Али Смит

Компонент

Ali Smith

COMPANION PIECE

Copyright © 2022 by Ali Smith

© Нугатов В., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается Николе Баркер

и Саре Вуд,

с любовью

Кроткая долина вечно живых.

Бредут они вдоль зеленых вод.

Красными чернилами рисуют у меня на груди

Сердце и знаки доброты и радушия.

Чеслав Милош

Накричи на меня, кроншнеп,

чтобы я поцеловал их прах в уста.

Дилан Томас

Паря, словно птица, что видит в полете все

и, поднимаясь в небо,

несет в своем сердце

неумолимую совесть.

Пьер Паоло Пазолини

Я до глубины души возмущена тем, что земле наносился огромный вред, пока все мы были одурманены мнимыми памятниками ценности и интеллекта, сводами фиктивных культурных богатств. Я чувствую, что стоимость моей собственной жизни снизилась за те утомительные годы, что я провела, постигая тайны посредственных изобретений, подобно тем людям, которые знают все, что только можно знать, о каком-нибудь несущественном герое комиксов или телесериале. Горе, принесенное другим, пока я и мне подобные были поглощены всем этим, лежит на моей совести преступлением.

Мэрилинн Робинсон

Для молота и руки все ремесла легки.

Девиз «Благочестивой компании кузнецов»[1]

Выбор за вами

При-ет, приет-приет. Ну и чё тут у нас такое?

Это голос Цербера, свирепого трехголового пса из мифов (по одному при-ету на каждую из голов). Согласно античному мифу, он стережет у врат Преисподней мертвецов, чтобы никто не сбежал. У него острейшие зубы, шеи ощетинились змеиными головами, а разговаривает он на английском из мюзик-холльных комедий с человеком, похожим на старого доброго бобби[2].

Но теперь этот полисмен уже «правой», новейшей версией коррупционера пересек реку Стикс и приблизился ко входу в Преисподнюю, чтобы показать каждой из Церберовых голов забавные фотки, на которых он сам и его подельники забавляются, к примеру, показывают пальцами знак победы или отпускают смешные расистские/сексистские замечания на фоне снимков с реальными убитыми людьми. Он сам запостил эти фотки в забавном полицейском приложении, которым пользуется вместе с дружками в последнее время, – в краю плохишей с развевающимся британским флагом, в лето господне две тысячи двадцать первое, когда эта история, начинающаяся с того, что я, сидя вечером на диване у себя в гостиной, смотрю в пустоту и воображаю столкновение между пугающими сторонами воображения и реальности, и происходит.

Цербер даже бровью не повел (а мог бы при желании повести сразу шестью). Насмотрелся уже такого. «Пусть громоздятся горы трупов»[3] – тем веселее будет в стране вечно скорбящих, которых постоянно газлайтят, внушая, что это никакая не страна вечно скорбящих.

То ли трагедия, то ли фарс.

А у собак вообще есть брови?

Ага, ведь в мифах важно правдоподобие, Сэнд.

Пожелай я выяснить наверняка, то могла бы встать с дивана, пересечь комнату и взглянуть на морду отцовского пса.

Но мне уже было все равно, есть ли у собак брови.

Мне было все равно, какое сейчас время года.

Мне было даже все равно, какой сегодня день недели.

Тогда мне все уже было масло-масляно. Я даже упрекнула себя за неточное слово, хоть это для меня нехарактерно, ведь я всю жизнь обожала родную речь – в этом вся моя суть, я и язык – не разлей вода. Но в тот момент я готова была послать даже слова, со всей их силой и слабостью, на хер – и вся недолга.

И тут на столе засветился мой мобильный. Я увидела огонек в темноте комнаты.

Взяла телефон и уставилась в экран.

Не из больницы.

И ладно.

Незнакомый номер.

Сейчас меня удивляет, что я вообще ответила на звонок. Наверное, подумала, что это мог быть кто-то из начальства или коллег отца: человек узнал о случившемся и решил спросить, как он и прочее. Я еще чувствовала какую-то ответственность в таких случаях. Так что у меня были наготове ответы: «Состояние критическое. Под наблюдением».

– Алло? – сказала я.

– Сэнди?

– Да, – сказала я.

– Это я, – сказала женщина.

– А, – сказала я, не догоняя.

Она представилась:

– Моя фамилия по мужу – Пелф, но тогда я была Мартиной Инглз.

Я задумалась. А потом вспомнила.

Мартина Инглз.

Мы вместе учились в колледже, в одном и том же году, на одном курсе. Мы с ней не были подругами – скорее, знакомыми. Нет, даже не знакомыми. Практически не знакомыми. Я подумала, может, она услышала про моего отца (хотя бог знает, откуда), и, пусть мы едва знали друг друга, возможно, она теперь позвонила (хотя бог знает, где она взяла мой номер), чтобы, не знаю, как-то поддержать.

Но отца она не упомянула.

Она не спросила, как я поживаю или чем занимаюсь, – ничего такого, чем люди обычно интересуются.

Видимо, поэтому я и не бросила трубку. Она не ломала комедию.

Она сказала, что давно хотела со мной поговорить. Сообщила, что теперь работает ассистенткой куратора в государственном музее («ты вообще могла себе представить, что я буду заниматься чем-то подобным?») и возвращалась из однодневной поездки за границу, куда ее отправил музей в один из просветов между локдаунами, чтобы она лично доставила домой с передвижной выставки артефактов Позднего Средневековья и Раннего Возрождения английский металлический замочный механизм с ключом – изобретение, по ее словам, намного опередившее свое время, к тому же предмет красивый и в поразительно хорошем состоянии, весьма ценный исторически.

В общем, вечером она вернулась на родину и очень долго стояла в очереди на пограничном контроле, поскольку паспорта проверяли вручную (большинство цифровых устройств не работали). А когда она наконец добралась до контроля, человек за стеклом сказал, что она дала ему не тот паспорт.

Она не могла понять, что он имел в виду. Разве бывают «не те» паспорта?

«А, подождите, – сказала она. – Я поняла. Простите, наверно, я просто дала вам не тот, по которому выезжала, одну минуту».

«Не тот паспорт, по которому вы выезжали», – сказал человек за стеклом.

«У меня их два», – сказала она.

Она достала из внутреннего кармана куртки другой паспорт.

«Двойное гражданство», – сказала она.

«Вам что, мало одной страны?» – сказал человек за стеклом.

«Простите?» – сказала она.

«Я сказал, вам мало одной страны?» – повторил человек.

Она посмотрела в его глаза над маской. Они не улыбались.

«Думаю, это мое личное дело, а не ваше», – сказала она.

Он взял у нее другой паспорт, раскрыл, посмотрел в него, потом в оба паспорта одновременно, посмотрел на свой экран, что-то напечатал, и она почувствовала, как сзади, вплотную к ней, справа и слева пристроились двое сотрудников в форме и в масках.

«Можно ли мне взглянуть на билет, по которому вы сегодня приехали?» – сказал человек за стеклом.

Она достала телефон, пролистала вкладки, нашла билет и повернула экраном к сотруднику. Один из служащих взял телефон у нее из руки и передал человеку за стеклом. Тот положил его сверху на ее паспорта. Потом продезинфицировал руки из флакончика на столе.

«Не могли бы вы пройти сюда», – сказал другой служащий.

«Зачем?» – сказала она.

«Обычная проверка», – сказал он.

И ее куда-то повели.

«У вашего коллеги остался мой телефон. У него остались оба моих паспорта», – сказала она.

«Вам все вернут в должное время», – сказал тот, что стоял у нее за спиной.

Они провели ее через дверь и еще через одну дверь в безликий коридор, где не было ничего, кроме сканера. Пропустили через сканер сумку с коробкой, где лежал замочный механизм с ключом, – единственную ручную кладь, которая у нее была.

Они спросили, что за оружие в коробке.

«Да бросьте вы. Это и на оружие-то не похоже, – сказала она. – Предмет покрупнее – замóк, когда-то висел на баронском сундуке XVI века, в котором хранили деньги. А длинный предмет рядом – не нож, а подлинный ключ к замку. Это замок Бутби. Разбирайся вы хоть немного в английских металлических изделиях позднего Средневековья и Раннего Возрождения, знали бы, что это очень ценный исторический артефакт и потрясающий образец кузнечного искусства».

Служащий грубо вскрыл ножом футляр.

«Его нельзя вынимать!» – сказала она.

Он достал завернутый замок и взвесил его в руках.

«Положите обратно, – сказала она. – Сейчас же»

Она сказала это так свирепо, что служащий перестал перебрасывать замок из одной руки в другую и с натянутым видом положил обратно в коробку.

Затем другой служащий потребовал, чтобы она доказала, что является тем, за кого себя выдает.

«Как? – сказала она. – У вас же два моих паспорта. И мой телефон».

«Значит, у вас нет никакого бумажного документа об официальных полномочиях на транспортировку государственного исторического артефакта?» – сказал служащий, державший коробку.

Ее попытались провести в так называемую «допросную». Она обеими руками ухватилась сбоку за ленту сканера, стараясь напрячься всем телом, как протестующие в новостях, и отказалась идти куда-либо по доброй воле, пока ей не вернут вскрытую коробку и не позволят удостовериться, что замок Бутби и ключ к нему по-прежнему внутри.

Вместе с сумкой, где лежала коробка, ее заперли в комнатушке, где не было ничего, кроме стола и двух стульев. Стол – из серого пластика и алюминия, стулья тоже. Никакого телефона на столе. Никаких окон. Ни на одной из стен не было видно камеры, в которую можно помахать или подать сигнал, хотя там вполне могли быть камеры, которых она не заметила, «но только бог его знает где, Сэнд, ведь в наше время объектив может быть совсем малюсенький. Буквально с плодовую мушку. Впрочем, в этой комнате не было ни одного сколько-нибудь живого существа, помимо меня». На двери с внутренней стороны не было ручки, и дверь никак нельзя было открыть, если даже попытаться поддеть с боков. Понизу и у краев виднелись царапины и щербинки, видимо, оставшиеся после попыток предыдущих пленников. Не было и корзины для мусора: она обнаружила это, когда, несмотря на ее стук в дверь, никто не явился, чтобы показать, где находится туалет, или сопроводить ее туда, а в дальнейшем оказалось, что ее оставили в этой комнате очень надолго.

Потом ее выпустили безо всяких допросов или объяснений, вернули телефон, но не паспорта, которые «будут возвращены» ей, как сказала женщина за стойкой регистрации на выходе, «в должное время».

– Я до сих пор не получила ни одного паспорта, – сообщила она мне. – И я никак не могу взять в толк: меня посадили туда и честно про меня забыли или же про меня «забыли» умышленно?

– Неважно, – сказала я. – Вот так история. Семь часов!

– С половиной, – сказала она. – Целый рабочий день, который начался в полчетвертого утра и в основном прошел в очередях на пограничном контроле. Но семь с половиной часов! В комнате без единой живой души!

– Долго, – сказала я.

– Очень, – сказала она.

Я знала, что от меня ожидалось дальше. Я должна была спросить, чем она занималась в этой «бездушной» комнате семь с половиной часов. Но в тот период моей жизни мне уже были безразличны правила вежливости и принужденная светская болтовня.

Я сдержалась.

Помолчала секунд десять.

– Эй, алло? – сказала она.

Не знаю, как у нее получилось, но от ее интонации мне стало стыдно за свое молчание.

– Ну и чем же ты там занималась все это время? – сказала я.

– О, это целая история, – сказала она (и я почувствовала в ее голосе облегчение оттого, что я сказала, чтó от меня ожидалось). – На самом деле, из-за этого я и звоню. Послушай, произошло что-то стремное. Я больше никому не рассказывала. Отчасти потому, что не знаю, кому еще рассказать. В смысле, я думала об этом, но мне никто не приходил на ум. А потом на прошлой неделе вдруг: Сэнди Грэй! Сэнди-Сбренди из прошлого. Из студенческих времен. Вот кто сможет в этом разобраться.

– В чем разобраться? – сказала я, а сама про себя занервничала, ведь с тех пор все изменилось, и, хотя внешне я продолжала держаться, отчасти делая вид, как большинство из нас, что все нормально, хотя все ужасно, на самом деле столько всего произошло, что я была уверена: я стала совсем другим человеком.

– Поначалу, – продолжала она, – я просто сидела там, сложив руки на коленях. Меня это бесило, но я убеждала себя не беситься. Я готовилась к допросу, что бы мне ни предстояло.

А потом в комнате заметно похолодало, так что я встала и чуть-чуть походила взад-вперед, ведь комната была небольшая. Я начала бегать по кругу трусцой, но, поскольку места было мало, у меня закружилась голова от постоянных поворотов (еще повезло, что я клаустрофобией не страдаю).

Потом я снова попыталась открыть дверь – но было нечем. На самом деле, я даже подумала о том, чтобы достать из коробки ключ от Бутби и попробовать его концом – там такой зубец с маленьким заостренным крючком сверху. Я подумала, может, получится подцепить дверь снизу: вдруг поддастся? Но нет, я бы никогда, ни за что в жизни не допустила, чтобы меня обвинили в порче Бутби.

Ну и потом я подумала: ведь, в сущности, я ни разу не оставалась наедине с Бутби и даже не имела возможности как следует его рассмотреть.

Ну и я достала коробку из сумки (коробка все равно уже был вскрыта – досмотрщик испортил ее своим ножом), вынула оба запеленатых предмета, положила на стол, распаковала замок и поставила его, не разворачивая ткань, перед собой. Ах, Сэнд, замок Бутби! У того, кто его изготовил, были просто волшебные руки! Ты когда-нибудь его видела?

– Нет, – сказала я.

– А слышала о нем?

– Нет, – сказала я.

– Погугли. Ты влюбишься в него. Кому как не тебе в такое врубаться.

Человек, о существовании которого я едва помнила, да и не вспомнила бы, не позвони он мне, все эти годы хранил в памяти мой образ, причем настолько живой, что был уверен в моей способности во что-то там «врубаться»?

– Впрочем, фотки в Гугле и близко не передают, – продолжала она. – Замок нужно увидеть воочию, как он есть, из металла. Изумительная вещица. К тому же хитроумно устроенная. Глядя на него, никогда не скажешь, что это вообще замок или что внутри него есть какой-то механизм, не говоря уж о том, как и куда вставляется ключ. Довольно трудно это сообразить, если не знаешь, где искать. Он выглядит как замок, обвитый листьями плюща, – в смысле, даже если произнести «листья плюща», это не передает реальной картины: все металлические листья плюща невероятно схожи с живыми, и хотя ты понимаешь, что это не так, но все равно – если дотронуться до листа, то словно чувствуешь его податливость, как у реального плюща. И ты смотришь на него и каждый раз осознаешь, насколько поразителен реальный лист растущего в реальности плюща. И усики – они буквально удлиняются на глазах, такие изящные, и у них такая – не знаю, как еще это назвать, – вибрация? Они будто изгибаются, движутся. И когда пытаешься охватить все одним взглядом, кажется, что усики и листья буквально прорастают из сундука, который барон, или кто там, этим замком запирал, и на глазах оплетают его. Сама замковая часть, по словам историков-экспертов, чрезвычайно прочна, хотя если вскрыть ее и осмотреть, то не увидишь ничего особенного. Сама-то я не решилась бы обнажить механизм, но люди, стоящие выше меня в музейной иерархии, утверждают, что это один из самых надежных замков по тем временам, да и по любым другим временам, с замысловатым оригинальным бороздчатым механизмом, не встречающимся больше нигде примерно два последующих столетия, то есть это работа просто сногсшибательного мастерства по тем временам, да и металлы тогда были в целом менее податливы, по крайней мере, в той части страны, где он был изготовлен, то есть уровень ремесла, необходимый для его создания, был почти немыслимый, ведь инструменты для резки и обработки оставались еще совсем примитивными. В общем, я не решилась взять его в руки, и он стоял там на столе, завернутый в ткань, и блестел во флюоресцентном свете этой недокомнаты. Он вобрал в себя цвета всех столетий и был так красив, что я даже забыла, во всяком случае ненадолго, как сильно мне на самом деле хотелось в туалет.

А потом мои естественные потребности заявили о себе во второй раз, причем гораздо настойчивее, чем в первый, и поскольку в первый раз, когда я молотила в дверь, никто не ответил, я начала паниковать по поводу того, что же я буду делать или пытаться не сделать, ха-ха, если не отзовутся и во второй раз. Тогда-то я это и услышала.

Она сделала паузу.

– За тобой наконец пришли, – сказала я.

– Нет, – сказала она. – Никто не пришел. Ну, кто-то появился. Только не физически. Просто… я хочу сказать… Я услышала чей-то голос, будто кто-то еще был в комнате. Но в комнате была только я. Это было стремно. И голос сказал что-то стремное.

Ну и я решила, что, наверное, кто-то находится в соседней комнате и я слышу его сквозь стенку – дальнюю стенку у меня за спиной, но поразительно четко – так же, как слышу сейчас тебя. В общем, короче говоря, насчет этого я тебе и звоню.

– Чтобы сказать, что услышала стремный голос сквозь стенку, – сказала я.

– Нет, – сказала она, – сам голос стремным не был. Я никогда не умела описывать. Ты же помнишь. Нет, стремными были слова – то, что он сказал. Точнее, не совсем стремными. Но я не знаю, как еще их описать или как в этом разобраться – в том, что сказал голос.

– А что он сказал? – сказала я.

– «Кроншнеп или комендантский час?»[4]

– Что-что?

– И все. Больше ничего. Только эти слова.

– «Кроншнеп или комендантский час?» – сказала я.

– Да, как бы вопрос, – сказала она. – Голос вроде был женский. Хотя и глубокий такой. Но, по-моему, слишком высокий для мужчины, если только мужчина случайно не обладал таким высоким голосом.

– И что ты ответила? – сказала я.

– Ну, я подошла к стенке и сказала: простите, можно повторить? И голос сказал снова: «Кроншнеп или комендантский час?» А потом добавил: «Выбор за вами».

– А что потом? – сказала я.

– Ну, я спросила, кто бы это ни был, не может ли он как-нибудь мне помочь или позвать кого-нибудь, чтобы он помог мне сходить в туалет, – сказала она.

– А потом что? – сказала я.

– Это все, – сказала она. – Больше ничего. Никто не приходил за мной как минимум еще час. Мне очень повезло, что я способна контролировать свой мочевой пузырь, как в молодости.

– Похоже на разводку, – сказала я.

– Я тебя не развожу, – сказала она. – С какой стати? Все так и было. Правда. В точности, как я тебе рассказала. Я никого не развожу.

– Нет, я имею в виду, кто-то пытался развести тебя, – сказала я. – Спрятанный динамик?

– Очень хорошо спрятанный, если уж на то пошло, – сказала она. – Я никакой аудиовидеоаппаратуры не заметила.

– Может, какой-то психологический тест на пограничном контроле? – сказала она.

– Не знаю, – сказала она. – Для меня это загадка. В общем… Потому я и звоню… что постоянно об этом думаю.

– Ну, тебя ведь надолго заперли в комнате, – сказала я. – Сначала запугивали с паспортами, потом заперли в полном одиночестве, не считая очень старого… э… замка. Несладко пришлось.

– Да я не об этом, – сказала она. – Я постоянно думаю о кроншнепе. И о комендантском часе. В смысле, что за хрень? Как будто мне передали сообщение, доверили его. Но в чем оно состоит? Сэнд, я не сплю по ночам – все думаю, чтó же оно должно означать? Переживаю, что не доросла до него. Я ложусь в постель уставшая, измотанная. Но потом просто лежу не смыкая глаз в темноте и волнуюсь, что упускаю что-то важное, к чему должна проявить чуткость.

– Тебе повезло, что только это и мешает тебе сейчас спать, – сказала я.

– В смысле, я в курсе, что значит кроншнеп, – сказала она. – И в курсе, что значит комендантский час. Но я не знаю, в чем заключается игра. Я лежу себе там, и Эдвард, конечно, славный и все такое, но ему я это рассказать не могу.

– Почему? – сказала я.

– Ну, он же мой муж, – сказала она.

– А, – сказала я.

Я отвела телефон от уха. Едва знакомая женщина пытается посвятить меня в какие-то подробности пошатнувшегося брака. Я занесла палец над кнопкой отбоя.

– И детям тоже не могу рассказать. Одна дочка рассмеется. Другая назовет меня «цисгендерной терфкой», и так оно, видимо, и есть. На днях они обе наорали на меня за то, что я их, видите ли, «точкаю». Я больше не понимаю, что имеют в виду мои собственные дети. И я не могу рассказать никому на работе – иначе мне больше никогда не доверят артефакт: решат, я чокнутая. Фантазерка.

Я посмотрела на телефон, держа его в вытянутой руке: голос из него произнес слово «фантазерка». Но все же не дала отбой. Зато я обнаружила, что представляю себе, вполне отчетливо и довольно неожиданно, описанный ею замок, вместе с ведущей внутрь скважиной, скрытой плющом, не являющимся плющом, – замок, лежащий на куске ткани на дешевом аэропортовском столе в комнате без окон. Подобный предмет мог бы преобразить любое место, превратив в совершенно новаторский музей даже безликое пространство вроде того, что она заставила меня вообразить и где она якобы просидела взаперти семь с половиной часов.

– И тут-то я вспомнила про тебя, – снова заговорила она мне на ухо. – Когда мы учились в колледже и ты показывала на вечеринках тот фокус – толковала сны и гадала по руке…

– Э… – сказала я (совершенно не помня, чтобы я когда-нибудь гадала кому-то по руке или толковала сны).

– …и у тебя очень хорошо получалось говорить так, будто ты понимаешь, что означает поэтическая строчка, ну и так далее. Ты просто понимала смысл вещей. Их суть. Лучше всех нас остальных – студенток художки. Ты умела думать о вещах, которые нормальные люди отметали как что-то слегка не от мира сего.

«Нормальные».

– Спасибо, – сказала я. – Пожалуй.

– В смысле, я знаю, я тоже была тогда студенткой художки, – сказала она. – Ну, типа. Но не такой, как ты. Я училась там ради встреч с работодателями, доступа к рынку вакансий. Не сказать, чтоб я этого не ценила или не ценю. Но я никогда не была такой, как ты. Да таких вообще больше не было. Ты была, ну… другой.

– Правда? – сказала я.

– И вот лежу я в кровати среди ночи, уставившись на шторы, и вдруг ты всплываешь у меня в памяти, и я думаю: Сэнд! Я найду номер или мейл и спрошу у Сэнд. Только такая, как Сэнд, поймет, что все это значит.

– И вот она – такая, как я, – сказала я.

– Ну, и что ты думаешь? – сказала она. – Что это значит?

– Что конкретно из этой истории? – сказала я.

– Только слова, – сказала она. – Меня интересуют исключительно эти слова.

– «Комендантский час или кроншнеп», – сказала я.

– Наоборот, – сказала она.

– «Кроншнеп или комендантский час», – сказала я.

– «Кроншнеп или комендантский час. Выбор за вами», – сказала она.

– Ну, – сказала я. – В этом как раз ключ к разгадке. Возможность выбора. Что-то связанное с противопоставлением между временем и птицей. В смысле, между понятием или реальностью времени и понятием или реальностью птицы. Кроншнеп – это птица, а комендантский час – время суток, после которого официально запрещено выходить на улицу. Согласно закону, люди должны сидеть дома.

– Ага, но это же очевидно, я и так все это знаю, – сказала она.

– В общем, выбор, – сказала я. – Если существует такая штука, как настоящий выбор между идеями, вызванными в уме двумя случайными терминами, соединенными вместе в виде (или, возможно, даже ради) какой-то шутки, возможно, просто потому что они начинаются с одной и той же буквы, но имеют совершенно разные значения…

– Начинаются с одной и той же буквы, – сказала она. – Ну да. Вот видишь, об этом я даже не подумала.

– …выбор, – сказала я, – как-то связан с различием и тождеством. А еще он как-то связан с диссонансом между значениями…

(в трубку мне было слышно, как она все это записывает)

– …а также с любым сходством, которое можно найти между явлениями, обозначаемыми словами. Так, например, у птиц есть крылья, а время, как говорится, летит…

– Да! – сказала она. – Супер. Ты просто ходячая энциклопедия.

– …и если мы на минуту задумаемся, – сказала я, – о краткой продолжительности жизни птицы, но при этом ее кажущейся свободе, противопоставленной идее о том, что действия, которые мы совершаем в выделенное нам время, могут быть или, пожалуй, всегда так или иначе продиктованы и контролируются не исключительно природой, но и такими внешними силами, как экономика, история, социальные ограничения, социальные условности, психология личности и культурно-политический дух времени… И если мы задумаемся о предложенном выборе – кроншнеп или комендантский час – между природой и авторитарным моделированием времени, которое является человеческим изобретением, или между окружающей средой и нашим контролем над ней или пагубным и рациональным ее использованием…

На том конце послышался смех.

– «Рациональный». «Противопоставленный». «Дух времени». «Различие». «Диссонанс». «С одной и той же буквы», – сказала она.

– Э… – сказала я.

– Знаешь, в чем точно нет никакого различия, Сэнд? – сказала она. – В тебе. Ты осталась совершенно прежней.

Я почувствовала, что покраснела, совершенно не понимая, с какой стати должна вдруг краснеть.

– Ну, я не знаю, – сказала я. – Я-то уж точно пережила парочку противопоставлений и диссонансов за эти годы.

– Все та же Сэнди-Сбренди, – сказала она.

Сэнди-Сбренди.

Никто меня уже много лет так не называл.

В общем-то, никто меня так не называл – и точка, по крайней мере, в лицо. До этого вот звонка. Хотя, наверное, назвать меня так по телефону – даже по такому телефону, на котором мы бы могли при желании увидеть лицо человека, хотя это было еще фантастикой во времена, когда люди называли меня так за спиной, – все равно совсем не то же самое, что назвать меня так в лицо.

В смысле, я знала, что меня так называют.

Я предполагала это, поскольку встречалась с представителями обоих гендеров. Тогда это считалось весьма сомнительным, хотя и не настолько сомнительным, как быть лесбиянкой[5], которой я, вероятно, была и есть, и с течением времени я ощущала все больше способности и решимости об этом сказать.

Иные времена.

В общем, теперь уже я была ни в одном глазу, мучаясь вопросом о том, сладко ли спится сейчас Мартине Инглз, кем бы она ни была и где бы ни находилась, о которой не вспомнила ни разу за три десятка лет, а также вопросом о том, как она умудрилась выдумать историю, действительно заинтриговавшую даже сдувшуюся версию меня самой.

Она ведь выбрала целью практически меня лично. Паспорта. Бесстрастные служащие. Необъяснимое и немотивированное задержание. Осознание красоты ремесленного изделия. Бестелесный голос в запертой комнате.

Нельзя придумать другую историю, чтобы столь же легко посадить меня на крючок.

Но зачем?

Ради хитрого триумфа после игры в кошки-мышки с жизнью?

Или, возможно даже, чтобы опустошить мой банковский счет? Аферистов сейчас развелось как никогда. Может быть, мне даже звонила никакая не «Мартина Инглз». Может, мошенница, которая знать меня не знает, прикинулась моей знакомой из прошлого. Любые подробности человеческой жизни можно без труда найти в сети. Может, кто-то знал про больницу, отца и тэдэ и решил, что сейчас я особенно уязвима. Легкая добыча. Миллионы фунтов стерлингов уже украдены у тысяч людей только в нашей стране – у изолированных людей, в отчаянии поверивших голосу в телефоне.

Но…

Она нисколько не притворялась.

В последнее время, стоило мне уловить хоть малейший намек на спектакль, притворство, корысть – и я замирала, точно бабочка, почуявшая сачок.

Я повернулась на другой бок. Ладно. Что я могла сделать? Поискать информацию об этом знаменитом замке. Могла погуглить и проверить:

Существует ли он вообще, и

если да, не вывозили ли его за границу на выставку, как там ее, постсредневекового барахла, и

какому музею он принадлежит, и

является ли она сотрудником этого музея.

Все это могло хоть что-то доказать.

Но посмотрим правде в глаза: даже Гугл не всегда правдив. Все, что мы видим на экране и в интернете, – лишь последнее по времени проявление наиреальнейшей реальности, однако, будучи полностью виртуальной, эта реальность не имела никакого отношения к реальной жизни.

Но какого хера, подумала я, лупя в темноте подушку, я должна волноваться или думать посреди ночи в философско-экзистенциальном ключе – вообще думать – о том, что могло произойти, а могло и не произойти в голове или в жизни женщины, которую я почти не знала и которая мне не особо нравилась, да на самом деле откровенно не нравилась, когда мы были знакомы?

Я откинула одеяло. И села в кровати.

Отцовская собака в другом конце комнаты тоже села, поскольку села я.

Потом она снова улеглась, когда до нее дошло, что она проснулась только из-за меня.

Считается, что собаки не прочь составить компанию. Что они компанейские.

Я слышала истории о том, как люди в изоляции, в тюрьме, в одиночестве и так далее находили себе компанию в самых неожиданных местах и в самых неожиданных вещах.

Например, камешек в кармане.

Фрагмент кости, зашитый в крошечный кожаный мешочек. Согласно преданию, эта косточка принадлежала некоему святому, затем передавалась от родителя к ребенку, а потом к его ребенку, ее сжимали в ладошке на каждом школьном экзамене, на контрольной или в тяжелый период жизни, пока она не переходила к следующему поколению, которое продолжало использовать ее точно так же. Своего рода ритуальный предмет, наполненный смыслом, даже если это был лишь кусочек куриной кости, проданной шарлатаном под видом святых мощей тому, кто очень нуждался в святых мощах или думал, что они помогут.

Да. Вера.

Вера, конечно, могла составить компанию.

А иногда простая мелодия. Песня.

Слова песни.

Любые слова, запомнившаяся, пусть и неточно, строка.

Я слышала истории о людях в тюрьме, о заложниках: пока они сидели в страхе и пустоте, несмотря на их положение, память и ум у них буквально распахивались, подобно книгам, выдавая так много вещей, которые они сами считали забытыми или даже не знали о том, что их знали, словно они сами и были всеми этими прочитанными книгами и всем, чему они научились и что сделали в собственной жизни.

Книги.

Говорят, книги могут составить очень хорошую компанию.

Так же, как о собаках говорят, что они могут составить компанию.

В прежние времена я тоже верила, что все эти вещи вполне могут составить компанию.

«Алéксы». Часто говорят, что девайсы успокаивают, типа как друзья, возможно, как те японские игрушки размером с ладонь, которые были у каждого ребенка двадцать лет назад. Там нужно было нажимать на кнопку, когда девайсы бибикали о том, что они «проголодались», потому что, нажимая на кнопку, их «кормили», и если не нажать на кнопку вовремя, то «жизнь» в девайсе «умирала».

Радио.

Всегда говорили, что радио может составить очень хорошую компанию.

У меня был отцовский радиоприемник.

Иногда посреди ночи или в первые утренние часы я его включала.

Я слышала, что существуют такие звуковые фрагменты, когда, скажем, кто-нибудь стоит на берегу венецианского канала и просто записывает шум плещущейся воды, а потом кто-нибудь делает передачу, в которой нет ничего, кроме этого шума плещущейся в Венеции воды. Мне бы самой хотелось поймать себя на том, что я слушаю нечто подобное, и я знаю, что без труда могла бы открыть ноутбук или поискать на телефоне, а потом скачать или наверстать что-нибудь упущенное в этом роде. Но нечто очень важное, вся соль состоит в мысли о том, что по стечению обстоятельств я могла бы слушать это одновременно с другими случайными людьми, связанными между собой реальным временем этой радиозаписи.

Но когда я включала радио посреди ночи в этом году, я натыкалась лишь на череду новостных сводок с участием представителей правительства, уверявших меня, будто зачитывая вслух рекламный проспект, что наша страна самая лучшая, первая в мире; перечислявших области, в которых она была первой в мире; сообщавших о том, что, хотя каждую неделю в нашей стране все еще умирает около тысячи человек, нам нужно просто к этому притерпеться, а еще о том, какую щедрость проявляет наше правительство ко всем жителям страны, выплачивая столько государственных денег правительственным друзьям и спонсорам, и как патриотично затевает оно ссоры с другими странами. Я слышала, что чернокожие являются террористами, поскольку они организовали протестное движение, требующее равенства и искоренения расизма. Я слышала, что экоактивисты являются террористами, поскольку они организовали движение, требующее обратить внимание на уничтожение планеты. Я слышала между строк, причем лживых, что парламент собирается принять новые законы о том, что всякие такие протесты будут объявлены нелегальными, а все эти протестующие урезаны в правах и брошены за решетку. Я слышала, что другие новые законы должны были помешать всякому, кто просил убежища в нашей стране, добраться сюда или получить помощь, а также помешать цыганам, ромá и «странствующему народу» вести свой древний традиционный образ жизни. Я слышала, что древние реки, протекающие по нашей стране, наполняются совершенно легальными фекалиями (я знала, насколько это опасно, уже потому, что на одной из своих недавних временных работ трудилась в администрации ведомства по охране и рациональному использованию вод, и, поскольку наша страна затеяла ссору с тем блоком стран, где производились очистные химикаты для канализационных ферм, ведомства больше не смогли их закупать и остались по уши в неочищенном дерьме. Я также знала, что коронавирус обожает оставлять свои следы в дерьме). Я слышала такой официальный совет женщинам, если их остановил, скажем, представитель сил правопорядка, который, по их опасениям, может их к чему-то принудить, напасть, причинить вред, оскорбить или убить: попытаться «жестами остановить проезжающий автобус и попросить о помощи». Я слышала, что некоторых беженцев, невесть как и вопреки всему прибывших в нашу страну, теперь размещали в реальных камерах старой обветшалой тюрьмы, ранее приспособленной под парк аттракционов с посещением тюрьмы. Я слышала о том, как бездарно и бессердечно наше правительство бросило тысячи людей в Афганистане, живущих теперь в смертельной опасности, поскольку в годы нашего присутствия в их стране они работали на нас.

Я все это слышала. А однажды услышала, как член кабинета министров заявил, что телевидение, радио и тэдэ должны выпускать только программы, прославляющие «истинно британские ценности».

