; потом он отпустил мою руку, и я поползла к стволу. Рубен сидел, глядя вдаль.

Я хотела, чтобы мы как следует попрощались. Я хотела, чтобы он снова поцеловал меня. Спускаться было еще труднее, чем залезать; я не могла смотреть вниз, поэтому прижалась щекой к коре и на ощупь ставила ноги. С последней ветки я спрыгнула и подвернула лодыжку. В этот момент Рубен крикнул вниз:

– Обещания можно нарушать!

С земли мне были видны его клыки, большие и острые, как у кошки; удивительно, что раньше я их не замечала. Я вышла из тени на свет, представляя, как Рубен смотрит мне вслед. Я шла, подняв голову и держа спину прямо, но возле хютте не выдержала и обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на него. Я уже собиралась помахать рукой, но ветка была пуста.

Отец резал морковь, которую я набрала и помыла еще утром. На полу возле стола стояла его корзинка.

– Нашел что-нибудь? – спросила я.

– Немного. Достаточно, – ответил он, не переставая орудовать ножом.

– Ты уверен, что это те самые?

– На все сто. Я подумал, мы съедим их на завтрак. А сегодня последний ужин, – сказал он улыбаясь. – Тушеное мясо, клецки из желудей, запеченный картофель и медовый пирог. Здорово?

Он казался абсолютно здравомыслящим.

– Будет больно?

– Да ты что, Пунцель! Я бы никогда не сделал тебе больно. Нет, я думаю, мы просто заснем и не проснемся.

Он положил нож и погладил меня по голове. Взял за подбородок и приподнял голову.

– Ты знаешь, что это правильно.

Это был не вопрос, но я кивнула.

После ужина мы отправились спать. На этот раз отец не разговаривал; полагаю, ему просто нечего было сказать. Хотя я слышала, как он плачет. Но у меня не нашлось сил его успокаивать. Через некоторое время он вылез из своей кровати и протопал к моей.

– Уте, пусти меня, – прошептал он и взялся за меховое одеяло.

Я притворилась, что сплю.

– Пожалуйста, Уте, – заныл он.

Я зажала одеяло коленями и вцепилась в него руками.

– Это наша последняя ночь, – пробормотал он и так дернул одеяло, что оно выскользнуло из-под меня, и он смог улечься рядом.

Я лежала неподвижно, вытянув руки вдоль тела и закрыв глаза, и представляла, какой вид открывается с дерева, как грациозно изгибается земля, спускаясь к реке и снова поднимаясь на другом берегу. Какими идеальными кажутся издалека Зимние Глаза и буки, растущие за рекой, они словно темно-зеленые головки кудрявой капусты, которая растет у меня в огороде. И еще я думала, что неизбежно все плохое – змея, проглотившая птичьи яйца, орел, разорвавший мышь на кровавые кусочки, муравьи в меде – в этом мире, который будет существовать и после того, как нас не станет. Через некоторое время отец вернулся в свою кровать, и я слышала, как изменилось его дыхание, когда он заснул. Я долго лежала в темноте без сна; я снова забралась на дерево, на этот раз без труда, и стояла на ветке не держась, раскинув руки в стороны. Потом я нырнула вниз, теплый ветерок подхватил меня, и я полетела, как орел, над уступами гор, над яблоней, над вересковыми бабочками и Зимними Глазами.

– Пунцель, – из темноты прошипел Рубен. – Пунцель!

Его голос раздавался над самым моим ухом.

Я открыла глаза; я все еще лежала в кровати, рассвет только начинался, и надо мной склонился Рубен. На нем была синяя шерстяная шапочка, которую я раньше не видела, волосы были спрятаны под нее, так что в полутьме он мог показаться лысым.

– Пошли.

Он стянул с меня одеяло и вытащил из кровати. Взявшись за руки, мы крадучись выбрались из хижины. Первый туман позднего лета стелился по дну долины.

– Ботинки! Я должна взять ботинки! – воскликнула я, как только мы вышли наружу и камни вонзились мне в ступни.

– Некогда, – сказал он и побежал через поляну, таща меня за собой.

– Подожди, помедленнее! Мне больно, – жаловалась я.

– Не отставай!

Его глаза сияли от возбуждения. Капли воды блестели у него в бороде, словно роса.

– Куда мы?

Но он уже тащил меня в лес. Мы бежали к гнезду, я старалась бежать на цыпочках и по самой середине протоптанной тропинки, где было меньше опасных веток и камней. В сером свете я заметила, что снаружи гнездо покрыто свежим папоротником, а когда мы заползли внутрь, увидела на земле свежий мох.

– И что теперь? – спросила я, немного отдышавшись.

Мы с Рубеном сидели прижавшись друг к другу, как две горошины внутри зеленого стручка.

– Пусть твой отец сам ест свои чертовы грибы, – сказал он, упершись ладонями в потолок.

– Пусть сам принимает свое лекарство, – сказала я, и мы засмеялись. – Нет, правда, что теперь? – заволновалась я, но Рубен наклонился, чтобы поцеловать меня.

Его борода и усы кололи мне щеки и подбородок, и я снова рассмеялась:

– Щекотно.

Он отстранился.

– Я думал ее отрезать, – сказал он, поглаживая бороду.

– Нет, не надо. Она мне нравится.

Я запустила в бороду пальцы, притянула лицо Рубена и сама поцеловала его. Он приоткрыл рот, и я засунула язык между его губ. Его рот был соленым на вкус, и мне стало интересно, что же такое он ел. Через ночную рубашку он кончиками пальцев дотронулся до моей груди. Это была отцовская рубашка, когда-то зеленая, а теперь выцветшая, едва прикрывающая бедра, вся в дырах и пятнах, и я подумала, что мне следовало надеть платье. Я одернула рубашку, пытаясь прикрыть ноги. Ткань на груди натянулась, и Рубен провел пальцами по моему соску, который напрягся от его прикосновения. На рубашке оставалось всего две пуговицы, так что Рубен легко просунул руку и обхватил ладонью мою грудь; ладонь была холодной. Он расстегнул одну пуговицу и нагнулся, чтобы взять сосок в рот: между ног у меня появилось такое ощущение, как будто вот-вот разразится гроза. Его волосы снова защекотали меня, мне хотелось почесаться, и смех разбирал, но я молчала. Он поцеловал меня в другой сосок, а потом в губы. Вытянувшись, мы прижались друг к другу, и я попыталась расстегнуть ему рубашку, но у него были целы все пуговицы, а в гнезде не хватало места; наши ноги переплелись, и я случайно так пнула его по лодыжке, что он вскрикнул. В конце концов я замерла, а Рубен, извиваясь всем телом, разделся, стянул шапку и отпихнул ногами одежду и ботинки. В этом тесном пространстве его бледное тело почти светилось, словно какое-то диковинное глубоководное существо. Я пыталась смотреть только на мох и веточки, застрявшие в волосах у него на груди, и поэтому лишь краем глаза видела его отвердевшую плоть, поднявшуюся из своего собственного гнезда. Рубен помог мне снять рубашку, и я прикрылась руками:

– Я без трусов.

– Ты красивая, – сказал он, взял мои руки и приложил одну из них к себе.

Я почувствовала его твердость и жар и подумала, не потому ли так холодны его руки. Некоторое время я держала его, а затем Рубен начал двигаться, он скользил вперед и назад в моей руке, пока я не научилась повторять его движения. Рубен, обдавая меня своим дыханием, так сильно прижался своим лицом к моему, что мы стукнулись зубами, и засунул язык мне в рот. Острые камни, прячущиеся подо мхом, впились мне в спину, а его рука заскользила по моему животу и дальше, по изгибу костлявого бедра до ссадины на коленке, а потом вверх, между ног. Его пальцы изучали меня, кружили вокруг того места, для которого у меня не было названия. Я перестала отвечать на его поцелуи, забыла о том, что должна делать рукой. Он приподнялся и своими бедрами раздвинул мне ноги. Его плоть уперлась в меня, и на мгновение я ощутила всю его тяжесть. Опираясь на локоть и помогая себе другой рукой, он проник внутрь моего тела. У меня вырвался крик, почти как от боли, и Рубен ответил мне низким эхом. Он поднялся на локтях, и мы посмотрели друг на друга. Сквозь вход в гнездо пробивался свет, и я увидела засиявшую на его лице улыбку.

– Я уже давно об этом думал, – сказал он.

Он положил мою руку так, чтобы она оказалась между нашими телами, и начал двигать бедрами вверх и вперед. Сначала медленно, затем все быстрее, и все это время мои пальцы двигались в одном с ним ритме. Он зарылся лицом в мои волосы и застонал. Он вошел в меня еще глубже, его лицо, прямо напротив моего, исказилось, глаза смотрели в пустоту, и я последовала за ним, дыша все чаще и тяжелее, пока пламя не вспыхнуло у меня между ног; мое тело сотрясла судорога, и я услышала глубокий животный стон Рубена. И еще я услышала, как вдалеке, возможно у реки, кто-то окликнул меня по имени.

– Пунцель!

Тело Рубена снова напряглось, он откатился от меня, встал на четвереньки и высунул голову на свет. Изогнувшись, я дотянулась до своей ночной рубашки и надела ее.

– Пунцель! – снова раздался голос отца. Настойчивый, приближающийся.

– Мне надо идти, – сказала я, потянув Рубена за руку, чтобы пробраться к выходу.

– Что? – Он недоверчиво уставился на меня. – Нет. Этого не будет. Не сейчас.

– У меня нет выбора.

– Мы спрячемся, – сказал Рубен.

Его плоть обмякла, но была еще влажной. Ногами придвинув свои вещи, он стал одеваться.

– Он найдет меня.

– Мы переберемся через реку, – сказал он, криво застегивая пуговицы на рубашке.

Я смотрела на свои руки, мозолистые, уже состарившиеся.

– Ладно, не через реку. Мы пойдем в горы.

– Я не взяла ботинки.

– Господи! Ты что, хочешь умереть с ним? – Он почти кричал. – Дай ему отпор, черт возьми!

Он тряс меня за плечи, а я безвольно качалась взад-вперед и чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. В отчаянии он оттолкнул меня.

– Пунцель! – снова раздался призыв из леса. Протяжный, как волчий вой.

Мы молча сидели в гнезде, касаясь друг друга коленями, пока Рубен наконец не сказал:

– Я не хочу, чтобы ты умерла.

Тогда я позволила ему взять меня за руку и вывести в начинавшееся утро.

Мы повернули налево к оврагу, но продвигались медленно; бежать я не могла, мне приходилось ступать осторожно, но камни и колючки все равно то и дело ранили мне ноги. Жидкость, которую Рубен оставил во мне, стекала по бедру и на ходу засыхала.

– Мы сделаем круг по лесу, вернемся в хютте и заберем твои ботинки.

– А твоя шапка, – дернула я его за руку. – Она осталась там.

– Неважно.

Когда мы добрались до оврага, я посмотрела назад и определенно увидела что-то между деревьями, следующее за нами по пятам. В овраге было, как всегда, мокро и полно мха, но идти стало проще, чем по лесу. Все мысли о бурлящей под нами воде испарились, как только я начала спускаться вслед за Рубеном, босиком перепрыгивая с одного скользкого валуна на другой и едва успевая цепляться за склон пальцами, чтобы не потерять равновесие. Дальше я съехала на попе, сдирая кожу и ударяясь локтями, рубашка промокла и стала темно-зеленой. Короста на коленке сковырнулась, и по ноге потекла струйка крови.

