Сара Лейбовиц, Эти Эльбойм

Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери

Sara Leibovits, Eti Elboim

The Girl Who Survived Auschwitz: A remarkable and compelling memoir of love, loss and hope during World War II

© Copyright © Sara Leibovits, Eti Elboim 2020 Translation from Hebrew by Esther FrumkinPoems by Sara Leibovits Translation © Eksmo 2023, translated under licence from HarperCollins Publishers Ltd. Sara Leibovits and Eti Elboim assert the moral right to be acknowledged as the authors of this work.

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Аушвиц – зияющая рана на совести человечества,

исцелить которую можно только

с помощью света и добра во всем мире.

* * *

Сара Лейбовиц и Эти Эльбойм,

авторы книги, бабушка и внучка

Девочка, пережившая Аушвиц

Эта книга – история спасения, выживания,

Веры в Создателя мира и в чудеса,

Веры в человека,

История мужества, героизма, изобретательности, силы,

Дружбы,

История заботы, человеколюбия даже в самые тяжелые

Моменты,

Поиска света в темных глубинах страданий и унижений,

Поиска добра в глубинах зла,

История торжества добра над злом.

Эта история безумная, кошмарная, лишенная человеческой

Логики, лишенная человечности.

Эта история – неприкрытая правда.

Она о том, что произошло со мной за год жизни,

Когда в шестнадцать лет я оказалась в Аушвице.

Эта история – часть меня, единственной выжившей из всей моей семьи.

Эта история принадлежит всему еврейскому народу, всем нам.

Я надеюсь, что, прочитав ее, вы станете сильнее, укрепитесь в вере,

Станете больше любить жизнь и лучше понимать свои цели,

Бороться с ненавистью, злом, жестокостью и расизмом,

Стремиться к добру, состраданию,

Помогать друг другу и проявлять доброту.

Любить другого человека просто потому, что он человек.

Я выжила для того, чтобы запомнить и рассказать эту историю, и

Вот моя история.

Сара Лейбовиц из семьи Гершковиц родилась в Чехословакии, гражданка Израиля, девочка, пережившая Аушвиц

Дочь девочки, пережившей Аушвиц

Это история моей матери, пережившей Аушвиц,

И это наша история, второго поколения после Холокоста.

Мы родились от этих обугленных ветвей,

Все еще дымящихся.

От фениксов, восставших из пламени крематория,

Чтобы возродиться заново.

Они, иссохшие до костей, расправили крылья,

Чтобы создать семьи и построить дома.

Ради нас они заново учились смеяться,

Быть счастливыми,

Учились стремиться к счастью и к жизни.

Некоторые из нас несут на своих душах раны и шрамы,

Но у нас достаточно силы, мощи и вдохновения.

Мы сильнее, чем адское пламя, мощнее, чем любые ужасы,

И ногами твердо стоим на земле наших предков,

На Земле Израильской.

Мы впитываем память и скорбь Холокоста с молоком матерей.

Эта память проникает к нам в кровь с отцовской лаской и объятиями.

Нам посчастливилось стать звеном в цепи

Между выжившими и всем миром.

Они выжили, чтобы рассказать эту историю,

И мы здесь, чтобы их голоса были услышаны.

Чтобы они могли рассказывать, говорить, записывать и публиковать,

Напоминать и не допускать, чтобы подобное повторилось снова!

Мы обещали, что никогда не позволим миру забыть.

Эти Эльбойм из семьи Лейбовиц родилась в Израиле, гражданка Израиля, дочь девочки, пережившей Аушвиц

Последняя остановка: Аушвиц

Сара Лейбовиц

Поезд затормозил, а потом, дернувшись, остановился под скрип тормозов. Было утро четверга, 18 мая 1944 года. С понедельника мы были заперты в товарном вагоне, в полной темноте, грязные и голодные. Нашими спутниками на этом пути были слезы, тоска и ужас перед неизвестностью.

Теперь мы сгрудились вместе и со страхом ожидали, когда снаружи откроют замки. Некоторые говорили, что ничего хорошего не может последовать за поездкой в товарном вагоне – из тех, в которых обычно перевозили скот из Польши в Германию. А я тем временем думала, что даже животных наверняка содержали в лучших условиях, чем нас, человеческих существ. И если таково было путешествие, то что говорить о пункте назначения?

И все равно во мне теплилась слабая надежда, что, возможно, нас с моей семьей – моим отцом, матерью, пятерыми младшими братьями и сестрами, – а также всех евреев, которые прибыли в этом товарном вагоне, ждет лучшее будущее. Чего еще могла ожидать юная девушка? Мне было пятнадцать лет и десять месяцев. Меня звали Сури Гершковиц из деревни Комят[1], входившей в Чехословакию, когда я там родилась, а потом, в результате аннексии накануне войны ставшей частью Венгрии.

Мы угодили в товарный вагон тремя днями ранее, прямо из Мукачевского гетто[2], которое само по себе было адом на земле. Мы еще не знали, сколько мучений ожидает нас по пути в другой ад – огромный и бесконечный.

У дверей вагона не было ступенек. Молодежь забиралась сама, а старикам помогали те, кто уже оказался внутри.

Попав в вагон, я была потрясена тем, насколько он грязный и вонючий, потому что до нас в нем перевозили скот. Пол был мокрый и скользкий. Кажется, кто-то пытался вымыть его, прежде чем загонять внутрь людей, но поскольку уборка производилась в спешке, пол не успел просохнуть и тут же покрылся отвратительной липкой жижей.

Первое, что мы заметили, – в вагоне не было сидений. Всем пришлось стоять, прижавшись друг к другу.

Нам велели не возмущаться и подчиняться сопровождающим. Объяснили, что двери вагона запрут снаружи, а отопрут только по приезде. Их можно будет открыть только «там», потому что «там» ждут люди, у которых есть ключ. Но где это «там», мы не знали. Никто понятия не имел, куда мы направляемся.

Когда мы сели в вагон, моего двоюродного брата Шони Соломона назначили в нем старшиной. Даже не знаю, кто именно назначил; помню только, что он отвечал за всех. Ему было девятнадцать, и он жил в соседней деревне Богровичи. Шони был сыном моей тетки, сестры отца, Фейге.

В одном углу вагона плакали дети, в другом несколько человек пытались усадить стариков на пол. Мы все страшно изголодались и устали, что еще усиливало наши страдания. Среди нас были матери с младенцами; собственно, большинство пассажиров вагона составляли женщины, старики, дети и подростки. Мужчин было очень мало, потому что их еще раньше силой угнали в венгерскую армию. Они выполняли там самую тяжелую работу, а после немецкой оккупации превратились в пленных. С тех пор семьи не только тосковали по ним, но и опасались за их безопасность.

Всего в вагоне ехало восемьдесят четыре человека – все перепуганные и не знакомые друг с другом. Случайное сборище людей, движущихся навстречу общей судьбе.

Следующее, что мы заметили, – в вагоне не было воды для питья. Мы не могли даже представить, как обойдемся без нее в пути.

В первую четверть часа поездки мы все старались быть вежливыми и разумными. «Прошу, вы не подвинетесь немного?» – слышалось с одного конца. «Пожалуйста, потеснитесь чуть-чуть», – доносилось с другого. Но потом стало ясно, что в вагоне также нет туалета! Мы начали терять надежду. Спустя каких-то полчаса поездка уже превратилась в пытку.

– Простите, есть у кого-нибудь одеяло? – громко спросил мой отец.

Моему отцу, Якобу Гершковицу, было сорок четыре года. Он служил в синагоге, привык руководить людьми и помог племяннику, Шони, стать старшиной вагона. Стих из Поучений отцов «Там, где нет людей, старайся быть человеком», в точности подходил к нему. Он доказал, что и в самые суровые времена можно проявлять человечность и помогать другим.

Кто-то покопался в своих пожитках и достал шерстяное одеяло.

– Простите, – снова позвал мой отец, – у кого-нибудь есть молоток? Гвозди? Ведро?

Кое-как, без молотка и гвоздей, мой отец с Шони умудрились повесить одеяло в углу вагона так, что получилась туалетная кабинка. Но что делать с ведром, которое быстро переполнялось?

– Ведро надо выливать наружу, – сказал кто-то из мужчин.

Кто-то предложил забраться к другому на плечи, взять полное ведро, и вылить его содержимое в окно через железную решетку. Однако их попытка не удалась; они пробовали снова и снова, но ничего не получалось, а поезд все ехал вперед.

– У кого-нибудь есть газета? – спросили Шони и мой отец, надеясь с помощью газеты направить поток из ведра в нужную сторону.

Газеты ни у кого не оказалось, и вагон становился все грязнее, пропитываясь отвратительным запахом. Время от времени поезд останавливался на станциях, и каждый раз мы надеялись, что получим, наконец, воду и сможем опустошить ведро, но двери вагона все три дня оставались заперты.

Бывало, что поезд ждал – когда-то недолго, когда-то подольше, – вероятно, чтобы разминуться с другим составом. На некоторых станциях добрые люди, жившие поблизости, совали нам через решетку хлеб или вареные кукурузные початки. Все набрасывались на еду, и она исчезала за пару мгновений.

Каждый раз, когда поезд останавливался на станции, мы замолкали, пытаясь расслышать, на каком языке говорят снаружи, но обычно людям не позволяли подходить близко к вагонам, и мы так и оставались в неведении.

Всю поездку нас сопровождали плач и всхлипы. Люди засыпали, стоя на ногах. Иногда стоявшие менялись местами с теми, кто сидел, но спокойствия в вагоне было не дождаться.

Мы все время пытались угадать, в каком направлении едем. Мы не видели ни солнца, ни луны, ни звезд. Казалось, что вся природа и весь мир обернулись против нас.

Окна были узкие, и когда кто-нибудь пробовал выглянуть наружу, другие тут же начинали кричать, чтобы он отошел, потому что остальным нечем дышать. Один раз, когда кому-то все-таки удалось увидеть клочок пробегающего мимо пейзажа, этот человек объявил: «Мы в Польше». Мой отец тоже выглянул в окно и подтвердил: «Мы в Польше».

Человеку сложно поверить, что его отправляют на смерть без всякой вины и без каких-либо объяснений. Человеческий ум не может этого охватить. Возможно, по этой причине, несмотря на мучительное путешествие, мы все еще не лишились надежды и испытывали робкий оптимизм.

Когда нас впервые выволокли из наших домов, среди евреев прошел слух, что нас отправляют за Дунай в какое-то место под названием Дона-тул («за Дунаем» на венгерском), где в болотах находятся торфяники. Мой отец с соседями обсуждали, что, вероятно, всех евреев свозят туда, чтобы мы осушили болота и наладили сельское хозяйство. Мой отец с друзьями были уверены, что мы справимся с такой задачей. Сегодня мне известно, что в тот период из Венгрии ежедневно отбывало четыре поезда, и в каждом было по три тысячи евреев. Всего из Венгрии выехало 147 поездов, которые вывезли около 450 тысяч венгерских евреев. В предыдущие месяцы мы подвергались антисемитизму, мирились с горечью и страданиями в Мукачевском гетто и слышали, что в украинских деревнях евреев убивают, а трупы сваливают в ямы, но если бы кто-то сказал людям в нашем поезде: «Послушайте, большинство из вас умрет в течение часа после прибытия в пункт назначения», – мы посмотрели бы на него, как на умалишенного.

Периодически во время той поездки в вагоне возникали стычки. Одна произошла, когда четырнадцатилетний мальчик привязал свои ботинки за шнурки к решетке на окне. С раскачиванием вагона узел ослаб, шнурки развязались, и ботинки упали, ударив мою мать по лицу. На ботинках были металлические пряжки. Пряжка ударила маму в глаз, и она начала плакать. Отец осмотрел рану, дал маме носовой платок и заверил ее, что ничего страшного не произошло, – на следующий день от удара не останется и следа. Но люди в вагоне в гневе набросились на мальчика, собираясь его побить. Мой отец пожалел его и попытался успокоить остальных. Он сказал разъяренной толпе: «Я сам с ним разберусь. Я знаю, как воспитывать молодежь». С большим трудом ему удалось удержать остальных от нападения на мальчика, сына вдовы. Остаток поездки отец продолжал защищать его от других пассажиров. Моя мама оправилась, хотя глаз у нее заплыл, и под ним остался синяк.

Путешествие было ужасным, но никто в нашем вагоне не умер. И вот теперь, когда оно подошло к концу, мы, восемьдесят четыре человека, стояли перед запертыми дверями, в тревоге ожидая, когда они откроются.

Прибытие в Аушвиц

Сара Лейбовиц

Ожидание показалось мне бесконечным. Люди шикали друг на друга: «Тише! Тише! Давайте послушаем, на каком языке говорят снаружи». Но мы ничего не могли расслышать. И понятия не имели, где находимся.

Внезапно засов скрипнул, двери открылись, и до нас донеслись голоса, говорившие на немецком. В вагон ворвался свежий воздух и, смешавшись с вонью внутри, достиг моих ноздрей и заполнил легкие. На меня упал лучик света, пробившийся между головами остальных, и я увидела, какой прекрасный и погожий сейчас день. Откуда могло взяться столь чудесное солнечное утро?

Мальчики лет четырнадцати-пятнадцати в тюремных робах в серо-синюю полоску и таких же полосатых арестантских шапочках начали забираться в вагоны. Они выгоняли нас наружу, повторяя: «Ничего не берите с собой. Вещи оставьте здесь».

Моя мать сказала мне и моим братьям:

– Дети, быстро наденьте по три рубашки, потому что вещи надо оставить здесь. То, что на вас, можно взять с собой.

Она помогла нам вытащить одежду из узлов и нацепить на себя.

Мальчики торопили нас, не позволяя задерживаться в вагоне. Они отказывались что-либо говорить, как будто им велели ничего не объяснять новоприбывшим и не рассказывать о месте, где мы оказались. Единственное, что мы слышали от них: «Наружу! Живо!»

Мой отец оттеснил одного из них в угол вагона, положил руки ему на плечи и попросил рассказать, что это за место. Мальчик что-то ответил ему. Похоже, он сказал правду, потому что до того момента отец говорил нам и остальным пассажирам одеться теплее и рассовать хлеб, если он у кого-нибудь остался, по карманам. Но после разговора с мальчиком он стал вести себя по-другому, тихонько говоря: «Ничего не надо брать. Мы выйдем сами, а вещи нам привезут позже».

Кто-то спросил отца: «Как они узнают, какой мешок мой?» Не представляю, что мой отец думал в ту минуту и через что он проходил. Хоть он и знал, что мы прибыли туда, где убивают евреев, он ничего не мог поделать, не говоря уже об организации восстания или побеге. Большинство пассажиров составляли женщины, дети и старики – больные и слабые. Никто из нас не смог бы восстать или сбежать. Очевидно, по этой причине отец скрыл от матери и остальных пассажиров страшную тайну, которую сообщил ему мальчик.

Поскольку у вагона не было ступенек, мы не знали, как вылезать. Подростки спрыгивали на землю, но старики, беременные и женщины с маленькими детьми выбирались с трудом. Некоторые падали; всем было тяжело спускаться.

Мы были грязные, провонявшие, голодные и слабые. И все равно мы надеялись, что приехали туда, где кто-то нас ждет, – небо было голубое, солнце радостно светило, нас окружали деревья и трава, и нам казалось, что мы достигли красивого благополучного места и что очень скоро сможем вымыться, поесть и снова стать человеческими существами. Мы понятия не имели, что оказались в аду. Мы не знали, что через полчаса из всех нас в живых останется лишь несколько человек.

Моя мать, Блима Гершковиц из семьи Гелб, родилась в деревне Комят – ей было тридцать восемь лет. Моей сестре Рахили – четырнадцать, моему брату Элиезеру – двенадцать, брату Йозефу-Шалому – десять, сестре Фейгеле – восемь, а самому младшему, Азриэлю Цви – три года. Наша сестра Песси умерла четырьмя годами ранее, в девятимесячном возрасте.

Пока мы вылезали из вагона, мама сильно волновалась за мою сестру Рахиль, у которой была серьезная рана на ноге. Она получила ее в Мукачевском гетто, и за три дня езды на поезде рана воспалилась, а нога опухла. Мама ожидала, что мы вскоре окажемся там, где она сможет отыскать таз, наполнить его водой и с мылом вымыть сестре ее раненую ногу. Она надеялась, что там будут доктор или медсестра, которые дадут ей лекарство.

Рахиль была выше меня ростом и выглядела старше. Другие дети, когда хотели меня подразнить, говорили: «Она старше, чем ты». Мы были с ней лучшими подругами. И вообще, я очень любила своих братьев и сестер.

Мама беспокоилась еще и насчет синяка у себя под глазом, который получила, когда ей на голову упали ботинки.

– Синяк сильно видно? – спрашивала она нас.

Она была красивой женщиной, с большими зелеными глазами, и понимала, что в этом незнакомом месте, куда мы приехали, важно выглядеть здоровой и крепкой. Возможно, она инстинктивно сознавала, что тут не стоит показывать слабость.

Спустя пять минут после высадки из вагона мы заметили человека, стоявшего на другом краю платформы в окружении солдат – мужчин и женщин. Мой брат сказал:

– Кажется, там кто-то стоит на стуле.

– Наверное, это из-за маленького роста, – предположила моя мама и стала смотреть в ту сторону.

Никто из нас не мог и вообразить, что мужчина, стоявший в окружении солдат и принимавший длинную очередь новоприбывших, – иногда сам Йозеф Менгеле, иногда другой офицер-нацист, – определял, кому остаться в живых, а кому умереть. Мужчина стоял, держа в руках трость, как будто дирижировал сатанинским хором, определявшим человеческие судьбы.

В воздухе витал странный запах, который в свои первые часы в Аушвице я никак не могла распознать. Дым поднимался из труб высоко в небо, но я не знала, что это означает.

Отца отделили от нас и отвели в сторону с другими мужчинами.

Внезапно мама начала выкрикивать имя моего десятилетнего брата, Йозефа-Шалома. Он потерялся в толпе, а поскольку народу было очень много, его никак не получалось отыскать. Мама в панике звала его, но брат не показывался. Даже сегодня я все еще надеюсь, что позднее они встретились.

Мы пошли вперед в длинной череде женщин и детей; рядом шла очередь из мужчин и мальчиков-подростков. Отовсюду неслись рыдания и всхлипы. Солдаты стояли по сторонам, держа на поводках страшных собак, которые только и ждали, что их спустят и дадут приказ атаковать нас.

По обеим сторонам высились заборы из колючей проволоки, но других заключенных мы не видели – вероятно, в это время дня они сидели в бараках.

Когда мы дошли до конца очереди, женщина в военной форме быстро подошла ко мне и толкнула вправо.

Моя мать, которая в детстве ходила в австро-венгерскую школу в Комяте и говорила по-немецки, вежливо попросила солдат не уводить меня, потому что я – ее дочь.

Солдаты подняли приклады винтовок и уже собирались ударить мою мать. Я взмолилась:

– Мама, это неважно, только бы они тебя не били.

Моя мама согласилась:

– Иди, чтобы и тебя они не били тоже, – ответила она.

Тем временем солдаты забирали из очереди еще людей. Рядом с нами стояла семья из Комята с десятью детьми, мать которых скончалась месяцем ранее. У них забрали старшую дочь, Рухи Кляйн, которой было восемнадцать лет, и отогнали вправо. Та начала кричать своим младшим братьям и сестрам:

– Мои сиротки!

Моя добрая мама увидела, что Рухи сейчас побьют, и сказала ей:

– Рахиль, ты иди на другую сторону и присмотри за Сури ради меня, а я присмотрю за твоими.

Она сразу же собрала маленьких сирот вокруг себя и взяла их за руки.

Напоследок мама успела обернуться ко мне и прокричать:

– Увидимся вечером!

Это были последние слова моей матери: «Увидимся вечером!»

Семьдесят лет спустя

Эти Эльбойм

Как представительница второго поколения, пережившего Холокост, я проходила через него по-разному в разных возрастах.

Когда я была ребенком, то думала про себя: я спрыгнула бы с того поезда, сбежала бы через окно и пускай бы я оцарапала колени или сломала ногу. Я приземлилась бы на насыпь, перекатилась по ней и бросилась бежать в лес. Присоединилась бы к партизанам, жила бы с ними, научилась сражаться с нацистами, стрелять из пистолета и мужественно боролась бы за право быть человеком и продолжать жить. Я не пошла бы в газовую камеру. Нет, они не затащили бы меня туда.

Когда мне было пятнадцать с половиной, я думала про себя: я бы поступила, как моя мать, которой тогда было столько же, сколько мне. Я не стала бы спрыгивать с поезда, потому что не смогла бы бросить моих родителей, братьев и сестер. Я не смогла бы жить с сознанием того, что оставила их, а сама спаслась. Я поехала бы в Аушвиц со своей семьей и наверняка пережила бы первоначальный отбор. Я проводила бы дни в Аушвице с мужеством, силой и мудростью, как моя мать. Я смотрела бы по сторонам внимательным острым взглядом, стараясь найти путь к выживанию. Я не сдалась бы и не погрузилась в отчаяние. Я делала бы все, чтобы остаться в живых. Или – если подумать получше – почти все.

Когда мне было двадцать три и мне впервые дали на руки моего новорожденного сына, я думала про себя: если бы в этот момент я спускалась с поезда, нацисты наверняка отняли бы у меня ребенка и дали кому-то из матерей, чтобы та унесла его в колонне женщин и детей. А меня оттолкнули бы в сторону, к тем, кто прошел отбор и был признан годным к работе. Но я не смогла бы расстаться с моим сыном. Я бы увернулась и побежала к той колонне, идущей в неизвестность. Я качала бы моего ребенка на руках, входя с ним в газовую камеру. Я не смогла бы жить, зная, что мой сын убит.

Когда мне было тридцать восемь, я думала про себя: сейчас я в возрасте моей бабушки Блимы Гершковиц, да отомстит Господь за ее кровь. Она приехала в Аушвиц с шестью детьми. И в этом возрасте у меня тоже было шестеро детей.

Спустя еще десятилетие с небольшим, когда мне исполнился пятьдесят один год, я думала про себя: моя вторая бабушка, Шейндель Лейбовиц, да отомстит Господь за ее кровь, прибыла в Аушвиц в этом же возрасте, будучи матерью десятерых и бабушкой четверых. Нацисты обеих моих бабушек сочли престарелыми, негодными для физического труда, и потому немедленно отправили в газовые камеры. Возможно, в моем нынешнем возрасте они отправили бы туда и меня.

В любом возрасте человек может представить себя на месте тех, кто оказался в Аушвице.

Первые часы в Аушвице

Сара Лейбовиц

Две очереди, из мужчин и из женщин, двигались вперед, постепенно отдаляясь от нас. Я осталась на платформе с другими девушками, которых вывели из строя. Кажется, не больше одного процента из приехавших оказались справа вместе со мной. Я не знала, хорошо это или плохо. И надеялась, что позднее мы еще встретимся.

Вокруг нас с сиротливым видом лежали узлы и чемоданы, выброшенные из вагонов. Нам велели построиться в колонну по пятеро. Мы стояли и ждали. Я изголодалась, хотела в туалет, была вся грязная и напуганная. Внезапно я увидела отца. Он стоял вместе с мужчинами, которых вывели из общего строя, неподалеку от меня. Я вырвалась из колонны и бросилась к нему. У него оказалась бутылка воды, и он дал мне попить. Из нашего тюка он вытащил немного хлеба и смальца (гусиного жира), который дала ему сестра, Фейге Соломон, мать Шони, когда он вылезал из поезда. Он обмакнул два кусочка хлеба в смалец и дал их мне. Я немного подкрепилась.

Я вернулась на свое место в женской колонне. Нас повели прочь; мы прошли пешком около двух километров. Лагерь казался мне огромным, и в тот момент я еще не знала его названия.

Сначала нам тяжело было идти в колонне по пять. Постоянно кто-нибудь сбивался и переходил в другой ряд, но когда мы поняли, что за это наказывают жестоким ударом, мы быстро научились ходить по пятеро и не выбиваться из своих рядов.

Мы дошли до бани. Поскольку я немного поела и попила, то чувствовала себя чуть лучше, чем по приезде. Я не очень беспокоилась, что с нами сделают что-то плохое, потому что по-прежнему не могла представить, что мы оказались на фабрике смерти, главной задачей которой является уничтожение целого народа – такое осознание было слишком сложным и тягостным для разума юной девушки. Но как старшая дочь я беспокоилась о своей семье в целом, о моей сестре Рахили с ее раненой ногой и брате Йозефе-Шаломе, который куда-то исчез.

Нам приказали раздеться. Сказали, что каждому выделят шкафчик, куда можно будет сложить одежду и пожитки. У шкафчиков были номера, и нам велели запомнить их и местоположение шкафчика. Все мои пожитки на тот момент состояли из носильных вещей – трех рубашек, зеленого свитера, который я сама связала, юбки, носков и туфель. На мне не было украшений, поскольку все наши драгоценности отобрали еще в Мукачевском гетто.

Женщины, которые нами командовали, сами были заключенными, еврейками из Словакии, и провели в Аушвице уже два или три года. Они были жестоки, но поначалу разговаривали с нами вежливо.

Нас оставили стоять в одном белье; мы смущенно поглядывали друг на друга. В этот момент жестокая сторона наших распорядительниц взяла верх, и они начали бить нас, крича, что мы должны раздеться догола. Мне показалось, что небо рушится мне на голову. В нашей семье мы всегда соблюдали приличия, и я ни разу никого не видела голым. Я была в шоке.

Когда мы полностью разделись, нам велели по очереди подходить к пятерым или шестерым женщинам, которые стригли заключенным волосы. Когда настала моя очередь, я оказалась перед одной из них – они все тоже были еврейками. Эта женщина, давно уже находившаяся в Аушвице, начала сбривать мне волосы электрической машинкой. Как любая девочка-подросток я много внимания уделяла своим волосам. Они были темные и прямые, до плеч, и я носила их на косой пробор. В те времена в моде были кудри, поэтому каждый вечер я накручивала свои волосы на папильотки и молилась о том, чтобы проснуться утром с кудрявой головой. У моей сестры Рахили были светлые волосы с природными кудряшками, и она отстригла себе челку. В гетто мы с Рахилью были вынуждены, с огромным сожалением, расстаться со своими длинными волосами и сделать короткие стрижки, потому что гетто кишело вшами. Но теперь эта женщина собиралась обрить меня налысо. Лысая? Я? Я поглядела направо, потом налево и поняла, что налысо бреют нас всех.

В электрической машинке села батарейка, и она перестала работать еще до того, как меня добрили. Женщина взяла большие ножницы и начала грубо состригать остатки. Она несколько раз порезала мне кожу, и на ней остались царапины. Потом у нас обрили волосы с других частей тела. Мы остались голыми, бритыми и униженными.

Дальше нас погнали в следующую комнату, где под потолком проходили трубы с дырочками, подключенные к водяному баку, – так выглядел лагерный душ. Бак подогревался, поэтому вода была горячей, но спустя несколько минут вода в баке закончилась. Нам сказали, что за следующим баком уже пошли, но почти два часа мы стояли голые, дрожа от холода, в ожидании воды. Наконец подвесили новый бак, и на нас полилась горячая вода. Нам раздали бруски мыла, от которых шел отвратительный запах. Командирша сказала нам, что мыло называется RJF – аббревиатура от reine (чистый) judische (еврейский) fett (жир). Женщины вокруг меня не поняли, о чем она говорит. Я тоже не понимала. Они делают мыло из людей? Они сошли с ума?

Мы все намылились этим мылом. Нас вынудили это сделать[3].

Когда с душем было покончено, мы остались стоять и сохнуть на ветру, без полотенец. Каждая получила серое платье, сделанное из ткани, похожей на мешковину. Все платья были одинакового размера, из одного куска ткани, без швов и пояса. Поскольку я была невысокой, мое платье тащилось по полу. Еще мне выдали ботинки, которые оказались мне велики. В огромном платье и ботинках не по размеру я едва могла ходить.

Девушки рядом советовали: «Сури, отрежь подол платья», – но ни у кого из нас не было ножниц.

Еще кто-то сказал:

– Когда дойдем туда, возьмем камень и оторвем подол.

Но и камней нигде не было. Вокруг было чисто, почти стерильно. Пришлось мне ступать прямо на подол своими гигантскими башмаками.

Кто бы поверил, что мы проходим в этих платьях две недели и два дня кряду, ни разу за это время их не сменив!

Первая ночь в Аушвице

Сара Лейбовиц

В конце нашего первого дня в Аушвице нас отвели в карантин. Нам сказали, что мы просидим взаперти две недели, чтобы убедиться, что у нас нет никаких болезней.

По дороге нам попадались мужчины; они кричали: «Откуда вы?» Мужчины говорили на венгерском. Один из них бросил нам кусок хлеба, и тот упал на землю. Хлеб был черный, из муки с отрубями, выпеченный в квадратной форме. Я подняла кусок, но никто не хотел есть такой хлеб. Кто-то прошептал: «Другого хлеба тут нет». Поэтому я не стала его выбрасывать. В любом случае мне некуда было его бросить. Со всех сторон все было идеально чисто. Ни клочка бумаги, ни листочка с дерева не лежало на земле.

К полуночи мы добрались до Блока 13. Нас выстроили колоннами по пять и снова устроили отбор. Всех, кто казался командиршам неподходящим, отводили в сторону и сразу забирали. Я стояла в строю, зажав хлеб под мышкой. Поскольку на мне было широкое платье, этого никто не заметил.

В строю мы простояли почти два часа. Ни у кого из нас не было часов, а мое чувство времени смазалось, и я понятия не имела, действительно мы стоим два часа, или мне просто так кажется. С этого дня время стало расплывчатым, неопределенным. Время Аушвица.

Пока мы стояли строем, командирша объяснила нам, что мы поступаем в Блок 13. Девушек разделили на группы и стали заводить туда. Когда дошла очередь до моей группы, блокова, старшина блока, показала нам нары, на которых мы должны были спать.

– Вы знаете, где находитесь? – спросила она.

Я не помню, что мы ответили. Да и что мы могли сказать? Она велела четырнадцати девушкам залезать на одни нары и ложиться спать.

Мы улеглись все вместе – семеро головой в одну сторону и семеро в другую, – так что наши ноги оказались между голов других. Никогда в жизни я не бывала в такой шокирующей ситуации.

Кто-то спросил у старшины блока, где подушки, и получил в ответ две пощечины.

Когда старшина ушла, я вытащила хлеб, который прятала под мышкой. Девушки вокруг меня стали просить дать им кусочек. Мысль о том, что хлеб бросили нам потому, что он был невкусным, сменилась пониманием того, что это и есть единственный вкус хлеба в этом месте. К тому времени все мы изголодались.

Кто-то спросил у старшины, где можно вымыть руки, и тоже получил пощечины. Хоть я и выросла в религиозной семье и не привыкла есть хлеб, не исполнив сначала ритуальное омовение рук, я произнесла над ним благословение и с тяжелым сердцем съела его с немытыми руками.

Первая ночь в Аушвице была тревожной. Я понятия не имела, где нахожусь. Мы едва успевали преклонить головы и закрыть глаза, как старшина начинала нас будить. Она заставляла нас выходить наружу на перекличку, чтобы мы запомнили дорогу к своим нарам. Поэтому несколько раз в первую ночь нам приходилось слезать с нар и выходить на улицу на перекличку.

С бритыми головами мы все выглядели одинаково. Мы с трудом узнавали друг друга. Однажды той ночью, когда кто-то вскарабкался на нары, женщина закричала: «На меня парень залез!» Она приняла бритоголовую девушку за парня.

В Блоке 13 вместе со мной было еще несколько девушек из нашей деревни, Комята. Среди них Рухи Кляйн, которая обещала моей матери присматривать за мной; двадцатидвухлетняя Шейви Аврам, двоюродная сестра моей мамы, которая провела со мной все время заключения в Аушвице и осталась рядом позже; ее сестра Идско Аврам, которой было четырнадцать, но она выглядела старше; и четыре сестры из семьи Дейч – двадцатишестилетняя Иегудит (Йейдис), девятнадцатилетняя Либу, Магда (Малка), которая была моей ровесницей и училась со мной в одной школе, и Дина, на год нас младше. Мы все поддерживали друг друга, и моим единственным утешением в ту ночь было то, что несколько моих друзей рядом со мной.

Бригадиров, отвечавших за работы, в Аушвице называли капо. Со временем я узнала, что это слово происходит из итальянского и означает «голова». Главную по блоку называли блокова, старшина. Нашу старшину звали Гизи. У нее были свои заместительницы – штубова, – отвечавшие за комнаты. Старшина, ее заместительницы и капо были заключенными, еврейками из Польши и Словакии. Они попали в Аушвиц задолго до нас и входили в так называемую «элиту», члены которой занимали в лагере высокие посты. Благодаря своей работе они жили в лучших условиях, лучше питались и пользовались некоторыми привилегиями, так что со временем все становились корыстными и жестокими.

У Гизи была сестра по имени Лили, ее заместительница. Лили была болезненной, и Гизи, пользуясь служебным положением, хорошо заботилась о своей сестре. В блоке содержалось около четырех сотен заключенных, и две заместительницы отвечали за каждую сотню человек. Они без колебаний набрасывались на пленниц с криками и побоями.

Посередине первой ночи нас опять разбудили и заставили выйти на перекличку. Внезапно среди узников Гизи узнала свою двоюродную сестру, которая жила у нас в деревне, в строю девушек. Четырьмя годами ранее, в начале войны, родители Гизи и Лили, которые жили в Словакии, отправили своего младшего сына в Комят, чтобы спасти его. К тому времени мы уже стали частью Венгрии, и они решили, что положение евреев в Венгрии будет лучше, чем в Словакии, так что мальчик окажется в безопасности. Теперь Гизи поняла, что если ее двоюродная сестра здесь, значит и ее младший брат, которому уже исполнилось пятнадцать, тоже оказался в Аушвице.

От ярости у нее выпучились глаза. Она схватила двоюродную сестру, которой было около четырнадцати, и начала жестоко избивать ее.

– Мой брат тоже здесь? Идиоты! Вы что, не могли сбежать? – кричала она.

Мы все застыли в ужасе. Мы не понимали, почему Гизи так обращается с двоюродной сестрой. Гизи продолжала кричать:

– Идиоты! Почему вы не сбежали?

Слезы потекли у меня по щекам, в горле встал ком. Девочка плакала и пыталась закрываться руками от сыплющихся на нее ударов, но Гизи все била и била ее, крича:

– Не стыдно вам оказаться тут?!

Я подумала, что Гизи, похоже, выплескивает на кузину гнев за то, что сама провела в лагере уже целых три года.

Я знала брата Гизи – он всегда очень красиво одевался. Насколько мне запомнилось, его не было среди мужчин, которых вывели из строя. Судя по всему, он пошел вперед вместе с матерями и детьми с нашего поезда. Сегодня я понимаю, что Гизи, очевидно, догадалась, что попытка ее семьи спасти мальчика потерпела крах. Она продолжала кричать и избивать свою двоюродную сестру, пока та не упала без сознания на землю. Больше мы никогда не видели ту бедняжку.

Таково было наше первое знакомство со старшиной блока Гизи. Она была коренастая и ходила размашистым шагом. В ее маленькой комнатке на входе в блок стоял стол, покрытый скатертью, и она готовила себе и своей сестре чай и даже кофе, которые во время войны были большой редкостью. Когда она подавала напитки, все женщины в блоке принюхивались к соблазнительным ароматам и печально вздыхали.

