Перекресток одиночества-4: Часть вторая

Глава 1

Дем Михайлов.

Перекресток одиночества-4: Часть вторая.

Глава первая.

Долгий путь к чужому кладбищу…

Когда человека хотят обмануть или скрыть от него что-то важное, то либо отмалчиваются, отделываясь короткими односложными фразами, либо же говорят безостановочно, перегружая твой мозг обилием ненужной информации. Луковианец по прозвищу Чифф не умолкал уже третий час.

Я спокойно слушал и пока никак не оценивал эту говорливость, понимая, что его возраст и радость от встречи нового собеседника, плюс само наше местоположение и слегка напряженная от этого атмосфера на борту дают о себе знать.

Чифф выглядел полубезумным знаменитым профессором. Особенно с его носом картошкой, стоящими дыбом пегими волосами, самодельными очками и чуть нездорово блестящими за стеклами глазами, окруженными паутиной глубоких морщин. Облик дополняла клетчатая теплая рубаха с заплатами на локтях, меховая жилетка, обшитые мехом старые джинсы и красно-белые новогодние носки с оленями, выглядящие чуть ли не новыми. Чифф снял сапоги, как и все мы, а дорожные тапочки лежали на полу под его широким и явно личным коечным местом, требующим особого и более чем подробного описания.

Величать себя по прозвищу, а не по неназванному им имени он потребовал сразу же после нашего знакомства, попутно пояснив, что так его прозвали один уже умерший русский, как-то заявив, что луковианец говорливый и дерганый как от чифиря. С тем землянином общались три десятка лет, пока он не покончил жизнь самоубийством, предпочтя этот исход мучительной агонии из-за раздирающих левый бок многомесячных болей. А прозвище прижилось и луковианцу понравилось — он носил его в память о умершем друге.

Чифф был из тех, кто готов разговаривать сутками, но ни слова не сказать лично о себе и своих нуждах или проблемах. Эта та порода людей, кто, сидя на твоей кухне, слушает твое же нытье о всяких житейских мелочах вроде наоравшего начальника или вечно недовольной жены, утешает тебя, говоря, что все будет хорошо, а потом, скажем через пару месяцев, выясняется, что твой добрый слушатель скончался в ближайшей больничке от терзавшего его годами рака мочевого пузыря…

Я люблю послушать умных людей, а Чифф был не только умен, но еще и обладал пытливым характером, неуемной энергией и способностью обходиться аскетичным бытом. Такими раньше были первые исследователи и путешественники, оставившие после себя обширные путевые заметки, что до сих пор читаются не только взахлеб и с восторгом, но и с легким таким пугливым вопросом — а я бы так смог? Жить в лошадином седле, пить из луж, месяцами спать в клоповниках, не знать одиночества, сталкиваться с опасностями каждый день… Я немало прочел таких сейчас порой полузабытых книг. Взять хотя бы записи Гарина Николая Георгиевича, Пржевальского Николая Михайловича, Арсеньева Владимира Клавдиевича, Федосеева Григория Анисимовича и многих других талантливейших людей. Я немало прочел таких книг. А сидящий напротив меня Чиф… он, пожалуй, и сам мог бы свободно написать пару подобных произведений, где все до последней буквы правдиво и при этом порой пугает до коленной дрожи…

Впрочем, здешние бытовые и житейские условия были повыше аскетичных, но местность, кою мы сейчас неспешно преодолевая, следуя в кильватере за гусеничным вездеходом-бульдозером, была как раз из разряда «пугающих до коленной дрожи». Но внутри влекущей нас машины тепло и достаточно уютно, пара имеющихся окон задернуты плотными шерстяными шторами, в руке зажат стакан чая с медным подстаканником, а спокойная и интересная речь Чиффа заставляет забыть обо всем неприятном вроде того ледяного ущелья снаружи.

Машина была не моя — ее я оставил в родном Убежище, велев использовать ежедневно. За нее был в ответе Сергей Блат. Помимо меня здесь находилось еще двое землян из моей экспедиционной команды — радист Касьян Кондратович и бородатый Филимон. Первый отвечал за регулярные сеансы связи с базой, а Филимон, как всегда, с удовольствием трудился по хозяйству, в свободное время сидя с кружкой рядом с печуркой и внимательно слушая наши разговоры. Луковианцев было трое в нашей машине и еще пятеро сейчас находились в головном бульдозере. Небольшая экспедиция упорно двигалась вперед со скоростью медленно идущего человека. Иногда мы начинали двигаться назад — когда передней машине требовалось больше пространства, чтобы разгрести разбитые ей ледяные и снежные валы. Там впереди, помимо луковианцев, тряслась сейчас и Милена. Я сам не слышал, но Касьян Кондратович по большому секрету шепнул, что уходила девка с боем, буквально не дав лидеру Замка никакого выбора. В головной машине она сейчас тряслась из желания понаблюдать за механизмами считай самодельного бульдозера, построенного луковианцами почти с нуля.