ЧИСТОЕ движение. Эти слова были написаны спереди на отцовском приемнике: «движение», видимо, потому, что его можно легко переносить из одной комнаты в другую, а «ЧИСТОЕ» – намек на чистой воды убедительную брехню, которой обычно оказывается брендинг товаров.

Но в любом случае мне уже стало все равно.

И вот когда именно стало.

Я провела вторую половину дня в больнице. Вернулась домой на свою съемную квартиру. Включила чайник. Включила телевизор. Я сделала все это машинально, как делала всегда. Я даже сама не замечала, как все это делаю: в тот день в голове у меня была пустота, если не считать освещенных окон высокого здания, в которое я не могла попасть, а там наверху, внутри одного из этих светлых квадратов, находился отец.

По телевизору шла реклама службы доставки свежей еды. Это была аллегория сытости, в которой всевозможные яркие разноцветные фрукты и овощи в прямом смысле выстреливали из коробок для доставки, словно из рогов изобилия, а семьи буквально сияли от восторга.

Я остановилась, чтобы посмотреть этот ролик, поскольку музыкальным сопровождением этих «плодоносных» образов была популярная песня, известная мне много лет. Сатирическая песня об американском самолете, сбросившем в 1945 году первую атомную бомбу на японский город Хиросиму, из-за чего на месте погибли от семидесяти до ста двадцати тысяч человек, а еще семьдесят тысяч пострадали.

БАБАХ! – как говорится в мультиках.

Насколько жизнь стала образом жизни, подумала я. Мы участвовали в маршах протеста. Нас мучили кошмары о том, как наши глаза плавятся внутри глазниц. А теперь глаза коллективно плавятся совершенно по-новому, прямо на моих глазах – в телевизионный прайм-тайм, и я окончательно поняла, стоя и глядя с разинутым ртом, почему любому правительству всегда будет похер и ни один историк не посчитает нужным это зафиксировать, не говоря уж о том, чтобы хоть на мгновение склонить голову перед хрупкостью и гибелью миллионов, миллионов и миллионов конкретных людей, с их подробно-обобщенными, радостно-меланхоличными, плодотворно-напрасными, сыто-недокормленными, совместно-отдельными жизнями: они страдают или умирают прямо сейчас либо умерли за прошедшие полтора года во время очередного мора, и их ушедшие души незримо кружатся со сбивчивым бормотанием над каждым обыденным днем, в который мы бродили по земле под этими очертаниями, наполненными тем, что мы считали осмысленностью.

Что сказать об этой утрате?

По сравнению с ней все прочее – тривиально.

Я сидела перед телевизором и смотрела на счастливые рекламные лица.

У меня в груди словно лопнула струна, как если бы я была маленьким инструментом со слишком туго натянутыми струнами.

Ай! – как говорят в мультиках.

Однако потом боль прошла, после этого ничего уже не саднило, и мне стало все равно, какое сейчас время года и какой день.

Но вернемся к отцу. Я заколотила разбитое окно. Забрала собаку. Регулярно ходила туда, забирала почту и проверяла, нет ли протечек, в порядке ли крыша и работает ли отопление.

У меня был его радиоприемник.

У меня были его шляпа и пальто.

У меня было несколько его книг.

У меня была его банковская карта. Я нашла ее на тумбочке в первый раз, когда вернулась из больницы: завернутая в купюру, а на купюре нацарапан ПИН-код с припиской: «если умру снимай побольше и подольше не сообщай им о моей смерти тебе пригодятся».

У меня были его наручные часы, которые до сих пор шли, по крайней мере, в последний раз, когда я на них смотрела. Кожаный ремешок сохранил форму, на нем осталось темное пятно от пота и запах его запястья.

У меня были его очки в потертом очешнике с именем и адресом, по которому он жил два дома назад, написанным внутри его аккуратным почерком.

У меня была его старая собака.

Мой молчаливый отец.

Его молчаливая собака.

Черный лабрадор, уже дряхлеющий, с артритом тазобедренных суставов. Живя теперь со мной, собака бо́льшую часть времени неподвижно стояла на тротуарных плитках заднего двора, уставившись в пустоту, или неподвижно сидела в задней комнате спиной ко мне, уставившись через стеклянную дверь в ту же пустоту во дворе. Она спала в моей спальне на одеяле под батареей: оставь я ее в кухне, она бы всю ночь скулила. Она ела то, что я ей накладывала два раза в день. Она просилась на улицу, потом просилась обратно в дом, потом снова на улицу, и так без конца.

Что я знала об этой собаке? Что старая собака с артритом знала о моем отце больше, чем я.

Что знала обо мне эта собака? Что я не отец и склонна просыпаться среди ночи и вести себя так, будто где-то возникла экстренная ситуация и мне нужно срочно туда добраться.

И все же.

Подумай над этим, Сэнд.

Чудеса в решете.

Сегодня я не просыпаюсь, задыхаясь в безрассудной панике, как обычно в такое время ночи.

Нет.

Что-то в этой истории о старом замковом механизме отперло нечто во мне самой:

тук-тук.

– Кто там? – говорю я.

Будто в шутку.

Дверь открывается. Передо мной девушка, в которой я смутно узнаю одну из студенток своей группы, тусовавшуюся с надоедливой, буйной и высокомерной компанией в регби-клубе и с армейским резервом.

Компания же моих друзей состоит из тех, кого компания из регби-клуба и тэдэ называет «богемой», кто ставит в студенческом театре пьесы о холокосте, гомосексуалах и ядерных шахтах, пишет рассказы и стихи и публикует их пару раз в год в маленьких сборничках и вечером по четвергам ходит смотреть фильмы с субтитрами в художественную галерею, куда компания, с которой тусуется девушка, стоящая у двери моей комнаты, не сунулась бы под страхом смертной казни.

И выпиваем мы в совсем разных пабах.

Хотя мы часто бываем в одних и тех же помещениях, наши пути почти никогда не пересекаются.

– Здравствуй, – говорю я.

– Ага, привет, – говорит она. – Тебя ведь Сэнд зовут?

Она заходит и садится на мою кровать.

– Ну, заходи, – говорю я.

– Уже, – говорит она и смотрит на меня так, будто я сморозила чушь.

Я смеюсь.

Пауза.

– Кофе хочешь? – говорю я.

– Нет, спасибо. Мне просто нужна твоя помощь в одном деле, – говорит она.

– Какая? – говорю я.

– Я учусь в твоей группе, – говорит она. – Я Мартина Инглз.

– Ага, знаю, – говорю я.

– Но я на другом семинаре по практической критике, – говорит она. – И на этой неделе я должна подготовить для своего семинара доклад по поэзии. Я знаю, ты готовишь такой же, в смысле, о том же стихотворении, для своего семинара.

– Ты в порядке? – говорю я.

Кажется, она готова расплакаться.

– Нет, – говорит она.

Она просит дать ей списать мой доклад, который я буду делать по заданному стихотворению, чтобы она прочитала его на своем семинаре на ту же тему.

– Ага, ну конечно, – говорю я.

– Значит, дашь? – говорит она.

– Нет. Это была ирония. С какой вдруг стати? – говорю я.

– Прошлой ночью, – говорит она, – я глаз не сомкнула. Хотела даже пойти и сигануть с моста в Фарре. Тогда не придется страдать всей этой чепухой.

– Угу, – говорю я. – Но давай отвлечемся от твоего надвигающегося нервного срыва. Если я дам тебе списать, а потом зачитаю тот же доклад на своем семинаре, который состоится на следующий день после твоего, все решат, что это я списала у тебя.

– Я постоянно думаю о том, чтобы выброситься из окна своей комнаты, – говорит она. – Постоянно представляю себе, как лечу вниз.

– Ты живешь на первом этаже, – говорю я.

– Все равно высоко падать, – говорит она.

Я смеюсь. Она тоже смеется, но от этого еще больше кажется, что она вот-вот разрыдается.

– Ненавижу поэзию, – говорит она.

– Зачем же ты тогда пошла на английское отделение? – говорю я.

Она пожимает плечами.

– Думала, будет легко, – говорит она.

– Все зависит от тебя самой, – говорю я.

– Нет. Бесполезно, – говорит она.

– Да и стихотворение не бог весть какое, – говорю я. – Это же стихотворение Э. Э. Каммингса. Написать что-нибудь о стихотворении Э. Э. Каммингса проще простого. Кто угодно может сказать про э. э. каммингса практически что угодно, и, скорее всего, это окажется немножко правдой.

– А я не могу! – говорит она. – Я прочитала его пятьдесят раз и не поняла, на хер, вот ни настолечко, на хер, что это все, на хер, вообще, на хер, значит, на хер!

И тут она в плач.

Я нахожу ярко-фиолетовый листок с распечаткой стихотворения среди разбросанного по полу хлама. Подхожу и сажусь рядом с ней на кровать.

– Ладно, – говорю я. – Подвинься, на хер. Погнали, на хер.

– Не издевайся, – говорит она.

– Я никогда не издеваюсь над незнакомыми людьми, – говорю я.

Я кладу лист бумаги со стихотворением между нами на кровать.

начать, помедлить; замереть

(в сомненье на коленях:

пока не рухнет небосвод)

Р с Т потом доверься

что может быть приятнее

(большой и хмурый день

длиною в жизнь, не менее)

разве добавить Е?

и впредь его задета гордость

(ведь я – это и ты)

и все ну просто здорово

как раз подходит М

затем(задача решена

почти)украсим четкой все

помпезной и серьезной С;

пока не рухнет небосвод

вот идеал, сейчас и здесь

– но глянь: не солнце ль? да!

и(занырнув в восторге ввысь)

лишь брызги нашего труда

– Видишь? – говорит она. – Тут же все не значит ничего. Ненавижу!

– Зачем ненавидеть стихотворение, – говорю я. – Пустая трата сильной эмоции. Просто взгляни на слова. Они сами расскажут тебе, что означают. Ведь для этого слова и нужны.

– Для чего? – говорит она.

– Чтобы что-то означать, – говорю я.

– Ага, но я спрашиваю о том, зачем поступать так странно со всеми этими интервалами? – говорит она. – Он как будто выпендривается.

– А что плохого в выпендреже? – говорю я.

– Вот тут я, на самом деле, с тобой согласна, – говорит она. – Хотя очень многие возразили бы.

– И оно выглядит странным только потому, что мы ожидаем увидеть интервалы после знаков пунктуации, – говорю я, – ожидаем от пунктуации и синтаксиса чего-то привычного. Но почему? Зачем нам вообще условности?

– Как мы могли бы нормально жить без… – говорит она.

– Нет, можешь не отвечать, – говорю я.

– А, – говорит она.

– Я просто выделила один из вопросов, который задает герой стихотворения, – говорю я.

– «Герой стихотворения», – произносит она. – Ты имеешь в виду поэта. Или подразумевается, что там еще кто-то говорит? Боже. Я ничего не понимаю!

– Я имею в виду того, кто находится у тебя в голове, когда ты читаешь стихотворение, когда человеческое существо, которое ты слышишь сквозь его странность, и смыслы, которые ухватываешь даже сквозь туман странности, все это поражает твои глаза и твой разум, – говорю я.

– Что-что? – говорит она.

Она смотрит на меня в отчаянии, вся в слезах.

– И вот здесь, – говорю я. – Здесь в стихотворении говорится: «ведь я – это и ты». Значит, оно еще и о тебе, это стихотворение.

– Обо мне? – говорит она.

– О любом, кто его читает, – говорю я. – Обо мне тоже.

– Я просто не догоняю с самого начала и до конца, – говорит она. – Что означает хотя бы первая строчка? Это о том, как начинают, потом медлят, а потом замирают?

– Это означает именно то, что ты сама мне сейчас сказала, – говорю я. – Что-то на странице заставило тебя вновь взглянуть на нее, помедлить, даже замереть.

– Точно, – говорит она. – Это точно. Но почему «в сомненье на коленях»? И все это про рухнувший небосвод.

– Ну, ты же сама говоришь о том, чтобы прыгнуть с моста или из окна. Вот как ты разволновалась оттого, что чего-то не понимаешь. Будто твой собственный небосвод рухнул, – говорю я.

Глаза у нее расширяются.

– А! – говорит она.

И вытирает нос.

– Но при чем тут колени? – говорит она. – Кто стоит в сомнении на коленях? Почему?

– Ну, – говорю я, – в стихотворении явно речь о сомнении, крахе и, возможно, о силах небесных, в смысле, превосходящих человека, – силах, которые могут, пожалуй, потребовать у человека молиться. И оно также намекает, что, возможно, есть способ перестать стоять в сомненье на коленях – стать увереннее. По крайней мере, такое вот умозаключение.

– «Умозаключение», – говорит она.

– Взгляни, что стоит за всеми этими рухнувшими небесами, – говорю я.

И тычу пальцем в конец третьей строки.

– «Доверься», – читает она.

– Сомнение, а следом доверие, – говорю я.

– Так вот почему сомнение и рухнувший небосвод в скобках? – говорит она.

– Не знаю. Вполне может быть, – говорю я.

– И вот почему это в скобках в одной части стихотворения, но не в скобках, когда повторяется позже ближе к концу? – говорит она.

– Скобки означают сдерживание, – говорю я. – Что-то отложенное, излишнее, возможно, ненужное. Наверное, поэт хочет вначале сдержать падение небосвода, а затем отпустить его, чтобы сделать его более выпуклым по ходу стихотворения.

– В смысле «выпуклым»? – говорит она.

– В смысле «выпуклым», – говорю я.

Она смеется.

Это хорошо.

– Но что там говорится про доверие? – говорит она.

– Гм-м. Может, речь о том, чтобы уступить контроль? О том, что происходящее в стихотворении само по себе является процессом обучения? – говорю я.

– Ага, ладно, но что если мы должны довериться просто какому-то набору случайных букв, типа как в стихотворении? – говорит она. – Где в этом доверие и обучение?

– Да, – говорю я. – Но ведь все написанные слова, все, с помощью чего мы создаем смыслы, когда используем письменный язык… все это просто случайные буквы, разве нет?

Глаза у нее расширяются.

– Да! – говорит она.

Я снова смотрю на стихотворение на странице. Похоже, в нем речь о как бы случайном падении букв. Они свободно падают сквозь все стихотворение до предпоследней строфы.

– Возможно, стихотворение хочет, чтобы мы доверились бессмысленности или тому, что ничего не означает, – говорит она.

– Ну да. Может быть. Но оно также просит нас довериться падению, если даже не небосвода, то букв Р и Т, а затем Е, М и С, – говорю я.

– Р и Т – я знаю, что это, – говорит она. – Реанимация и интенсивная терапия.

– Ты была бы там сейчас, если б спрыгнула с того моста, – говорю я.

– Угу, а С – то, что мне поставят за этот доклад, «средненько», – говорит она. Ртемс. Ртемс. Это даже не слово.

– Если только… – говорю я. – Это же анаграмма. Ну, типа. Прочитай типа задом наперед.

– А! – говорит она. – Это – смерть, да? Смерть!

Я улыбаюсь. Она улыбается в ответ – широкая изумленная улыбка во весь рот.

– Как ты все это увидела? – говорит она.

– Я и не видела до этого самого момента, – говорю я. – Пока не посмотрела вместе с тобой. И вот теперь ты улыбаешься смерти. Видишь, какая сила в стихотворении.

– Ух ты, – говорит она. – Просто супер. Но получается, что смерть – наоборот. Что это значит? Мы должны, типа, доверять смерти?

– Думаю, да, – говорю я. – Но не смерти как таковой, а смерти наоборот, как ты сказала. Смерти, отличной от обычной смерти.

– Ну ты даешь! – говорит она. – Прям как тот уличный музыкант возле «Маркс энд Спенсер» – значения всех вещей сыплются к твоим ногам мелкими монетками.

– Крах смысла, – говорю я. – Крах понимания. И вот здесь – посмотри в конце, где говорится, что даже сами разваливаясь на части мы можем достичь идеала, в общем, это слово «идеал» означает что-то вроде конца или смерти как таковой. Но взгляни, за этим распадом – сюрприз: солнце.

Она качает головой.

– А потом слово «да», – говорю я. – С восклицательным знаком.

– Значит, весь этот позитив… В смерти? – говорит она.

– Смерть задом наперед, – говорю я. – «Смерть наоборот», если процитировать тебя.

– Ртемс, – говорит она. – Он ведет с нами игру.

– Игру с большими ставками, – говорю я.

Я пишу на листке рядом со стихотворением – Р Т Е М С.

– И я считаю, он правильно поменял местами Т и Р в самом начале, чтобы помочь нам с игрой, – говорю я. – Иначе мы бы зрительно могли прочитать… «срем» вместо «смерть».

– Угу, типа как я до усрачки ненавижу это стихотворение, – говорит она.

– Ты до сих пор его ненавидишь? – говорю я.

Но она меня не слышит: берет листок со стихотворением и вертит его в руках.

– Он пишет, что смерть – это игра, – говорит она. – Хотя на самом деле это не так.

– Или пишет, что можно оставаться игривым даже во времена самых страшных сомнений? – говорю я.

– А, – говорит она. – Мне это нравится.

– Даже когда днем темно, а небосвод рушится, и вещи, слова и все, что они означают, разваливается вокруг тебя на куски.

– Разваливается на куски, – говорит она. – Оставаться игривым.

Она протягивает руку, берет с моего стола ручку и пишет на тыльной стороне своей ладони.

ИГРИВЫЙ СОМНЕНИЕ КУСКИ

– А в конце этого процесса – смотри, – говорю я.

И тычу пальцем в последнюю часть стихотворения.

– Солнце, – говорю я. – Ввысь. Рассвет. Весь этот процесс падения – никакое не падение, а… не знаю… подъем. Вознесение.

– Да, – говорит она. – Типа это очень религиозное стихотворение?

– Ты могла бы обосновать такое прочтение, я считаю, – говорю я.

– Правда? – говорит она.

Кажется, она довольна.

– Спасибо, – говорю я. – Я бы никогда не увидела всех этих мыслей, если б у нас не случилось этого разговора.

Она встает.

– Говорили же мне, что ты вундеркинд, – произносит она.

– Кто говорил?

– А еще советовали не ходить и не просить тебя, а то ты начнешь ко мне подкатывать, – говорит она.

– Не парься. Я сплю только с теми, кого нахожу привлекательным и кто находит привлекательной меня, – говорю я.

– Но ты здорово в этом шаришь, – говорит она. – Это даже почти что круто. Хотя и просто дико не круто.

– Еще раз спасибо, – говорю я.

– Не хочется этого говорить, но нам прямо классно вместе, – говорит она.

– Я бы не стала так далеко заходить, – говорю я.

– Теперь мне гораздо лучше, – говорит она. – Как такое вообще возможно?

– Это же мыслительная игра ума. Всегда так или иначе окупается.

– Ну и, раз уж мы подружились, – говорит она, – когда ты все это запишешь… дашь списать?

– Не-а, – говорю я.

– Нет? – говорит она. – Даже после того, как ты сказала, что никогда бы ничего этого не увидела, если б не поговорила со мной?

– Запиши все, что запомнила, когда вернешься к себе в комнату, – говорю я. – Остальное додумай сама. Ручаюсь, наши доклады будут совершенно разными. Ведь мы всего лишь скользнули по поверхности этого стихотворения.

– Стихотворение-каток, – говорит она. – Ты же пишешь стихи и все такое? Ты могла бы посвятить мне стихотворение-каток.

– Чего этот вдруг? – говорю я.

– А ты в курсе, что я неслабая фигуристка? – говорит она. – Даже медали есть.

– Не-а, – говорю я.

– Ты, наверно, экстрасенс, – говорит она.

Я бросаю взгляд на свои наручные часы, намекая, что ей пора.

– У тебя все получится, – говорю я. – Кто угодно может выбрать одну-единственную фразу из этого стихотворения и написать о ней пятнадцать разных докладов.

И тут, забыв о том, какая она фигуристка, она снова теряется и отводит взгляд.

– Я ничего из нашего разговора не вспомню, – говорит она. – Не смогу додумать.

– Ты просто играй, – говорю я. – Ты кажешься мне довольно игривой.

– Я? – говорит она. – Правда?

– Да, – говорю я. – А теперь… Уходи.

– Игривой-игривой-игривой, – бормочет она себе под нос.

– И не прыгай с моста – хотя бы не на этой неделе, – говорю я. – Прыгни только после того, как попросишь кого-нибудь еще помочь с каким-нибудь другим докладом.

– Когда-нибудь я тебе тоже помогу, – говорит она.

– Само собой, – говорю я.

– Никому не рассказывай, что я к тебе приходила, – говорит она.

– Я тебя не выдам, – говорю я. – Если только ты никому не расскажешь о том, что все говорят у меня за спиной.

– По рукам, – говорит она.

– Пока, – говорю я.

– Пока, – говорит она.

И закрывает за собой дверь.

Много лет спустя, лежа в кровати и наблюдая за тем, как свет весеннего солнца постепенно заливает светильники на потолке спальни в моей съемной квартире, я могу, порывшись в памяти, вспомнить о том времени лишь это:

когда-то очень давно я помогла фактически незнакомке, вдруг позвонившей мне сегодня, проанализировать стихотворение, которое нам обеим задали разобрать в колледже,

незнакомку бесило то, что она неспособна понять стихотворение,

его автором был американский поэт э. э. каммингс. Тогда он мне нравился.

Хотя потом я узнала, что он поддерживал Маккарти и американских «охотников на ведьм».

Теперь стало известно, что он к тому же настрочил целую россыпь откровенно сексистских и расистских виршей, несмотря на все эти блестящие и прорывные в описании чувств любовные стихотворения и всю эту перенастройку слов, пунктуации, грамматики, возможностей и значений.

Вздох.

Это жизнь. Никому нельзя верить. Во всем есть изъян.

Так какое же стихотворение нам тогда задали для разбора?

Сквозь него вроде как сыпались буквы слова «смерть».

Смерть наоборот.

О Мартине Инглз я помнила только одно: после того, как она пришла ко мне поживиться идеями, мы больше не обменялись ни единым словом – ни разу за все время учебы в колледже.

Изредка я видела ее издали – в другом конце аудитории, в столовой, или она проходила мимо в библиотеке.

Если при этом она меня и замечала, то игнорировала.

Меня это устраивало. Я игнорировала ее в ответ.

Но теперь, очутившись так далеко в будущем, я почувствовала себя лучше, чем за все последнее время. Хотя бы полчаса я не думала о том, до какой степени мне все безразлично.

Вместо этого я думала о самой обыкновенной лестнице в библиотеке и о том, как сверху из окна на нее падает свет.

Думала о том солнечном дне из студенческих лет, когда я поехала на машине к старому разрушенному замку, который, похоже, больше никто никогда не посещал, во всяком случае, вместе со мной. Там не было никаких смотрителей. Просто каменные стены и лестницы без крыши, окруженные лужайкой. Внутри тоже была сплошная лужайка.

Обычно я ездила сюда с друзьями. Но в тот день отправилась одна. Я взобралась по ступеням винтовой каменной лестницы на самый верх и обнаружила в укромном уголке у одной из стен солнечное пятно.

И вот сижу я на камне в тридцати футах над землей, прислонившись спиной к другому камню, и читаю роман, просто для удовольствия (называется он «Злостное бродяжничество»[6]), на развалинах замка какого-то давно умершего богача, который даже вообразить себе не мог, что когда-нибудь его дом останется без крыши, – учитывая исторические предпосылки, это определенно был его, а не ее дом, – ему и не снилось, что однажды этот каменный закоулок будет беспрепятственно освещаться солнцем, не говоря уж о том, что человек, который, учитывая исторические предпосылки, в другую эпоху прислуживал бы ему, мотаясь вверх-вниз по лестнице, будет сидеть там этим солнечным днем, читая книгу для удовольствия.

Призрак моего возможного прошлого сбегает по ступеням холодным утром в пять, чтобы почистить камин и разжечь огонь, перед тем как встанет господин.

Призрак моего будущего прошлого сидит у каменной стены с раскрытой книгой, и у него за спиной на много миль окрест раскинулся сельский ландшафт.

Здесь же, в будущем-будущем, я вскоре засну. Этой ночью я буду спать крепко и глубоко, без всяких проблем. Мне приснится потрясающий сон – из тех, что спящие отчетливо осознают как сон и сами же себе внушают (хоть и знают, что спят и видят сон), что обязательно должны вспомнить этот сон, когда проснутся.

В нем я буду полностью одета в волчью шкуру, с волчьей головой на голове, так что при взгляде на себя в зеркало я бы увидела две головы – одну поверх другой. Но во сне я соображу, что это не просто волчья шкура. Это живой волк обвил мои плечи, совсем не тяжелый, а теплый и обмякший, словно удачно поймавший попутку.

Проснувшись, я пойму, что последний раз так или иначе путешествовала с волком еще до смерти матери. То есть очень давно.

«Привет, волк, – скажу я во сне. – Где пропадал, старина?»

Только поглядите – эти волчьи глаза обмениваются в зеркале взглядом со мной, своею внутренней овечкой.

Смерть наоборот:

в конечном итоге отца катят по коридору и завозят в боковую комнату. На двери написано «Кладовка», и это действительно кладовка, но теперь пространство под полками с вещами заставлено еще и медаппаратурой, и к ней подключают отца.

Видимая часть лица младшей докторши посерела от усталости, но девушка все равно добрая, не торопит меня, а просто стоит поодаль, но как бы вместе со мной у входа в отделение, где в дверном проеме старой кладовки я вижу отца на койке, вижу его откинутую голову, вижу кислородную штуку у него на лице.

Носильщик, который помог нам въехать в здание и показал удобное место для колясочников, сказал, что из этой кладовки как раз вывезли того, кто как раз отошел, короче, нам повезло.

Докторша много всего мне рассказывает. Потом она говорит:

– Вам нельзя оставаться. Извините. Мы будем держать вас в курсе.

– Все будет хорошо? – спрашиваю ее.

Она смотрит на меня в упор.

– Гарантий никаких, – говорит она.

Затем она просит у меня прощения и, извинившись, поворачивается к другому посетителю.

До меня вдруг доходит, что на ней, кажется, надет мешок для мусора.

К двери приближается другая женщина и просит меня уйти. Тоже в мешке для мусора.

– У вас до сих пор дефицит? – говорю я.

– А когда его не было? – говорит она.

– Мы вам позвоним, – говорит третья в мусорном мешке.

Я засовываю руки в карманы и тут осознаю, что понятия не имею, куда дела ключ от машины.

Младшая докторша, удаляясь, вероятно, почуяла мою панику. Она окликает меня через весь коридор.

– Чтобы завести машину, вам нужно вставлять ключ в замок зажигания? Ручаюсь, когда вы подойдете к ней и взглянете на замок, ключ окажется в нем.

И она права. Я нахожу машину там, где ее оставила: она словно наполовину вывернута из парковочного места, двигатель не заглушен, а одна из задних дверей широко распахнута, словно кто-то только что из нее вышел.

Я закрываю открытую дверь. Сажусь спереди. Сдаю назад и ставлю машину как положено, то есть по всем правилам.

Глушу двигатель. С минуту просто сижу.

Снова завожу двигатель. Понятия не имею, куда ехать.

* * *

Двенадцать часов назад.

Пока в промежутке между одним и другим (я имею в виду между тем, что только что произошло с его сердцем, и тем, что скоро произойдет) мы ждем скорую, которая не сможет приехать, поскольку скорых не хватает, потому что очень много других людей все еще нуждаются в такой же экстренной помощи, отец смотрит на одеяло, которым я укрыла ему ноги, сбрасывает его, будто оно жжется, и, прежде чем я успеваю его удержать, скатывается с кресла на пол и пытается подтянуться, упираясь в тумбочку, и я вскрикиваю.

Он говорит, что должен погулять с собакой, он всегда гуляет с собакой в это время дня, крайне важно, чтобы он погулял с собакой прямо сейчас.

– Нет, папа, – говорю я, – сейчас полпятого утра, посмотри, еще темно, ты не гуляешь с собакой в такую рань.

Он обмякает, отпускает тумбочку и снова грузно опускается на коврик.

Потом он заводит одну руку за спину и достает из-под кровати ботинок. Наполовину засовывает в ботинок босую ногу. Он не в состоянии засунуть туда всю ногу.

Что-то бормочет.

– Девушка… Девушка удавится, точнее, удивится…

Девушка, которая здоровается с ним и с собакой, проезжая мимо на велосипеде, когда он гуляет с собакой в будни. Похоже, для него важно, что именно в будни. Потом он спрашивает, какой сегодня день.

– Тебе нельзя, – говорю я.

Он качает головой.

Он произносит слово.

– Компа…

Потом говорит:

– …нейская.

Он рассказывает так, будто дело срочное, что однажды она поздоровалась, проезжая мимо, а на следующий день он ей ответил, и теперь они здороваются по будням.

– Жесть, – говорит он.

– Жесть? – говорю я.

– Жесть, – говорит он.

– Папа, – говорю я. – Не дури. Никуда ты не пойдешь.

Потом он говорит, чтобы я не мыла посуду, что стоит внизу на кухне в мойке, потому что я никогда не мою ее как следует, и после этого она всегда грязная.

Потом он замолкает.

Сидит, привалившись бедром к полу и обхватив обеими руками ножки тумбочки. Ботинок чудом держится на ноге.

Я стою над ним, разведя руки.

От меня, как всегда, толку никакого.

* * *

Три часа назад.

Полвторого ночи.

У меня жужжит телефон. Отец прислал СМС. Читаю:

«Не могу сдвинуться».

Последние пару раз, когда мы говорили по телефону, он рассуждал о переезде в квартиру поменьше.

– Зачем? – сказала я. – У тебя чудесный дом.

– Перемен хочется, – сказал он.

– Звучит немного туманно, – сказала я.

– Ничего туманного, – сказал он. – Хотелось бы начать с чистого листа.

– В разгар пандемии и в без малого восемьдесят лет ты хочешь начать с чистого листа, – сказала я.

– Домá сейчас хорошо продаются, – сказал он. – Дома с садом.

– Тебе же нравится твой сад, – сказала я.

– Мне бы хотелось сад побольше, – сказал он. – А дом поменьше.

– В твоем возрасте? – сказала я.

– Почему тебя так смущает, что я хочу жить по-своему? – сказал он. – Ведь ты же сама всегда жила по-своему так… так…

Знаю, он вспоминает слово «эгоистично».

– Меня смущает то, что переездом придется заниматься мне, – сказала я. – А потом и работой в саду.

– Черта с два, – сказал он. – Ты же ни дня в своей жизни палец о палец не ударила.

– Переезд – один из пяти самых больших стрессов в жизни любого человека, – сказала я.

– Тебя я ни о чем не прошу, – сказал он. – Зря вообще затеял этот чертов разговор.

И он бросил трубку.

Теперь я смотрю на слова на экране телефона. «Не могу сдвинуться». Отлично. Одумался. Но он обычно ложится спать в десять. Значит, явно не спит посреди ночи и все еще стрессует из-за идеи переезда.

Пишу ответное СМС.

«Так ты и не обязан. Этой твой дом ты его хозяин и тебе там хорошо».

Он отвечает:

«Не могу сдвинуться будто змея грудь сдавила не могу дышать».

А.

Боже.

Ясно.

Звоню в неотложку. Мне говорят, что скорая задерживается.

Я не должна этого делать, но все-таки одеваюсь. Потом сажусь в машину и еду к нему. Оставляю машину на грузовой парковке у дома и становлюсь перед входом. Дом погружен в темноту. Собака меня слышит, пару раз лает.

Отправляю отцу СМС, мол, я уже здесь.

Он отвечает:

«Не заходи может коронавирус»

Пишу в ответ:

«Я вхожу».

Он отвечает:

«Дверь на цепочке».

Я отвечаю:

«Обойду сзади и разобью окно кухни».

Он отвечает:

«Стекольщики в дефиците не глупи».

В этой чрезвычайной ситуации моего отца больше волнует остекление его дома, а не он сам.

Выкапываю половинку кирпича из клумбы в палисаднике, обхожу дом и выбиваю окно в кухне.

* * *

Еще два года назад.

Отец ждет меня на тропинке у кучи срубленных деревьев на прогалине. Сегодня у него день рождения. Он в старой своей ипостаси – в отличие от молодой его ипостаси. В воздухе пахнет свежей древесиной, а вся земля вокруг груды бревен превратилась в затоптанную грязь и усеяна щепками.

– Славно кто-то потрудился, – говорит он, похлопывая по самому верхнему бревну. – Вот это мой ровесник. Я посчитал эти… как их… Ну, ты знаешь…

– Кольца, – говорю я.

Наклоняюсь и подбираю кусок древесного нутра размером с мою ладонь. Он такой светлый и ароматный, что я подношу его к носу, а потом кладу в карман.

– Щепа от старого чурбана, – говорю я. – Интересно, на что это потом пустят.

– Уж на что-нибудь да пустят, разумеется, – говорит он.

– На дрова? – говорю я.

– Для дров слишком хороши, – говорит он. – На строительство пойдут.

– Шпалы, – говорю я. – Балки.

– Да нет! – говорит он так, будто я и сама должна понимать. – Это же бук. Быстро портится. Лучше всего для помещений. Полы, столярка. Все такое.

Я вспоминаю, что мне лучше помалкивать, просто идти рядом и со всем соглашаться.

– Хороший это материал, – говорит он.

– Меня всегда мучил вопрос, – все-таки говорю я, – разве другие деревья в лесу не бесит, когда прямо у них под носом рубят соседние деревья?

– Не мели чепухи, – говорит он.

Он оглядывается: где собака?

– Давай, – говорит он не мне, а собаке. – Пошли.

– Счастливые деревья, – говорю я.

Он меня игнорит.

Знаю, он думает сейчас о садовом центре по ту сторону леса, куда мы всегда ходим во время такой прогулки, чтобы поесть у них там сегодняшний «суп дня». Жду, что отец с минуты на минуту скажет:

интересно, сегодня там дают этот желтый рыбный суп?

Но на повороте тропинки он говорит:

– Им, деревьям, не надо переживать по поводу счастья и всей этой лабуды. Они же просто деревья.

А еще через сорок пять метров он говорит:

– Никаких «счастливых деревьев» не бывает.

– Это из стихотворения Китса[7], – говорю я. – Оно как раз об этом: зимнему дереву незачем тосковать по своей летней зелени, ведь деревья ничего не помнят и ни о чем не жалеют, и именно поэтому они счастливы, так как просто остаются деревьями и заняты тем, что пристало деревьям. Пока их, конечно, кто-нибудь не срубит.