Рубен, который все время шел чуть впереди, то и дело оборачивался, чтобы поторопить меня.

Когда мы нырнули под мост из бревна, он полез вверх по склону, а я посмотрела назад, туда, откуда мы пришли. На самом верху, в начале зеленого тоннеля, поставив ноги на два соседних валуна, стоял мой отец. Он смотрел на меня в упор, но тут Рубен схватил меня за руку и потащил к деревьям.

По широкой дуге мы прошли через лес почти до самой реки, а я так и не сказала, что видела преследующего нас отца. Согнувшись в три погибели, мы пролезали под папоротниками, на четвереньках ползли по трухлявым стволам и продирались через кусты, которые дергали нас за волосы и царапали щеки, словно лес тоже хотел остановить меня. Дойдя до деревьев на краю поляны, мы остановились, чтобы отдышаться. Я не видела никого позади нас, но была уверена, что отец там. Хютте стояла залитая солнцем. Она выглядела идеально: у задней стены рядами сложены дрова, в огороде по стойке смирно вытянулись листья свеклы, – но дверь приоткрыта, а внутри темнота.

– Наверное, мне лучше пойти одной, – сказала я.

– Нет, я с тобой.

Вокруг хютте стояла высокая трава, она дожидалась, чтобы пришел отец и скосил ее. Мы медленно пробирались сквозь траву, хотя сердце мое бешено колотилось. Когда Рубен подошел к двери, мы оглянулись, как будто хотели посмотреть, нет ли где-нибудь поблизости хозяина этого маленького домика. Одной рукой Рубен толкнул дверь. Она не поддалась. Он поднажал плечом, что-то тяжелое заскрежетало за дверью, и затем Рубен нырнул под притолоку. Мне понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к полумраку. Внутри царил страшный беспорядок, все было перевернуто, разбито и разбросано. Накренившаяся печка держалась на двух ножках, зола высыпалась из открытой дверцы. Полки опустели, мое одеяло было сдернуто так, как будто отец решил, что я могу под ним прятаться, а основание моей прекрасной кровати треснуло пополам. Отцовская кровать была оторвана от стены, содержимое ящика – еда, одежда, инструменты, гвозди и семена – валялось на полу. Я подняла липкий от меда шлем. А повернувшись к окну и увидев пианино, вскрикнула: клавиши рассыпались, как выбитые зубы, камешки-противовесы катались под ногами. Стол был почти расколот пополам, и из трещины торчал топор.

Рубен попробовал выдернуть топор, но тот даже не пошевелился. Я дотронулась босой ногой до каких-то обломков и поровнее поставила табурет. Потом взяла один свой ботинок, и тут дверь распахнулась. На пороге стоял отец, черная тень на фоне белого утра.

– Ты обещала, – холодно сказал он.

Я взглянула на Рубена, который стоял за открывшейся дверью. Отец вошел внутрь, и я увидела, что в левой руке он держит подзорную трубу. Что-то блеснуло на солнце в его правой руке, и я не удивилась, увидев нож.

– Прости, папа, – сказала я, – я не могу.

Краем глаза я видела, что Рубен взялся за топор. Отец подошел ближе, вытянув руки; он словно предлагал мне выбор между двумя этими предметами. Все еще держа шлем, я без какого-либо определенного намерения резко наклонилась вперед. И в тот же момент отец взмахнул правой рукой. Нож полоснул меня по голове как-то сбоку; боли я не почувствовала, но вдруг заметила, что на плече моей рубашки стремительно набухает и распускается темный бутон. Я поднесла руку к лицу, и мои пальцы стали липкими от крови. Я покачнулась и зажмурилась; услышав глухой стук, я подумала, что упала, но, когда открыла глаза, оказалось, что я стою над отцом, лежащим на полу. Тело было повернуто на бок, а голова покоилась на коврике.

– Папа? – произнесла я и опустилась перед ним на колени.

Кровь капала с моего лица на его. Я тронула его за плечо, он откинулся на спину, и я увидела, что с его головой что-то не так; половины головы просто не было. Я снова повернула его на бок и порадовалась тому, каким умиротворенным он выглядит. Я подложила ему под голову одну из наших соломенных подушек, чтобы ему было удобнее, и закутала его до шеи своим одеялом.

– Он мертв, – сказал Рубен, делая шаг из-за двери.

В его опущенной руке был топор. Он положил его рядом с отцом. На рукоятке остались пятна крови, лицо и рубашка Рубена тоже были забрызганы кровью.

– Дай посмотрю, – сказал он.

Он перегнулся через отца и, взяв меня за подбородок, приподнял мне голову. Я чувствовала, что при любом движении у меня начинает течь кровь. Рубен поднял с пола какой-то лоскут и прижал к моей голове.

– Похоже, он отрезал кусок твоего уха.

– И что теперь? – в третий раз за день спросила я.

Я заранее знала, что он скажет.

– Ты должна пойти со мной. Ты должна перейти реку.

24

Лондон, ноябрь 1985 года

Поднимаясь после обеда наверх, я остановилась, чтобы прочитать вырезку из газеты о выступлении Уте, она все еще висела в рамке на стене: «Несмотря на юный возраст Бишофф, можно с уверенностью заявить, что музыка уже долгие годы является для нее родной стихией; каждая ее нота наполнена страстью». Я впервые заметила, что это рецензия на исполнение «Кампанеллы», датированная тем днем, когда Уте встретила моего отца.

Вырезка висела возле термостата. Я снова выключила его. Уте отправила меня переодеться перед приездом Бекки и Майкла. Вместо этого я разложила на кровати отцовские списки, брала первые попавшиеся и перечитывала. Из ящика письменного стола я достала блокнот и ручку и наверху чистой страницы написала: «Чего мне не хватало». Под заголовком я вывела:

Масло и сыр чеддер

Соль

Apfelkuchen

Зубная паста

Носки

Познакомиться с братом

Принимать ванну

Зеркало?

Бекки

Девять рождественских ужинов

Сладкий десерт

Парни (этот пункт я вычеркнула)

Omi

Радиатор в моей комнате забулькал, когда внизу кто-то снова включил отопление.

– Пегги! – позвала снизу Уте. – Ты уже переоделась?

Я сидела среди листочков бумаги и ждала. Слушала, как она поднимается по лестнице и, запыхавшись, подходит к моей двери.

– Ну, Пегги, ты даже не начинала, – протянула она, увидев, что на мне надето. – Давай же, они скоро будут, ты ведь хочешь хорошо выглядеть. Или нет?

Она тяжело опустилась на край кровати, и я начала собирать разбросанные по одеялу списки.

– Что это такое? – спросила она, взяв листок, где было записано количество и длина квадратных брусьев для строительства двухъярусных кроватей.

Когда она разобралась, на переносице у нее образовалась складка.

– Бог мой, где ты это нашла? Я думала, что выбросила все это из дома.

Она взяла другой листок, со списком нижнего белья и прочей одежды.

Я наблюдала за ней. Мне хотелось, чтобы она знала: невозможно избавиться от всех свидетельств существования моего отца, нельзя их просто выбросить. Прежде чем я спохватилась, она взяла бумажку, которая лежала у меня на коленях, мой собственный список. Мы обе молчали, пока она его читала.

– Что ж, Пегги, – сказала она, – по крайней мере, я рада, что ты не чувствуешь, будто упустила парней. Для этого еще будет время.

Она и правда ничего не понимает, подумала я, забрав у нее свой список и собирая все остальные.

– Где все папины фотографии? – спросила я.

Было видно, что вопрос застиг ее врасплох, и она на ходу придумывает, как ответить.

– Я их все выбросила. Анжела и я – миссис Кэсс и я – решили, что так будет лучше, когда я выяснила, что произошло.

Я подумала про фотографию, которую она пропустила, ту, из которой я вырезала голову.

– А Оскару не кажется странным, что у него нет фотографий собственного отца?

Она пожала плечами:

– Я думаю, он понимает.

– А что насчет записки? Я знаю, что от нее ты не избавилась.

Получилось резче, чем я хотела.

– Какой записки?

– Оскар говорит, что папа оставил записку. Пожалуйста, не ври.

– Пегги, – начала она. – Есть кое-что…

Я не дала ей закончить:

– Где она? Я хочу прочитать.

Уте вздохнула. Руки она держала сцепленными на коленях. Отвечая мне, она разжала ладони, и я увидела красные полумесяцы там, где ногти впивались в кожу.

– Ты можешь ее прочитать, – сказала она нарочито спокойно. – Я принесу.

Она ушла в свою комнату, а вернувшись, протянула мне записку. На сложенном в несколько раз листке зеленой шариковой ручкой было написано: «Уте». Отец писал на бумаге, вырванной из моей тетрадки по математике. На месте скрепок остались неровные дырки. Я развернула записку и прочитала:

«Я думаю, всем будет лучше, если я сейчас уйду. Я забираю с собой Пегги – другого можешь оставить себе. Так будет справедливо, как считаешь?»

И подпись, неразборчивая, как будто он торопился.

– Это совсем не то, что ты рассказала Оскару. Он думает, отец любил его. Он жил, воображая, что папа за ним вернется. Почему ты соврала?

Я трясла запиской у нее перед лицом. Уте лишь слегка отстранилась. Я снова прочла записку, на этот раз медленнее.

– «Другого», – повторила я. – Кого он подразумевал под «другим»?

Уте собралась что-то сказать, но я продолжала:

– Оскара! Он имел в виду Оскара, ведь так? Он знал, что ты беременна, и не хотел этого ребенка. Поэтому он ушел? – Я почувствовала, что говорю все громче, слыша себя как будто со стороны. – Но почему я-то должна была с ним уйти?

Крик перешел в визг. Я вскочила и разорвала записку пополам, потом еще и еще раз.

– Ты знаешь, что в лесу он совсем спятил? Он пытался убить нас обоих, и я ничего не могла поделать. Он сказал, что все погибли, и я верила ему. – Мои щеки горели, я наступала. – Он сказал, что миру пришел конец, что он исчез в облаке дыма.

Я подбросила клетчатые обрывки, и они запорхали вокруг нас.

Уте подняла руки и попыталась остановить меня, успокоить.

– Пегги, – приговаривала она, – Пегги.

– Оскар прав! Это все вранье. Ты должна была остановить его. Ты должна была быть здесь!..

Я кричала на нее как оголтелая. Она сильно ударила меня по щеке. Мы обе замерли, трепетали только кусочки бумаги. К горлу у меня подступила желчь.

– Меня сейчас вырвет, – пробормотала я, прижимая ладонь ко рту.

– Быстро в ванную.

Уте стащила меня с кровати и выставила из комнаты. Мы пробежали мимо Оскара, который прижался к стене у лестницы и подслушивал. Я успела заметить его покрасневшее лицо и сжатые кулаки.

Уте не пришлось придерживать мне волосы. Медбрат в больнице обрил меня наголо. Я не понимала, что он говорит, хотя тон был ободряющим. Но когда он поднес электробритву к моей голове, по щекам у него потекли слезы. Волосы свалялись и превратились в один большой ком. Медбрат взял его, как мертвую кошку, – руки у него были в прозрачных перчатках – и отнес в желтую корзину, стоявшую в углу моей палаты. С тех пор волосы немного отросли, и теперь мой череп был покрыт аккуратной щетиной. Уте говорила, что я похожа на Мию Фэрроу в «Ребенке Розмари».

В ванной я склонилась над унитазом, а она гладила меня по лбу.

– Ничего, ничего, – ворковала она, пока не прозвенел дверной звонок.