Оба транспорта видали виды, но поддерживались в отличном состоянии, что было заметно буквально по каждой мелочи внутри салона и открытой моему взгляду кабине, где находились двое водителей. Третий луковианец большую часть времени проводил рядом с Филей. Мы путешествовали уже третьи сутки, так что у них было время сдружиться. Касьян Кондратович спал на спальной полке над моей головой. С нашей стороны нары двухэтажные, а напротив что-то вроде буквы «Н», где горизонтальная черта была кроватью Чиффа, а под ней приткнулся заваленный старыми книгами, бумагами, моделями вездеходов, кусками шестеренок и прочими вещами металлический стол с парой ящиков и вдвинутой под столешницу постукивающей при движении табуреткой. Каждый сантиметр пространства внутри этого перечеркнутого кроватью пенала был занят каким-нибудь приткнутым предметом., схемой, чертежом или рисунком. Там же покачивалась на гвозде винтовка, а в одном из углов плотно закрепили «икебану» — влитая в прозрачный материал веточка с тремя почти распустившимися розовыми бутонами.

Остальная часть салона вместила в себя еще спальные места, дровяную печь-плиту, несколько закрытых шкафов и вешалок с зимней одеждой. Здесь все продумано до малейшей детали. Нет неиспользованного пространства. Даже под потолком закрепили большие сети из шерстяных веревок, прекрасно удерживающие на себе медвежьи шкуры, запасную одежду, какие-то свертки и все прочее легкое, но объемное. А я вот не додумался — но исправлю эти недочеты сразу по возвращению.

А сейчас мы направлялись к месту, красиво названному Станция Пытливость. До него оставалось еще пара часов хода, деталей об этой промежуточной маршрутной точке я пока не знал, но узнать и не стремился, зная, что все увижу сам, а пока лучше послушаю Чиффа…

— Там у нас я тоже был профессором. И здесь им остался — уже не в первый раз повторил старик, разминая левое колено — Здесь понятно никаких академий и учебников нет и в помине. Все приходится познавать самостоятельно. Но я к каждому дню и даже часу стараюсь относиться так, что он проходил либо в познании, либо же в учительстве. С вами вот сейчас разговариваю — и сам учусь и вам быть может чем-нибудь полезным оказаться сумеем. Порой слушаю я людей, слушаю, а они все жалуются на те сорок лет одиночной отсидки в тюремном креста. Я удивляюсь! Как они нашли время скучать⁈ Для меня те сорок лет пролетели в мгновение ока! И ведь столько всего не успел… а как жалею, что со столькими умными людьми общение потерял! Эх! Я бы не отказался вернуться туда на десяток годков — при условии, что не растеряю умственных сил и жажды познания. Да и не все языки еще доучил — вот эстонский, киргизский и чукотский языки хромают!

— На русском вы говорите лучше моего. И при этом говорите естественно — как говорят обычные люди — заметил я — И я не слышу ни малейшего акцента. Браво. Все сорок лет прошли в познании и учительстве?

— Я делился чем мог — и люди со мной делились с радостью. Знаешь… за пару дней до того, как сюда угодить, я очень крупно поспорил со своим старшим коллегой. Мы чуть по-разному смотрели на жизнь. Он больше гнался за материальными благами и титулами. И меня корил, что я хожу в одних и тех же штанах годами и что не вылажу из пыльных библиотек. Деньги у меня всегда водились, но я их тратил только на книги — которые прочитывал, запоминал важное и тут же раздаривал соседям. Он меня все уговаривал скататься с ним и его семьей на море и заодно побывать в разных для нас знаковых и памятных местах. Еще он предлагал свою помощь в постройке уютного жилища для моей будущей семьи… Я с ним был в корне не согласен! Я всегда был уверен, что упор в первой половине жизни надо делать исключительно на совсем иное! Жизнь надо постигать! Вот куда силы тратить надо! Знаний набираться — и причем знаний различного спектра, включая практические навыки… В общем с коллегой мы во мнениях так и не сошлись. Он ушел обиженным и еще помню крикнул, что однажды я пойму, что зря потратил годы на познание бесполезного — да будет уже поздно, ведь лучшие годы позади. М-да… мы с ним так больше и не свиделись. Я угодил сюда и… только накопленные знания мне и помогли в тюремном кресте! — откинув голову, Чифф весело и молодо рассмеялся, хлопая себя по размятому колену — Вот ведь как бывает! А ты как считаешь, Охотник? На что надо делать упор в жизни? Семья? Наука? Что-то иное?