Я минуту выжидаю, а потом говорю:

– Помнишь картину, которую я написала с таким старанием и подарила тебе на прошлое Рождество? Это визуализация стихотворения Китса, из которого взята эта строчка.

Тишина.

Потом он говорит:

– Все эти знания… ты потратила их лишь на то, чтобы всю жизнь, прости господи, рисовать слова, одно поверх другого, так что никто даже не в состоянии разобрать, что написано.

– Спасибо за критику, – сказала я.

– Как вообще понять, что там в картине есть эти слова? – говорит он. – Хоть какие-нибудь слова?

– Но они там есть, – говорю я. – Все они – там. Это картина о стихотворении и обо всех словах этого стихотворения.

– «Визуализация»… Да просто зеленая плита, – говорит он.

– Зеленый – единственный цвет, к которому Китс напрямую привлекает наше внимание в этом стихотворении, хотя это стихотворение и зимнее, – говорю я. – Зеленое блаженство.

– «Визуализация», – говорит он. – Если хочешь нарисовать слова стихотворения о дереве, почему бы просто не нарисовать дерево?

– Наверно, поэтому ты и бросил эту подаренную картину в гараже под старой толстовкой, – говорю я. – И эта толстовка намертво прилипла к масляной краске, и картина теперь испорчена. Ты понимаешь? Испорчена.

– Когда ты была маленькой, я часто думал: эта девочка – она, черт возьми, изменит мир. У тебя были все шансы. Но ты решила по-своему. Ты всегда решала по-своему.

– Знаешь, пап, если б я захотела, то могла бы уже десять раз продать эту подаренную картину и получила бы за нее несколько сотен фунтов стерлингов, – говорю я.

– Так забирай ее, – говорит он. – Забирай и продавай. Получи свои деньги.

– Ага, и за компанию я могу продать еще толстовку – как компонент произведения, – говорю я. – Мы с тобой могли бы открыть бизнес. Я буду писать картины, а ты их портить, и мы оба будем получать с этого прибыль.

– Бизнес? – говорит он. – У тебя? Не смеши меня.

– У меня все отлично, пап, – говорю я.

– Никакой мотивации. Никакого честолюбия.

– Другая мотивация. Другое честолюбие, – говорю я.

Мы оба знаем: сейчас мы говорим о том, что он по-прежнему считает меня, хоть мы и живем в XXI веке со всеми его новыми свободами и терпимостью, сексуально ущербной.

– Какая у тебя могла быть жизнь! – говорит он. – Так нет же. Случайные заработки. Чтоб финансировать эту твою мазню. «Визуализации».

– Мне нравится моя жизнь, – говорю я. – Я сама ее выбрала.

– Жизнь, потраченная на ожидание, пока высохнет краска, чтобы можно было покрасить новой краской поверх старой, – говорит он. – И продавать одну или от силы две штуки в год.

– Моя мотивация – не деньги, – говорю я, – а дисциплина.

– Писать краской слова, написанные кем-то другим, одно поверх другого. Какой, черт возьми, в этом смысл?

– Смысл в том, – говорю я, – что слова все равно там остаются, их можно прочесть – или нет.

– Идиотизм, – говорит он.

Молчание.

Мы идем дальше по тропинке посреди серой весенней зелени.

Через десять минут молчания:

– Твоя мать любила деревья, – говорит он.

– Гм, – говорю я.

Мой отец теперь любит мою мать гораздо больше, чем при ее жизни.

– Она особенно любила смотреть издали на тополя, – говорит он.

– Да, – говорю я. – Я помню.

– Она любила, когда они росли, как обычно, вдоль дороги, – говорит он.

– Буду знать, – говорю я.

– Твоя мать, она любила красивые деревья, – говорит он.

* * *

Тридцать лет назад.

Отец – в одной из своих молодых ипостасей. Он сидит на пассажирском сиденье, так как позволил моей молодой ипостаси доехать на его фургоне до общежития, где мне дали комнату как студентке первого курса университета в городе, до которого ехать сотню миль. Я сдала на права полгода назад. В первый раз взяв фургон, я врезалась задом в знак «Уступи дорогу», помяв при этом задний бампер и багажник. Отец поклялся, что никогда больше не разрешит мне сесть за руль. И до сих пор не разрешал.

Когда мы прибудем на место и, подъехав по устланной листвой тропинке к парковке у общежития, выгрузим мои чемоданы и сумки и донесем их через три лестничных пролета в аккуратную комнатку, где начнется моя новая жизнь вдали от дома, отец остановится в дверях, посмотрит на наручные часы и скажет:

– Ну ладно. Смотри. Можешь подбросить меня до вокзала, и если не повредишь фургон и будешь ехать так же славно, как всю дорогу сюда, то…

Он протянет мне ключ от фургона и скажет:

– Он твой на время учебы.

– Что?

– Тебе понадобится машина, – скажет он. – Чтобы приезжать домой. Регулярно. Ну, я не имею в виду, что ты обязана – в смысле, приезжай, когда захочешь или когда понадобится.

– Но пап, – скажу я. – Тебе же нужен фургон! Для работы.

– Пора купить новый, – скажет он. – Вот и повод подвернулся.

– Да ты что, – скажу я. – Ты не сможешь. Мы не потянем.

– А я куплю, – скажет он.

Он бросит ключ, и я с трудом его поймаю.

– Давай. К вокзалу, чтоб я успел на 4:15.

Но до того, как все это произойдет, пока мы еще едем по трассе – я за рулем, а отец на пассажирском сиденье, держа руку прямо над ручным тормозом, – примерно на полпути он говорит, не поворачивая головы:

– Расскажи что-нибудь. Что-нибудь… не знаю… о чем угодно. Ну, ты знаешь. В своей манере.

– В какой манере? – говорю я.

– Словесной, – говорит он.

– А, – говорю я.

У меня из головы тут же испаряются все слова. Я смотрю, как солнце блестит на багажнике машины, едущей перед нами. Отблеск слепит мне глаза. Я заслоняю их рукой.

– Расскажи что-нибудь о сегодняшнем дне, – говорит он. – Что угодно.

– Ох, – говорю я.

Он тут же приглушает звук на кассетнике. «Крылья на скорости звука»[8] группы «Уингз». Мы как раз прослушали песню, начинающуюся со звонка в дверь. Песня о том, как к чьей-то двери бесконечно подходят разные люди: одни – просто соседи или родственники, а другие, видимо, исторические фигуры, ведь у двери появляется даже Мартин Лютер. В песне настойчиво повторяется призыв к каждому, кто ее слушает, открыть дверь и впустить всех в дом[9].

– Представь, что все люди из этой песни и впрямь оказались у твоей двери, – говорю я. – Представь Мартина Лютера, в смысле, что он пришел.

– Я бы побыстрее открыл дверь, пока он не превратил ее в доску объявлений, – говорит отец.

– А может, имеется в виду Мартин Лютер Кинг? – говорю я.

– Его-то уж точно впусти, – говорит отец. – Храбрый добрый человек, каких поискать. Нет. Впусти всех. Без разбору. Всегда привечай каждого, кто приходит к твоей двери.

– Но что, если они тебе не нравятся? – говорю я. – Что, если эти люди хотят тебя избить или, не знаю, отнять у тебя дом, или разделаться с тобой, потому что ты другого вероисповедания, цвета кожи, сексуальной ориентации или что-то в этом роде? Если кто-то по какой-то причине тебя возненавидел?

– Боже правый, – говорит отец.

Он с минуту молчит, а потом произносит:

– Все равно. Пригласи их. Поставь чайник. Что еще остается делать?

Я закатываю глаза.

– Значит, – говорю я, – сначала спросить, сколько им сахара – и только потом подставить лицо для удара?

– Почему ты сразу думаешь, что кто-то пришел к твоей двери, чтобы тебя избить? – говорит он. – Ваш мир лучше, чем был наш, дочка.

– Спросить, добавить ли им в чай молока… Маловато в этом видерштанда, – говорю я.

– Маловато чего? – говорит он.

– Это немецкое слово, означает «сопротивление», – говорю я. – В смысле, как это – «поставь чайник»! Пф-ф.

Сама понимаю, какой ломакой сейчас выгляжу.

Отец же по сравнению со мной – само уважение и впечатлительность, отчего мне только хуже.

– Это-то я и имею в виду. У тебя же есть речь, – говорит он. – Это сила почище любых кулаков. А под тем, чтобы поставить чайник, я подразумеваю вежливость. Принимать все, что бы ни случилось, что бы ни происходило. Это тоже сопротивление. Благодать среди греха, благодать среди греха – твоя мать всегда это повторяла.

Отец почти никогда не вспоминает мать. А теперь ему вдруг становится интересно, слышала ли она когда-нибудь песню «Уингз» о том, что нужно вернуть Ирландию ирландцам[10].

– Не знаю этой песни, – говорю я.

– Просто ты была маленькой. Ее запретили на Би-би-си. Бог знает почему, приятная песенка – вряд ли она вызвала бы беспорядки. Уверен, этот запрет возмутил тогда твою мать, где бы она ни была. Где б она сейчас ни была.

– Она же в Виндзоре, – говорю я. – Ты прекрасно это знаешь. Ей ведь нужно где-то жить. Она решает свои дела. У нее есть работа. В магазине штор.

– Она бы теперь тобой гордилась, где б она сейчас ни была, я это знаю, – говорит он. – Если б узнала. Колледж. Такая жизнь, как у тебя, – для меня и для нее это невообразимо.

И вот к моей двери подошла мать, но не постучала два-три раза, как все нормальные люди, а один раз четко и резко бухнула в грудную клетку.

Впустить ее?

– Наверно, как раз сейчас она замеряет ткань для штор, – говорю я. – Растягивает ее обеими руками, насколько может их расставить, и прикладывает край к метру на прилавке.

– Правда? – говорит он.

– Это очень плотная хлопчатобумажная материя, – говорю я, – с цветочным узором. И ей ужасно не нравится, как смотрятся эти розовые, синие и зеленые оттенки, тем, какие они тонкие и стильные, тогда как в природе они приглушенные. И она с трудом перебарывает желание взять этот рулон, выставить его перед собой, как таран, и зашвырнуть со всей цельностью своего духа в витрину изнутри магазина.

Отец фыркает.

– Цельность, – говорит он. – Что-то не вяжется у меня понятие «цельность» с твоей матерью.

– Но она этого не делает. Она просто стоит: женщина, купившая шторы, только что ушла, – говорю я, – звук дверного колокольчика едва умолк, и знаешь, о чем она думает?

Он сердито сопит на своем сиденье.

– О тебе, – говорю я. – Она думает о тебе.

– Гм, – говорит он.

– Она мечтает стать такой женщиной, которая идет в магазин и покупает новые шторы для дома, – говорю я. – Для тебя.

Мы едем дальше.

– Твоя мать, – говорит он примерно через минуту и качает головой.

– Буйная она была, – говорит он. – Именно так она бы и поступила. Швырнула бы рулон ткани в витрину магазина и разбила ее вдребезги.

Отлично. Дух ее остался нетронутым. Во всяком случае, таким я представляю себе ее дух, учитывая, что я почти не знаю женщину, которая приходится мне матерью.

Я мысленно извиняюсь перед ней за то, как вольно обошлась с этим ее последним образом: она стоит за прилавком в пустом магазине, мечтая стать такой женщиной, которая покупает шторы, чтобы жизнь ее мужа выглядела немного идеальнее.

Но, возможно, это правда.

Возможно, она и впрямь жаждет быть совсем другой, не такой, какой мы ее с готовностью или по привычке себе представляем. Вдобавок именно этот ее воображаемый поступок позволил отцу с восхищением говорить о ее решимости оставаться самой собой.

Потом мы сидим в тишине – лишь фургон поскрипывает то тут, то там, унося нас все дальше, пока я снова не делаю звук на кассетнике громче.

Теперь в фургоне звучит песня под названием «Берегись, любимая»[11].

* * *

Полстолетия назад.

Мой отец работает строительным подрядчиком. Он дома, потому что сегодня воскресенье. Но поскольку у строителей нет выходных, он производит на обеденном столе вычисления для внушительного контракта. Стол покрыт развернутыми чертежами. Внизу под чертежами – немытые тарелки, накопившиеся за неделю. Он прижал листы на углах стола, чтобы не сворачивались, этими грязными тарелками и небольшими стопками моих книг, взятых с полки у него за спиной.

Мне семь.

Внушительный. Контракт.

Я складываю эти слова одними губами, не произнося их вслух.

Он замечает и говорит:

– Хватит делать так губами.

Я беру книгу с самого верха стопки на ближайшем углу и начинаю читать с середины. Это книжка с единорогом Финдгорном на обложке. Я открываю ее на странице, где строчки прямо на глазах превращаются в силуэт лошади.

Отец протягивает руку, забирает у меня книгу и закрывает ее. Снова разворачивает чертеж на ближайшем ко мне краешке стола. Принимается мне объяснять, как работают двигатели.

Для этого он открывает книгу сзади и, вынув из-за уха карандаш, рисует на пустой внутренней стороне обложки фигуру в виде то ли шляпы эльфа, то ли горы, то ли палатки – а с моего ракурса она смахивает на букву V. Сверху он пишет слово ТОПЛИВО. Вдоль одной из ножек V снизу вверх – слово ТЕПЛО. Вдоль другой ножки сверху вниз – слово КИСЛОРОД.

Он тычет пальцем в пространство внутри буквы V.

– При их соединении внутри происходит возгорание, – говорит он. – Топливо нагревается и горит. При горении непрерывно выделяется тепло, и, когда все эти трое встречаются, вырабатывается энергия, которая приводит в движение машину или заставляет работать все, что нуждается в топливе. Первое превращает второе в нечто третье, и в результате что получается? Что?

– Что-то другое, – говорю я.

– То, чего не хватает тебе. Энергия.

– Ага, – говорю я.

Для отца я недостаточно спортивная. Я худосочная и медленно расту, а после того, как он начал добавлять во всю мою еду белый порошок, от которого я должна вырасти, я стала есть еще меньше.

– Ну. Давай. Вспомни, какое вообще бывает топливо, – говорит он. – Ты же за словом в карман не полезешь. Назови какие-нибудь виды топлива.

– Ты, – говорю я.

– В каком смысле я? – говорит он.

– Ты – топливо. Старое топливо, – говорю я.

– Что-что? – говорит он.

Он шлепает меня свернутым чертежом по голове, но не сильно.

– Ну давай, – говорит он. – Расскажи, что ты знаешь про бензин.

– Бензин стоит шесть шиллингов восемь пенсов за галлон, – говорю я.

– Что ты…?

– Как на том гараже с желто-синей вывеской, где еще голова в шляпе с крылышками, – говорю я.

Отец смотрит на меня непонимающе, а потом смеется.

– Точно, в «националке»[12] шесть и восемь за галлон, – говорит он. – Ты права! Вот что надо знать про бензин!

Я довольна. Он так редко смеется.

– Расскажи про «националку», – говорю я. – Когда ты был таким, как я сейчас.

– Когда я был маленьким, намного младше тебя, – говорит он, – «националка» еще был кузней, куда приводили подковывать городских лошадей. Городок тогда был гораздо меньше, и там, где сейчас стоит «националка», находилась самая его окраина, а мне нравилось сидеть на стене и наблюдать за работой мистера Дункана, кузнечного мастера. Он вечно талдычил о том, что кузницы по всей стране одну за другой переделывают в бензозаправки. Недолго уже осталось, всегда говорил он, недолго это место продержится.

– Расскажи, как ты не спал и про лошадей, – говорю я.

– Про лошадей, – говорит он.

– И про свою маму, – говорю я.

– Я ведь тебе сто раз уже рассказывал, – говорит он.

– Ну пожалуйста, – говорю я.

Взгляд у него становится вдруг отсутствующим. Так бывает всегда, если он слышит слово «мама».

– Как-то ночью я не спал, хотя должен был спать, – говорит он. – Я сидел в кровати, все мои братья вокруг меня спали, а я сидел, застыв прямо, словно оконная рама. А мама вошла, и такая: «Что случилось? Ложись в постель и засыпай». А я сказал, что мне не спится: я боялся, что когда-нибудь больше некому будет подковывать лошадей.

Он смотрит на карандаш у себя в руках и снова вставляет карандаш себе за ухо.

– Сено, – говорю я.

– Какая еще Сена? – говорит он.

– Старое топливо, – говорю я.

– Больше не называй меня так, Сэнди, говори уважительно, а не то я воспитаю тебя оплеухой.

– Да нет, – говорю я. – Сено. Это же топливо в прошлом. Лошадиная сила.

– Лошадиная сила? – говорит он. – А! Сено. Ха.

– И еще, пап, – говорю я. – Что значит «прямо, словно рама»?

– Ну, это значит… – говорит он. – Не знаю точно, что это значит.

– Это выражение всем известно? – говорю я. – Или ты сам придумал?

– Не знаю, – говорит он. – Я всегда так говорил. Думаю, это означает, что раму надо вставлять прямо, по всем правилам, иначе она перекосится и окно не будет открываться.

– Мне кажется, ты так говоришь или другие так говорят просто потому, что эти слова рифмуются, – говорю я.

– Зато ты у нас больно умная, – говорит он. – Что ты знаешь про бензин? Шесть и восемь в «националке».

После того случая всякий раз, когда звучит слово «национальный», если кто-то употребит слово «бензоколонка» или по телевизору заговорят о национальном гимне или национальных сбережениях, национальной безопасности, национальном костюме, национальном сокровище, «Национальном бархате»[13] – о чем угодно, отец еще долго будет мне подмигивать и кричать через всю комнату:

– Так вот какое место называется «национальным», да? Где платишь втридорога за то, что заставляет вещество… ну давай, заставляет его что?

– Возгораться, – говорю я, как и полагается.

На следующий день после телефонного звонка насчет истории со старинным замком пришелся отцовский день рождения. Я чиркнула в гостиной спичкой. Зажгла свечу.

Но это слегка напоминало мои действия в том случае, если бы он умер, а не просто лежал в больнице, куда мне нельзя приходить.

Так что свечу я задула.

Лишь день назад мне было уже все равно, но, несмотря на это, к себе я относилась не равнодушно, а явно презрительно. Я настолько привыкла к обоим этим состояниям, что удивилась, когда неожиданно для себя решила зажечь свечу, а затем удивилась еще раз, когда почувствовала запах чиркнутой о коробок спички и потом запах задутой свечи – и все же не стала презирать себя за то, что я все эти запахи чувствовать могла, а отец – нет.

Теперь, по какой-то непостижимой для меня причине, я больше никого не презирала.

Собаку я оставила дома. Не хотела никакой ответственности. Выехала из города, минуя супермаркеты и эстакаду, а затем цветочный питомник, где на краю одной из клумб громоздились мертвой затхлой грудой несорванные нарциссы.

Я припарковала машину там, где мы парковались всегда.

Там не было больше ни одной машины.

Я пошла по тропинке, по которой мы обычно ходили.

На тропинке не было больше ни одного человека.

В этом году на обочине тропинки, где обычно лежали бревна, не было ни одного бревна. Никаких признаков того, что кто-нибудь трудился в лесу, и не было никакого смысла идти в садовый центр: он давно уже закрылся. Я бы многое отдала за то, чтобы отец наорал на меня в этом году, глядя поверх розовых кустов садового центра, чтобы мы, как обычно, устроили скандал над рядами роз, высаженных в алфавитном порядке и вот-вот готовых распуститься: «атомная блондинка», «дама джуди денч», «клифф ричардс», «прекрасная британия», «септерд-айл», «старый моряк», «томас-а-беккет», «чарльз дарвин». Возможно, они по-прежнему растут там, одичавшие, переплетенные между собой. Возможно, в закрытом садовом центре сейчас бурлит жизнь.

По сути, не было никакого смысла, подумала я, шагая по тропинке, по которой мы всегда ходили, идти по этой тропинке через лес. Возможно, поэтому я и сошла с нее – а еще потому, что заметила, или мне померещилось, как между деревьями свободно двигался… олень? Лошадка? Разве лошади бродят сами по себе в этих лесах? Вряд ли. Я пошла за тем, что мне померещилось, чтобы попытаться рассмотреть.

Потом я остановилась. Ни следа тропинки.

Я сделала полный оборот на пятках.

Но это почти ничего не изменило. Меня окружали все те же разные стройные и высокие деревья, склонявшиеся к другим стройным и высоким деревьям, и возможные границы между ними определялись тем, как они сгибались или отклонялись друг от друга.

Мне хватило тридцати секунд, чтоб окончательно заблудиться.

Это было так же странно, как бывает, по слухам, когда кто-нибудь входит в звуконепроницаемую комнату и слышит там лишь собственное сердцебиение, циркуляцию крови по всему телу, шевеление собственных внутренностей и слюны. С той разницей, что я слышала звуки, которые обычно слышны в наше отсутствие. Я услышала скрип деревьев – до этого я не знала, что деревья в лесу скрипят, словно разговаривая друг с другом на своем языке. Это накладывалось на хлопанье крыльев какой-то невидимой птицы, крик другой, а затем еще одной и шелест колышущейся у меня под ногами травы. Да, словно смещение звука: кажущееся отсутствие звука само по себе становилось новой звуковой палитрой. Ведь бывало, что люди добровольно заходили в комнату, полностью отрезанную от любых источников света, чтобы испытать «реальную» темноту. Зачем? Ведь в самóм свете так много темноты – например, вот эти вот бесконечные, зыбкие, движущиеся, переменчивые светлые и темные пятна.

Неспроста же действие многих народных и волшебных сказок происходит в лесу.

Некоторое время какая-то дура внутри меня ожидала, что дальше произойдет нечто в таком духе:

а потом я услышала какие-то звуки, видимо, где-то неподалеку, по левую руку от меня, работали люди, так что я направилась к ним, и они показали мне дорогу обратно к тропинке,

или:

но вскоре до меня донесся знакомый запах, и я поняла, что недалеко разводят костер, так что мой нос повел меня в сторону дыма, и, выйдя на прогалину, я наткнулась на людей, которые жили в лесу / работали в лесу / проводили день в лесу / готовили что-то на костре, они угостили меня и составили мне чрезвычайно хорошую компанию,

но ничего подобного не произошло.

В действительности я заблудилась.

Я была одна.

Я больше не слышала шума автомобилей, доносящегося с трассы.

Спускались сумерки.

Я понятия не имела, где я и в какую сторону идти.

Было только то, что было.

Я опустилась на корточки в молодую высокую траву рядом со старым колючим кустарником. Я выдернула крошечный шип из своего рукава и вытянула руку, чтобы отбросить его от себя на мох. Но потом остановилась и поднесла его к глазам, чтобы рассмотреть повнимательнее.

Шип казался таким маленьким на кончике пальца, что рубчики на подушечке выглядели очень широкими. Он был черным и жестким: когда я сжала его пальцами, он ничуть не поддался. На конце у него был крючочек, и на светлом фоне указательного пальца я рассмотрела, что крючок этот был изогнутым и искусно выполнял свою задачу – отпугивать, проникая сквозь поверхность того, кто попытался бы умышленно или неумышленно сожрать, повредить или тронуть растение, от которого этот шип отвалился.

Он казался идеальным произведением инженерной мысли.

Я повесила его обратно на то место рукава, за которое он зацепился, и он растворился в материи.

Я села на поваленное старое дерево, поросшее плющом. Деревья надо мной зеленели свежими яркими побегами. Обрамленный зеленью лоскуток неба перечеркнула птица, крикнув что есть мочи.

Деревья разговаривали на своем языке.

Свет и тьма чередовались.

Я знала лишь о собственном отсутствии.

Я ощущала лишь призрачную возможность, иное присутствие – чистое, как неиспорченный воздух.

Кроншнеп

То ли прощай, то ли здравствуй:

мне четыре с половиной года. Дневной свет проникает сквозь стеклянную панель нашей входной двери за спиной матери, пока она, собираясь бросить нас с отцом, – будто в ней кончился бензин, кончилось терпение, будто она растратила все деньги или истекло ее членство, – прижимает меня в прихожей к своим ногам. Потом она опускается, чтобы ее лицо было на одном уровне с моим, кладет руки мне на плечи и говорит:

– У тебя все будет хорошо. Я за тебя не волнуюсь. Потому что… знаешь что? Есть собака – большая, с очень густым мехом, ну прям волк, по правде, это не собака, а волк и есть, и он сидит прямо возле тебя.

Я озираюсь вокруг, но никакой собаки или волка нигде нет.

– Ты его не видишь, – говорит она. – А я вижу.

– Вроде тех собак, что приводит с собой дядя, который приходит за деньгами? – говорю я.

– Еще свирепей. И она твоя, а больше ничья: она принадлежит тебе, а ты – ей. Она никогда тебя не оставит, и она желает тебе добра, – говорит она.

Никакой собаки или волка нет. Вообще ничего такого. Но она смотрит на меня так, будто кого-то видит.

Это вообще было на самом деле? Я понятия не имела.

Может, отец рассказал мне обо всем позже, чтобы меня подбодрить, что-то для меня скрасить? Или это придумала я сама, чтобы подбодрить себя – или даже отца? Скорее всего.

Я не знала почти ничего – только то, что рассказывал отец, а он почти ничего не рассказывал.

О том, что она любила эти тополя и тэдэ.

О том, что умильные и простые фортепианные мелодии доводили ее до слез, до бешенства.

Мне нравилась эта ее ипостась. Нравилось представлять, что мать бесила именно наглость этой умильной простоты, которая почему-то напоминала ей о молчаливом аккомпанементе этих мелодий – сложных и жестоких вещах, которые так просто происходили повсюду.

Я представляла себе все это из-за чего-то другого – из-за самых ярких деталей того, что отец о ней рассказывал.

Однажды, когда мать была еще ребенком и жила в Ирландии, а одна из ее сестер тяжело заболела, мать послали за врачом. Ей было одиннадцать лет. Переходя через поля, она повстречала молодую «странницу»[14] с младенцем. Женщина попросила у нее денег.

У девочки, которая однажды станет моей матерью, денег не было. В смысле совсем. Не было даже денег заплатить врачу – лишь надежда, что он, возможно, все же придет. Но врач был другого вероисповедания, и семья моей матери не нравилась ему по всевозможным причинам, включая это различие, так что никакой уверенности не было.

Девочка – моя мать – извинилась перед женщиной.

Женщина взяла руку девочки – моей матери, повернула пустой ладонью кверху и посмотрела, что там было, а чего не было.

– В твоей семье кто-то умрет в половине четвертого, – сказала она.

Это правда?

Я понятия не имела.

Правда это или ложь, но у матери точно была сестра, которая умерла. Подобные вещи можно проверить в интернете.

Более чем вероятно, что она пошла за помощью, в которой не было никакой уверенности.

Когда она подросла, то рассказала историю о том, как ей повстречалась женщина, которая правдиво предсказала ей будущее, причем бесплатно.

То ли история, то ли ложь:

тук-тук

Отцовская собака залаяла как бешеная.

У меня на пороге стояли две прилизанные особы. Близнецы. Новые соседи? Я их не узнала. У обеих были совершенно одинаковые прически, только что уложенные в недавно открывшейся парикмахерской. На обеих элегантные брючные костюмы одинакового голубого цвета. Одна держала сумку с надписью «СЕЛИН Париж». У другой пиджак был распахнут, под ним я заметила на белой футболке написанные маркером слова «они / их».

– Да? – сказала я.

– Не могли бы вы заткнуть эту собаку, в смысле, сейчас же? – сказала близняшка-СЕЛИН.

– Конечно. Она лает только потому, что вы постучались в дверь, – сказала я.

Близняшка-они промолчала. Она оглянулась на дорогу, словно в смущении или будто где-то в другом месте происходило что-то гораздо более важное.

– Я обязательно сделаю все возможное, чтобы она меньше лаяла, – сказала я. – Спасибо, что сообщили.

И собралась закрыть дверь.

– Нет, мы пришли не из-за вашей чертовой собаки, – сказала близняшка-СЕЛИН.

– А, хорошо. Тогда чем могу вам помочь? – сказала я.

– Мы на одно слово, – сказала она.

– Какое именно слово? – сказала я.

Мы втроем пару секунд стояли молча, пока до меня не дошло, что они ждут от меня приглашения войти.

– Ой, простите, – сказала я. – Я никого не впускаю в дом. Один из членов моей семьи захворал и лежит сейчас в больнице, а я не хочу подвергать его опасности.

– Ковид закончился, – сказала близняшка-СЕЛИН. – Правительство так сказало.

До меня дошло, что она намного моложе, чем мне сперва показалось.

– Ага, но то, что говорят о происходящем, и то, что происходит на самом деле, нередко совершенно разные вещи, – сказала я.

– Мы не больны, – сказала близняшка-СЕЛИН.

– По внешнему виду не так уж легко определить, – сказала я. – У вас есть маски?

– Разумеется, нет, – сказала близняшка-СЕЛИН. – Нам скрывать нечего.

– А, – сказала я, – одну минуту.

Я потянулась к вешалке и взяла свою.

– Имхо, вам за многое придется ответить, – сказала женщина.

– Что? – сказала я.

– Что слышали, – сказала она.

– Да, я слышала, – сказала я. – Но не поняла, что вы там в начале сказали.

– Имхо, – повторила она.

– Э… понятно. Так за что же, по-вашему, я должна ответить? – сказала я.

– Мы хотим, чтобы вы прекратили расстраивать нашу мать, – сказала она.

Затем она рассказала, что они дети миссис Пелф.

Я покачала головой. Я не знала никакой миссис…

– А, – сказала я. – Ну ладно. Проходите через заднюю дверь.

Я открыла калитку во двор и отступила, пропуская их. Они сели на скамейку у задней двери. Я пошла в дальний конец и села по-турецки на землю, прислонившись спиной к двери мастерской.

– Из-за вас наша мать ведет себя, как сумасшедшая, – сказала близняшка-СЕЛИН.

– Из-за меня, – сказала я.

– Она всегда вставала в 6:50, сколько мы себя помним. Но сейчас – в девять или десять утра, если ей не на работу. Отец не может нормально функционировать.

– Господи, – сказала я.

– Она его не слушает. И нас она не слушает. Ночью уезжает одна на машине, возвращается среди ночи и никому не рассказывает, где была.

– Все это не кажется мне таким уж безумным, – сказала я.

– Вы ее не знаете, – сказала она.

– Вы совершенно правы. Не знаю, – сказала я.

– Она приходит сюда по вечерам? – сказала она.

– Сюда? Нет, – сказала я.

– Она очень сильно изменилась. Стоит посреди кухни или гостиной и смеется без причины. В последний раз, когда я оставила ее с Амели (это моя дочь), возвращаюсь, а они делают бусы из куска веревки и консервированных макарон-колечек.

Впервые за несколько недель я громко рассмеялась.

– Это совсем не смешно, – сказала близняшка-СЕЛИН. – Одежда испорчена, у Амели все волосы в томатном соусе. И мать постоянно рассказывает ей очень страшные истории, так что теперь Амели не спит, просыпается и кричит не пойми что: о птицах с клювами, длинными, как мечи, лошадях с отрубленными ногами – имхо, это какая-то фантасмагория, это очень и очень разрушительно. И еще кое-что изменилось. Раньше она никогда ни над чем не смеялась. А теперь смеется все время. Точь-в-точь как вы только что. Даже посреди разговора с людьми. И еще постоянно произносит разные слова. Вслух.

– Что? Вы имеете в виду, разговаривает? – сказала я.

– Нет. Потому что она ни к кому не обращается. Просто произносит слова. Слова, которых мы никогда от нее слышали.

– Какие слова? – сказала я.

– Она стоит, и такая: «Я поражена», – сказала близняшка-СЕЛИН. – Что-то типа «жизнь поразительна», «кто знал, что так бывает», а потом просто стоит себе, улыбаясь и качая головой.

– Немножко похоже, как будто она влюблена, – сказала я.

– Это отвратительно, – сказала близняшка-СЕЛИН. – Ей уже почти шестьдесят.

– Ну, если совсем точно, пятьдесят шесть.

Наконец-то заговорила близняшка-они.

– И мы узнали от одной ее сотрудницы, которая от души желает ей только добра, что она заходит в цифровую систему управления документами и изменяет атрибуцию или всевозможные исторические и необходимые для каталогизации сведения, – сказала близняшка-СЕЛИН.

– Откуда вы знаете, что это делает именно она? – сказала я.

– Они отследили ее компьютер, – сказала близняшка-они.

– Это еще не означает, что это делает ваша мать, – сказала я.

– Из-за такого незрелого поведения она потеряет престижное место на неполный рабочий день, – сказала близняшка-СЕЛИН, демонстративно вытянув ко мне руку с телефоном.

– Вы записываете? – сказала я.

– Почему у нее в телефоне ваш номер и почему в истории поиска на ее ноутбуке несколько раз упоминается ваше имя? – сказала она. – У вас роман с нашей матерью.

– Нет, – сказала я.

– Наша мать сейчас здесь в вашем доме? – сказала близняшка-СЕЛИН, все так же тыча в меня телефоном.

– Я уже сказала вам: нет.

– Потому вы и не пускаете нас к себе в дом, ведь она здесь, а вы лжете? – сказала она.

Я подалась вперед и проговорила в телефон:

– Вашей матери в моем доме нет.

– Не пускает нас к себе в дом, чтобы мы не смогли проверить, – сказала близняшка-СЕЛИН в свой телефон.

– Пожалуйста, объясните тому, кто там слушает, – сказала я, – что я не собираюсь впускать к себе в дом парочку незнакомцев, которые могут оказаться мошенниками.

– Мы вам не мошенники, – сказала близняшка-СЕЛИН.

– Если она говорит, что ее нет в доме, – сказала близняшка-они, – наверно, ее там нет. Пошли, Иден, все.

– Тогда где же она? – заголосила Иден Пелф. – Где еще она может быть?

– Значит, она загуляла, – сказала я. – Ну-ну.

– Чему вы улыбаетесь? – закричала Иден Пелф. – Она пропала, на хер, без вести.

– Иден, не надо, – сказала близняшка-они.

– Это меняет дело, – сказала я. – Простите меня за легкомысленность. И давно она пропала? Когда вы последний раз ее видели?