Дым из крематория

Сара Лейбовиц

На исходе первой ночи нас снова разбудили. Первые солнечные лучи пробивались сквозь крошечные окошки блока. Первое утро в Аушвице. По команде старшины, которая вечно кричала на нас, я спрыгнула с нар на землю, думая, что сейчас нам велят сменить одежду. Все четыре сотни заключенных были в одинаковых серых платьях из мешковины, но никто, похоже, не позаботился о смене одежды для нас. Я уже поняла, что в лагере не спят в ночных сорочках или пижамах, но мне было трудно смириться с тем, что придется проходить весь день в тех же вещах, в которых мы спали.

Мы спрашивали друг у друга: «А где вода?», «Где туалеты?». Этого никто не знал. Заместительницы старшины кричали: «Сейчас же на улицу, на перекличку. Построиться колоннами по пять!» Они размахивали во все стороны плетками из полосок кожи. Любой, кто делал неверный шаг или произносил лишнее слово, тут же получал удар такой плеткой.

Мы стояли в строю около двух часов. Тем временем старшина с заместительницами спокойно завтракали. Так продолжалось, пока не пришла немка-офицер. Гизи и ее заместительницы выскочили наружу приветствовать ее.

Они начали пересчитывать нас, а потом скомандовали: «Сесть!»

Мы были поражены – садиться прямо в грязь? Без травы и без одеяла?

Несколько часов мы сидели на голой земле. В конце концов нам раздали кружки горячего напитка. Я была первой в колонне по пять, и поэтому первая получила свою кружку и пригубила из нее. Женщина из другого ряда заметила, что напиток зеленоватого цвета и странно пахнет. Она начала шептать:

– Не пейте его, он зеленый. Я читала в книге, что у ядов зеленый цвет.

Мы в панике уставились на нее. Я была уверена, что отпила яд и в следующую секунду умру. Внезапно мне стало ясно, что в этом лагере людей травят, убивают и жгут. Все смотрели на меня и спрашивали: «Тебе не больно?», «Не тошнит?», «Как ты себя чувствуешь?».

Я чувствовала себя ужасно. Вместе с остальными я ждала, что вот-вот наступит моя смерть, но время шло и ничего не происходило, поэтому мы поняли, что яда в кружке нет. Просто в Аушвице так выглядел и пах чай.

Примерно в одиннадцать утра нас отвели в туалеты. До тех пор любого, кто не мог сдержать мочеиспускание или испражнение, ожидал удар кнутом по лицу. Когда нас привели в туалет, я была в шоке. Туалет заменяла длинная бетонная полоса шириной в метр десять – метр двадцать, в которой на расстоянии полметра друг от друга были сделаны отверстия. Мы поверить не могли, что человеческим существам предлагается справлять нужду в подобных условиях – без перегородок между кабинками, без сидений, без воды и без бумаги. Это было бесчеловечно. Невообразимо.

Нам велели рассаживаться. Тех, кто не подчинился, били. Так брали под контроль наши души, наши тела – даже нашу нужду.

Когда мы вернулись в блок, женщины начали спрашивать старшину и заместительниц: «Где моя мать?», «Где мои дети?», «Где моя семья?».

Старшина ответила нам:

– Видите дым над той трубой? Это не пекарня, как вы подумали, а крематорий. Этот дым и есть ваши семьи.

Никто из нас не понял, о чем она говорит. Мы подумали, она хочет напугать нас.

– Их сожгли в этом крематории. Вы никогда их больше не увидите, и вы должны это знать, – сказала она.

Без малейшей паузы Гизи продолжила объяснять нам правила лагеря. Она сказала, что перекличка называется zahlappell. Заключенных пересчитывают каждое утро перед работой, во время работы и по возвращении с работы в блок.

Шли дни, и слова старшины про крематорий продолжали преследовать нас. Сначала никто ей не поверил. Женщины перешептывались о том, что старшина и заместительницы запугивают нас, чтобы отомстить за собственные страдания, перенесенные здесь. Но постепенно понимание просочилось к нам в головы, проникло в наши сердца и души. Сначала одна девочка вдруг заплакала тихонько и горько: «О Бог мой, они сожгли мою маму, отца, брата, сестру, бабушку…» Потом другая разразилась слезами, за ней третья, четвертая. К наступлению Шаббата мы все плакали от осознания того, что наши семьи мертвы. Я глубоко скорбела и боялась, что единственная осталась в живых из всей моей родни.

Теперь мы понимали, что значил тот плач, который мы услышали в первый день. Мы стояли большой группой, в рядах по пять девушек, и внезапно до нас донеслись всхлипы. Я тогда не разобрала голосов, но кто-то настаивал, что слышит Шма Исраэль[4]. Начали ходить разговоры, что каждый день тысячи евреев отводят в душевые, но вместо воды в душ подают газ, который убивает их. Потом трупы сжигают в крематории, и дым, поднимающийся из труб, – это действительно их тела, сожженные и улетающие к небу в виде дыма, как и говорила Гизи.

Момент, когда я поняла это, был самым страшным в моей жизни. Я оказалась в месте еще более ужасном, чем могла себе вообразить.

Воспоминания о моих любимых родителях

Сара Лейбовиц

В последующие дни я молча скорбела о смерти моей семьи. Мысленным взором я видела отца, сидящего в Шаббат за столом, мою мать, подающую аппетитные блюда, вкус которых мне никогда не забыть, и моих младших братьев с их очаровательными личиками – как они сидят вокруг стола и поют праздничные песни вместе с отцом. Мое сердце разрывалось от мысли, что их больше нет на свете. Я не могла смириться с тем, что никогда их не увижу. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь встряхнул меня и разбудил от этого ужасного сна.

По ночам, лежа на холодных твердых досках, прежде чем впасть в бесчувственный ступор, пронизанный тоской, я сама себе рассказывала истории из дома. В их числе была история о том, как познакомились мои мать и отец – ее я в детстве любила слушать больше всего.

Мой отец, Якоб, был восьмым из девяти детей. Моя мать, Блима, тоже была восьмой из девятерых. Вот первое, что их объединяло. Они жили в соседних деревнях в Карпатском регионе – мой отец в Богровице, а мать в Комяте, – но в детстве никогда не встречались.

Мой отец родился в 1900 году в семье Гершковицей, богатых людей, владевших несколькими лесами. В четырнадцать лет родители отправили его учиться в знаменитую иешиву[5] Галанта в Словакии. Родители сняли ему комнату в доме одной вдовы; как все студенты иешивы в те времена ужинал он по очереди в разных еврейских семьях, живших поблизости. Этот обычай назывался «дни».

В комнате, которую отец снимал у вдовы, было две кровати, и вторую занимал Шмая Гелб, брат моей матери, на четыре года старше нее. Мой отец со Шмаей отлично ладили; они стали хорошими друзьями. Родители давали отцу деньги на еду – помимо ужинов в гостях, – и каждый раз, идя в булочную, отец обязательно покупал булочки и для своих друзей, многие из которых, включая Шмаю, были из небогатых семейств.

В начале каждого месяца мать отправляла в иешиву слугу с корзиной, где лежали пирог и деньги на следующий месяц. Но, покупая угощение для друзей, отец нередко оказывался на мели задолго до того, как прибывала посылка.

Отец и Шмая учились вместе три года. Потом, когда отцу исполнилось семнадцать, он перевелся в другую иешиву. Хотя тогда шла Первая мировая война, его богатые родители внесли выкуп, чтобы его не призвали в армию.

Во время войны финансовое положение семьи Гелб из Комята ухудшилось. Шмае пришлось прекратить учебу в иешиве Галанта и вернуться домой, чтобы помогать родным. Некоторые из детей Гелб уже женились или вышли замуж, но ситуация с деньгами оставалась непростой. Мой дед, Элиезер Гелб, был вынужден переехать в Америку, чтобы прокормить семью. Он работал там учителем в хедере[6], жил впроголодь и по копейке собирал деньги. Мой дед просил бабушку собрать вещи, взять всех детей, что еще жили с ней, и перебраться к нему в США, но бабушка Хана-Дебора отказывалась покидать Комят.

Три года спустя дед вернулся из Америки с деньгами, которые смог накопить, и открыл в Комяте текстильную лавку. Бабушка была очень одаренная и прекрасно шила, поэтому несколько лет их дело преуспевало.

Однажды дед поехал в город купить ткани. Чтобы вернуться в деревню, он нанял телегу и нагрузил ее рулонами тканей. По дороге случилась авария: мой дед упал с телеги и погиб. Ему было пятьдесят шесть лет. Моя бабушка с дочерьми ждали его всю ночь, а на следующее утро им сообщили о трагедии.

Все в округе узнали о смерти Элиезера Гелба. Люди приходили утешить скорбящих, включая моего отца, которому тогда было двадцать три года. Пришел и его хороший друг Шмая. Стоило ему войти в дом, как мой отец заметил сестру своего друга, Блиму, красивую семнадцатилетнюю девушку с прекрасным характером, и влюбился в нее с первого взгляда. На следующий день он начал ухаживать за мамой – послал семье Гелб огромную корзину с фруктами и овощами. В пятницу он прислал со слугой пирог и халу. Вдова с дочерьми спросили, что за юноша присылает им продукты, и Шмая рассказал бабушке, что это его хороший друг из иешивы и что он ухаживает за Блимой. Когда отец в следующий раз явился с визитом, бабушка увидела симпатичного юношу с карими глазами и ямочками на щеках, очень воспитанного и улыбчивого. Он был также образованным, сообразительным, энергичным, богатым и уважаемым.

Семьи начали обсуждать брак. Они попросили Шмиля Аврама из Богровица, состоявшего в родстве с обеими сторонами (а также с Шейви Аврам, моей подругой из Комята, которая оказалась со мной в Аушвице), договориться об условиях. Приданого за мамой не давали, поскольку все товары из телеги после аварии были украдены, так что семья Гелб осталась без гроша. Но моего отца приданое не интересовало, и они с мамой все равно заключили помолвку.

Мои родители поженились в 1925 году, а три года спустя родилась я. Мое еврейское имя Сара. Мое чешское имя было Сарена, и так меня называли в школе. Когда мои чешские учителя и товарищи хотели обратиться ко мне ласково, то говорили Саренка. Моя семья и еврейские знакомые звали меня Сури или Сурико.

Мои мать и отец очень любили друг друга, и отец всегда разговаривал с мамой ласково. В вечер Шаббата отец спрашивал нас: «Ну что, дети, скажите мне правду. Разве не хорошую мать я для вас выбрал?»

Моя мама была отличной рукодельницей, как и ее мать, Хана-Дебора; она вышивала и вязала крючком большие кружевные шторы, которые висели у нас в гостиной, а также скатерти, салфетки, наволочки и простыни. Каждый раз, когда маме делали комплимент за отличную работу, отец замечал: «А чего вы ожидали? Она очень талантливая».

Отец играл на скрипке. Ребенком он выучился играть у цыган, которые выступали на еврейских свадьбах. Они жили у подножия горы, на склоне которой стояла деревня Богровиц, и отец спускался вниз, к ним в табор, где цыгане учили его играть на скрипке. Потом старшие сестры купили ему собственную скрипку, и когда он женился и переехал в Комят, то привез скрипку с собой. Каждую субботу по вечерам после Шаббата он доставал ее, и мы, дети, пели и танцевали под его музыку. После того как отец заканчивал играть, он клал скрипку в матерчатый чехол и вешал его на стену в гостиной. Когда мы уходили из дома в гетто, он оставил скрипку висеть на стене. Если эта скрипка еще существует, кто знает, в чьи руки она могла попасть?

Мои родители обновили старый дом Гелбов, номер 470 по улице Мазарика в Комяте. Эта улица вела к еврейскому кладбищу. Родители купили хорошую древесину и выстроили большой красивый дом с крыльцом и садом, а еще пристройку с отдельным входом для бабушки Ханы-Деборы. Позднее дедушка Азриель-Цви Гершковиц, отец моего отца, тоже переехал жить к нам после смерти жены.

Мой отец восстановил лавку, принадлежавшую нашей семье, и превратил ее в зеленную[7]. Кроме того, он нанимался на запашку и сбор урожая, где надзирал за работниками-неевреями. Мой отец с братьями владели молотилкой, которая тоже приносила родителям доход.

В 1942 году наше свидетельство на управление зеленной отозвали, потому что мы были евреями, и владение ею передали соседям-неевреям из нашей деревни. В то время я и представить не могла, что семьдесят лет спустя вернусь и увижу лавку ровно на том же месте в Комяте, на земле, отнятой у нашей семьи.

Когда родители столкнулись с финансовыми трудностями после начала Второй мировой войны, отец с братьями спилили часть леса, который унаследовали от своих родителей, продали и посадили там новые деревья.

Семья, в которой я росла, всегда помогала другим людям. Отец состоял в Похоронном обществе и участвовал во всех еврейских похоронах в деревне. Он изучал Мишну[8] в «Обществе Мишны» в деревне, и я помню, сколько праздников состоялось в нашем доме, когда заканчивалась очередная глава Мишны или Гемары[9]. Помню, что наш дом был открыт для всех и что мы принимали у себя раввинов и странствующих проповедников, которые проезжали через деревню.

Бабушка Хана-Дебора, мать моей матери, была глубоко религиозной и очень доброй. Она родилась в Комяте у Блюмы и Шмаи Кляйнов, и ее отец был иудейским судьей.

В один холодный зимний день, когда я была еще ребенком, отец утром, пока я не ушла в школу, подозвал меня к себе. Он вытащил из кармана деньги и попросил заглянуть к одной семье в деревне:

– Постучи в дверь, войди, поздоровайся, положи деньги на стол и уходи, не говоря ничего больше. Держи это в секрете и никому не рассказывай.

В обед, когда я вернулась домой из школы, меня подозвала мама: она дала мне корзину с продуктами и шепнула, чтобы я сходила к той же семье. Мама сказала:

– Постучи в дверь, поздоровайся, поставь корзину и уходи, не говоря ничего больше, потому что это секрет.

Я выполнила мамину просьбу. Ближе к вечеру бабушка Хана-Дебора подозвала меня, дала корзину с едой, прикрытую салфеткой, и попросила сходить в ту же семью. Она сказала:

– Постучи в дверь, поздоровайся, поставь корзину и уходи. Никому не рассказывай, потому что это секрет.

Я ответила бабушке:

– Да все в порядке. Вам не надо хранить это в тайне друг от друга. Поэтому в следующий раз договоритесь между собой, чтобы я за один раз отнесла и деньги, и две корзины…

Бабушка Хана-Дебора заботилась об одной девочке из нашей деревни по имени Хавале, у которой умер отец. Хавале жила с бабушкой, и та воспитывала ее, а потом выдала замуж. Мне было примерно двенадцать лет, когда Хавале вышла замуж, и я помню, как сильно бабушка ее любила. После свадьбы Хавале с семьей поселилась в конце нашей улицы. Ее увезли в Аушвиц вместе с нами, и там она погибла и ее дети тоже.

Бабушка Хана-Дебора умерла в 1942 году, и ей повезло быть похороненной в Комяте рядом с родителями и мужем. Ее могила до сих пор там.

Желание переехать на Землю Израиля[10] витало в воздухе, которым мы дышали у себя дома. Мы знали, что наша судьба – перебраться туда, но не прямо сейчас. Когда придет время, в нужный момент. У нас было двое кузенов, которые жили там, и я знала их адреса наизусть и часто представляла, как мы тоже там живем.

Как-то в Шаббат в 1943 году мой отец пришел домой из синагоги в небывалом восторге. Он позвал нас посмотреть в окно, и мы увидели батальон из нескольких сот еврейских солдат, который обосновался на нашем занесенном снегом дворе. Их насильно призвали в венгерскую армию и отправили на принудительные работы. Солдаты укрылись под нашим навесом, который защищал поленницу во дворе. Отец восторженно восклицал: «Дети, дети! Вы можете поверить, что у нас во дворе еврейские солдаты? Еврейские солдаты! Это как армия, которая будет у нас на Земле Израиля! Скоро, очень скоро мы все переедем на Землю Израиля!»

Мой отец благословил для солдат вино на Шаббат и устроил в их честь всеобщий молебен. Мы выходили поговорить с ними, и многие евреи из деревни являлись побеседовать с еврейскими солдатами. Родители взяли наш ужин и роздали солдатам, наши соседи тоже поделились с ними угощением. В тот Шаббат мы ели только хлеб, окунув его в молоко, но были страшно горды тем, что принимаем у себя еврейских солдат. Солдаты оставались у нас еще почти четыре недели.

Братья и сестры отца и большинство братьев и сестер мамы жили со своими семьями в Комяте или в соседних деревнях. Мы часто виделись с ними, и я слышала истории про каждого из них. Например, историю про Шейви, младшую сестру моей мамы, которая в юности славилась своей красотой. Однажды высокий, богатый христианин из Комята пришел в лавку моей бабушки и сказал ей: «Если нальете мне рюмку водки, я открою вам секрет».

Бабушка налила ему водки, и он сказал, что, даже рискуя, что его застрелят, он непременно поцелует Шейви, проходя мимо нее. Перепуганная бабушка в тот же вечер снарядила повозку, чтобы отправить Шейви в другую деревню, Богровиц. Снова призвали Давида Шмиля Аврама и попросили его найти для Шейви мужа. На этот раз он предложил своего племянника. Так Шейви вышла замуж за Хаима-Аншеля Вайсса из деревни Урдо, недалеко от Комята. Семья Хаима-Аншеля была очень богатая. У них были бескрайние поля пшеницы, табака, кукурузы и картофеля, и у каждого поля имелось собственное название. Год спустя Шейви родила их первого сына, Израиля, который был на несколько месяцев старше меня.

В те полные ужаса ночи в карантинном блоке в Аушвице я думала о своей семье, с отцовской и материнской стороны, – о том, что они, скорее всего, тоже едут сейчас в товарных вагонах в Аушвиц, как мы. Мы были в одном из первых поездов, на которых венгерских евреев отправляли в Аушвиц, и потому некоторым из нас сохранили жизнь, отправив на принудительные работы. Но, по слухам, в мае 1944-го Аушвиц оказался переполнен, и потому всех, кто прибывал после нас, посылали прямиком в газовые камеры, ведь рабочая сила больше была не нужна.

Каждое утро и вечер, когда мы стояли на перекличке во дворе карантинного блока, я наблюдала, как густой черный дым поднимается из трубы крематория. В те недели он работал днем и ночью, и я понимала, что среди тех, кого убили и чьи тела сжигают, так что дым улетает в небо, находились мои тети и дяди, и кузены.

Со временем я удостоверилась, что была права. 1 июня 1944 года, а потом на следующий день бо́льшая часть моей родни приехала в Аушвиц и сразу попала в газовые камеры. Практически никто из них не выжил. Младшей сестре моей мамы, Шейви, было тогда тридцать пять лет, она оказалась в Аушвице с мужем и их семерыми детьми – Израилем, Элиезером, Давидом-Мелехом, Яковом-Хиршем, Блюмой, Шаломом и двухлетней Ханой-Деборой, которая родилась после смерти моей бабушки и была названа в ее честь. Стоило им ступить на землю Аушвица, как для них был подписан смертный приговор.

В те первые две недели в Аушвице моя душа разрывалась между скорбью по утраченной семье и стремлением бороться за собственное выживание.

Я в яме

Я в яме, и я кричу.

Если я кричу – я жива.

Если я жива – почему я в яме?

Моя семья и друзья не в яме,

И их нет в живых.

Я слышала их последний плач.

Они не умерли и не были похоронены.

Нет, их отравили и задушили.

Я не хоронила моих любимых,

Я не скорбела, не плакала,

Не отдавала свою одежду[11],

Не сидела шиву[12] по ним,

Не произносила Кадиш[13] по ним.

Не было мертвого тела, не было похорон.

Я не поставила надгробия, потому что не было могилы.

Я несу память о них с собой.

Судьба избрала меня,

Чтобы рассказать их историю.

Потому я воспеваю их и рассказываю их историю.

Рассказываю историю и говорю

О страшном преступлении,

И заново проживаю его

В тревоге за будущие поколения.

Я обращаюсь к юношеству

И прошу продолжать рассказывать эту историю,

Помнить и никогда не забывать,

И никогда не прощать!

Молитесь Небу и желайте,

Чтобы добро и благословение снизошли на народ Израиля,

На государство Израиль, на Землю Израиль. Да будет на то воля Его.

Семьдесят лет спустя

Эти Эльбойм

Мне было примерно четыре года, когда я поняла, что мои родители пережили Холокост.

Соседский мальчик подошел ко мне и спросил: «Твои родители – выжившие с Холокоста, правильно?» – и сам вопрос уже содержал ответ.

Я еще жила в мире невинного детства: играла с десятками соседских мальчишек и девчонок до заката, лазала на деревья на нашей улице или без разрешения взбиралась на холм за нашим домом. И все равно одновременно с этим другая реальность формировалась у меня в душе – представление о другом мире, мрачном и несправедливом, в котором произошел тот самый «холокост».

Девочкой я не решалась спросить моих родителей, что такое «холокост» и что с ними случилось при нем. Мои родители и старшие сестры, Далия и Дорит, дарили мне огромную любовь и бесконечное внимание. Я была сообразительным, любопытным ребенком и любила задавать вопросы, но уже тогда чувствовала, что с «холокостом» надо обращаться очень осторожно – не расспрашивать, не допытываться, не причинять боли. Подсознательно я понимала, что пережитое родителями в те времена – это невероятная боль.

Бывало мама брала меня с собой в гости к двоюродным братьям и сестрам и к их друзьям из прошлого. Часто случалось, что мама и ее родственники падали друг другу на грудь, плакали и вспоминали о том, что отобрали у них и у всего мира. В редких случаях я слышала, как мама плачет и всхлипывает во сне по ночам. Я знала, что это как-то связано с тем, что с ней случилось, но боялась спросить. Я не хотела причинять ей боль и тревогу.

Деревенские дети перешептывались про выживших при Холокосте из нашей деревни. Им нравилось насмехаться над одним таким человеком – бездетным стариком, который жил один. Пока остальные прятались в кустах, один из «храбрых» мальчишек звонил ему в дверь, а потом убегал. Иногда я присоединялась к этой игре и смотрела на дом старика из кустов. Мужчина появлялся на пороге с задранными бровями и поджатыми губами, ругался на венгерском и прогонял нас. Мы убегали с его двора, захлебываясь от смеха. Дети говорили, что он сумасшедший, что он сошел с ума при Холокосте. Им нравилось дразнить его и наблюдать за его вспышками гнева.

В летние каникулы, когда его дразнили еще чаще, старик открывал дверь, держа в руке кружку воды. Он выплескивал воду в нашу сторону. Конечно, он заранее знал, что это дети звонят в звонок, еще до того как открыть.

Однажды во время каникул, когда мне было пять или шесть лет, мама отозвала меня в сторонку и попросила больше не участвовать в этих играх на дворе у соседа.

– Он совсем старый, – сказала мама тихо. – У него была тяжелая жизнь. Он прошел через сложные вещи. Мы должны помогать ему и уважать его, а не дразнить.

Так новое осознание добавилось к расплывчатой информации о Холокосте в моей голове – тот, кто пережил его, имел «тяжелую жизнь» и прошел через «сложные вещи».

Я согласилась с тем, что сказала моя мать, и дала ей слово. После этого я старалась придумывать новые игры, чтобы отвлечь соседских ребятишек от того старика. Если старшие мальчики все равно решали подразнить его, я отходила в сторону и убеждала своих друзей поиграть во что-нибудь еще. В моем воображении сформировалась некая связь между этим соседом и моими родителями, и я относилась к их скрытому, горькому прошлому с трепетом и уважением.

Сегодня, более чем сорок лет спустя, я надеюсь, что у того одинокого соседа были и другие визитеры, кроме нас, детей, которые звонили ему в дверь – люди, которые, в отличие от нас, звонили для того, чтобы зайти к нему в гости и расспросить о его здоровье.

В карантинном блоке Аушвица

Сара Лейбовиц

Две недели, которые мы провели в карантине, были очень тяжелыми. Мы не привыкли спать в тесноте на одной кровати с остальными. Среди нас была замужняя женщина, которая постоянно жаловалась: «Я уже привыкла спать в собственной постели». Мы понимали ее.

Платья, которые мы носили постоянно, не снимая и не стирая, выглядели ужасно – все в пятнах, рваные и дурно пахнущие. Кроме них, на наших телах не было ничего, потому что белья нам не дали. Так и не найдя способа укоротить свое платье и приспособить его под свой размер, я стала подвязывать подол, чтобы не спотыкаться о него.

У нас не было ничего своего: ни бумаги, чтобы писать на ней, ни карандаша, ни ручки, ни иголки с нитками, ни расчески, ни шпилек, ни часов, ни зубной щетки, ни зубной пасты, ни ножниц, ни ленты, чтобы завязать волосы, ни ваты, ни поясов, ни соли, ни сахара, ни масла, ни мыла, ни крема для лица, ни мази для порезов. Ничего.

Две недели мы ничего не делали – только стояли часами на перекличках и отборах. Весь день, от зари до темна, мы стояли на улице перед блоком. Поскольку в туалет нас в течение дня не водили, нам приходилось оправляться стоя; наши надсмотрщицы предпочитали, чтобы мы делали это снаружи, а не в чистом, хорошо вымытом блоке. Только по ночам, когда наступало время спать, нам позволяли войти в блок.

Я постоянно плакала, переполненная скорбью и тоской. Я не помню, чтобы хоть раз улыбнулась или засмеялась, и не помню, чтобы хоть раз нашла утешение. Утешения не было. Все делалось по команде: «Встать! Оправиться! Построиться! Есть! Ложиться!» Мы были как роботы. Как марионетки на веревочке.

Голод мучил нас беспрестанно. По утрам мы получали маленький кусочек хлеба, а в обед миску супа. Миски были вроде тех, которые мы дома ставили возле постели, чтобы, проснувшись, совершить ритуальное омовение рук. Они были эмалированные, разных размеров и цветов, вероятно, отнятые у людей, прибывавших в лагерь.

В мисках плескался еле теплый суп с несколькими ломтиками нечищеного турнепса или кольраби и еще какой-то зеленью. На четырнадцать девушек, спавших на одной койке, полагалась одна такая миска. Мы делили суп с большой аккуратностью. Каждая, по очереди, делала три глотка; если после этого в миске еще оставалась жидкость, мы начинали заново, и каждая получала еще глоток. Забота о других возникала естественным образом, потому что всех нас объединяла общая судьба.

В тот период ужина нам не давали вовсе. Ночи были очень холодные, и на голодный желудок терпеть холод было особенно тяжело. Мы спали, притиснутые друг к другу, и на четырнадцать человек у нас было одно одеяло, без матрасов и подушек. Тем не менее я была такой голодной и измученной, что засыпала сразу же, как только моя голова касалась досок. Я была сломлена утомлением и голодом. Каждый вечер я плакала и засыпала в слезах.

До туалетов от нашего блока надо было идти семь или восемь минут, но ходить туда самостоятельно заключенным не разрешалось. Ночью мы пользовались ведрами, которые стояли в блоке. Тот, кому повезло воспользоваться ведром, пока оно пустое, сразу возвращался на нары и снова засыпал. А вот менее везучим, кто пользовался ведром, когда оно наполнялось до краев, приходилось тащить его до туалетов, по холоду и темноте, в одиночестве.

Иногда женщины горько шутили о нашем положении. Кто-то сказал однажды утром: «Вообще-то, проснувшись, я привыкла умываться…»

Как-то в четверг одна девушка сказала: «Моему чолнту[14] кое-чего не хватает». Все спросили: «Чего?» – и она ответила: «Выбраться отсюда».

Много раз мы увлекались разговорами о чудесных блюдах, которые готовили дома. Каждая вспоминала, что любили готовить и есть в ее семье. Собственно, мы говорили о еде постоянно. «Что за пулижку (кукурузную кашу) варила моя мама!» «Какие халы мы пекли на Шаббат!..»

Иногда мы пели песни про Землю Израиля, например ту песню на идише со словами: «Кит, на широкой спине кита уплывем мы в Землю Израиля…»

Некоторые женщины брали на себя роль матери. Как-то одна такая сказала мне: «Положи-ка этот кусок хлеба в карман на ночь, потому что иначе чем тебе подкрепиться?»

Кто-нибудь рядом постоянно исчезал – женщины теряли сознание, падали и их уносили. Среди нас были беременные – их уводили, и они никогда не возвращались обратно. Была одна молодая женщина из нашей деревни, Хинда Вейссман из семьи Лейбовиц, которая учила меня шить, прежде чем нас выгнали из наших домов. Она только недавно забеременела, и живот еще не был виден. Позднее ее отправили в Германию. Она родила в лагере, куда попала на принудительные работы, ребенка отобрали у нее и убили. Позднее она снова вышла замуж, родила еще детей и переехала в Израиль.

Наказания сыпались на нас постоянно, со всех сторон, от старшины блока и ее заместительниц – удары, тычки, пинки. Во время перекличек солдаты-немки подходили и указывали на кого-нибудь из заключенных; тогда старшина и заместительницы выводили бедняжку из строя, и мы больше никогда ее не видели. Отборы обычно были направлены на то, чтобы избавиться от заключенных, которые не выглядели годными для работы. На каждом отборе я чувствовала себя, как в гигантском сите. Кто пройдет через отверстия, а кто застрянет? Я стремилась продолжать жить, хотела остаться в живых.

Многие девушки были белокожие, а поскольку мы часто целыми днями стояли на солнце, у них на коже появлялись ожоги. Они могли умереть от заражения, но также рисковали, что их выгонят из строя на отборе и отправят в газовые камеры, так что мы старались скрывать язвы у них на коже. Сложность заключалась в том, что нам нечем было их прикрыть. У меня кожа от природы смуглая, поэтому я не обгорала; чтобы помочь моим подругам, я вставала перед ними на перекличках и закрывала их лица от солнца, насколько могла.

Номер, выбитый на руке

Сара Лейбовиц

Прошло две недели с нашего прибытия в Аушвиц, и пора было отпускать нас из карантинного блока на работы. В конце концов, именно ради этого нам и сохранили жизнь. Сначала нас отвели в душевую. На этот раз вода текла бесперебойно. Мы вышли из душа, обсохли на воздухе, после чего нас отвели в комнату, где раздавали одежду. В другой комнате мы получили обувь. Одежда и обувь была с поездов, на которых евреев привозили в лагерь, поэтому все мы оказались одеты по-разному. Я получила блузку в коричневую и оранжевую клетку с рукавами три четверти и теплую зимнюю юбку, тоже клетчатую, коричневую с белым. Блузка не подходила к юбке, но это не имело значения. У меня даже не было времени подумать о женщине, которой раньше принадлежала эта одежда. Мои вещи ведь тоже отобрали в первый же день. На входе в каждую комнату заместительницы совали стопки одежды нам в руки, поторапливая: «Ну же, скорее!»

Из душевой мы вернулись в тот же самый блок. Снова выстояли перекличку, zahlappell, на которой нас пересчитали. В полночь нам сказали, что некоторых отправят на работы в Германию, а другие останутся здесь. Я не стала просить, чтобы меня отослали, потому что не знала, что лучше – остаться в Аушвице или поехать в Германию.

Нам велели вытянуть вперед руки и стали их проверять. Тех, у кого руки были ловкие – я так и не поняла, что именно они проверяют и какие руки считаются ловкими, – отправили в Германию. Другие остались. Из четырнадцати девушек, с которыми я спала на одних нарах, осталось восемь.

Те, кто поехал в Германию, работали на оружейных заводах, и позднее я узнала, что условия у них были относительно неплохими. Тех, кто остался в Аушвице, включая меня, перевели в Блок 16 в Лагере А – эта часть Аушвица носила название Биркенау. Гизи и ее заместительницы переехали туда вместе с нами. Позднее я узнала, что в Аушвице было около сорока подлагерей, в числе которых был и Биркенау. Я была крошечным муравьем на гигантской фабрике смерти, которому временно дали жизнь в обмен на труд. Над входом в другую часть Аушвица, которую сегодня называют Аушвиц-1, красовалась вывеска: Arbeit Macht Frei – «Труд освобождает»; я не видела ее в свои первые недели там, но такова была политика Аушвица: если ты можешь работать, ты освобождаешься от смерти. Пока что.

Через день или два нас отвели к татуировщицам. Утро выдалось особенно жарким. Сначала нас повели в душ. Когда мы выходили оттуда, нас хватали и куда-то силой тащили, по одной, так что меня обуял ужас перед неизвестностью. Нам велели построиться в алфавитном порядке, по фамилиям. Я встала в группу под буквой «Г».

Нам сказали: «Вы получите номер. Это не больно».

Тысячи женщин стояли в очереди, и примерно по двадцать человек подходили к татуировщицам. В Аушвице все было масштабным – счет велся на сотни или на тысячи, как на фабрике.

Когда наступил мой черед, я села на табурет перед татуировщицей, которая, наверное, раньше была медсестрой или просто заключенной, которой поручили делать татуировки. Она схватила меня за руку и иглой, которую опускала в чернила, выцарапала у меня на левом предплечье номер А-7807. Все прошло быстро, но мне было больно. На следующий день рука распухла и воспалилась; кожа зажила лишь несколько дней спустя. Номер остается на моей руке по сей день. В любых других обстоятельствах я была бы шокирована тем, что у меня на теле принудительно выбили номер, как будто я корова или овца в стаде. Но я была в Аушвице, и за две недели там полностью лишилась осознания собственного «я». Более того, я была сосредоточена исключительно на выживании и не могла тратить силы на сожаления о том, что меня превратили в номер и клеймили меня им навечно, без моего разрешения.

На следующий день после татуировок заместительницы сказали нам, что в ближайшие две недели десятки тысяч евреев поступят в Аушвиц из Венгрии, Югославии и Голландии. И действительно, спустя несколько дней нас разбудили рано утром и сообщили, что сейчас мы пойдем на хорошую, выгодную работу. Кто-то шепнул: «Вы не останетесь голодными, потому что будете разбирать вещи, с которыми новенькие приезжают в Аушвиц. Они привозят хорошую одежду, деньги и украшения, пироги, печенье и хлеб. Вы наверняка найдете еду в карманах и сможете съесть, пока никто не смотрит».

Пока мы шли до места, кто-то сказал, что в то утро тринадцать тысяч девушек выгнали на работу. Мы весь день это обсуждали. Все девушки в нашем блоке попали на сортировку багажа.

Мы пришли в чистое помещение, заставленное узлами и чемоданами. Нам велели надеть темно-синие платья в белый горошек. Там были платья в мелкий горошек и платья в крупный горошек. Каждой выдали белый шейный платок, и каждая группа получила ленты определенного цвета, чтобы повязать поверх платка. Мои подруги из Комята и я получили красные ленты, чтобы повязать на платки.

Нам показали, как надо сортировать вещи. Мы стояли за очень длинным столом – открывали сумку или чемодан и раскладывали вещи по картонным коробкам. У нас в распоряжении имелись отдельные коробки для перьевых ручек, для зубных щеток, для расчесок и других бытовых вещей.

Я начала открывать чемоданы. Чего там только не было! Люди везли с собой сухофрукты, порошки от вшей, мазь от царапин. Кто-то собирался рожать и захватил с собой салфетки, которые прикладывают к пупку новорожденного, когда отпадет пуповина. Кто-то привез пеленки. Кто-то даже свадебные платья. У многих были сухари, специально приготовленные для длительного хранения. Люди везли тфилины[15], молитвенники, талиты[16] и священные книги. Все, что только можно себе вообразить, находилось в этих чемоданах.

У меня перед глазами проходили человеческие жизни. Я щупала их пальцами, проникалась чужим страхом и ужасом, надеждой и верой. Я держала в руках жизни людей, которых, скорее всего, уже не было в живых.

Как нам и говорили, в сумках было полно еды. Нам приказали ничего не есть; немецкие солдаты и еврейские капо стояли над нами, следя за тем, чтобы мы ничего не украли и не положили в рот. Когда в чемодане оказывался пирог, солдаты сразу забирали его – они считали, что у каждого еврея есть бриллианты и они, скорее всего, спрятаны в пироге.