— Сочетать все это в разумных пропорциях? — предположил я — Так ответит любой обычный человек.

— Но ты ведь необычный, верно? Иначе не сидел бы сейчас здесь…

— Ну…

— Но ты и не влюбленные в материальные блага дурачок. Нет… я наслышан о тебе и твоих делах. Ты человек практичный, деятельный, трезво оценивающий свои силы и возможности. Ты не боишься рисковать и не страшишься навлечь на себя гнев… Ловко ты свистнул ту батарею я тебе скажу… Как выражаются в твоей родной стране — после этого у многих наших знатно подгорело в одном месте…

— Не слишком красиво вышло, конечно — хмыкнул я.

— Как по мне — так вполне красиво и даже дерзко — Чифф снова рассмеялся — Я как только узнал обо всем, а в те дни я был как раз на станции Пытливость, так сразу и заявил — он нам и нужен! Ведь, как говорится во многих и наших и ваших историях, умелый и проворный вор всегда в цене. Особенно если вор очутился в королевстве стариков, а сам он еще молодой, сильный и даже не тупой.

— Королевство стариков — медленно повторил я — Звучит мрачновато.

— Мрачности тут никакой нет, Охотник. Тут радость. Ведь хороша или плоха была наша жизнь, что подошла к своему стариковскому рубежу… но она была длинной и все еще продолжается. А сколько молодых не сумела перешагнуть за рубеж тридцатилетия? Лично мне — старому, но еще не уставшему от жизни луковианцу — есть чему радоваться. Как и многим другим! Поэтому нет никакой тут мрачности звучания. Мы старики — и этот факт, который необходимо признать. Возможно, я мудрее и умнее тебя, Охотник.

— Это почти несомненно.

— Рад, что ты всегда оставляешь хотя бы толику сомнения — улыбнулся Чифф — Но при этом я уже стар и немощен. Я все еще твердо держусь на ногах, я могу нести не слишком тяжелый рюкзак, могу даже вырубать дрова из-под снега, когда нужно. Но это, пожалуй, мой максимум — как и для большинства из жителей нашего стариковского королевства. Мы находимся в той ситуации, когда глаз видит — да зуб неймет. Так говорите вы. Так теперь говорим и мы — ведь луковианцы переняли очень много от вашей и от других культур. Вернись я сейчас на родную планету — и мне покажутся дикостью их взгляды на жизнь. Но не будем отвлекаться… нам старикам не хватает той обычно столь часто не замечаемой физической быстроты — сейчас я говорю как о движении, так и о скорости рефлексов. Но самое-самое главное — нам не хватает дерзости и смелости принять самостоятельное независимое решение. Вечно мы старики в чем-то не уверены и все медлим да медлим, норовя больше советоваться, чем предпринимать конкретные шаги. Возможно, мы настолько стары, что просто устали и боимся ошибаться. Ты читал книгу о Маугли? Там старый волк совершает прыжок…

— Акела промахнулся!

— Верно… старый волк промахнулся. А ведь не прыгни — так и промаха бы не было! Вот и мы старики медлим во всем, ну а если выбора не осталось и приходится прыгать, то дряхлый прыгун прыгнет слишком поздно или слишком слабо… Скорость, сила, дерзость, готовность принять нешуточные риски, готовность рубить с плеча и сносить головы врагов с плеч — вот чем отличается молодые вроде тебя от таких стариков как мы. И вот почему без этой свежей крови наше стариковское королевство обречено на погибель — сделав небольшую паузу, Чифф, задумчиво рассматривая набросок лошади на стене у изголовья своего «гнезда», спросил — Будешь спорить с этим утверждением?

— Нет. Так было и так будет — в любой сфере жизни. Старикам нужна сила и дерзость молодых, тогда как тем не хватает стариковской осторожности и мудрости.

— Верно. Молодежи нужна осторожная мудрость, а старикам необходима молодая дерзость. Именно так людские поколения на протяжении развития всех наших цивилизация дополняли друг друга в совместном бесконечном выживании. При этом старики не только сдерживали своим авторитетом, но и обучали тех, кто позднее сам состарится и станет их преемником, впитав перед этим чужую мудрость, к которой добавит собственную нажитую прозорливость и не забудет поделиться всем этим с новыми молодыми поколениями.