– Сегодня утром, – сказала Иден Пелф.

– Но сейчас только полдень, – я вновь не смогла удержаться от смеха.

– Вы омерзительны, – сказала Иден Пелф. – Смеетесь над нашей утратой.

– Иден, – сказала близняшка-они.

И повернулись ко мне.

– У вас правда роман с нашей матерью?

Я покачала головой.

– Но вы ее знаете, – сказала «они». – Она вас знает. Вы связывались. Недавно.

– Мы знаем об этом, и мы пойдем в полицию, – сказала Иден Пелф. – В полиции нас знают. Мой отец – очень известный человек. Мы дружим с властями. Мы дружим с очень могущественными людьми. Мы подадим на вас в суд. Мы обратимся в прессу. Мы очерним вас в социальных сетях. Вас закэнселят. Вы потеряете работу. Мы добьемся того, чтобы все и вся вас бойкотировали.

Я пожала плечами.

– Это ваша мать связалась со мной, а не я с ней. Мы разговаривали всего два раза более чем за четверть столетия, и сперва она позвонила мне однажды вечером по телефону. Потом прислала ссылку на зум, и мы пообщались в нем чуть больше получаса. Вот и все мое тлетворное влияние на вашу мать.

– А как насчет эсэмэсок, которые вы ей отправляли? – сказала Иден Пелф.

– Каких еще эсэмэсок? – сказала я. – Не отправляла я ей никаких эсэмэсок. Ой, погодите… Я действительно отправила ей одну эсэмэску.

– Одну эсэмэску! – сказала Иден Пелф. – Лгунья.

– Нет, – сказала близняшка-они. – Если честно, Ид, мы и правда нашли там всего одну эсэмэску.

– Ага, потому что мать, наверно, все остальные удалила, потому что они были компрометирующими, – сказала Иден Пелф.

Близняшка-они повернулась ко мне.

– Эту эсэмэску мы и нашли. Там говорится, цитирую: «У меня для тебя кое-что есть». Что вы такое дали нашей матери?

– Наркотики? – сказала Иден Пелф.

– Зачем вы обе копаетесь в частных личных устройствах своей матери? – сказала я.

– Мы лишь пытаемся ей помочь, – сказала близняшка-они. – Пожалуйста, помогите нам.

Ну и я рассказала им, что рассказала их матери историю.

– Вот и все, – сказала я. – Больше ничего.

– Что-что? – сказала Иден Пелф. – Типа историю из новостей?

– Историю, – сказала я. – Историю от слова «история». Она рассказала мне одну, а я ей в ответ другую. Справедливый обмен.

– Типа старинной истории «жили-были»? – сказала близняшка-они. – Типа сказки на ночь?

– Вы отвратительный человек, – сказала Иден Пелф. – Ведете извращенную игру с женщиной, чтобы отнять ее у ее же собственных детей.

– Послушайте, – сказала я. – Ваша мать связалась со мной с бухты-барахты и попросила откликнуться на некоторые загадочные события в ее жизни, и ее рассказ принял форму истории. Ну и когда мы снова связались, я рассказала ей о том, что пришло мне на ум в связи с этой загадкой, и это тоже приняло форму своеобразной истории.

– Ничего себе. Ну и кринж, – сказала «они».

– Манипулируете нашей матерью, – сказала Иден Пелф. – Путем вранья.

– Нет, – сказала я. – Те, кто врет, всего лишь заинтересованы в том, чтобы подчинить своих слушателей ради какой-то корыстной цели.

– Она подчинила нашу мать, – сказала Иден Пелф. – Она влюблена в нашу мать и преследует нашу семью. Она хочет развалить нашу семью на мелкие кусочки.

– Я никого не преследую, – сказала я. – Даже не знаю, где ваша мать или кто-либо из вас живет.

– Ага, но история-то о чем? – сказала близняшка-они.

– Лучше спросите об этом свою мать, – сказала я. – Но у меня есть вопрос к вам. Откуда вы узнали, где живу я?

– Мы все о вас знаем, – сказала Иден Пелф. – Ли работает в ай-ти на ай-джи.

– Это ваше имя? – сказала я. – Ли?

– Ага, – сказала близняшка-они. – Ли. Эль-и. А это Иден.

– А что такое «ай-джи»? – сказала я.

– Окей, бумер, – сказала Иден Пелф.

– Инста[15]. Но я на них больше не работаю. Я сейчас на аутсорсинге данных, – сказала Ли Пелф.

Я снова посмотрела на Ли Пелф, а потом на написанные маркером слова «они / их» у «них» на футболке.

– Знаете, я часто думала, – сказала я, – если только дать шанс, малейший вербальный сдвиг, как на вашей футболке, и все станет возможным.

– Говорила же тебе, – сказала Иден Пелф. – Бумериссимиссима.

Ли Пелф впервые резко посмотрела на меня и сказала:

– Прикалываетесь?

– Нет, – сказала я. – Это одна из реальных революций нашей эпохи. И одна из самых захватывающих особенностей языка в том, что грамматика такая же гибкая, как живая зеленая ветка на дереве. Ведь если слова для нас живые, значит, и смысл живой, а если грамматика живая, значит, связи внутри нее, а не разделения между нами, так или иначе, заряжают все энергией. Это означает, что индивидуальный человек может быть одновременно индивидуальным и множественным. И я всегда верила, что в реальности нам есть куда двигаться в освоении неопределенности.

– На самом деле, у меня все четко определено, – сказала Ли Пелф. – И я употребляю слово «они» в единственном числе. Чтобы дать понять, что гендер для меня не важен. Чтобы отменить бинарность.

– Могучее маленькое слово, – сказала я.

– Ага, вы правы. Настолько могучее, – сказала Ли (и демонстративно наклонилась поближе к телефону, который держала их сестра), – что отец даже заставил меня унести все мои вещи из дома в гараж…

Иден Пелф нахмурилась и прикрыла рукой микрофон на телефоне.

– …И не впустит меня в дом, пока я не «перестану выпендриваться» и начну снова называть себя, как он выражается, «традиционно правильным местоимением», – сказала Ли Пелф.

– А, – сказала я.

И снова подалась к телефону.

– С точки зрения грамматики слово «они», – сказала я, – традиционно используется как форма единственного числа еще со Средних веков и именно для того, что вы выражаете, когда им пользуетесь.

– Спасибо за жест поддержки, как мило с вашей стороны. Но мне не нужно, чтобы вы или кто угодно за меня заступались, – сказала Ли Пелф.

– Что ж, – сказала я. – Очень приятно было с вами обеими познакомиться. Спасибо обеим, что пришли.

Я улыбнулась, полная предубеждений против обеих дочерей Мартины Инглз / Пелф. Они оглянулись, вытянув лица, полные предубеждений против меня. Я встала и расставила руки, как обычно делают в конце встречи. Они сидели на скамейке и не двигались.

– Мы никуда не уйдем, – сказала Иден Пелф, – пока вы не дадите нам слово, что больше никогда не приблизитесь к нашей матери. Или к нам.

– Даю вам слово, – сказала я. – Теперь уходите куда-нибудь.

Я направилась к калитке. Открыла ее и встала рядом. Они все равно не сдвинулись со скамейки.

– Мы никуда не уйдем, пока вы не скажете, как нам сделать нашу мать снова такой, как она была раньше, – сказала Иден Пелф.

– Эту загадку вам придется разрешить самим, – сказала я.

– Пошли, Ид, – сказала Ли Пелф. – Мы здесь все, что могли, сделали.

Они силой заставила сестру встать и подтолкнула к калитке.

– Мы знаем, где вы живете, – сказала Иден, когда калитка за ней захлопнулась. – Мы еще вернемся.

– В следующий раз прихватите с собой маски! – крикнула я им вслед.

Потом я вымыла руки и пошла обратно в мастерскую, чтобы продолжить работу.

То ли воображение, то ли реальность:

«У меня для тебя кое-что есть». Я кликнула по ссылке на экране. Мартина Инглз – та же, но другая. Другая, но та же.

Она сидела, а за ней стоял не просто стол, а столы, заваленные фруктами и керамикой, – целое пространство под крышей (это что там сверху – балкон?), которое уходило до бесконечности вглубь и было по большей части стеклянным.

– Сэнди-Сбренди, черт бы тебя побрал, – произнесла она. – Ты точно такая же. Спустя все эти годы. Ты что, душу дьяволу продала?

– У меня примерно полчаса, – сказала я.

– Боже, ты и правда не изменилась! – сказала она. – Тоже рада тебя видеть.

– Я связалась, потому что мне нужно рассказать тебе историю, которая случилась со мной на днях, – сказала я.

– Ладно, – сказала она. – Здóрово. Я так и знала. Знала, что ты меня не подведешь. Я вся внимание.

– В общем, я пришла домой, – сказала я, – был вечер, как раз стемнело, я ходила гулять в лес. Я открыла входную дверь и почувствовала запах чего-то паленого, металлический такой, будто в доме подожгли что-то землистое, вроде глыбы торфа. Я прошла вглубь, а потом вернулась к лестнице. Запах стоял повсюду.

– Сейчас у многих странные обонятельные ощущения, – сказала она.

– Не перебивай, – сказала я, – некогда. Дай мне сначала рассказать все, что я помню, а потом поговорим, если успеем: через час мне нужно быть в больнице.

– Ты больна? – сказала она. – Ты не похожа на больную. Кто-то болен?

– В общем, я обошла весь первый этаж, включая везде свет, – сказала я. – Потом заволновалась, а вдруг в стене замыкание, ну и снова обошла весь дом, выключая везде свет. Потом поднялась в темноте наверх.

Я открыла дверь своей спальни.

Там кто-то был: человек сидел на корточках за кроватью и копался в моем шкафу. Я имею в виду, у меня в шкафу мало что можно украсть. Я включила свет. Ко мне в дом вломилась женщина в грязной рваной одежде, явно бездомная или наркоманка: туфли и ботинки, которые я храню в нижней части шкафа, были разбросаны по всему полу, а отцовская собака сидела на кровати, хоть она прекрасно знает, что ей на самом деле нельзя, и смотрела на меня так, будто это я здесь непрошеная гостья, а вовсе не та, что рылась в моих вещах.

А потом я заметила другое существо на кровати рядом с собакой – довольно крупное, размером с небольшую индейку. Вот только, судя по всему, у него не было ни головы, ни ног.

– Тебя проглючило? – сказала Мартина Инглз. – У многих бывают постковидные галлюцинации.

– В общем, я такая собаке: эй ты, а ну быстро с кровати, и женщине такая: как вы проникли в мой дом? И она вылезла из шкафа, поднялась с пола, обернулась и посмотрела на меня: это была еще совсем девочка, лет шестнадцати, лицо и руки испачканы грязью, и вообще она выглядела так, будто, не знаю, воровка угля с террикона из какого-то британского фильма 60-х. Я заметила, как она всунула свою страшно замызганную босую ногу в один из моих лучших зимних ботинок и при этом нахально посмотрела прямо на меня и такая: этой собаке нужно больше, чем вы ей даете, тупая твоя башка. Я такая: а ты что, из собачьей полиции? И она такая: новая обувь. У вас больше обуви, чем нужно вашим ногам, вам и так хватит, и я повторила: как ты проникла в мой дом? Она сказала: легко, при помощи фомки. Просто поделитесь со мной обувью, и мы с птицей оставим вас в покое, и в ту же минуту из безголового существа на кровати высунулась наружу голова: это и впрямь оказалась птица, которая прежде была будто бы свернута внутрь, зарывшись в собственные перья, а когда развернулась, выяснилось, что у нее поразительный клюв – длинный, как… не знаю, длиннее любого птичьего клюва, что я когда-нибудь видела или могла себе вообразить, длинный, тонкий и изящно изогнутый, как… не знаю, очень тонкий церемониальный меч, и она села рядом с отцовской собакой, так и лежавшей на кровати, и птичья голова с этим клювом выглядела так, будто на нее надета противочумная маска, какие можно увидеть на картинках – такие много веков назад носили в Венеции для защиты от заразы, и птица посмотрела прямо на меня своими глубокими черными глазами.

– Господи, – сказала Мартина Инглз у меня на экране. – Да это же кроншнеп!

– Глаза у нее были, как черные огоньки, – сказала я. – Потом она как бы с трудом поднялась и забила крыльями, их размах был великоват для этой комнаты, и она зацепила абажур, тот закачался, и птица как бы подпрыгнула в воздухе и пристроилась на плече у девочки, которое та сама ей подставила и повернулась ко мне.

«Так можно мне их взять или нет?» – сказала она. «А у меня есть выбор? – сказала я. – А твои где?» – «На ногах одного хлыстуна, который их с меня стянул». – «Когда?» – сказала я. «Когда у нас был чес», – сказала она. «Ты играешь в группе?» – сказала я. В смысле, она казалась слишком молодой, чтобы заниматься чесом с группой. Но она кивнула.

«Я была в Братстве ремесленной компании», – сказала она.

Я порылась в памяти, но не, я никогда о них не слышала.

«Что они поют?» – сказала я.

«Все, что нравится. Я больше не с ними, – сказала она. – Они меня бортанули. Ничего страшного, инструменты при мне, теперь странствую».

Что-то типа групи[16]? Слишком уж юная для бездомной наркоманки.

«Если, к примеру, гвозди, – продолжала она, – шипы или украшения всякие – я та, кто вам нужен. Что тут починить? Не считая этой бедной собачки, которую вы сломали. У нее трещина внутри – вам и чинить, а я не могу, но зато обменяю домашнюю утварь, требующую починки, на ночлег под крышей, у меня сносные руки: котлы, замки, решетки, чайники, подсвечники, дверные петли – всю жизнь прослужат, зуб даю, у меня ножи хорошо получаются, многих с моим ножом и похоронили, чтоб в следующей жизни пользовались».

Она была под кайфом, под какой-то наркотой. Ну, или научилась такому синтаксису по старому сериалу «Полдарк»[17].

Но упоминание ножа…

«Как тебя зовут?» – сказала я. «Я воздержусь, если вы не против, – сказала она. – Лучше не надо». Она подняла руку, взъерошив при этом птицу, вздернула руку вверх и двинула головой так, будто придушила саму себя удавкой, сломав при этом шею.

«Господи, – сказала я. – Не делай так».

«Так я могу взять ботинки или нет?» – сказала она.

Она ухитрилась всунуть ноги в мои отличные ботинки и теперь восхищалась молнией на одном из них.

Я сказала, что она может взять ботинки при условии, если расскажет, кто ее родители, где они живут и как я могу их найти, чтобы сообщить, что с ней все в порядке, и вкратце о том, как она поживает.

Она пообещала все рассказать, если я поклянусь дать этой собаке то, что ей причитается. Я пообещала. Я сказала, что она проницательна и совершенно права: я не давала собаке того, в чем она реально нуждалась помимо пищи и воды. Девочка кивнула, и птица, сидевшая у нее на шее, сверкнула мне своим загнутым вниз клювом, пересекавшим плечи и грудную клетку девушки, точно праздничная лента или стоп-линия, за которую никто не смеет заступать.

Девушка опустилась на ковер, птица при этом на мгновение вспорхнула и снова уселась ей на плечо.

Затем девушка пожелала мне удачи в поисках ее родителей, поскольку они давно уже умерли, а рассказ о ее жизни сводился к тому, что она умела управляться с лошадьми. Она сказала, что ее выгнали из дома за прелюбодеяние. Затем ее прорвало, и она поведала длинную запутанную историю о святом человеке, с которым связалась (по имени Лой? или, может, Ллойд?). Видимо, он работал там же, где и она, и однажды его вызвали подковать лошадь с больной ногой, которая никого к себе не подпускала, брыкалась-лягалась и уже троих отправила в нокаут. В общем, этот святой человек взял остро заточенный нож и отпилил лошади больную ногу целиком, а лошадь преспокойно стояла на трех оставшихся и наблюдала, как святой человек подковал копыто отрезанной ноги, а затем приставил ее обратно к лошадиному туловищу и прочно припаял расплавленным железом.

«Ох уж этот Ллойд, самого черта за нос ухватил, – сказала девушка. – Может держать его на большом-пребольшом расстоянии, сжимая в своих клещах»,

и птица у нее на шее раскрыла и снова закрыла клюв, словно наглядно это демонстрируя.

Девушка рассказала мне все это с такой убедительностью, какой я не ожидала или, наверное, могла бы ожидать только от человека, обдолбанного чем-то вусмерть.

«Мы договаривались, – сказала я, – что ты сообщишь мне, где твои родители, и поделишься рассказом о своей жизни, а ты вместо этого несешь какую-то ахинею».

«Если я говорю, что это рассказ о моей жизни, – сказала она, – кто вы такая, чтобы это отрицать? Хотите мне помочь? Подарите ботинки. Дайте мне отдохнуть где-нибудь в темноте, блин».

«Можешь оставаться здесь сколько угодно», – сказала я.

«Я останусь сколько мне нужно».

«Может, помыться хочешь?» – сказала я.

Она спросила, какой сейчас месяц, и, когда я сказала, что апрель, она сказала: нет, она же мылась в мае. Короче, я принесла ей одеяло, отвела ее вниз и видела, как она укрылась им на диване. Она наконец улеглась. Птица пристроилась у нее на груди, повернув голову назад и снова засунув внутрь себя клюв. Отцовская собака тоже спустилась и легла на полу рядом с диваном, словно была с ними, а не со мной.

Я села в другом конце комнаты и подождала, пока гостья заснет. После этого зашла в интернет и набрала: «музыка братство ремесленной компании». Но это ничего не дало: лишь какая-то информация об олдовой группе 70-х, победившей на Евровидении, и об американском пиве под названием «Братство». Потом я решила проверить, нет ли в интернете каких-нибудь фотографий пропавших людей, похожих на нее.

Пониже шеи у нее на коже был дефект – отталкивающий зигзагообразный шрам на ключице, типа инфицированного ожога.

Птица с повернутой назад головой открыла один черный глаз. У девушки один глаз тоже был открыт и к тому же устремлен на меня.

«Что у тебя с ключицей?» – спросила я.

«Это для красоты, – сказала она. – Когда заживет, будет четкая линия».

Бред какой-то. Может, дело не в наркотиках? Может, это интоксикация от сильного ожога?

«У меня в туалете “савлон” есть», – сказала я.

«Савл он, – сказала она. – Я тоже умею лечить, меня научили. Могу исцелить дамочку охлаждающей водицей и кривоногого ребенка ею же, а раскаленное железо хорошо помогает при любых ранах, особенно при воспалении пасти у лошади, если у вас есть лошадь с воспаленной пастью».

Я покачала головой.

«Нет у меня лошади», – сказала я.

Она закрыла глаза.

«Жалко», – сказала она.

Птица у нее на груди, укрытой одеялом, тоже закрыла свой глаз.

Теперь я тоже закрыла глаза на экране перед Мартиной Инглз, словно произнесла слово «конец».

Я сосчитала до пяти.

И снова открыла глаза.

Мартина Инглз сидела в пустом пространстве, глядя в свой экран с моим изображением на нем и широко, как ребенок, распахнув глаза.

– И все. Вот и все, – сказала я.

– Нет, ну что-то же должно было произойти дальше, – сказала она. – Что произошло дальше?

– Не знаю. Когда я встала, ее уже не было, – сказала я. – Одеяло аккуратно сложено на диване. Пес с жалобным видом сидел у двери. Ботинки она забрала. И «савлон» тоже. Я обрадовалась, что она взяла «савлон». Хорошо бы кому-то взглянуть на ее ожог.

– Но птица, птица у нее на плече, – сказала она. – Это же кроншнеп?

– Не знаю, – сказала я. – Понятия не имею. Если честно, это было что-то фантастическое. Как птица с таким длинным клювом могла не ломать его всякий раз, когда пыталась что-нибудь съесть?

– Значит, эта девушка у тебя в доме, – сказала она, – она ведь олицетворение?

– Нет, – сказала я. – Конкретный человек.

– Видéние, – сказала она, – конкретного человека, изготовившего замок Бутби, так ведь?

– Нет, она была в полном неадеквате, чем-то упоротая, – сказала я, – говорила на шизовом наркоманском жаргоне, вломилась ко мне в дом и украла у меня ботинки, потому что кто-то украл ее собственные. К тому же я до сих пор не могу оттереть с ковра птичье говно.

Мартина Инглз попалась на крючок.

Она потерла руками лицо, прикрыла руками рот, затем отняла их.

– Девушка. В смысле, почему бы и нет? Почему для нас невозможно такое вообразить? Ручаюсь, что такие мастерицы были – так должно быть. Но ручаюсь, что их было немного. «Котлы, замки, дверные петли, отделка хорошо получается».

Она покачала головой.

– Еще и выгнали за прелюбодеяние – ну, это уж точно могло произойти. Существовал свод правил для учеников кузнеца, и прелюбодеяние действительно находилось под запретом: ученикам не дозволялось никакого прелюбодеяния. Плюс этот след от ожога, который ты заметила. Какой он был формы?

– В виде раскрытого птичьего клюва, – сказала я. – Математический знак «больше чем». Ярко красный и сильно воспаленный – между ключицей и грудной клеткой.

– Клеймо в виде буквы V, – сказала она. – Для бродяг-вагантов.

– Она-то уж точно на улице жила, – сказала я.

– Ордонанс о рабочих 1349 года[18], – сказала Мартина Инглз. – А затем различные акты о бродягах в последующие двести-триста лет. Букву V выжигали на груди или на лице, если у тебя не было работы или ты не относился к приходу. Прихожане не желали ни за кого переплачивать, и потому выжигали на коже у людей всевозможные буквы. Буква V предназначалась для бездомных и скитальцев, типа бродячих лицедеев, я имею в виду актеров, танцоров, исполнителей – короче, артистов. Также клеймили тех, кого называли «египтянами», – отсюда английское слово gypsy, «цыган». В сущности, всех, кто хотя бы отдаленно казался чужаком. Даже повесить могли.

– Ага, но это же никакая не история из прошлого, – сказала я, – а наше время. Это была какая-то несчастная современная девочка с улицы. Я заметила, как она морщилась от боли, смазывая ожог «савлоном».

– Это тоже история, – сказала она. – Она творится у нас на глазах. Ты не думаешь, что, возможно, она на самом деле говорила все время не «выбор за вами», а «обувь за вами»?

Я пожала плечами.

– А законы для бедных принимались специально для того, чтобы зафиксировать местонахождение людей, – сказала она. – Они не могли безнаказанно скитаться. Их заставляли работать там, где они зарегистрированы. Законы сначала ввели из-за Черной смерти, ведь умерло так много людей, что местные трудовые ресурсы совсем истощились. А потом был Акт об огораживании, общинную землю изъяли из общего пользования, и люди больше не могли свободно пасти скот или собирать топливо. Хитрый способ принуждения к труду. Затем, после демографического взрыва, бродяг стало хоть отбавляй. Еще больше людей публично клеймили каленым железом – идеальное средство удержать всех остальных на своих местах.

– V значит «выброшенный», – сказала я.

– Виктимизированный, – сказала она.

– Визитерша, – сказала я.

– В отличие от, – сказала она.

– Прошлое – в отличие от настоящего. Мы – в отличие от них, – сказала я.

– Вип-зона, – сказала она.

– Ха, – сказала я. – «V» – был такой сериал в 80-х, там помешанные на власти пришельцы приземлялись на космических кораблях в разных городах Земли, делая вид, будто желают нам добра, но в итоге оказывались монстрами[19].

– Вряд ли я смотрела, – сказала она. – Но V значит «виктория». Супер!

– Вольты, – сказала я.

– Велосипед, – сказала она.

– Вирус, – сказала я.

– Вакцина, – сказала она.

– Виртуальный, – сказала я. – Приятно было поговорить, пусть и виртуально.

– Нет, не уходи, – сказала она. – Еще рано. V – такой вырез.

– Что-что? – сказала я.

– V-образный вырез. А еще V – это корейская поп-звезда.

– Кто? – сказала я.

– V из BTS[20].

– Откуда? – сказала я.

– Они гендерно нейтральные, – сказала она. – Как и одна из моих дочерей. Раньше их назвали бы поп-группой. Каждая их песня изменяет мир. Ну, так мне говорили. Музыка уж точно супертанцевальная.

– Откуда ты вообще это знаешь в нашем-то преклонном возрасте? – сказала я.

– Иду в ногу со временем, – сказала она.

– Кстати о птичках, – сказала я.

Я притворно взглянула на запястье, где не было никаких часов.

Она кивнула и серьезно посмотрела на меня через виртуальное пространство.

– Спасибо, Сэнд. За V – воображение и визитершу.

– Говорю же тебе, – сказала я. – Это был реальный человек в моем доме, реальная воровка, реально обкуренная, реально замызганная, реально смердящая, реально раненая, с реально свежим ожогом на ключице.

Мартина Инглз снова кивнула.

– Я даже почувствовала этот запах жженой земли, – сказала она.

– Это симптом, – сказала я.

– И сейчас я вижу, как она раздувает в кузнице мехи, в смысле, явственно вижу.

– Еще один симптом, – сказала я. – Тебе нужно сдать анализ.

– Ты в буквальном смысле что-то отперла, – сказала она. – Не просто для меня, а внутри меня. Тем, что сделала это для меня. Сегодня я уж точно буду спать. Она же назвала себя целительницей? Ты подарила мне своего рода исцеление. Боже. Странное… объемное чувство. Как ты это сделала?

– Всего хорошего, – сказала я.

Я навела курсор на кнопку «выйти» и кликнула. Экран снова спросил меня, уверена ли я, что хочу выйти?

Да.

– Возможно, я ждала тебя всю свою жизнь, – сказала Мартина Инглз.

– Пока, – сказала я.

Я вырубила ее одним кликом.

Выключила компьютер.

У меня на столе рядом с экраном стояла распечатанная копия картины Уильяма Блейка.

На ней ребенок находится в какой-то комнате. За спиной у него – закрытая дверь, занимающая всю картину. Ребенок худой, помещен не по центру и стоит, сцепив руки, словно умоляя или молясь, но прямо, а не раболепно согнувшись, и взгляд его устремлен поверх голов смотрящих на картину, словно сразу позади нас присутствует нечто страшное, вызывающее благоговейный страх.

Ребенок беззвучно произносит слово «пожалуйста».

Напротив двери, за спиной у ребенка, собака полностью перекрывает путь к побегу. Она гораздо больше и внушительнее ребенка, а ее морда задрана вверх, словно собака воет.

Опасна она или несет благо? Она смахивает на массивную заслонку дымохода, так что кто знает? Мы знаем лишь о ее огромных размерах и немом вое, что доносится из ее пасти и звучит между нею и ребенком.

Из этой комнаты не выбраться. Откуда-то в нее проникает свет, но клиновидными лучами, словно прибавляя к двери еще больше запоров.

«Дому жребий безысходный / Предвещает пес голодный»[21].

Я не рассказала Мартине Инглз (я это… э… удалила), что также видела, как девушка подошла к каминной полке у меня в спальне и взяла оттуда когда-то подаренные мне отцом часы (зеленые лакированные часы, которые его мать купила в «Вулвортс» между двумя войнами), прошла в моих ботинках, держа часы в вытянутых руках, до самого окна, а затем швырнула их в окно, и они вдребезги разбились об асфальт.

Затем осколки часов (клянусь, что видела это своими глазами) сами собой поднялись с тротуара и подлетели к верхнему краю оконной рамы, где и повисли в воздухе снаружи дома – порознь, но притягиваясь друг к дружке, словно могли снова принять форму часов, мало того, к этому жадно стремились.

Так и произошло: из осколков старых часов получились новые, с узором из запечатанных трещин, похожие на глазурованную состаренную керамику.

Девушка высунулась из окна, потянулась к старо-новым часам, пронесла их обратно через всю комнату и поставила туда, где они изначально стояли на каминной полке.

Затем девушка свернулась калачиком и уснула на полу под книжными полками, а ее птица – на пару полок выше, на книжках в мягкой обложке, засунув внутрь себя свой клюв задом наперед. Отцовская собака уснула рядом с девушкой, положив голову на лапы, как делают собаки, присматривающие за бездомными, которые живут в магазинных предбанниках.

По-видимому, девушке неудобно было спать вот так на полу, поэтому я представила ее внизу на диване, под теплым одеялом, хотя ее все равно оберегали животные.

Разумеется, никакой девушки или птицы не было.

Были только я да отцовская собака.

Я поставила перед ее головой миску с ее любимой маркой собачьих бисквитов, которые я могу покупать лишь дважды в неделю. Я взглянула на треснувшие часы и увидела, что уже поздно. Почистила зубы, легла в постель, выключила свет и, положив голову на подушку, задумалась об этом слове. Марка. Новая марка. Верность марке. Признание марки. Фирменная марка. Клеймо.

Букву F выжигали на коже фрондерам и аферистам.

Буква S – для рабов. Можно было объявить собственным рабом любого, кто тунеядствовал в вашем приходе больше трех дней, заклеймить ему лицо буквой S, после чего законно принуждать трудиться задаром.

Буква B – для богохульников.

Буква Т – для тунеядцев.

Буквы SL – для крамольников, то есть тех, кто открыто бросал вызов установленному порядку вещей либо подстрекал к восстанию против него.

Головня, пылающая в кузне, с раскаленной добела буквой V.

Метка на всю жизнь.

Вытрави или забей.

То ли поверхностность, то ли глубина:

– …и если кого-то называли легкодревесным, это означало, что он тряпка, – сказала я отцу. – Хорошее слово.

Я тихо рассказываю ему, вдыхая сквозь маску больничный воздух, про словарь, который как раз читаю.

– Им пользовались, в частности, бедняки, жулики и бродяги, иными словами, люди, вытесненные на обочину жизни в 1690-е годы, – рассказываю ему. – Фомка – отмычка, которой можно открыть любой замок. Ланспресадо – тот, кто регулярно ходит с кем-нибудь выпить, но никогда не берет с собой бумажник. (Я представила, как он над этим смеется.) Если тебе понравилось это слово, то понравятся и другие. Лордами называли уродов и калек, а сказочниками – слуг, которых нанимали для того, чтобы усыплять людей нелепыми россказнями. А еще так называли писателей.

Смех отца напоминает шторм, бушующий в нескольких саженях под поверхностью моря. Отец / не-отец лежит в постели. Теперь в безвирусные палаты пускали посетителей, но только с краткими визитами, с соблюдением социальной дистанции, в масках и перчатках. Он находился в каком-то зазоре между сознательным и бессознательным состоянием и так устал, что был не вполне с нами, как пояснила приставленная к нему медсестра Виола.

«Но он поймет, что вы здесь», – сказала она.

Так что я должна была с ним разговаривать.

«Расскажите ему что-нибудь», – сказала она.

Что еще я могла ему рассказать?

– Кроншнепы, на самом деле, появляются в одном из самых ранних известных нам английских стихотворений, – сказала я наудачу. – Например, в стихотворении тысячелетней давности, образце первой записанной поэзии на английском языке, есть пара строк, в которых, возможно, упоминается кроншнеп. Стихотворение повествует о человеке, находящемся за много миль от суши: он/она уже очень долго плывет на лодке по морю, и это что-то вроде молитвы о нашем одиночестве и выживании. Проходят одно за другим все времена года – точнее, лирический герой/героиня стихотворения проплывает в лодке через все времена года, при этом компанию ему/ей составляют лишь само море да морская живность. И знаешь, пап, что я обожаю в этом стихотворении? На самом деле герой/героиня совсем не один/одна, ведь я читаю и слышу стихотворение – ну, или ты, если это ты его читаешь. Разговор с кем-то или чем-то безгласным – тоже разговор.

К тому же… в смысле, представь: мы в далеком будущем все еще читаем это стихотворение, я сижу здесь и рассказываю тебе об этом стихотворении более тысячи лет спустя. Меня охватывает крайнее удивление, только подумаю, насколько не одинок/а герой/героиня всякий раз, когда кто-то читает это стихотворение. Ну так вот: там, посреди пустынного моря, человек в лодке говорит, что выклики бакланов и крики кроншнепов заменили для него/нее человеческий смех. Иными словами, они заняли место того радостного шума, что слышится, когда люди тусуются с другими людьми, – сказала я сквозь маску в тишине, обволакивавшей пиканье.

Мой отец – в открытом море.

Или это я была в открытом море?

– В общем, в морском воздухе носится веселье и в то же время грусть, – сказала я. – Словно веселье и грусть – наши естественные спутники. И, возможно, этот человек всегда чувствовал себя не в своей тарелке и слегка обособленно, я хочу сказать, в компании других людей, даже если никакого моря не было и близко.

Я сидела, а мои произнесенные вслух слова опадали в больничном воздухе.

Пи… пи.

V значит «визит».

Он находился сейчас там, куда я не могла пробраться: во всех окнах было темно.

Или, возможно, это я была в темном месте, а он в каком-то светлом.

Но что за прекрасную беседу мы вели – пожалуй, лучшую в жизни, ха-ха!

Он ведь рассмеется над этим, когда оклемается, а я расскажу ему обо всех своих разглагольствованиях, которые ему пришлось выслушать?

«Теперь я тебя уже не понимаю»

мне – в школе.

«Теперь я тебя уже совсем не понимаю»

мне – в университете.

Это ранило – ранит – в сердце.

Теперь я сидела на требуемом расстоянии от двери кладовки.

– Кроншнепов называют местными перелетными птицами, – сказала я. – Некоторые из них покидают страну, но другие просто перемещаются внутри Великобритании в зависимости от сезона. Numenius arquata. Если их родовое название происходит из греческого, то оно связано с тем, что их клюв изгибается молодым месяцем или луком стрельца. Если же оно происходит из латыни, то, возможно, говорит о нуминозности кроншнепов: они – знак божественного присутствия, так что увидеть кроншнепа – это как если бы тебе мимоходом кивнуло божество. Они считаются самыми дикими из птиц, совершенно неприручаемыми. И могут жить до тридцати лет. И сейчас они под очень большой угрозой. Люди, занимающиеся защитой птиц, считают, что они полностью вымрут в Великобритании примерно через восемь лет. А это меньше трети их жизни.

Комендантский час для кроншнепов.

Пришла Виола и знаком дала понять, что мое время истекло.

Она снова сказала, чтобы я звонила ей на мобильный в любое время дня и ночи, если буду волноваться или захочу узнать новости, и что она тотчас мне позвонит, если вдруг что, и так далее.