25

В хютте Рубен сделал мне повязку из моих рабочих штанов и закрепил ее куском ткани, оторванным от верблюжьего платья Уте. Он умылся, взяв воду из единственного неперевернутого ведра, и мы вместе начали искать второй ботинок. Искали везде: переворачивали разломанные кровати, вытрясли ящик, сдвинули печку, все обошли даже снаружи, но так и не нашли. Я села в дверях и заревела – мой ботинок снова пропал.

– Тебе нужна обувь. Придется взять отцовские ботинки, – сказал Рубен.

Он прислонился к обитой дранкой стене и курил сигарету, свернутую из очередной страницы его книжки. Я видела, как слова «вся моя жизнь» превращаются в дым. Он казался другим человеком, непохожим на того, с которым совсем недавно мы были так близки.

– Но они нужны ему, – возразила я и посмотрела на Рубена, приставив ладонь ко лбу и щурясь.

– Не нужны. Он умер.

Я вернулась в хижину. Там стало тепло, даже душно. Отец все еще лежал, хотя стал бледнее. Я погладила его по щеке и убрала со лба волосы. Вокруг его головы по подушке расползался кровавый нимб.

– Прости, папа, – сказала я, сдвинув с его ног одеяло.

Вместо шнурков была вставлена самодельная бечевка. Я расшнуровала ботинки и стащила их с ног. Ступни у отца были костлявые и белые, из пальцев с толстыми, желтыми ногтями торчали черные волоски, а между пальцами засохла грязная корка. Глядя на его ноги, мне хотелось заплакать. Я надела его ботинки.

– Возьми какие-нибудь вещи! – крикнул снаружи Рубен. – Одежду, еду, нож, все, что может понадобиться.

Я сняла рюкзак, висевший за дверью, латаный-перелатаный, но все еще годный, и начала распинывать завалы на полу, пытаясь найти что-нибудь полезное. Чувствуя головокружение, я наблюдала, как девочка бродит по хижине, один за другим подбирает заляпанные кровью предметы и без какой-либо логики решает, что взять, а что оставить. Я нашла одну из лысых зубных щеток и положила ее в рюкзак; за ней последовала сломанная расческа. Я вспомнила про обезглавленное тело Филлис под половицей, но теперь на этом месте лежала печка, я одна не могла ее сдвинуть; от усилия у меня еще больше закружилась голова. Моя куртка валялась на полу за дверью; я хотела надеть ее, но сразу бросила, увидев, что она вся покрыта какими-то пятнами и кровавыми ошметками. Нож, топор и подзорная труба лежали на полу рядом с отцом, словно специально приготовленные. Я дотронулась до топора носком отцовского ботинка, но не смогла заставить себя поднять его. Посмотрела на нож и решила, что он может понадобиться отцу. В конце концов я взяла подзорную трубу, положила ее в рюкзак и вышла наружу, на солнце.

Мы с Рубеном сидели на скале над рекой. Я не решалась заглянуть через край, хотя и знала, что вода внизу абсолютно спокойная. Голова у меня раскалывалась, день был слишком жаркий, а солнце слишком яркое. Мне не нужно было говорить ему, что я не смогу.

– Мне идти первым или вторым? – Он встал, потягиваясь и зевая. – Первым! – крикнул он и, прежде чем я поняла, что происходит, прыгнул.

Его ноги промелькнули передо мной в воздухе, и через мгновение он исчез.

Послышался всплеск, и я отпрянула от обрыва, как будто его внезапное падение могло увлечь и меня. Я легла на живот и осторожно посмотрела вниз. Голова Рубена – темные волосы облепили череп – колыхалась на волнах ниже по течению, несущему его к противоположному берегу. Я достала из рюкзака подзорную трубу и, наведя резкость и поискав среди камней, увидела, как его плечи поднимаются из воды. Он встал на ноги и пошел, поднимая со дна ил; добравшись до берега, он потряс головой, как собака, и брызги с волос разлетелись во все стороны. Он стоял в круглой рамке окуляра; я видела, как он улыбнулся мне, поднял руку, то ли прощаясь, то ли призывая, а затем зашагал между деревьями.

Я посмотрела поверх трубы, чтобы понять, увижу ли я, как он идет через кусты, но не заметила никакого движения на том берегу.

– Рубен! – крикнула я; ответа не было.

Я не могла поверить, что он не стал ждать. Меня охватила паника; он был нужен мне здесь, он должен был сказать, чтобы я шла за ним. Я села, обняла колени и стала раскачиваться, крепко зажмурившись. Если раскачиваться достаточно долго, то потом, когда я открою глаза, можно будет встать и вернуться через деревья на поляну; я услышу мерный стук топора, которым отец рубит дрова, и крикну: «Сегодня на ужин белка!». А завтра днем я встречусь в скалистом лесу с Рубеном. Он будет сидеть на камне, курить и рассказывать мне, что кукушка откладывает яйца днем.

Я перестала раскачиваться и открыла глаза, но ничего не изменилось. Держа в руках шлем и подзорную трубу, я встала и шагнула со скалы – в пустоту. Я ударилась о воду боком; раздался оглушительный всплеск, и боль обожгла меня не меньше, чем холод. Я сразу ушла на дно, толчок заставил меня перевернуться, и я уже не знала, где верх. Я была бы счастлива остаться там, вместе с галькой и рыбами, но поток подхватил меня и моя голова, словно пробка, выскочила на поверхность; пока я откашливалась, течение выбросило меня в том месте, где вылез Рубен. Только отжав шлем, я поняла, что прыгнула без рюкзака. А река вырвала у меня из руки подзорную трубу. Я представила, как она кружится, увлекаемая течением, и падает в Великий Разлом. Рана на ухе открылась, и струйка водянистой крови потекла по шее, зато река смыла красный цветок с рубашки. Я повернулась и направилась к деревьям.

Оставшуюся часть дня я брела сквозь лес. Пару раз мне казалось, что я узнаю дерево или тропинку, которые видела несколько лет назад, но потом встречала то же самое дерево еще раз и понимала, что хожу кругами. Земля на Рубеновом берегу была более холмистой и гуще поросла деревьями и кустарником, чем на моем. Я пробиралась сквозь заросли, звала его, искала хоть какие-нибудь признаки того, что он проходил здесь раньше, но не видела ни сломанных веток, ни отпечатков ног, ничего. Ближе к вечеру я настолько осмелела, что попробовала забраться на дерево, чтобы разглядеть дым от его костра, но чем ближе к вершине, тем тоньше становились ветки, они грозили сломаться подо мной, и мне пришлось спуститься. Каждый шаг отдавался у меня в голове, исцарапанная кожа горела. Продравшись сквозь заросли, которые всячески пытались меня остановить, я с трудом начала подниматься по холму сквозь рощу Зимних Глаз. За каждым следующим деревом я надеялась увидеть Рубена, сидящего на бревне рядом со свистящим чайником и дымящимися у огня ботинками. Он поцелует меня, усмехнется и спросит: «Что так долго?».

Я шла, пока небо не потемнело настолько, что я уже не видела собственных ног. Я споткнулась о корень и растянулась на земле, едва успев выставить вперед руки, чтобы не удариться головой. Я села, и меня начало трясти; мне не давала покоя мысль об одеялах и куртке, брошенных на полу в хижине. Я попыталась натянуть шлем, но мешала повязка, а левую сторону лица пронзила острая боль, поэтому я лишь растерла влажной шерстью ноги. Я сняла отцовские ботинки (ногти на ногах стали мягкими на ощупь), засунула ступни в шлем и попробовала свернуться калачиком на неровной земле. Зубы стучали не переставая, так что я села и уткнулась подбородком в колени. Заснуть было невозможно. Я промурлыкала несколько тактов из «Кампанеллы», но это меня не отвлекло. Я вслушивалась в каждый звук, который издавали деревья и прячущиеся животные, подскакивала на месте от уханья совы, настораживалась при каждом движении среди полуночных деревьев, но не оставляла надежды, что это Рубен ищет меня. Через несколько часов я, должно быть, отключилась, потому что увидела, как отец выходит из реки с накинутым на плечи промокшим одеялом. Он что-то говорил мне на непонятном языке, а рот его был искривлен, словно открывался под водой. Отец повернулся, и я увидела, что часть головы у него по-прежнему отсутствует. Я вздрогнула и проснулась; вокруг был только лес.

Это была самая длинная ночь, светало медленно, и солнце не показывалось. Когда стали видны растения вокруг, я надела отцовские ботинки, забралась на холм и снова позвала Рубена. Я думала, что с вершины смогу увидеть над деревьями дым его костра. О том, что откроется на другой стороне холма, я не думала; меня пугала клубящаяся чернота Великого Разлома. Ближе к вершине деревья поредели, а земля стала более каменистой, как и на моей стороне реки, – но здесь не было утеса. Я продолжала путь, пока не дошла до скалистого выступа. Взобравшись на него, я посмотрела назад, на долину. Осенний туман окутывал реку и оба берега. Между деревьями виднелся просвет – видимо, там была наша поляна, но крышу хютте я не увидела, дым не шел. Я развернулась и на четвереньках поползла дальше, закрыв глаза и с ужасом ожидая, что меня вот-вот засосет чернота. Из-под ботинок вниз по склону сыпался град камней. Сердце выпрыгивало из груди; предчувствуя головокружение, я открыла глаза. Передо мной расстилалась еще одна долина. В дымке тумана Зимние Глаза и буки сбегали вниз к другому холму, за которым виднелся следующий. Это было прекрасно.

Долгое время я ничего не могла понять. Я хотела проверить, не перепутала ли направление, и посмотрела в ту сторону, откуда пришла; я повернулась несколько раз, но даже после этого земля за гребнем никуда не исчезла. Я бросила туда камень, ожидая, что пойдет рябь, как по поверхности воды, в которой отражается мой мир, но камень запрыгал по скалам и улетел в заросли. Отец ошибался. Великий Разлом был не черной бесконечностью, а зеркальным отражением нашего мира. Я спустила вниз одну ногу, как делала зимой, проверяя на прочность лед возле болотистого речного берега. Земля выдержала мой вес. В последний раз я обернулась через плечо в поисках дыма, какого-нибудь признака Рубена, но ничего не увидела, поэтому, прижав шлем к груди, направилась вперед, к новой земле.

Я ковыляла по склону, палкой расчищая путь сквозь кусты и колючие деревца. Мне приходилось то и дело останавливаться и отдыхать. Ноги скользили внутри кожаных отцовских ботинок, лодыжки терлись о край, пятки покрылись кровавыми волдырями. Время от времени я встречала поросшие мхом местечки, где можно было подложить под голову шлем и на некоторое время закрыть глаза, чтобы кровь перестала стучать в висках, но каждый раз что-то заставляло меня вставать и идти дальше. Когда над моей головой прошло полуденное солнце, дорога снова стала подниматься, и я, пошатываясь, взобралась на гребень небольшого холма. Передо мной простирались другие холмы и еще одна долина. Я села на попу и съехала вниз, к оврагу. Он был похож на наш: длинный зеленый коридор, усеянный замшелыми камнями, – и на секунду я подумала, что, сделав крюк, каким-то образом пересекла реку и даже не заметила этого. Спустившись в овраг, я сдвинула камень, как это делал Рубен, и, сложив ладони, зачерпнула ледяной воды, чтобы напиться. Я шла, перелезая с камня на камень, пока скрытый поток не вырвался из-под валунов и не обрел настоящую силу. Тогда я поднялась повыше и стала продираться сквозь ежевику и остролист, шагая возле воды по склону. Добравшись до любого маленького возвышения или пробившись сквозь заросли, я каждый раз с замиранием сердца ожидала увидеть край света.