Одна девушка из нас действительно нашла бриллиант в пироге, причем в тот момент, когда немецкий солдат на нее не смотрел. Работницы тут же начали перешептываться и прикрывать друг друга. Кто-то посоветовал девушке, нашедшей бриллиант, пойти в туалет и выбросить его. Одним еврейским бриллиантом меньше для нацистской машины убийства. Она действительно вышла и избавилась от бриллианта. Все, кто там присутствовал, поклялись об этом не упоминать, иначе девушку бы повесили, а всех остальных наказали.

Семьдесят лет спустя

Эти Эльбойм

«Почему у твоей мамы номер на руке?» – неоднократно спрашивали у меня в детстве. Из этого вопроса я поняла с малых лет, что не у всех матерей есть на руках номера. Я не осмеливалась спросить маму про номер и старалась на него не смотреть. Только когда мама отворачивала голову, я тихонько бросала на него взгляд, мечтая погладить ее руку и стереть этот номер своей любовью и состраданием. Я так старательно избегала смотреть на него, боясь причинить ей боль, что годами не могла запомнить цифры.

Иногда я говорила себе: «На этот раз посмотри на него, скажи про него вслух. Ты должна его запомнить!» Но только став взрослой, я осмелилась открыто взглянуть на номер и заучить его наизусть. А-7807.

В поиске дополнительной информации о моей матери как узнице Аушвица я связалась с музеем Аушвиц-Биркенау в Польше. Мне любезно ответили: «Номер А-7807 был выдан заключенной (имя неизвестно), попавшей в КЛ из Венгрии в период с 15.05.44 по 7.06.44 и зарегистрированной в лагере 28 июня 1944 года».

Оказалось, что с того дня, как мою мать зарегистрировали в лагере (КЛ – это аббревиатура от «концентрационный лагерь»), и все время, что она провела в Аушвице, ее имя никому не было известно. Она являлась просто номером. В своем ответе музею в Польше я поблагодарила их и добавила: «Имя моей матери Сара Лейбовиц, девичья фамилия Гершковиц. Мы будем очень благодарны, если вы внесете ее имя в музейные списки, вместе с номером». Я подумала тогда, что стоило бы обратиться к сыновьям и дочерям всех выживших в Аушвице с просьбой отправить в музей имена и номера их родителей, чтобы к каждому номеру в списке добавили имя и фамилию. Возможно, это стало бы небольшим возмещением за то, что некогда их из людей превратили в цифры. У каждого человека есть имя. За каждым номером стоит живой человек.

Я слышала истории про представителей второго и третьего поколений выживших при Холокосте, которые татуировали у себя на руках номера их родителей или бабушек и дедушек. Я также слышала про родных, которые носили браслеты с такими номерами. У меня этот номер выгравирован на сердце. Я никогда его не забуду.

Однажды моя мама сопровождала делегацию молодежи Израиля в Польшу и попросила меня написать небольшой рассказ, от имени представительницы второго поколения выживших, который мама могла бы прочесть своим студентам во время поездки. Эта история родилась у меня спонтанно. Я написала ее, когда мне было тридцать лет, и она, конечно, про другую девочку, которая жила сорок лет назад, а не про меня…

Однако теперь я знаю, что и про меня тоже.

Она была совсем маленькая, не старше четырех лет, когда ей стало ясно, что синеватый номер, написанный на нежной, прекрасной руке ее матери, никогда не смывается – ни в душе, ни в море.

Маленькая девочка умела думать, и хотя никто ей не сказал этого напрямую, она поняла, что этот номер связан с огромным горем и болью – кто станет рисовать на себе цифры, которые никогда не смываются?

При любой возможности она поглядывала на этот номер, мысленно разговаривала с ним, задавала вопросы. Иногда, когда мама отвлекалась, она проводила над ним рукой, трогая и не трогая одновременно, словно хотела утишить ее боль, смыть страдания и тот огонь, который горел во всем ее теле, забыть о том, что знал ее четырехлетний мозг – без объяснений, в отсутствие каких-либо подробностей.

Однажды, когда мама делала в доме уборку перед Песахом, девочка увидела, как она вытаскивает из шкафа и встряхивает старое, выцветшее платье в полоску.

– Что это? – спросила девочка голосом, в котором были и мудрость, и зрелость.

– Ничего. Станешь старше, и я тебе расскажу, – поспешно ответила мать голосом, полным скорби и отчаяния.

– А сейчас не можешь рассказать?

Но мать уже сложила платье и затолкала его на верхнюю полку гардероба, положив сначала в бумажный пакет. Девочка никак не могла забыть полосатое платье. Она понимала, что оно связано с номером. Его напарником, близнецом, постоянным спутником.

Потом девочка обнаружила другую вещь, связанную с этими двумя. Она что-то искала в комоде возле материной кровати и заметила, к своему удивлению, старую, поцарапанную платяную щетку.

Что делала эта уродливая щетка в мамином чистом, ароматном комоде? Девочка не знала ответа, но не хотела спрашивать, чтобы не причинять горя и боли и уж тем более слез. Она чувствовала, что щетка – еще одно напоминание о чем-то дальнем, о каком-то месте, которое заставляет ее мать вскрикивать во сне по ночам.

Когда отец девочки подарил ей набор фломастеров – в те времена ни у кого из ее друзей не было таких, – мать разозлилась на него.

– Она может начать рисовать на руках. Она слишком маленькая для таких фломастеров.

– Но с какой стати мне рисовать на руках? – Девочка не понимала.

– Ты обещаешь, что не будешь писать на себе? Не станешь рисовать номер у себя на руке?

И она всегда была осторожна и старалась вести себя хорошо и слушаться – без всяких объяснений и без подробностей.

Маленькая девочка, более сорока лет назад.

Встреча с моим отцом в Аушвице

Сара Лейбовиц

Наши дни проходили в страданиях, голоде и усталости. Каждый день мы работали от рассвета до заката, иногда по двенадцать часов без перерыва. Многие заключенные заболевали тифом, дизентерией и другими болезнями, вызванными плохими санитарными условиями и недостаточным питанием.

В один из дней, когда я сортировала одежду, кажется, в июне, я вышла во двор с коробкой, полной перьевых ручек, набранных из чемоданов. Мне поручили отнести коробку до товарного вагона и передать немецкому солдату, который стоял там. Я несла коробку с ручками и смотрела по сторонам. Погода была чудесная, но дым, поднимавшийся из трубы, не давал мне забыть о том, что я в аду на земле. Я думала про себя – у меня никогда не было перьевой ручки. Но если я возьму ручку из коробки и спрячу ее, меня, скорее всего, поймают, а если поймают, то забьют до смерти.

Я проходила мимо двойного забора из колючей проволоки. Тот, что находился ближе ко мне, был под напряжением, а за ним проходил второй, безопасный. По другую сторону пролегала дорога, по которой разъезжали немецкие солдаты на своих военных машинах, вооруженные автоматами, а за этой дорогой – еще один двойной забор. Заборы были устроены так, чтобы немецкие солдаты ходили по безопасной стороне, а заключенные – по электрифицированной. Любого, кто задел бы колючую проволоку под напряжением, сразу убило бы током.

Внезапно я услышала, как кто-то зовет меня через оба забора и дорогу:

– Фройляйн Гершковиц! Сурико!

Слово «фройляйн» – это вежливое обращение к незамужней девушке, и только воспитанные люди употребляют его. Я оглянулась и узнала того человека: это был Мойше Мармельштейн, наш сосед из Комята!

Я спросила его:

– Герр Мармельштейн, что вы здесь делаете?

Он ответил:

– Ваш отец тоже здесь!

Я попросила его сбегать и позвать моего отца. Я стояла в тревожном ожидании, потрясенная мыслью о том, что мой отец жив и мы сейчас увидимся.

Я услышала, как Мармельштейн зовет:

– Герр Гершковиц, ребе Янкль, ayere tochter iz oif die andere zayt vin dem ploit (ваша дочь по другую сторону забора), и я говорил с ней!

Я услышала, как отец откликается чистым голосом:

– Moishe, vus sugste? (Что ты сказал?)

Но я не услышала ответа Мармельштейна, потому что в этот самый момент завыла сирена, и мужчины по другую сторону забора выстроились в колонны по пятеро и зашагали мимо меня.

Так я узнала, что мой отец жив.

Я знала, что по ту сторону дороги находится крематорий. Его закрывали деревья, но мы видели столбы дыма, поднимавшиеся над землей.

Я отнесла коробку до того места, где ее ждали, и, горько всхлипывая, двинулась назад, к девушкам, сортировавшим вещи. Они, перепуганные, стали спрашивать меня, что случилось, потому что думали, что меня, вероятно, побил капо. Я сказала им, что видела Мармельштейна и слышала моего отца и что оба они работают по другую сторону заборов.

Моя подруга сказала:

– Господи боже, gevalt, там же крематорий!

И я поняла, что мой отец работает в sonderkommando. Слово «зондеркоманда» означало «специальный отряд», и такие отряды занимались самой тяжелой и страшной работой в нацистских лагерях смерти. Их члены, такие же еврейские заключенные, отобранные нацистами, были вынуждены уносить трупы евреев из газовых камер и сжигать их в крематории. На территории Биркенау было несколько крематориев, и мой отец работал в одном из них.

Мой отец, как я уже говорила, был знатоком Торы, честным торговцем и хорошим человеком. У меня болело сердце от мысли, что такой добрый человек, полный нежности и сострадания, вынужден выполнять эту мучительную, унизительную работу.

Я думала, что мой отец, возможно, как и я, полон сейчас надежды, ведь он знает, что я жива. С этого момента мы с отцом начали писать друг другу записки и отыскивать способы обмениваться ими. Мы также старались встречаться возле забора, пусть даже на несколько мгновений.

Шони Соломон, мой двоюродный брат, находился вместе с моим отцом, когда их отвели в сторону на первом отборе, возле поезда. Шони позднее рассказал мне, как отца отобрали для работы в зондеркоманде:

– В наш второй день в Аушвице, в пятницу утром, немецкие офицеры пришли в наш блок и сказали: «Доброе утро. Вы приехали в отличное, уютное и красивое место. Кто из вас хочет сегодня повидаться с женой?» Они велели всем, кто хочет, сделать шаг вперед, и дядя Якоб вышел из строя. Я умолял его: «Feter (дядя), не надо». И еще умолял: «Дядя, не выходите, они обманывают нас», – но ему очень хотелось повидаться с женой и детьми, так что его увели вместе с другими мужчинами. Конечно, им не дали повидаться с женами, а отправили работать в крематории.

За все время в Аушвице он больше не встречался с моим отцом. Сам же Шони выжил, эмигрировал в Израиль, женился и завел детей.

Как я уже упоминала, мой отец был старостой в нашей деревне, управлял синагогой и состоял в похоронном обществе. Он присутствовал на всех еврейских похоронах в деревне. Даже посреди зимы, если похороны проходили в дождливый или снежный день, он брал свои инструменты и шел на кладбище копать могилу вместе с другими членами общества.

Со своими подругами я начала придумывать способы повидаться с отцом через ограду. Я знала, что по субботам немцы получают спиртное и напиваются, поэтому в воскресенье опаздывают на работу. Я же по воскресеньям должна была чаще относить коробки. Девушки согласились меня подменять, чтобы у меня освободилось немного времени.

Я пока еще не встретилась с отцом, но получала от него записки, которые ему удавалось передавать через других заключенных или старшину блока. Мы узнали, что мой отец входил в группу из девяти мужчин из Комята, которых определили в зондеркоманду.

В один день я шла вдоль забора с коробкой обуви и внезапно за забором… отец! На нем была тюремная роба в серо-синие полосы и такая же шапочка. Я быстро присела на корточки и спряталась в траве. Отец тоже присел с другой стороны забора, и нам удалось поговорить. Мы убедились, что никто не подсматривает за нами, потому что если бы нас застали за разговором, то сразу бы застрелили.

Отец в слезах повторил, кажется, раз пятьдесят: «Die mamme lebt nisht mer… die kinder ochet nisht». (Мамы нет в живых… и детей тоже.)

Я уже знала, что моей семьи нет на свете, но мне было больно видеть отца в таком состоянии. Я понимала, что должна продолжать жить – хотя бы ради него.

Мы с отцом встретились в тот период четыре раза. В основном мы встречались по утрам в воскресенье, всегда через ограду из колючей проволоки и только на несколько секунд. Отец боялся, что нацисты заметят нас и сразу расстреляют.

Однажды я встретилась с отцом, когда он возвращался с работы. Я попросила подруг позволить мне встать в правом конце ряда, ближе к забору, и девушки нашли для меня место. Когда мы дошли туда, где я могла видеть отца через ограду, я продолжила маршировать на месте, пока остальные рядами двигались мимо, так что нам с отцом удалось переброситься парой слов.

В записках, которые отец мне передавал, он писал, что знает – ему осталось недолго. Каждые три или четыре месяца всех членов зондеркоманды казнили. Нацисты старательно уничтожали свидетельства своих преступлений и убивали всех, кто своими глазами видел, как работает их машина смерти. В ту встречу отец сказал, что его дни сочтены. Я поняла, что вскоре останусь одна-одинешенька на всем белом свете.

На другой встрече я сказала отцу, что переживаю из-за того, что ем некошерную пищу, а отец ответил: «Ешь что угодно!»

В одной из записок отец написал нечто вроде завещания, карандашом на белой бумаге. Я долго хранила тот листок, но после освобождения у меня забрали одежду, где я его держала, и сожгли, потому что боялись тифа. Я лишилась записки, но ее содержание знала на память; она навсегда осталась со мной. Спустя год после освобождения из Аушвица я записала слова моего отца на идише, как запомнила их:

«Тебе, моей дорогой дочери Сурико. Обещай мне, дочь моя, добраться, доехать до Земли Израиля, до Палестины, выйти замуж и родить детей. Построй свой дом на Святой Земле Израиля. Там ты станешь Yiddishe Mamme[17], там у тебя появится настоящая еврейская семья, и она будет продолжением нашей прекрасной семьи. Не стремись к богатству, к владению полями и лесами. И не возвращайся в Комят. Да будь ты благословенна и счастлива, Тати».

Всего отец отправил мне три записки. Кроме того, несколько раз другая девушка из нашей группы получала записки от своего отца, который тоже работал в зондеркоманде, и в них обязательно были приветы от Янкеля Сурико.

Улица

У меня была улица,

Без электрического света и с тупиком в конце.

Она была узкая и темноватая,

И я бегала по ней босиком.

Этой улицы давным-давно нет,

А я так ее любила…

У меня была улица, самая обычная и ничем не славная.

На ней стоял дом – прочный и надежный.

В нем жила моя любимая семья.

Мы жили в своем доме, с достоинством и спокойствием.

Этого дома давным-давно нет.

Я так скучаю по моей улице.

Я скорблю и плачу по ней,

А еще больше по ее уничтожению.

Мучительные воспоминания и тоска по семье и дому

Сара Лейбовиц

Встречи с отцом всякий раз напоминали мне о нашей семье и доме в Комяте. Мы жили в Карпатских горах, в сельской местности, покрытой зеленью, с живописными видами, где евреи селились уже много поколений, возделывали землю и вели праведный образ жизни.

До конца Первой мировой войны эта область входила в Австро-Венгерскую империю. В конце войны было создано новое государство, Чехословакия, и мы стали его частью. Первым президентом Чехословакии был Томаш Мазарик, и многие улицы называли в его честь, включая нашу. В начале 1939 года, когда мне было одиннадцать лет, страну поделили на Чехию и Словакию, а мы остались в Чехии. Несколько месяцев спустя немцы вторглись в Чехию, и Карпатский край стал частью Венгрии. Нашу улицу переименовали в улицу Хорти Миклоша, в честь венгерского правителя того периода. Из-за этих постоянных перемен я еще ребенком разговаривала на идише, чешском, венгерском и немного на русском.

В 1944 году советские войска освободили наши земли и вернули их Чехии, но потом их передали Советскому Союзу. Сейчас наша деревня называется Великие Комяты и находится на территории Украины.

Наш дом был выстроен из бревен и покрыт штукатуркой изнутри и снаружи. На первом этаже находились большие семейные комнаты, гостиная и кухня, а в подвале мы хранили запасы продуктов вроде фасоли и кукурузы. В очаге было специальное приспособление для копчения мяса. В нашем доме, как и в других домах на Карпатах, не было электричества, и мы использовали для освещения масляные лампы. На кухне у нас имелось приспособление, считавшееся новаторским по тем временам – насос, который подавал воду из колодца прямо в дом.

Мой отец работал на кукурузных и пшеничных полях, управлял небольшой зеленной лавкой, пристроенной к нашему дому, а также вместе с братьями занимался лесами, принадлежавшими их отцу, моему деду Азриэлю-Цви Гершковицу. Мой дед умер в 1940 году и был похоронен в деревне Боговиц. После его смерти леса не перешли к сыновьям, потому что немцы запретили евреям наследовать собственность. Владения моего деда были переданы венгерскому правительству.

Я была старшим ребенком в семье. Нас воспитывали очень хорошо: мы росли, соблюдая заветы Торы – всегда помогать другим, делать добрые дела и бояться Господа.

Моя сестра Рухи (Рахиль) была младше меня на два года. У нее были большие голубые глаза, и она была очень сообразительной, трудолюбивой и ловкой. Мы были лучшими подругами.

Мой брат Лазарь (Элиезер) был на четыре года младше меня. У него тоже были голубые глаза и светлые волосы. Мальчики в нашей семье носили длинные пейсы, и у Лазаря они были красивого золотистого цвета. Он был очень умный и отлично учился в хедере. Еще он был ловкий и всегда помогал маме печь хлеб. Лазарь должен был отпраздновать бар-мицву[18] в месяце хешване (октябре/ноябре) 1944 года. Прежде чем нас забрали из нашего дома, мы обсуждали, что сразу после праздника Шавуот[19] Лазарю надо будет начать учить свой отрывок из Торы для бар-мицвы, но ему это так и не удалось.

Я помню одну историю, связанную с моим братом Лазарем и со мной, случившуюся за несколько лет до того. На той неделе беспрестанно шел дождь. В пятницу мы узнали, что река вышла из берегов и затопила поля. Взрослые беспокоились об урожае, но мы, дети, с удовольствием играли в грязи. Мама позвала меня и Лазаря, дала нам мешок, который сшила сама, – он, как и все в нашем доме, был выстиранный, ароматный, отглаженный, – и велела нам пойти на поле, где рос зеленый горошек. Его побеги подвязывали на палочки; мы должны были попытаться собрать хоть немного стручков.

Мы с Лазарем взяли мешок и пошли через поля вдоль разлившейся реки. Внезапно в нескольких метрах от реки мы заметили гигантскую рыбу, длиной не меньше полуметра, которая плавала в луже и не могла вернуться в реку. Таких рыб мы называли чуко, и они были похожи на карпов, которые считаются кошерными, так что мы ловили этих рыб в реке и ели их. Но мы никогда не слышали, чтобы такую громадную рыбу кто-нибудь выловил на удочку. Мы с Лазарем очень обрадовались. Все, кто проходил мимо, смеялись и радовались вместе с нами нашей находке. Мы взяли одну палочку, на которую был подвязан горох, и с ее помощью попытались загнать рыбу в мешок. Мешок наполнился грязью и глиной, мы тоже перепачкались с ног до головы. С большими усилиями нам все-таки удалось загнать рыбу в мешок, и мы потащили ее домой, ликуя и хохоча. Когда мама увидела нас, она не обрадовалась. Ей было жалко мешка, который стал грязно-коричневого цвета, и она велела нам пойти и выпустить рыбу в реку. Но бабушка Хана-Дебора, услышав шум, убедила маму оставить рыбу. Когда отец вернулся домой, он очистил ее и взвесил – рыба весила десять кило. Мои родители поставили во дворе большой стол и угостили рыбой всех соседей. Половина деревни поела рыбы на тот Шаббат, и эту историю вспоминали еще долгое время.

Мой брат Йозеф-Шалом был младше меня на шесть лет. Его назвали Йозефом в честь старшего брата нашего отца, который был раввином. Этот дядя эмигрировал на Землю Израиля в 1930-х и стал преподавателем в Еврейском университете на горе Скопус в Иерусалиме. Второе имя, Шалом, Йозеф получил в честь брата бабушки Ханы-Деборы. Йозеф-Шалом был светловолосым, с красивыми длинными пейсами и голубыми глазами. Он был ловкий, сообразительный малыш, и все его любили.

Моей сестре Фейге было восемь лет на момент ее смерти в Аушвице. Она была красивой девочкой с зелено-карими глазами и длинными темными волосами. За год до того, как нас выгнали из нашего дома, мы с ней пошли погулять в поле, полюбоваться урожаем, прежде чем его соберут. Фейге была очень сообразительная. Она все понимала и все знала. Она шла впереди меня, с прямой спиной, уверенная в себе. Помню, как я с любовью смотрела на нее и думала, какие у нее красивые длинные руки и ноги и что сама она славная и симпатичная. Впоследствии, когда у меня родилась первая дочь, Далия, я подумала, что она такая же красивая, как Фейге. В детстве у нее тоже были красивые длинные руки и ноги.

Моя малышка-сестра Песселе умерла в Комяте от коклюша, когда ей было девять месяцев. Это произошло сразу после смерти дедушки Азриэля-Цви, когда мой отец еще сидел шиву по своему отцу. Внезапная смерть ребенка стала огромной трагедией для всех нас, и мы все плакали и скорбели по ней.

Мой младший брат Хершеле (Азриэль-Цви) родился вскоре после того, и его назвали в честь нашего деда. У Хершеле тоже были голубые глаза и светлые волосы; он был очаровательным ребенком, умным и очень ласковым. Ему было почти три года, когда его казнили в Аушвице.

В Комяте я ходила в смешанную начальную школу для евреев и неевреев. В нашем классе было около двадцати детей, а нашу учительницу, венгерку, звали Тукач-Нейни – госпожа Тукач. Я также посещала среднюю школу в Комяте, тоже смешанную. Помню свой восторг перед тем как пойти в первый класс, и еще помню пенал, который мне купили – из коричневой кожи, похожий на маленький чемоданчик. Я была так рада, что все лето перед школой повсюду носила его с собой. Мне нравилось в школе, и я была прилежной ученицей.

Каждое утро я отправлялась в школу вместе с младшими братьями, которые ходили в подготовительный класс. Мой брат Лазарь занимался до полудня, а потом отправлялся с другими еврейскими мальчиками в хедер. Я возвращалась домой, брала обед, который мама готовила ему, и относила в хедер, чтобы он не тратил время и не отвлекался от учебы. Каждый вечер четверга Лазарь отчитывался перед нашим отцом за пройденный в хедере материал, и отец очень им гордился.

По понедельникам после обеда все еврейские дети в деревне занимались ивритом с еврейским учителем, получавшим зарплату от чешского правительства. По утрам в субботу мы учили иудаизм с меламедом[20], которого нанимали евреи, жившие в деревне.

Когда я была в девятом классе, в сентябре 1943-го, я начала ходить в старшую школу, где преподавали бухгалтерский учет. Школа находилась в соседней деревне, Салише. Туда трудно было поступить, и там училось очень мало евреев. Но я отлично знала математику и сдала экзамены без труда.

Я любила учиться, но прошло всего три недели, и перед самым еврейским Новым годом директор пришел в класс и объявил:

– В эту субботу будут занятия и состоится очень важный урок. Те, кто не придет на занятия в субботу… больше не смогут посещать школу.

Я сильно плакала, но мои родители без колебаний приняли решение: мы не можем нарушать закон Шаббата. Так, с большой печалью, я рассталась с бухгалтерской школой.

В ту зиму всех еврейских детей выгнали из школ в наших краях. Мои родители вместе с другими наняли для мальчиков частного учителя, который продолжал заниматься с ними дома. Меня же мама отправила учиться шить к еврейской девушке из нашей деревни, Хинде Вайссман, из семьи Лейбовиц. Навыки шитья, которые я получила у Хинды, помогали мне еще много лет.

Моя сестра Рухи, которой было тогда тринадцать с половиной, училась вязать в вязальной мастерской в деревне. Это была комната, где женщины вязали свитеры, носки и шапки для солдат на фронте. Их вязали из ангоры и овечьей шерсти, спряденной вручную. Рухи быстро освоила мастерство прядения и вязания и вскоре сама учила нас вязать. Под ее руководством мы вязали разные вещи и зарабатывали немного денег.

Евреи составляли около четверти населения деревни, и отношения между нами и нашими соседями-неевреями были обычно хорошими, основанными на взаимном уважении. Сегодня в деревне не осталось ни одного еврея, но в те дни Комят считался важным еврейским центром. Там были большая синагога, а также учебные заведения, иешива и хедер. В нашей деревне были иудейский мясник, раввин, меламед, канторы и иудейские судьи. Одним из таких судей был мой прадед, Шмая Кляйн.

До Второй мировой войны в Чехии редко встречались проявления антисемитизма, но война тяжело сказалась на всех, евреях и неевреях, и на нас начались гонения. В основном антисемитизмом отличались молодые люди, считавшие, видимо, что война началась по вине евреев. Так антисемитизм просочился и в нашу деревню.

Вечером накануне Шаббата в 1942 году моего отца избили, когда он возвращался домой из синагоги. В другой раз венгерская армия вступила в деревню в пятницу, и солдаты конфисковали халы, которые мы испекли. Некоторые боялись, что солдаты конфискуют и священные подсвечники, передававшиеся из поколения в поколение, поэтому спрятали их и поставили свечи на Шаббат, воткнув их в картофелины.

Перед Йом-кипуром 1943 года мы узнали, что неевреи собираются украсть куриц, которых мы приготовили для обряда капарот[21]. У нас во дворе была сторожевая собака, и мы надеялись, что она отгонит похитителей, но кто-то из неевреев бросил собаке мясо, утыканное иголками, отчего та умерла, а кур у нас украли.

На праздник Пурим, в марте 1944-го, нам приказали надеть желтые звезды – отличительный признак еврея. На том этапе антисемитизм в нашей деревне усилился и теперь процветал. Немцы вступили в деревню и окружили ее на своих военных машинах. Нееврейские жители деревни хотели заслужить одобрение захватчиков и приветствовали немцев церемонией, на которой дети пели песни, но немцы не дождались конца церемонии и ушли. Они велели деревенскому начальству подготовиться к выселению евреев из их домов, и начальство покорно стало выполнять их требования.

Каждые несколько дней на стенах правления появлялись листовки с последними указами. Например, запрещалось продавать евреям молоко, все евреи должны были сдать своих лошадей, евреи могли выходить из дома только в период с 10 до 15 часов.

Из-за постоянных и преднамеренных бюрократических задержек некоторые евреи, жившие в наших краях, не получили официальное гражданство Чехии или Венгрии – даже те из нас, кто жил в Карпатских горах уже пять или семь поколений. Поэтому спустя несколько дней после Песаха на стене правления вывесили список с именами деревенских евреев, не имевших гражданства. Им предстояло в ближайшее время покинуть деревню. Мы были потрясены, но все-таки подумали, что это какая-то бюрократическая ошибка, которую можно уладить.

Еще один указ запрещал евреям печь мацу[22], и каждый, кто нарушит запрет, будет наказан. Но как же встречать Песах без мацы? Мы решили испечь мацу втайне. За несколько дней до Песаха – рискуя жизнями – мы собрались в полночь в одном из еврейских домов и испекли мацу для нескольких семей. Мы с сестрой Рухи замешивали тесто, отец следил за временем, чтобы соблюсти еврейские законы[23], и мацу удалось поставить на огонь и испечь.

Накануне Песаха в последний год в нашем доме мама отправила меня с братом Лазарем к иудейскому мяснику в деревне за несколькими курицами, чтобы мы могли приготовить их на праздник. Когда мы возвращались домой, молодой сосед, нееврей, подскочил к нам, вырвал корзину с курами у нас из рук, швырнул ее в канаву возле дороги и стал нам угрожать. Мы вернулись домой перепуганные и заплаканные.

– Я переговорю с соседкой и попрошу ее отчитать сына, – сказала мама.

Мы с мамой пошли к соседке, и мама вежливо поговорила с ней. Соседка отругала сына и сказала ему, что он плохо себя повел. Сын ответил матери:

– Я расскажу Гитлеру, что ты против него!

В неделю Песаха на стенах правления появился новый указ, по которому в день после праздника всем евреям в деревне надо было выселиться из своих домов. Мы не знали, куда нас увезут. Несколько молодых евреев сбежали и спрятались в лесу или у соседей, неевреев, но мне такое и в голову не могло прийти. Даже сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что никогда не оставила бы родителей и младших братьев и сестер.

Более того, по общему мнению, бежать не имело смысла, потому что каждый беглец оказывался вне закона, а тот, кто подчинялся указу и не сопротивлялся, оставался под его защитой.

В субботу вечером, когда Песах закончился, моя мама просеяла муку, чтобы испечь хлеб на дорогу. Из-за праздника у нас дома не было дрожжей, поэтому мама испекла что-то вроде питы.

Поскольку мы были религиозными евреями и строго соблюдали заповеди, мы не занимались стиркой все семь дней Песаха. Поэтому к той субботе у нас скопились кучи грязного белья, нуждавшегося в стирке. Мы с трудом смогли отыскать по чистой нательной и верхней рубашке для каждого ребенка. Мы упаковали одежду, одеяла, пальто и немного посуды и продуктов – бобы и картофель. Поскольку у нас не было достаточно чемоданов, мы сложили свои пожитки в наволочки или завязали в одеяла. Мама приготовила узел с одеждой для Шаббата для себя и моего отца, сложила вышитые покрывала и связанные крючком скатерти. Она спрятала узел в яме в коровнике и присыпала его соломой.

В воскресенье утром деревенское начальство начало выгонять евреев из домов. Сперва они пошли в дома по другую сторону еврейского кладбища, а до нас добрались утром понедельника.

В дверь постучали. Хмурые мужчины стояли на пороге и выкрикивали приказы:

– На выход!

Моя мама, всхлипывая, вышла на улицу с остальными детьми, а я последней осталась в доме. Я в последний раз огляделась по сторонам, заперла дверь и отдала ключ мужчине, нееврею, который был моим учителем в школе. Он достал из кармана бумажку, прикрепил к ключам записку и сказал мне на русском и на немецком: «Мне очень жаль, что я вынужден выгонять вас из вашего дома, но таков приказ. Я просто исполняю распоряжение».

Нас пешком погнали к синагоге в центре деревни, где собрались все евреи Комята – сотни мужчин, женщин и детей. Мы ждали там два дня; спали все вместе прямо на земле. На третий день нас и наши пожитки погрузили в телеги и отвезли в соседнюю деревню Оршава. Нас поселили в пустых домах, из которых несколько дней назад выгнали других евреев; мы провели в этих домах четыре дня.

Пока мы ждали в Оршаве, мой отец вернулся назад в Комят и прокрался в наш дом через заднюю дверь, следя за тем, чтобы соседи его не заметили. Он увидел тесто, оставшееся в миске, – то, которое мы не успели испечь. Тесто перетекло через края и высохло. Отец собрал кое-какие вещи, которые могли нам понадобиться, и вернулся к нам.

Через неделю после выселения из дома нас на телегах отвезли на железнодорожную станцию в Оршаве. Там нас посадили в товарные вагоны и повезли в город Мукачево.

Мукачево был большим городом в сорока километрах от нашего Комята. Еврейские жители вели там активную деятельность: в городе была еврейская гимназия (старшая школа), считавшаяся одной из важнейших в Восточной Европе, – гордость всех местных евреев. Когда мы добрались до города, нас отвезли на кирпичную и плиточную фабрику, раньше принадлежавшую еврею по фамилии Шаевиц. Ее экспроприировали и превратили в гетто на 15 тысяч евреев из близлежащих деревень. Евреи из Мукачево тоже были вынуждены переселиться в гетто, устроенное в городе.

Немцы-эсэсовцы стояли на входе в гетто: они толкали нас вперед, громко крича, что мы можем взять в гетто только то, что надето на нас. Шел проливной дождь, и мы долго стояли на входе в гетто, промокшие до костей и озябшие. Все наши пожитки, одежда и одеяла намокли. На входе предупреждали, что все, у кого есть серебро, золото или украшения, должны отдать их немецким солдатам. Для устрашения из строя вывели трех юношей, показали всем, что они не отдали золото и серебро, и объявили, что их за это повесят. Мама тут же вытащила наши украшения и серебро и отдала их солдатам.

На входе в гетто отца силой отделили от нас. Позже он вернулся без пейсов и без бороды, горько плача. Я, еще девочка, была в ужасе от этого зрелища: отец с бритым лицом, весь в слезах.

Дядя моего отца, который раньше жил на Украине, попал в гетто вместе с нами. Двумя годами ранее дядю с семьей увезли в лес на Украине. Он отошел в сторону, чтобы облегчиться, и тут услышал крики и выстрелы. Когда он вернулся, вся его семья и жители деревни лежали мертвые в яме. Он убежал и спрятался, а потом пешком пробрался к нам в Комят. Когда он рассказал нам эту историю, мы подумали, что такое происходит только с украинскими евреями, но теперь и нас выгнали из наших домов. Дяде тоже обрили бороду, и он вернулся вместе с моим отцом, заплаканный и подавленный. Я сказала ему: «Фетер, я тебе помогу». Он, рыдая, ответил: «Убей меня прямо сейчас, не сходя с этого места. Я не хочу тут находиться».

Кирпичная фабрика работала много лет, и ее окружали гигантские ямы, из которых копали красную глину для плитки. В ту зиму из-за обильных дождей ямы наполнились водой. Немцы разобрали печи и станки на фабрике и привезли нас, тысячи евреев, в пустое фабричное здание. Мы провели там четыре кошмарных недели. Отец называл это место «врата ада».

Вода в ямах служила нам для стирки и мытья, но поскольку общественных уборных на всех не хватало, многие облегчались прямо в ямы. Очень скоро вода стала грязной, а у нас завелись вши. Раньше, когда мы жили дома, могли защититься от вшей, но стоило нам прибыть в Мукачевское гетто, как все ими заразились.

Чтобы избавиться от вшей, людям велели собраться в указанном месте в гетто, чтобы им обрили головы и бороды. Мама сказала, что не позволит сбрить волосы мне и моим сестрам. Так или иначе, волосы у нас в то время уже были короткие. Мой младший брат Хершеле, которому не исполнилось и трех лет, вместе с другими детьми попал на стрижку и лишился своих красивых светлых волос.

Вернувшись, он спросил в слезах: «Почему мне отрезали пейсы?» Пока мы жили дома, он готовился к халаке[24], и мы говорили ему, что скоро у него отрастут пейсы, как у его старших братьев. И вот внезапно все перевернулось с ног на голову, даже в его маленьком мире.

В ту весну дождь лил непрестанно, как будто сама природа сошла с ума. Каждый день мы выставляли на улицу бадью, чтобы наполнить ее дождевой водой для питья. Кто-нибудь из нас стоял рядом с бадьей и охранял ее, иначе ее бы украли. Постоянно какие-нибудь люди приходили и просили: «A bissele vasser (немного воды)…», – потому что у них не было даже ведра, чтобы выставить под дождь.

Голод в гетто был нестерпимым. Неевреи за пределами гетто часто нападали на телегу, привозившую нам хлеб, и в тот день хлеба не раздавали. Стоило нам заполучить хоть немного хлеба, он до последней крошки исчезал в следующее мгновение. Среди нас была одна женщина с двумя маленькими детьми, и мы следили за тем, чтобы она тоже получала свой кусок, как и старуха, за которой некому было ухаживать. Однажды мама пошла на пункт, где раздавали еду, и каким-то образом вернулась с двумя караваями хлеба, но через пять минут от них ничего не осталось. Дети ползали по полу и слизывали крошки.