Я снова сказала, как глубоко ей благодарна и как жалею, что не могу ее обнять.

– Скоро, – произнесла она, и глаза ее улыбнулись, хоть и очень устало.

Я спустилась по лестнице и вышла. Направилась к машине на стоянке. Но не села в нее, а подошла к низкому забору из гофрированного металла, который местами уже фактически провис, поскольку за последний год на нем пересидело множество людей, когда нас не пускали внутрь: нас было довольно много, и мы сидели на безопасном расстоянии друг от друга, глядя на окна здания, в котором находились наши близкие.

Водитель автобуса.

Сотрудница столовой.

Книжный дизайнер.

Учитель.

Подхватил на улице.

Подхватил от брата.

Подхватил бог знает как. Самоизолировался, пока самоизолировавшимся не сказали, что снова безопасно выходить на улицу.

Попал с обмороком в больницу и подхватил там.

Марафонец, фанатик ЗОЖ, в жизни никогда не болел.

Медсестра. Дома столько открыток с благодарностями, что ящики комода не закрываются.

Целый сад георгинов, каждый год завоевывает призы – такие они красивые.

В тот единственный раз мы сходили в ресторан.

Каждый день хожу к нему и спускаю воду в унитазе, чтобы крысы не поднимались по трубам.

Мы повеселились от души. Напились до чертиков и были просто счастливы, промчались мимо всех ресторанов на пристани до самого маяка, а добравшись туда, валялись на дороге, держась за животы. Мы так громко смеялись, что прохожие, глядя на нас, тоже начинали смеяться.

Я поправилась, а он нет.

Мать. Сестра. Отец. Брат. Любимый. Партнер. Друг.

Я кивала.

Глазела вместе с ними на здание, и мы говорили что-то типа

мы не одни

и

ты не один/одна.

Я узнавала травинки в разбитом тротуаре и побег какого-то растения (без понятия какого), пробивающийся из треснувшего асфальта рядом с автобусной остановкой.

Вдоль одной стороны этой остановки тянулись вверх цепкие сорняки.

То ли реальность, то ли фальшивка:

залаяла отцовская собака. Она лаяла, потому что снаружи кто-то орал. Я прошла из мастерской через весь дом к входной двери. Выглянула в окно.

Это была одна из близняшек-Пелф.

– ЗДЕСЬ ЖИВЕТ РАЗЛУЧНИЦА! – орала близняшка.

Я открыла дверь. Это была Селинша, кто бы сомневался. Иден.

– Что вы делаете? – сказала я.

– Рассказываю людям, которым не повезло жить рядом с вами, кто вы такая на самом деле, – сказала она.

Она повернулась обратно к улице и заорала:

– ЗДЕСЬ ЖИВЕТ ВОУКНУТАЯ[22] ДЕГЕНЕРАТКА, КОТОРАЯ ИСПОЛЬЗУЕТ ПАНДЕМИЮ КАК ШИРМУ ДЛЯ РАЗВРАТА!

На другой стороне улицы у своих домов кучками собрались соседи. Там были Стив и Карло, Мари и Джахаранах, Мэдисон и Эшли. Я помахала им. Они помахали в ответ.

– Все нормально, Сэнд? – окликнул меня Джахаранах.

– Пока да, – сказала я. А потом тоже начала орать: – ВОЗЛЕ МОЕГО ДОМА ОРЕТ НЕДОТЫКОМКА!

– Как вы меня только что назвали? – сказала Иден Пелф.

– ОНА ГОРЛИЦА! – орала я. – СЕРДЕЧНЫЙ КОРЕНЬ! ХРУСТАЛЬНАЯ ПУГОВИЦА!

– Хватит меня обзывать! – сказала она.

И расплакалась.

– Что значит «недотыкомка»? – сказала она. – Как вы смеете называть меня недо… тыканной?

– Слушайте, хотите чашку чая? – сказала я. – Постойте здесь. Я вынесу.

– Я ХОЧУ, ЧТОБ ТЫ СДОХЛА! – заорала она сквозь слезы.

Она уже рыдала.

– Что вы сделали с моей матерью? – спросила она между всхлипами.

– Ваша мать до сих пор не нашлась? – сказала я.

– Нашлась, – сказала Иден. – Она дома. Но типа… Типа, хоть она и вернулась, мы ее больше не узнаем.

Не успела я отступить, как она рухнула на меня, заливаясь слезами, и вцепилась мне в руку.

– О боже! – сказала я. – Нет.

Я развела руки в стороны.

– Мне нужно где-то присесть, – сказала она. – Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Я настежь распахнула окна гостиной и усадила ее там. Пошла помыть руки. А когда вернулась и встала в дверях, она уже осматривала полки.

– Так много книг, – сказала она.

– Гораздо меньше, чем было, – сказала я. – Я потихоньку их сбагриваю.

– Зачем? – сказала она.

– Старею, – сказала я.

– Звучит стремно, – сказала она.

– Спасибо, – сказала я.

– Вы эр-и-дэ? – сказала она. – Я – да.

– Не знаю. Я – что? – сказала я.

– Это значит «работаю из дома», – сказала она.

– А, ну да, – сказала я. – У меня во дворе мастерская.

– Что, в том старом сарае? – сказала она.

– В том старом сарае, – сказала я.

– Чем вы занимаетесь? – сказала она.

– Я художник, – сказала я.

– Декоратор?

– Нет, – сказала я. – Другого рода.

– Ушли в отпуск за свой счет? – сказала она.

– Нет, – сказала я. – На аварийном запасе.

– Я тоже была поначалу, – сказала она. – Но потом в прошлом году мы получили новый крупный контракт, так что у админа крыша поехала, и нам пришлось организовывать мероприятия, в которых мы совершенно не шарили и постоянно лажали.

– Понятно. Вы с чем чай пьете? – сказала я.

– Не хочу чая, – сказала она. – Ничего не хочу. У всего ужасный вкус.

– А, – сказала я. – Ой-ой-ой.

– Будто гниль какая-то, – сказала она. – У меня жжение и запах в носу: все кажется одинаковым. Уже два месяца. Не хочу больше никогда ничего есть.

– Долго болели? – сказала я.

– Совсем не болела, – сказала она. – Я не болею. Просто однажды почему-то перестала чувствовать вкус, как раньше. А теперь даже не чувствую вкуса еды с насыщенным вкусом – к примеру, чего-нибудь пикантного. Не говоря уж о том, чтобы с удовольствием съесть кусок хлеба.

– Пройдет, – сказала я. – Вроде бы они появляются со временем – вкус и запах.

– А если не появятся? – сказала она.

– Возможно, вам придется немного пожить с такой перспективой, – сказала я.

Ее лицо исказилось от отчаяния.

– Ненавижу, – сказала она. – Я хочу чувствовать вкус еды так же, как раньше. Хочу, чтобы все стало, как раньше.

Я села на подлокотник самого дальнего кресла в другом конце комнаты.

– Сейчас вы отпустите какую-нибудь шутку насчет того, что я теперь безвкусная – как Ли делает, – сказала она.

– По-моему, все мы сейчас под очень сильным давлением, – сказала я. – По-моему, в воздухе многовато эмоций, и не только потому, что столько людей болеют. По-моему, нас окружает бездна отчаяния и злобы – еще больше, чем раньше.

– Ка-вэ-эс[23], я не злюсь, – сказала она, вытирая рукавом слезы.

Она сказала это злобно.

– По-моему, мы уже лет пять впитываем злобу как губки, – сказала я. – Вы же не первая стоите возле моего дома и орете.

– Так вы уже разрушали чью-то семейную динамику? – сказала она.

– Как-то раз, за пару лет до нашей эры – в смысле, до ковида – я сидела на стуле, на котором сидите сейчас вы, и просто читала книгу, – сказала я. – А на улице начали вопить мужчина и женщина, которых я не знала и никогда больше не видела. Через минуту до меня дошло, что они вопят прямо в окно моей гостиной. На меня. Поэтому я открыла окно и спросила, в чем дело. Женщина сказала, что моя гостиная ее просто бесит. А мужчина обозвал меня лентяйкой. Я понятия не имела, о чем они. Потом до меня дошло, что их бесили мои книги.

– Они орали на ваши книги? – сказала Иден Пелф.

– Прикол, – сказала я. – В детстве мне казалось, что облицевать всю комнату книгами – самое захватывающее, что можно с ней сделать.

– Что вы им ответили? – сказала она.

– Что считаю книги очень важной вещью, – сказала я.

– Почему? – сказала Иден.

– Гм, – сказала я. – Ну, потому что я так считаю. И они обозвали меня мразью, пустым местом, а я ответила, что место никогда пустым не бывает. И мужчина велел мне завалить хлебало, а женщина сказала, чтобы я перестала ему дерзить, после чего они ушли. А я вернулась к своей книге.

– Нет, я имела в виду, почему книги важны? – сказала она.

– Помимо того, что они доставляют удовольствие? – сказала я. – Потому что… гм… потому что это один из способов представить себя кем-то другим.

– А зачем нам это вообще? – сказала Иден.

– А почему бы и нет? – сказала я.

– Так вот что вы сделали с нашей матерью? – сказала она.

– Пф-ф, – сказала я.

Иден стала изучать взглядом комнату до самого потолка и дверей, ведущих вглубь, словно искала улики – словно пыталась установить, не держу ли я где-нибудь у себя взаперти других матерей. Но потом…

– О! – сказала она.

Она взяла книгу с полки рядом с собой.

– «Феи из Коттингли»! – сказала она. – Откуда вы знаете про «Фей из Коттингли»[24]?

– А, фейковая новость столетней давности, – сказала я.

– Даже не верится, – сказала она.

Она села и пролистала книгу.

– Я их обожала, – сказала она. – Я делала о них проект. Все это было связано с последствиями войны. Столько погибших, и людям хотелось верить, что феи реально существуют. Сто лет про них не вспоминала.

Она положила книгу на колено.

– Что поражает, – сказала она, – никто очень долго не мог доказать, что это фальшивка, включая того чувака, писавшего про Шерлока Холмса, – я имею в виду книги, а не сериал, так вот, он сказал, что, глядя на эти фотографии, британцы «выбирались из грязной колеи». В общем… ему не хотелось, чтобы фотки оказались фальшивкой. Он верил в привидения и всю эту дичь.

Она снова раскрыла книгу.

– Я тащусь от того, что у фей на снимках очень современные – в смысле, для того времени – стрижки, смотрите…

Она широко раскрыла книгу и протянула ее мне.

– …А на этом фея, на которую смотрит девочка, не помню, которая из них, Эмили или вторая, преподносит ей цветок, и это выглядит совсем реалистично – они были на редкость смышлеными! В смысле, это же просто дети, которым было нечем заняться летом. И они одурачили весь свет. Подумать только, у вас есть книга про них! Когда я была маленькой, в смысле, ровесницей Амели, я реально в них верила – не просто в тех, что на этих фотках, а в принципе. Если вдуматься, как серьезно я в них верила… Когда на кустах шелестела листва, мне казалось, что вот так же и они разговаривают друг с дружкой. Но, разумеется, в то же время я знала, что это неправда. Я с большим удовольствием делала про них проект – по рисованию, в шко…

Она чересчур перегнула корешок, и книга у нее в руках развалилась на две части.

– О, нет. Ой! Простите, пожалуйста!

– Ничего, – сказала я. – Право же, не волнуйтесь. Совершенно не волнуйтесь.

– Мне так неловко. Я ее испортила. Я достану вам другую, – сказала она.

– Не нужно, – сказала я. – На самом деле, можете взять ее себе, если хотите. Обе половинки. Мне больше незачем ее перечитывать.

Она уставилась на меня.

– Что, насовсем?

– Да, – сказала я.

– Нет, я не могу, – сказала она.

– Решайте сами, – сказала я. – Если хотите. Или она отправится в переработку.

Иден снова расплакалась.

– Простите, – сказала она. – Это ведь само представление о феях, пусть даже нереальных, сдано в переработку. И эти девочки столетней давности… когда-то реальные девочки… сданы в переработку.

Она засунула руку в свою сумочку «СЕЛИН» и достала оттуда телефон вместе с пригоршней бумажных салфеток.

– Ой. Нет. Что? Вот же стрем, – сказала она.

Она посмотрела на телефон, провела по нему пальцем.

– Сдох, – сказала она.

Она нажала на него. Ничего. Снова нажала.

– Стрем. Вообще сдох, – сказала она. – Смотрите. Что с ним?

Ее охватила паника.

– Батарея разрядилась, – сказала я.

– Я утром зарядила, – сказала она. – Этого не должно быть – просто не должно. Этого не может быть, тут что-то не то, явно не то!

Она потрясла его. Снова нажала.

– Боже! – сказала она. – Нет.

– Наверно, просто перезагружается, – сказала я.

– Нет! Он вообще меня не слушается, – сказала она.

Она что-то нажала. Потрясла его. Снова нажала.

– Дайте я попробую, – сказала я.

Я прошла через всю комнату и вытянула руку как можно дальше от себя. Взяла телефон и, удерживая кнопку «включить» нажатой, сосчитала до пятнадцати. Телефон загорелся.

– Да ладно! – сказала она. – Как у вас получилось? Ну, слава богу.

– Просто жмите на эту кнопку подольше, если такое случится снова, – сказала я.

Она положила разломанную пополам книжку себе в сумочку и встала.

– Эм-пэ-и, – сказала она. – То есть «мне пора идти».

– Как скажете, – сказала я.

– Точнее, эм-пэ-бэ, – сказала она. – «Мне пора бежать».

У входной двери она обернулась.

– Спасибо, что помогли с телефоном, – сказала она.

– Я тут ни при чем, – сказала я. – Это все феи.

Она опешила, а потом улыбнулась мне до ушей.

Я проследила за тем, как она дошла до конца улицы, села в машину и захлопнула дверь. И за тем, как она уехала. Потом захлопнула свою дверь, продезинфицировала руки и пошла принимать ванну.

То ли трагедия, то ли фарс:

я сидела у окна, отдыхая от стихотворения Дилана Томаса, над которым работала.

Я писала слоями это стихотворение с самого начала пандемии – белыми, потом зелеными, потом золотыми, потом опять белыми, потом красными и теперь наконец зелеными буквами. По стечению обстоятельств несколько месяцев назад я вписала слоями в эту картину слова «кроншнепы» и «кроншнеп», о которых никогда даже не думала до последнего времени, до этого стихотворения.

В нем Дилан Томас вызывает в воображении все желания и стремления, когда-либо испытанные людьми, которые когда-либо жили, умерли и обратились в прах, и нами, еще живущими, которые умрут в свою очередь, и всеми людьми после нас, которые когда-либо будут жить и умирать. Затем он представляет это желание в виде огня в темноте, который никогда не перестанет гореть, и через все стихотворение зашвыривает в небо образ кроншнепа.

Я работала, начиная с первого слова и до последнего. Я остановилась на предпоследнем – «огни». После него оставалось написать только слово «еще». Эти последние слова были и должны были быть зелеными, и я размышляла над идеей зеленого огня, о том, что случилось, когда эти два слова соединились, как вдруг на корешке книги, стоявшей на полке рядом с моей головой, сверкнуло слово «алая».

Что это за книга?

«Алая буква».

Я взяла ее с полки.

Это была книга в мягкой обложке – моя ровесница, но все еще девственница. Никто пока не читал эту книгу, включая меня. Я купила ее на субботнем рынке у букиниста больше сорока лет назад, и она стояла на полках во всех домах, где я с тех пор жила, так ни разу и не раскрытая.

И вот я раскрыла ее.

«10 п.» карандашом на внутренней стороне обложки. Ниже кто-то написал красной шариковой ручкой:

«Тебе, с восхищением, Натаниэль Готорн».

Шутка, разумеется.

В любом случае, она очутилась, так совсем и не читанная, в букинистическом киоске, значит, кто бы там кому ни подарил эту книгу, человек не понял шутки, она ему не понравилась или показалась неуместной.

Я вкратце знала сюжет – роман же классический. Возможно, поэтому я никогда его и не читала. Возможно, думала, что и так все знаю.

Что, если в следующий раз написать красками не стихотворение, а роман?

Возможно, к тому времени, когда я закончу картину по такому длинному роману, у всех нас уже давно начнется какой-нибудь следующий этап этой эпохи нашей жизни: трагедия после фарса.

Первая страница:

«Перед бревенчатым строением, массивные дубовые двери которого были усеяны головками кованых гвоздей, собралась толпа, – бородатые мужчины в унылых одеждах и серых островерхих шляпах, вперемежку с женщинами, простоволосыми или в чепцах»[25].

Унылые церковные одежды. Мужчины и женщины, некоторые простоволосые, значит, происходит что-то вопиющее. Массивные двери. Гвозди.

Я пробежала глазами страницу.

Утопия. Кладбище. Тюрьма.

Перевернула страницу.

Розовый куст. История.

«Сорвать один из его цветков и предложить читателю».

Вот это хорошо.

Я бы двигалась от первого слова к последнему или от последнего к первому?

Если переписывать текст маслом от начала к концу, это тяжкое бремя будет физически убедительно, и это способно принести удовлетворение. Также может ощущаться излишняя статичность, замкнутость и завершенность. Если же идти от конца к началу, может ощущаться стремительность, небезопасность. Но законченную картину способно раскрепостить знание о том, что законченная поверхность, с которой встречаешься взглядом, это не конец, а начало. Хотя отчасти в процессе работы как бы несешься на безумной скорости по трассе в обратную сторону, тогда как все другие машины вокруг тебя мчатся вперед.

Какой способ ни выбери, все дело в наращивании слоев.

Получается что-то объемное, слегка похожее на то, что происходит между самими словами, их физической реализацией и физическими объектами, которые мы называем книгами.

Я проверила последнюю страницу:

«…нашего ныне оконченного рассказа, скорбного и озаренного лишь одной постоянно мерцающей точкой света, более мрачного, чем тень:

«“НА ПОЛЕ, НА ТЕМНОМ, БУКВА «А», ЧЕРВЛЕНАЯ”».[26]

Червленый – красный цвет, связанный с геральдикой. Это слово Шекспир использует для обозначения крови или ее цвета. Он использует его в «Гамлете», и «темный» тоже, когда описывает воина, сначала спрятавшегося в темной глубине Троянского коня, а затем выбравшегося наружу и покрытого кровью убиенных семейств. Этого воина зовут Пирр. Как в пирровой победе.

Начни я с конца книги, я покрыла бы поверхность розовым, наложив сверху «унылый» цвет (пришлось бы решать, что же такое унылый цвет, ведь ни один цвет нельзя назвать имманентно унылым). А начни я с начала, я покрыла бы поверхность ярким геральдическим кроваво-красным.

Я как раз собиралась посмотреть у себя на телефоне, не ошибаюсь ли я, что имя Пирр тоже, кстати, означает «красный», а точнее – огненно-красный, как вдруг

тук-тук

Входная дверь.

Собачий лай.

На коврике у двери стояла близняшка-Пелф.

Лицо, полное решимости. Это была Ли. У «их» ног стоял довольно большой вещмешок.

– Собрались в какое-то славное местечко? – сказала я.

– Не знала, куда еще пойти, – сказали Ли.

– Локдаун – это жесть, – сказала я. – Мне очень жаль. Но еще есть способы выбраться из страны. Или, как это называется, «внутренний туризм».

– Нет, в смысле, я бездомная. Он меня выгнал.

– Кто? – сказала я.

Ли подняла на меня брови.

– Видимо, я неправильная девушка, – сказала «они». – И никогда не стану сыном и наследником, которого он хотел. Ну, и разные другие клише. Что ж, он прав.

– Я думала, он уже давно вас выгнал, – сказала я.

– Я жила в мастерской над гаражом. В изгнании. Чтобы образумилась. Но я так и не образумилась, теперь он хочет изгнать меня и из гаража. Я пачкаю его «ауди».

– Господи, – сказала я. – А куда смотрит мать? Что она об этом думает?

– Разве она не здесь, с вами? – сказала Ли.

– Нет, – сказала я.

– Ох, – сказала Ли.

Неловкая пауза.

Ли Пелф постояла молча.

Потом:

– Моя сестра сказала, что вы были с ней очень милы, когда она заходила.

– Да, она и вправду заходила, – сказала я.

Ли переминалась с ноги на ногу.

– Не знаю, куда еще пойти.

– У вас есть друзья, – сказала я.

– У всех все довольно сложно, – сказала Ли.

– Коллеги по работе, – сказала я. – У вас должны быть деньги – с вашей-то высокооплачиваемой работой в ай-ти-ай-джи.

– Коллег как таковых у меня нет. Я работаю из дома. Ну, работала. Потом из гаража. На самом деле, я дрон, а он высоко не летает. Я всего лишь человеческий глаз младшего уровня.

– Что это значит? – сказала я.

– Я сканирую материалы для нескольких компаний, выискивая все, что могли пропустить или неправильно прочитать цифровые сканеры, чтобы удостовериться, что никто не сможет предъявить им иск. На младшем уровне человеческому глазу платят гроши.

– Так вы, наверно, учились на юридическом? – сказала я.

– Нет, нам просто присылают скачанный список того, что нужно высматривать. Если мы увидим что-нибудь из списка в любом контенте, то пересылаем юристам с их собственными человеческими глазами. Я должна заниматься этим прямо сейчас. Мне нужно выполнять суточную.

– Суточную что? – сказала я.

– Норму.

Ли обхватила себя руками, будто озябла.

– Где ваша куртка? – сказала я.

– Дома. В гараже, – сказала Ли. – Я просто… Села на поезд и приехала сюда.

– Наверно, есть теплые места, куда вы можете пойти, чтобы посидеть и поработать, – сказала я. – Как насчет библиотеки? Ой, нет.

Я забыла, что библиотека – это по нынешним временам роскошные апартаменты.

– На самом деле, у меня есть друг, который живет в старом читальном зале, – сказала Ли. – Потрясающая архитектура. Сводчатый потолок.

– Ну вот, видите. Могли бы туда и пойти, – сказала я.

– Вообще-то он не друг, а, в сущности, босс. Я его плохо знаю. Боже, если бы на работе были в курсе, что мне негде работать. Сейчас будут проверять мои нормы. Машины следят за нами… я собиралась сказать, как орлы, но все еще хуже: они следят за нами, как машины. Они каждые двадцать минут докладывают, что и сколько, и нас ежедневно помечают и оценивают.

– Кафе, – сказала я. – Там хорошо и тепло. Эти горелки снаружи. Вестибюли отелей, бесплатный вай-фай, чуть-чуть гламура. В вестибюли отелей уже начали снова пускать?

– Вы такая клевая, просто богиня, – сказала Ли.

– Кто-кто я? – сказала я.

– По ходу, вы и впрямь догоняете, – сказала Ли.

Ли густо покраснела.

– Гм, – сказала я. – Вы не можете здесь остаться. Вы даже не можете сюда войти.

– Вы так любезно впустили Иден, – сказали Ли.

– Я была вынуждена, – сказала я. – Из-за ее эмоционального состояния.

– Сэнди, вы такая классная. Вы осадили отца по поводу моего эмоционального состояния. Вы громко и четко поговорили с ним по телефону. Вы не испугались. Вы были великолепны. Вы сказали это, и ему пришлось слушать. Вы катализатор. Аватар. Вы превратили нашу мать в живого человека. До сих пор она была словно труп. Все это время нашей семье нужны были именно вы. Вы потрясающая.

– Прошу вас, Ли, – сказала я, – перестаньте.

– По-моему, это из-за вас он меня выгнал, – сказала Ли.

– Не пытайтесь нарративно мною манипулировать, – сказала я. – Я в этом дока.

– Вы дока во всем, – сказала Ли. – По-моему, я никогда раньше не встречала такого доки, как вы.

– Вы общались со мной меньше двадцати минут, – сказала я.

– Чтобы это понять, хватит одного мгновения, – сказала Ли.

– Это безумие, – сказала я.

Но Ли посмотрела на свой телефон и побледнела.

– Боже, – сказала «они».

– Что? – сказала я.

– Это с работы. Я же говорила вам. Теперь мне в два раза снизили оценку за невыполнение нормы. Боже.

Ли села на мое крыльцо, расстегнула вещмешок и достала ноутбук.

– Просто дайте мне войти в систему и за минуту сымитировать хоть какую-то норму, – сказала «они».

Пошел дождь. Ли достала из сумки белую рубашку и накрыла ею голову и ноутбук.

Дождь полил очень-очень сильно. Кап-кап-кап. Теперь рубашка стала прозрачной от воды. Под нею мне было четко видно Ли.

– Слушайте, – сказала я. – Можете поработать в прихожей. Вот здесь. Садитесь там. Не приближайтесь ко мне. Вон там. На лестнице. Нет, дверь не закрывайте.

– Спасибо, – сказала «они». – Невероятная доброта. Я знаю, под каким вы сейчас давлением, Сэнд. Вы настоящая. У вас есть фен?

– Нет. Ну, есть, – сказала я. – Но вам не дам.

Ли повесила мокрую рубашку на перила, капая на старый паркет, села на третью ступеньку снизу и застучала по клавиатуре. Я надела маску и села в самой глубине прихожей у кухонной двери. Холодный весенний воздух веял по дому, вынуждая меня оставаться настороже.

Прошло двадцать минут.

Я проверила свой телефон.

Ничего больничного.

Никакой Виолы.

Дождь попадал в дом, и пол у двери потемнел.

Я снова проверила телефон.

Ничего больничного.

Никакой Виолы.

– Знаете, – сказала Ли, попутно выстукивая, – вам реально нужен свой вебсайт.

– Не хочу я вебсайт, – сказала я.

– О вас есть инфа в инете – о ваших картинах, творчестве. Вы пишете красками слова одно поверх другого. Это клево. Картины, типа, потрясающие. Они кажутся трехмерными. Как клубный сэндвич.

– Вот видите. В интернете меня и так более чем достаточно, – сказала я.

– Но вы этим не пользуетесь, – сказала Ли. – Я могу связать вас с парочкой инфлюэнсеров. Это будет стоить денег. Но вы потратите их не зря.

– Просто ради интереса, Ли, – сказала я. – Что можно выведать о людях в интернете, если, как вы, знать, где искать?

– Да боже мой, что угодно, – сказала Ли. – Все.

– Например? – сказала я.

– А что вам конкретно надо? – сказала Ли. – Рабочий адрес? Домашний адрес? Электронка? Состояние здоровья? Паспортные данные. Количество детей. Уровень образования. Уровень образования у детей. Совокупный годовой доход в любой валюте. Покупки по кредитной карте. Категория касаемо финансов и образа жизни. Хобби. Интересы. За кого собираетесь голосовать. Религиозные и политические союзы. Что смотрите. Что листаете в интернете. Что едите. Сколько алкоголя пьете дома. Синтаксическое распознавание образов. Сексуальные наклонности.

– Что, реально, синтаксическое распознавание образов? – сказала я.

– Гаджеты, – сказала Ли. – Вот ключ ко всему. И ко всем. Живым или мертвым.

«Они» снова принялась выстукивать.

Тук-тук в открытую входную дверь.

Собака опять залаяла.

На пороге стояла другая близняшка-Пелф, под зонтиком.

– Собака заперта на кухне? – сказала она.

– Да, – сказала я.

– Почему на вас эта маска? – сказала она.

– Потому что пандемия, – сказала я.

– В жизни есть не только эта занудная пандемия. Маски меня очень напрягают. Когда я вижу людей в масках, это негативно отражается на моем психическом здоровье. Вы ее не снимете? Вы же теперь увидели, что это просто я?

– Нет, – сказала я. – Чем могу вам помочь, Иден?

– Я пришла, потому что вам, возможно, это понравится.

Она протянула мне что-то, похожее на школьную тетрадку. Капли попали на синюю обложку, и рядом с именем Иден растеклись большие пятна.

– Я должна была прийти, потому что мне было очень-очень плохо, – сказала она. – Потому что я тогда переврала имя этой девушки. Я сказала, что ее звали Эмили, но ее звали не Эмили, а Элси. Я очень расстроилась, что так его переврала: на самом деле, даже заснуть не могла. Ну и начала пересматривать все свои вещи из детства. О, привет, Ли.

– Привет, – сказала Ли, не поднимая головы.

– Я все перебрала: думала, может, ее выбросили, когда переоборудовали чердак. Было страшно узнать, что ее там нет, – сказала она. – Но она там была! За перегородкой в нетронутой части, на дне черного пластикового мешка позади банок с краской. Как могут вещи, которые были важнее всего остального, которые так много значили для нас в то время, оказаться в пластиковом мешке за банками с краской в нетронутой части чердака? Бэ-пэ. В смысле, «без понятия».

Она раскрыла тетрадку.

Крупный закругленный школьный почерк. Кружочки над «i». Рисунки. Скачанные из интернета, распечатанные и приклеенные скотчем. Выцветшие распечатки фотоснимков.

Она пролистала до середины и развернула две огромные украшенные страницы, похожие на крылья, словно сама тетрадь для проектов была крылатой. Иден улыбнулась мне до ушей.

Ли встала и потянулась.

– Хочу просто заскочить в гараж и кое-что забрать, – сказала «они». – Я ненадолго.

– Вам нельзя сюда возвращаться, – сказала я.

– Ид, ты на машине? – сказала Ли.

Иден протянула Ли ключи от машины и показала, где ее припарковала. Я взглянула на название школы на тетрадке. Эта школа находилась в городе, расположенном почти в двух сотнях миль.

– Брр, – сказала Иден, глядя вслед убегающей Ли. – Холодно сегодня.

Она шагнула в дом. Я отступила в прихожую.

– Пожалуйста, не входите в дом, – сказала я.

– Но Ли же была в доме, – сказала она. – Вы рассказывали «им» историю? Если да, я тоже хочу. Все нормально, я здорова. Я в полном порядке. Мы можем пройти в ваш книжный зал и сесть в нескольких милях друг от друга, как в прошлый раз.

– А давайте вы оставите свою тетрадь для проектов у меня, я почитаю ее, и мы сможем поговорить, когда я верну ее вам при следующей встрече? – сказала я.

– Вы могли бы прочитать ее прямо сейчас, – сказала она.

– Прямо сейчас я занята, – сказала я.

– Ли забрала машину, – сказала она. – Мне придется подождать, пока «они» не вернется.

– Вам нельзя здесь ждать, – сказала я.

– Куда же мне еще пойти? – сказала она.

– Есть кафе, – сказала я.

– Слишком уж холодно и сыро сидеть снаружи кафе, – сказала она. – Я же окочурюсь.

– Если Ли уехала домой, может, стоит и вам, – сказала я.

– «Они» вернется. «Они» же оставила свои вещи, – сказала она.

Мокрая рубашка и открытый вещмешок с вывалившейся одеждой и компьютерным оборудованием по-прежнему лежали внизу лестницы. Тем временем Иден уже бродила по гостиной, откинув за плечи мокрые волосы.

– Твою ж мать, – сказала я.

Я пересекла комнату у нее за спиной и открыла окно, а затем пришла и села на сильном сквозняке подальше от нее.

– «Алая буква», – произнесла она, усаживаясь. – Звучит неплохо.

Она взяла книгу с диванного подлокотника.

– О чем это? – сказала она.

– Никогда не читала, – сказала я. – Но знаю, что это о женщине, вынужденной носить спереди на платье… э… некий знак. Думаю, потому, что у нее был ребенок от мужчины, с которым они не были женаты.

– Боже, надеюсь, знак хотя бы не огромный, а то реально бесит, когда с одежды что-то вечно свисает, – сказала Иден.

– Нет, это был не дорожный знак, а буква алфавита. Буква А. Ярко-красная. А – значит adulteress, «прелюбодейка».

– Как романтично, – сказала Иден. – Как портомойка, стюардесса или белошвейка. Прелюбодейка. Что-то из прошлого, связанное с любовью.

– Нет, ну, – сказала я, – прелюбодейка – это…

– Бэ-тэ-эм! – сказала Иден. – Она подписана! Самим автором!

– Э, – сказала я. – Пожалуйста, не загибайте так.

– Она вам дорога? – сказала Иден. – Я понимаю, ясно? Как вот эта дорогá мне.

Она положила «Алую букву» и снова взяла свою тетрадку. Раскрыла ее, а затем начала читать вслух:

– «…Жили-были две девочки по имени Фрэнни и Элси. И у них были разные фамилии, потому что они были кузинами. Одним скучным летом им было скучно, и одна из них, я не поняла, кто именно, из домашнего чтения к этому проекту, но подозреваю, что та, что постарше и повыше, потому что рисунки были очень хорошие и вполне зрелые, поэтому, наверное, старшая и нарисовала фей и приколола их шляпными булавками, чтобы казалось, будто они действительно стоят на бревне в траве и принимают солнечные ванны, потом девочки из Коттингли их сфотографировали, словно феи действительно были реальными, они получили известность под названием “Феи из Коттингли”, и слава о них прогремела. Девочки одурачили “Кодак” – крупную фотографическую компанию, где узнали о фотографиях, и даже там не смогли определить, что это фальшивка – либо фотографии, либо феи. Одурачили человека по имени Артур Дойл, который, как известно, писал о британском детективе Шерлоке Холмсе и которому очень хотелось, чтобы феи и загадочные явления существовали в реальности, поскольку в его рассказах их полно, поэтому еще больше людей поверили бы в правдивость его рассказов, так что он сделал большую рекламу феям, которые были красивыми и правдоподобными, с красивыми крылышками, пусть это и фальшивка, он сказал, что британский народ больше не хочет вязнуть в грязной колее войны, а мечтает о крылышках фей. Это потому что в те времена была Первая мировая война в 1920 году, и люди были расстроены тем, что их мировоззрение изменилось, а фермеры были расстроены, потому что их поля превращались в месиво из грязи, и иногда фермеры, которые обрабатывают эти поля даже в наше время в отдаленной стране е-эс, из которого мы сейчас выходим, там, где велись эти войны, до сих пор находят кусочки человеческих костей, когда сажают свои культуры для…»

Тук-тук.

Собачий лай.

Иден в ужасе.

– Ну все! – крикнула я собаке. – Хватит!

Собака перестала лаять.

– Ох, – сказала Иден.

Она сидела у окна и увидела, кто стоял у двери. Она посмотрела на меня долгим печальным взглядом.