Я шла весь день, думая только о том, чтобы просто переставлять ноги; когда овраг расширился и поток превратился в настоящую реку, я посмотрела вперед и увидела открытое пространство, уходящее вдаль и вверх. Я стояла на опушке, наблюдая, как по лугу носится ветер и скользят тени от облаков. Темный лес за моей спиной понуждал меня двигаться вперед, под открытое небо. Шагая по пологому склону, я заметила вдалеке разбросанные там и сям травяные кучи. Я видела их раньше, но никак не могла вспомнить, как они называются. Еще до заката я подошла к первой из них – куча была вдвое выше меня и пахла свежескошенной травой. Я забралась внутрь и заснула.

Утром, с восходом солнца, я заковыляла через луг. За ночь мои ободранные пятки присохли к ботинкам изнутри, но от ходьбы раны снова открылись, и боль пронзала меня при каждом шаге. Повязка сползла, кровь текла по щеке и я вытирала ее рукой, чтобы она не попала в глаз. Я миновала еще несколько травяных куч; поднявшееся солнце начало припекать, и я пожалела, что удалилась от реки. Я забыла о боли в голове и в ногах и думала только о том, что хочу пить. На краю луга с гребня небольшого холма я увидела красные остроконечные крыши. Они сгрудились вокруг церкви, ее белый шпиль возвышался над деревьями. От домов вдоль луга тянулась узкая серая дорога. Сколько людей в этой деревне? Пятьдесят? Вдвое больше? Я поняла, что отец преуменьшил количество выживших. В мире осталось не два человека, и даже не три, считая Рубена; нас было больше сотни. Я спустилась с холма, не имея четкого плана, хотя и подумала, что Рубен, возможно, потому скрывал, где он живет, что это и есть его деревня; дорога приблизилась, стала шире и темнее. Луг подходил к ней вплотную, отделенный лишь неглубокой канавой. Я перешагнула через нее и очутилась на асфальте, пыльном, уложенном людьми. Я шла, каждым суставом ощущая его твердость, и мелкий гравий хрустел под подошвами отцовских ботинок.

На краю деревни стоял большой дом с множеством окон и дверей. Первый этаж был выкрашен в белый цвет, а верхний, затененный крутым скатом крыши, был деревянным. Я хотела постучать в центральную дверь и попросить у хозяев стакан воды, но ставни оказались закрыты. Внутри дважды пролаяла, а потом взвизгнула собака. За домом виднелись поле и еще один дом, меньше первого, но такой же по форме и стилю, после него дома шли уже сплошь, без промежутков. Я продолжала идти, пока не заметила усатого мужчину с ребенком.

Я посмотрела сначала направо, потом налево, ища способ скрыться, но они шли быстро и, пока я оглядывалась, оказались в нескольких шагах от меня. Мужчина остановился и заслонил собой ребенка, словно боялся, что я на них наброшусь. Ребенок со светлыми кудряшками – по лицу было непонятно, девочка или мальчик, – широко открыв глаза, выглядывал из-за отцовских джинсов.

– Простите, нет ли у вас воды, – сказала я мужчине; волосы у него тоже были кудрявые, но темнее и тоньше.

Как только я заговорила, кожа, присохшая к окровавленной повязке на голове, натянулась. Мужчина сказал что-то, чего я не смогла понять, прикоснулся рукой к своей щеке и направился ко мне; ребенок по-прежнему цеплялся за его ногу.

26

Я проснулась в комнате, где все было белым – кровать, пол, стены. Одинаково одетые люди входили и втыкали мне в руки иголки, светили в глаза и заглядывали в рот. Я лежала тихо и позволяла им меня осматривать. Они говорили мягко, с вопросительной интонацией, но я не понимала, что они говорят, да и все равно не знала, что им сказать.

Иногда я шепотом спрашивала: «Это Великий Разлом?» – но они не отвечали. Меня поразило, какие разные могут быть у людей лица и какие разные звуки они издают – от скрипа обуви по белому полу до звяканья обручального кольца о металлический лоток. Я вспомнила, что у Бекки был игрушечный докторский набор – чемоданчик с медицинскими инструментами. Она укладывала меня на кровать, чтобы послушать мне сердце через пластмассовый стетоскоп. Мы так и не поняли, что делать с молоточком, поэтому я просто постукивала им по изголовью кровати, а она низким голосом приговаривала: «Первоклассное у вас сердце, мисс, просто первоклассное».

Лежа в белой комнате, я то засыпала, то просыпалась. Рубен приходил меня проведать, садился на край кровати, и в волосах у него торчали листья. Я спрашивала, наступила ли уже осень, но он так и не ответил.

Однажды я проснулась окончательно. И осознала, в какой позе лежу: колени прижаты к груди, а руки к подбородку. Я вытянулась, ощутив ногами прохладу, приподняла белую простыню и длинную белую рубаху и уставилась на свое голое тело; оно никогда не было таким чистым. Я вылезла из кровати и по холодному твердому полу подошла к окну. Белое трехэтажное здание уходило дугой влево. Небо над его плоской крышей было еще темным, и все окна горели. В них появлялись силуэты и тени людей, которые куда-то шли, чем-то занимались. Здание стояло полукругом вокруг тусклого зеленого пятна, не больше четверти нашей опушки. В центре виднелась скамейка под одиноким деревом – тщедушным, с уже побуревшими листьями. Больше всего на свете мне хотелось дышать тем же свежим и прохладным воздухом, которым дышало дерево. Я не могла найти шпингалет, чтобы открыть окно; попыталась сдвинуть его вбок, сначала в одну сторону, затем в другую, но оно не поддавалось. Я прижалась щекой к стеклу, оставив на нем отпечаток, затем прошла мимо кровати к белой раковине и повернула кран. Из крана вырвалась струя воды. Я повернула снова, и вода перестала течь. Открыть, закрыть, открыть, закрыть, открыть. Это было поразительно. Я подумала, что надо рассказать про это Рубену, и мне стало плохо при мысли, что я могу никогда не найти его в этом огромном белом здании. Все еще стоя у раковины, я подняла глаза и испугалась, увидев девушку, прямо перед собой, нос к носу. У нее были запавшие глаза и ввалившиеся щеки, обритая голова перевязана, лицо казалось более взрослой версией моего.

Раздался резкий стук, дверь позади нее открылась, и вошла группа людей: мужчины и женщины в белых халатах и пожилая женщина в синей униформе. Я быстро повернулась, придерживая распахнувшуюся на спине рубаху, и вошедшие враз заговорили. По звуку я узнала язык; как странно, что в Великом Разломе говорят на немецком, подумала я. Женщина в синем подошла ко мне и мягко, но настойчиво повела обратно к кровати, в то время как кто-то другой закрыл кран.

– Я могу сама, – сказала я, когда она откинула простыню.

Самый старший из группы подошел ближе, и все остальные сгрудились позади него.

– Вы англичанка, – произнес он, немного неуверенно подбирая слова.

Он хотел сказать еще что-то, но осекся и заговорил с людьми в белом, пока один из мужчин, стоявших сзади, не поднял руку и не вышел вперед.

– Доктор Бирман хотел бы узнать ваше имя, – сказал молодой человек.

Его тонкие волосы были гладко зачесаны на косой пробор, и только одна прядь торчала вверх.

– Пунцель, – сказала я, обращаясь больше к простыням, чем к нему.

– Рапунцель? – переспросил он, и его рука метнулась, чтобы пригладить волосы.

– Просто Пунцель, – сказала я.

Мужчина обратился к остальным, и в середине его немецкой фразы я различила имя «Рапунцель».

– Вы знаете, где вы?

Все замолчали в ожидании, глядя на меня. Я погладила голову, ощутила мягкие щетинки, торчащие прямо из кожи, и в это время лампочки на потолке, отражавшиеся в очках доктора Бирмана, предупреждающе подмигнули. Сияние от его очков разрасталось, расползалось как белила на цветном картоне, и вот уже его глаза стали белыми, и его лицо стало белым, и, наконец, все стало белым, и я почувствовала, что падаю, как тогда посреди дороги в деревушке.

Когда я проснулась, мужчина с вихром сидел у меня на кровати. Он пару раз привстал, будто проверял, хорошо ли она пружинит, и улыбнулся. Сидевший на стуле в углу комнаты более пожилой и толстый мужчина вытащил из кармана пиджака ручку и блокнот. Я попыталась прочесть слова, повернутые ко мне вверх ногами, и вроде бы там было написано «не пересекайте линию», но потом я сообразила, что он должен писать по-немецки.

– Итак, ты англичанка? – спросил мужчина, сидевший рядом.

Я кивнула.

– Я Вильгельм, студент-медик, последний курс, – сказал он и усмехнулся, хотя в этом не было ничего смешного. – А это герр Ланг, полицейский… – Он указал на человека в углу: – Детектив. Доктор Бирман попросил меня поговорить с тобой. Рапунцель, ты знаешь, где ты?

– В Великом Разломе, а может быть, я умерла, или и то и другое, – сказала я.

Вильгельм снова рассмеялся, прыснув как девчонка, и я подумала, что не ошиблась. Он заговорил с детективом по-немецки, и тот фыркнул в ответ.

– Ты точно не умерла, – сказал Вильгельм, повернувшись ко мне и улыбаясь. – Ты в больнице.

И его рука взметнулась вверх, к волосам.

– У тебя повреждено ухо, ты потеряла много крови, и ты была очень… – Он запнулся, подбирая слово. – Очень хотела пить, когда тебя нашли. Мне кажется, ты немного не в себе. Мы хотели бы узнать о тебе побольше. Ты согласна?

Я кивнула.

– Например, – продолжал он, – где ты живешь?

– В хютте, – ответила я.

Человек в углу заерзал на своем стуле, а удивленный Вильгельм издал какой-то гортанный звук. Он что-то спросил у меня на немецком.

– Я говорю только по-английски, – сказала я.

После небольшой паузы он попробовал снова:

– Где находится хютте?

Говорил он мягко, но движения его порхающей руки настораживали, и я задумалась, не пытается ли он меня подловить. Возможно, он знал, где находится хютте, уже побывал там и обнаружил на полу моего отца.

– Там, – я махнула рукой по направлению к окну, и Вильгельм обернулся, как будто мог разглядеть хютте на другой стороне лужайки.

– С кем ты живешь? – спросил он.

– С отцом, – ответила я.

– Он все еще в хютте?

– И с Рубеном, – произнося это, я подумала, что говорю почти правду.

– Рубен – это твой брат?

– Нет. – Я не знала, как объяснить, кто он.

– Твой дедушка?

– Нет.

Рука Вильгельма поднялась и с полпути опустилась. Он уперся в пол каблуками, так что они заскрипели, и снова улыбнулся, а я подумала, неужели этот звук кажется ему забавным, а не раздражающим, как мне.

Человек в углу что-то резко сказал, и Вильгельм спросил:

– Сколько тебе лет, Рапунцель?

– Я точно не знаю, – ответила я. – У меня давно не было дня рождения.

– А как зовут твоего отца?

Я знала, что папино имя не представляет для него особой важности.

– Джеймс, – сказала я.

– У него есть фамилия?

Я немного подумала.

– Я не могу вспомнить, – призналась я, но Вильгельм поднял брови и, не оборачиваясь, перевел.

Человек на стуле что-то записал.

– Можно поговорить с твоим отцом? Может быть, по телефону? Он, наверное, беспокоится о тебе.