— Портные обучают портняжек…

— Все так. Вот только в нашем стариковском королевстве нет и не будет портняжек — Чифф помрачнел — Пусть к нам и приходят новые поколения, но они столь же седые, как и мы сами. Не бывать молодому пытливому блеску в стариковских усталых глазах, а в их душах не бывать смелой безудержной дерзости, что не только толкает порой на почти верную смерть, но и помогает выжить в безнадежных ситуациях. Ты знаешь что ждет тебя там за станицей Пытливость, Охотник. И ты все же вызвался…

— Ну… во-первых, я уже не настолько молод и блеск в моих глазах поугас. Дерзость сменилась расчетливостью — чему я только рад. А насчет «вызвался» — я медленно покачал головой — Я никуда не вызывался. Пока я хочу лишь побывать в месте со столь пугающим названием как Ледяная Душегубка, осмотреться и оценить свои силы и возможности. Если пойму, что еще не готов — продолжения не будет.

— Разумно — кивнул старый луковианец — Разумно… Вот только ты забыл спросить сколько уже раз по пути туда я слышал ровно такие же слова, Охотник.

— И сколько?

— Никак не меньше семи раз, если мне не изменяет память — вздохнул Чифф и потянулся к висящей на стене тряпичной лоскутной сумке. Достав из нее толстую тетрадь в клеенчатом переплете, он открыл ее примерно посередине, пробежался взглядом по странице и кивнул — Да. Я не ошибся. И все те, кого я сопровождал к Душегубке… все они спокойно глядели мне в глаза и уверяли, что не собираются бездумно рисковать и намереваются трезво оценить свои силы. Они были людьми разными. Людьми из трех различных планет и трех различных цивилизаций. Они были разных возрастов и разных полов. Не было у них практически ничего общего. Но теперь появилось. Догадываешься в чем они теперь одинаковы?

— Все они не вернулись?

— Правильно, Охотник. Все эти трезвые рассудительные люди так и не вернулись. Всех их сожрала непроходимая Душегубка. А знаешь почему они погибли?

— Переоценили свои силы?

Чифф грустно улыбнулся:

— Нет. Свои силы они оценили верно. А вот Душегубку недооценили сильно. И их трудно за это винить — проклятая ледяная мясорубка хорошо умеет скрывать свои зазубренные клыки и выглядеть как невинный весенний цветок. Ты можешь глядеть на нее часами — но она затаится и не шелохнется. Однако стоит сделать пару шагов внутрь… и ее челюсти сомкнутся, забирая еще одну жертву. Поэтому не надо оценивать свои силы, Охотник. Ты мужик молодой, сильный и ловкий. Что тут оценивать? Ты оценивай саму Душегубку. И думай о ней не как о гиблом месте, а как о живом, коварном и очень подлом существе желающим твоей смерти…

— Благодарю за совет — тихо произнес я, задумчиво откидываясь на вибрирующую стенку вездехода — Благодарю за совет…

* * *

Станция Пытливость была примерно тем, что может представить себе немного знающий о Арктике человек — скоплением частично занесенных снегом построек, вытянувшихся в самом вверху достаточного крутого склона. Сначала мы поднялись на гребень вставшего у нас на пути длинного холма, откуда я через стекла кокпита и увидел станцию, отсюда выглядящую как зажегшееся на несколько мгновений и потухшее скопление белых и желтых тусклых огней. Как только вызванный коротким разговором по рации свет угас, мы снова двинулись за головным вездеходом, быстро преодолевшим очередной спуск. Оторвавшись от нас, бульдозер тяжело покрутился на дне ложбины, пробивая проход, после чего неожиданно отошел в сторону и потушил бортовые огни. Мы прошли в паре метрах от тускло освещенного кокпита, ответив кивками на кивки.

— Тут заносов нет — пояснил стоящий рядом со мной Чифф, как и я держащийся за спинку водительского кресла — Можем подняться и сами.

— Разумно — произнесла сидящая в правом кресле Милена, вернувшаяся к нам несколько часов назад и все еще продолжающая делать заметки несмотря на тряску и раскачивания машины — Чтобы не рисковать обеими транспортами и на случай эвакуации со станции?

— Вы очень прозорливы, юная леди — благожелательно улыбнулся Чифф, нашедший в лице Милены еще одного благодарного слушателя — Не кладите яйца в одну корзину и не загоняйте вездеходы в одну лузу… Удачно я выразился?

— Не совсем — хмыкнул я — Но суть мы уловили. Ого…

Гусеничная машина ходко пошла вверх, вгрызаясь стальными траками в снег. Вскоре стало ясно, что старый луковианец не ошибся — мы вполне справлялись сами, оставляя за собой ровный след. Огни не горели, и мы поднимались почти в полной темноте, а когда поднялись выше гребня, оставшегося позади холма, то пересекли зыбкую границу между тьмой и светом от Столпа.