Я пошла к входной двери. Над маской – глаза Мартины Инглз. Морщинки вокруг них были для меня чем-то новым, но мой взгляд она встретила с прежним вызовом.

– Хочешь съездить со мной кое-куда на моей скоростной тачке?

– Куда? – сказала я.

– Секрет, – сказала она.

У нее на шее висела пара коньков со связанными вместе шнурками.

– Покататься на коньках? – сказала я.

– На ваш местный каток, – сказала она, – еще не пускают рядовых граждан, но там знали мое имя, я ведь когда-то была довольно известной призершей, а директор – наш ровесник, так что я позвонила ему, мое имя было ему знакомо, и он сделал для меня исключение. Весь каток в нашем распоряжении. Не терпится показать тебе всякие фигуры. Боже, Сэнд, как прекрасно видеть тебя во плоти! Разве это не прекрасно? Я чувствую экстаз, чувствую себя дикой и свободной, снова чувствую себя юной. Я уже год не уезжала так далеко от дома. Так вот где ты обитаешь. Где она спала? По какому плафону стучала крыльями птица? Мечтаю увидеть этот самый плафон.

– Мам, – сказала Иден. – Что ты здесь делаешь?

– О, – сказала Мартина Инглз. – Иден.

– Ага, – сказала Иден. – Я.

– Что ты здесь делаешь? – сказала Мартина Инглз, снимая маску и пряча ее в карман куртки.

– Зачитываю ей свой проект о феях из Коттингли, – сказала Иден. – Хоть кого-то интересует моя жизнь. Ты мне не ответила. Ты-то почему здесь?

– Я приехала, чтобы отвезти свою старую университетскую подругу на каток, – сказала Мартина Инглз.

– Я не умею кататься на коньках, – сказала я. – Почему ты не отвезешь свою дочь?

Мартина Инглз проигнорировала меня.

– Кто присматривает за Амели? – сказала она Иден.

– Папа, – сказала Иден. – Не ты же. Хотя сегодня твоя очередь.

Я оставила их, пока они спорили между входной дверью и прихожей, проскользнула в гостиную, взяла «Алую букву» и сунула обратно на полку. Потом пошла на кухню и помыла руки. Позвонила на мобильный Виоле, оставила сообщение, что перед очередным приходом сдам анализ, и попросила передать отцу привет.

Я взяла собаку и поводок.

– Не ждите меня обратно, – сказала я. – Пожалуйста, просто обе уйдите как можно скорее. Закройте окно гостиной и убедитесь, что заперли за собой дверь, ага?

Мы с собакой сели в машину, собака – на пассажирское сиденье. Пока мы отъезжали, они продолжали спорить у двери.

Отцовскую собаку, кстати, звали Паст.

Полагаю, это сокращение от Пастух и как-то связано с овчарками.

Отец всегда называет своих собак Пастами. Этот Паст был его пятым. Он дает им эту кличку в честь старой песни в стиле кантри-энд-вестерн про собачью верность. В песне собака спасает владельца в детстве, когда он тонет. «На помощь она пришла». Затем наступает день, когда местный собачий врач говорит владельцу, что больше ничем не в силах помочь, Джим, и Джим должен пристрелить Паста, чтобы тот не мучился. Он берет ружье и целится преданному Пасту в голову, но просто не может этого сделать. Он хочет убежать. Чтобы взамен пристрелили его. В любом случае, Паст все-таки в конце умирает, хоть и непонятно как, но автор песни уверяет нас, что если у собак есть свой рай, то Паст чувствует себя там как дома, и это чудесная загробная жизнь[27].

Пока мы ехали, я пела эту песню – насколько могла вспомнить слова.

– Ты – старая история в новом обличье, – сказала я отцовской собаке, допев до конца.

Мы обменялись с ней взглядами.

– Паст, – сказала я. – Я знаю, что галлюцинации – один из симптомов, связанных с этим вирусом. Я ведь больна? Пелфы мне приглючились. Я воображаю полную противоположность изоляции именно для того, чтобы смириться с изоляцией. Да?

Паст ответил мне неторопливым невозмутимым взглядом.

– Точь-в-точь как мне приглючилось правительство, – сказала я, – управляющее нашей страной настолько успешно, с такой рассчитанной неумелостью, что у нас один из наивысших показателей смертности на душу населения во всем мире. Разумеется, правительство не может быть настоящим. Почему я об этом не подумала? Неудивительно, что оно кажется таким сюрным. Просто я его… воображаю.

Паст безразлично глянул на приборную панель.

– Или галлюцинацией было все до ковида, а это обнажение реальной реальности? – сказала я.

Паст зевнул.

Я «заразилась» от него и тоже зевнула.

Когда мы приблизились к отцовскому дому, собака начала лаять и прыгать на сиденье. Когда мы подъехали к дому вплотную, она была вне себя от радости и скакала на сиденье, выписывая круги размером с себя, от которых вся машина ходила ходуном. Когда я выпустила собаку, она прыгнула на входную дверь, несмотря на артрит тазобедренных суставов и все такое.

Она стояла, прижав голову к входной двери, пока я ее не открыла. Прошла в дом, проверяя все комнаты и пытаясь найти его. Проверила палисадник и задний двор. Вернулась в дом, устроилась под кухонным столом и ждала там с полными смирения и чувства долга глазами, словно в этом и заключается жизнь – в терпеливом ожидании того момента, когда человек, которого ждешь, придет домой.

– Если повезет, – сказала я. – Да?

Я погладила ее по голове и потрепала по загривку.

– Прости, что была такой букой, – сказала я. – Проблема не в тебе, а во мне. Впредь я исправлюсь.

Я дала ей половину банки бобов, которую разогрела для себя. Не уверена, что поступила благоразумно, но никакого вреда из этого не вышло, по крайней мере, я о нем не знаю, и получилось по-компанейски. Потом мы с собакой сели в комнате, где пахло по большей части отцом, и немного посмотрели вдвоем телевизор.

Мы смотрели, как политики спорили друг с другом, пока на узкой полоске моря между нами и остальной частью Европы тонули люди. Политики пытались казаться огромными, раздутыми, словно заградительные аэростаты, возможно, потому, что хотели внушить нам, будто люди в воде сравнительно ничтожны и слишком малы для настоящих людей, так чтобы предметом спора стал не вопрос о человеческой жизни и смерти, а вопрос, кто из политиков-аэростатов победит в споре.

Я так громко кричала в экран, что отцовская собака завыла. Поэтому я выключила телевизор.

– Паст, существует такая вещь, как зло? – спросила я пса.

– Конечно, – сказал Паст.

– Но как оно выглядит? – сказала я.

– Ну, на самом деле зло очень буднично, – сказал Паст. – И все вы на него способны. Вы, люди. Как и на добро.

– А другие существа, помимо людей, тоже на это способны? – сказала я.

– Интересный вопрос, – сказал Паст, очень степенно и небрежно покачивая лапами, свесившимися с дивана. – Различие – в той точке, где встречаются время и речь. Сетки абстрактного и реального значения, а вдобавок способ, каким вы, люди, можете удерживать и удерживаете понятия и представления о реальном прошлом и воображаемом будущем при использовании своего вербального языка. Поскольку все это позволяет вам взвешивать последовательность и последствия, опыт и различные возможности, то придает вам врожденный философский импульс, экспериментальное обоснование и, конечно же, означает, что, когда дело доходит до ваших поступков, для вас встает вопрос преднамеренности, воображения и выбора. Начнем со зла. Но как дать определение злу? Гм-м. Возьмем жестокость – назовем один из ее аспектов сознательным выбором или решением причинить боль другому живому существу: в основе этого определения лежит преднамеренность. Решение быть жестоким, абстрактно и/или физически принятое существом, у которого есть выбор – быть таковым или не быть. А вот мы другие. Не то чтобы у нас нет понимания опыта. Разумеется, есть, и мы учимся. И не то чтобы у нас нет собственного представления о правильном и неправильном, а также унаследованных от вас культурных понятий о том, что вы считаете правильным и неправильным, по крайней мере, у самых прирученных из нас, которым в конце концов приходится слушать ваши разговоры о подобных вещах. Дело, скорее, в том…

Я проснулась.

Спящая голова Паста лежала у меня на колене.

Рядом с головой Паста жужжал мой телефон.

Не больница и не Виола. Незнакомый номер.

– Да? – сказала я.

– Привет, – сказала то ли реальная, то ли воображаемая Ли. – Это Ли. Вы скоро вернетесь? Просто Иден хочет уложить Амели спать и не знает, где лучше.

– Уже и Амели у меня дома? – сказала я. – Когда же вы уйдете?

– Ее привез наш отец, – сказала Ли. – Иден бесилась из-за того, что целый день будет с ней врозь.

– Так почему же она просто не поехала домой? – сказала я. – И ваш отец уже у меня?

– Да, он здесь, – сказала Ли, – но в дом я его не пускаю. Он снаружи, в машине. Спать он может там. Посмотрим, как ему это понравится. Он ни за что сюда не попадет.

– Почему? – сказала я.

– Это не его территория, – сказала Ли. – Пока вас нет, я решаю, кто вхож, а кто нет. Он сюда не вхож. А где вы, кстати?

– Я у… э… своей подруги Паст, – сказала я. – Сегодня вечером довольно холодно. Там будет холодно – в смысле, вашему отцу, в машине.

– Если будет холодно, он может спокойно уехать домой, – сказала Ли.

– Он мог бы отвезти домой и вас всех, – сказала я.

– Кстати, в машине отличная система обогрева. Это большая машина. Мне его слышно: до сих пор спорит там, как чокнутый, – сказала Ли.

– С кеми? – сказала я.

– Вот и спалились, граммар-наци. Обожаю вас за это. Так ведь никто уже не выражается – «с кеми». Ага, у них с матерью обычные терки. По-моему, клаустрофобия придает этому увлекательности. В вашем доме некуда пойти. Ну да, а еще мы так и не смогли включить вашу духовку. Она вообще работает? А тостер у вас на утро есть? Мы поели без вас, надеюсь, вы не против. Заказали доставку. Он поел сам в машине. Мы позвонили в то карри-заведение – у вас листовка висит на дверце шкафчика в вашей камбуз-кухне.

– У меня кухня от слова кухня, – сказала я.

– Карри нам всем понравился – всем, кроме Иден, она ведь не чувствует вкуса, и его мнения я тоже не знаю. Но, по-моему, нам всем полезно было вырваться. Выбраться из своего дома. Мы уже сто лет не были все вместе в незнакомом месте. Перемена обстановки.

– Вообще-то я за то, чтобы вы все убрались из моего дома, – сказала я.

– А когда вы возвращаетесь? Я знаю, наша мать хочет с вами поговорить. Она бродила по дому, подбирала вещи и клала их обратно, будто это святилище какое-то или типа того. А Иден хочет поговорить с вами о том, как над ней издевались в школе кошмарные девчонки.

– О боже, бедная Иден, – сказала я.

– А где ключ от сарая? – сказала «они». – Я могла бы сфоткать ваши картины и ваш рабочий процесс для вебсайта.

– Послушайте, – сказала я. – Ваша мать, отец, сестра и вы, вы тоже – все вы. Никто из вас не найдет в моем доме или у меня самой никаких ответов. История здесь не про меня. История не про вас. Слышите меня? История не про нас. В любом случае, в истории никогда не заключен ответ. В истории всегда заключен вопрос.

– Ага, но этого нельзя сказать наперед. Вы не знаете, – сказала Ли.

– Кое-что знаю. Я старше вас, – сказала я.

– А можно вежливо попросить вас обойтись без эйджизма? – сказала Ли.

– Времена сейчас ненадежные, – сказала я. – Выйдите к машине. Помиритесь с отцом. Пригласите его и мать в дом. Откройте одну бутылку вина у меня в… э… камбузе. Если хотите, откройте их все, выпейте друг за друга, пожелайте друг другу всего хорошего. Иначе когда-нибудь пожалеете, что этого не сделали. А потом – все вместе – валите домой. Пожалуйста.

Тишина.

Потом Ли сказала:

– …При всем уважении, Сэнди, это мило с вашей стороны и все такое, и я знаю, вы считаете себя символической сказочницей-аватаром или кем-то еще для нашей семьи. Но вы не имеете права рассказывать мою историю в такой покровительственной манере, пусть даже с добрыми намерениями. Или пытаться предугадать, что я думаю о своем путешествии, своей истории или о том, как я должна рассказывать другим собственную довольно внушительную, ну и, конечно, на самом деле достаточно дикую сагу на тему, каково это – быть мной (и, полагаю, я говорю при этом от лица всей своей семьи), а еще о том, как бы они чувствовали себя по отношению к собственной правде, если бы вы назвали их правду второстепенной историей. Кроме отца. Уж его-то историю я точно не поддерживаю, так как он не поддержал мою.

– Разве я считаю себя аватаром? – сказала я.

– Символическим, – сказала Ли.

– Ладно, – сказала я. – Я расскажу вам, что этот символический аватар думает.

– Ага, если честно, за все время нашего знакомства вы только и говорили нам о том, что думаете, и это начинает слегка утомлять, – сказала Ли. – И, по-моему, если вы, конечно, примете один уважительный совет, ваша проблема тут связана с тем, что вы не знаете или до сих пор не признали, кем или чем являетесь.

– Любая проблема тут, – сказала я, – возможно, проистекает из того, что меня, против моей воли, да еще и в очень опасное время, занесла нелегкая в какой-то театральный фарс в духе английских морских курортов, и у меня не остается другого выбора, кроме как…

– Ага, но нельзя же назвать одно из самых удаленных от моря мест в Англии морским курортом, – сказала Ли. – Я бы никогда не заказала рыбу в местном ресторане – только через свой труп. Если бы, конечно, рестораны снова открылись и в них подавали рыбу.

– Сообщение от меня, – сказала я. – Всем вам. Валите на хер из моего дома. Живо.

– Послушайте, мне очень жаль, если я вас обидела, Сэнди, – сказала Ли. – Уже поздно, и Амели только что улеглась спать. Если честно, для Ид это был сущий ад: Амели целый день бухтела – как всегда, когда остается с нашим отцом. А ехать до нас далеко, да и вообще, как вы знаете, ведь мы это уже обсуждали, сейчас мне как раз негде жить. К тому же единственная причина, по которой мы все до сих пор еще здесь, заключается в том, что мы прождали весь вечер вашего возвращения. А теперь вы говорите, что не вернетесь. То есть вы могли бы сказать нам раньше. Это довольно невежливо с вашей стороны.

– Боже ж ты мой, – сказала я. – Это я невежливая? Да вы все в моем доме вопреки моей…

– Нет, я же вам говорила, родители – снаружи в машине отца, – сказала Ли.

– …А пока вы находитесь там, это означает, что мне нельзя там находиться, поскольку мне нельзя ни к кому приближаться, чтобы не заразиться тем, что может затем навредить моему тяжело больному отцу…

– А, ладно. Это объясняет вашу фиксацию на отце, – сказала Ли.

– Что-что? – сказала я.

– Привет, – сказала Ли. – Это я.

– Ага, я знаю, кто вы такая, – сказала я, – а еще знаю, кто такая я, и это обвинение в фиксации на отце – чистой воды перенос. Если бы вы, помимо собственных небылиц обо мне, имели хоть какое-то представление о том, кто я, то знали бы, что на самом деле у меня фиксация на матери. Но это уже другая история.

– Нет, это я – Иден, – сказала реальная/воображаемая Иден. – Где вы находитесь? Мне так много нужно вам рассказать. Амели здесь. Она мечтает с вами познакомиться. Она хочет, чтобы вы рассказали ей историю. Она жаждет попасть в ваш сарай и поиграться с красками.

– Господи, – сказала я. – Только этого мне не хватало.

– Возможно, когда вы вернетесь, то покажете нам, где лежит ключ. Рори тоже в пути.

– Что еще за Рори? – сказала я.

– Мой партнер. Отец Амели. Я знаю, что он тоже очень хотел бы с вами познакомиться. Он был за границей по папиным делам, приземлился час назад и едет на «Хитроу-экспрессе».

– Он должен сесть на карантин, – сказала я. – Не впускайте его в мой дом.

– Да все будет хорошо, Сэнди. Эн-эс. В смысле, «ничего страшного». У нас в семье никто никогда не болеет. И мы все друг друга знаем, так что предосторожности излишни. Отец тоже хочет с вами поговорить. Не про ваши отношения с матерью и все такое, не волнуйтесь, а по работе. Он считает, что его посетило озарение и что этот район созрел для пелфинга, а он никогда не ошибается в подобных вещах: у него есть шестое чувство. Он хочет вас об этом спросить.

– Созрел для пелфинга, – сказала я.

– Не знаю, знаете ли вы, – сказала Иден. – Помимо инициативы по производству СИЗ и круглосуточного управления «Инсектекс», он еще известный застройщик.

– На самом деле дом, который недавно оккупировала вся ваша семья, мне не принадлежит, – сказала я. – Я его просто снимаю.

– Угу, мы знаем, – сказала Иден, – мы уже связались с парнем, который владеет большинством домов на улице. Но отец думает, что вы могли бы проинформировать его в целом, как бы из первых рук, – так он говорит, хотя бог знает, что это должно означать, – и рассказать ему, каковы, понимаете, плюсы и минусы жизни в этом районе.

Этот район.

Стив, у которого со времен учебы в медицинском остался скелет в натуральную величину. Он держал его на переднем сиденье своего фургона, пока прохожие не пожаловались, что дети его боятся, и им потом снятся кошмары про вирусы. Поэтому Стив перетащил скелет в дом, и теперь тот пялится из окна гостиной, щеголяя сезонной обмундировкой: летом – канотье и бабочкой, а на Рождество – шапочкой Санта-Клауса и новогодней мишурой. Теперь дети постоянно собираются у дома Стива, смеются, тычут пальцами и делают селфи на фоне скелета.

Карло, водитель автобуса и по совместительству преподаватель на курсах писательского мастерства, которые он ведет бесплатно в летние месяцы в ботаническом саду.

Мари и Джахаранах, которые работают в здравоохранении и выглядят старыми, хмурыми и загнанными, как никогда. Дóма у них круглые сутки горит свет, и, работая смену за сменой, они еще каждый день доставляют на своем разбитом «мини» еду людям, которым нельзя выходить из дома, и изредка доставляли пакет с продуктами мне самой, из-за отца, и я даже не знаю, откуда они узнали.

Мэдисон и Эшли, самые молодые из наших соседей. Я знаю лишь то, что они пара и всегда машут и приветливо здороваются, хоть мы так толком и не познакомились.

Тем временем Иден, конечно, рассказывала о каком-то травматическом инциденте, произошедшем с ней в школе.

– По-моему, это была зависть. Они все мне завидовали, – говорила она.

– Формирование характера, – сказала я.

– Я знаю, ясно? – сказала она. – И знала, что вы поймете.

– Когда вы все уйдете? – сказала я. – И откуда вы узнали, что я снимаю дом? Это же конфиденциальная информация.

– Насмешили! Из интернета, – сказала она.

– Я, кстати, вспомнила, это снова Ли, – сказала Ли, снова завладев трубкой. – Этот вебсайт, который вы поручили мне сделать.

– Я ничего вам не поручала, – сказала я.

– Ну как же, поручали. Я сегодня притащила сюда свой второй комп, так что теперь легко могу это сделать, – сказала Ли. – Только скажите, как открыть сарай. Я уже немного пофоткала его снаружи, ну и некоторые жилые помещения, которые показались мне уместными: какие-то ниши, безделушки у вас на тумбочке, вещи в туалете и тэдэ. Но не могли бы вы собрать фотки или скриншоты своих прошлых работ, чтобы мы включили их все в хронологию? И не могли бы вы сделать отдельно хронологию карьеры вместе с вашим си-ви? Было бы здорово, а еще контакты и тэдэ, и вам нужно будет написать краткую био, или я могу сделать это за вас – из того, что и так есть в сети.

– Я не хочу вебсайт, – сказала я. – Я запрещаю вам и всем членам вашей семьи заходить в мою мастерскую. Я запрещаю вам фотографировать что-либо, связанное с моей жизнью или работой. И я запрещаю вам создавать для меня вебсайт.

– Ага, но нельзя же быть художником без вебсайта, – сказала Ли. – Почему вы смеетесь?

Я нажала отбой, пока Ли объясняла мне, сколько я им должна (цéны для друзей) за то время, которое они уже потратили на создание вебсайта.

Я погладила по голове отцовскую собаку.

Поднялась наверх и перестелила отцовскую кровать, чтобы там можно было спать.

А что, если они проберутся в мастерскую?

Эн-эс.

Что, если Амели станет играть с красками?

На ее месте я бы не отказалась.

Что, если что-нибудь или кто-нибудь повредит или испортит картину, над которой я работаю больше года?

Стихотворение никуда в ближайшее время не денется.

Краска всегда найдется.

Я могу начать сначала.

Отпустить на волю воображение.

В голове у меня засела Мартина Инглз – ее старая и молодая ипостаси, обе одновременно кружились на льду, словно представляя угрозу для здоровья и безопасности, в белом наряде, с лезвиями вместо стоп, из-под которых разлеталась ледяная стружка, пока Мартина Инглз кружилась, высоко подняв над головой руки, изогнутые наподобие лебединой шеи. По одну сторону от нее Иден Пелф сидела на холодной поверхности и прикладывала к языку крохотный осколок льда, отброшенный к ней во время одного из материнских поворотов, прикладывала робко, словно экспериментируя и пробуя на вкус. А по другую – Ли Пелф сидела по-турецки и увлеченно наблюдала за материнским кружением, но втайне витала где-то далеко, сосредоточенная на блеске льда и собственных руках, так сильно прижатых к этому льду, словно они пытались решительно и бесстрашно проверить, сколько времени смогут прижиматься к упорядоченной стихии холода, безразличной к теплу,

но что я вообще знала?

На самом деле, я не знала ничего, ни о чем и ни о ком.

Я придумывала все на ходу, как и все мы.

То ли живые, то ли мертвые:

на следующее утро я позвонила по номеру Мартины Инглз.

– Привет! – сказала она. – Как я рада тебя слышать. Ты как? Как твой папа, солнышко?

– Могло быть и хуже. Когда твоя семья планирует освободить мое жилище? – сказала я.

– Здесь тоже могло быть и хуже, – сказала она. – Мы стараемся держаться от Рори подальше, ну, я стараюсь, но это трудно, когда всего один туалет.

– Все вы вполне могли бы разъехаться по своим чудесным большим домам, – сказала я.

– Мне меньше всего хотелось бы ковида по всей моей жилплощади, – сказала она.

– Вы кучка тупых эгоистичных мудозвонов, – сказала я. – Ты сейчас говоришь о моей жилплощади.

– Да что ты ерепенишься, Сэнд? Тебе же безопаснее в другом месте.

– Мне исключительно повезло, что я могу себе эту роскошь, – сказала я.

– Жаль, что меня там нет, – сказала она.

– И слава богу. Куда бы, черт возьми, мне тогда идти? – сказала я.

– Ха-ха. Ой, подожди, – сказала она. – Иден хочет поговорить.

– Привет, это Иден. Он нормально. Говорит, что никогда так плохо себя не чувствовал, но это просто джетлаг.

На заднем плане слышится детский кашель.

– Это Амели? – сказала я.

– Дети не заражаются, – сказала она.

– А вы как? – сказала я.

– Горло немного болит, а так в порядке, – сказала она.

– Как Ли? – спросила я.

– Эр-и-дэ в вашей кровати. «Работает из дома». Помните? Уже раз было.

– Эр-и-эм-дэ, – сказала я.

– Что? – сказала Иден.

– Работает из моего дома, – сказала я. – Когда вы освободите мое жилище?

Но телефон снова взяла ее мать и сказала:

– Кстати, Сэнд, не терпелось тебе рассказать: я нашла красивейшую цитату у шотландского поэта Роберта Бёрнса, и там говорится о кроншнепах. У меня ее тут при себе нет. Но, если слегка перефразировать, он пишет письмо, чтобы обаять одну замужнюю женщину, и говорит что-то типа, когда летним утром он слышит голос кроншнепа, это всегда напоминает ему, что у него есть душа, поскольку его душа при этом возносится, а потом он спрашивает: кто мы? Машины, и потому все, что мы слышим, как бы бессмысленно? Или если мы слышим и чувствуем, как внутри нечто возносится, это, наоборот, означает, что мы не просто – цитирую дословно – «растоптанные комья земли». Разве это не гениально? Что это за жизнь, старушка? Никакие мы не растоптанные комья, уверяю тебя[28].

– Уверяешь? – сказала я. – Да, ты нашла очень красивую вещицу.

– При следующей встрече я найду подходящий способ тебя отблагодарить. Поведу тебя в музей и организую ВИП-экскурсию, чтобы тебе показали настоящий замок Бутби. Вот увидишь, такое чувство, будто какая-то железная версия царя Мидаса случайно коснулась стены, увитой плющом, и затем кто-то вырезал и навсегда сохранил фрагмент этой красоты. А потом ты уже не отвертишься, Сэнд. Я отведу тебя на каток.

– Конечно. Мы все это сделаем. Когда-нибудь, – сказала я. – После того как вы все освободите мой дом. После того как закончится пандемия. Не знаю, что займет больше времени.

– Отлично! – сказала она. – Я вся в предвкушении.

Комендантский час

Хеллоу-алло-алё

Это сравнительно молодое слово, но, как и все в языке, имеет глубокие корни.

Во всех своих формах, говорится в словаре, оно является вариантом среднефранцузского hola – сочетания слов ho и la, означающего что-то вроде «эй, привет». Возможно, оно также связано со старинным охотничьим кличем halloo! – «ату!», который издавали, заметив добычу, и с восторженным криком начинали охоту. Или, вероятно, оно ближе по звучанию к слову howl – «выть»: так, например, Шекспир использует его в «Двенадцатой ночи», когда один женский персонаж говорит другому, что в доказательство своей любви «провоет его имя средь вторящих эхом холмов», пока в воздухе, да и во всем мире, не останется больше ничего, кроме имени возлюбленного.

Или, возможно, оно происходит от староанглийского haelan – очень емкого глагола, который может одновременно означать «исцелять» (heal), «спасать» и «приветствовать». Или от совершенно другой староанглийской фразы, означающей «будь здоров» (hale) или «будь цел» (whole).

Возможно также, это древневерхненемецкое слово, которое выкрикивали, когда стояли на берегу реки и хотели привлечь внимание паромщика. Одна из его форм появляется в «Сказании о старом мореходе» Сэмюэла Тэйлора Кольриджа, поэме об ужасающем поступке – убийстве птицы – и его зловещих последствиях, о судьбе убившего ее моряка и гибели его спутников. Сначала птица весело прилетает на их возглас hollo! и приносит благоприятную для плавания погоду. Затем мореход ее убивает. После этого все в поэме сковывает смертельный паралич. Кричи не кричи hollo! – никакая птица не прилетит.

В любой из этих форм hello может означать все перечисленное. Мы говорим это слово тому, с кем встречаемся: это дружеский и неформальный ритуальный жест приветствия, неважно, знакомы ли мы с человеком или никогда раньше не встречались.

Оно может означать, что человека удивили, заинтриговали либо застали врасплох, к примеру: «Алё, что это? / Кто это?»

Оно может быть вежливым способом привлечь внимание: представьте, что вы стоите посреди магазина, а человек, который должен вас обслужить, скажем, ушел в подсобку, и вы поэтому выкрикиваете это слово. Оно также может указывать на то, что, возможно, рядом вообще никого нет. К примеру, вы упали в колодец и со дна его беспомощно смотрите вверх на маленький кружок света, заключающий в себе весь остальной мир, и кричите это слово в отчаянии и надежде, что кто-нибудь его услышит.

Или вы отвечаете на телефонный звонок и говорите это слово, но никто не отвечает или на том конце никого нет. Поэтому вы повторяете его в тишине, с каждым разом все настойчивее:

алё?

алё?

Есть там кто-нибудь?

Вы там, и вы меня слышите, но почему-то не отвечаете?

Чем могу вам помочь?

Вот это уж точно привлекло мое внимание.

Тогда что же все это значит?

Что вам нужно?

Да, я здесь.

Вы можете благополучно перевезти меня на своей лодке?

Мы уже недалеко от берега?

Пожалуйста, берегите себя.

Пожалуйста, держитесь.

Пожалуйста, поправляйтесь, будьте целы и невредимы.

Я люблю тебя, и я распишу всю вселенную твоим именем и словами моей любви.

Я напал на твой след и иду за тобой.

Эй, привет.

Приятно снова с вами встретиться.

Приятно познакомиться.

Каждое приветствие (на всех возможных языках) и каждый голос (и человеческий голос – самый ничтожный из них) содержит в себе историю – вот она, наготове.

Вот, собственно, и все, что подразумевается под историей.

Любой рассказ окружен темно-зеленым цветом, покрытым слоями копоти и пыли из всех времен года, над дверью в стене, причем двери и стены не видно за грузной копной плюща, чья листва шевелится, словно выделывая па под легким ветерком, там и сям расцвеченная более яркой зеленью молодых листочков, и самые молодые из них – хоть и совсем крохотные, но уже такой идеальной формы, что это кажется обыденным и в то же время умопомрачительным, а потом у растений прорезаются зубки: корни, ответвляясь от усиков, тянутся и цепляются за любую поверхность, упорные, крепкие и стремящиеся стать корнями, а не усиками, и все это подпитывается главным корнем, таким глубоким и мощным, что, если даже кто-то или что-то пытается его обрубить или выкопать, он отрастает снова, разворачивая листики одним за другим.

После наступления комендантского часа к двери подошли трое. Они распахнули дверь. «Как поживаешь?» – сказал один. «Держи за ноги», – сказал другой. «Если чё, собак беру на себя», – сказал третий.

Потом они это сделали.

Не будь она такой искусной в своем ремесле, они бы не стали. Они сделали это с ней, потому что она умеет очень многое, а не только делать ножи.

Девушка в канаве, куда они ее бросили. Теперь, когда наступило утро, она видит, что находится в канаве.

Гвозди, а затем ножи – быстрее всего и проще всего – как затачивать, как насаживать лезвие. Простые, обычные гвозди – никогда не стоит жалеть времени на работу, оно всегда окупается: нагреть железный прут и бить молотом по размягченному кончику, одновременно поворачивая его, держать ритм, пока не сведешь на нет. Для богачей украсить шляпку гвоздя, придав ей вид желудя или спирали, солнца, луны, раковины, фрукта. Для всех остальных гвоздь он и есть гвоздь.

Для ножа, если это цельнометаллический нож, взять кусок слоистого железа или стали длиной с предплечье. Сделать метку по центру. Одна половина – лезвие, другая – рукоятка. Начать с рукоятки: нагреть конец и ударять по бокам, постепенно сужая его, пока не достигнет длины клюва длинноклювой птицы, затупляя при этом углы, чтобы рукоятка не ранила и не натирала руку, которая будет ее держать. Свести на нет. Подцепить заостренный конец молотком из мягкого металла, затем свернуть из него петлю, согнуть всю рукоятку плавной буквой V, а затем аккуратно довести до буквы U. Для лезвия отрезать металл наискось. Ковать. Плющить и терзать его. Ковать. Вернуться к рукоятке. Ковать. Прикрыть ее для удобства. Ковать. Шлифовать. Натереть лезвие до блеска. Оставить на несколько часов, доводя нож до белого каления, чтобы закалить. Смазать его. Нагреть камень, чтобы закалить сердцевину. Отшлифовать начисто и заточить.

Голова ее забита гвоздями и лезвиями и необходимым для них огнем – ярко-красным, цвета крови.

Для ковки – пламя оранжевое. Для сварки, когда две вещи сливаются в одну, – белое.

Бывает и хуже.

Бывает и хуже.

Она их впустила. Они ударили ее в живот, взяли ее молот и занесли у нее над головой, хотя все-таки оказались порядочными и не стукнули. Зато один прижал ее к наковальне, другой отымел, а третий смотрел – свидетель.

Они могли бы все ее отыметь, но не сделали этого. Потому что суть была не в том, чтобы ее отыметь, и они хотели, чтобы она это знала.

Она это знает.

Она знает их всех. Все их знают. Все узнают о том, что случилось.

Бывает и хуже.

Сперва они убили собак, потому что собаки рычали. Пока они это делали, голова у нее была забита гвоздями и ножами. Ножи занимали больше мыслей, так что, пока ее имели, она в основном увлеченно думала про ножи. Когда они закончили, она прикинулась такой же мертвой, как собаки, и ее положили в мешок и выбросили, так что теперь она знает, что ее выбросили в заболоченном поле, и мешковина служит ей в этой канаве постелью. Бог весть куда они выбросили собак.

Она обучалась пять лет. Оставалось еще два года. Теперь их уже не будет. Таков закон. Для закона безразлично, трахалась ли ты по своей воле или нет, и в этом была суть того, что ее отымели. Ее членство в братстве завершилось.

Комендантский час. Когда они вошли, она прикрывала огонь – таков закон.

Ей тринадцать лет.

Она думает о том, чтобы умереть.

Почему бы и нет? Эта канава ничем не хуже могилы. Края у нее добротные, высокие. Они поднимаются до самого лоскутка неба. Постель холодная, но довольно мягкая. Она могла бы уже и не вылезать из этой канавы. Она навалит на себя земли, словно укрывшись одеялом.

Земля у тебя в волосах и во рту добрее, чем

Она могла бы лежать здесь, пока непогода не превратит ее в то, во что она так или иначе довольно скоро превратится – не важно, умрет ли сейчас или позже. Непогода хорошо обглодает тебя, и голодные звери тоже: ничего не пропадет.

Небо, земля, дождь и зубы зверей добрее, чем

Филигрань для церковной двери? Теперь уже никогда не доделать. Церковные двери должны запираться, чтобы никого не впускать и не выпускать, сказала Энн Шеклок. Церкви кичатся своей запертостью. И хотя Энн Шеклок церкви не нравилась, там все же поручили выковать это изделие шеклокской кузне. Потом Энн Шеклок умерла – еще такая молодая, говорили люди: гниль в легких – внутрь проник металл. Это заняло всего неделю: не успели ей дать заказ, как тут же отменили – да разве его когда-нибудь доверили бы девчонке? Пусть даже все в округе знают, как хорошо она управляется с лошадьми. Доходило до того, что к Шеклокам приезжали люди из мест, где были собственные кузни, лишь бы шеклокская ученица как следует подковала их лошадей. И даже если лошадь была особенная и норовистая, ее все равно привозили за много миль.