– Он отдыхает, – сказала я и добавила: – Рубен говорит, он умер.

Человек в углу закашлял, и я подумала, что он меня понял. Но похоже, мой ответ удивил Вильгельма; его рука взлетела еще быстрее, чем прежде, и пригладила непослушные волосы.

– О, мне очень жаль. Как он умер?

– Рубен ударил его топором, – сказала я.

Детектив что-то спросил, но Вильгельм, не обращая на него внимания, заботливо склонился ко мне.

– Рубен и тебя тоже ударил? – Он указал на повязку у меня на голове.

– Нет, конечно нет. – Я вздрогнула, испугавшись, что он все неправильно понял.

Человек в углу заговорил настойчивее, и Вильгельм перевел мои слова.

– Это сделал папа, ножом.

– А твоя мама? Она живет в хютте?

– Она умерла, – сказала я, и меня захлестнуло отчаяние при мысли, что они оба мертвы, и Рубен тоже, и что здесь, в этой белой стране, я совсем одна.

Вильгельм нахмурился.

– Все в порядке, Рапунцель.

– Пунцель, – вновь поправила я.

Он прикоснулся к моей руке.

– Рубен ударил ее? Ты в безопасности, можешь рассказать мне все, что произошло.

– Нет, – сказала я. – Она уже давно умерла. Я жила с отцом в хютте. Я собиралась жить с Рубеном в лесу на другом берегу Fluss, но не смогла найти его.

– Где же этот лесной человек? Где Рубен сейчас? – спросил Вильгельм, глядя мне прямо в лицо.

– Он переплыл Fluss первым, скрылся за деревьями и пропал. – Я закрыла лицо руками и согнулась пополам. – Он бросил меня. – Меня душили рыдания, желудок скрутил спазм. – Я не знала, что делать. Я думала, он найдет меня ночью, мне было так страшно, но он так и не пришел. А потом я увидела Великий Разлом…

Вильгельм придвинулся ближе, положил свою белую руку мне на плечо и прижал меня к груди. Я слышала собственные всхлипы, но слез не было. Сквозь запах лекарств я уловила какой-то цветочный аромат. Он обнимал меня до тех пор, пока не утихли бесслезные рыдания, и я отодвинулась.

– Что такое «великий разлом»? Я не знаю, как это по-немецки, – сказал он и заговорил с детективом.

Я пожала плечами. Слишком многое нужно было объяснять. Мы все трое молчали.

– Ты знаешь, какое сегодня число? – спросил Вильгельм через пару минут.

Я покачала головой.

– Двадцать первое сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, – сообщил он. – Мы думаем, ты пришла в Люгнерберг пешком. Ты помнишь, какой путь ты проделала? Как долго ты шла?

– Девять лет, – сказала я.

Вильгельм покачал головой:

– Прости, я не очень хорошо говорю по-английски. Ты шла девять лет?

– Что такое Люгнерберг?

– Деревня, где тебя нашли. Ты была истощена, Рапунцель, ноги стерты в кровь. Должно быть, ты очень долго шла.

Я пожала плечами.

– Как думаешь, ты сможешь нарисовать карту того места, откуда ты пришла? Полицейскому. – Он кивнул в его сторону. – Это нужно, чтобы помочь твоему отцу и чтобы найти Рубена.

Он снова обратился к детективу, который вырвал из своего блокнота листок и передал его Вильгельму. Тот достал из верхнего кармана своего медицинского халата ручку и, положив листок на планшет, висевший в изножье моей кровати, передал все мне. Я прикоснулась к бумаге впервые со времен «Кампанеллы», еще до лесного пожара. Но эта была пустая, за исключением тонких синих линеек с обеих сторон. Вильгельм дал мне ручку. Я посмотрела на него и на бумагу. Тогда он снова взял ручку, щелкнул ею, и с другого конца высунулся стержень. Он кивнул мне, как бы говоря «давай». Я нажала на ручку сверху, и стержень исчез; еще раз – и он появился. Детектив подошел и встал возле кровати, наблюдая за мной. От его взгляда у меня затряслись руки. Я испугалась, что он отчитает меня, если я зря потрачу его листок, что будет смеяться над моим рисунком. Я не рисовала со школьных времен, но все-таки дотронулась ручкой до бумаги.

В середине я нарисовала маленький домик с одним окном, дверью и металлической трубой, торчащей над треугольной крышей. Дым поднимался в летнее небо.

27

На следующее утро в палату вошла женщина с прозрачной кожей. Она приволокла пластиковый мешок и вывалила из него на мою кровать кучу одежды, целый калейдоскоп неестественных цветов; вещи пахли немытыми шеями и мокрыми одеялами, они пахли хютте. Я подобрала колени к груди.

– Вот эта очень милая, – сказала она по-английски, выбрав длинную клетчатую юбку, похожую на ту, что была на ней самой.

От ее щеки до виска протянулась бледно-голубая дорожка вены.

– Почти твой размер, надо только найти булавку.

Она улыбнулась и расправила юбку, прикладывая ее ко мне.

– Я слышала, тебя нашли в лесу, – сказала она, рассматривая мое лицо. – Похоже, ты едва выбралась.

Она нырнула в кучу одежды.

– Вот эта блузка подойдет.

Широкий нейлоновый воротник изнутри был серым. Потом женщина откопала джемпер, спереди расчерченный красными, зелеными и фиолетовыми зигзагами.

– У вас есть нижнее белье? – спросила я.

– В смысле лифчики? Трусы? Я спрошу у медсестер, когда буду уходить. Хлопчатобумажные трусы они тебе уж точно найдут. – Ее глаза наполнились слезами, но она продолжала: – А как насчет обуви?

– У меня есть.

Я заглянула под кровать в поисках отцовских ботинок и вспомнила, что не видела их с тех пор, как шла по деревне.

– Мне сказали, тебе нужна обувь, так что лучше возьми. Как насчет этих?

Она протянула мне пару туфель. Лак на носках облез, но туфли мне понравились. Я откинула покрывало и опустила ноги на пол. Женщина непроизвольно вскрикнула, но тут же прикрыла рот рукой. Стопы у меня распухли и были покрыты разноцветными синяками, которые возле пальцев напоминали зеленые водоросли. Лодыжки там, где совсем стерлась кожа, мне перевязала медсестра. Я вставила ноги в туфли и прижала язычки к шершавой части ремешка, а затем отодрала их. И еще раз. Звук напоминал рвущуюся бумагу.

– Липучки, – сказала женщина, собираясь уходить.

Я надела свою новую одежду. Она была лучше, чем больничная рубаха, но запах заставлял сомневаться в здоровье прежних владельцев. Я играла липучками и гадала, нашел ли уже детектив моего отца. Я думала про Рубена, пытаясь представить его в этом новом белом мире, но волосы у него были слишком длинные, борода слишком спутанная, улыбка слишком естественная. Сюда он не вписывался. Остаток утра я простояла у окна, наблюдая, как ветер колышет листья. Я подышала на стекло и пальцем прочертила в запотевшем пятне контур дерева. Лишь медсестры, приходившие с ежедневным осмотром, и еда, которую мне приносили, разнообразили жизнь белой комнатки. Жидкий суп, водянистая каша, резиновые яйца, рисовый пудинг – все это было восхитительно.

Когда в середине дня Вильгельм просунул голову в дверь, я была рада его видеть.

– Рапунцель, Рапунцель, распусти свои… – с порога начал он, но покраснел и вскинул руку к собственным волосам.

Выглядел он еще моложе, чем вчера. И шагал неловко, пряча что-то под белым халатом. Я надеялась, что там еда, но он выхватил из-под полы газету и бросил ее на кровать.

– Ты знаменитость, – сказал он.

На первой странице был напечатан портрет девушки с острыми скулами и опущенными уголками маленького рта. Художник изобразил ее резкими штрихами, глаза казались слишком большими, часть уха отсутствовала. Текст под рисунком был не английский, но заголовок начинался со слова, которое я знала.

– Рапунцель, лесная девушка, – сообщил Вильгельм.

Он взял газету и перевел:

– Полиция пытается отыскать семью англоговорящей девушки, которая была найдена бредущей в неизвестном направлении в Люгнерберге, баварской деревушке в двадцати милях к северу от Фрайунга. Девушка сообщила, что ее зовут Рапунцель и что ее вырастил отец в хижине в лесной глуши. После… после… – Вильгельм мучительно подбирал слово, – схватки не на жизнь, а на смерть между ее отцом и диким лесным жителем девушка, которой около четырнадцати лет, пешком…

– Мне семнадцать, – сказала я.

Вильгельм опустил газету, его глаза расширились.

– Я посчитала.

– Семнадцать… – повторил он.

– Если сейчас тысяча девятьсот восемьдесят пятый.

Вильгельм присвистнул и повертел головой.

– Что еще? Ты вспомнила еще что-нибудь? – Он сел на кровать и пригладил волосы. – Ты родилась в хютте? Что насчет остальной семьи?

– Они все мертвы, – сказала я. – Но я помню Лондон. У нас был большой дом, с роялем.

Вильгельм вскочил:

– Ты на нем играла?

– За садом было кладбище.

Вильгельм все сильнее волновался, но стоило мне подумать о саде, своей комнате и об оранжерее, я вспомнила, что все это провалилось в Великий Разлом много лет назад.

– Что еще? – спросил Вильгельм, но я прямо в одежде залезла под простыню и отвернулась к окну.

Через некоторое время Вильгельм ушел. Я уставилась на белый столик у кровати и в конце концов добилась, чтобы он оказался в фокусе. Медсестра поставила на него пластиковый кувшин с водой, розовый стаканчик, коробку салфеток и мягкую игрушку, у которой были беличий хвост, мышиная мордочка и медвежьи лапы. Нелепое создание. Я долго в него всматривалась, пока комната не расплылась, и тогда я осознала, что старый мир продолжал существовать без меня. Что Бекки выросла и пошла в старшие классы, что двухэтажные автобусы продолжали ездить мимо магазина жареной рыбы на Арчвей-роуд, что окна моей комнаты по-прежнему смотрели на сад и кладбище в Северном Лондоне, что Omi все так же приезжала погостить из Германии, что Уте, как и раньше, ела Apfelkuchen по воскресеньям и что отец врал мне.

Я вылезла из кровати и, придерживая юбку у пояса, заковыляла по комнате. Я обыскала тумбочку возле кровати, желтую мусорную корзину, полку над раковиной, пошарила за аппаратами, к которым меня когда-то подключали. Я сама не знала, что делаю. В ящике прикроватного столика я нашла металлическую заколку для волос. Стащила зубами пластиковые наконечники и отбросила их, щелкнув по ним пальцами. Пошла в ванную: унитаз, ванна, резиновый коврик, еще одна раковина. Я села на крышку унитаза и осмотрела держатель для туалетной бумаги. Заколкой поковыряла один из шурупов, которыми был привинчен держатель. Я расшатывала его до тех пор, пока он не начал крутиться, и тогда я пальцами вытащила его из стены. Шуруп оказался длинным и тонким. Ложбинки в резьбе были заполнены штукатуркой. Я провела острием по среднему пальцу, по ладони и по бледно-голубым венам на запястье. Я думала о женщине с тонкой кожей, которая принесла одежду, и о том, может ли ее муж или тот, кто лежит рядом с ней ночью, видеть ее зрачки и радужку, когда она закрывает глаза и засыпает. Внутри меня что-то отделилось и каталось то ли в голове, то ли в животе.