Не удержавшись, я покинул кабину и, придерживаясь за специальные скобы и веревочные петли, осторожно шагая по наклонившемуся салону, добрался до задней части машины, где имелось небольшое квадратное окно. Там я чуть потеснил что-то бормочущего Филимона и тоже приник к стеклу.

Столп…

Он был далеко. Впервые так далеко. В такой удаленности от Столпа я не был еще ни разу — даже когда находился внутри летающего тюремного креста. Его бормотливый тоскливый шепот привычно пульсировал в ушах, а сам ледяной колосс продолжал оставаться более чем внушительным, но все же панорама изрядно изменилась и стала фантастичней и угрюмей одновременно. Отсюда очертания невероятного создания просматривались куда отчетливей — порой расстояние решает многое. Длинные застывшие щупальца, нижняя часть мешкообразного тела…

— Жутковато, да? — прошептал Филимон, толкая меня кулаком в плечо — Вот прямо аж кишки подрагивают пугливо в брюхе… Подрагивают?

— Подрагивают — подтвердил я, говоря чистую правду.

А что еще можно испытать, глядя на подобное существо? Там вморожена в лед не щука и не палтус. Там застыл в ледяном плену монстр способный за раз сожрать даже не укладывающееся в голове количество людей. И в подобных случаях внешний вид уже не особо и важен, ведь страшат не щупальца, а его кошмарной жуткости деяния…

Разумна ли эта тварь в привычном для нас понимании?

А если да — то осознает ли, что приманивает и пожирает таких же разумных, как и она сама?

А может ли медуза быть разумной, но при этом находиться не просто на несколько ступеней выше нас по развитию, но подниматься вообще по другой параллельной лестнице разумности?

И тогда не являемся ли мы для этой твари кем-то вроде лошадей или дельфинов по уровню развития?

А ведь мы едим лошадей и дельфинов без особого сожаления — как и поедаем множество других живых созданий.

Я сам убежденный мясоед и менять пищевые привычки не собираюсь. Но сейчас, глядя на невероятную картину через квадратное окно в стальной корме вездехода, я искренне рад, что наши земные овцы и куры не научились строить заговоры…

Насмотревшийся Филимон с удовлетворенным вздохом отвалился от окна и, пользуясь почти выровнявшимся положением машины, неспешно пошел к своему месту. Мне тоже уже не хотелось вглядываться в светящийся лед, и я опустил взгляд чуть ниже, смотря при этом поверх вершин не столь высоких как штурмуемый нами холмов.

По пути сюда мы прошли длинным широким ущельем. Мы двигались между угрюмых ледяных стен с редкими земляными и каменными вкраплениями. Останавливались дважды, выгружая какие-то свертки, передавая их встречающим закутанным в меха фигурам. Перебрасывались с ними несколькими фразами, после чего двигались дальше. Оба раза я покидал машину и без малейшего стеснения осматривался. В первый раз мы оказались рядом с вмороженным в лед одноэтажным зданьицем с наглухо закрытыми металлическими ставнями окнами. Через открывшуюся ненадолго дверь и открытый тамбур я успел разглядеть на первом этаже небольшую комнату с обложенной кирпичами и камнями буржуйкой, пару покрытых шкурами коек и какую-то аппаратуру на длинном столе у стены. После того как мы снова пришли в движение, ущелье превратилось в ледяной тоннель, уходящий все глубже под землю. Помню, как я невольно поежился, представив нависшую над медленно ползущими стальными коробочками массу снега и льда…

По неправильной формы тоннелю мы двигались около часа. Не знаю сколько километров мы прошли, но кольцевую зону падения сбитых Столпом тюремных крестов мы пересекли именно тогда. Об этом нам рассказал Чифф, не без гордости сообщивший, что именно он открыл этот подземный естественный проход и он же состоял в первой десятидневной экспедиции, когда они пешими пробивались в темноте сквозь снежные заносы. В той экспедиции погибло четверо упрямых стариков, а еще двое серьезно обморозились и после этого долго не прожили. Но потери были не зря — им удалось пройти через тоннель насквозь, провести разведку, через силу подняться по ветренному снежному склону и обнаружить место, за которое они сумели зацепиться и позднее обжить. Так появилась станция Пытливость.

Вторая остановка была сразу после завершения тоннеля. Встречающие вышли из узкой невысокой щели в ледяной стене. В ней же они и исчезли, утащив за собой большие свертки.