Однажды мама попросила меня как-нибудь отвлечь моего младшего брата Хершеле, потому что он постоянно плакал от голода. Я села с ним на ступеньки и стала рассказывать ему сказку. Внезапно он сказал: «Сурико, может, ты дашь мне a berekele broit (крошку хлеба)?» У меня сердце разрывалось от жалости к нему; я расплакалась. К моему великому горю, я не могла дать ему хлеба.

Неделю спустя после того мы оказались в Аушвице, и в тот же день мою мать и пятерых братьев и сестер убили. Теперь я была одна в Аушвице-Биркенау, далеко от отца, который исполнял страшную, жуткую работу, самую мучительную в Аушвице.

Я знала, что судьба членов зондеркоманды предрешена и что вскоре отца тоже убьют.

Мои дорогие добрые родители

Я не была одна много месяцев.

Повсюду женщины, много женщин.

В одной постели – четырнадцать человек.

Над нами высится труба из красного кирпича,

Угрожая нашей жизни.

Полосатая одежда,

Забор под током, с колючей проволокой, с прожекторами,

Темная улица и несколько деревьев.

Гигантский крематорий и несколько хижин.

Там работают наши достойные мужчины.

Среди них мой отец, мой учитель и другие евреи.

Я видела их униженными, дрожащими, с опухшими глазами,

Плачущими без слез, молчащими, кусающими губы.

Их работа проклятая, страшная.

Только сатана мог придумать такую.

Сжигать трупы после того, как их отравят,

Превращать их в безымянный пепел и прах.

Отец сказал мне: «Дочь моя, ты останешься одна

Из всей нашей доброй, достойной семьи.

Только выживи».

Такие простые слова.

«На фундаменте этого великого уничтожения

Ты должна выстроить памятник нашей семье,

Нашей достойной, доброй семье».

Да, отец, да, мать, мои дорогие добрые родители,

Праведные и справедливые,

Я исполнила ваше последнее желание.

Я создала семью в Священной Земле Израиля.

У меня есть муж, дети, внуки и правнуки.

Там, в высшем мире, вы наверняка уже знаете об этом.

Семьдесят лет спустя

Эти Эльбойм

У меня никогда не было бабушки или дедушки. Не было стариков в моем ближайшем окружении. Я не знала любви и ласки тех, кто любит тебя, как бабушка или дед, принимает такой, какая ты есть, встречает с корзиной, полной угощений, не ставит условий и не воспитывает для будущих трудов.

В детстве я жила в маленькой семье, семье выживших при Холокосте. У меня две сестры, Далия и Дорит; один дядя, Мойше, блаженной памяти, брат моего отца, который спасся из Аушвица, убежал и сидел в тюрьме; его жена, Брурия, блаженной памяти, тоже выжившая при Холокосте, и две двоюродные сестры, Тамар и Ревиталь. Такова была моя ближайшая семья. Мои родители поддерживали отношения с двоюродными братьями и сестрами, в основном тоже выжившими при Холокосте, но мы виделись с ними только на семейных праздниках.

Когда мне было семь, родилась моя младшая племянница, Ирит. Тогда я увидела, что такое любовь бабушки и дедушки. Увидела, что мои родители относятся к своей новорожденной внучке совсем не так, как ко мне, и мне еще больше захотелось иметь бабушек и дедушек в своей жизни.

Я пошла к маме.

– Давай договоримся, – сказала я ей. – Я очень хочу иметь бабушку, а поскольку ни одной бабушки у меня нет, ты будешь мне и мамой, и бабушкой.

Мама засмеялась и согласилась, а моя просьба стала семейной шуткой.

Время не утишило моего желания иметь бабушку и дедушку, а еще множество дядей и тетей и толпу двоюродных братьев и сестер. Постепенно я удовлетворила это желание, потому что наша семья продолжала расти.

Когда я ездила с мамой и делегацией молодежи из Израиля в Польшу в 2014 году, там произошло два важных случая. Один был, когда мы пели Хатиква[25] в Аушвице. Я держала маму за руку, и для нас обеих это стало удивительным моментом победы света над тьмой.

Второе – это посещение блока в Аушвице-Биркенау, где мама встретилась с несколькими молодежными делегациями и рассказывала им о своей жизни подростком в Аушвице. Они ловили каждое ее слово, многие плакали. Когда она закончила говорить, я встала рядом с ней, и вместе мы зачитали список ее детей, внуков и правнуков, которых трудно было сосчитать, включая ее правнучку Ногу, родившуюся буквально тем утром.

То была месть моей матери нацистам – стоять перед молодыми израильтянами в блоке Аушвица-Биркенау и зачитывать имена ее многочисленных потомков.

Повседневная жизнь в Аушвице

Сара Лейбовиц

Для нас жизнь в Аушвице шла вне времени. У нас не было часов, чтобы за ним следить. Мы не видели ни звезд, ни луны, потому что небо обычно было облачным, а еще потому, что у нас не было сил наблюдать за ними.

По утрам нас будили очень рано, когда на улице было еще холодно и темно. Будили бесцеремонно, громкими окриками: «Быстро, быстро! Всем встать и на улицу!» Иногда старшина звонила в колокольчик, чтобы поднять нас. Конечно, мы не меняли одежду, а так и ходили весь день в той же самой, в которой спали. По утрам стоял ужасный холод; мы ежились и стучали зубами. Даже когда мы все вставали, старшина продолжала кричать, и все торопились на улицу. Часто девушки спотыкались и падали друг на друга.

Двор был вымощен плитами. Мы выстаивали zahlappel, перекличку, в рядах по пятеро. Заместительницы ходили вдоль рядов и пересчитывали нас. Время от времени приходил немецкий солдат, получавший от них отчет.

На одной из перекличек одну из девушек заподозрили в беременности и сразу вывели из строя. Если у кого-то была сильная простуда, их уводили. Если у кого-то появлялись язвы – их уводили. Если кто-то выглядел больным или слабым – их уводили. Всех, кого уводили с переклички, исчезали, и мы никогда их больше не видели.

У Хинды Вайссман из Комята были пожилая мать и младшая сестра, Рухи, моя подруга. Задолго до того, когда мы еще жили дома, у Рухи начал расти на спине горб, и ее возили на лечение. На одной из перекличек в Аушвице у Рухи заметили горб и вывели ее из строя. Ее мать начала плакать и кричать, и ее забрали тоже. Они больше к нам не вернулись. Мы были уверены, что их отправили на смерть, но позже я узнала, что их увезли для медицинских экспериментов. Я увидела их еще раз в Аушвице, но войну они не пережили.

Пока мы жили в блоке 16, я входила в постоянную группу из пяти человек, и мы почти всегда стояли в одном ряду. Первой была Шейви Аврам, двадцатипятилетняя, незамужняя. Второй – Ийдис Аврам, которой исполнилось двенадцать, но она выглядела старше. Из-за возраста, а еще потому, что она в Комяте лишилась отца, мы все присматривали за ней. Я была третьей, а четвертой – Малка Дейч. Пятой была ее сестра, Иегудит Дейч.

После утренней переклички каждой пятерке девушек давали кружку чая – темной жидкости без сахара. Таким был «завтрак» в лагере.

Дальше нас группами по сто человек водили в туалет. Оттуда мы шли на работу: сортировать одежду. Стояло лето, дни были длинными, и мы работали подолгу, до самой темноты. По воскресеньям мы работали до полудня, а потом нас отводили обратно в блок, где мы без дела дожидались вечера. Иногда нам приказывали стоять во дворе, а иногда велели лежать на нарах.

Мы постоянно были голодны. На работе, когда мы сортировали одежду, обеда нам не давали, считая, что мы все равно потихоньку набиваем рты пищей, которую находим в чемоданах. Но еду мы могли брать, только когда капо на нас не смотрели.

Иногда мы находили среди вещей высохшие булочки или печенье. Девушки отвлекали капо какой-нибудь шуткой, и пока все смеялись, можно было затолкать еду в рот. Если капо поворачивала голову до того, как прожуешь, тебе доставался сильный удар.

Иногда по дороге, в грязи, мы находили грязные корнеплоды. Если удавалось наклониться и подобрать овощ, пока капо не видит, мы совали его в рот прямо так, неочищенным и грязным.

Когда мы возвращались вечером в блок, начиналась еще одна перекличка, на которой нас пересчитывали. Нас тщательно пересчитывали по утрам и вечерам, чтобы убедиться, что никто не сбежал, как будто можно было сбежать из барака, окруженного колючей проволокой под напряжением, где за нами следили двадцать четыре часа в сутки. Иногда мы получали свой вечерний суп прямо на улице, во время переклички, и тогда миска доставалась пяти девушкам. В другие дни суп раздавали в блоке, и из одной миски ели четырнадцать человек. Суп варили из овса или ржи с картофелем прямо в кожуре. Он был жидкий и водянистый, с отвратительным запахом, и те несколько глотков, которые доставались каждой, никак не могли удовлетворить наш голод. По вечерам каждая заключенная получала кусок хлеба – одну восьмую или одну десятую буханки. Некоторые девушки припрятывали часть хлеба на утро, но я предпочитала съедать его немедленно, потому что кто-нибудь мог украсть его, пока я сплю. Иногда с хлебом нам давали кубик маргарина. Очень редко, по воскресеньям, мы получали колбасу. Все ели ее, хоть колбаса и не была кошерной, потому что в таких обстоятельствах еда была необходима, чтобы выжить.

Наше питание было скудным и недостаточным. Мы постоянно говорили о еде. Женщины мечтательно произносили: «Голубцы… Кнедлики…» Мы все жалели: «Как я могла не доедать пищу на тарелке, когда сидела дома за столом?»

Бо́льшую часть времени мы терзались голодом, и это само по себе было пыткой. Позднее я обсуждала с моим мужем Шаломом значение выражения «позор голода»[26]. Он сказал: «Позор в том, на что голод толкает человеческое существо». И действительно, не раз в Аушвице я видела, как голод доводил людей до позорных поступков. Много раз у меня на глазах женщины набрасывались друг на друга из-за четверти кусочка хлеба. Я не была агрессивной и ни у кого не отбирала хлеб. Никто не отбирал хлеб у меня, потому что я никогда его не припрятывала, как делали некоторые другие.

Блок, как и весь лагерь, всегда был чистым. Я не знаю, кто убирал там – может, заместительницы или другие заключенные. Но каждый вечер, когда мы возвращались с работы, то приходили в чистое, опрятное помещение и должны были поддерживать эту чистоту. Любой, кто ненамеренно испачкает что-нибудь, получал побои от старшины или заместительниц. По утрам мы должны были накрывать нары одеялом, которое получали на четырнадцать человек и под которым жались по ночам. Обычно последняя, кто слезала с нар, должна была расправить его на досках.

В центре блока стоял очаг, который должен был гореть зимой и согревать нас, но я ни разу не видела в нем огня. Если кто-нибудь из нас садился на каменный барьер вокруг очага и свешивал ноги, от старшины следовало наказание. Бо́льшую часть времени сидеть вокруг очага не разрешалось, и он оставался новеньким и сверкающим.

В блоке не было крана с водой, и нам запрещалось пить воду в туалетах, так как она содержала соду или другие очищающие вещества. По дороге на работу, если мы видели лужу с дождевой водой и нам выпадал удобный случай, мы черпали воду ладонями и пили ее.

Иногда питьевая вода доставалась нам довольно необычным способом. На одной из коек в Блоке 16 спали несколько польских девушек, неевреек, политических заключенных, заподозренных в коммунистических взглядах. Условия содержания у них были лучше, чем у евреек, и они помогали заместительницам чистить картофель для вечернего супа. Моя подруга Шейви Аврам мастерски чистила картошку, и ее звали помогать им. Картошку промывали в кастрюле с водой, прежде чем сварить. Шейви брала с собой кружку и зачерпывала немного такой воды. Она приносила ее своей младшей двоюродной сестре и мне, и мы с жадностью пили воду.

В блоке имелось электрическое освещение, но мы не могли сами включать или выключать его – это делала только старшина.

Больше всего мы боялись, что у нас начнутся месячные. Каждую, у которой начинались месячные, забирали, и она больше не возвращалась. Позднее я узнала, что таких девушек использовали для медицинских экспериментов. К счастью, у меня за все время пребывания в Аушвице месячных не было ни разу. Нам говорили, что нацисты добавляют бром в еду или воду, чтобы остановить у нас месячные и успокоить нас, чтобы мы не могли устроить восстание или сбежать.

По ночам я чувствовала себя такой усталой, что засыпала быстро и без усилий. Я могла заснуть даже стоя на перекличке. Я почти никогда не видела снов, очевидно, от утомления. Иногда по ночам я слышала, как девушки рядом со мной всхлипывают или кричат во сне. Однажды кто-то воскликнул: «Он убивает меня…», – но мы не знали, что снилось этой женщине. Бывало, что другие во сне звали по именам членов своей семьи: «Мойше, kim (приди)». Как-то одна крикнула: «A bissele teh», – но не было никого, чтобы дать ей немного чаю.

Случалось, что девушки воровали друг у друга еду, но я никогда не доносила на других, боясь, что воровка меня побьет. Однажды моя подруга Рухи положила ботинки себе под голову, но пока она спала, кто-то стащил их. Она почувствовала шевеление, проснулась и начала кричать, что кто-то украл ее ботинки, но все крики оказались напрасны; воровка притворилась, что спит. У входа в блок стоял ящик с деревянными сабо, и утром Рухи пришлось обуть такие. Ходить в сабо было трудно, и все поскальзывались в них на мокром полу или на снегу.

Мы все были слабые и голодные и поэтому даже не пытались сопротивляться или бунтовать. Женщины постарше старались подлизаться к капо, чтобы получить мелкие привилегии, но я держалась подальше от них и ни к кому не подлизывалась.

Иногда мы вставали утром и обнаруживали, что за ночь кто-то умер. Двое заключенных приходили и бросали труп на деревянную телегу, чтобы куда-то увезти. В подобных ситуациях я старалась отворачиваться и не смотреть. К моему большому сожалению, такие случаи не были редкими, и никто из нас не говорил «Baruch Dayan Ha’emet» (Да будет благословен истинный Судия). Смерть в Аушвице была обычной рутиной.

Уже тогда мы знали, что в Аушвице на людях ставят медицинские эксперименты. Ходили слухи про близнецов, которые сумели отправить записку, где говорилось, что у них брали кровь. Те из нас, кто был помоложе и понаивнее, не понимали, зачем нужны образцы крови, но Хайку Гелб, которая в свои сорок четыре была самой старшей в группе женщин из Комята, объяснила нам то, что более-менее знала сама. Имя Йозеф Менгеле – он был немецким доктором и руководил этими ужасающими экспериментами – уже было хорошо известно в Аушвице, и я несколько раз видела его с расстояния. Он всегда ходил в сопровождении множества офицеров, раздуваясь от гордости и самодовольства.

Время от времени нас всех водили в душевую. После душа нам в руки совали чистую одежду, синие платья в белый горошек, которые мы носили днем и ночью, до следующего душа. Я тосковала по обычной человеческой одежде, моей одежде, одежде, которую нормальные люди меняют ежедневно.

Я вспоминала одежду, которая была на мне, когда я приехала в Аушвиц. В тот день поверх трех рубашек я надела зеленый свитер, который связала сама, когда моя сестра Рухи учила нас вязать. Я выбрала модель, которую видела раньше и которая мне очень нравилась – с карманами, пуговицами и красивым узором спереди. На мой взгляд, свитер был красивым. Я оставила его на полке, куда положила в первый наш день в лагере. Однажды в Аушвице я увидела капо, которая шла куда-то в моем зеленом свитере! В моем свитере, который я связала собственными руками, с узором, который я выбрала! Вынужденная молчать, я до крови закусила губу.

Мы жили в атмосфере отчаяния, смешанного со слабой надеждой. Мне кажется, что каждая заключенная сама решала, как ей относиться к происходящему. Много раз я видела людей в отчаянии, бросавшихся на колючую проволоку под током и совершавших самоубийство. Поначалу это меня шокировало, но со временем я привыкла к подобным происшествиям, хотя и продолжала сожалеть об их смерти. Я говорила себе – нет, я ничего такого не сделаю! Я буду держаться и переживу этот ад!

Спустя два месяца после приезда в Аушвиц мне исполнилось шестнадцать лет – это было 16 июля 1944 года. По иудейскому календарю мой день рождения выпал на Шаббат, когда благословляют новолуние месяца тамуз[27]. Мы считали дни по светскому (григорианскому) календарю, но чтобы понять, в какой Шаббат начинается новый месяц, мы вели счет также по иудейскому календарю. Среди нас были образованные девушки, которые считали месяцы и знали, когда наступает следующий. Поэтому я знала, на какой день выпадает мой день рождения, но в те годы никто не отмечал праздников.

Четырьмя годами ранее, когда мне исполнилось двенадцать, я встала поутру и сказала маме: «Сегодня мой день рождения». А мама ответила: «Вот и прекрасно, теперь сможешь сама проверять капусту»[28]. Свой шестнадцатый день рождения я никак не отметила, только немного поплакала. Я спросила своих подруг: «Я родилась для этого? Для Аушвица?» Я была у моих родителей первенцем, до меня они три года пытались завести ребенка, и потому мое появление на свет приветствовали, как приход Мессии. И теперь, в этот грустный день рождения, моей матери и моих братьев и сестер уже не было в живых.

Остальные тоже не отмечали своих дней рождения и годовщин свадеб. Кто-нибудь мог сказать: «Сегодня мой день рождения», – а потом заплакать. В Аушвице слезы были единственным способом отметить праздники из нашей прошлой жизни.

Странная посылка от отца

Сара Лейбовиц

Пост на Тиша бе-ав  пришелся на воскресенье в последнюю неделю июля. На Шаббат мы работали – разбирали вещи. Мы все знали, что тем вечером, до конца Шаббата, нам надо будет поесть, чтобы подготовиться к посту. Но все пошло не так, как мы планировали. Когда в субботу вечером нас привели в Блок 16, то заставили встать на плацу. Я едва не заснула стоя. Не знаю, сколько нас продержали там, но было уже очень поздно. Мы не могли сходить в туалет, и нам нельзя было садиться – только стоять. Мне казалось, что у меня из ног вот-вот прорастут в землю корни.

Пока мы стояли и ждали сами не зная чего, старшина блока подошла к нам, девятерым девушкам из Комята, отцы и братья которых работали в крематории, и сказала, что нам передали посылку. Одна из нас взяла посылку, отошла с ней в сторону, и мы все столпились вокруг нее. Она вскрыла сверток и достала оттуда записку. Почерк был моего отца. Он писал: «Мы отправляем вам кое-что и просим обязательно этим воспользоваться».

Мы осторожно развернули сверток и увидели губную помаду, пудру и крем.

Несколько девушек сказали мне: «Что это? Твой отец сошел с ума?»

Я тоже подумала, что, вероятно, работа в крематории свела моего отца с ума. У меня никогда не было крема для лица, пудры или помады. Мама тоже не пользовалась косметикой. Это не было принято в нашем обществе.

Хайку Гелб, которая была старше нас всех, отнеслась к посылке по-другому. Она была моей родственницей из Комята (ее муж Шломо приходился моему дедушке Элиезеру двоюродным братом). Хайку хорошо знала моих родителей. Она сказала: «Девочки, если ребе Янкль написал это, есть веская причина накрасить вам лица. Идите сюда, я сама вас накрашу».

Она взялась за косметику и накрасила нас. На наших впалых, бледных щеках появился румянец, а круги под глазами стали не так заметны. Внешне мы выглядели более свежими и полными жизни, но то, что творилось у нас внутри, невозможно было закрасить никакими средствами.

Внезапно на плацу появилась группа мрачных, суровых немецких солдат и офицеров – они пришли проводить перекличку. Из каждого ряда по пять девушек они отводили в сторону одну. Потом нас перетасовали, как колоду карт, и снова велели построиться в колонну по пятеро. На этот раз немцы сменили правила игры и вывели по три первых девушки из каждого ряда. И снова всех перемешали, а потом отобрали кого-то еще. Всех отобранных отводили в сторону. В те дни Аушвиц был переполнен, и ходили слухи, что часть узниц отошлют в Германию.

В ту ночь население лагеря сильно сократилось. Целью было оставить в Аушвице только четверть заключенных. Не знаю, помогла ли нам косметика остаться в лагере. Да и вообще, мы не понимали, что лучше – уехать или остаться. Единственное, чего нам хотелось, – это выжить.

В какой-то момент меня тоже вывели из строя. Я не знала, выбрали меня или отвергли. Хаку Гелб поставили рядом со мной. Ее дочь Рибхо осталась с другими девушками. Обе горько плакали, потому что хотели быть вместе. Им было все равно, уехать или остаться, только бы не разлучаться друг с другом.

Они делали мне молчаливые знаки, умоляя: «Давай поменяемся». Когда никто из солдат на меня не смотрел, я поменялась с Рибхо; она вышла из строя и подбежала к матери, а я бросилась на ее место. Позднее я слышала, что их обеих увезли в Германию, где они работали в неплохих условиях, были освобождены и выжили. Я осталась в Аушвице.

Мы стояли на перекличке всю ночь. Утром всех, кого отправляли в Германию, посадили в поезд. Я предполагаю, что с того отбора, как и со всех прочих, девушек, которые выглядели больными и слабыми, отправляли в газовые камеры.

На следующий день, Тиша бе-ав, нас не послали на работу, а оставили спать на улице, прямо на земле. К нашему отчаянию, поститься мы не могли. У нас не было посуды, чтобы сохранить те капли супа, который нам выдавали в обед, чтобы потом съесть их по окончании поста. Мы утешали друг друга: «Станем поститься, когда вернемся домой». Мы и так почти ничего не ели.

На следующий день мы снова вернулись к своей обычной работе – сортировке одежды. В следующие недели крематорий работал днем и ночью. Аушвиц в те дни превратился в дьявольский комбинат по убийству людей. Поезда прибывали не только из Венгрии, но также из Голландии, Италии, Франции, Бельгии, Греции, Чехословакии, Польши и Германии. В конце августа их поток ослабел, и пошли слухи, что вскоре перевозить будет некого.

Мы знали, что, если поезда с евреями закончатся, закончится и работа по сортировке багажа, и боялись за свою жизнь. Девизом Аушвица было «Труд освобождает», и тот, для кого больше не было работы, становился бесполезен для нацистской машины. Мы не хотели служить этой машине, мы просто хотели остаться в живых.

В один августовский день мы вернулись с работы и услышали, что нас всех вскоре отправят в Германию. Русский фронт приближался, и ходили слухи, что советские войска подходят к Висле. В записках, которые мы в тот период получали от наших девятерых отцов и братьев, работавших в зондеркоманде, говорилось, что они стараются придумать, как перевести нас на другое рабочее место. Они тоже боялись, что вскоре состоится большой отбор, после которого часть из нас отправят в Германию, а остальных – в газовые камеры.

В одной из записок, написанной рукой моего отца, предлагалось, чтобы мы попросили перевести нас на оружейный завод, где работал бригадир из Мукачево, которого отец хорошо знал. Он писал, что этот бригадир, по фамилии Гальперин, поможет нам освоить новую работу.

Спустя несколько дней после Рош ха-Шана (Еврейского Нового года) нас повели в душевые. Там стояли доктора, которые осматривали нас голыми и проводили отбор. Мы проходили перед ними, одна за другой, и они бросали на нас короткий взгляд и рукой показывали: налево, направо или вперед. Те, кому говорили идти вперед, знали, что остаются в живых. Пока что. Те, кому говорили идти в сторону, понимали, что настал их последний час.

Когда пришла очередь Шейви Аврам, ее отправили влево, на смерть. Остальных девушек из Комята на том отборе пощадили, но мы все плакали потому, что забрали Шейви.

Пока мы мылись, тысячи девушек, которые не прошли отбор, затолкали в амбар, где им предстояло ждать, пока их отведут в газовые камеры. Закончив мыться, мы оделись, вышли на улицу и построились в колонну по пятеро. С сухими глазами мы плакали по Шейви.

Внезапно мы увидели ее. Она взобралась на высокую крышу амбара, где держали обреченных. Она крикнула нам:

– Я сейчас спрыгну, и будь что будет!

Стоя внизу, мы столпились в кружок, готовясь поймать ее. Она спрыгнула нам в руки. Кто-то дал ей длинную рубашку, и она заняла место с нами в ряду. Она вернулась в блок вместе со всеми.

В конце концов, Шейви пережила Аушвиц, уехала в США и создала там семью.

Каждое утро по дороге на работу и каждый вечер, возвращаясь обратно, мы по команде запевали песню. Песня всегда была одна и та же, на немецком, сокращенный вариант популярной народной песенки:

IN MEINER HEIMAT

DORT BLÜHEN DIE ROSEN

IN MEINER HEIMAT

DORT BLÜHEN DAS GLUCK

ICH MÖCHTE SO GERNE

MIT MEINER MUTTER NACH HAUSE

ICH MÖCHTE SO GERNE

IN MEINER HEIMAT ZURUCK

На английском (в примерном переводе) это значит: «В моем доме цветут розы, в моем доме цветет мое счастье. Как я мечтаю оказаться там с моей матерью, как я мечтаю быть дома снова». Мы пели эту песню с великой болью, кусая губы. Мы ощущали всю жестокость наших капо, или тех, кто стоял над ними, в том, чтобы заставить нас петь эту песню.

Количество прибывающих поездов уменьшалось, а вместе с ним и количество вещей, которые надо было разбирать. Состоялся новый отбор, после которого значительное число девушек из нашего блока уехало в Германию. Шейви Аврам, Идско Аврам, Малка Дейч и Иегудит Дейч тоже уехали туда, и я осталась одна из пятерых девушек, которые обычно стояли вместе и делили одну постель. Позднее я узнала, что поезд, на котором их везли, так и не добрался до пункта назначения. Ходили слухи, что партизаны подорвали железнодорожные пути. Девушки вернулись в Аушвиц, хотя я их больше не видела.

Две недели нас заставляли таскать булыжники. Мы грузили в тачку четыре или пять огромных камней и возили их к берегу Вислы. Несколько девушек с трудом могли столкнуть тачку с места и докатить до реки.

Очень недолго мы работали в полях – вскапывали участки, принадлежавшие польским крестьянам, жившим близ Аушвица. Поговаривали, что начальник лагеря получал за это деньги.

Приближалась осень, дни становились короче, и часть работы приходилось выполнять в темноте. Даже когда мы возвращались в блок, свет включали очень редко; боясь наступления русских, в лагере строго соблюдали блэкаут.

Однажды девять мужчин втайне отправили нам жестянку, полную золотых зубов. Они сказали использовать зубы, чтобы подкупить старшину блока – пусть переведет нас на другую работу. Я не задавалась вопросом, откуда они взяли золотые зубы; я знала, что они сильно рисковали и делали все, что могли, чтобы спасти своих дочерей.

В нашем блоке в Аушвице осталось всего четыре девушки и женщины из нашей деревни. Одна из нас, постарше, вступила со старшиной в переговоры. Подкуп сработал, а та договорилась, чтобы нас перевели в другое место. В последней записке, которую я получила от отца, было написано: «Сегодня нас увозят в Майданек, и там будут наши могилы. Отмечай мой yahrzeit (годовщину смерти) 25 числа месяца элула». Сегодня я знаю, что на тот момент лагерь Майданек уже не функционировал, и моего отца отвезли в какое-то другое место. Я никогда больше не видела его и не слышала о нем, не получала от него записок.

Моего отца убили.

Мы знали, что в тот месяц в крематории произошло как минимум два бунта. Во время второго мы всю ночь слышали доносившиеся оттуда выстрелы, а позднее нам сказали, что там погибло много людей.

Семьдесят лет спустя

Эти Эльбойм

Еще ребенком я заметила, что в домах выживших при Холокосте царит особая атмосфера, создаваемая их обитателями.

Я улавливала там особый запах; их стены были пропитаны тоской, мебель стояла в пыли, свет был приглушенным, и в воздухе витал дым от обугленных останков, которые жили там – они спаслись от огня и выжили, но продолжали дымиться, и казалось, что этот огонь никогда не погаснет.

Выжившие при Холокосте походили на обугленные деревья, которые никогда не прекращают гореть. Но у каждого выжившего была своя судьба, при Холокосте и потом, и все эти судьбы были разными. Моим родителям повезло встретить друг друга сразу после войны, влюбиться, пожениться, завести детей, иммигрировать в Израиль и зажить там счастливо. Наш дом был полон радости, покоя, просвещения, творчества, культуры, оптимизма, духа взаимопомощи. Наши сила и счастье были ответом нацистскому врагу – мы победили, мы выжили, у нас есть своя страна. У нас есть семья, и мы живы.

В моем классе были девочки, родители которых выжили при Холокосте, и эти родители не позволяли им ездить в поездки из соображений безопасности. Моим старшим сестрам тоже приходилось отказываться от поездок по этой причине. Но я, родившаяся в другое время, ездила во все путешествия, в какие хотела, и даже работала гидом в Обществе сохранения природы Израиля. Мои родители никогда не пытались препятствовать мне; наоборот, они вложили много любви в Землю Израиля, на которую наш народ вернулся после двух тысяч лет скитания.

Были девочки, родители которых, выжившие при Холокосте, не разрешали им носить деревянные сабо. Их стук по полу напоминал родителям о сабо, в которых узники лагерей ходили по снегу, о холодах и ужасе тех времен. Подростком я любила носить деревянные сабо, и мне никогда не запрещали их надевать и ходить в них по дому, несмотря на стук подошв. В нашем доме ценили свободу и радость новой жизни, и я очень благодарна своим родителям, которые собственными руками подняли себя из праха и сделали свою жизнь прекрасной.

Подростком я считала, что самый лучший комплимент в мой адрес – «ты совсем не выглядишь как ребенок выживших при Холокосте». А что они думали – что потомок выживших должен ходить, повесив голову? Говорить с восточноевропейским акцентом? Носить старую, залатанную одежду? Быть вечно подавленным, как muslemann?[29] Ходить бледной, с кругами под глазами? Грустной, задумчивой, с тоскливым лицом? Нет и нет. Мы с сестрами росли довольными и счастливыми девочками. Девочками, которые знали об ужасах Холокоста, но не позволяли этому грузу лечь нам на плечи.

Мои родители дома говорили на идише, потому что им удобнее было общаться на родном языке. Они оба знали также иврит. Каждый день после работы мой отец изучал Тору; мама тоже посещала разные курсы по Торе. Она ходила на открытые лекции по истории Земли Израиля в университете. Но дома они разговаривали на идише.

Я же хотела, чтобы мы были израильтянами. В конце концов мы победили Холокост! Победили своих врагов! Мы жили на Земле Израиля!

«Не говорите на идише!» – просила я всякий раз, когда они заговаривали между собой на языке изгнанников.

Я отказывалась учить этот язык и понимать его. Со мной они говорили только на иврите. Вне дома в моем присутствии они тоже говорили на иврите. Они понимали мое желание быть израильтянкой и не хотели, чтобы нас рассматривали как евреев-изгнанников.

Тем не менее я, хоть и не хотела учить идиш, хоть и сопротивлялась ему и бежала от него, впитала этот язык в семейном кругу и до сих пор понимаю много слов на идише.

Важной особенностью в семьях, где имелись пережившие Холокост, было уважение к пище. В нашем доме тоже никогда не выбрасывали продукты. Каждый день мои родители покупали буханку (или полбуханки) свежего хлеба, но если оставался хлеб с предыдущего дня, они следили за тем, чтобы он был съеден, прежде чем отрезать от нового.

В нашем доме жила семья из Венгрии, муж и жена, пережившие Холокост, и их дочь, на два года младше меня, с которой я дружила. От нее я узнала, что к еде можно относиться и с меньшим почтением. Моя подруга как-то дождалась, пока ее мать выйдет из кухни, подбежала к газовой плите, где кипела кастрюля, сунула туда ложку и попробовала суп, который в ней варился.

– Очень вкусно! – она с удовольствием облизала ложку. – Ты должна попробовать!

– Прямо из кастрюли?

Я была изумлена. Мне такое и в голову не пришло бы. В нашем доме еда была средством выживания, вопросом жизни и смерти. Люди ели, потому что так было нужно. И следовало обязательно доедать все, что у тебя на тарелке! Каждый кусочек курицы следовало прожевать два раза, а потом еще два раза. Мне не нравилась никакая еда, за исключением сладостей, но я должна была сидеть за столом и не вставать, пока не съем все на тарелке. И вот теперь моя подруга потихоньку пробовала суп – по собственной воле! Никто ее не заставлял!

Она снова опустила ложку в кастрюлю с горячим куриным супом и протянула ее мне. Я подула на суп и проглотила его. Никогда не забуду вкус и аромат той ворованной ложки супа, супа, который никто не заставлял меня есть, который я проглотила со смехом, а не с серьезностью выжившей. Потребовались годы, чтобы я научилась легко относиться к еде и одновременно осознала, что блюда, приготовленные моей мамой, – самые вкусные на свете.

– Я тебе кое-что покажу, – сказала та же подруга как-то раз, когда ее мать ушла за покупками. Мне тогда было около десяти лет. Она отвела меня к шкафу в прихожей их квартиры, покопалась в ящиках и достала большой коричневый конверт. Оттуда она вытащила пять черно-белых фотографий.

– Кто это? – спросила я, глядя на невысокого худого мужчину на снимках, сидевшего в стеклянной кабинке с поникшими плечами. Он был в очках и в наушниках; по бокам от него сидели полицейские. На другой трибуне, сбоку фотографии, какой-то человек говорил в микрофон – но он не стоял в стеклянной кабинке.

– Понятия не имею, – прошептала моя подруга, прислушиваясь, нет ли кого за дверью. – Наверное, это связано с Холокостом. Это плохой человек из Холокоста, – объявила она.

– А ты знаешь, почему он плохой?

– И так видно, что он плохой, – ответила она. – Он сделал что-то плохое евреям во время Холокоста.

– А почему у вас его фотографии?

– Не знаю. Но я видела, как мама смотрела на них и плакала.

Позднее я поняла, что тогда впервые увидела фото с процесса Эйхмана[30], состоявшегося за два года до моего рождения.

Военная текстильная фабрика в Аушвице

Сара Лейбовиц

Золотые зубы, которые старшина Гизи получила от нас в жестянке, подтолкнули ее встать на нашу сторону. Она решила помочь нам освободиться из Блока 16 и перевестись на другое место работы. Проще всего это было сделать, отправив нас, четырех девушек из Комята, чьи отцы работали в зондеркоманде, в блок-лепрозорий, Kretche-blok.

Сначала Гизи принесла нам какую-то мазь, которой мы должны были натереться. Не знаю, что это было, но мы обмазались ее средством с ног до головы. За два или три дня у нас на коже появились красные болезненные язвы.

Нас перевели из Блока 16 в Kretche-blok и сказали не расчесывать язвы. Нам сменили одежду, и мы никогда больше не надевали синих платьев в горошек, а только платья из плотной голубовато-серой ткани в полоску. Заключенные в Аушвице носили несколько моделей платьев, в основном из той же сине-серой ткани в узкую или широкую полоску. С тех пор всякий раз, когда мы принимали душ – а случалось это нечасто, – нам давали платья с новым рисунком и с другими полосками, но всегда сине-серые, из плотной ткани.

Мы оставались в лепрозории пять или шесть дней. Кроме нас четверых, других пациенток там не было. Мы опасались, что нас могут убить, если план не сработает и кто-нибудь решит, что мы действительно прокаженные.

В один из дней, когда мы находились в лепрозории, я услышала, как мужчины тихонько поют молитвы Рош ха-Шана. Я не могла сказать, откуда доносятся голоса и кто эти мужчины, но от их пения у меня мурашки побежали по спине вместе с отчаянной тоской по семье, синагоге и нашей деревне.