Когда я, постанывая от боли в ногах, возвращалась в белую комнату, мои туфли скрипели так же, как обувь у докторов и медсестер. Я подумала, что не смогу приспособиться к этому новому миру. Я присела, скрючившись между столиком и стеной, и шурупом нацарапала на белой штукатурке букву «Р». Хвостик у «Р» изогнулся; за ней последовали «у», «б», «е» и «н». Я отстранилась, чтобы полюбоваться изящной прописью. Подсвеченная вечерним солнцем, надпись была хорошо видна под углом. А рядом я нацарапала «Пунцель». Когда я подошла к окну, во дворике было совсем темно. Бородатый мужчина с длинными волосами сидел на скамейке под деревом и смотрел вверх, на мое окно. Он чуть приподнял в приветствии руку, а затем опустил ее.

Минуту мы смотрели друг на друга. Он поднял лежавшую возле него на скамейке сумку, перебросил ее через плечо и быстро пошел по траве к зданию.

«Рубен!» – выкрикнула я, и от моего дыхания запотело стекло. Прихрамывая, я побежала к двери, открыла ее и вышла в длинный белый коридор. Справа было несколько закрытых дверей, а дальше высокая стойка, за которой сидела медсестра, склонившаяся над невидимыми бумагами, так что торчала только ее белая шапочка. Я повернула в другую сторону, и прямо передо мной распахнулась двустворчатая дверь, в которую вошел мужчина, который толкал перед собой ведро на колесиках, держась за торчащую из него швабру. Стараясь не бежать, я проковыляла мимо, опустив голову и обходя его стороной так, чтобы он не заметил моего перевязанного уха. Он дал мне пройти, даже не взглянув. За дверями открывался еще один длинный коридор, широкий и пустой, если не считать нескольких кресел-колясок, дожидавшихся новых пассажиров. Я свернула влево и побежала, неловко припрыгивая, – юбка сползала, лодыжки болели, а новые туфли уже натерли мне пятки. За высокими окнами угадывались дерево и скамья. Рубена видно не было. Я миновала еще несколько распашных дверей и пробежала мимо мужчины в белом халате. Он повернулся и окликнул меня, но я не остановилась. Наверху я увидела лифты с плотно сомкнутыми дверями. Я нажала стрелку «вниз» и подождала. Нажала еще раз. Доктор закричал, и я увидела, что он торопливо приближается ко мне. Я кинулась к дверям, над которыми была надпись: Notausgang[28]. Лестница. Я начала неуклюже спускаться, чувствуя впереди источник свежего воздуха. Еще одна дверь – снова Notausgang. Я нажала на горизонтальную перекладину – и мне открылись простор, и зелень, и небо. За спиной раздался настойчивый вой сирены. Я искала Рубена. Человек с бородой бежал ко мне. Он поднял фотоаппарат.

– Рапунцель! – крикнул он, когда сработала вспышка.

После этого я сидела в своей палате с задернутыми шторами. Детектив приходил еще раз, с другим человеком, который говорил по-английски. Этот второй сел возле кровати, и я смотрела, как двигаются его седые усы, пока он задавал мне множество вопросов про хютте, про Рубена, про лес. Я рассказала ему, как мы ехали туда с отцом и что случилось за день до того, как отец умер, – как мы сидели на дереве, а он собирал грибы, – и про день после, но от смущения умолчала о том, чем мы с Рубеном занимались в гнезде. Они взяли у меня отпечатки пальцев, покатав сначала каждый палец по чернильной подушечке, а потом прижав к карточке, которую толстый мужчина достал из кармана пиджака. Никто не подумал вымыть мне руки, а меня это беспокоило меньше всего, так что пришедшая медсестра принялась вздыхать и укоризненно цокать языком при виде черных пятен на наволочке и простынях и заставила меня вылезать из кровати, чтобы она могла поменять белье.

Вильгельм пришел меня проведать; он рассказывал разные больничные истории, чтобы я посмеялась или хотя бы улыбнулась. А на следующий день принес английскую газету. В ней было много слов – новости, идеи, мысли, происшествия – больше, чем я могла понять. На первой странице были изображены женщина с волосами как сахарная вата и маленький мальчик. Заголовок гласил: «Дебют юного принца». Вильгельм пролистал пару страниц до моей фотографии: короткие волосы, изнуренное худое лицо и большие глаза, а позади – открытая дверь аварийного выхода. Я спрятала газету под подушку вместе со шлемом и, когда Вильгельм ушел, стала читать. Буквы были мелкими, и мне пришлось водить по строчкам пальцем, но слова все равно прыгали по странице, особенно те, которых я не понимала. В статье в основном повторялась история, которую Вильгельм перевел мне из немецкой газеты, но еще в ней говорилось о диком человеке и о том, что жителей Люгнерберга и окрестностей призывают сохранять бдительность и запирать двери на ночь.

На следующее утро вернулись детективы; они были серьезны. Толстый устроился, как обычно, в углу, а другой остался стоять, держа руки за спиной.

– Вы Маргарет Элизабет Хиллкоут? – спросил он по-английски, с очень сильным акцентом, но совершенно без ошибок.

Было поразительно снова услышать это имя, вспомнить свою фамилию. Но прежде чем я смогла ответить, за дверью послышались крики по-немецки, громкие голоса, и в комнату ворвалась Уте, преследуемая медсестрой, которая хватала ее за рукав пальто. Уте располнела, но это была она. Брови все так же выщипаны идеальными полукружьями, темные волосы зачесаны со лба назад, помада аккуратно лежит на губах. Увидев меня, она перестала кричать, и медсестра отпустила ее. Она осмотрела меня, сравнивая с тем образом, который, я полагаю, хранила в своей голове. Я потрогала рукой бритую голову и перевязанное ухо. Я не была уверена, что картинка совпадет.

– Пегги? Mein Gott[29], Пегги?

Полицейский поднялся, чтобы дать ей пройти.

– Это действительно она? – спросила она его по-английски, как будто меня не было рядом.

– У нас еще остались вопросы, – сказал он.

Уте подошла и взяла мое лицо в ладони, поворачивая его так и эдак – осматривая меня, словно своего новорожденного ребенка. Она потрогала шрам, пересекавший бровь, – волоски там еще не выросли. Она держала меня за руки, поглаживала мозоли, короткие обломанные ногти, покрасневшую кожу – руки старой женщины. Она расправила мои пальцы, приложила их к своим и посмотрела на детектива.

– У Пегги всегда были сильные пальцы и широкая ладонь, – сообщила она ему. – Я думала, что когда-нибудь она станет замечательной пианисткой.

Вот забавно, подумала я, никогда не слышала, чтобы она мне это говорила. Когда она снова повернулась ко мне, в ее глазах стояли слезы, но мои глаза остались сухими. Я отстраненно наблюдала за происходящим, с любопытством ожидая, что будет дальше.

– Вы Маргарет Элизабет Хиллкоут? – снова спросил детектив.

– Конечно, это она, – резко сказала Уте. – Вы что, думаете, я не узнаю собственную дочь?

– В таком случае, – сказал он мне, – я должен уведомить вас, что мы обнаружили тело вашего отца в том месте, которое вы описали моему коллеге.

Он кивнул в сторону толстого мужчины.

– Фрау Хиллкоут, – он назвал ее фамилией мужа, – уже опознала его.

– О Пегги, – начала Уте, усевшись рядом со мной на кровать, для чего мне пришлось подвинуться. – Что с тобой приключилось?

– А Рубен? – спросила я полицейского. – Вы нашли Рубена?

– Мы хотели бы, чтобы вы объяснили еще раз, что произошло в день смерти вашего отца.

– Вы нашли его лагерь?

– Ja, – подхватила Уте, – вы нашли этого дикого человека?

– Все было не так, – сказала я. – Он не дикий человек.

– Мы делаем все, что в наших силах, фрау Хиллкоут, но сейчас нам нужно, чтобы ваша дочь еще раз рассказала, что случилось.

– Meine Tochter[30], – с трепетом произнесла Уте и погладила меня по щеке.

– Но я уже все рассказала, – сказала я.

– Еще раз, пожалуйста, – настаивал полицейский.

Я вздохнула.

– Рубен разбудил меня рано утром.

– Зачем? – спросил полицейский, двигая усами.

– Я уже говорила, что это был день, когда отец собирался убить нас обоих.

Уте схватилась руками за голову.

– Nein, nein[31], – повторяла она.

– И что произошло, когда Рубен разбудил вас?

– Мы убежали, в лес, в гнездо, мое укрытие, а потом вниз в овраг и через лес обратно к хютте. Отец сошел с ума, он выслеживал нас, как диких зверей. На мне не было ботинок, нам пришлось вернуться, чтобы забрать их. Он вошел с ножом, он злился на меня за то, что я убежала. Он хотел, чтобы я выбрала – нож или подзорную трубу, потом он замахнулся на меня ножом, и Рубен ударил его, топором.

– Вы уверены? – напирал он.

– Я уверена. – Я подняла руку к уху.

– Что произошло потом?

– Естественно, отец упал! – выкрикнула я.

Уте обняла меня и взяла за руку.

– Что стало с топором и ножом?

Тон детектива не изменился: ровный, спокойный, он доводил до бешенства.

– А что с ними могло случиться? Вы считаете, Рубен стал крушить все подряд? – выпалила я и дрожа отвернулась к окну.

– В хижине все было перевернуто.

Я повернулась к нему, скрывая раздражение.

– Это сделал мой отец. Он все разнес еще до того, как мы с Рубеном вернулись.

– Пегги, – сказал он, пододвигая стул к кровати и усаживаясь. – Я могу называть тебя Пегги?

Я кивнула.

– Это очень важно. Ты трогала топор или нож после того, как Рубен ударил твоего отца?

– Рубен сказал мне вернуться в дом и собрать вещи. Но я оставила все на полу; взяла только папины ботинки, подзорную трубу и свой шлем.

– Значит, ты не трогала нож или топор?

– Нет, – сказала я.

– Возле реки мы нашли сумку, в ней были некоторые вещи.

– Мой рюкзак, с зубной щеткой и расческой.

– Значит, ты взяла что-то еще кроме ботинок и шлема?

– Да. Нет. Я оставила их у реки.

– Ей обязательно отвечать на все эти вопросы прямо сейчас? – спросила Уте. – Я уверена, что вы можете задать их в другой раз.

– Это важно. – Детектив что-то сказал по-немецки своему коллеге. – Ты говорила, что Рубен жил с тобой и твоим отцом в хижине.

– Нет, – сказала я. – Не в хижине, в лесу.

– Я думал, лагерь Рубена на другом берегу реки – реки, которую ты переплыла.

– Он там был. Он там.

Уте крепче прижала меня к себе и пристально посмотрела на полицейского.

– Но вы жили вместе в твоей берлоге?

– Я имела в виду… мы были там некоторое время. – Я снова повысила голос. – Мы убежали туда от отца. Можете сами посмотреть. Я нарисую еще одну карту. – Я обратилась к мужчине в углу: – Мне нужен еще лист бумаги и ваша ручка, – сказала я.

Мужчина встал, но бумаги мне не дал.

– Рубен забыл там свою шапку. Рубен оставил там шапку. – Я чувствовала, что говорю невнятно. – Господи, мы убегали от отца. Рубен мне жизнь спас!

– Хватит! – вмешалась Уте. – Ей нужно отдохнуть.

Теперь уже оба детектива стояли, и тот, кто задавал вопросы, согласно склонил голову в сторону Уте.

– Я хотела бы забрать дочь домой, – сказала Уте, – в Лондон.