Теперь, когда я лежу в этой канаве, я все еще хорошо управляюсь с лошадьми или нет?

Я буду лежать в этой канаве, пока не встречусь с Энн Шеклок.

Забью себе нос и рот мхом и наглотаюсь мха, пока не перестану дышать, и доберусь туда к ней.

Высунув руку из канавы, чтобы проверить, нет ли сверху чего-нибудь мшистого, она чувствует над собой ястреба: когда тот проносится между нею и солнцем, жидкую теплоту рассекает холодное мерцание. Она поднимает глаза и видит, как он парит, потом бросается вниз, а затем под углом взмывает обратно, сжимая что-то в когтях.

Она вылезает из канавы, чтобы найти мох.

Ощупывает себя под одеждой.

Кровь уже не идет. Но теперь все болит. Больно пошевелить рукой или ногой, глубоко вздохнуть.

Потом она забывает о боли, услышав плач какого-то маленького существа где-то там в высокой траве.

В траве выемка в форме чаши, и там сидит очень юный птенец, похожий на утенка. Однако неуклюжий, заостренный клюв длиннее, чем у утенка, и птенец постоянно заваливается, поскольку голова тяжеловата для его тельца, и хоть лапы довольно крупные, он еще не умеет ими управлять.

Она знает, что его нельзя трогать.

Отходит довольно далеко и ждет, стоя в траве.

Но за все утро родители так и не возвращаются, чтобы его защитить.

Значит, мы одного поля ягоды, птенчик.

На рыночной площади продают пирог с птицей. Это твоя мать. Или, например, лисы. Лисята хорошо подкрепились. Ястреб забрал твою сестру или брата? Он что-то схватил. Тебя он тоже заметил. Он за тобой вернется.

Это маленький птенчик. Он смотрит на нее горящим черным глазом, ярким счастливым глазом – глазами, в которых совсем нет страха. Он улыбается, хоть и не знает об этом. У него на голове темная шапочка из пуха, и его пушистое тельце такое маленькое, что даже лапки кажутся шире туловища.

Когда она пристраивается рядом, он перестает причмокивать. Он такой маленький, что она могла бы накрыть его одной рукой, если вдруг сюда забредет лиса, прилетит коршун или вернется тот ястреб.

Рядом с этой выемкой можно лежать точно так же, как и в канаве.

Рановато пока еще встречаться с Энн Шеклок.

Можно сначала немножко поохранять.

Она засыпает на солнце.

Когда открывает глаза, птенец спит, вжавшись ей в подмышку.

– Ты изгой, птенчик, – говорит она спящему птенчику. – Ты владеешь ремеслом? Тебе принадлежит какая-нибудь земля? Теперь я богаче тебя. Раньше у меня не было ничего. Теперь у меня есть ты.

Она осматривает гнездо – нет ли яиц. Больше яиц нет. Птицы этой породы откладывают большие яйца, стоящие приличных денег, и, если это действительно та порода, о которой она думает, находка этой птицы, еще в яйце или уже вылупившейся, может принести очень приличные деньги. Все знают, что ее мясо безупречно чистое, поскольку известно, что она питается лишь воздухом, а еще известно, что эта птица является даром Божьим и помогает паломникам и, согласно преданию, существует для того, чтобы «приваривать» небо к земле. Об этой птице существует множество преданий, если это та самая порода. В преданиях говорится, что эта птица любит книги и даже приносит их в клюве святым, если святые уронят свои священные книги в воду и их нужно оттуда достать, или если святые не знают, что сказать людям, и тогда эта птица становится вестником, который приносит им книги, переполненные тем, что Бог хотел бы от святых услышать.

Я могла перевернуться во сне, не отдавая себе в этом отчет, и раздавить птенца.

Она думала, что у нее и так уже все болит, но от этой мысли в груди вдруг заныло по-другому.

Птенец просыпается.

Он садится возле ее лица, широко раскрыв клюв.

Питание одним воздухом – ложь. Птенчик хочет, чтобы его накормили, и явно не воздухом.

– Я же не птица, – говорит она ему. – Я не могу тебя накормить.

Что они едят?

Она встает. Птенец тоже. Он падает головой вперед на собственные лапки.

Она роется в земле под живой изгородью. Откапывает красного червяка. Подносит его птенцу.

Птенец ждет. Потом берет его!

Она возвращается, чтобы поискать еще.

Мне тоже нужно поесть.

Я могла бы съесть этого птенца. Могла бы обменять его на еду.

Она снова встает. Птенец копошится у нее под ногами. Она окидывает взглядом заболоченное поле. Видит вдалеке дым – там домá. Она поворачивается так, чтобы дым оказался за спиной, и отправляется в путь.

Но птенец, оставшийся позади, начинает пищать так, будто вор крадет у него кошелек. Она слышит собственный смех.

Она возвращается к выемке, берет птенца и засовывает его в карман фартука.

Когда она высовывает руку из кармана, та пахнет металлом.

Этой ночью она прокрадется обратно, залезет на тенистое дерево и проберется через то отверстие на крыше, что показала ей Энн Шеклок: никто о нем не знает, и его всегда легко открыть. Она запихает свои пожитки в карман фартука, а затем уложит сверху на них птенца.

Со своими инструментами она может стать странствующим подмастерьем, если в тех местах, куда она направится, людям, у которых, возможно, есть еда, нужно будет выполнить какую-нибудь работу.

* * *

В последующие недели она узнает, что птенец ест ягоды, причем любые. Он ест мякоть, которую она добывает из раковин, приставших к скалам у берега. Ест всякую мелкую живность. Любит червяков. При необходимости он будет есть траву, гравий и песок. Любит жуков и обожает мух с большими крыльями, а также кусачих мушек. Обожает мелкую рыбешку, если удается ее поймать.

Вскоре он уже может сам ловить этих тварей кончиком своего клюва, может доставать живых существ из их собственных раковин, обезноживать крабов и оставлять ножки на закуску.

Однажды он приносит малюсенькую рыбку и бросает к ее ногам.

Впервые встретившись с птицей своей породы, он исчезает.

Она полагает, что больше никогда его не увидит.

Но он возвращается, выбегает к ней из стайки своих сородичей с вывернутыми назад коленками. Его ноги кажутся тонюсенькими, будто готовыми переломиться от самого слабого ветерка, а клюв выглядит так, будто Господь долго вел пером линию, чтобы проверить, какой максимально длинный клюв получится создать.

Птенец учится у своих сородичей глотать еду, особенно когда кончик клюва все больше удаляется от того места на голове, где расположен рот. Учится искать и находить невидимую пищу на поверхности песка, травы, грязи, воды. Учится говорить по-птичьи со своим семейством и летать самостоятельно, а также вместе с ними.

Она должна прогнать его и быть с ними жесткой, чтобы он ушел и вел ту жизнь, которую должен вести. Она должна приказать ему стать диким.

Он будет распоряжаться ее подмышкой, пока ему не станет там слишком тесно, а затем распоряжаться ее карманом, пока клюв не станет слишком длинным, и потом, уже став размером с кота, хотя, слава богу, и не таким тяжелым, как кот на шее, он будет сидеть у нее на плече под волосами, сквозь которые, будто в просвет между шелковыми шторами в богатом доме, будет торчать его клюв – его удочка, трезубец, орудие труда, узкое, как тщательно выкованный, изогнутый и заостренный железный прутик, и, возможно, не менее крепкое.

Но, когда она держит его в руках, его косточки кажутся такими тонкими, что она чувствует в груди боль, не похожую ни на какую другую боль. Это боль от мысли о том, что другое существо испытывает боль. Это ощущаемая боль, или мысль о том, как боль ощущается в теле другого, мысль, возникающая в теле человека, не чувствующего той же боли, но взамен чувствующего нечто похожее и непохожее на боль.

Перья птенца скоро станут красивыми. Они приобретут такую форму, будто каждое из удлиненных перьев крыла срисовано с веток ссохшейся сосны или наконечников для стрел. Оба глаза на его голове окружены слабо видимыми отметинами – словно знаками >, нарисованными чернилами и затем выцветшими. Смотрится очень кокетливо.

Родственники птенца будут ее остерегаться.

Шарахаться от нее.

Но они поймут, что она не собирается причинить им вред, что она почти не двигается, а если и двигается, то медленно, и не представляет для них угрозы.

Они научатся не обращать на нее внимания.

Когда они не обращают на нее внимания, ее переполняет гордость, ведь эти птицы хорошо разбираются в том, что им угрожает, точь-в-точь как разбираются в приливах, знают, когда вода прибывает и когда отступает и какую пользу она приносит им в том и другом случае. Они знают, какие богатства таятся на покрытых илом просторах.

Но их доверие нужно завоевывать каждый раз заново. Они знают людей.

Как и она теперь.

Куда бы они ни летели вместе, они всегда выстраиваются в небе буквой V.

Ее птенец будет смотреть им вслед, слушая, как они выкрикивают свои слова.

Говорят, слова, выкрикиваемые птицами этой породы, – это крики всех душ, ожидающих в раю своего рождения и вопящих о своем страстном желании жить. Они похожи на человеческие слова. Что. Что. Что. Перл. Перл. Прел. У них нет этих значений. Это же не человеческие слова. Потому они и не могут обессмыслиться, как человеческие. Можно лишить человеческие слова жизни, выбить ее из них, небрежно придав им скверную форму, противную заключенной в них жизни. Она знает по опыту, что все скверно сделанное, скверно задуманное и скверно переданное другому приводит к всеобщему позору и глубокому стыду.

Узнав об этом, а также об этой птице и ее повадках, она причастилась иной будничной жизни, и, чтобы познакомиться с ней, не надо было подыхать в канаве. Эта иная жизнь протекает параллельно с тем, что считают жизнью люди. У нее свои собственные формы, которые, подобно усикам плюща, возникают, расцветают, наслаиваются и покрывают друг друга для сохранности.

Причастилась. Усики.

Сейчас она пишет эти слова палочкой на песке, ведь помимо того, что она научилась ремеслу, она умеет писать и считать. Всему виной вспышка света. С мужем Энн Шеклок, Джеком Шеклоком, в кузне работал мальчик, которому в глаз залетела искра из горна. Мальчик промазал и вместо острия попал молотом по правой руке Джека Шеклока, раздробив ее так, что уже не вылечить.

Во главе кузни встала Энн Шеклок.

Местные мужчины разозлились.

Но Энн Шеклок во всем разбиралась и уже имела соответствующий опыт: ее отец был кузнецом, она была у него подмастерьем, сама здесь работала во время чумы, когда не могла ходить в школу, а затем намеренно вышла замуж за Джека Шеклока, чтобы сохранить отцовскую кузню.

Однажды девочка стояла на улице, надеясь, что ей дадут еды, но думала об этом молча, ведь если попросить еды и никто за тебя не поручится, это означает, что тебя бросят в тюрьму, заклеймят и отправят за море работать на табачных плантациях.

Ее заметил мужчина.

Он попросил ее подержать лошадь, пока Энн Шеклок будет ее подковывать. Он пообещал ей за это монетку.

Этот мужчина боялся собственной лошади.

Дело в том, что с лошадью была беда, и все об этом знали. Все, у кого были хоть какие-то деньги, поставили их на то, что лошадь лягнет девчонку и мигом отправит ее с этого света в лоно авраамово.

Девочка была маленькая, меньше лошадиных ног, и она встала рядом с чудесным животным, а мужчина притянул ее к лошади, взял за руки и положил высоко-высоко. Девочка потрогала там, где грудная клетка лошади соединялась с животом.

Лошадь не обратила на девочку внимания.

Потом она встала рядом с животным на мостик и дотянулась до его плеча. Лошадь повернула нос и толкнула ее головой, но легонько, и дохнула ей в волосы запахом травы – дыхание было сладким, а губы и ноздри мягкими.

Девочка слезла с мостика и подошла к ее крупу, а толпа на рыночной площади попятилась от задних ног лошади, когда девочка к ним подошла, потому что теперь лошадь должна была начать лягаться и брыкаться.

Девочка потянулась вверх и погладила ее бок.

Лошадь дошла вместе с ней до самой кузницы, точно ягненок, и Энн Шеклок подковала ее там без каких-либо трудностей, пока девочка разговаривала с лошадью, а та слушала, повернув к ней одно ухо.

В толпе, державшейся поодаль, оказалось полно одураченных. Сделавшие ставку на то, что девочка будет покалечена, хотели свои деньги обратно. А те, кто вообще не потратил никаких денег, тоже вели себя так, будто хотели деньги обратно.

Их гомон лошадь не беспокоил.

Потом толпа ушла, лошадь и ее хозяин тоже: лошадь лягалась и брыкалась потому, что ей не нравилось, когда на ней сидел этот мужчина. Монетку девочке так и не дали. Обещание оказалось лживым. Тогда Энн Шеклок, стоявшая в дверях и курившая трубку, подозвала девочку и сказала, что для нее есть работа. Девочка подумала, что, возможно, Энн Шеклок хочет, чтобы она присмотрела за новорожденным. Но Энн Шеклок сразу повела ее в самую глубину кузни, всучила ей кочергу и клещи и поставила аккурат возле средоточия жара.

«Знаешь, что такое шлак? – сказала она. – Нет? Это такая штука легче угля, которая под ним слипается и мешает огню делать то, о чем ты его просишь. Огонь ненавидит шлак. Шлак ненавидит огонь. А теперь давай посмотрим, сможешь ли ты отыскать и подцепить эту ненависть, чтобы мы ее потом выбросили».

Девочка разворошила огонь, заглянула в него поглубже, нащупала то, что, возможно, было шлаком, и выудила сначала большие, а потом маленькие его кусочки.

«Отлично, – сказала Энн Шеклок. – Орудия, которые я тебе дала, теперь твои. Это твои новые руки».

Стоя рядом с горном, Энн Шеклок казалась крепкой, как дерево, а иногда даже такой же высокой. Она была красивая: сзади волосы перевязывала веревкой, а спереди они свисали по обе стороны лба слипшимися клоками, и кожа на руках, кистях и лице была жесткой, обгоревшей и шершавой от пламени.

Она взяла девочку в подмастерья.

Пошла к надсмотрщику и подписала бумагу.

«Что случилось с твоим отцом? – сказала она. – А с твоей матерью?»

Девочка рассказала, как они сначала заболели, а потом оба умерли вдвоем в постели.

«Ты тоже болела?» – сказала Энн Шеклок.

«Я захворала, но не умерла», – сказала девочка.

«Это уж точно, – сказала Энн Шеклок. – Ты жива!»

Энн Шеклок дала ей карандаш, нож и тонкую деревяшку, чтобы начать на ней учиться.

«Сначала буквы и числа, а потом уже молот, иначе испортишь руки и уже никогда не сможешь писать», – сказала она.

А позже она сказала:

«Откуда ты так хорошо знаешь числа? Может, ты ученая или музыкантша? Кто тебя научил?»

«Не знаю».

«В числах заключалась музыка, – сказала ей Энн Шеклок. – Можно было отпереть числа, и в них таилась музыка. Так и музыка молота высвобождается, когда стучишь по изделию, которое изготавливаешь, и когда стучишь по наковальне, поворачивая изделие. Глубоко в человеческих ушах были молоточки и наковальни, – сказала она, – ведь кузнечное дело – это такое слушание».

И она рассказала девочке о Пифагоре, который первым заметил, что тяжелый молот издает один звук, а легкий – другой и что вся музыка, возможно, имеет отношение к легкости и тяжести.

«Из-за нашей музыки люди предпочитают держать нас подальше от своих домов, – сказала Энн Шеклок, – а еще потому, что они нас боятся, ведь мы имеем дело с огнем и превращаем вещества одно в другое. Нас любят за нашу магию, но потом, теряя здравый смысл, думают, что мы занимаемся черной магией, пугаются и злятся. Но когда мой отец играл на наковальне, у него получалось так хорошо, что можно было танцевать. У меня нет такого же таланта, как у него, но в тебе я его слышу. Я научу тебя, как он научил меня. Может, люди перестанут жаловаться. Может, их дома радушно закачаются в такт, наполнившись нашими звуками. Но будь начеку. Их может разозлить все что угодно. Они думают, что у нас есть способности, которых у нас нет. Они так сильно нуждаются в том, чтобы мы изготавливали и чинили вещи, что сама эта потребность в нас тоже их злит. А учитывая, кто ты такая, будь осторожна вдвойне. Они постоянно вопят, что это женщина выковала гвозди для распятия, когда ее муж-кузнец отказался. Словно эта легенда доказывает, что мы страшные существа, преисполненные зла. Так что при желании они могут сжечь нас в нашем же собственном горне. Следи за тем, что изготавливаешь. Красота может не только радовать, но и гневить. Старайся делать вещи попроще. Если, конечно, кто-нибудь хорошо не заплатит тебе за обратное».

Каждый год Энн Шеклок перешивала собственную одежду, чтобы подогнать под размер растущей девочки, и на каждый сезон был фартук без трещин.

Должна быть свобода в движениях, а не то себя поранишь. Нужно уметь быстро реагировать. От кожи потеешь. Лен для движений лучше, но он дорогой.

Она научила ее разбираться в огне: как его усиливать или убавлять, чтобы он соответствовал тому, что изготавливаешь, угасал или разгорался. Когда класть то, над чем работаешь, обратно в жар и когда уже можно доставать, как повышать или понижать температуру мехами. Как управлять мехами, нажимая ногой на педаль, чтобы укачивать младенца, висящего в корзине на другом конце комнаты, подальше от жара и дыма, при помощи веревок, которые Энн Шеклок натянула через всю крышу, словно такелаж, или же успокаивать младенца, чтобы не плакал, в том и в другом случае не прерывая работы.

«В море и в Виргинии бывает и похуже, – сказала ей Энн Шеклок, когда она обожглась. – Повторяй за мной, повторяй. Опусти обожженное место в воду и держи там, плещи на него водой – так даже лучше, лей воду на сильный ожог, поливай его. И пока льешь и плещешь, медленно повторяй сотню раз: бывает и похуже, бывает и похуже, в море и в Виргинии бывает и похуже».

Она научила ее плавить руду, очищая железо от песка. У железа запах был едкий, у стали – поприятнее. Лучшую сталь привозили из Фламандии. Железо – из леса Дин[29]. Она научила ее обрабатывать, как бы задабривая, что требовалось для декоративных элементов, и обрабатывать жестко – для чистого разреза. Она научила ее получать «рассветный огонь» и «комендантский час».

Однажды на рынке должны были клеймить бродягу-разбойника. К Энн Шеклок пришли за новым клеймом. Энн Шеклок велела девочке сделать его самой. Под ее присмотром девочка крепко насадила на прут деревянную рукоятку, и Энн Шеклок показала, как подготовить и отлить рельефную буквицу, и научила, как сделать края буквицы максимально чистыми. «Чтобы потом было не так больно, – сказала она, – и у бедняги быстрее зажила рана, и чтобы позор, которому его подвергнут, полностью загладился».

После того как девочка изготовила клеймо, Энн Шеклок поведала историю о том, как родилась буква, которую они делали. Все началось с птицы. Египетский писец нарисовал птицу: голову, крылья, туловище и лапы – но птицу, как бы повернутую к нам боком. Затем фигура птицы упростилась, превратившись в круг с отходящей от него внизу прямой линией. Затем она стала буквой, больше похожей на Y, с телом внизу и протянутыми к небу руками. Затем она очистилась еще больше: ей уже не нужно было тело, а лишь умоляющие руки.

Две разделенные вещи соединятся и станут одной.

Все затворенные вещи откроются небесам.

«Вот что, – сказала Энн Шеклок, под конец окунув клеймо в масло, – означает буква V, и это клеймо, кому бы его ни выжгли, будет отличать от других странника, бродягу, ваганта – человека, который свободнее в этой жизни, чем способно быть большинство из нас, и, хотя он дорого платит за свою свободу, да поможет ему Бог свободно разгуливать за всех тех из нас, кому это не дано».

Энн Шеклок знала иностранные слова. Cur было сокращением для «покрывала», а слово few означало «огонь»[30]. Этому научили ее монашки: ее отправили к ним, когда она не работала в кузне, поскольку у отца не было сына и он считал ее умной, и монашки вышколили ее, пока ей не исполнилось четырнадцать. Потом она вернулась и работала с отцом до самой его смерти: его руки и лицо стали иссиня-черными от крови и синяков. «Отец почернел, как железо в горне, – сказала Энн Шеклок. – Так закалила его чума».

Энн Шеклок целый день курила трубку, чтобы не подпустить к себе чуму.

* * *

Она рассказывала девочке легенды о святом Элигии[31], о том, как искусно обходился он с лошадьми и как до невозможности растягивал металлы.

«Этим мы и кормимся, – сказала она, – а ты уже умеешь обращаться и с тем, и с другим – с лошадьми и с металлами. Мы занимается тем, – сказала она девочке, – что ухаживаем за копытами лошадей и заставляем грубые металлы блестеть, как драгоценные. Копыто лошади бесценно, а грубое способно блестеть, слыхала меня? Если что-нибудь не сгибается, пропусти сквозь него жар. Неуступчивую природу можно заставить уступить. Все четыре лютейшие стихии – землю, воздух, воду, огонь – можно уговорить работать вместе с нами, точь-в-точь как лошадей, если мы уважаем их способности и учим их языки».

Когда девочка была помладше и устраивалась спать на собачьем ложе вместе с прильнувшими к ней собаками, Энн Шеклок садилась тут же на пол и рассказывала сказки о Вулкане, боге всех кузниц. Она рассказывала о том, как он взял землю, глину и жар и слепил девочку, и о том, как эта девочка пошла и открыла ящик, в котором находилось все мировое зло, и зло вылетело оттуда в мир, подобно рою шершней из разоренного гнезда, и после этого ящик показался пустым, но это было не так, потому что внизу, под остатками скверны, все еще оставалось мировое благо.

«На этом ящике был плохой замок», – сказала девочка, покачав головой.

После этих слов Энн Шеклок рассмеялась, как, впрочем, и Джек Шеклок, лежавший на кровати в стенной нише на другом конце дома. Их смех разбудил младенца, разбудил собак, одна высоко подпрыгнула, а другая выскочила из ложа и в недоумении застыла посреди комнаты.

Это одна легенда.

Была еще другая, о матери Вулкана – богине Юноне, и хотя месяц июнь, названный в ее честь, бывает мягким, богиня вообще-то такой не была, и она ненавидела младенца Вулкана, наверное, у нее имелись на то причины, какие – не знаю, но имелись, так что она сбросила его с вершины своей горы. Гора ее была такой высокой, что младенец Вулкан катился по ее склону целых три месяца, бог знает как он не умер с голоду, наверное, щипал по ходу всякие травки, и когда он наконец упал в море, то от воды поднялся горячий пар, как от раскаленного металла в охлаждающем ведре. При падении в море младенец так сильно ударился, что сломал себе ногу, но, когда он опустился на дно морское, сломанная нога оказалась не такой уж большой помехой, и он оседлал дельфина, словно лошадь.

Эта легенда девочке понравилась.

Была еще одна о том, как несчастный бродяга, которого заклеймили здесь на площади в прошлом году, как-то раз сидел на пляже у моря. Он развел костер и оставил его гореть, а сам пошел промыть мясо, которое собирался пожарить. В тот день из моря выплыл Вулкан, чтобы осмотреться: его вытянула на поверхность стая морских коньков, которые гораздо меньше наших лошадей, поэтому и понадобилась целая сотня. У них белые гривы, и эти гривы можно разглядеть в волнах. Подковы им не нужны: ногами им служат хвосты, а хвост ведь не подкуешь. Вулкан ковылял по берегу и вдруг увидел костер. Он впервые увидел огонь и влюбился в красный цвет горящих углей.

Поэтому он взял большую раковину, обитатель которой куда-то переселился, засунул в раковину тлеющий уголек и тлеющую деревяшку и забрал их с собой под воду в одну знакомую пещеру, чтобы огонь продолжал там гореть. Знаю, звучит неправдоподобно, но так все и было. И под водой в своей пещере он научился разбираться в огне так же, как умеешь ты, как умею я, как умеет мистер Шеклок и как умел мой отец.

Сначала он изготовил гвозди, шипы и ножи. Затем изготовил меч. Потом изготовил плуг, вспахал песок на дне морском и вырастил морскую пшеницу и морской овес. Он сделал из золота маленький экипаж, собрал вокруг него сотню своих коньков, и они таскали его туда-сюда по длинной дороге на дне моря. Затем он изготовил ожерелья, кольца, браслеты, головные уборы и маленькие обереги на изящных цепочках и подарил их русалкам, которые пришли от этого в полный восторг.

Энн Шеклок рассказала, что в суетности русалок целиком виноват Вулкан, и о том, как одна из суетных русалок, влюбившись в мужчину, которого она повстречала на берегу, оставила ради него море. Она повстречалась в горнем мире богов и людей с Юноной, матерью Вулкана, и, увидев на русалке эту прекрасную мишуру, Юнона захотела себе такую же. Так что богиня отправила под воду посланца, чтобы тот нашел этого мастера по металлу.

Вулкан рассмеялся, услышав, кому захотелось его украшений. Он принялся за работу и из самых драгоценных на свете металлов изготовил трон и преподнес этот чудо-трон державному посланцу, и посланец приказал вытащить его из моря на сушу и поручил полутысяче дежурных мальчиков и девочек внести его на вершину горы. Богиня никогда еще не видела столь великолепного предмета мебели. Она побежала через всю комнату, чтобы усесться на трон, и в тот же миг подлокотники и ножки трона ожили: подлокотники пригвоздили ее к нему, так что она не могла пошевелиться, а ножки пустились в пляс вместе с нею на троне и день за днем швыряли ее из стороны в сторону по всему дворцу, словно она была привязана к взбесившейся лошади.

Муж Юноны, надсмотрщик за богами, так сильно разозлился, что спустил всех дежурных мальчиков и девочек, притащивших трон, обратно с горы и бросил их прямо в море, и они бы там утонули, не подбери их наш городской надсмотрщик, который посадил их на корабль до Америки, чтобы заставить работать на табачных плантациях, и честно говоря, девочка, возможно, лучше бы им было утонуть. Затем он отправил Вулкану под воду послание. Если Вулкан вызволит Юнону из этого трона, он даст Вулкану в жены другую богиню – богиню любви. И в мгновение ока он…

Из кровати в стенной нише отозвался Джек Шеклок:

«Ну ради бога, Энн, уже давно комендантский час. Дай девочке поспать. Дай собакам поспать. Дай Вулкану поспать. Мне нужно поспать. Иди уже ложись».

Девочка лежала в темноте и благодарила святого Элигия, Вулкана, церковного Бога и всех богов со звездами.

Раньше у нее не было ни семьи, ни дома, а теперь появилось новоиспеченное подобие того и другого.

Когда бьешь молотом по освещенному месту на металле, от него вместе со стружкой отлетает сам свет. Каждая движущаяся стружка – это время, которое движется силой собственного убывания.

«Вот чего я хочу, – подумала девочка. – Чтобы время приняло форму воздуха и оставалось живым лишь до тех пор, пока не уйдет. Будто звезда, стрелой пролетающая летом по небу».

По сравнению с этим драгоценный камень – просто грязь.

Звезда может быть стрелой.

Одно может стать другим.

Говорят, душа есть нечто застывшее, и ее нельзя изменить.

Но все способно меняться, или его можно изменить при помощи рук и стихий. Расплавить старые подковы и сделать из них новые. Из оружия – орудия для полевых работ. А из орудий для полевых работ – снова оружие.

В этом разница между рудой и железом, между жизнью старой и новой – чугуном и ковкой сталью. Она не была дежурной девочкой, вроде тех несчастных тюремных сирот, которых выменивали на деньги или табак, а потом отправляли на кораблях в бескрайний простор.

У нее была кровать, теплая даже зимой, и собаки, чтобы согреться. У нее была пища, кров и ремесло.

У нее была подруга, улыбавшаяся ей в церкви, – Кристин Гросс с фермы, и однажды в воскресенье они ходили вместе гулять. Кристин Гросс была старше, очень красивая, и она так брала девочку под руку, пока они шли по пустынной рыночной площади, что девочка чувствовала: о ней знают, мало того, ее замечают и любят.

У нее была хозяйка-хозяин.

Она умела обращаться не только с лошадьми.

Впервые увидев, что она выделывает с филигранью, Энн Шеклок побежала через весь двор и разбудила от полуденного сна Джека Шеклока, чтобы тот пришел в кузню и тоже это увидел.

После чего поручила ей изготавливать все украшения – заказы высшей сложности: дорогие дверные петли, дорогие гвозди, церковные двери.

Потом младенец умер от кашля.

Потом умер Джек Шеклок.

Потом умерла Энн Шеклок.

Потом мужчины, которые хотели заграбастать кузню, выжидали неделю, прежде чем прийти и забрать ее.

А потом наступил комендантский час.

Когда девочка стучит в дверь и дверь открывается, люди видят теперь бродяжку и воровку. Едва завидев ее, они понимают, что с ней не знакомы.

Многие смотрят на нее, как на лгунью и цыганку, изредка выносят к дверям молока, каши или яиц, в основном из страха. Многие закрывают двери, многие люди пытаются украсть у нее инструменты, но всего один раз мужчина пытается украсть птицу, и после этих догонялок, стоит ей хоть немного приблизиться к миру людей, птица больше не сидит у нее на плече, а начинает передвигаться отдельно – вместе с ней, но поодаль, догоняя девочку, как только та устроится в какой-нибудь живой изгороди или в норе, где они и ночуют.

Если кто-то к ним приближается, когда они все же находят место, где можно немного отдохнуть, птица будит ее, чтобы предупредить своим «что-что-что», проходящим сквозь ее грудку и проникающим в грудную клетку девочки.

Но мир с живущими в нем людьми – словно какие-то нечистоты по сравнению с той загробной жизнью, для обретения которой ей даже не нужно было умирать.

Так что пока еще есть что пожевать, пока не наступила осень и не похолодало, она не нуждается в гостеприимстве или снисхождении людей.

* * *

Однажды в городке, через который держит путь девочка, проходит ярмарка. Повсюду на земле валяется еда. Пьяным ведь все равно, что есть или не есть.

Люди собрались вокруг помоста, чтобы посмотреть на жонглершу. Она в костюме моряка и бросает в воздух ножи, а затем ловит их и снова бросает, ничуть при этом не поранившись. Восемь штук. Поймав восьмой, поклонившись и вновь распрямившись с расставленными веером восемью клинками в руке, жонглерша-морячка, которая, вероятно, заметила, как девочка приближалась по полю и как птица вспорхнула и отлетела, тычет в девочку пальцем и говорит:

«А теперь эта чудесная девочка-птица споет свою песню. Споешь, моя милая?»

«Я и впрямь знаю одну песню», – говорит девочка.

Она поднимается на помост.

Она поет о кузнеце и людском обмане, как научил ее Джек Шеклок. Когда она допевает последнюю строчку о вечной жизни, народ вокруг помоста начинает реветь и швырять монеты. Она подбирает одну с досок и смотрит на нее. Про монеты она уже забыла. Она не видела и не держала в руках монеты с тех пор, как ее саму бросили в канаву.

«Пой еще!» – кричит народ.

Жонглерша возвращается на помост и становится рядом с девочкой, берет ее за руку и заставляет поклониться, будто они работают вместе. Затем жонглерша говорит зрителям, чтобы они «принесли все что захотят, все что угодно», и после того, как девочка-птица споет для них еще раз, жонглерша будет жонглировать любыми вещами, которые они принесут.

Женщина протягивает младенца:

«Пожонглируй им!»

«Через двадцать лет», – отзывается жонглерша.

Когда стихает смех, девочка снова поет песню. Приходит еще больше народу. Они подпевают то, что знают. В конце они снова бросают ей деньги.

«Спой другую!»

«Я другой не знаю».

Перед помостом свалены в кучу вещи, которые люди принесли для жонглерши: разбитый горшок, ложка, обломок косы. Мяч, сделанный из тряпья, заржавленный ключ, ручка от маслобойки, колесо, ведро. Спустившись на землю после своей песни, девочка берет обломок косы и взвешивает его в руке.

«Мне это нужно, – говорит она жонглерше. – Если больше никому не нужно и если владелец не захочет обратно».

Требуется большое мастерство, чтобы удерживать хотя бы четыре из этих вещей, не говоря уж обо всех сразу, со всеми их различными формами и весом, совершенно не знакомыми ее рукам, жонглирующим ими в воздухе, причем в равномерном ритме, несмотря на различия предметов. Не говоря уж о том, чтобы наклоняться, подбирать и зашвыривать в воздух новый предмет вместе со всеми другими, все так же парящими над нею восходяще-падающей дугой.

Эта жонглерша могла бы держать хорошую кузню, думает девочка.

«Я приберегла для тебя твой клинок, – сказала жонглерша, обняв девочку за плечи после жонглирования. – Мы пойдем и проедим часть наших денег. Давай, Странная весть, я тебя понесу».

Просто в песне, которую она пела, были такие слова. Странная весть пришла в город. Разнеслась странная весть. Странная весть носится вверх и вниз. В ту ночь девочка спит без птицы. Девочка спит в пабе, прислонившись к жонглерше, руки, запястья и кисти которой, как она теперь замечает, сплошь покрыты шрамами и рубцами от острых метательных ножей, и все остальные тоже прислоняются к жонглерше.

Словно птица со своими сородичами.

На следующее утро бродячие артисты просыпаются пораньше и пораньше отправляются в путь, чтобы не было беды.

Жонглерша говорит:

«Давай ты будешь выступать с нами на ярмарках остаток лета. С твоим талантом ты всегда завоюешь публику. Я знаю разные песни. Могу научить тебя их словам. Ты могла бы заработать столько, что хватит на всю зиму».

До зимы еще далеко. Девочка знает, что время пролетит быстро, как искры от металла. Но, выйдя с остальными из двери паба на свет, она замечает движение в высокой ворсянке через дорогу: это птица.

«Мы собираемся разыграть перед народом новую историю, – говорит жонглерша. – Давай ты будешь играть мальчика. Ты могла бы сыграть и девочку, которая сходит с ума после убийства отца и раздает людям разные травы, рассказывая об их значении».