Доктор осмотрел нас и распорядился перевести в другой лагерь и на другую работу. Очевидно, его тоже подкупили, и он получил часть нашего золота. Нас отправили мыться, а потом перевели в жилой Блок 22 в Лагере Б, а также на другую работу. Мы покинули лепрозорий в четверг и сразу же отправились на новое место. Это произошло за несколько дней до Йом-кипура (Дня покаяния).

Мы прибыли на военную текстильную фабрику под названием «Веберай»[31], где нас обучили новым обязанностям. Мы сплетали толстые канаты, которые использовались для погрузки в самолеты оборудования и боеприпасов. Канаты изготавливались из полосок кожи, сплетенных вместе и скрепленных металлической проволокой. Нам сказали, что мы должны работать максимально аккуратно.

На фабрике нас встретил Гальперин, еврей-инженер из Мукачево. Ему было двадцать восемь лет, и он знал моего отца. Его семья владела в Мукачево фабрикой, производившей полотенца, а на военной текстильной фабрике в Аушвице он отвечал за исправность станков.

Пока Гальперин объяснял нам наши обязанности, он потихоньку вытащил из кармана записку и протянул ее Рухи Кляйн. Она прочла ее и узнала, что записку передал ее отец, который тоже работал в зондеркоманде, но остался в живых. Из девятерых наших отцов из Комята, работавших там, четверых казнили, включая моего отца, а пятеро остались в живых – пока что. Объясняя нам, что мы должны делать, Гальперин упомянул и о бунте, который пытались организовать работники крематория.

– Они договорились с партизанами, – сообщил он нам, – и партизаны проникли в Аушвиц, переодевшись врачами. Они оставили немцам много водки. Каждую субботу по вечерам немцы устраивали в четырехэтажном здании попойку, солдаты упивались до полусмерти и засыпали на лестницах. План состоял в том, чтобы после полуночи, когда все будут пьяны, взорвать здание вместе с немцами. Там должно было находиться около тысячи немецких офицеров. Партизаны собирались заложить взрывчатку и в сам крематорий, но план провалился.

В конце концов, восстание произошло неделей позже, 7 октября 1944 года, но к тому времени моего отца уже не было в живых.

Мы все очень разволновались, но Гальперин сказал нам не бояться, потому что на фабрике нам будет легче, чем в любых других местах в Аушвице.

Текстильная фабрика была частью военного производства, на котором работали не только евреи из лагеря, но и местные жители. Они приносили новости из внешнего мира, которые затем, в виде слухов, разлетались среди евреев-заключенных. Каждый день мы вместе с большой группой женщин отправлялись работать на текстильную фабрику.

Нам надо было нарезать кожу на полоски шириной один сантиметр и переплетать их металлической проволокой, чтобы получался канат толщиной четыре сантиметра. Однажды я порезалась острыми ножницами, и шрам остался у меня на пальцах до сих пор. Капо постоянно следили за нашей работой, и те, кто плохо справлялся, получали страшные удары кожаными плетями.

Наша новая старшина была еще хуже Гизи. Оказалось, что в Аушвице всегда может стать хуже – даже если ты считал, что хуже уже некуда. В новом блоке тоже были переклички по утрам и вечерам, на которых нас пересчитывали, чтобы убедиться, что никто не сбежал. Если нас не звали на перекличку, мы не могли выходить из блока. Условия в этом блоке были такими же тяжелыми, как в предыдущем, но нам хотя бы не надо было усваивать правила, потому что мы давно их знали.

Обед нам раздавали на фабрике. Он состоял из тепловатого супа, без приправ, с какими-то непонятными овощами и плававшими на поверхности очистками. На пятерых девушек полагалась одна миска такого супа, и нам самим приходилось придумывать, как разделить его на всех. Обычно каждая делала по три глотка. Суп мы получали прямо на рабочих местах и выпивали очень быстро. Капо стояли над нами, чтобы убедиться, что мы сразу возвращаемся к работе.

Гальперин принес мне тарелку под названием маринка, которая состояла из трех овальных емкостей, ставившихся друг в друга. На этой тарелке было выгравировано имя моего отца – Якоб Гершковиц. Понятия не имею, как это ему удалось, но мой отец обо всем позаботился и умудрился передать эту тарелку Гальперину на случай, если мне понадобится сохранять свою еду. Мои подруги тоже получили такие тарелки.

Спустя несколько дней после того, как мы вышли на новую работу на текстильной фабрике, наступил Йом-кипур. Мы получили обед на работе, но из-за поста сложили еду в «маринки». Вечером мы возвращались в блок широкой колонной по пятеро и внезапно услышали от идущих впереди, что всех проверяют на наличие пищи в «маринках»; тех, у кого ее находили, нещадно избивали. Мы с подругами открыли наши «маринки» и съели пищу на ходу, но тарелки все равно остались грязными. Мы боялись, что, если в них увидят остатки еды, нас забьют до смерти, поэтому сняли с себя панталоны и использовали их, чтобы вытереть «маринки». Проще было найти способ выстирать панталоны или заполучить другие, чем рисковать жизнью.

Закончился октябрь, наступил ноябрь, и начал идти снег. На крыше текстильной фабрики находились окна, которые никогда не закрывали, и мы работали прямо под ними. В открытые окна тянуло холодом, а снежинки залетали внутрь и ложились нам на плечи, пока мы сидели. Мы не могли ни стряхнуть с себя снег, ни попросить кого-нибудь стряхнуть его, потому что, если бы он попал на пол, капо нас бы побили. Поэтому мы сидели день за днем, с утра до вечера со снегом на плечах и трудились. Сколько сил появляется у юной девушки, когда она хочет выжить!

В тот период у меня не было ботинок, потому что их у меня постоянно воровали. Гальперин принес мне пару ботинок, но когда я проснулась на следующее утро, то обнаружила, что их украли, пока я спала. В то утро мне пришлось надеть деревянные сабо, в которых было тяжело ходить, но за отсутствием других вариантов я все-таки их обула. Начался снег, и все, кто был в сабо, поскальзывались и падали.

В тот день нас поспешно выгнали на перекличку, и я пошла вместе со всеми. Один мой сабо застрял в снегу, и я в спешке не смогла как следует затолкать в него ногу. Мизинец остался снаружи, но нас так торопили, что я не могла остановиться и надеть сабо как следует. Пришлось идти прямо так, с мизинцем, торчащим наружу, и по дороге я его сломала. Я шла, плача от боли, но никто не остановился спросить меня, что случилось и не нужна ли мне помощь. В Аушвице бывали моменты, когда каждый боролся за выживание в одиночестве. Это было тяжело для всех, все страдали от разных болезней и травм, и не всегда получалось помочь или даже просто выразить солидарность. Мизинец так и остался у меня искривленным.

Когда мы добрались до фабрики, я сказала Гальперину, что мои ботинки ночью украли. Несколько дней спустя он принес мне другую пару, и их тоже украли в ту же ночь. Он принес третью пару, и я их больше не снимала, когда ложилась спать. Только так и можно было их сохранить. Потом Гальперину удалось передать мне пару шерстяных чулок, которые помогали держать ноги в тепле. При другой возможности он принес для меня куртку.

Время от времени Гальперин передавал мне разные мелочи вроде карманного ножа или мотка ниток; он говорил, что все это приберег для меня отец. Поскольку у заключенных не было никакой собственности, в лагере процветала система бартера: женщины выменивали друг у друга разные предметы, оказавшиеся в их владении, на кусок хлеба. Конечно, шестнадцатилетняя девочка не могла стать ловким торговцем, но все-таки пару раз мне удалось выменять кое-что на хлеб.

Однажды нас вывели из блока и отправили в душ. Пока мы стояли в очереди в душевую, до нас дошел слух, что врачи внутри проводят отбор. Якобы они отбирают всех, у кого на теле есть нарывы, и посылают на смерть, чтобы те не заразили остальных. С учетом ужасных санитарных условий и плохого питания у нас у всех были нарывы на разных частях тела. Девушки говорили, что не меньше половины из нас отправят в газовые камеры.

Мы все были в ужасе. Я подумала – как можно спастись на таком отборе? До тех пор меня спасали милость небес и забота моего отца, но также и моя изобретательность.

Я поглядела на девушек, стоявших впереди. Одна из них держала в руках свои ботинки, связанные шнурками, и одежду, прижав все к груди – мы все делали так. Внезапно я заметила, что ее ботинок, облепленный грязью, касается спины другой девушки. Грязь с ботинка попала на язву на спине той девушки и закрыла ее. Я сразу предложила подругам скрыть нарывы грязью.

Мы так и сделали. Мои подруги и я быстро обмазали нарывы друг на друге грязью. Когда пришла наша очередь, мы быстро прошмыгнули в душ, и тем самым спаслись от отбора.

Не быть пятой в ряду

Ночь прошла.

Наступило утро, но свет не вернулся.

Все мрачное, темное и чужое,

Все мертвое, замороженное, холодное.

Мы стоим в темноте.

Наши тела не имеют веса.

В каждой пятерке одна – лишняя.

Мы серые, мрачные, грустные.

У нас нет чувств, все вокруг смешалось.

Нет справедливости и гнева,

Все это в прошлом.

Тело ослабело и готово сдаться.

И вдруг из ниоткуда – в душе вспыхивает огонь,

Пробуждая нас для борьбы.

У жизни есть сила и есть цель:

Не быть пятой в ряду.

Потому что быть пятой означает конец.

Мы ничего не можем поделать, это смерть в крематории.

Чудесное спасение из госпиталя

Сара Лейбовиц

Каждое утро мы шли колоннами по пятеро на военную текстильную фабрику и каждый вечер возвращались обратно. На ходу мы встречали другие группы девушек, отправлявшихся на свои рабочие места в Аушвице.

Однажды в группе, приближавшейся к нам, я заметила мою двоюродную сестру Бейлхо! Бейлхо Гелб была дочерью моего дяди Шмиля-Давида Гелба. Они жили в деревне Хуст, неподалеку от нашей, и я очень дружила с ней и с ее сестрами.

Бейлхо оказалась в Аушвице раньше меня, как я узнала впоследствии. Перед Песахом 1944 года, когда она работала в швейной мастерской в Хусте, Бейлхо внезапно услышала, что евреев арестовывают на улице. Она сбежала из мастерской и смогла добраться до Будапешта. Она думала, что там будет в безопасности, но вскоре ее арестовали и сразу отправили в Аушвиц.

Бейлхо посмотрела на меня, а я – на нее. Мы ничего не могли больше сделать. Мы обе радовались нашей встрече и одновременно грустили о том, что других членов нашей семьи нет в живых.

На следующий день я попросила девушек из моей группы позволить мне встать с краю ряда. Бейлхо тоже встала с краю своего ряда, и так мы смогли поздороваться. По утрам мы проходили мимо друг друга, и иногда нам удавалось переброситься парой слов. Однажды Бейлхо спросила меня, не видела ли я в Аушвице ее сестер. Я ответила, что не видела.

Но однажды утром, когда мы шли на работу через Лагерь С, я внезапно увидела трех сестер Бейлхо: Блимхо, Ружи и Эйви! Блимхо была на семь лет старше меня, Бейлхо – на четыре, Ружи – на год, а Эйви на год младше.

Все сестры были очень красивые, блондинки с голубыми глазами, но в тот момент они выглядели ужасно. Волосы им обрезали, их глаза превратились в черные дыры, они исхудали и казались слабыми и больными. Я подумала, что и сама, наверное, выгляжу так же. И все-таки мы знали, что условия в Лагере С даже хуже, чем у нас. Говорили, что там дают совсем мало еды и заключенные выменивают свою одежду на половину кусочка хлеба.

На следующее утро, проходя мимо Бейлхо, я шепнула ей:

– Я видела твоих сестер в Лагере С!

Глаза моей кузины вспыхнули от радости, смешанной с тревогой.

С того дня Бейлхо начала искать своих сестер в Лагере С. В то время она работала на сортировке одежды, поэтому могла время от времени украсть что-нибудь из чемоданов, пока капо не смотрит. Она собирала своим сестрам маленькие передачи, которые заворачивала в носовые платки. Время от времени, когда мы проходили мимо друг друга, она бросала сверток мне, а я, проходя через Лагерь С, бросала его ее сестрам. В свертках лежало то пара зубчиков чеснока, то несколько кусочков сахара или квадратиков шоколада, а однажды – отвертка, которую они могли выменять на половину порции хлеба.

Я знала, что сильно рискую. Если капо меня увидят, то изобьют, а может и убьют. Но после всего, через что я прошла в Аушвице, после того, как убили моих родителей и младших братьев, единственное, что осталось во мне от прошлого, – это мои представления о взаимопомощи и добрых делах. Помогать другому означало для меня оставаться человеком. И потому я передавала посылки и записки от Бейлхо ее сестрам.

Однажды утром женщина-солдат увидела, как я ловлю платок, брошенный мне Бейлхо. Прежде чем я успела сказать хоть слово, она ударила меня прикладом в висок. Не знаю, были наши охранницы немками или украинками, но она и другие ей подобные обладали недюжинной силой. От удара я повалилась на землю, ударилась головой о камень и получила еще один удар прикладом в висок. Я потеряла сознание.

Когда я открыла глаза, то увидела, что лежу на койке, накрытая белой простыней. Я поняла, что попала в «госпиталь». Это место называлось «госпиталем», хотя все мы знали, что заключенных тут не лечат, а подвергают медицинским экспериментам под руководством Йозефа Менгеле, «сатанинского доктора». Я никогда раньше не бывала в «госпитальном» блоке в Аушвице. Те, кто попадал туда, назад не возвращались, и я решила, что мой конец близок. Люди оттуда отправлялись прямиком в газовые камеры или терпели страшные мучения в ходе жестоких экспериментов, от которых умирали.

Я выглянула в окно и увидела, что солнце уже садится. Я поняла, что пролежала без сознания практически целый день. Голова у меня ужасно болела. Никогда в жизни я не испытывала такой сильной головной боли. Болел весь череп. Я спросила себя, как смогу выбраться отсюда.

Внезапно вошла женщина в белом халате. У нее на голове была шапочка медсестры с вышитым символом Красного Креста. Она изумленно посмотрела на меня, всплеснула руками и воскликнула:

– Блимхо!

Блимой звали мою дорогую маму, которой к тому времени уже не было в живых.

– Я Сури, дочь Блимхо, – ответила я женщине.

У нее отвалилась челюсть. Она выбежала в коридор, потом вернулась обратно – так она убедилась, что никто нас не услышит, – и рассказала мне, откуда знает мою мать. Ее звали Хана Шмиловиц, она выросла в Комяте и в детстве дружила с моей мамой. Выйдя замуж, она переехала к мужу в Бельгию. Немцы оккупировали Бельгию в середине войны, и Хана попала в Аушвиц в 1942-м. Сначала она была обычной заключенной, но со временем стала медсестрой. У нее были дети, но она не знала, что сталось с ними и с ее мужем.

Испытывая одновременно радость, страх и боль, я расплакалась. Я не могла понять, как Хана, которая ни разу не видела меня, узнала во мне мою маму.

Хана сказала мне не плакать и попросила рассказать, как я попала в «госпиталь». Я поведала ей, что происходило со мной до того дня. Сказала, что мои мать, отец и пятеро братьев погибли в Аушвице, что моя маленькая сестра умерла в Комяте и что из всей семьи выжила я одна. Я сказала ей, что не хочу умирать.

– Не волнуйся, – шепнула мне Хана, – ты не умрешь. Я вытащу тебя отсюда. Ты вернешься в блок, из которого тебя доставили. Доверься мне.

Хана вызвала еврейку-заключенную, служившую курьером – она разносила почту и посылки по территории Аушвица. Таких курьеров называли läuferin (lauf означает «бежать»). В силу своих обязанностей они могли беспрепятственно перемещаться по всему лагерю. Хана сказала курьерше, что я буду сопровождать ее, и когда мы доберемся до Лагеря Б, до моего блока, она оставит меня там.

Курьерша двинулась по лагерю, и я вместе с ней. В тот вечер я побывала везде, куда она доставляла посылки. В каждом лагере, который мы проходили по пути, она говорила, что я – ее сопровождающая, и охрана меня пропускала.

Наконец мы добрались до моего блока, но девушки еще не вернулись с работы. Вышла старшина, курьерша что-то ей сказала, и старшина велела мне: «Сиди снаружи, пока все не придут».

Курьерша убежала, а старшина зашла в блок. Я одна осталась на улице – обессиленная, трясущаяся от холода и страха, с мучительной головной болью. Но, по крайней мере, я спаслась из «госпиталя». Падал снег, а на мне было одно только платье, без свитера или пальто. Я прислонилась раскалывающейся головой к стене блока и задремала. Как только девушки вернулись и выстроились для переклички, я присоединилась к ним. Когда перекличка закончилась, мы вошли в блок и легли спать.

На следующее утро у меня кружилась голова, меня тошнило, и я не понимала, где нахожусь. Скорее всего, у меня было сотрясение мозга. Я не могла пожаловаться старшине на головную боль и попросить отгул на работе, потому что сказать такое означало быть посланной на верную смерть или назад к Менгеле. Слабая и шатающаяся, я поднялась с нар, выстояла вместе со всеми перекличку и пошла на работу. Девушки сказали Гальперину, что женщина-солдат ударила меня по голове, он пожалел меня и принес мне супа в «маринке».

Гальперина впоследствии освободили из Аушвица; он эмигрировал в США и создал там семью. Его племянник жил в Израиле, и я встретилась с ним и его женой. Я попросила поблагодарить его дядю, живущего за океаном, за его доброту по отношению ко всем нам.

Хану Шмиловиц я больше не видела и не знаю, что случилось с ней, зато все четыре дочери моего дяди со стороны Гелбов – Блимхо, Бейлхо, Ружи и Эйви – пережили Холокост. За исключением Бейлхо, которая поселилась в Соединенных Штатах, все они переехали в Израиль и создали семьи.

В Аушвице мы были звеньями одной цепи, спасавшими друг друга.

Воспоминания об уроках этикета

Сара Лейбовиц

Голод в Аушвице и ужасные условия жизни заставляли нас вести себя вразрез с обычными правилами этикета. Когда думаешь только о том, чтобы выжить, то ешь руками, вытираешь нос рукавом и делаешь другие неприемлемые вещи. Чтобы не утратить человеческого лица, я временами вспоминала об уроках этикета, которые брала двумя годами ранее вместе с моими сестрами Рухи и Фейге у Lernen Fraulein Munczi (учительницы мисс Мунчи).

Уроки проходили в доме Натана Гершковица, двоюродного брата моего отца. Его жена, Шпринци, была очень богатой, элегантно одевалась и командовала множеством слуг. Они жили в Урдо, деревне близ Комята, со своими десятью детьми, включая Голду и Мириам, которым было примерно столько же лет, сколько мне. Уроки начались, когда мне было двенадцать, Рухи десять, а Фейге четыре, и продолжались два года, один раз в неделю.

Все началось с того, что семья Гершковиц из Урдо пожалела женщину по фамилии Мунчи, косметистку из Бельгии, мужа которой призвали в венгерскую армию; она, оставшись без документов, была вынуждена вернуться в Урдо. Чтобы заработать на жизнь, она дала объявление, где предлагала уроки этикета. Но кто захочет обучать дочерей этикету в разгар войны? Только семья миллионеров.

Учительница Мунчи начала обучать Голду и Мириам Гершковиц этикету по воскресеньям. Но девочки не хотели ходить на уроки; они смеялись и убегали. Их мать предложила следующий выход: если я и мои сестры присоединимся к урокам, ее дочери тоже перестанут убегать. Хотя моей маленькой сестре Фейге было всего четыре года, госпожа Гершковиц сказала, что этикету надо учиться с младых ногтей.

Каждое воскресенье к нашему дому в Комяте подъезжала карета из Урдо, чтобы забрать меня, моих сестер Рухи и Фейге, а также другую кузину по имени Шейви и отвезти на урок этикета с мисс Мунчи. По пути карета проезжала через лес. Зимой нас ждали в ней теплые одеяла, а на подлокотниках лежали нагретые камни, чтобы поездка была приятной и комфортной.

Уроки этикета шли с 1940-го по 1942 год, пока в Европе гремела страшная война. Мисс Мунчи учила нас, как правильно сидеть за столом и как держать чашку. Она говорила, что чай пьют из стеклянных стаканов, черный кофе из маленьких чашек, а кофе с молоком из чашек побольше. Блюдце должно подходить к чашке. Она учила нас правильно накрывать на стол и есть ножом и вилкой.

Мисс Мунчи была очень ухоженная, элегантно одевалась и всегда превосходно выглядела, хоть и не имела никаких источников дохода, помимо уроков этикета в семье Гершковиц. У нее была двенадцатилетняя дочь, и по воскресеньям они обедали у Гершковицей.

Сначала на уроках мы хихикали, но потом мама попросила меня с уважением относиться к мисс Мунчи, так что мы стали сдержаннее. Иногда зимой нам не хотелось ехать, но мама говорила, что мы выполняем мицва. Она обращалась ко мне: «Представь, что бы ты чувствовала, если бы у твоего брата Элиезера нечего было сегодня есть». Поэтому я проявляла здравый смысл и, понимая, что нам важно поехать, уговаривала моих сестер не противиться.

В Шаббат мы с сестрами учили наших братьев тому, что усвоили за неделю. Например, мы показывали, как ходить с прямой спиной, положив книгу на голову, и не шаркать ногами.

И вот в Аушвице я вспоминала те уроки и плакала. Моих дорогих сестер, Рухи и Фейге, больше не было в живых. Бо́льшая часть семьи Гершковиц из Урдо тоже погибла, а фройляйн Мунчи и ее дочерей отправили в газовые камеры, как только мы прибыли в Аушвиц. Этикет был последним, о чем мы могли подумать. Бо́льшую часть времени у меня не было даже воды, чтобы вымыть грязные руки, прежде чем съесть кусок хлеба, который мы получали. Иногда вода была, и я могла вслух произнести молитву, а другие девушки отвечали мне: «Аминь», – но вытереть руки мне было нечем, кроме как платьем, которое было на мне.

Позор голода

Я не наедалась хлебом досыта,

Пила свою меру грязной воды.

Я всегда была голодной.

Я не спала в постели,

Я носила уродливое, страшное полосатое одеяние,

Я не мылась, не расчесывала волосы,

И я не смеялась.

Я не знала мыла или полотенца,

Не держала в руках зубной щетки,

Не меняла белья и одежды.

Я не знаю, как я прошла

Через такое количество зла.

Не спрашивайте меня, я не знаю.

У меня нет ответов.

Это было мучительно —

Потому что я даже не мечтала.

Но позор голода, тем не менее,

Я преодолела.

Семьдесят лет спустя

Эти Эльбойм

День памяти Холокоста, введенный в Израиле, когда мне было одиннадцать или двенадцать лет, совершил революцию в моей жизни.

Я пришла домой из школы после обеда. Моих родителей не было, но я знала, что они вот-вот вернутся с работы, поэтому села смотреть телевизор в ожидании их возвращения. Ничто не готовило меня к зрелищу, которое предстало перед моими глазами. На экране показывали Холокост во всей его наготе – без цензуры, без маскировки, без жалости, без поправок. Мертвые дети, голые истощенные скелеты, сваленные на телеги или в ямы; живые трупы, бредущие по улицам, падающие в обморок и сдающиеся на волю судьбы, горы мертвых тел, вокруг которых кишат мухи, и никому нет до этого дела.

На этих черно-белых снимках были увековечены самые мрачные и отвратительные эпизоды в истории человечества.

От ужаса у меня непроизвольно раскрылся рот. В тот момент у Холокоста для меня появились лицо и форма; он предстал передо мной как воплощение насилия.

Я сидела, замерев, прилипнув к стулу. Я не могла дышать. Не могла отвести взгляд от экрана. Правда отозвалась во мне невыносимой болью, ударила мне в лицо, сделала для меня предельно ясным то, что происходило при Холокосте.

Я не пролила ни слезинки. Я все понимала, но боль была слишком сильной для слез.

Когда мои родители вернулись домой, я выключила телевизор. Я не хотела, чтобы они это видели. Не хотела, чтобы они испытали ту же боль, что испытывала я. Я хотела защитить их.

Я не спала в ту ночь и в последующие ночи. Я столкнулась со страшным осознанием – шесть миллионов евреев были убиты вот так, включая моих бабушек и дедушек, теток, дядей, двоюродных братьев и сестер.

С течением времени боль и скорбь по погибшим членам моей семьи стали частью моей жизни. Я видела, как мои родители преодолели свое горе, как заново научились радоваться, смеяться и жить нормальной жизнью после всех перенесенных ими мучений. Я знала, что должна быть сильной, как они. Жизнь была прекрасна, и добро должно было восторжествовать! Я знала, что мои родители были сильными ради меня и сестер, ради их внуков, и решила, что тоже буду сильной – ради них.

Прошел год, и снова наступил День памяти Холокоста. Снова я одна сидела дома перед телевизором. Снова на экране показывали черно-белые кадры, снятые во время Холокоста, свидетельствующие об ужасных преступлениях, совершенных человеком против человека. Смотреть на них было тяжело. Я знала, что снова не смогу спать несколько ночей, но заставляла себя не сводить глаз с экрана. Ты должна понимать, что именно там происходило, говорила я себе. Это меньшее, что ты можешь сделать в знак уважения к родителям и погибшим членам семьи.

В следующие годы я точно так же сидела перед телевизором.

С течением времени телевизионные программы на День памяти Холокоста претерпели изменения. Они стали не такими откровенными, более умеренными. Возможно, педагоги и психологи пришли к выводу – справедливому, – что нельзя демонстрировать такие кошмарные, тошнотворные кадры широкой публике. По телевидению стали показывать Холокост с более «эстетических» позиций, в цвете, а не черно-белым, с современной, более отдаленной перспективы. С заботой о зрителях.

Для меня, как представительницы второго поколения выживших, Холокост стал частью жизни. Став взрослой, я каждый день продолжала вспоминать про членов моей семьи, погибших при Холокосте, о моих родителях, которым посчастливилось спастись, и Холокосте как таковом. Выжившим и их семьям не нужен День памяти, чтобы оживить воспоминания, и тем не менее они черпают силу из сознания того, что в этот день целая страна останавливается и вспоминает.

Когда мои дети были маленькими, я не знала, как вести себя с ними в этот день. Требовать ли от них соблюдения траура? Запрещать ли им смеяться и радоваться? С годами я пришла к пониманию, что Холокост является частью жизни моих детей, выживших в третьем поколении, и что я не должна решать за них, как вести себя в День памяти; Холокост течет в их крови тоже.

В вечер перед Днем памяти Холокоста мы зажигаем свечи и кладем рядом с ними список наших погибших родственников с немногочисленными фотографиями. Из всей нашей родни у нас сохранились снимки только моих бабушки и дедушки по отцовской линии, Шейнделя и Леви-Ицхак Лейбовиц; двух сестер моего отца, Эту и Гиту; и моей бабушки Блимы Гершковиц в молодости – она стоит там со своей матерью Ханой-Деборой и сестрой Шейви. Лица других членов семьи, убитых в Аушвице, навсегда останутся скрыты от наших глаз.

В некоторые Дни памяти я веду дискуссионные группы по Холокосту и потом на всю неделю впадаю в подобие морального паралича – ничего не могу делать и едва дышу.

В Дни памяти, когда я не читаю лекции о Холокосте, я чувствую себя спокойнее, но ощущаю огромную потребность окружать моих детей теплом и заботой. В детстве, когда мама хотела показать мне свою любовь, она пекла для меня палачинты – блинчики, по вкусу похожие на сладкий пирог, пропитанный медом. Ее мать делала такие же палачинты для своих детей, с тем же самым вкусом, и теперь моя мама угощает ими своих внуков и правнуков. Я продолжаю семейную традицию и обычно готовлю палачинты накануне Дня памяти Холокоста, поскольку эта еда дарит тепло и комфорт, любовь и ощущение безопасности.

«Я уверена, что наши родственники, погибшие при Холокосте, были бы рады узнать, что мы выжили, – говорю я своим детям, – что мы живем на Земле Израиля, что у нас достаточно пищи, что мы счастливы и живы, что мы едим палачинты. И да, мы едим и за них тоже, потому что, если бы кто-нибудь сказал им на пути в газовые камеры в Аушвице, что их дочь и сестра, сын и брат – Сури Гершковиц и Шули Лейбовиц – спасутся, поженятся, переедут в Израиль, создадут прекрасную семью и что их внуки будут есть палачинты на Земле Израиля, возможно, последняя улыбка озарила бы их лица. Они хотели бы знать, что мы выжили. Что мы победили».

Бывают дни, когда я думаю – возможно, моя нынешняя жизнь лишь вымысел, иллюзия, сон. Возможно, правда в том, что я на самом деле лежу в этот момент на переполненных нарах в Аушвице, сплю тревожным сном и в нем вижу эту жизнь. В следующую секунду наступит рассвет, раздастся свисток, и я проснусь. «Быстро! Быстро! Встать и выйти на перекличку!»

Кубики сахара в Аушвице

Сара Лейбовиц

День шел за днем, голод не утихал, холод усиливался – был декабрь и приближался праздник Хануки. Позднее я слышала о еврейских заключенных, которым удавалось зажигать свечи на Хануку в Аушвице. Они выдергивали нитки из одеял, чтобы сделать фитили, пропитывали их маргарином, выменивали у кого-нибудь сигарету и так зажигали свечи. Но мы свеч не зажигали.

Мы продолжали выживать в страшных условиях, среди голода и болезней, подвергаясь пыткам и унижениям. Все были больны и заражены из-за отсутствия гигиены. По ночам и утрам часто шел снег, а у нас не было теплой одежды. Иногда в полдень выглядывало бледное солнце и немного растапливало снег, но ночью он выпадал снова, и весь Аушвиц был покрыт снегом и льдом.

Как-то утром мы пришли на военную текстильную фабрику и увидели, что ее больше не существует. Фабрику полностью уничтожили. Гальперин тоже пропал. Нам сказали, что специалистов с фабрики увезли в Германию. Собственно, весь Аушвиц был в процессе уничтожения. Мы слышали, что недавно немцы взорвали крематорий – им надо было скрыть улики. Они засыпали места, где стояли крематории, песком, и бежали в Германию. Несколько недель мы наблюдали, как они выносят из контор кучи документов, бросают их на землю, немного расчистив снег, и сжигают.

Блок, в котором мы спали, находился примерно в часе ходьбы от фабрики. Нас отправили в другой блок, большой ангар, завели внутрь и сказали ждать. Сидеть там было негде; стоял ужасный холод, дул ветер, шел то ли дождь, то ли снег. В тот момент в Аушвице оставалось несколько десятков тысяч заключенных – из сотен тысяч, которых держали там раньше. Большинство уже отправили в Германию. Немецкие солдаты тоже преимущественно вернулись в Германию, потому что русская армия приближалась к Аушвицу. Военное производство закрыли, и для нас не осталось работы. Я предполагаю, что в теории они могли просто вывести всех заключенных на улицу и расстрелять, но не сделали этого, потому что нацистам все еще требовалась рабочая сила и они собирались использовать нас в будущем.

Два или три дня мы ничего не делали. Нас охраняли не немки, а польки или украинки – они давали нам команды на польском. Ходили слухи, что это заключенные, которых немцы освободили из тюрем в Польше и Украине, чтобы надзирать за нами, пока они сами бежали в Германию, – до тех пор, пока всех узников Аушвица не перевезут в Германию.

В какой-то момент, чтобы мы не сидели без дела, охранники придумали для нас бессмысленную и бесполезную задачу: перетаскивать очень тяжелые нары с одного места на другое. Они были деревянные, с изножьем и изголовьем, и на каждых ночью спали по четырнадцать девушек.

Нас разбили на группы по шестеро, и каждой группе на плечи стали класть деревянную конструкцию. Я оказалась справа от двух девушек, стоявших посередине шестерки, и доска попала мне на левое плечо. Среди девушек вспыхнула ссора, они начали кричать, потому что не знали, где лучше стоять. Некоторые девушки падали под весом нар, а охранницы продолжали выкрикивать команды на польском.

Мы были истощенные, голодные и продрогшие до костей, но нам не оставили выбора. Приказ был отдан, и мы пошли вперед с нарами на плечах. Мы маршировали долгие часы, до самой ночи. Ночью мы спали в большом помещении склада, на тех же нарах, что таскали на себе, и нам почти не давали воды и пищи. На следующее утро охранницы вернулись и велели нам выходить на улицу, чтобы повторить тот же сценарий. Так мы провели несколько дней – таская нары на своих плечах. Это был непередаваемый кошмар. Со временем я хорошо запомнила дорогу, потому что она была размечена пронумерованными столбами, и знала, какую часть пути мы уже прошли и сколько нам еще остается.

В один из таких дней, когда мы брели с тяжелыми нарами на плечах, я почувствовала, что силы мои на исходе. Я решила, что настал мой конец, и мне стало очень грустно. Я знала, что одна осталась в живых из всей семьи, и терзалась мыслью, что так совсем никого не останется. Я брела на подкашивающихся ногах, поскальзывалась в своих деревянных сабо, с нарами на плече, по каше из глины и снега, и боялась, что если упаду, то окажусь в грязи, и никто не поможет мне подняться. Я подумала, что лучше будет упасть чуть дальше, где дорога мощеная, так что мне, возможно, помогут встать. Я обратилась к Господу: «Как могло выйти, что нас так наказывают? Что мы сделали, чтобы это заслужить?»

Я знала, что, когда умираешь, надо произносить «Шма Исраэль», но я не знала, надо ли кричать ее или говорить тихо. Я не знала, начать ли говорить ее сейчас или когда упаду. Я впала в какой-то ступор, понимая, что в следующий момент свалюсь на землю и другие пройдут по мне. Мы все были настолько измучены и слабы, что когда кто-нибудь падал, остальные наступали на него и шли вперед.

С невероятным усилием я продолжала идти, говоря себе: еще немного, держись, не падай.

Внезапно я увидела большую группу мужчин, проходивших мимо нас. Они были одеты в теплую гражданскую одежду, а не в тюремные робы. Они сняли шапки и стали обращаться к нам на разных языках:

– Партизаны! Партизаны! Откуда вы?

Я решила, что это партизаны, которых взяли в плен и привели в Аушвиц.

Они кричали на разных языках: «Тут есть евреи? Ханука, Ханука! Рождество», – и бросали нам свитеры и шарфы, но на ходу, с нарами на плечах, их трудно было поймать.

Внезапно один из них крикнул в мою сторону: «Девочка, ты, маленькая!» – и бросил мне коричневый мужской носовой платок, связанный в узел. Моя правая рука была свободна, и я смогла поймать сверток.

Партизаны кричали нам:

– Держитесь! Русские уже здесь! Они перешли Вислу.

Мы разминулись, и мужчины продолжили свой путь.

Продолжая идти с нарами на плечах, я зубами и свободной рукой развязала узлы на платке. К своему удивлению, я обнаружила внутри кубики сахара. Я сунула один в рот. Я не могла поделиться сахаром с подругами, потому что их головы прятались за нарами, и мы шли далеко друг от друга. Я начала рассасывать кубик сахара. Поначалу во рту у меня было так сухо, что я не могла глотать, но спустя мгновение мой рот наполнился сладостью, а сухость прошла. Ощущение сладости заполнило все мое тело. Наконец-то я смогла дышать. Боль в желудке улеглась, словно по мановению волшебной палочки. Я съела не меньше двадцати кубиков сахара, один за другим, и почувствовала, как силы возвращаются ко мне. Кубики сахара вернули меня к жизни и вдохнули желание жить дальше.