Мужчины заговорили друг с другом на немецком, и Уте перебила их. Похоже, они забыли, что она их понимает. Они несколько минут вели переговоры, высказываясь по очереди, спорили, пока, по-видимому, не договорились.

– Но как же Рубен? – спросила я.

Уте снова крепко прижала меня к себе одной рукой.

– Полиция продолжит поиски, Пегги. Они согласились отпустить тебя домой, в Лондон. – Ее голос дрожал. – Они позвонят нам, когда узнают что-нибудь еще.

Здоровяк полицейский кашлянул, прикрыв рот кулаком, и мы все взглянули на него. Его крупное лицо покраснело. Через кровать он протянул Уте руку. На ее лице появилась заученная улыбка. Я успела забыть ее, но сразу вспомнила – как только губы Уте шевельнулись; я поняла: эту улыбку она приберегала для публики и фотографов, она была и на ее пластинках в Лондоне. Она отпустила меня, вложила свою руку в его, и он склонился в поцелуе.

– Уте Бишофф, – произнес он, – Enchanté[32].

Она легко кивнула.

Когда мужчины уходили, я сказала им:

– Рубен вырезал свое имя в хижине – под полками, возле печки.

Они посмотрели на меня, но не ответили.

Когда дверь за ними закрылась, Уте села на стул возле кровати, словно впитывая энергию детектива, который только что сидел на нем.

– Omi умерла, пока тебя не было, – сказала она, и ее лицо смялось, как у куклы-перчатки, сжатой невидимым кулаком.

Я поискала на столике салфетки, но их убрали вместе со странным зверьком. Тогда я достала из-под подушки синий шлем и протянула ей. Она зарылась в него лицом, глубоко дыша. Я подумала, что она, возможно, проверяет, сохранился ли в шлеме аромат духов Omi, хотя я могла сказать ей, что он пахнет кровью, грязью и медом.

28

Лондон, ноябрь 1985 года

У себя в спальне я подняла с пола смятую юбку. Я сняла платье и разрезанный бюстгальтер, засунула его в ящик с нижним бельем, но другой доставать не стала. Надела юбку. До конца она не застегнулась, и, когда я села, молния разъехалась. Интересно, в чем будет Бекки? Я попыталась представить ее взрослой, но она упорно оставалась улыбающейся восьмилетней девочкой в джинсах клеш и желтой футболке. В моей памяти ее лицо было бело-розовым, широкая улыбка обнажала зубы и десны. Я вспомнила вздернутый нос, густую челку до самых бровей, таких светлых, почти невидимых; но ни одну из этих черт я не могла удерживать в памяти достаточно долго, чтобы увидеть лицо целиком. Я сняла юбку и снова надела платье.

Внизу, в гостиной, Уте, стоя спиной к окнам, говорила обо мне:

– …очень тяжелый период…

Она умолкла, и все головы разом повернулись в мою сторону.

Мужчина, высокий и симпатичный, встал.

– Ах, Пегги, ты не переоделась, – сказала Уте.

– Юбка не подходит. Мне больше ничего не подходит, – сказала я, глядя на девушку на диване.

Волосы у нее неожиданно оказались темно-русыми и кудрявыми; я подумала, не завивает ли она их. Ее ноги в коричневых колготках были сжаты, колени повернуты в сторону; она сидела на краешке дивана, держась очень прямо. Она улыбнулась мне, и ее лицо разделилось на две половинки, обнажились розовые десны, но она сразу закрыла рот, как будто спеша удержать разбегающиеся зубы. Бекки приподнялась, пригладив юбку сзади, но передумала вставать и снова села.

– Рад снова видеть тебя, Пегги, – сказал мужчина.

Казалось, он хочет сделать шаг и пожать мне руку. Я потянула себя за волосы над ухом и осталась в дверях.

– Пегги, это Майкл, – сказала Уте. – Ты помнишь Майкла? Они с твоим отцом…

Я знала, что она собиралась сказать «дружили», но фраза закончилась вялым «были в одной группе».

– Выживальщик? – спросила я и покивала.

Я не могла вспомнить этого человека; попробовала представить его черно-белым, с бородой, но его точно не было на фотографии, которую я нашла утром.

– Член Общества спасения, – сказал он и смущенно усмехнулся. – Но это было давным-давно.

– Садись, пожалуйста, Майкл, – сказала Уте. – Оскар, может быть, поставишь чайник и принесешь нам чаю?

Оскар стоял у письменного стола, но, обращаясь к нему, она на него даже не взглянула. Он с независимым видом вышел из комнаты. Майкл сел на стул у окна, а Уте напротив Бекки. Я осталась стоять, в любой момент готовая к бегству.

– Твоя мама выглядит очень счастливой, – сказал Майкл. – Она говорит, что снова начала играть на фортепиано.

Уте склонила голову.

– А я как раз спрашивал у нее, играешь ли ты или Оскар.

– Вообще-то нет, – ответила я.

Мы замолчали, прислушиваясь к бульканью чайника, доносившемуся из кухни. Я решила, что сесть на противоположном от Бекки конце дивана вполне безопасно. Мне хотелось как следует рассмотреть ее, запечатлеть ее образ и заменить им старый, девять лет хранившийся в моей памяти.

Наконец Майкл снова заговорил:

– Наверное, странно было вернуться и обнаружить, что у тебя есть брат, о котором ты ничего не знала.

– Быть дома вообще странно, – сказала я. – Я думала, что вы все умерли.

– Ой, – сказала Бекки, – а мы думали, что ты умерла.

Мы снова замолчали, на лице смутившейся Бекки вспыхнула бело-розовая улыбка.

– Мы ходили на кладбище, – сообщила я, чтобы заполнить паузу.

– Вы собираетесь устроить похороны? – спросил Майкл, обратившись к Уте.

Казалось, вопрос вырвался у него неожиданно и прозвучал громче, чем надо. Уте посмотрела на меня, удивленная так же, как и Майкл. Он хотел что-то сообщить, но почему-то мялся и дважды прерывал сам себя, прежде чем произнести:

– Я хотел сказать еще кое-что. Мне стыдно, что когда-то я считал Джеймса своим другом. Что все мы так считали. Все эти разговоры про выживание казались мне тогда пустой болтовней, бравадой, мальчишескими играми…

Майкл прервал свою речь, когда вошел Оскар, неся на подносе самый лучший, привезенный из Германии сервиз – чайник и чашки с блюдцами костяного фарфора, расписанные листьями плюща, – и Apfelkuchen, который Уте приготовила заранее. С грохотом водрузив поднос на стол, так что фарфор зазвенел и из чайника выплеснулся чай, Оскар уселся на пол спиной к столу. Майкл быстро наклонился и схватил лежавший на углу чайного столика фотоаппарат, а затем смахнул с брюк несколько капель чая. Фотоаппарат напомнил мне о мужчине, пробравшемся в больницу.

– Лично я не уверен, что смог бы прийти на похороны Джеймса, – продолжал Майкл.

Возможно, мне следовало остановить его и сказать, что мы не планировали никаких похорон, но я не стала.

– Остальные, конечно, могут думать иначе, я не знаю, мы давно не общались.

Он посмотрел на фотоаппарат и туда-сюда покрутил объектив.

– Оливер Ханнингтон, – произнесла Уте.

Слова прозвучали как гром среди ясного неба, это даже не был вопрос. Майкл резко поднял голову.

– Я имею в виду, ты еще поддерживаешь отношения с Оливером? – спросила она более спокойно.

– Не слышал о нем уже несколько лет, – сказал Майкл. – Я уверен, что он уехал в Штаты после того, как пропал Джеймс. В поисках во Франции он не участвовал; мне смутно помнится фото, на котором он обвязывает деревья одной из тех желтых лент. Сейчас, наверное, прячется где-нибудь в бункере с запасами оружия, хотя мне всегда казалось, что Оливер все делал только ради того, чтобы привлечь к себе внимание.

Майкл поднял фотоаппарат к лицу и навел его на рояль в дальнем конце комнаты.

– Он просто подыгрывал нам.

Плавным отработанным движением он повернулся и, наведя на меня камеру, щелкнул. Я вздрогнула, как будто он дал мне пощечину.

– Прости, – сказал Майкл, опуская камеру на колени.

В тот момент я поняла, почему его не было на фотографии с остальными выживальщиками.

– Чай, – сказала Уте. – Бекки, выпьешь чаю?

Она наполнила пять чашек.

– Есть какие-то новости от полиции насчет этого дикаря? Они еще не поймали его? – спросил Майкл.

Он отхлебнул чаю с молоком, и мне скрутило желудок.

– Они должны сегодня позвонить, – сказала Уте.

– Он не был дикарем, – одновременно с ней произнесла я.

– Будем надеяться, у них хорошие новости и мы сможем спать спокойнее, – сказал Майкл.

– Так он что, здесь, в Хайгейте? – напрягшись, спросила Бекки.

– Нет, конечно нет, – ответила Уте.

– Он не был дикарем, – повторила я. – Он был моим любовником.

В комнате все замерло: Бекки с куском пирога за щекой, Майкл, не донесший чашку до губ, и Уте. Она смотрела прямо на меня, и я наблюдала, как нахмурились ее брови, открывшийся было рот закрылся, а взгляд скользнул по моей груди и остановился на животе. В ее лице что-то изменилось – понимание, осознание, – и я знала, что мое лицо тоже меняется.

Казалось, так прошло несколько минут. Наконец Бекки сказала:

– Попробуй пирог, Пегги. Он чудесный.

– У Пегги сегодня живот не в порядке, – сказала Уте.

Откусив следующий кусочек, Бекки посмотрела на меня:

– «А я, ребятки, пристроила еще один рассказ про Короля Мидий. Поэтому сегодня будут булочки к чаю», – процитировала она «Детей железной дороги», и мы обе рассмеялись.

В ее зубах застряли крошки, но мне это было неважно; наоборот, я почувствовала прилив надежды на то, что когда-нибудь в будущем мы снова сможем подружиться.

Когда Майкл и Бекки ушли, мы втроем уселись на диване, Уте в середине.

– Когда родился твой брат, – сказала Уте, – я была совсем одна. Я позвонила в больницу и вызвала такси. Я была очень напугана, я не знала, что делать, – малыш должен был появиться с минуты на минуту.

– Ма-а-м, – застонал Оскар и закатил глаза.

– Я открываю окно спальни и зову старого мужчину, гуляющего на улице. Ему понадобилось много времени, чтобы оглядеться и понять, кто кричит. «Ich habe ein Baby!»[33] – кричу я, и только когда проходит схватка, понимаю, что звала его на немецком. Наконец он понимает, но ему нужно много времени, чтобы попасть в дом, потому что все двери закрыты в целях безопасности, и ему приходится разбить окно. В этом доме разбилось столько стекла… – Уте откинулась на диване, погрузившись в воспоминания. – К тому времени, когда мужчина добрался до спальни, мой маленький Оскар уже родился. Знаешь, почему я его так назвала?

– Так звали того старика, – сказал Оскар, словно он уже миллион раз слышал эту историю.

Из кармана он достал прощальную записку отца – склеенные кусочки.

– Нет, неверно, – сказала Уте. – И без того слишком много лжи. Это второе имя Оливера Ханнингтона.

Мы с братом в замешательстве уставились на нее.

– Я злилась на Джеймса из-за того, что он уехал, что забрал Пегги, что не вернулся, что мне пришлось рожать одной. Поэтому я назвала ребенка Оскаром.

– В честь Оливера Ханнингтона? – переспросила я, пытаясь все окончательно уяснить.