Все это наглядно показывало, насколько сильно луковианцы оторвались от нас землян. Пока мы там социальными классами мерились и похлебку с особыми добавками жадно хлебали, луковианские седоголовые разведчики упрямо тыкались во все стороны, щедро отдавая жизни, но при этом делая открытие за открытием. Они платили кровью за каждое мелкое открытие — порой даже слишком мелкое и по отдельности не стоящее человеческой жизни. Но вот сумму этих открытий мелочью уже не назвать…

Что ж… не в укор нам, но в похвалу им…

Вездеход выровнялся, проехал еще несколько метров и остановился. От кабины послышался голос Чиффа:

— Прибыли! Станция Пытливость! — не выдержав, он сбился со звучного серьезного тона и, по-мальчишески смешливо всхлипнув, добавил — Добро пожаловать на экскурсию, друзья мои. И я с немалым удовольствием выступлю гидом по этому гиблому месту…

Глава 2

Глава вторая.

Станция Пытливость. Граница жизни и смерти.

Притаившаяся у гребня высокого изогнутого холма станция была красиво и удивительно органично вписалась в этот мрачный снежный пейзаж. Почему-то мне сразу вспомнились многие старые фильмы о альпинизме и о покорении полюсов. Ведь именно в тех книгах я много раз видел такие вот невысокие каменные строения с низкими крышами, но удивительно толстыми стенами, подслеповатыми щелочками окошек, выдающимися вперед тамбурами и дверьми, в которые не войти, не согнувшись в три погибели. На крышах снежная шапка, белая вата укутала и стены везде, где ее не отбросили прочь старательные лопаты. Вездеход подошел к самой большой постройке вплотную, почти коснувшись примыкающего к дверям тамбура защитного навеса.

Покинув машину, я не стал торопиться внутрь, предпочтя встать под навес и оглядеться, благо несколько достаточно мощных ламп давали много света. Первое, куда смотрит в наших снежных краях бывалый человек, так это себе под ноги и вокруг. Снег вокруг был убран до каменистого основания вершины. Не везде, конечно, вокруг нас громоздились целые валы, позволяющие частично защититься от пронзительно холодного снега.

Я не заметил ни единого снежного червя, не говоря уже о медведях. В небе тоже хватало опасностей, но туда смотреть было бесполезно — что разглядишь в забитой снежной порошей черноте?

Вокруг вообще ничего живого — не считая нас, конечно. Заметив узкую тропинку, я вопросительно глянул на закутанного в меха Чиффа и тот кивнул, разрешая. Пройдя прикрытой узким навесом утоптанной дорожкой, через десяток шагов я оказался у края, частично заметенного снегом углубления с выложенными снежными блоками краями. Припорошенное белым тут в обилии лежало то, что в научных кабинетах принято нарекать неизбежными органическими отходами, а в быту называют просто — помойка. Я разглядел медвежьи кости и даже обрывки шкур. А вот это странно… Над ответом голову ломать не хотелось, так что я просто вернулся к навесу и шагая за Чиффом — мы последние кто остался снаружи — вопросительно на него уставился. Он ответил не сразу. Сначала мы зашли в тамбур, гулко хлопнули дверью и там, стряхивая с себя снег, пока я опускал на скобы тяжелый засов, луковианец пояснил:

— Здесь живности нет. Никакой. Холм крутой, снега здесь задерживается мало, еды для них никакой. Только летающие твари иногда залетают, но редко. Очень редко. Обычно весь скудный мусор мы сжигаем, но тут с дровами плоховато и посему без небольшого могильника не обойтись. Впрочем, земле никакого вреда от этого нет.

— Никакого — кивнул я, стягивая шапку и проходя за ним в следующую дверь.

И я не покривил душой.

Там на Земле люди наносят планете колоссальный вред своими отходами. Но это там. А здесь?

Здешние наши отходы по своему составу сравнимы, наверное, с ранним Средневековьем. Что мы здесь выбрасываем? Да только то, что не можем как-то использовать или сжечь. В основном в мусор уходят до этого хорошо вываренные крупные медвежьи кости, хотя сейчас в Холле их начали потихоньку дробить до состояния муки. Сжигаемые нами отходы не токсичны. При производстве чего-либо не используются химикаты — попросту из-за их отсутствия. Единственной потенциально ядовитой известной мне субстанцией является драгоценная красная смазка, использующаяся во всех здешних механизмов. Вот она уходит в землю при крушении упавших тюремных крестов. Но еще не факт, что она наносит вред экологии.

Хотя, честно говоря, я про здешнюю экологию и о ее сохранности вообще не думал и впредь не собираюсь. Я не настолько свят, чтобы думать о экологической сохранности собственной тюрьмы. А про помойку я хотел чуть больше пояснений лишь по причине моего удивления отсутствием вездесущих снежных червей. А вот Чифф о экологии упомянул сразу — причем с той характерной интонацией с какой люди искренне говорят о вещах достаточно важных.