На закате, когда мы вернулись к складу и спустили нары с плеч, девушки набросились на меня и отобрали платок с оставшимся сахаром. Я спрятала четыре кубика в кулаке, но они силой разжали мне руку и забрали их тоже.

Позднее той ночью, когда мы ложились спать на нары, я задумалась о словах партизан. В тот момент меня не волновало приближение русских. Я хотела миску супа, хотела оказаться дома, хотела найти кого-нибудь из своей семьи, оставшегося в живых, но я знала, что у меня больше нет дома и что никто не ждет меня с чашкой чая или тарелкой супа. Мысли об освобождении вызывали одновременно радость и горе и были непосильными для меня в тот момент.

Я думала о доброте тех партизан, что бросали нам одежду и еду, о том партизане, который бросил мне сахар и спас тем самым мою жизнь. Ради меня он отказался от своей пищи, а также от платка, который считался ценным предметом в концентрационном лагере. Я не знала, понимал ли он, что своим поступком спас девушку на грани смерти.

Его поступок напомнил мне, что даже посреди ада, в котором мы оказались, в его мрачных глубинах, человеческая душа способна восстать и протянуть руку помощи. Человечество может быть злым, но человек может оставаться добрым, и у каждого из нас есть возможность выбирать.

Я не умру, я буду жить

Пять женщин едят суп из одной миски, без ложки.

Они пьют горький черный чай, глядя перед собой.

Они рвут на части хлеб голыми руками,

Потому что в этом проклятом месте нет ножей,

И они обсуждают, съесть ли хлеб прямо сейчас,

Или оставить немного на завтра.

Без любви и без утешения, одни страдания и только страдания.

Я одна, осиротелая, посреди гигантской толпы.

Я хочу заплакать, я вспоминаю вчерашний день,

Потому что следующий день всегда хуже вчерашнего.

Утром я жду наступления вечера,

Вечером жду наступления утра.

Иногда я думаю, что это не закончится никогда.

Страданиям не будет конца, и солнце никогда не выйдет из-за туч.

Луна никогда не осветит серое небо над нами.

Внезапно искра жизни блеснула для меня с небес.

Она была чистой и яркой, слепила с высоты,

Она распрямила мою согнутую спину, разгладила морщины.

Я называла бы ее воскрешением из мертвых.

Я поняла, что у меня есть миссия

Стать очевидицей всего, что произошло здесь.

Я не умру, я буду жить

И воспевать дело Господа!

Я расскажу, как мой Господь спас меня из ада,

И вслух выкрикну слова: «Еврейский народ жив!»

Отправка марша смерти в Германию

Сара Лейбовиц

В следующие недели я продолжала слабеть и голодать, и мое физическое состояние стремительно ухудшалось. В начале января я чувствовала себя ужасно. Все мое тело горело в лихорадке. Подошла медсестра, потрогала мой лоб и сказала: «Ты сейчас же отправляешься в госпиталь».

Меня отвели в блок, который тоже назывался «госпиталем», но отличался от предыдущего, из которого я спаслась. Это был обычный блок, с нарами для заключенных, которые заболели. Немецкие врачи, включая Менгеле, уже сбежали в Германию, и за пациентами ухаживали медсестры – еврейки, польки и украинки, – которые сами были узницами лагеря. Но лекарств у них почти не было, и многие больные испускали там последний вздох. Но это место все равно называлось «госпиталем».

В госпитальном блоке лежали другие девушки, которые болели, как я, и среди них я нашла трех сестер из Венгрии, которые приходились друг другу кузинами. Первую звали Пири, вторую – Ирен Федер, а имя третьей я не запомнила. Мы сразу подружились, но перестали разговаривать между собой на идише, потому что узнали, что недавно в госпиталь прорвались польские партизаны и перестреляли всех евреев, просто из национальной ненависти. Я провела в госпитале около недели. Лихорадка у меня спала, и я начала подниматься с постели, но все еще была слаба и мои ноги подкашивались. В блоке меня окружали больные; все ужасно себя чувствовали, многие плакали. В отдалении мы слышали взрывы и выстрелы; было ясно, что русский фронт уже совсем близко.

В четверг, 18 января 1945 года, оставшиеся в Аушвице немецкие офицеры и солдаты начали спешно эвакуировать лагерь. В это время там находилось около 58 тысяч заключенных, и поступил приказ гнать нас в Германию пешком. В тот четверг нас всех подняли с кроватей, и больных и выздоравливающих, и сказали выходить на улицу: мы отправляемся в Германию.

Мужчины принесли одеяла, которые выглядели сравнительно чистыми и новыми – очевидно, их взяли с военных складов. Одна женщина взобралась на каменное ограждение вокруг очага в центре блока и закричала:

– Внимание, пожалуйста! Рвите одеяла на части, оборачивайте ими ноги вместо обуви, мы скоро отправляемся!

Мне дали одеяло и тоже велели выходить. Я вышла на улицу, завернувшись в одеяло, и огляделась по сторонам. Все вокруг было покрыто снегом. Было очень холодно; ледяной ветер обжигал мне лицо. Нас выстроили в длинную колонну по пятеро. Я надела деревянные сабо, но понимала, что не пройду в них и пяти шагов по снегу, не поскользнувшись. Я не представляла, как сделать обувь из одеяла, как предлагала та женщина. У меня не было ножниц, а порвать одеяло руками я не могла. Я стояла в строю и глядела по сторонам, гадая, что делать дальше.

Я посмотрела в сторону входа в госпитальный блок, Блок 22, и увидела, как девушка вышла из строя и пробежала ко входу, чтобы вернуться внутрь. Женщина-солдат в форме, кажется, украинка, стояла там; она сильно ударила девушку, повалив ее в снег, а потом приказала возвращаться в строй. Всхлипывая, бедняжка встала обратно в колонну.

Мы продолжали стоять и ждать; было так холодно, что я забыла, как недавно девушку ударили за попытку вернуться в блок. Я вышла из строя и, с одеялом на голове, поспешила ко входу. Мне невероятно повезло: в этот момент украинка отвернулась и не заметила меня.

Когда я вошла в блок, женщина по имени Юлан бросилась ко мне. Она сказала, что сама еврейка и замужем за неевреем. Юлан спросила меня:

– Что ты здесь делаешь? Не стой на пороге. Быстро ложись!

– Я вернулась за одеялом, которое лежит у меня на кровати, чтобы не замерзнуть по дороге в Германию, – ответила я.

Юлан с жалостью поглядела на меня и сказала:

– В таком состоянии тебе ни за что не добраться ни до какой Германии. Скорей спрячься в угол, натяни одеяло на голову и лежи тихо.

Я сделала, как она велела. Я забилась в угол на дальних нарах, накрылась одеялом с головой и заснула. Я спала долго, и никто меня не будил.

Проснулась я в панике. Все мое тело намокло от пота, я снова горела в лихорадке. Я дрожала и не понимала, где нахожусь. В блоке было тихо, лишь изредка с других коек доносились стоны. Некоторые нары были завалены мертвыми телами. Постепенно другие девушки – которые тоже прятались, как я, – начали выбираться из своих укрытий, и я обнаружила среди них Пири, Ирен и их кузину. Они все это время пролежали на койке, не в силах подняться.

Я сообразила, что сейчас вечер четверга. Я выглянула в окно. На улице было темно и пусто – ни одной живой души. Оказалось, что марш в Германию, который впоследствии получил название «Марш смерти», ушел без нас. Совсем немного заключенных, около восьми тысяч, остались в Аушвице.

Я была очень голодна и мечтала выпить чашку чаю, но не было никого, кто принес бы нам еды или питья. У меня снова началась лихорадка, и я, чувствуя себя совсем больной, провалилась в сон.

В ту ночь мы слышали взрывы в непосредственной близости, как будто оказались посреди поля боя. В окна нам были видны вспышки огня, и мы боялись, что Аушвиц разбомбят вместе со всеми, кто остался в лагере.

Пятница прошла в тумане, без еды и воды. Когда начался Шаббат, Ирен сказала, что на этот раз мы не будем зажигать свечи, чтобы никто не понял, что мы еврейки. Я не понимала, о чем она говорит. До этого момента я ни разу не видела, чтобы в Аушвице зажигали свечи на Шаббат. Но оказалось, что некоторым женщинам при определенных обстоятельствах это удавалось.

Утром Шаббата моя лихорадка улеглась, но я была так слаба, что едва могла встать. Я постоянно дрожала. На полу в блоке я нашла брошенную кем-то одежду и пару ботинок, но, едва подобрав их, сразу рухнула на койку. Постепенно мне стало ясно, что если бы я пошла с тем маршем, то не пережила бы и первого километра.

Я не прикасалась к еде и питью с четверга и понятия не имела, как выжила. Желание жить перевешивало во мне все остальное. К счастью для нас, в Шаббат в Блок 22 пришли две украинки, которые обращались с нами на удивление хорошо. Они положили на улице на снег несколько кирпичей, потом вытащили одни нары, разбили их на доски, разожгли костер и поставили на него котел, в который насыпали снега. Потом они раздали кипяток всем, кто лежал в блоке, и я тоже получила миску с горячей водой. Я выпила ее и почувствовала себя немного лучше.

В воскресенье в блок ввалились пьяные солдаты: они спрашивали, не осталось ли там евреек. Судя по всему, это были немцы-дезертиры, которые хотели оправдать свое бегство тем, что собирались проверить, нет ли в лагере еще евреев.

Украинки, заправлявшие в блоке, относились к нам по-доброму. Они знали, что некоторые из нас еврейки, но одна из них сказала солдатам:

– Да что вы думаете? Еврейки? В нашем блоке? Мы же украинки!

Она дала солдатам что-то выпить, и они ушли.

Весь день мы продолжали пить горячую воду, и я почувствовала себя немного лучше. Я смогла встать с постели и немного пройтись. На улице шел град, он издавал ужасный грохот, а после него начался снег. Кто-то сказал, что снега намело с метр высотой.

В понедельник я услышала, что заключенным, оставшимся в лагере, удалось прорваться на хлебный склад. Все еще слабая, я решилась пойти туда и принести хлеба для себя и своих подруг. Они так и лежали на койках, не в силах подняться.

Одна из моих подруг из пациенток дала мне ботинки, другая – брюки. Я вышла под снег и по чужим следам добралась до склада. Гигантский склад был полон хлеба. Я взяла три большие квадратные буханки и, радостно прижимая их к груди, поспешила обратно через сугробы к нашему блоку. Внезапно одна буханка выскользнула и упала в снег. Я попыталась наклониться и поднять ее. Такое простое действие – нагнуться и взять с земли оброненную буханку хлеба, – но я была настолько слаба, что не справилась. Опечаленная до глубины души, я оставила хлеб лежать в снегу и вернулась в блок с двумя оставшимися буханками.

Мы разломали хлеб руками, разделили на всех и попытались есть. Мы жевали и жевали, но у нас сильно болели десны и горло. Мы не могли глотать. Мы раскрошили хлеб на мелкие кусочки и постепенно съели, крошка за крошкой.

Мы слышали, что люди ищут и другие склады, с немецким продовольствием и одеждой. Кто-то сказал, что на территории хранились запасы рыбы и мяса, но немцы перед бегством открыли погреба, чтобы продукты испортились. Некоторые склады они взорвали гранатами, но все равно много хранилищ остались нетронутыми.

Вечером нам сказали, что вскрыт склад с одеждой, и я решила сходить туда. Я взяла со склада теплые брюки, рубашки и хорошие свитеры. Я надела на себя три слоя одежды и захватила кое-что для своих подруг.

По возвращении я увидела, что Ирен разожгла на улице костер и топит в котелке снег. Мы поели хлеба и попили горячей воды.

Кто-то сказал: «Мы свободны, нас освободили из Аушвица», – но мы не поняли смысла этих слов. Что эта женщина имела в виду, говоря: «Мы свободны?» Трудно было представить себе, что кошмар Аушвица может закончиться.

Я легла спать, чувствуя сытость впервые за целый год. Я размышляла обо всем, что услышала, о том факте, что нас освободили из Аушвица. При этой мысли я начала плакать: душа у меня разрывалась. Я знала, что мне некуда возвращаться.

В то же время в наших сердцах разгорались новые страхи. До сих пор мы слышали взрывы и звуки сражений между немцами и русскими, но тут грохот прекратился и воцарилась пугающая тишина.

В ту ночь мы все плакали, думая, что немцы победили русских. Мы боялись худшего – что на следующий день немцы вернутся и перестреляют всех, кто остался в лагере.

Сон, который я никогда не забуду

Сара Лейбовиц

Рано утром во вторник, спустя пять дней после того, как мы одни остались в Аушвице, мне приснилось, что я лежу в постели. Не на нарах в Аушвице, а на нормальной кровати. Мне снилось, что я просыпаюсь и сажусь, потому что мне говорят: «Твой отец пришел! Твой отец пришел!»

Я увидела, как отец подходит ко мне, красиво одетый, в шляпе, с бородой, каким он был, когда мы жили дома. Он был в прекрасном настроении и широко улыбался своей ласковой улыбкой. На нем было зимнее пальто со множеством карманов. Из одного кармана он достал зеленую бутылку, в которой раньше было пиво, протянул ее мне и сказал: «Пей, пей, Tochterko». Мой отец часто называл меня так на идише, добавляя к слову tochter (дочь) уменьшительный суффикс.

Я пила и пила.

Ребенком я была худенькая, и отец часто заставлял меня есть, сидя рядом со мной за столом и с улыбкой уговаривая проглотить еще кусочек. На этот раз он тоже напоминал: «Пей, пей, mein kind» (дитя мое).

Я пила из зеленой бутылки и вдыхала аромат чая. Чай был горячий и сладкий. Внезапно я проснулась и воскликнула: «Где мужчина, который только что стоял здесь?»

Люди вокруг засуетились: «Бедняжка! Она сошла с ума».

Много раз в жизни мне снились сны, вызывавшие смешанные чувства. За две или три недели до того, как нас выгнали из дома и отвезли в гетто, мне приснился странный сон: я сидела у нас во дворе в Комяте, и тут с неба свалился огромный камень. Отец закричал мне: «Сурико, в сторону! На тебя падает камень!» У меня не было времени отодвинуться, но камень упал рядом; всех убило, а я одна осталась в живых. Я никому не рассказывала про тот сон, но он показался мне странным, и я часто вспоминала его в Аушвице, особенно в неделю освобождения.

Я еще долго ощущала на губах вкус чая, который отец дал мне во сне; он был совершенно реальным. Появление во сне отца тоже было как настоящее. Я говорила с ним, он смотрел мне в глаза, и мне казалось, что он действительно стоит рядом со мной. Мне тяжело было смириться с фактом, что это всего лишь сон.

Всю ту неделю люди выносили из складов разные вещи: обувь, носки, одежду, посуду и продукты. В четверг я снова пошла на склад вместе с остальными и взяла оттуда платяную щетку.

Я сама не знала, какой смысл брать платяную щетку, когда у меня нет своей одежды, да и в любом случае, что я буду ей чистить? В тот момент меня окружали десятки заключенных, пришедших на склад за одеждой, обувью и разными мелочами.

Внезапно немецкий солдат с винтовкой ворвался внутрь. Он закричал: «Я верен родине, и я всех вас убью!» Он начал стрелять. Со всех сторон раздавались крики. Люди падали на пол; кого-то ранило, а кого-то убило.

Перепуганная, я застыла на месте. Я думала, что все немцы покинули Аушвиц; как могло получиться, что один из них вернулся убить нас? Сколько еще мы будем бояться, что нас вот-вот убьют? Настанет ли, наконец, время, когда мы сможем спокойно просыпаться по утрам и ходить повсюду без опаски, что в нас сейчас выстрелят?

Я не знала никого из заключенных, которые были на складе вместе со мной. Как только ко мне вернулись силы, я бросилась к выходу и устремилась прочь от склада. Поняв, что никто за мной не гонится и можно успокоиться, я остановилась и поглядела на свои руки. Я до сих пор сжимала платяную щетку, которую разглядывала, когда солдат появился и начал стрелять в людей.

Я принесла щетку с собой в блок, положила к своим вещам и сохранила. Эта щетка до сих пор у меня, в ящике комода, хотя часть щетины из нее выпала за прошедшие годы.

Среди одежды, которую я взяла со склада, было платье, больше похожее на ночную сорочку, из грубой сине-серой ткани в тонкую белую полоску. У него не было рукавов, поэтому я надела поверх него рубашку и застегнулась на пуговицы. Оно было очень широким; подол доходил мне до колен. Платье я тоже сохранила. Сейчас оно выставлено в Ganzach Kiddush Hashem в Бней-Браке – институте, занимающемся исследованиями и сохранением памяти о Холокосте[32].

Обещание от моей бабушки

Слабость и голод

Стали так сильны,

Что я уже утратила надежду.

Все, чего я хотела, мое единственное желание —

Кусок хлеба.

Я вспоминала мою праведную бабушку,

Хану-Дебору, да покоится она с миром,

Которая говорила мне в детстве,

Тихо и с любовью,

На идише и с привычной интонацией,

Вспоминая Тору:

«Он, создавший мир,

Перед которым расступилось Красное море,

Посылавший нам манну небесную сорок лет в пустыне,

Давший евреям Тору,

Построивший Храм в Иерусалиме

И подаривший евреям Землю Израиль,

Он обязательно спасет нас от беды».

Он спасет бедную девочку из Биркенау-Аушвица.

Русские подходят!

Сара Лейбовиц

Прошло девять дней с тех пор, как начался Марш смерти, а мы остались в Аушвице и, затаив дыхание, ждали новостей о том, кто одержал победу: немцы или русские. Время от времени мы слышали эхо взрывов и выстрелов, но в основном вокруг было тихо, и мы боялись, что русские проиграли сражение и немцы вот-вот вернутся в Аушвиц.

Перед Шаббатом я принесла нам хлеба, лука и картофеля со складов. Некоторые девушки в Блоке 22 уже начинали вставать на ноги; они помогли мне испечь картофель на углях. В Шаббат мы поели хлеба с печеным картофелем и луком – трапеза, какой мы не видывали целых десять месяцев.

На утро Шаббата мы проснулись в полной тишине. Тишина в Аушвице – нелогичное и немыслимое противоречие. Это был Шаббат, когда из Торы читают Бешалах[33], Шаббат, известный как Шаббат Шира (Шаббат песни). В предназначенном для него отрывке Дети Израиля тысячи лет назад поют благодарность за то, что воды Красного моря расступились перед ними, когда они покидали Египет. Был тринадцатый день месяца швата 5705 года по иудейскому календарю (27 января 1945 года).

Мы встали с нар и выглянули на улицу. Аушвиц был покрыт свежим снегом, падавшим всю ночь. Снег был ровный и гладкий, без единого следа на поверхности. В то мгновение лагерь выглядел, как рай, но татуировки с номерами у нас на руках, физическое и эмоциональное истощение свидетельствовали о том, что несколькими днями ранее он был вратами ада.

Мы до сих пор оставались в смертельной опасности. Мы не разговаривали между собой на идише, не молились вслух, чтобы никто вокруг не понял, что мы еврейки. Мы по-прежнему боялись, что кто-нибудь явится завершить работу, недоделанную немцами.

Ближе к вечеру я стояла возле блока, загипнотизированная падающими снежинками. Внезапно я увидела вдалеке, в трех или четырех блоках от нас, солдат, бегущих в нашу сторону. Я была уверена, что это немцы.

В панике я бросилась в блок предупредить подруг, что надо бежать или прятаться, но женщина, стоявшая у входа, сказала мне:

– Не бойся, дитя. Это русские!

Я начала кричать:

– Русские подходят!

Пири и Ирен, лежавшие на нарах, встревожились. Мы все были возбуждены и охвачены противоречивыми чувствами. Мы не знали, радоваться или паниковать, действительно ли это русские, пришли они спасти нас или убить.

Русские солдаты вбежали в наш блок; когда они увидели нас, у них отпали челюсти и широко распахнулись глаза. Они были взрослые, даже пожилые, и мы воспринимали их как «дядей» или «дедушек». Они и сами были не в лучшей форме – большинство получили ранения в ходе войны.

У кого-то из них не было ноги, у кого-то руки, но в целом наше состояние было хуже, чем у них. Мы были истощены до предела и больны. Примерно неделю спустя я узнала, что весила тогда всего двадцать восемь килограммов.

Мне казалось, что русским трудно осознать то, что творилось в этом кошмарном месте. Они медленно обходили блок по периметру, осторожными шагами, сочувственно улыбались нам и подбадривали на русском: «Все будет хорошо».

Иногда история сама решает, кому оказаться в определенном месте в определенное время, и так она решила, что эти русские солдаты станут нашими ангелами-спасителями, первыми войдут в лагерь смерти и протянут нам руку помощи.

Они сразу же начали развязывать свои вещмешки и доставать оттуда еду – колбасу среди прочего, – но еврейские девушки вежливо отказывались, понимая, что еда не кошерная.

Наступила ночь, Шаббат закончился, и за окнами снова пошел снег. Он не убавил решимости русским солдатам, многие из которых не видели своего дома в России уже много месяцев. Они решили организовать для нас баню. Ясно было, что мы не мылись уже много недель, и солдаты услышали, что у всех у нас вши.

Они вытащили несколько широких деревянных нар из блока, разожгли большой костер и поставили на него гигантский котел. Потом они сняли с нескольких коек одеяла и матрасы и устроили что-то вроде сухого «мостика» от входа в блок до костра, чтобы мы легко могли пройти туда и обратно. Мы в лагере не привыкли к такой заботе.

К тому времени электричество в Аушвице отключили, и повсюду было темно. Я услышала, как один из командиров сказал другому на русском:

– Пойди в город со своими солдатами. Принесите четырнадцать керосиновых ламп, чтобы здесь было светлее.

– Где мы возьмем лампы? – спросил русский солдат.

Командир ответил:

– Заходите в дома и берите оттуда.

Полчаса спустя солдаты вернулись с лампами, и уличную «баню» озарил яркий свет.

Они выводили нас из блока по одной, напоминая идти по матрасам и одеялам. У котла они поливали нас горячей водой, прямо в одежде, без мыла и дезинфицирующих средств. Мне воду на голову лили из детского ночного горшка. Потом меня завернули в сухое одеяло и сказали: «Беги в блок».

После мытья я около двух часов лежала в кровати и с восторгом прислушивалась к тому, что происходило снаружи. В окна проникал свет от ламп, горевших во дворе. Много людей пришло в лагерь; все они ходили снаружи, громко разговаривая. Среди них были пожилые женщины, представлявшиеся как монахини – польские монахини. Пришли и местные поляки, которые немедленно переметнулись на сторону победивших русских; вокруг блока царили суета и толчея.

Когда настало время готовить ужин, русские солдаты застрелили одну из своих лошадей, очевидно, больную, и раздали всем по куску сырого мяса. На улице они разожгли костер из разобранных нар и стали по очереди жарить мясо на прутиках на огне.

Держа в руках свой кусок, я прошла в блок и спросила подруг, что мне с ним делать.

Кто-то тихонько спросил меня:

– У тебя нет соли, чтобы посолить его и сделать кошерным?[34]

В другой реальности этот вопрос показался бы забавным – сделать кошерным некошерное мясо нечистого животного?! Но в Аушвице не было места для человеческой логики. Он сам по себе олицетворял полную иррациональность.

Я стала искать соль. Кто-то сказал, что утром нам раздадут соль, и потому я решила припрятать свой кусок мяса. Вместе с подругой мы нашли потаенный уголок, выкопали ямку в снегу и положили мясо туда.

Я вернулась в блок и постояла снаружи, прислонившись к стене и наблюдая за людьми вокруг. Среди заключенных были нееврейки – украинки и коммунистки, – которые сейчас радовались освобождению. В отличие от нас, они не лишились своих семей, не пережили национальной трагедии. Мы сами еще не знали слова «холокост» и не представляли себе масштабов истребления, но понимали, что это катастрофа не личного, а общемирового плана. Бывали моменты, когда нам казалось, что мы – единственные евреи, оставшиеся на Земле.

Украинки и коммунистки обнимались и целовались, падали в снег и пели, крестились, благословляли и благодарили русских за то, что те вошли в Аушвиц и освободили нас. Вместе с русскими солдатами они распевали песни, вне себя от радости.

Слезы выступили у меня на глазах, и я начала всхлипывать. Я вернулась в блок и подошла к подругам, которые так и лежали на нарах. Я сказала:

– Куда я пойду завтра, в воскресенье? Кто меня ждет? Где я окажусь? Из моей семьи никого не осталось.

Они заплакали вместе со мной; каждая беспокоилась о своем будущем. Ни у кого из нас не было места, куда мы могли бы вернуться. Мы все лишились своих семей.

После ночи слез и беспокойного сна мы проснулись наутро и узнали, что в лагере случилось тяжелое пищевое отравление. Его вызвала конина, зараженная бактериями. Все, кто поел мяса, в особенности сырого, страшно отравились, и многие в ту ночь умерли и лежали в снегу.

Среди мертвых были русские солдаты, украинки, польки и коммунистки, а также заключенные-еврейки. Только те, кто не стал есть конину, спаслись от отравления.

С тяжелым сердцем оставшиеся в живых солдаты и заключенные перетащили трупы в другие блоки и оставили там. Эта массовая гибель стала резким контрастом со вчерашним праздником в честь освобождения.

Семьдесят лет спустя

Эти Эльбойм

История моей матери о том, как она искала соль, чтобы сделать кошерным кусок конины, в своей комичности всегда приносила мне облегчение. Мой отец, да покоится он с миром, обычно сидел рядом с нами, слушал эту историю вместе со мной и улыбался.

– Только представь, – говорил он мне, – мама пошла искать соль, чтобы сделать кошерным мясо от нечистого животного!

Моя мать смеялась легким серебристым смехом. Она любила пересказывать смешные случаи и анекдоты, у нее был настоящий дар рассказчицы; поскольку это была ее личная история, она имела полное право рассматривать ее как комический эпизод. Но потом взгляд моего отца мутился, и на глаза набегали слезы, потому что история юной девушки в Аушвице, ищущей соль, чтобы сделать кошерной конину, свидетельствовала также о духовном величии и сильной, чистой и невинной вере.

– Мама искала соль, чтобы сделать кошерной конину, – повторял отец с гордостью, любовью и восторгом. Даже в глубинах ада, потеряв всю семью и став свидетельницей того, как убивали невинных людей, мама старалась соблюдать иудейские законы, к которым была приучена дома. Ее веру в Творца не растоптал солдатский сапог, не развеял дым крематория, не ослабили голод, усталость и страдания.

Вопрос веры применительно к Холокосту очень глубокий и сложный. Однажды я спросила родителей, как они могли продолжать верить в Творца после всего, что с ними случилось.

– Для нас это никогда не было проблемой, – ответил мой отец, который носил вязаную ермолку[35], служил помощником в синагоге и каждый день находил время почитать Тору. – Мы с мамой всегда верили в Господа нашего, и нам было ясно, что мы навсегда останемся религиозными, как наши родители.

Больше я их не спрашивала. Не стоило даже пытаться понять, что означали слова «Творец спрятал лицо свое» в период Холокоста. Убийства, совершавшиеся тогда, были запланированными и продуманными, они осуществлялись человеческой рукой, намеренно и безжалостно – точно так же атомную бомбу в ту войну сбросили намеренно и безжалостно, человеческими руками, в соответствии с планом и замыслом. В континууме между Холокостом и возрождением еврейского народа в нашей собственной стране, между Аушвицем и государством Израиль, между всеобъемлющим творением и человеческой волей мои родители научились, даже лишившись всего, хранить в своей душе простую и чистую веру.

Во время написания этой книги я посещала курс «Эмиссары памяти» в Институте Шем Олам[36]. Целью курса было дать представителям второго поколения выживших при Холокосте инструменты, позволяющие документировать истории их родителей. Одна из участниц курсов рассказывала про своего отца, пережившего Аушвиц. В конце она вывела на экран слова песни «Вспомни слово Твое», основанной на псалме 119:49–51: «Вспомни слово Твое к рабу Твоему, на которое ты повелел мне уповать: это – утешение в бедствии моем: что слово Твое оживляет меня. Гордые крайне ругались надо мною, но я не уклонился от закона Твоего».

Пока другие учащиеся, все – дети выживших и спасенных, напевали со мной мелодию, я внезапно увидела мысленным взором моих дорогих родителей, поющих мне эту песню, когда я была ребенком. Я не слышала ее много лет, но мелодии, которые родители поют нам в детстве, проникают в наши души и остаются там, даже если мы не слышим их десятилетиями. Мои мать и отец любили эту песню и пели ее с радостью. «Гордые крайне ругались надо мной, но я не уклонился от закона Твоего».

Мелодию песни написал во времена Второй мировой войны ребе Элиезер-Зисе Португал, да будет благословенна его память. Он был основателем общины в Скулянах, на румыно-молдавской границе. Ребе Элиезер-Зисе в войну спасал еврейских сирот. Песня пользовалась успехом в Восточной Европе даже в военные времена. Моя мать познакомилась с ней в родительском доме; она помнила, как эту песню пел ее отец. В Израиль песню привезли эмигранты из Европы, и религиозная аудитория в 1950–1960-х очень ее любила. Ужасы Холокоста заставили по-новому посмотреть на утешение, которое черпал в слове Божьем автор псалма: что гордые ругались над ним, но он не отказался от Божьей Торы – и в том нашел утешение.

Мой отец тоже пережил при Холокосте множество тягот. За исключением одного брата, вся его семья погибла, в основном в Аушвице. Его самого насильно призвали в венгерскую армию. После немецкой оккупации он попал в плен, бежал и несколько недель скрывался, после чего был арестован. Его уже собирались повесить, но ему снова удалось бежать и тем самым спасти себе жизнь. Все это время среди немногих его пожитков были филактерии, которые он получил перед уходом из дома от брата Элиезера, блаженной памяти; они хранятся у нас по сей день.

– Даже в самые тяжелые моменты в армии, в плену и в лесах, где я скрывался, – говорил мой отец, – не было ни дня, чтобы я не прикоснулся к филактериям.

«Гордые крайне ругались надо мною, но я не уклонился от закона Твоего».

Такова была глубина веры этих двух выживших, которые видели все, но продолжали верить в Творца Мира и следовать его заповедям с радостью и самоотверженностью.

– Только представь, – повторял мой отец с восторгом. – Мама пошла искать соль, чтобы сделать кошерным некошерное мясо нечистого животного!

Дни выздоровления в Аушвице

Сара Лейбовиц

Посреди суматохи с похоронами умерших, в то утро воскресенья после прихода русских, мы начали опасаться, что нас прогонят прочь и мы окажемся за пределами Аушвица без семьи и без дома, куда можно вернуться. Мы знали, что железные дороги в Польше взорваны, и не представляли, как доберемся до родных городов.

Но наши страхи быстро развеялись. Прибыли медсестры из Красного Креста и объяснили нам, что мы останемся на месте до выздоровления. Нас переселили в другую часть лагеря, в так называемый Аушвиц-1, где ныне находится музей Аушвица-Биркенау. Нас разместили в трех зданиях, где раньше располагались офицерские казармы. Эти здания были куда лучшего качества, чем наши блоки в Биркенау, и в подвале каждого находилась душевая с горячей водой. Каждые полчаса группы освобожденных заключенных по очереди отправлялись в душевые. Медсестры лечили наши раны, очищали наши волосы от вшей, причесывали нас, стригли нам ногти – всячески ухаживали за нами. Впервые за много месяцев мы снова стали похожи на людей.

Мои волосы, обритые десятью месяцами ранее, в Аушвице начали отрастать, но из-за плохого питания и антисанитарии оставались короткими и неухоженными, как у всех заключенных.

Медсестра, осматривавшая меня, велела мне встать на весы. Я весила двадцать восемь килограммов. Кто-то сказал, что, потеряй я еще килограмм или два, я не выжила бы.

Трижды в день нам давали сытную питательную горячую еду. Хотя она была некошерной, мы все ели ее, чтобы набраться сил. Те, кто мог ходить самостоятельно, садились за стол, а остальным еду подавали в постель.

В пище недостатка не было, и тем не менее все мы прятали хлеб под подушками.

Сестры хорошо ухаживали за нами, и с каждым днем мы чувствовали себя все лучше. Мои волосы стали обретать былой блеск; я набрала немного веса.

Как-то утром, спустя три недели после освобождения, я проснулась с сильной болью в животе. Одна из медсестер побежала в управление и сказала врачам, что я плачу и мне очень больно. Две медсестры завернули меня в одеяло и отвели в карантин. Они говорили:

– Ты, видимо, заразилась тифом.

Весь тот день я провела в одиночестве в карантине, дрожа от озноба и мучаясь от боли в животе. Я не понимала, что со мной происходит. Внезапно я увидела, что мое платье испачкано кровью. У меня начались месячные. Когда медсестра зашла в карантинную комнату и принесла мне чай, я обратилась к ней на польском:

– У меня нет тифа. Месячные начались.

Она позвала врача, пришли несколько врачей и медсестер, окружили мою кровать и стали расспрашивать меня. Они обращались со мной как с медицинским чудом. Позднее оказалось, что на той неделе у нескольких девушек из освобожденных узниц впервые начались месячные – после всего времени в Аушвице, когда их не было, – но те держали это в секрете. В моем случае, поскольку у меня разболелся живот и я была на карантине, медицинский персонал об этом узнал, и все подумали, что я первая из пленниц, у которой начались месячные.

Меня вернули обратно в комнату и велели оставаться в постели. В каждой комнате стояло по восемь кроватей, моя находилась в середине. Пришли еще врачи, пощупали мне живот и сказали, что у меня есть матка. Они уже знали, что в лагере людей подвергали медицинским экспериментам. Мне повезло, что я не стала их жертвой.

Когда врачи ушли, у моей кровати появилась высокая тощая медсестра и сказала:

– Да, ты поправляешься и у тебя начались месячные, но ты должна знать, что не сможешь иметь детей.

Я чувствовала себя подавленной и потому выслушала ее молча и без возражений. В тот момент меня не волновало, что я не смогу иметь детей. В конце концов у меня не было ни отца, ни матери, ни братьев и сестер, ни дядьев и теток, ни бабушек и дедушек. Какие еще дети? Кто эти дети? О каких детях она говорила?

После того первого раза месячных у меня не было еще три месяца, которые я провела в реабилитационном госпитале в Аушвице. Я смирилась с тем фактом, что не смогу иметь детей.

Однажды к нам в комнату ворвался какой-то странный мужчина; он начал жестоко избивать девушек, лежавших ближе к двери. Оказалось, что это немец, вернувшийся в Аушвиц. Девушки кричали; некоторым из них удалось вскочить с кровати. Они побежали к медсестрам, те пришли и прогнали мужчину.

Я поняла, что мы еще не достигли того спокойного места, где сможем отдохнуть. Вокруг было множество людей, готовых убить нас просто за то, что мы евреи.

Шли недели, и с нами начали заговаривать о выписке из госпиталя. В один из дней к нам вошел человек – свекор женщины, лежавшей рядом со мной. От потрясения она лишилась чувств и упала на пол. Встревоженная, я позвала медсестер. Они сразу вбежали в комнату и подняли ту женщину. Все благодарили меня за то, что я позвала на помощь, и я ответила: «По крайней мере, мне хоть кого-то здесь удалось спасти…»

В моей комнате в госпитале лежала девушка по имени Майта. Ее мать не попала в Аушвиц, потому что спряталась у знакомых, неевреев. После освобождения мать пришла за ней и осталась с нами в госпитале.

Мать Майты говорила: «Когда мы будем уходить отсюда, нам дадут с собой простыни и одеяла». Я не понимала, о чем она говорит и зачем ей нужны простыни и одеяла. Но она была старше нас и знала, что в домах, куда мы вернемся, не будет ни одеял, ни простыней.