– Да, в честь Оливера Оскара Ханнингтона, – сказала она и повернулась к моему брату: – Он был другом твоего отца… – Она сделала паузу, тщательно подбирая слова. – И моим. Когда я забеременела, я не знала, кто отец, Оливер или Джеймс. Я сказала это твоему отцу по телефону, из Германии. Поэтому он и уехал.

Я вспомнила, как часто думала, что Оливер Ханнингтон плохо влияет на моего отца, но теперь оказалось, что я переживала не за того родителя.

– Мне нужно было промолчать, – продолжала Уте. – Конечно, когда ты родился, я могла с уверенностью сказать, что твой отец – Джеймс. Но к тому времени было уже поздно, он уехал. И Пегги с ним.

Оскар уставился на записку.

– Это все моя вина, – сказала Уте.

Она собиралась что-то добавить, но зазвонил телефон. Мы с ней посмотрели друг на друга, затем она с усилием поднялась с дивана и вышла из комнаты. Я слышала, как она сняла трубку в прихожей.

– Алло?

– Что? Что случилось? – спрашивал Оскар, заглядывая мне в лицо.

– Ш-ш-ш, – сказала я и направилась к двери. – Это, видимо, из полиции.

Уте не было слышно. Когда я заглянула в прихожую, она сидела у телефона на банкетке, той самой, что стояла там в моем детстве. Она смотрела на меня, прислушивалась к голосу на другом конце линии, и лицо ее бледнело.

– Они нашли Рубена? – спросила я.

Но она подняла руку, призывая меня замолчать, и продолжала слушать.

– Нет, я думаю, вы ошибаетесь, – сказала она. – Это невозможно.

– Они нашли его? – снова прошептала я, но она отвернулась.

– А что насчет имени, нацарапанного в хижине? – спросила она в трубку.

– Почему звонят из полиции? – спросил Оскар, дергая меня за рукав.

Я отмахнулась от него.

– Они вернулись в хютте, в хижину, чтобы найти Рубена. Они сказали, что позвонят сегодня.

– Да, все верно, но последние два месяца она находится на лечении, – говорила Уте. – Да, окей. Завтра.

Она аккуратно повесила трубку и встала.

– Они нашли его? – спросил Оскар.

Уте вернулась в гостиную, подошла к роялю и оперлась на него обеими руками. Не оборачиваясь, она сказала:

– Я хочу, чтобы ты пошел в свою комнату, Оскар. Мне нужно поговорить с Пегги наедине.

– Ну почему? – заныл он. – Что они сказали?

– Пожалуйста, Оскар, немедленно.

Ее голос испугал меня, как, видимо, и моего брата, потому что, надув губы, он удалился. Я слышала его шаги на лестнице, хотя подозревала, что он просто топает по нижней ступеньке, а сам прислушивается за дверью. Мне нужно было увидеть лицо Уте, но казалось, что она не собирается поворачиваться, так что я подошла к роялю и села на скамью перед опущенной крышкой.

– Он умер, да? – спросила я, уже беспокоясь за существо внутри меня.

– Нет, Пегги, он не умер. – Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, и я выдержала ее взгляд. – Они сказали, что его никогда не существовало.

Она отвела глаза, а я подняла крышку и снова увидела ряд отполированных зубов.

– Они нашли только твои отпечатки… – Она запнулась. – На топоре.

Спокойно и неторопливо я положила руки на клавиатуру, в начало «Кампанеллы».

– Они обыскали другой берег, но лагеря там нет. Ты понимаешь, Пегги?

Я мягко нажала на клавиши, но рояль не издал ни звука. Я снова подумала о прекрасном безмолвном пианино в хютте, расколотом тем топором, которым Рубен убил моего отца.

– Они нашли твою берлогу, но не нашли в ней шапки Рубена. Там не было никакой шапки, Пегги!

Я сняла пальцы с клавиш и услышала глухой стук молоточков.

– Они нашли только синие варежки, и больше ничего.

Уте наклонилась вперед, удерживаемая изгибом рояля.

– Там были два имени, вырезанных на деревянной стене. Но они сказали, что, когда в твоей больничной палате делали уборку, на стене нашли те же два имени. Пегги?

Она смотрела на меня, ожидая ответов, но у меня их не было.

– Они сказали, что ты выдумала Рубена, но если это так, то не Рубен убил Джеймса. И если Рубен ненастоящий, это значит, что ребенок…

Она снова посмотрела на мой живот и не закончила.

Я нажала на клавиши, на этот раз сильнее, и позволила пальцам свободно следовать по тому пути, который они выучили наизусть. Я знала, как Уте смотрит на меня, я слышала, как она ахнула и затаила дыхание на все то время, пока я играла, но я сидела с закрытыми глазами, отдавшись музыке. А потом Уте подняла верхнюю крышку, комната наполнилась волшебными звуками, и я поняла, что музыка берет свое начало там, где реальность, там, где истина.

Мама стояла у раковины и чистила картошку. Я надела пальто и взяла фонарь, висевший на крючке за дверью погреба.

– Я ненадолго, – сказала я и вышла через заднюю дверь, прежде чем она успела остановить меня.

Хотя было уже очень поздно, мороз отступил и в воздухе потеплело. Глаза привыкли к темноте, пока я шла тем же путем, которым мы шли сегодня с Оскаром, к дальнему концу сада, до ограды. Я подняла сетку и проскользнула под ней. На кладбище запах плюща и подлеска стал сильнее, чем раньше. Я решила обойтись без света и пробиралась через деревья по памяти. Когда я вышла к Розе Карлос, то включила фонарь и направила его вверх, на лицо ангела, осветив нижнюю часть подбородка, озабоченно сдвинутые брови и узкие полоски глаз, скорбно смотревших на меня сверху вниз. Я нагнулась к той ямке, которую выкопала несколько часов назад, и при свете фонаря нашла лицо Джеймса, невредимое, несмотря на время, проведенное в земле. Я положила его в карман пальто, погасила фонарь и, когда темнота окутала меня полностью, отправилась домой.

– Миссис Вайни, принесите мне горячей воды, – сказала я маме, проходя мимо кухни.

Она усмехнулась и продолжила готовить ужин. Я вошла в гостиную и достала из ящика стола фотографию с дырой в том месте, где было лицо Джеймса. По пути в комнату Оскара я повернула колесико термостата и услышала, как выключилось отопление.

– У тебя есть клейкая лента? – спросила я его.

Он лежал на кровати и читал книгу про узлы.

– В столе, – ответил он, не отрывая глаз от страницы. – Ты знала, что единственные животные, способные вязать узлы, это горилла и птица-ткач?

Я выудила лицо Джеймса из кармана, прилепила его на кусочек клейкой ленты, а сверху положила снимок, так что лицо вернулось на то же место, которое оно покинуло сегодня утром. Я оставила фотографию на столе у Оскара и вышла из комнаты; он на меня даже не взглянул.

Я налила в ванну немного воды, сняла одежду и оставила ее на полу. Погрузившись в теплую воду, я смотрела на живот, который возвышался над поверхностью, как маленький остров. Закрыла глаза, и в памяти возникло теплое летнее солнце, окрасившее кончики волос Рубена в оранжевый цвет.

Благодарности

Моя огромная благодарность и любовь – Тиму, который не только терпел мои литературные занятия, отнимавшие так много времени, но и поощрял их, и без которого наша семья ходила бы голодной и в грязной одежде. Спасибо Индии за ее критический взгляд и Генри – за консультации по рыбной ловле.

Я невероятно признательна Джейн Финиган за ее энтузиазм и чуткое руководство, а также всей команде литературного агентства Lutyens & Rubinstein; Джульет Аннан, благодаря которой каждая страница романа стала лучше, и всем сотрудникам издательств Fig Tree и Penguin, причастным к изданию этой книги; а также Мейзи Кокран и Джейни Юн – за их бесценные советы.

За то, что прочли текст и высказали свое мнение, спасибо Луизе Тейлор, Джо Баркеру Скотту, всем остальным из писательской группы Taverners, Хейди Фуллер и Стиву Фуллеру. Особая благодарность Урсуле Питчер за помощь с немецким языком. Я в огромном долгу перед Джуди Хенеган за ее неизменную поддержку и советы. Наконец, спасибо Сэму Биму за музыку, под которую я писала.

Об авторе

КЛЭР ФУЛЛЕР родилась в 1967 году в Оксфордшире, Англия. Окончила Винчестерскую школу искусств Университета Саутгемптона, работала в маркетинге, изучала писательское мастерство в Университете Винчестера.

Ее первая книга – «Наши бесконечные последние дни» (Our Endless Numbered Days, 2015) – получила Премию Десмонда Элиота за лучший дебютный роман, вторая – «Уроки плавания» (Swimming Lessons, 2017) – вышла в финал премии за лучшую вторую книгу Encore Award. Третий роман, «Горький апельсин» (Bitter Orange, 2018), был номинирован на Международную литературную премию Дублина. Вышедшая в 2021 году «Зыбкая почва» (Unsettled Ground) удостоена в 2021 г. Costa Book Award – одной из самых престижных литературных наград Великобритании. В апреле 2023 года вышла новая книга Фуллер (The Memory of Animals).

Клэр живет в Гэмпшире с мужем и двумя детьми.

Примечания

1

Джеймс и его друзья с Оливером (нем.).

2

Дорогая (нем.).

3

Хижина (нем.).

4

Речка (нем.).

5

Мамочка (нем.).

6

Эдит Несбит. Дети железной дороги. Перевод А. Шараповой.

7

Будем здоровы! (нем.)

8

Зд.: За немецкую почту! (нем.)

9

Бабушка, бабуля (нем.).

10

Так точно! (нем.)

11

Кролик (нем.).

12

Конечно (нем.).

13

Ключ (нем.).

14

Скелет (нем.).

15

Я беременна (нем.).

16

Яблочный пирог (нем.).

17

«О елочка» (нем.).

18

Да (нем.).

19

Одна маленькая (нем.).

20

Скальные дубы (нем.).

21

Вы говорите по-немецки? (нем.)

22

Зд.: с ускорением (нем.).

23

Зд.: внимательно (нем.).

24

Зд.: прыгуче (нем.).

25

О елочка, о елочка, как верны твои иголочки (нем.).

26

«Чопстикс» (англ. Chopsticks, букв. «палочки для еды»; изначальное название – The Celebrated Chop Waltz) – простая и незатейливая пьеса для фортепиано авторства Евфимии Аллен (псевдоним – Артур де Люлли); аналог «Собачьего вальса». – Прим. пер.

27

Amanita virosa, мухомор вонючий, или белая поганка, – смертельно ядовитый гриб. Его английское название – destroying angel, то есть «ангел смерти». – Прим. пер.

28

Запасный выход (нем.).

29

Боже мой (нем.).

30

Моя дочь (нем.).

31

Нет, нет (нем.).

32

Рад познакомиться (фр.).

33

Зд.: Я рожаю (нем.).

Content

Клэр Фуллер
Наши бесконечные последние дни

1 Хайгейт, Лондон, ноябрь 1985 года

2

3

4

5 Лондон, ноябрь 1985 года

6

7

8

9 Лондон, ноябрь 1985 года

10

11

12

13 Лондон, ноябрь 1985 года

14

15

16

17 Лондон, ноябрь 1985 года

18

19

20 Лондон, ноябрь 1985 года

21

22

23

24 Лондон, ноябрь 1985 года

25

26

27

28 Лондон, ноябрь 1985 года

Благодарности

Об авторе

Примечания