За тамбуром оказался узкий и короткий коридор, полный запаха просыхающей зимней обуви, меха и портянок. Места было так мало, что мы вдвоем с Чиффом едва развернулись. С трудом найдя свободные места на вешалках, мы развесили свою одежду и, ступая по медвежьим шкурам, вошли в следующее помещение, причем я старательно пригибал голову, чтобы не ударится о низкий косяк. Дверные проемы здесь ровно такие же, как в древних постройках, когда люд не был столь высоким как современные люди. Но луковианцы не особо отличаются от землян по росту, а характерная узкость дверей скорее говорит о экономии собирающегося под потолком душного тепла. Впрочем, я бы назвал это скорее мерой предосторожности на черный день, а не вынужденной мерой — в просторной общей комнате было светло и тепло. А знакомый рычаг я обнаружил мгновенно, причем он торчал не из стены, а из кирпичной колонны, стоящей посреди помещения и доходящей почти до потолка. Размеры не столь уж и большие, верхняя часть колонны испускает ровный свет, а внизу по периметру подающие нагретый воздух стальные решетки. Здесь не жарко, хотя воздух довольно тяжелый. У дальней стены стояло двое незнакомых стариков. Они держались за что-то вроде уходящего в дыру в стене багра и ожесточенно дергали его назад-вперед. Пока я наблюдал, багор резко ушел вперед, отчего старики едва не упали, но заученным движением выставили вперед ноги и уперлись в стену.

— Ледяные пробки в вентиляции — пояснил Чифф — Наш главный бич. Чем влажнее воздух — тем быстрее зарастают льдом все отверстия. Перекусишь? Или…

— Я бы лучше глянул в обещанный бинокль — произнес я, заканчивая осматриваться и всем телом поворачиваясь к двери в противоположной от Столпа стене.

Тут имелось еще несколько куда более узких и неприглядных дверей, но одна из них наверняка вела в туалет, а вторая в какую-нибудь кладовку со съестными припасами. Все остальное нормально поместилось в общей комнате, хотя особо и размещать было нечего — обстановка спартанская. Стоящие достаточно хаотично двухэтажные нары могли дать приют десяти людям. Столько же едоков мог вместить длинный узкий стол с двумя лавками. В углу притулилась печь с плитой, примерно такая же как в доставившем нас сюда вездеходе. На полу потасканные посеревшие медвежьи шкуры, на стенах висит сменная одежда, оружие, тряпичные сумки с неизвестным содержимым. В общем станция Пытливость — ее жилая часть — выглядела именно так, как и должна. Здесь все же не санаторий и даже не обычное место работы, а именно что небольшая полярная станция, стоящая на вершине обдуваемого свирепыми ветрами холма.

Я не ошибся — кивнувший луковианец подвел меня именно к той одинокой двери. Ступив за порог, я удивленно заморгал от острого чувства дежавю. Мы оказались в ровно таком же пункте наблюдения, как и в Пальмире. Впрочем, сходство было только в самом помещении и в наличии закрытого стальными ставнями длинного обзорного окна. Консоль управления была только одна и над ней явно хорошенько поработали, убрав большую часть приборов и тумблеров. Под потолком горела одинокая лампа, освещающая угловой столик и лежащий на нем одинокий бинокль. В рубке никого не было.

— В ту первую экспедицию, в чьем составе я имел честь и счастье оказаться, мы добрались как раз до этого лежащего на вершине отсека — заговорил Чифф, подходя к консоли — К нему были прикреплены длинные тросы, ведущие через вершину и уходящие вниз по склону. Позднее, уже в следующих экспедициях, что стали чуть менее напоминать игры со смертью, мы спустились ниже и там откопали останки большого летающего судна.

— Крест?

— Крест — согласился Чифф — Но раза в четыре больше обычного, если судить по обломкам. Мы пытались восстановить картину произошедшего и у нас получился следующий вывод: мощный летающий транспорт доставлял ближе к Столпу отдельные модули будущей базы. Но что-то пошло не так. Модуль упал на вершину холма с небольшой высоты и почти не пострадал, а вот транспорт врезался в склон и был уничтожен. На его борту мы нашли двадцать семь пассажиров.

— Ого.

— Все они погибли. Одеяния походные, больше всего похожие на армейскую форму, но с разными шевронами и прочими знаками отличия. Скорей всего там были не только солдаты, но и представители инженерных и исследовательских отрядов. Тела мы оставили там. С креста сняли все полезное, позднее дополнив это собственными припасами и создав систему жизнеобеспечения для станции Пытливость. Остальное так и осталось лежать ниже по склону — и если ты решишься спуститься по нему, то твой путь будет лежать мимо их братской могилы.