Как-то раз, когда мы уже окрепли и стояли на ногах, мы с Майтой вышли на улицу вместе с еще семью девушками и пошли из госпиталя посмотреть город Освенцим – Аушвиц.

Одна из девушек провела нас в центр города. Мы шли по улицам, заглядывая в магазины, а потом остановились перед кондитерской. В витрине там были груды сладостей – в том числе длинные конфеты, которые продавались и у нас дома. Мы прижались лицами к стеклу и любовались красивыми разноцветными конфетами. Это было нечто вроде доказательства, что жизнь продолжается. Есть еще молодость, есть красота, есть сладости, есть жизнь.

Каждая начала с восторгом описывать лакомства, которые ела дома.

– У нас, в Чешской Республике, были длинные конфеты, как эти, – сказала я.

– А в Румынии у нас вот такие… – ответила другая девушка.

Внезапно поляк, хозяин кондитерской, выскочил на порог с метлой в руках и прогнал нас. Он обращался с нами так, будто мы заразные, как будто мы – мерзкие твари, вторгшиеся к нему, как будто он опасался, что наше присутствие отпугнет его покупателей.

Нам стало очень обидно. В конце концов, мы не сделали ничего плохого – просто полюбовались витриной.

По возвращении в госпиталь мы рассказали матери Майты, что хозяин кондитерской нас прогнал, пока мы рассматривали сладости у него в витрине. Она ответила нам с цинизмом взрослой женщины, привыкшей к обидам:

– Надо было позвать офицера или полицейского и заявить, что этот поляк – коммунист.

Я не поняла, о чем она говорит. В дни после освобождения из Аушвица я совсем была лишена самоуважения и не представляла, что еврейская девушка вроде меня может выступить против нееврея и отстоять себя.

Я встретилась с Майтой и ее матерью около года спустя, на Земле Израиля, в лагере для эмигрантов в Раанане, и мы очень обрадовались друг другу.

Семьдесят лет спустя

Эти Эльбойм

В возрасте пятнадцати с половиной лет я обратилась к моим родителям за ужином в Шаббат с просьбой рассказать мне все. Все!

Я долго ждала. Я уже многое знала про Холокост благодаря фильмам, фотографиям, урокам в школе и книгам. Но личные истории моих родителей были известны мне лишь смутно, в кратких эпизодах, о которых они упоминали.

За ужином в тот Шаббат я одна сидела с родителями за столом, потому что мои старшие сестры уже вышли замуж.

– Не знаю, хорошая ли это мысль – рассказать тебе, – ответила моя мать, бросив на отца вопросительный взгляд.

Сейчас я их понимаю. Они не хотели причинять нам боль. Они хотели вырастить счастливых, психологически крепких дочерей, новое поколение Земли Израиля, поколение, воспитанное в безопасных условиях и не знакомое со страшными историями времен Холокоста.

Мои родители заговорили на идише, советуясь друг с другом, стоит мне рассказывать или нет. После двух фраз они перешли на венгерский – это означало, что они не хотели, чтобы я поняла их разговор. У них была своя классификация языков. Когда они хотели, чтобы я участвовала в беседе, то говорили при мне на иврите. Когда не хотели, чтобы я поняла, переходили на идиш. Если же им важно было, чтобы я не понимала ни слова, родители говорили на венгерском.

– Хорошо, – сказала моя мама, когда они договорились. – Отец считает, что тебе можно рассказать. Ты уже достаточно взрослая.

– Конечно, – ответила я. – Я ждала, пока мне исполнится столько же, сколько было тебе, мама, когда ты попала в Аушвиц – пятнадцать с половиной лет. Если ты прошла через эти страшные вещи в моем возрасте, то и я, в свои годы, могу узнать, что ты пережила.

Мои родители переглянулись. Наверное, они предпочли бы не рассказывать свою историю дочерям. Но то была их жизнь – и они начали говорить. Они говорили за ужином в Шаббат, на следующий Шаббат, и на следующий, и на следующий… и продолжали за завтраками в будни, за обедами в будни, за чашкой молока перед сном, за чаем в четыре часа и за утренним кофе.

Истории Холокоста стали частью нашей жизни. Я чувствовала, что должна выслушать их, стать спутницей родителей в тех переживаниях. Мне казалось, что так я смогу отчасти облегчить их груз, помочь им, разделить с ними их горькие тайны.

Они говорили и говорили, и говорили, а я слушала и слушала, и слушала. Я слушала истории о членах семей моих родителей. Так я узнала, что мою тетю Эту (Эстер), сестру отца, в честь которой меня назвали, вместе с ее сестрой Гиту расстреляли в лесу близ лагеря Терезиенштадт, либо она скончалась во время Марша смерти после ухода из Аушвица.

Когда мои сестры с семьями приезжали к нам на Шаббат, они тоже слушали рассказы родителей. После того как моей племяннице Ирит исполнилось двенадцать, она присоединилась к нам и, как представительница третьего поколения, стала одной из самых внимательных слушательниц моей мамы.

Мою маму приглашали читать лекции, и она ездила по всей стране – в школы, на военные базы, на производство, в общественные центры и на семинары.

Мои родители работали в компании, занимающейся огранкой бриллиантов, а в свободное время постоянно учились и расширяли свой кругозор. Они оба любили учиться и читать. Отец был знатоком Торы, а мама специализировалась на истории и социальных вопросах. В свободное время они оба занимались волонтерством. Несколько десятилетий под эгидой благотворительной женской организации «Эмуна» моя мама участвовала в женском национально-религиозном движении «Клуб женщин старшего поколения» и в колледже Торы. Дважды за свою деятельность она удостаивалась звания «Выдающийся член организации “Эмуна”». В 1990-х, в период большой волны эмиграции из Советского Союза, мои родители как волонтеры помогали новым эмигрантам, встречали их, помогали приспособиться к жизни в Израиле, организовывали церемонии brit milah (ритуального обрезания) и свадьбы, сопровождали новообращенных на их религиозном пути. Они жили в соответствии с заветами, которым учили нас, – что победить нацистов можно путем добра, радости и любви.

Рассказы моей матери неоднократно записывали и снимали на видео. Их с отцом истории периода Холокоста были задокументированы по отдельности в рамках проекта «Фонд визуальной истории», основанного Стивеном Спилбергом в Университете Южной Калифорнии.

Моя мать семь раз ездила в Польшу с делегациями молодежи, а на восьмой раз, когда ей было восемьдесят шесть, я сопровождала ее в поездке, где она выступала как очевидица событий. Подростки, с которыми мы никогда раньше не встречались, стали для нее как внуки: они обнимали ее, называли «бабушка Сара», дарили ей свою любовь и тепло. Они внимательно слушали ее истории.

«Везде, где я рассказываю о том опыте, – говорила моя мама, – я стараюсь заканчивать на оптимистической ноте. Я благословляю свою аудиторию, и мне говорят, что такое благословение от выжившей при Холокосте имеет особую ценность».

Каждый год, в годовщину освобождения из Аушвица, 27 января, мой отец дарил матери цветы, и мы все собирались отпраздновать эту дату. Моя сестра Дорит, родившаяся 26 января 1951 года, была названа так именно потому, что родилась накануне дня освобождения[37].

После смерти отца мы продолжали отмечать этот день без него и очень по нему скучали.

Моя мама продолжала рассказывать свою историю и выступать; в круг ее слушателей со временем добавлялись внуки и правнуки – выжившие в третьем и четвертом поколении.

Однажды моя мама сказала мне: «В Аушвице случались такие вещи, о которых я никогда не расскажу».

Я знала это. Я ее поняла.

Поезд из Аушвица на свободу

Сара Лейбовиц

Наступила весна, снег в Аушвице растаял. Однажды, выйдя во двор погреться на солнышке, я увидела двух еврейских мужчин, которые только что приехали. Они обратились ко мне, спросив на венгерском:

– Извините, вы не знаете здесь кого-нибудь, кто говорит по-венгерски?

– Да я и сама говорю, – ответила я.

Они показали мне фотографии двух очень красивых женщин в нарядных шляпках, дорогих украшениях на шеях и в элегантной одежде. Со слезами и дрожью в голосе они спросили меня:

– Ты видела этих женщин здесь? Это наши жены. Наши пути разошлись, и мы разыскиваем их. Надеемся, что они выжили в Аушвице.

Их вопрос вызвал у меня изумление. За все время, что я провела в Аушвице, туда привозили сотни тысяч еврейских женщин. Нас брили наголо, мы голодали, превращаясь в скелеты, так как же я могла узнать на фотографиях этих женщин, их красивых жен? Я подумала, что, если женщины приехали сюда с маленькими детьми, их, скорее всего, сразу отправили в газовые камеры.

Но я не хотела говорить им горькую правду. Единственное, что я могла сделать, – это оплакать вместе с ними их потерю, эту страшную катастрофу.

Они спросили меня: «Откуда ты?»

Я рассказала им о родной деревне, а они ответили, что возвращаются в город Сату-Маре, в северной Румынии.

– Что это за город, Сату-Маре? – спросила я.

Они ответили, что там сейчас находится 250 молодых еврейских мужчин, которые попали в трудовые лагеря, а не в лагеря смерти. Их называли Munkaszolgálat (рабочая сила). Сначала их призвали в венгерскую армию, потом немцы взяли их в плен, и они работали в лагерях в очень тяжелых условиях.

Те двое сказали, что могут показать мне список этих людей. С колотящимся сердцем я просмотрела его. Старшая сестра моей матери, Шейндль из семьи Гелб, родившаяся в Комяте, жила в Сату-Маре со своим мужем Леви Ицхаком Лейбовицем, тоже из Комята, и их 10 детьми. Я знала некоторых их детей – Моше, Мейр и Эту (Эстер), – и они приезжали к нам в Комят несколькими годами ранее. Остальных я знала только по имени. Мне сказали, что кто-то видел Моше и Мейр Лейбовиц – те были в Аушвице, а потом их отправили в Варшавское гетто, помогать расчищать завалы после бунта, который там случился.

Мои глаза тревожно бегали по списку, и вдруг удача: я увидела имя Шалома Лейбовица!

– Шалом Лейбовиц! – воскликнула я восторженно, смахивая слезы. – Это мой двоюродный брат! Он жив!

Я расплакалась, не в силах говорить. Я никогда не виделась с Шаломом, который был на семь лет старше меня.

– Какой он? – спросила я.

– Очень приятный парень, – ответили оба, – дружелюбный и приветливый, воспитанный, надежный, красивый, трудолюбивый. Ему двадцать четыре. Чтобы зарабатывать на жизнь, он открыл в городе обувную мастерскую.

Я возрадовалась в душе, что мой кузен жив, но поскольку мы ни разу не встречались и поскольку он был старше меня и из другой страны, я не подумала о том, чтобы связаться с ним.

Прошел Песах, наступил апрель 1945 года, и нас начали выписывать из госпиталя в Аушвице. Каждый раз вместе выписывали группу мужчин и группу женщин. Первыми уезжали те, кто жил в Польше, потому что по стране уже можно было перемещаться. Им давали удостоверение от Красного Креста, где подтверждалось, что они были узниками лагеря; по этому удостоверению можно было бесплатно ездить на поездах и получать еду и питье в раздаточных пунктах.

Пришел мой черед выписываться из госпиталя. В радостном волнении я упаковала три платья, которые мне выдали в Аушвице, вместе с другими своими скромными пожитками. Я села на поезд, шедший через Словакию, Чехию, Югославию и Карпаты в Венгрию. В каждом вагоне сидели мужчины и женщины из одной страны. На том поезде ехало несколько сот человек.

Я оглядела других пассажиров в вагоне – с некоторыми я уже встречалась в Аушвице – и обнаружила, что со мной нет никого из моей деревни, Комята. Но там были люди из Салиша, деревни поблизости от нашей, куда я ходила в начальную школу. Я утратила контакты с теми, кого знала по Комяту, с кем находилась изначально в Лагере А в Аушвице. Судьба разбросала нас в разные стороны. Мы приехали в Аушвиц вместе, но дальше наши пути разошлись.

Во время войны большинство железных дорог в Польше были взорваны; подъезжая к рекам, мы пересаживались на паром, а потом продолжали путь на другом поезде.

Во время поездки я смотрела в окно на расстилающиеся за ним пейзажи. Повсюду цвела весна, как будто Европа не прошла только что через кровавую войну. Мы ехали только днем, а ночами останавливались в каких-нибудь городах. Когда мы добрались до Кракова, я вместе с несколькими девушками, с которыми познакомилась в вагоне, пошла на улицу Далуга, где находилось бюро еврейской взаимопомощи.

Когда мы пришли туда, бюро было разорено и покинуто. Мы повесили одеяло вместо двери и переночевали там. На следующее утро мы сели в другой поезд до Словакии. Оттуда на еще одном поезде добрались в Дебрецен, а из него – в Прагу. Мост над рекой Боржавой взорвали, так что в пятницу мы пересекли реку на небольшом пароме, вмещавшем не больше десяти человек. На другом берегу мы сели в поезд до Салиша.

Я приехала в Салиш вечером в пятницу. Я нашла там много евреев, которые прятались во время войны и не попали в лагеря. Они даже не слышали о Марше смерти. Они начали расспрашивать меня и просили рассказать, что я повидала.

Они сказали мне, что я буду спать в комнате с другими девушками, но пришел охранник и спал в той же комнате. Я ужасно чувствовала себя. Весь Шаббат я не сомкнула глаз. Мы спали в заброшенном доме, хозяева которого, евреи, не вернулись из лагерей. Окна и двери оттуда украли, но дом немного отремонтировали, чтобы разместить в нем тех, кто возвращался. Я поняла, что больше ни дня не проведу там.

Утром Шаббата я решила пешком пойти в Комят. Я оставила свой вещмешок в Салише и взяла с собой только маленькую сумку. Две девушки в доме обещали мне присмотреть за моими вещами.

Я шла по знакомым полям по дороге домой. К своему дому. Годом раньше я уехала оттуда с моими родителями и пятью братьями и сестрами, а теперь возвращалась одна. Обгорелая ветка, спасшаяся от пожара, единственная выжившая из всей семьи.

Я вошла в Комят и двинулась по улицам родной деревни. Внезапно кто-то позвал меня: «Сури Гершковиц!» Какой-то мужчина в слезах бросился ко мне.

Я увидела, что это Иоиль, который был на пять лет моложе моего отца. У него была жена, Эстер, и пятеро детей, один из которых учился с моим братом в одном классе. Сначала я не узнала Иоиля без его бороды и пейсов. Сквозь слезы он рассказал мне, что его жена и пятеро детей погибли в Аушвице.

– Комят уже не такой, как был, когда ты уехала, – сказал он мне печально. – Небо упало на землю. Тут нет религиозных евреев, нет синагоги, нет кошерной еды. Все спят вповалку, но если хочешь остаться и жить у меня, то пожалуйста.

Я была потрясена. Мне? Спать в доме у мужчины? Я отказалась от его предложения.

Заплаканная, я бродила по улицам деревни. Я обнаружила, что очень немногие евреи вернулись в Комят. Я подошла к дому моих родителей – нашему большому, красивому дому – и узнала, что местные власти заняли одну половину после того, как на здание правления в конце войны упала бомба. Одну комнату окнами на поле занимала нееврейская семья.

Двери в дом стояли открытыми, поскольку там находилось правление, люди входили и выходили. Я прошла внутрь. Дом был неузнаваем – его превратили в контору. У нас в гостиной стояли шкафы с документами.

Служащие, узнав меня, повставали с мест и подошли ко мне.

– Ты можешь жить в комнате, которую раньше занимала твоя бабушка, – сказали они.

Я заглянула в маленькую комнатку, где жила бабушка Хана-Дебора. Комната была похожа на склад, заставленный шкафами с документами. Я отказалась от их предложения. Я не хотела одна жить в доме, где постоянно находились неевреи. Я вышла оттуда потрясенная и сломленная. Служащие вышли за мной следом и передали мне ящичек с семью серебряными ложками, принадлежавшими моей семье. Они подумали, что так утешат меня. Я взяла ложки. Это была единственная вещь, оставшаяся от моей семьи и моего дома, но она не принесла мне ни утешения, ни радости.

В доме напротив пустой синагоги я нашла Хинду Вайссман из семьи Лейбовиц – швею, которая учила меня шить. Мы провели с ней вместе наши первые недели в Аушвице. Ее муж не вернулся, а ребенка, которого она родила в лагере и из-за которого ее увезли в Германию, убили.

Хинда сказала мне: «Приходи, оставайся и живи со мной». Я провела у Хинды несколько дней, но там было слишком много народа, потому что другие девушки из деревни тоже жили с ней – девушки, которым некуда было возвращаться. Мы спали втроем на одной постели.

В первый вечер несколько евреев, которые прятались в лесах, а теперь вернулись в деревню, пришли и попросили меня рассказать, что я повидала. Они знали об ужасах лагерей, но были не в курсе подробностей. Когда мы рассказали им, их глаза широко распахнулись от потрясения. Они все время спрашивали: «Правда? Правда? Правда?»

Мы проговорили до позднего вечера – о том, через что прошли в Аушвице. Все плакали.

Уже ночью, когда все расходились, один из юношей, Сруль Вейсс, подошел и сказал мне: «У меня yahrzeit[38] на этой неделе, но в Комяте нет minyan. Я очень за это переживаю, поэтому в среду поеду в Сату-Маре, где много евреев и можно найти minyan. Ты знаешь, что твой кузен живет в Сату-Маре? Шалом Лейбовиц, он и мне приходится кузеном.

Я сказала, что знаю.

Сруль спросил, не хочу ли я отправить Шалому записку. Я решила, что так и сделаю. В среду утром он уехал в Сату-Маре и в тот же вечер нашел Шалома и передал записку ему.

Шалом ее прочитал, а утром в четверг все бросил и отправился в нелегкое путешествие из Румынии в Комят.

В пятницу, перед самым началом Шаббата, я стояла на небольшом мостике у входа в дом Хинды Вайссман и наблюдала за группой юношей и девушек, которые шли со станции в деревню. Среди них были те, кто возвращался из лагерей, и мне хотелось посмотреть, кто придет. В нескольких метрах от меня остановился юноша, которого я не знала; кто-то указал в мою сторону и сказал ему: «Вот, это Сури».

Юноша подошел ко мне и, улыбаясь, представился:

– Шули Лейбовиц, твой двоюродный брат, сын Шейндель, сестры твоей матери. Думаю, я тоже остался один из всей семьи. Нас было десятеро, но не осталось никого, кроме меня.

Позднее мы узнали, что один из братьев Шалома, Моше Ариэли, которого отправили из Аушвица разбирать завалы после восстания в Варшавском гетто в Польше, сбежал, вступил в польское сопротивление, побывал в лагере для военнопленных и, в конце концов, эмигрировал в Израиль. Шалом и Моше единственные остались в живых из всей их семьи, но тогда мы этого не знали.

Мы с Шаломом обнялись и расплакались друг у друга на плече.

В тот Шаббат Шалом остановился у приятеля в деревне. Это был для нас очень эмоциональный день. Люди воссоединялись после долгой разлуки, каждый вспоминал, через что он прошел. Шалом рассказал, что многие евреи, возвращающиеся из лагерей, селятся в Сату-Маре. Он предложил и мне переехать туда.

После Шаббата я решила принять его предложение. Я поняла, что у меня нет причин оставаться в деревне, где больше не живет моя семья и где я не могу вернуться в свой дом. Я собрала свои скромные пожитки и пошла с Шаломом в Салиш забрать вещмешок. Оттуда мы дошли до моего дома в Комяте. Мы забрались в сарай и поискали в яме, где мама спрятала сверток, прежде чем покинуть наш дом. Я нашла там металлическую коробку с погнутой крышкой; от изначального свертка осталось только несколько вышитых салфеток, которые я забрала с собой. Вся моя собственность на тот момент состояла из вещмешка и одеяла, которое мне дали в лагере.

На следующий вечер я с подругами из нашей деревни поехала в чешское посольство в Бухаресте. Как и остальные девушки, я хотела получить чешский паспорт, потому что не могла больше ездить по Европе без документов. Шалом сел на поезд вместе с нами, но вышел в Сату-Маре, забрав с собой мой вещмешок. Мы с подругами поехали дальше на ночном поезде.

Я провела в Бухаресте неделю; мне выделили место в гостинице, принадлежавшей чешскому консульству. Вечером в четверг, с паспортами на руках, мы сели в поезд и поехали на север. Мы ехали всю ночь и весь день; мне казалось, что поезд движется ужасно медленно. Когда я увидела, что солнце вот-вот сядет, я забеспокоилась, что буду все еще в поезде в Шаббат[39], но тут поезд остановился и кондуктор выкрикнул: «Сату-Маре!»

Я сошла с поезда в Сату-Маре, в Румынии; я в первый раз оказалась в этом городе. Я спросила, как пройти на улицу, где жил Шалом с другом, поблизости от еврейского гетто, и добралась до его дома за минуту до начала Шаббата. Шалом уже ушел в синагогу, но я вошла и зажгла свечи.

Недельный цикл подошел к концу; я закрыла глаза и приветствовала Шаббат, с замиранием сердца ожидая нового начала своей жизни.

В ту неделю еврейский госпиталь в Сату-Маре открыл свои двери для выживших при Холокосте, возвращавшихся домой, и мне выделили койку в комнате с еще десятью девушками. В качестве символического вклада в содержание госпиталя мы занимались лущением орехов. Нам приносили орехи в мешках, а мы сидели и вручную лущили их.

Шалом каждый день меня навещал. Однажды он принес мне булочку, а в другой раз – кусок пирога. Он повел меня посмотреть обувную мастерскую, которую открыл с двумя друзьями, и показал мне город.

Однажды мы сидели, разговаривая о прошлом и будущем, и оба плакали. Шалом сказал мне, что хорошо зарабатывает, а потом ласково спросил: «Мы же поженимся, правда?»

Я снова начала плакать. Я рассказала ему, что медсестра в госпитале в Аушвице предупредила меня – у меня никогда не будет детей. Мне было больно думать о том, что я столько выстрадала, но все равно в будущем не смогу жить как нормальный человек. Я не могла смириться с фактом, что нацисты лишили меня прошлого, разрушили мое настоящее и отобрали будущее.

Шалом тут же ответил:

– О, она просто хотела напугать тебя. У нас a groyse Gott (великий Бог), и у нас будут дети.

Мы встали и пошли к ребе Вейссу из иешивы Сату-Маре. Мы сказали ему, что решили пожениться. В большом воодушевлении ребе поздравил нас, и мы условились, что свадьба состоится на следующей неделе.

Мы пошли проверить дом, где жили родители Шалома, Шейндель и Леви Ицхак Лейбовиц, со своими десятью детьми. Это был дом № 18 по улице Куза Вода, в том же дворе, где находилось бюро Ха-поэль ха-мизрахи[40], которое возглавлял Леви Ицхак. Там же располагалась синагога с залом собраний, но все оказалось пустым, грязным и заброшенным.

Мы начали расчищать комнату, выходившую на главную улицу. Пришел друг и помог нам убирать. Мы принесли окна из заброшенных домов, где они еще оставались целыми, и постепенно это место начало выглядеть обжитым.

Семьдесят лет спустя

Эти Эльбойм

Я всегда хотела увидеть деревню, где родилась моя мать, Комят.

Она сама не была там больше шестидесяти семи лет, с тех пор как узнала, что власти захватили ее дом и разместились там.

Три года назад мы организовали небольшую семейную экспедицию и отправились в нее всемером, вместе с моей матерью. Сначала мы отыскали дом моего отца в Сату-Маре, Румыния, а потом дом матери в деревне, которая теперь называется Великие Комяты и находится на территории Украины.

Сперва мы побывали в Сату-Маре. Сегодня там живет совсем маленькая еврейская община, нисколько не похожая на большое сообщество в прошлом. В доме 18 по улице, которая называется Леон Куза Вода, мы нашли дом Лейбовицей, ныне занимаемый румынскими жителями. Комната, которая служила бюро Ха-поэль ха-мизрахи, стояла в нем пустой и заброшенной.

Жители дома приветствовали нас и угостили абрикосами с дерева – мама помнила, что оно уже росло во дворе семьдесят лет назад.

– Тут же рос орешник, – вспоминала она. – Когда дети Лейбовицей были маленькими, предприимчивый Моше первым вставал поутру, залезал на дерево и срывал орехи, пока до них не добрались остальные. И тут был маленький огородик, за которым я ухаживала, – сказала она, указывая на грязный двор.

В конце нашего визита мы спросили маму, помнит ли она, где находилась обувная мастерская, принадлежавшая отцу, благословенной памяти.

– Конечно, – ответила мама. – Я же каждый день носила ему обед.

Мама провела нас по улицам Сату-Маре. Она свернула в переулок, остановилась перед каким-то домом и объявила:

– Здесь находилась мастерская Шалома!

К нашему изумлению, на том же месте располагалась современная обувная мастерская.

Взволнованные, мы вошли туда и посмотрели на полки, заставленные туфлями. Моя мама с широко распахнутыми глазами уставилась на швейную машину.

– Ну да, конечно, – заключила она. – Это та самая машина, на которой я прострачивала наши простыни и полотенца!

Странно и удивительно было попасть в деревню Комят, про которую мы столько слышали. Деревня располагается на живописных склонах Карпатских гор, но складывается ощущение, что время в ней при советском правительстве остановилось. Там нет мостовых, дороги все разбитые, а жители – простые крестьяне.

– Деревня выглядит гораздо хуже, чем когда мы жили тут, – заметила моя мать, обводя окрестности печальным взглядом.

Сегодня ни в Комяте, ни в ближайших деревнях не осталось ни одного еврея.

Мы были рады найти развалины еврейской школы, стоявшей рядом с большой синагогой, от которой не осталось и следа. Правда, школа, украшенная звездой Давида, превратилась в замусоренный склад.

На еврейском кладбище мы отыскали могилу бабушки Ханы-Деборы, которую восстановили несколько лет назад ее внуки и правнуки из семьи Розенберг, ранее Гелб, жившие в США. Как блестели наши глаза, когда мы стояли на бабушкиной могиле! Впервые за всю жизнь! Для меня это был уникальный момент, когда я наконец-то приблизилась к осознанию, что у меня все-таки есть бабушка!

Мы прочитали несколько псалмов и провели маленькую церемонию в ее память.

Мы прошли по улице, на которой находилось кладбище, в поисках маминого дома. Время стирает многие вещи, заставляя забывать их, но мама точно знала, где должен был стоять ее дом. Мы мечтали увидеть его, заглянуть внутрь и послушать мамины истории про него, но, к нашему великому разочарованию, оказалось, что не так давно дом снесли и построили вместо него большой магазин. Он стоял на том самом месте, где когда-то держала лавку моя бабушка Хана-Дебора – лавку, которую экспроприировали у моей семьи и передали нашим нееврейским соседям.

Мы стояли на участке земли, принадлежавшем некогда семье Гелб, а потом семье Гершковиц.

– У нас был виноградник, – вспоминала мама, – а еще кукурузные и пшеничные поля. Но это место не наше. Наше место – Земля Израиля. Там наш дом.

В ходе нашего путешествия к семейным корням мы посетили и Аушвиц.

– Бабушка, что мне надеть завтра, когда мы пойдем в Аушвиц?  – спросила мою маму одна из ее внучек.

Мы все задавали себе этот вопрос. Я понимала, почему молодежь посещает Аушвиц, завернувшись в израильские флаги – чтобы придать себе уверенности.

– Что вы имеете в виду? – ответила моя мать. – Одевайтесь как можно наряднее. Мы возвращаемся в Аушвиц победителями!

Это действительно было так. И тем не менее мы стояли у входа в Аушвиц-Биркенау, глядели на железнодорожную колею, уходящую вперед, за ворота лагеря, и дыхание перехватывало у нас в горле. У меня пробегал по спине озноб. Мы приехали в ад на земле, в лагерь, построенный детьми дьявола, в то место, которого я боялась всю свою жизнь.

С трепетом мы прошли в ворота следом за мамой. Страх парализовал нас, выживших во втором и третьем поколении. Это было наше первое посещение Аушвица. Моя мама, ее пятеро внуков и я взялись за руки, чтобы придать друг другу сил.

– Прежде чем мы войдем, давайте-ка я расскажу одну шутку, – сказала моя мама, девочка из Аушвица, которая вернулась в лагерь со своими потомками.

Мгновение я с открытым ртом смотрела на нее, но быстро пришла в себя. Гордо и мужественно моя мама рассказала анекдот про студента иешивы, который просит у ребе совета, как найти подходящую жену. Рассказывая его в воротах самого страшного места на свете, мама учила нас, что такова жизнь – грусть сопутствует смеху, а скорбь идет рука об руку с радостью. Надо уметь уравновешивать их и не слишком отклоняться в какую-нибудь одну сторону. Мы посмеялись над анекдотом, потихоньку смахивая слезы.

А потом мы вошли в Аушвиц-Биркенау.

Мы двинулись по железнодорожным путям, миновали перрон, где пассажиры сходили с поездов, и остановились перед единственным вагоном, который теперь, в качестве символа, стоял у перрона. Мы прошли в Биркенау и постояли на руинах крематория. Здесь, в этом самом крематории, работал дедушка Якоб Гершковиц, да отомстит Господь за его кровь, – честный, праведный, чистый человек, которого заставили выполнять самую мучительную работу в Аушвице: таскать трупы и сжигать их в огне. В те месяцы, когда мой дед работал там, многие члены его семьи приезжали в Аушвиц из Карпатского региона, тогда входившего в состав Венгрии. Я с ужасом думала о том, что мой дедушка мог видеть среди мертвых своих теток, дядьев, двоюродных братьев и сестер. Эта мысль была невыносимой.

Возле развалин крематория я сделала то, на что не осмеливалась много лет: я наклонилась и поцеловала номер на руке моей матери, А-7807. Ты больше не номер, хотела я ей сказать, и мы, вернувшиеся с тобой, тому доказательство.

Вместе с мамой мы прошли в Блок 20, который остался нетронутым. Мама провела нас между нарами и показала место, где жила в Блоке 16, от которого осталась только часть очага в центре здания.

– Я спала на этих нарах с еще тринадцатью девушками, – сказала она, указывая на верхнюю койку слева, в левой внутренней четверти блока.

– Бабушка, а можно мне туда залезть? – спросила одна из внучек с заплаканными глазами. – Чтобы почувствовать, что ты чувствовала там, на этой койке?

– Нет, – с улыбкой ответила моя мама. – Не надо. Поедем со мной домой. Там стоит моя настоящая кровать, с чистыми простынями, которые приятно пахнут.

Мы все расплакались при этих словах.

Прежде чем уехать из Аушвица-Биркенау, мы постояли у входа, глядя на лагерь. Моя дочь, которой было семнадцать, печально смотрела на бункеры.

– Почему ты грустишь? – спросила моя мама, обнимая ее. – Мы победили. Разве ты не понимаешь? Все закончилось хорошо. Мы создали собственное государство. У нас есть дом на Земле Израиля.

На обратном пути наш водитель свернул на заправку, и в магазинчике, где надо было платить за бензин, мы заметили холодильник с мороженым той же марки, что продается в Израиле. Нам всем захотелось чего-нибудь сладкого, чтобы на душе стало легче после всех этих тяжелых воспоминаний и рассказов. Мы позвонили ребе в Израиле и попросили его проверить для нас кошерный статус производителя. Ребе попросил перезвонить через несколько минут.

– Честно говоря, я сейчас ничего не могу есть, особенно здесь, – негромко сказал кто-то из членов семьи.

Мы все переглянулись. И поняли, что действительно ничего не сможем проглотить. Пускай нам хотелось подсластить этот момент, наши тела не приняли бы пищи. Мы сели в машину и поехали прочь.

Водитель спросил, не хотим ли мы остановиться и перекусить, поскольку время обеда давно прошло и приближался вечер. Мы попросили его продолжать ехать, чтобы увезти нас как можно дальше от Аушвица.

Новая жизнь и новое начало в Сату-Маре

Сара Лейбовиц

Наша с Шаломом свадьба состоялась в месяц сиван 5705 года по иудейскому календарю (июнь 1945 года). Люди одолжили Шалому костюм и галстук, а мне подарили белую блузку, длинную белую юбку и фату. Юбку мы украсили зелеными листьями.

День свадьбы Сары и Шалома

Пири, соседка-еврейка, жившая напротив нас, предложила устроить свадьбу у себя во дворе, потому что ее двор был больше нашего. На утро свадьбы, пока я перешивала юбку и блузку, чтобы посадить их на мою худую фигуру, несколько молодых людей вошли к нам во двор, волоча за собой огромный ящик с пивом для свадьбы. Я сильно удивилась, но они сказали: «Ради Шули мы сделаем что угодно».

И правда, на свадьбу собралось множество людей, которых я раньше даже не видела. Все приносили еду, танцевали и поздравляли нас. Евреи, с которыми я не была знакома, проходя по нашей улице, присоединялись к празднику.

Когда нас фотографировали после свадебной церемонии, мне под ноги подложили камень и попросили встать на него, чтобы я казалась выше. Позднее, когда мы плыли в Израиль и нас перехватили британцы, отправив на Кипр, у нас конфисковали всю собственность, включая фотографии, и свадебную тоже. К счастью, еще в Сату-Маре я наизусть заучила адреса двух моих дядьев, которые эмигрировали на Землю Израиля до войны. После свадьбы мы отправили им фотографию по почте, из Румынии в Израиль. Когда мы сами приехали в Израиль, они принесли нам эту фотографию, и она находится у меня по сей день.

Мы красиво обставили свою квартирку. Шалом купил ткань для постельного белья, и я за один день научилась строчить на промышленной швейной машинке в обувной мастерской. Я сама сшила нам простыни. Шалом добыл махровую ткань, и я раскроила и сшила полотенца для рук и лица. Я даже добавила на них вышивку для красоты. Мне еще не исполнилось и семнадцати лет, а я уже стала balabusta[41]. Мы только-только поженились и были очень счастливы.

Ближе к Песаху мы собрались в большой синагоге в Сату-Маре на специальную погребальную церемонию с мылом RJF[42], которое многие из нас сохранили и привезли с собой из Аушвица, поскольку считали, что это мыло делалось из жира евреев. На церемонии мы предали бруски погребению. Завязывая бруски мыла в носовой платок, я положила туда же записку, где говорилось, что я не знаю, у кого взяли этот жир и из кого сделали мыло, но это мог быть любой из нас. И если там есть мои родители, мои сестры, мои братья и другие члены моей семьи, пусть знают, что я собрала их останки. Мы сидели в синагоге, изучали Мишну[43], читали псалмы и плакали. Потом мы процессией прошли на кладбище и там похоронили мыло в земле.

В день поста семнадцатого числа месяца тамуза[44], когда у Шалома был день рождения, я вдруг заплакала, вспомнив о том, что в прошлом году в этот день еще была в лагере. Тот день в Аушвице выдался особенно тяжелым: было очень жарко, мы все были грязные, несколько человек совершили самоубийство, и мы видели их трупы на колючей проволоке под током. Шалом успокоил меня, упросил не поститься, и я немного пришла в себя.

Через неделю у меня вдруг началась рвота. Я могла есть только хлеб с маслом и пить молоко. Каждый день я готовила обед и носила его Шалому в мастерскую, но сама даже смотреть не могла на еду. Шалом волновался, что у меня проблемы с желудком.

На Тиша бе-ав мне стало совсем плохо. Через дорогу от нас жил еврейский доктор, и я решила сходить к нему. Доктор был очень рад видеть Шалома. Он был религиозным человеком и до того, как его увезли в лагерь, молился и читал из Торы в синагоге, которую посещал Шалом. Его жена и дети погибли в Аушвице, и он остался один.