«А потом что?» – говорит девочка.

«Потом она топится», – говорит жонглерша.

Девочка смеется.

«Я не такая», – говорит она.

«Ты можешь быть такой и при этом оставаться собой, – говорит жонглерша. – Мы тебя научим».

Девочка обещает нагнать их потом на дороге. Она машет рукой, когда они достигают поворота, но, едва отвернувшись, уже следует собственным путем.

Она собирается починить эту косу. Тогда она будет стоить гораздо дороже, и девочка ее продаст.

Потом она найдет птицу и спрячет монеты, которые заработает сегодня, вместе со вчерашними где-нибудь на зиму. А потом – обратно на торфяные болота, где должна жить птица.

Она спрашивает женщину, хлопающую белье о камень, как пройти к кузнице.

Идет на окраину городка, хотя дыма нигде не видно.

Кузня даже не освещена.

Шесть часов-то давным-давно пробило!

Поэтому девочка влезает через окно с тыла – окошко маленькое, но она такая худышка – и при помощи своих кремней поджигает мох и палочки. Она находит место, где этот кузнец хранит обрезки. Перебирает их. Рукам радостно вернуться к жару, и они сами выполняют работу, так что ей даже не нужно их просить.

В ярости прибегает он в полдень: сквозь музыку собственного молота она слышит, как он врывается. Он вламывается в дверь с поднятой рукой и куском железа в ней, готовый ударить вора и захватчика.

Потом видит ее.

Маленькую девочку.

И останавливается.

Он берет у нее изделие, над которым она работает. Осматривает то место, где старое лезвие соединяется с новым. Затем снова смотрит на нее.

«Ты лошадница? – говорит он. – Шеклокова?»

«А если так?» – говорит она.

«Сказали, ты умерла», – говорит он.

«Я не такая, – говорит она. – Я живу в блаженном достатке бродяги, хоть изредка голодаю и мерзну».

По его лицу заметно, что такие речи ему не по душе. Не все же кузнецы – Шеклоки.

Возможно, это из-за нее лошади ушли от него к Шеклокам.

В некоторых местах лучше быть неизвестной, чем слишком известной. Теперь у нее в городке узнают, что она еще жива, и те, кто думал, что убил ее, придут и попытаются сделать это снова.

Кузнец заставляет ее снять с себя его фартук. Он ведет ее, держа за плечи, к двери высокого дома в центре городка. Они ждут, пока один за другим отопрутся все замки от верха до самого низа двери.

«Ты выступаешь с бродячими артистами, – говорит надсмотрщик. – Ты пела про странную весть».

Вид у него изможденный, будто он пьян или только что проснулся.

Потом она вспоминает, что видела его на ярмарке.

Тогда он дал ей монетку, ожидая от нее прелюбодейства.

Она взглянула на монету у себя в руке, затем вытянула другую, словно собираясь взять его за руку. Он протянул руку, она взяла ее, повернула ладонью кверху, раскрыла и положила в нее обратно монету, которую он ей вручил. Сомкнула над монетой его пальцы и сказала, что не торгует собой.

«Ну, так черт бы тебя на хер побрал», – сказал мужчина (надсмотрщик, как она теперь знает).

«Лучше уж на хер к черту, чем к тебе», – сказала она, а жонглерша и ее бродячие друзья обступили девочку и насмешками прогнали его.

Надсмотрщик говорит теперь кузнецу поверх головы девочки, что, оказывается, путешественники, с которыми девочка выступает, разыскиваются в связи с разнообразной крамолой.

Оказывается, они призывали к беспорядкам и насилию, говоря людям, что закон о бедных принят для того, чтобы люди оставались бедными. На рыночной площади чуть ли не бунт поднялся, когда батраки с ферм стали жаловаться, что им мало платят, по крайней мере, жаловались те, кто мало выпил и мало потрахался, а все, кто натрахался и напился вдоволь, вовсе не возмущались.

Натрахался вдоволь.

Девочка понимает, что она в беде.

«Она их роду-племени, – говорит надсмотрщик.

«Нет, она не бродячая», – говорит кузнец. – Она училась ремеслу. И обладает мастерством».

«Я не из их племени, – говорит девочка. – Я познакомилась с ними вчера, случайно, и они были добры ко мне. Я могу передать вам обоим текстуально, что говорил вчера вечером сказочник».

Они не ожидали услышать от нее слово «текстуально». Оба пялятся на нее, словно в шоке.

«Как веско и убедительно он вещал, – говорит она, – изрекая истины и ставя под сомнение власть людей, которые сегодня здесь очень сильно на это разозлились».

Этот речистый, по ее выражению, человек, друг жонглерши, ихний сказочник, оставался в той же женской одежде, в какой он разыгрывал перед толпой на ярмарке историю о женщине, которая переправляется через реку, чтобы попытаться разбудить душу мертвого ребенка, якобы там похороненного.

В этой истории женщина ищет своего умершего ребенка. Она так отчаянно стремится найти его, что пересекает всю страну из конца в конец, вызывая души всех давно умерших детей и проверяя, нет ли среди них ее мальчика. Она пока что его не нашла и чуть не помешалась из-за того, что ищет и не находит. Но вызываемые ею души детей воспаряют в небо, выкрикивая ей благодарности, словно птицы.

Мужчина на помосте превращается в женщину, бьющую палкой по расплющенной бронзе. Душа ребенка воскресает под звуки ударов. Женщина переправляется через реку на лодке вместе с паромщиком и святым, – причем оба они боятся, что эта женщина сумасшедшая, – к тому месту, где покоится под землей ребенок. На сей раз это ее ребенок.

Она чуть не испускает дух, видя, как мертвец поднимается из земли.

Но ребенок не зависает на месте, а все поднимается и поднимается в воздух и парит надо всем, словно солнце.

Люди на ярмарке пришли в восторг от этой сценки. За год чумы многие потеряли близких. В конце они кричат и топают ногами. Затем идут вслед за путешественниками в паб, настолько захваченные этой историей, что все их тела словно расплавились и слились воедино.

В пабе сказочник забирается на стол, все еще в женской одежде, и обращается к народу со словами, которые льются из его уст естественно, словно вода в ручье. «Вам нарочно платят такое низкое жалованье, чтобы вы не могли процветать благодаря труду. Некоторые люди благоденствуют, если держат других впроголодь. Тем самым вы делаете их богатыми. Но что, если отказаться работать, чтобы люди, на которых вы работаете, смогли узнать цену труда? И почему считается преступлением, если кто-то хочет переезжать с места на место? И почему считается преступлением ничего не иметь? Это не преступления, – сказал он, – и это не та история, в которой мы можем жить свободно».

Теперь, на следующий день в доме надсмотрщика, кузнец смотрит на свои ноги, а надсмотрщик – на девочку, перечисляя поверх ее головы буквы, которые на ней можно выжечь.

За крамолу. Мошенничество. Бродяжничество. Нарушение общественного спокойствия.

«Но взгляните на это», – говорит кузнец.

Он подходит к столу, на котором слуга надсмотрщика сложил все пожитки девочки: ее инструменты и деньги. Он берет лезвие косы и преподносит его надсмотрщику, показывая на починенные места. Надсмотрщик подходит к столу и перебирает пальцами вещи девочки. Он подбирает молоток и взвешивает его в руке. Берет молоток, клещи и кремни и протягивает кузнецу, словно желая, чтобы кузнец их взял. Кузнец держит в руках добро девочки и смотрит на него, словно не зная, что с ним делать.

Надсмотрщик подбирает починенную косу и кладет ее за поленницей рядом с очагом. Надсмотрщик оставляет косу себе.

Теперь девочка замечает, что ее деньги тоже исчезли со стола.

Ей все равно. Она знакома и с другими мирами.

«Она украла у тебя инструменты, – говорит надсмотрщик. – Она еще и воровка».

«Нет, – говорит кузнец. – Это ее инструменты. Они принадлежат ей».

«Теперь они твои», – говорит ему надсмотрщик.

Кузнец кладет вещи, которые держит в руках, на пол. Он отступает от них на шаг.

«Возьми их», – говорит надсмотрщик.

«Так надо, – говорит девочка кузнецу. – Кто-то ведь должен ими пользоваться».

Кузнец бросает на девочку пристыженный взгляд. Она слегка покачивает головой.

Бывает и хуже.

* * *

Надсмотрщик продержал ее три дня в подвале, но тронуть не посмел.

И то хорошо.

После того как она три дня просидела в темноте, его слуга забросил ее на открытую телегу и, проехав много миль, доставил обратно на старое место, чтобы с ней там разобрались. Таков закон. Многие здешние жители удивляются, что она до сих пор жива, когда ее провозят по местечку, привязанную веревками к задней части телеги. Она ведь должна быть мертвой.

Ходит слух, что она вроде как воскресший святой ребенок-мститель.

Подобное может обернуться для нее по-всякому.

К тому же для женщины она слишком много говорит. Ее обучали по-мужски, а это ведет к погибели. Она сеет раздор. Молва говорит, что она бродит по свету с птицей на плече, и это порождает кучу всякого вздора насчет бесовщины.

Но пока она сидит взаперти в подсобке пекарни, где держат людей в ожидании вынесения и оглашения приговора, дочь пекаря приносит ей вдоволь съестного. Другие приносят ей подношения и, не называя себя, просовывают в щель под запертой дверью подсобки. Взломать замок – как два пальца обоссать. Но какой в этом смысл? Через щель под дверью появляются один за другим цветы. Шерстяная одежда и одеяла, сильно сплющенные, чтобы пролезли.

При желании ее могут еще и ослепить, поднеся к глазам раскаленное клеймо.

Вон та женщина, думает она, пока ее ведут сквозь толпу для вынесения приговора. Я голыми руками выбила боль из спины ее мужа, когда она привела его в кузню. А еще помогла вон тем с ребенком, у которого были больные ноги, полгода носила им охлаждающую воду, и глянь-ка, он теперь вымахал почти такой же, как я, и выглядит довольно крепким.

Она знает здесь копыта каждой лошади, знает каждую в лицо, и, похоже, мужчины в шеклокской кузнице сейчас не так хорошо управляются с ногами местных лошадей.

Она утраченное достояние этого городка.

Что тоже может обернуться для нее по-всякому.

Затем зачитывают приговор:

слава Богу, ее не отправят на испытание ведьмы. Значит, ее не повесят, не привяжут к столбу и не сожгут на костре.

Ее не отправят на табачные плантации. Слава святому Элигию.

Ее просто на сутки запирают на складах.

На складах никто ее не обижает, даже пьяницы, ведь люди не хотят разгневать воскресшего святого ребенка-мстителя.

Затем ее поднимают на ноги и еще до полудня следующего дня, а день базарный, выводят и перед собравшейся толпой надевают ей на запястья тонкие железные цепи, изготовленные Энн Шеклок, и сын надсмотрщика выжигает ей на ключице букву V тем самым клеймом, что изготовила она сама: девочка узнает его с первого взгляда.

Сын надсмотрщика глядит при этом мрачно.

Многие женщины в толпе отворачиваются, что служит признаком общественного несогласия.

Никакого всеобщего веселья и смеха, обычных при таких развлечениях.

Этот явный раскол означает, что ей нужно поскорее отсюда выбираться, иначе придется взять на себя вину за то, в чем она не виновна, чтобы они смогли проделать все это снова с подлинным удовольствием – в отместку за то, что не получили достаточного удовольствия в первый раз или были вынуждены даже устыдиться этого казуса.

Когда ей освобождают руки, она сразу же идет к колодцу охладить ожог. Но из-за боли не может потянуться, чтобы набрать воды.

Три девушки проталкиваются сквозь толпу, чтобы ей помочь. Она ложится навзничь на землю и руководит ими.

Одна поднимает ведро и наливает воду в горшки. Пока другие льют воду на ожог, первая набирает еще воды, чтобы снова наполнить опорожненные горшки.

Одна из девушек – Кристин Гросс.

«Это моя двоюродная, – говорит Кристин Гросс, показывая на девушку, перевесившуюся далеко через край колодца, чтобы забросить ведро. – А это родная».

Кристин Гросс и ее сестра сидят вместе с ней на мокрой земле, в пролитой и проливаемой воде, и льют воду на ожог, а народ все не расходится по домам, и люди надсмотрщика принимаются его разгонять. Девочки отправляются на ферму Гроссов. Но отец Кристины Гросс говорит, что она ведьма и ей нельзя входить в дом.

Кристин Гросс отводит ее вместо этого на конюшню: лошади ее знают и кивают ей – ну еще бы, ведь она помогала подковывать их каждый сезон почти половину своей жизни. Кристин Гросс нарезает лук и прикладывает кусочки к обожженному месту. Она сама, а также ее родная и двоюродная сестры сидят вместе с девочкой у ног серой лошади Гром и учат девочку, пока их не заставляют вернуться в дом, словам песни о том, как этот город был давным-давно сожжен дотла – почти двадцать лет назад, задолго до того, как все они родились.

Она уходит, как только начинает светать. У ворот фермы ее дожидается узелок с двумя пирогами и семью яблоками.

Как только она отходит подальше от дороги, появляется птица и, широко расставив крылья, молча подлетает к ней под небесами, по-над спелыми колосьями.

Но у дверей рыщет волк. Приходит осень, уже неся в руках зиму.

Как-то вечером девочка ждет в сумерках, пока новый кузнец пробьет у Шеклоков комендантский час и, перейдя через двор, пойдет к тому старому дому, где Энн Шеклок рассказывала ей легенды о святом Элигии и Вулкане, а Джек Шеклок научил ее той песне.

Когда новый кузнец замечает ее там, в полумраке, лицо его резко бледнеет, он пускается наутек, словно кролик, и добегает до самого конца улицы.

Это хорошо.

На следующий день она идет в город, в котором пела песню на ярмарке. Кузница – одно из самых первых строений на пути. Девочка дожидается у дороги, пока кузнец пробьет комендантский час.

Выйдя из кузницы и заметив, как она дожидается, он знаком показывает, что заметил ее. Поворачивается и снова отпирает дверь кузницы, заходит внутрь и закрывает ее за собой. Выйдя обратно, он несет что-то в руках.

Он переходит дорогу и направляется к ней. Отдает ей ее молоток, клещи и кремни.

«Тебе нужна работа?» – говорит он.

«Нет, – говорит она. – Спасибо».

«Я тебя возьму», – говорит он.

«Вы добрый, – говорит она. – Нет, но спасибо».

«Приходи и работай здесь, когда тебе надо, – говорит он. – Пока я здесь – добро пожаловать».

«Я не приду, – говорит она. – Спасибо».

Она отступает от дороги к деревьям.

Теперь она свободна как птица.

Она может идти куда угодно, до тех пор, пока сможет выжить.

А еще у нее есть новая песня для пения – про городок, охваченный пламенем. Это просто песня, но в ней рассказывается о том, на что способен огонь и что чего стоит, когда огонь берет что-нибудь и сжигает, оставляя лишь пепел, и девочка может петь ее, словно сама песня и есть огонь, может наполнять ее жаром, чтобы она ослепительно разгоралась, а затем угасала.

Что происходит дальше?

Она идет и снова находит артистов?

Она следует по маршруту туда, где в этом году еще должны проходить местные ярмарки, чтобы увидеть, как артисты разыгрывают свою историю на рыночных или ярмарочных площадях перед народом в обмен на деньги, еду и ночлег в тепле?

Ей дадут роль в той истории, о которой они рассказывали?

Бедная безумная девочка, погубленная местью и утратой.

Молодой человек в ярости от того, что не в силах ничего изменить и не знает, жить ему или умереть.

Когда на помосте она сражается мечом со злодеями, то сходит ли толпа на ярмарке с ума от восторга, видя, как она превосходно фехтует?

Скорее всего, да, ведь она всегда хорошо владела своими ремесленными орудиями, словно дополнительными руками, вдобавок к своим и без того умелым рукам, и теперь она понимает, насколько умело и искусно тонкокостная птица пользуется своим длинным и очень крепким клювом.

По-прежнему ли птица следует за ней на безопасном расстоянии в летние месяцы, когда она бывает в мире, густо населенном людьми? Или наконец счастливо упорхнула в мир других птиц?

Оставляет ли она в холодные месяцы мир, населенный людьми, чтобы пойти и встать на берегу, где собираются птицы, похожие на ее птицу, чтобы посмотреть: вдруг одна из них поднимет голову, повернет ее, покинет стаю и бесстрашно направится к ней?

Я не буду рассказывать вам, что случилось в самом конце с девочкой, помимо того, что она пошла путем всех девочек.

Это же касается и птицы: ничего, кроме того, что в самом конце она пошла путем всех птиц.

Если хоть что-то из этого когда-нибудь происходило, если кто-то из них вообще существовал.

Так или иначе, вот они обе перед вами.

А теперь на краткий, как вспышка от искры, миг перенесемся в 1930-е годы, в Ирландию:

девочка, которая станет моей матерью, наконец-то пришла к дому врача. Она стучит в огромную закрытую дверь.

Кто-то открывает одну дверь за другой по ту сторону закрытой двери, а затем открывает входную.

Это экономка.

Она смотрит с верхней ступеньки на мою мать, переминающуюся с ноги на ногу.

– Чего тебе?

– Нам нужен врач для моей сестры, пожалуйста.

– Деньги есть?

– Денег нет.

Экономка говорит ей, что врач ужинает и его нельзя беспокоить. Она обещает передать врачу.

Когда моя мать добралась домой, сестра уже умерла.

Этот врач приходит на следующий день поздно вечером. Он говорит матери и отцу моей матери: если они кому-нибудь скажут, что он не пришел тотчас же помочь их девочке, он донесет властям, что они мятежники.

Два дня спустя им приходит счет за визит этого врача.

Эту последнюю часть истории рассказывает мне отец.

Раньше я об этом не знала.

Он рассказывает запинаясь, урывками, и так, будто долго ждал.

Я звоню по телефону, который держу перед собой, виртуально навещая его в больнице из своей кухни. Сначала со мной говорит врач в маске и с лицевым экраном. Она говорит, что он по-прежнему в критическом состоянии, но дела уже гораздо лучше. Я благодарю ее. Затем Виола в маске и с лицевым экраном ставит перед ним больничный айпад. Я благодарю ее. Я благодарю их за все, поскольку в целом и в частности все это какое-то чудо.

Теперь он обсуждает сквозь маску с айпадом – со мной – такую близкую мне историю, о которой я даже не догадывалась.

– Значит, они все же были мятежниками? – спрашиваю я после его рассказа.

– Были?… – говорит он.

Он закрывает глаза и щурится. С ответами у него пока еще туговато.

Меня передергивает от собственной тупости. Я беру телефон и снова показываю ему собаку в корзине.

– Ужасно хочет гулять, – говорю я. – Поведу ее, как только смогу.

– Значит, пока еще у меня, – говорит он. – Это хорошо. Будь как дома.

Так мы и начали разговор несколько минут назад: я показала ему собаку на подстилке, собака услышала его голос, встряхнулась, а затем озадаченно уставилась в телефон. Он сказал: ты пока еще у меня, это приятно, я сообщила ему о нежданных гостях у меня самой, и он сказал:

– В гостях. Гостеприимная ты моя. Оставайся у меня. Будь как дома. В гараже консервы. Тунец, бобы, кукуруза. Угощайся. Бекон. Суп и фарш. Морозилка. Мой посуду. Мой как следует. Проверяй, чтоб чистая была. Вытирай. Буфет. Делай все по порядку.

Я пообещала ему, что буду вытирать все поверхности дочиста, и сказала, что приду его проведать, как только буду уверена, что я негативная, и он сказал:

– Негативная. В изоляции. Да. Это я виноват. Все из-за меня. Мать ни при чем. Я был не тот человек. Не то время. Никакого выхода. Это я виноват.

– Не мели чепухи, – сказала я.

– У нас не было выбора, – сказал он. – Особенно у матери. У нее не было выбора.

Тогда-то он и рассказал мне обрывками фраз историю о моей матери и враче.

Теперь он скашивает взгляд туда, где видит меня на экране, то есть смотрит не на меня, а вниз и вбок, качает головой и говорит:

– Унесся в мечтах о феях.

– Ты уже вернулся, – говорю я.

– Снилось, что ты здесь, – говорит он. – Ты что-то мне рассказывала.

– Это было наяву. Я рассказывала. Это бы не сон, – говорю я.

– Потом я сидел на птице, – говорит он. – Или это была спица? Вцепился в нее изо всех сил. Держал за шею. Изо всех сил! Мы летели высоко над деревьями. Как чудесно! Я видел крыши… крыши… Ну, ты знаешь… Домов, что я построил. Видел их сверху.

На экране моего телефона появляется еще и Виола.

– Еще две минуты, мистер Грэй, – говорит она. – Еще две минуты, Сэнд.

– Расскажи мне, – говорит отец.

– Что тебе рассказать? – говорю я.

У него снова растерянный вид. От этого саднит в груди. Поэтому я рассказываю ему, что сейчас хорошая погода и все ведут себя так, будто никакого локдауна не было, что, катаясь на машине в один из самых солнечных пока еще деньков, я проезжала мимо парка, и там было полно народу, как если бы никакого вируса сроду не существовало, и возле магазина «Ко-оп» я заметила на тротуаре девушку, вылетевшую из его дверей и побежавшую так быстро, да к тому же в таком тонком откровенном топике, что у нее выпала одна грудь, которая подскакивала при беге, и девушка бежала, точно амазонка, сияя от счастья и сжимая в каждой руке по бутылке вина, а за нею охранник – слишком далеко, уже не догнать, – тоже бежал, как угорелый.

Внезапно отец так громко разгоготался, что Виола прибегает проверить, все ли с ним в порядке.

– Я приду тебя проведать, как только узнаю, что мне можно, – говорю ему.

Он кивает в маске, затем Виола машет рукой. На экране застывает ее машущая ладонь, а рядом с ней – его опущенные глаза, словно он совсем на меня не смотрит, хотя, с его угла зрения, он как раз-таки изо всех сил старается смотреть на меня.

Продолжение истории:

ровно в 8:35 каждое утро, с тех пор как мы переехали в отцовский дом, отцовская собака идет, садится у входной двери и принимается скулить, скребя одной лапой по привычному месту на ней и соскребая еще немного лака на коврик.

Сегодня утром, когда она снова идет туда, я беру поводок и открываю дверь.

Собака выскакивает из дома и ждет меня у калитки. Затем подскакивает к моей машине: она знает, чья это машина. Собака садится и ждет рядом с ней на тротуаре.

Всякий раз, когда я сворачиваю не туда – еду налево, когда она хочет направо, или направо, когда она хочет налево, собака лает, пока я не разворачиваю машину и не еду туда, куда она хочет. Я начинаю определять, куда повернуть, по наклону ее головы и по изгибу уха. Когда мы добираемся до улицы у реки, она фыркает и поднимается на пассажирском сиденье, виляя хвостом, и я понимаю, что пора остановиться.

Я надеваю поводок и выпускаю ее.

Она тянет меня на выгон.

Она идет вдоль края решетки-преграды для скота между улицей и парком, ставя лапы так осторожно, что ни одна не проваливается между прутьями. Затем садится на тропинку и смотрит на меня, и я понимаю, что должна спустить ее с поводка.

Счастливая собака носится по траве.

Сама я иду по тропинке под деревьями с распустившейся листвой. Меня поражают цвета всех предметов, будто именно этого мне и не хватало. Река, цвéта глины вблизи и небесно-голубая вдалеке, расширяется и изгибается каким-то заверением, словно следуя собственной дорогой, и эта открытая дорога озарена светом, который она ловит и отражает от себя.

Как это я жила все эти годы и никогда здесь не была, не видела этого места раньше? Пару лет назад я временно заменяла в городском совете ушедшего в отпуск коллегу и за пару недель, что там работала, видела множество заявок от компаний, желавших застроить этот выгон жилыми домами. Поэтому я знаю, что этот выгон некогда служил городской чумной ямой, где жители семьсот, шестьсот, пятьсот лет назад массово хоронили своих покойников.

Вот и мы сегодня на поверхности вещей.

Церковный колокол отменяет расстояние.

Я останавливаюсь и читаю табличку: «Комбинированный разлив сточных вод».

Повсюду так много лебедей: двое проплывают по воде, присматривая за шестерыми маленькими лебедятами. Дальше по течению качается на воде лебединая парочка, причем оба держат… что же это такое черное на фоне белых перьев хвоста? Лапа? Каждый высунул одну лапу из воды – они что, греют лапы на солнце? На скамейке сидит мужчина в широкополой шляпе, перебирая аккорды на гитаре. По другую сторону тропинки стоит лебедь. Он наблюдает и слушает, как мужчина играет.

Из трубы речного судна поднимается древесный дым. Удовольствие от этого аромата застигает меня врасплох. Дальше на берегу, в зазоре между лодками, рыбачит мужчина. Чуть дальше, как бы вместе с мужчиной, но вежливо держась в сторонке, стоит цапля, которая следит за тем местом, где удочка мужчины соприкасается с поверхностью воды. Орут сороки. Орут вороны, камышницы, чайки. Кто-то выгуливает собаку, кто-то идет по асфальтированной дорожке, а кто-то – прямо по заросшим травой тропинкам. С дерева свисает тарзанка, и вокруг дерева – лысый пятачок, вытоптанный теми, кто с нее прыгал. На выгоне пасутся коровы. Все головы повернуты в одну сторону. Животный магнетизм. Они пересекают асфальт перед людьми на велосипедах, перед бегунами. У них большие кроткие глаза, готовые стать недоверчивыми, настроение у них среднее между оптимистичным и озорным, а шкура вблизи – роскошна.

Отцовская собака лает поверх травы, бросаясь на какую-то велосипедистку, а теперь бежит обратно ко мне, все так же заливаясь почти что нахальной, визгливой, тявкающей очередью, и девушка на велосипеде тоже направляется ко мне и едет рядом.

Она молодая и веселая – та самая, с которой отец здоровался, выгуливая собаку.

Девушка останавливается на положенном расстоянии. С велосипеда не слезает. Просто ставит одну ногу для равновесия на траву.

– Паста выгуливаете? – говорит она.

– Да, – говорю я.

– А где хозяин Паста, в смысле, тот, кто его обычно выгуливает? – говорит она. – С ним все хорошо?

– Это мой отец, – говорю я. – Он в больнице. Не вирус.

– Слава богу, – говорит она. – Ой, то есть нет. Как… как он там?

– Пока еще в критическом состоянии, – говорю я. – Под наблюдением.

Потом добавляю:

– Сердце. Но ему уже гораздо, гораздо лучше, чем было.

– Я волновалась, – говорит она. – Я все эти дни высматривала Паста. Паст всегда гоняется за моим велосипедом, когда я мимо проезжаю, в шутку, понятно, и мы всегда смеемся, обожаю, когда собаки смеются, а я волновалась, что не вижу его и вашего отца, уже несколько недель прошло, я ведь всегда их видела, даже в самую плохую погоду, и мы всегда кричали друг другу: привет!

– Да, – говорю я.

– Передайте ему мои самые лучшие пожелания, хорошо? – говорит она.

– Конечно, передам, – говорю я. – Спасибо.

Она поворачивает руль и направляет велосипед на дорожку, ведущую из города. Кричит на ходу через плечо:

– Привет ему от меня!

– Хорошо! – говорю я.

Она упархивает, словно птица.

Но затем тормозит, останавливается, ставит одну ногу для равновесия на дорожку и поворачивает голову, чтобы крикнуть мне что-то еще поверх голов других людей, гуляющих этим утром по выгону.

– И вам тоже, – говорит она. – Приятно познакомиться. Привет!

Я отвечаю:

Привет!

Слова признательности и благодарности:

Огромнейшее спасибо Национальной службе здравоохранения и всем, кто там работает.

Нам с ними повезло, и теперь мы все это знаем, а любой, кто их донимает или им мешает, приносит всем нам огромный вред.

В написании этой книги мне помог целый ряд бумажных источников и интернет-ресурсов, особенно тексты Дэвида Эл Магдугалла и Марсии Эванс.

Спасибо, Саймон.

Спасибо, Анна.

Спасибо, Лесли Б.

Спасибо, Лесли Эл, Сара Си, Элли, Ханна и Гермиона и все сотрудники «Хэмиш Хэмилтон» и «Пенгвин».

Спасибо, Эндрю,

и спасибо, Трейси,

и спасибо всем сотрудникам «Уайли».

Спасибо, Зандра, всегда тебе только самого лучшего.

Спасибо, Мэри.

Спасибо, Сара.

Сноски

1

«Благочестивая компания кузнецов» – одна из ливрейных компаний, или торговых ассоциаций, Лондонского Сити. Официально получила статус компании в 1571 г. – Прим. пер.

2

Устаревшая кличка британских полицейских (прим. ред.).

3

Высказывание, приписываемое премьер-министру Великобритании Борису Джонсону по поводу потенциального очередного локдауна, связанного с новой волной эпидемии коронавируса Covid-2019.

4

В английском языке слова «кроншнеп» (curlew) и «комендантский час» (curfew) звучат схоже.

5

Международное общественное движение «ЛГБТ» признано экстремистской организацией и запрещено в России.

6

“Loitering with Intent” (1981) – автобиографический роман шотландской писательницы Мюриэл Спарк (1918–2006), включенный в шорт-лист Букеровской премии за 1981 г.

7

Цитата из стихотворения Дж. Китса «Стансы» (1817).

8

“Wings at the Speed of Sound” – пятый альбом группы “Wings” («Уингз»), вышедший в 1976 г.

9

“Let ‘Em In” («Впусти их») – первая песня из этого альбома, в которой перечисляются тетка Маккартни по отцовской линии Джин, его брат Майкл и сын Линды Маккартни Джон. Упоминаются также Фил и Дон из американского рок-дуэта “The Everly Brothers”, исполнявшего, в частности, хит “Keep A Knockin’” («Продолжай стучать»), в одном ряду с Мартином Лютером, который известен тем, что вывесил свои знаменитые «95 тезисов» на церковной двери. Кроме того, упоминается еще дядя Эрни – персонаж, партию которого исполнял Ринго Старр в записи рок-оперы «Томми» группы “The Who”, сделанной Лондонским симфоническим оркестром.

10

“Give Ireland Back to the Irish” («Верните Ирландию ирландцам») – дебютный сингл рок-группы «Уингз», выпущенный в феврале 1972 г. Песня была написана Полом Маккартни и его женой Линдой в ответ на события Кровавого воскресенья 30 января того же года, когда британские войска в Северной Ирландии застрелили тринадцать борцов за гражданские права.

11

“Beware My Love” – четвертая песня из альбома “Wings at the Speed of Sound” рок-группы “Wing”.

12

Национальная энергетическая компания в Великобритании, полное название – «Нэшнл Грид».

13

“National Velvet” (1944) – спортивная драма К. Брауна, снятая по одноименному роману Э. Багнольд, вышедшему в 1935 г.

14

Ирландские «странники» – кочевые этнические группы ирландского происхождения, проживающие в Ирландии, Великобритании и США.

15

Проект компании Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

16

Групи – фанатка, поклонница поп- или рок-группы, сопровождающая своих кумиров на гастролях.

17

«Полдарк» (Poldark) – британский исторический телесериал Би-би-си, адаптация одноименной серии книг У. Грэма. Действие сериала происходит в Великобритании XVIII в. Шел по британскому телевидению в 1975–1977 гг., новый сезон вышел в 2015 г. Персонажи сериала изъясняются стилизованной речью.

18

Издан английским королем Эдуардом III. Согласно этому закону, все здоровые мужчины и женщины в возрасте до 60 лет, не имевшие собственной земли или других средств существования, обязаны были наниматься на работу за плату, существовавшую до чумы. Уклоняющихся от найма или требующих бóльшую плату за свой труд арестовывали, надевали на них колодки, клеймили и затем в принудительном порядке отправляли на работу.

19

“V” – американский научно-фантастический мини-сериал из двух частей, написанный и срежиссированный К. Джонсоном. Впервые был показан в 1983 г. на канале Эн-би-си, что положило начало фантастической франшизе об инопланетянах («Визитеры»), пытающихся получить контроль над Землей.

20

BTS (также известны как Bangtan Boys или Beyond The Scene) – популярный южнокорейский бой-бэнд, возникший в 2013 г. Коллектив состоит из семи солистов, одного из которых зовут Ви (V).

21

У. Блейк «Прорицания невинности». Пер. С. Маршака.

22

Воук (от англ. woke, прошедшее время глагола wake, «будить»), или культура вовлеченности, – политический термин, обозначающий усиленное внимание к вопросам, касающимся социальной, расовой и гендерной справедливости. К концу 2010-х гг. термин «воук» приобрел более общее значение – связанный с левой политикой, либеральными движениями, феминизмом, ЛГБТ-активизмом, – и стал предметом интернет-мемов, иронического использования и критики.

23

К вашему сведению.

24

«Феи из Коттингли» – серия якобы подлинных фотографий фей, сделанная в 1917 и 1920 гг. двумя девочками-подростками, Элси Райт и ее двоюродной сестрой Фрэнсис Гриффитс, и ставшая одной из самых талантливых мистификаций XX в. Сэр Артур Конан Дойл до самой смерти верил в достоверность фотографий и считал их доказательством своих спиритуалистических теорий.

25

Здесь и далее цитаты из романа Н. Готорна «Алая буква» в пер. Э. Л. Линецкой.

26

«В переводе Александры Финогеновой»

27

«Старая пастушья» (Old Shep) – песня, написанная Р. Фоули на слова А. Уиллиса в 1935 г. В песне рассказывается о немецкой овчарке, которая была у композитора в детстве и которую отравил сосед.

28

Из письма Р. Бёрнса к миссис Фрэнсис Энн Данлоп (1730–1815), богатой и знатной патронессе поэта.

29

Дин – древний лес, историческая и географическая область в графстве Глостершир, Англия. С древнейших времен здесь добывали железную руду.

30

Curfew – комендантский час (англ.).

31

Святой Элигий – католический святой, епископ Нуайона (641–660). Святой патрон золотых и серебряных дел мастеров, чеканщиков, нумизматов и коллекционеров монет.

Content

Али Смит
Компонент

Выбор за вами

Кроншнеп

Комендантский час

Слова признательности и благодарности:

Сноски