Доктор обнял Шалома и заплакал. Он спросил, сколько мне лет, и я ответила: «Семнадцать». Доктор в слезах потряс головой:

– Моей дочери тоже было бы семнадцать, – сказал он.

Мне стало очень его жалко. Потом я рассказала, что каждое утро меня тошнит.

Он спросил:

– А что ты делаешь потом?

– В десять часов ем хлеб с маслом, но больше ничего не могу проглотить, – ответила я.

Лицо доктора озарила широкая улыбка. Он хлопнул Шалома по плечу и поздравил его. Я ничего не понимала. Минуту назад мы все плакали, так почему доктор внезапно обрадовался? Как он мог радоваться, пока я страдаю?

Я спросила:

– Доктор, вы слышали о таком – чтобы больной желудок со временем исцелялся?

– Ну конечно, – ответил он. – Через девять месяцев.

Мы с Шаломом чуть не упали в обморок. После того как доктор меня осмотрел, мы пошли домой, не зная, радоваться нам или грустить. Мы были счастливы, что станем родителями, но у нас не было ни бабушек и дедушек, ни собственных родителей, ни братьев и сестер, с которыми мы могли бы разделить эту радость.

Наступил канун Песаха иудейского года 5706 (1946), и в вечер, когда евреи по всему миру праздновали Исход из рабства на свободу, родилась наша старшая дочь Далия. Она была красивым, очаровательным младенцем. Настоящим чудом. Мы были в полном восторге и не могли поверить, что заслужили такое удивительное благословение. Двое выживших при Холокосте держали на руках свою дочь, продолжение жизни. Мы были невероятно счастливы. Мы хотели назвать ее в честь двух наших матерей – Шейндель и Блимы. «Шейндель» означает «красивая», а «Блима» – «цветок». Мы посмотрели, как называется цветок на иврите, и назвали нашу дочь Далия-Яффа[45].

Когда Далии был месяц, к нам в окно как-то ночью влезли воры и украли всю нашу собственность, включая ктубу (брачный контракт). Хотя война давно закончилась, преступность в мире не перестала существовать.

Шалом продолжал работать с двумя партнерами в обувной мастерской. Один из его партнеров был сапожником, и он делал заготовки для обуви. Шалом кроил кожу, а третий партнер прострачивал обувь на машинке. Мастерская находилась на главной улице, и много людей приходило покупать у них обувь. Мне они сшили несколько пар прекрасных туфель.

Я работала в огородике у нашего дома, сажала там овощи и цветы. Однажды я вышла во двор с маленькой Далией. Я расстелила одеяло под вишневым деревом, которое пострадало во время войны и еще не плодоносило, положила малышку на одеяло и присела рядом. Мы обе наслаждались теплыми солнечными лучами. Внезапно во двор вошли двое юношей – представителей молодежного движения Бней Акива[46]. Они сказали, что хотят собрать у нас во дворе людей, чтобы привести в порядок синагогу, принадлежавшую Ха-поэль ха-мизрахи.

Как только они ушли, я положила дочь в коляску и вместе с ней помчалась рассказывать Шалому.

Он ответил: «Спасибо Господу!» Он был счастлив, что отделение Ха-поэль ха-мизрахи снова заработает в нашем дворе, как при его отце.

В следующие недели молодежь начала вычищать и ремонтировать синагогу и зал собраний. Сначала открылась синагога, где ультраортодоксальные евреи с пейсами молились и изучали Тору вместе с евреями, которые отказались от пейсов после Холокоста и отрастили волосы на голове, как Шалом.

Позднее к нам во двор пришел мужчина по имени Марк. Бней Акива назначила его проводить занятия, которые должны были проходить у нас во дворе. Он представился и сказал, что до войны был сионистом. Он собрал около тридцати девушек и тридцати юношей, которые записались на занятия по подготовке к эмиграции на Землю Израиля. Мы тоже присоединились к ним и стали частью гарина[47] кибуца[48] «Тора Ве-Авода»[49].

Вместе мы вели такую же жизнь, как в кибуцах. Девушки занимали одно здание, а юноши – другое. Мы с Шаломом остались в комнате, где жили раньше, и еще несколько женатых пар получили отдельные комнаты. В то время мы были единственной парой с ребенком, и она стала дочерью всего гарина. Мы добавляли хавер или хавера[50] к именам друг друга, и когда Далия училась говорить, она называла Шалома хавер Тати – папа. В Шаббат, когда Шалом благословлял вино, у нас за столом порой сидело несколько десятков юношей и девушек. Хоть я была моложе их, меня считали взрослой и опытной, потому что я уже вышла замуж и имела ребенка.

Среди членов подготовительной группы был тринадцатилетний Мели Лейбовиц из деревни в регионе Мармарош в Карпатских горах, переживший Аушвиц и единственный оставшийся в живых из своей семьи. Шалом опекал мальчика-сироту, и они очень сблизились, отчасти благодаря одинаковой фамилии, Лейбовиц. Он учил Мели молитвам, занимался с ним ивритом и читал еженедельные отрывки из Торы. Мели был красивым, общительным мальчиком. Маленькая Далия обожала его. Он сидел с нами за столом в Шаббат и вскоре стал частью нашей семьи. Когда мы эмигрировали в Израиль, то отправили его учиться в Микве Исраэль[51], но, к нашему великому горю, в пятнадцать лет он вышел в поле у себя в поселении и подорвался на мине. Мы чувствовали себя так, будто потеряли родного сына. Я не помню, было его полное имя Мендель или Шмуэль, помню только, что все звали его Мели. Да будет благословенна его память.

Во время подготовки мы вели совместное хозяйство. Все работали и отдавали свои зарплаты кибуцу. Кто-то трудился в винной лавке, кто-то в мебельной. Мы вместе готовили на кухне и ели в столовой. Поскольку я ухаживала за ребенком, я не ходила на работу, но помогала с делопроизводством и приготовлением пищи. Далия в коляске всегда находилась рядом со мной.

Каждый день мы готовились к эмиграции в Израиль: у нас были уроки истории, мы изучали разные регионы страны, учились говорить на иврите и пели на нем песни. Мы все трепетали в предвкушении грядущего переезда на Землю Израиля. Время от времени сионистские лидеры приходили нас навестить – они произносили зажигательные речи и с горящими глазами вспоминали разные эпизоды из истории Земли Израиля.

Эмиграция на Землю Израиля

Сара Лейбовиц

С рождения Далии прошло полтора года. Наступили Осенние праздники 5708 года по иудейскому календарю (1947), а мы все еще были в Сату-Маре и готовились к отъезду как гарин «Тора Ве-Авода». Мы с нетерпением ждали момента, когда все переберемся на Землю Израиля.

На праздники я приготовила блюда, которые помнила по родительскому дому, и испекла те же медовые печенья, которые пекли мои мама и бабушка. Я до сих пор пеку их, и это любимые печенья моих детей, внуков и правнуков.

Спустя два дня после еврейского Нового года Шалом пошел покупать третью швейную машину для своей мастерской у еврея, который эмигрировал на Землю Израиля. Я пошла с ним посмотреть машину, и мы договорились купить ее, после чего я вернулась домой с Далией.

Когда я вошла во двор, там царила необычная суета. Юноши и девушки подбежали ко мне с восклицаниями:

– Где ты была? Мы тебя ждали! Сегодня в полночь мы на автобусе уезжаем в Бухарест, а оттуда на корабле поплывем на Землю Израиля!

Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди от радости: «Сегодня?»

Товарищи сказали мне, что мы уедем из Сату-Маре на автобусе, принадлежащем одному местному еврею. Он оставит автобус на улице в Бухаресте и с нами сядет на корабль, который дожидается в Болгарии. Все надо будет делать в секрете, потому что, если соседи-неевреи прознают, что мы плывем на Землю Израиля, нас могут арестовать. Мы сказали дворнику-нееврею, что едем в другой город посмотреть футбольный матч.

Я с коляской побежала к Шалому, надеясь остановить покупку машины, но не нашла его. Я вернулась домой, а потом появился и он. Я сказала, что этой ночью мы уезжаем и нам надо собирать вещи. Хотя все это звучало, словно сон, Шалом немедленно воскликнул: «О, Мессия пришел!» Действительно, эмиграция на Землю Израиля была для нас сродни приходу Мессии.

Мы сложили наши немногочисленные пожитки в вещмешок, а я упаковала еще и халы, и медовые печенья, оставшиеся с новогодних праздников. Внезапно я вспомнила, что у Шалома всего одна пара носков. Я побежала к его кузену, жившему в Сату-Маре, и попросила еще одну пару носков.

Мы выехали в четверг в сторону Бухареста со всеми членами гарина. Во время поездки мы в основном дремали, но сразу проснулись, когда автобус остановился. Оказалось, что он сломался. Водитель решил заехать в соседнюю деревню для ремонта. Мы все вышли на дорогу, но не могли просто стоять на обочине и не знали, когда автобус починят, поэтому решили идти. Мы с Шаломом несли свой вещмешок и маленькую Далию на руках.

Встало солнце, и через некоторое время автобус нас нагнал. Мы сели в него и продолжили свое путешествие. Ближе к Шаббату мы добрались до небольшой деревушки, где сделали привал. Когда Шаббат закончился, в полночь с субботы на воскресенье, мы сели на поезд до Бухареста. На платформе толпились сотни людей, и сесть на поезд оказалось нелегко. Мы боялись, что нам всем не хватит места, и члены нашего гарина залезали в вагоны через окна. Первым залез Шалом; я передала ему Далию и вещи, а потом люди помогли мне самой забраться в окно.

Все вокруг нас радовались переезду в Израиль, но рассказывали также неприятные истории о том, как люди отбирали чужие места. У нас было три разрешения на поездку, которые мы купили в Сату-Маре на собственные деньги. Кто-то подошел к нам и предложил оставить ребенка в Румынии, а разрешение на выезд продать ему. Шалом в ярости отогнал этого человека.

Когда мы сошли с поезда в Бухаресте, евреи города приветствовали нас едой и напитками. В ту ночь мы спали на вокзале, дожидаясь следующего поезда. На следующее утро садиться в поезд опять пришлось с боем. Мы побежали к одному вагону, но он был полон, побежали к другому и забрались туда, но оказалось, что сидячие места уже заняты. Нам пришлось всю дорогу сидеть на полу.

Мы проехали километр от румыно-болгарской границы, шедшей по Дунаю, когда поезд внезапно остановился, все двери открылись и пассажиров стали выводить на улицу и пересаживать на паром через Дунай.

Мы долго сидели в вагоне, дожидаясь своей очереди.

Наконец Шалом сказал мне:

– Сиди с ребенком здесь. Я пойду узнаю, почему так долго.

Вернувшись, он сообщил мне, что у людей не проверяют разрешения на выезд, а просто пересчитывают их перед посадкой на паром. Люди без разрешений садятся тоже, и возможно, что мест на пароме на всех не хватит. Он предложил нам пойти и встать в живую очередь на паром.

Мы сошли с поезда, побежали к парому и смогли сесть на него. Спустя десять минут транзитный пункт закрыли, и все, кто не попал на паром, включая людей, заплативших за билеты до Израиля, остались в Румынии. Им пришлось ждать еще несколько недель следующего корабля.

Мы стояли на пароме – около пяти тысяч человек – и пели в один голос: «Пока есть сердце внутри…»[52] со слезами на глазах. Кажется, не было такого человека, который бы не прослезился.

С этого момента мы могли немного успокоиться, потому что знали – все, кто пересек Дунай, сядут на корабль.

Сойдя с парома, мы долго шли пешком, а потом ночевали под открытым небом, чтобы сесть на следующий поезд. Мы сели в него перед самым Йом-кипуром (Днем покаяния), и там нам раздали мед, джем, сгущенное молоко и халы.

В начале Йом-кипура поезд остановился посреди поля в Болгарии. Вокруг простирались только одни поля. Мы сошли с поезда и подготовились к встрече священного дня. Мужчины достали талиты и молитвенники, и мы произнесли молитву Кол нидре[53]. Это был один из самых эмоциональных молебнов в моей жизни. Йом-кипур в поле, по дороге на Землю Израиля! Помню, как я смотрела на Шалома, который молился со своим талитом на голове. Мы все чувствовали поступь Мессии.

В день Йом-кипура у маленькой Далии начались рвота, озноб и лихорадка. Я обежала сотни людей в поисках доктора. Я нашла врача, он дал ей лекарство, и ее состояние улучшилось.

Доктор сказал мне:

– Смотрите, вон там, вдалеке, стоит дом. Пойдите и попросите у хозяев кружку молока. Оно поможет ребенку.

Я пошла в тот дом и выменяла мой свитер на бутылку молока.

После праздника мы снова забрались в поезд и всю ночь сидели на полу, держа Далию на руках и молясь за ее выздоровление.

После долгих странствий мы наконец достигли порта Бургас в Болгарии и сели на судно «Маплим»[54], которое изначально называлось «Падука», но во время плавания было переименовано в «Геулу» («Избавление»). Капитаном был Мока Лимон, и 1388 пассажиров плыли вместе с нами.

Мы сели на корабль в пятницу и плыли семь дней, во время которых отметили праздник Суккот[55]. Когда мы достигли берегов Израиля, пять британских миноносцев окружили нас, и один из них взял корабль на абордаж. Нам сообщили, что мы не высадимся на землю, а вместо этого будем задержаны на Кипре.

Мы начали плакать. Мы не понимали, почему нас внезапно останавливают – после всего, через что мы прошли. Британские солдаты поднялись на борт. Лидеры Хаганы[56] убеждали их пропустить нас, но британцы не позволили, и мы провели на судне всю ночь. Берег был прямо перед нами; мы видели гору Кармель и город Хайфу, но не могли ступить на Землю Израиля.

Жители Хайфы прислали нам виноград и апельсины. Мы впервые увидели этот фрукт оранжевого цвета.

На следующий день британцы погрузили нас на английский корабль и повезли на Кипр. Когда мы приплыли на остров, британцы причалили корабль к берегу и раздали нам шоколад. Большинство евреев на корабле говорили друг другу: «Швырнем этот шоколад им в лицо», – но я сказала Шалому: «Возьми шоколад и потихоньку положи мне в карман. Он нужен мне для нашего ребенка».

Мы оказались в лагере на Кипре в промежуточные дни праздника Суккот. Я была потрясена, когда увидела забор, ограждающий лагерь. Я не могла поверить, что мы снова окажемся за колючей проволокой. Но когда мы узнали, что забор не под напряжением, то немного успокоились, поняв, что никто не собирается нас убивать. На входе в лагерь у нас отобрали все документы, а также фотографии, которые мы везли из дома. К нашему огромному сожалению, больше мы этих фотографий не увидели. Возможно, британцы думали, что на этих снимках есть секретная информация, которую мы пытаемся провезти, на самом деле это были просто фотографии наших родных, погибших при Холокосте, и никто никогда не сможет компенсировать нам утрату этих фотографий.

Нас отвели в палатку с земляным полом. Я не представляла, как уложу ребенка спать на голой земле. Мы были совершенно беспомощны. Позднее в палатки принесли складные койки, и мы постелили постели для себя и нашей малышки.

Мы провели в лагере на Кипре три месяца. Когда мы только прибыли, то понятия не имели, как устроиться там, потому что оказались первой группой в лагере. Мы превратили одну палатку в синагогу; нам дали свитки Торы, и мы приготовились праздновать Симхат Тору[57]. В одной палатке устроили столовую, где израильтяне, очевидно, члены Хаганы, дожидались нас. Они приготовили нам ужин в честь наступающего праздника и Шаббата. Мы поели в столовой и немного успокоились.

После Суккота нам сказали вылить по десять ведер воды на пол каждой палатки, чтобы укрепить почву. Мы сделали это с помощью трубы, по которой в лагерь поступала морская вода. Мы вымыли земляной пол палатки и вымылись сами.

Шалом собрал детей и начал по утрам учить их ивриту. Он с другими товарищами вместе раздобыли доски и сколотили стол и скамьи, чтобы можно было проводить уроки.

Мы питались трижды в день, в столовой. В оставшееся время мы ходили туда-сюда по лагерю. Джонни, один из британских солдат, подружился с нами и сказал, что в Англии у него осталась дочь возраста Далии. Он играл с Далией через ограду и гладил ее по голове, со слезами на глазах. Я жалела его, потому что он так скучал по своей дочке.

Наступила зима, и палатки стали промокать от дождей. Но мы, пережившие гораздо худшие времена, знали, что наше пребывание на Кипре временное, что это последняя преграда, которую надо преодолеть на пути к Земле Обетованной. Придет день, когда нам позволят ступить на Землю Израиля.

Несколько недель спустя нас в лагере перевели в бараки, а потом в один из дней объявили: «Завтра мы едем на Землю Израиля!»

Счастливые и вдохновленные, мы поехали в порт и сели там на британское судно. Среди прочего багажа у нас была с собой алюминиевая ванночка, палия, которую сделал нам на Кипре еврей-слесарь из большой консервной банки. Далии очень нравилось сидеть в ней.

За несколько часов путешествия по морю одним из самых торжественных моментов был тот, когда мы, все как один, пели Хатикву, с колотящимся сердцем и слезами на глазах. В конце путешествия мы сошли с корабля в порту Хайфы и впервые ступили на Землю Израиля. Прошло три дня с Ту би-Швата[58] иудейского года 5708. Был конец января 1948 года.

Мы целовали землю и плакали от того, что члены наших семей не дожили до этого дня и не смогли эмигрировать в Израиль вместе с нами. Я огляделась по сторонам, на прекрасную землю, которой мы достигли. Воздух был чистым и свежим – воздух Земли Израиля. Я сделала глубокий вдох, наполнила им мои легкие и утерла слезы с глаз.

Я исполнила последнее желание моего отца. Вместе с семьей я добралась до Земли Израиля.

Не прощать

Мне тяжелее молчать, чем говорить,

Поэтому я начала рассказывать историю,

Молчание причиняет разрушения и боль,

А бывает молчание, покрытое кровью.

Я возвращаюсь из Польши,

Проклятой земли, пропитанной кровью евреев.

Я мечтала о мести, я молила о ней и стремилась к ней.

На этот раз я ее совершила.

Я поехала с делегацией из двухсот молодых людей.

Они все прекрасны и успешны, и благодаря им

Я спасена.

Они стали моими внуками,

А взрослые в делегации стали моими друзьями.

Мы завязали узел в обещание – они продолжат мое дело.

Будут рассказывать, напоминать, не позволять людям забыть.

И не прощать

Страданий еврейского народа, вызванных

Немцами и поляками, и другими народами силой.

Да будет воля Господа на то, чтобы не повторился

Холокост против еврейского народа,

Потому что сегодня у нас есть дух, есть сила и есть разум.

Израиль, благословен ты и твои дети.

Мы и есть победа и отмщение врагам твоим.

Мы будем хранить тебя, как зеницу ока,

И молиться за полное искупление.

Мы вернулись в Аушвиц-Биркенау

После долгого времени, спустя годы,

Я снова приехала в Аушвиц-Биркенау.

На этот раз я – герой;

Я приехала с другими членами моей прекрасной семьи,

Да благословит их Господь долгой жизнью.

Это место стало другим, здесь деревья, зелень и газоны.

Силы природы изменили вид бараков: дождь, морозы и ржавчина.

Челюсти времени прожевали их, сделали потрепанными.

Но я видела: дым, огонь, я чувствовала ужасный запах.

Перед моим мысленным взором проходили толпы истощенных узников,

Они стояли за заборами в полосатых робах и с бледными лицами.

Некоторые, кажется, узнали меня.

Они знали, что я тоже была здесь,

Кивали мне головами и подбадривали: «Рассказывай больше,

Рассказывай больше, потому что мир до сих пор не верит».

Но меня поддерживает моя прекрасная семья, хвала Господу,

И другие евреи во всем мире.

Мы не допустим, чтобы мир забыл.

Мы будем бороться с теми, кто отрицает и кто не понимает.

Мы будем им напоминать, вы согрешили. Вы совершали преступления.

Вы убивали.

Вы разводили костры. Вы сжигали. Вы угоняли.

Вы пытали.

Мы скажем всему миру: «Больше никогда!»

Это скажу я, та, кто была здесь в свои шестнадцать лет.

Девочка из Аушвица.

8 число месяца элула, 5772 год (26 августа 2012 года)

In Memoriam

Эта книга посвящается памяти Шалома Лейбовица, моего возлюбленного мужа и нашего возлюбленного отца, который женился на шестнадцатилетней девочке из Аушвица и создал с ней прекрасную семью.

А также памяти всех членов нашей семьи, да отомстит Господь за их кровь, которые погибли при Холокосте. Мы написали эту книгу, чтобы их голоса услышали и чтобы быть уверенными, что они не умолкнут никогда.

Блима Гершковиц

Рахиль Гершковиц

Элиезер Гершковиц

Йозеф-Шалом Гершковиц

Фейге Гершковиц

Азриэль-Цви Гершковиц

Менахем Мендель Эльбойм

Зейндель Эльбойм

Рахиль Бейла Эльбойм

Хаим Эльбойм

Моше Эльбойм

Хана Эльбойм

Мали Эльбойм

Леви Ицхак Лейбовиц

Шейндль Лейбовиц

Шмуэль Хаим Лейбовиц

Блима Лейбовиц

Шмаяху Лейбовиц

Элазар Михаэль Иегуда Лейбовиц

Давид Лейбовиц

Александр Циндель Лейбовиц

Била Лейбовиц

Эстер (Эту) Лейбовиц

Гиттель (Гиту) Лейбовиц

Иегуда Лейбовиц

Голда Лейбовиц

Яков Гершковиц

Благодарности

Спасибо всем нашим дорогим родственникам, которые были с нами во время написания книги: это Далия и Аарон Цитнер, Дорит и Цвика Ньюман, Тами Ариели, Ревиталь Ариели, Ирит и Ицик Перлмуттер, Хедва и Цахи Хермети, Яэль и Цвика Хермети, Ринат и Ницахон Азани, Хадас и Яки Ньюман, Реут и Йедиях Каспри, Ифат и Идан Элор. Шломи Эльбойму, который сопровождал, помогал и подбадривал. Михаэлю, Ноаму, Цуку, Ориа, Ярому и Офри Эльбоймам.

Спасибо сотрудникам института Шем Олам в Кфар Ароэ: ребе Аврааму Кригеру, ребе Цви Вильнеру, ребе Моше Хаба и Орит Хермон – за их деятельное участие в курсе «Эмиссары памяти» и за духовное руководство вторым поколением выживших при Холокосте, а также за выявленные ими факты проявления доброты евреями друг к другу во времена Холокоста. Орит Хермон также за ее помощь в планировании и написании некоторых глав этой книги. Профессору Гидону Грейфу за уточнение данных по Аушвицу и прояснение терминов, дат и событий в Аушвице. Доктору Цви Мозесу за его наставничество. Огромная благодарность членам первого семинара «Эмиссаров памяти», которые стали для нас не только добрыми друзьями, но настоящими братьями и сестрами: это Ривке Охана, Эстер Оренбух, Зеев Атра, Сара Базак, Эстер Гутман, Шломит Гельман, Гита Геллер, Давид Цильберберг, Рахиль Халамиш, Шломо Тауб, Мириам Левин, ребе Мотти Сандовски, Илан Кальман и Мина Штерн. Спасибо вам всем за свет, который вы привнесли в эту книгу. Особая благодарность Гите Геллер, книга которой «От тебя к тебе, мама» (на иврите) стала образцом и источником вдохновения для нашей книги.

Спасибо доктору Мириам Давид, которая помогла нам двоим поехать с делегацией в Польшу в 5774 (2014) году по иудейскому календарю. Спасибо и участникам делегации из учебных заведений: Кириат Хинух Нетивей Ноам Дарча, Гадера; старшая школа Левинсон, Кирият Ям; и школа Мейтарим, Раанана. Ваше желание услышать нашу историю укрепило нас в желании не только рассказать ее, но и записать в виде книги.

Израэлю Альтеру из института Ganzach Kiddush Hashem в Бней Браке за то, что выставил в институте тюремный костюм из Аушвица.

Музею Яд Ва-Шем за работу с материалами по Саре Лейбовиц с августа 1996 года.

Музею Аушвица-Биркенау в Польше за поиск информации по Саре Лейбовиц.

Роберте Солит, директору мемориала Великих Комятов, за поиски документов и информации о жителях деревни, включая семью Гершковиц.

Талии Хасин и Гади Эйдельхейту за их ценные комментарии и разъяснения. Илане Эйдельхейт за ее помощь в переводе песни с немецкого.

Спасибо сотрудникам издательства Yedioth Ahronoth: Дови Эйхенвальду, который открыл двери для увековечения историй выживших при Холокосте, Батье Боднер, Офре Гелберт-Авни, чудесному и внимательному редактору, и Ротему Кислеву, великолепному литературному редактору.

С огромной благодарностью всем людям, с которыми мы встретились в процессе: вместе мы добавили в мир света и добра!

Сара Лейбовиц и Эти Эльбойм, представительницы первого и второго поколений выживших при Холокосте и героини борьбы за возрождение Израиля.

Тоби Кляйн Гринвальд, переводчик, обладатель нескольких премий, журналист и театральный режиссер, главный редактор WholeFamily.com

Примечания

1

Комят – ныне деревня Великие Комяты на территории Украины. (Здесь и далее прим. авт., если не указано иное.)

2

В городе Мукачево, в восточной Чехословакии (ныне Мукачево в Закарпатской области, Украина) было создано два гетто. В конце апреля – начале мая 1944 года они были ликвидированы, узников депортировали в Аушвиц (Освенцим). (Прим. ред.)

3

Не так давно ученые выяснили, что в Аушвице не делали мыла из человеческого жира, а на брусках в действительности были отпечатаны буквы RIF, которые по ошибке можно было принять за RJF. Тем не менее именно так нам сказали, и это по-настоящему шокировало нас.

4

«Слушай, Израиль». В иудейской традиции эту молитву произносят, готовясь умереть, – «Слушай, Израиль: Господь – Бог наш, Господь – один».

5

Семинария, где юноши изучают Тору.

6

Начальная школа, совмещенная с детским садом, где детей учат Торе.

7

Зеленная (устар.) – лавка, магазинчик, где торговали зеленью. (Прим. ред.)

8

Первый письменный сборник иудейских изустных законов, составленный в III веке нашей эры.

9

Также известна как Талмуд: Комментарии к Мишне. Существуют две версии Гемары: одна опубликована между 350–450 годами н. э. и другая около 500 года н. э.

10

Земля Израиля, также Земля обетованная – исторический термин и понятие в иудаизме и христианстве, относящееся к региону, тесно связанному с современным государством Израиль, от библейских времен до наших дней.

11

Евреи отдают свою одежду (обычно рубашку), узнав о смерти члена семьи.

12

Евреи соблюдают семидневный период траура после смерти члена семьи. Он называется «сидячей шивой», потому что скорбящие сидят на низких табуретах или на земле.

13

Кадиш: от корня, означающего «святой». Кадиш – заупокойная молитва, которую евреи произносят в течение 11 месяцев после смерти родителя, а затем ежегодно, в годовщину смерти.

14

Густая похлебка, которую готовят перед Шаббатом и оставляют на маленьком огне на ночь, в соответствии с законом, запрещающим готовить в Шаббат. (Прим. авт.)

15

Также филактерии: кожаные коробочки, где хранятся свитки со стихами из Библии, которые мужчины прикрепляют ко лбу и левой руке во время утренней молитвы по будням. (Прим. авт.)

16

Ритуальное покрывало с бахромой. (Прим. авт.)

17

Еврейской матерью. (Прим. авт.)

18

Праздник в честь тринадцатого дня рождения мальчика, после которого он должен исполнять все предписания еврейского закона. (Прим. авт.)

19

Шавуот, Пятидесятница – праздник в иудаизме, первоначально был праздником первой жатвы. Основной религиозный смысл праздника – дарование евреям Торы на горе Синай при Исходе из Египта. (Прим. ред.)

20

Странствующий преподаватель иудаизма. (Прим. авт.)

21

Иудейский ритуал перед Йом-кипуром (Днем покаяния), в который традиционно забивают кур и раздают мясо бедным. (Прим. авт.)

22

Пресный хлеб из муки и воды, который едят семь дней в праздник Песаха, когда дрожжи запрещены.

23

По еврейским законам маца должна быть испечена за 18 минут с момента, когда муку смешали с водой; в противном случае тесто считается кислым и его нельзя есть на Песах.

24

Иудейская церемония, на которой трехлетнему мальчику впервые стригут волосы.

25

Гимн Израиля, название в переводе означает «Надежда».

26

Выражение на иврите, основанное на главе 30 из Иезекиля, означающее «крайне сильный голод», но в буквальном переводе звучащее как «позор голода».

27

Иудейский календарь основывается на лунных месяцах, поэтому каждый месяц начинается с новолуния.

28

Когда еврейской девочке исполняется двенадцать лет, она начинает следовать законам иудаизма. Проверка овощей на насекомых – поручение, которое можно давать только тем, кто уже соблюдает заповеди.

29

Это слово на идише заключенные использовали в адрес тех, кто смирился с неотвратимостью смерти.

30

Отто Адольф Эйхман (1906–1962) – оберштурмбаннфюрер СС, известный как «архитектор Холокоста», отвечавший за «окончательное решение еврейского вопроса». После войны скрылся от правосудия в Аргентине. В мае 1960 года агенты израильской разведки «Моссад» похитили Эйхмана и вывезли в Израиль, где он был казнен по приговору суда.

31

Имеется в виду фабрика Schlesische Feinweberei, работавшая в Аушвице с сентября 1944-го по январь 1945 года.

32

Ganzach Kiddush Hashem, название организации подразумевает, что все артефакты с Холокоста священные, как свитки Торы, потому что евреи, погибшие во время него, погибли во имя Господа.

33

Евреи читают вслух в синагоге отрывок из Торы на утро каждого Шаббата. Тора поделена на еженедельные отрывки в годовом цикле, так что для каждого Шаббата предназначен свой отрывок.

34

Имеется в виду одно из нескольких правил, которые необходимо соблюсти, чтобы сделать продукты пригодными для еды по еврейским законам: посолить мясо, чтобы удалить кровь (еврейский закон запрещает употреблять в пищу кровь). Однако, как указывается в тексте, в тот момент это было абсурдным вопросом, потому что мясо, в первую очередь, должно происходить от кошерного животного, а лошади к таковым не относятся.

35

В Израиле тип ермолки указывает на ветвь иудаистской веры, которой придерживается мужчина. Вязаные ермолки носят те, кто относит себя к религиозному сионистскому движению. Кипы, в отличие от ермолок, плетут крючком, а не вяжут. Правда, на иврите они обозначаются одним и тем же словом. (Прим. авт.)

36

«Вечное имя».

37

Имя Дорит происходит от корня dror, означающего «освобождение, свобода» на иврите.

38

Годовщина чьей-то смерти. В этот день дети покойного читают заупокойную молитву, которую может произносить только minyan, молитвенный кворум из минимум десяти человек.

39

Религиозные евреи не путешествуют в Шаббат, поэтому им надо добраться до пункта назначения до заката в вечер пятницы.

40

Религиозная сионистская организация, поддерживающая устройство в Израиле сельскохозяйственных поселений, где работы велись по иудейским законам.

41

На идише «хозяйка дома».

42

Аббревиатура от reine (чистый), judische (еврейский) fett (жир). Как указывалось выше, ученые ныне полагают, что это были только слухи и что из человеческого жира при Холокосте никогда не делали мыла. На брусках мыла в Аушвице были отпечатаны буквы RIF, которые можно было принять за RJF, и это способствовало распространению слухов. Тем не менее во время Холокоста многие евреи верили в эти слухи, и после войны проводилось немало таких церемоний с захоронением брусков мыла.

43

От корня «изучение путем повторения»: часть еврейского изустного закона, записанного в III веке н. э.

44

Еврейский день поста в память о входе врагов в Иерусалим перед разрушением Второго Храма.

45

На иврите далия – это цветок, георгин, а яффа – красивая.

46

В тот период – молодежное крыло движения Ха-поэль ха-мизрахи.

47

Небольшая группа людей, объединяющаяся для создания нового поселения в Израиле.

48

Слово «кибуц» на иврите означает «сбор» или «группа». Это израильская община, изначально сельскохозяйственная, построенная на принципах социального равенства: имущество у всех общее, все получают одинаковую заработную плату, а решения принимаются коллективно. (Прим. ред.)

49

В переводе «Тора и работа». Девиз движения Бней Акива. Кибуц «Тора Ве-Авода» принадлежит к религиозному движению кибуцев.

50

Мужская/женская форма слова, означающего «товарищ».

51

«Надежда Израиля»: молодежное поселение и пансион с сельскохозяйственным центром.

52

Первые слова первого куплета «Хатиквы» («Надежда»), песни Нафтали Герца Имбера, которая стала – и является по сей день – национальным гимном Израиля.

53

«Все обеты» – молитва, которую читают в канун Дня покаяния.

54

«Восходящие»: так называли евреев, которые пытались эмигрировать в Палестину под британским мандатом в нарушение британских ограничений на эмиграцию.

55

«Хижины»: недельные праздники, во время которых евреи покидают свои дома и живут во временных хижинах в память хижин, в которых жили дети Израиля в пустыне.

56

Еврейская военная организация, действовавшая в Палестине под британским мандатом и ставшая впоследствии ядром вооруженных сил Израиля после основания государства.

57

«Радость по Торе»: праздник, в который евреи танцуют со свитками Торы, отмечая завершение годового цикла чтения еженедельных отрывков, после чего начинается новый цикл чтения (с сотворения мира).

58

Пятнадцатое число месяца швата: праздник в честь Нового года деревьев, когда деревья и растения в Израиле начинают цвести после зимних дождей.

Content

Сара Лейбовиц, Эти Эльбойм
Девочка из Аушвица. Реальная история надежды, любви и потери

Девочка, пережившая Аушвиц

Дочь девочки, пережившей Аушвиц

Последняя остановка: Аушвиц Сара Лейбовиц

Прибытие в Аушвиц Сара Лейбовиц

Семьдесят лет спустя Эти Эльбойм

Первые часы в Аушвице Сара Лейбовиц

Первая ночь в Аушвице Сара Лейбовиц

Дым из крематория Сара Лейбовиц

Воспоминания о моих любимых родителях Сара Лейбовиц

Семьдесят лет спустя Эти Эльбойм

В карантинном блоке Аушвица Сара Лейбовиц

Номер, выбитый на руке Сара Лейбовиц

Семьдесят лет спустя Эти Эльбойм

Встреча с моим отцом в Аушвице Сара Лейбовиц

Мучительные воспоминания и тоска по семье и дому Сара Лейбовиц

Семьдесят лет спустя Эти Эльбойм

Повседневная жизнь в Аушвице Сара Лейбовиц

Странная посылка от отца Сара Лейбовиц

Семьдесят лет спустя Эти Эльбойм

Военная текстильная фабрика в Аушвице Сара Лейбовиц

Чудесное спасение из госпиталя Сара Лейбовиц

Воспоминания об уроках этикета Сара Лейбовиц

Семьдесят лет спустя Эти Эльбойм

Кубики сахара в Аушвице Сара Лейбовиц

Отправка марша смерти в Германию Сара Лейбовиц

Сон, который я никогда не забуду Сара Лейбовиц

Русские подходят! Сара Лейбовиц

Семьдесят лет спустя Эти Эльбойм

Дни выздоровления в Аушвице Сара Лейбовиц

Семьдесят лет спустя Эти Эльбойм

Поезд из Аушвица на свободу Сара Лейбовиц

Семьдесят лет спустя Эти Эльбойм

Новая жизнь и новое начало в Сату-Маре Сара Лейбовиц

Эмиграция на Землю Израиля Сара Лейбовиц

In Memoriam

Благодарности

Примечания