Я молча пожал плечами. Чем здесь впечатляться? Тут повсюду мертвые тела. Мне уже не вспомнить сколько раз я находил замерзших до каменной твердости мертвых тел в своих вылазках. Сначала были какие-то эмоции. А сейчас осталась разве что смутная жалость — и то только к тем, кто освободился после долгого срока, но так и не добрел до спасительного убежища.

— А вот там за окном то, ради чего мы старались зацепиться за вершину обледенелого холма — Чифф ладонью переключил сразу два тумблера и лязгнувшие за стеклом стальные ставни начали расползаться.

За моей дверью стукнула дверь, но оборачиваться я не стал. И так ясно, что мои спутники из родного Убежища не могли пропустить главный гвоздь обещанной программы — и я вполне разделял их любопытство. Поэтому попусту крутить головой я не собирался, вместо это шагнув к столику и вовремя сграбастав бинокль — жадную руку Милены опередил буквально на секунду. Не обращая внимания на ее разочарованное цыканье, я задумчиво глянул на темень за стеклом и вопросительно уставился на Чиффа. Тот, понимающе усмехнувшись, щелкнул еще одним тамбуром и далеко внизу зажегся яркий оазис света. На него я бинокль и навел, одновременно вспоминая все рассказанное луковианцами во время той памятной беседы в Центре. В результате глазами я уставился на хаотичное нагромождение бело-серых высоких объектов, тесно сгрудившихся под холмом, а в моих ушах зазвучал ровный и немного опечаленный голос старого луковианского дипломата и дельца. Впрочем, плох тот дипломат, что не является дельцом.

— Сераки — тогда произнес окутанный сигаретным дымом старик — Проклятые сераки убили всех…

Их я сейчас и видел — впервые в жизни вживую. До этого эти красивые и жутко опасные природные объекты встречались мне только на видео о покорении гор. Еще я много читал о них, но печатное слово хоть и будоражит фантазию, все же не в состоянии передать всю ту исходящую от этих внешне безобидных ледяных образований угрозу. За эти дни я узнал о них еще больше и сейчас старался увязать всю информацию в голове, медленно обозревая лежащий там внизу кошмар.

Ледяные клыки, ледяные колонны, столпы смерти, погибель альпинистов — у сераков много названий. Чаще всего они встречаются у передней кромки горного ледника. Представляют собой нагромождение ледяных шатких колонн и огромных порой глыб. Между этими образованиями имеются узкие сумрачные проходы. Некоторые из этих ходов более чем широки и выглядят прогулочными дорожками, в другие едва протиснешься, в некоторые не просунешь и руку. Величественные поля сераков выглядят красиво и монументально. Человек неопытный даже и не осознает опасности, глядя на них. Но на самом деле это воплощение непредсказуемости и ужаса. Сераки вполне можно и нужно сравнивать с русской рулеткой. В рулетке тебе необходимо вставить единственный патрон в револьверный барабан, потом крутнуть, поднести ствол к виску и нажать спуск — так ты глупо испытаешь свою удачу. В случае с сераками достаточно просто войти в этот лабиринт и попытаться пройти его насквозь. Может быть тебе повезет. А может быть нет и от тебя останется лишь растертое красное длинное пятно и размозжённые кости…

Сераки неустойчивы. И они склонны обрушиваться. Причем случается это мгновенно и зачастую беззвучно.

Раз! И многотонная ледяная колонна с основанием метров в пять вдруг буднично заваливается на идущую мимо нее группу альпинистов. Они могут даже не успеть заметить опасности, а затем свет просто навсегда погаснет в их глазах.

Каждый год сераки там на Земле убивают кучу народа. Да не так уж много, если смотреть на число погибших, но ведь и в ледники лезет не так много народа. Так что это настоящие убийцы всего живого. Они настоящее предостережение всем тем наглым упрямцам, что вздумали покорить снежную вершину — эй, ты! Видишь? Мы стоим у тебя на пути — и хотим убить тебя! Не лезь! Но люди отчаянны. Люди лезут. Кто-то проходит, а кто-то погибает…

И как раз сейчас я и видел одно из таких безмолвных, но при этом очень громких предостережений — там внизу под холмом. Я видел длинный и будто изломанный ледяной «язык», выходящий прямо из крутого белого склона. Склон этот принадлежал не холму, о нет. Поведя биноклем, я осмотрел склон сначала в одном направлении, а затем в другом — насколько хватило освещения. Высоченная, примерно тридцатиметровая стена поднималась и будто бы нависала над нами, выглядя как моментально заледеневшая стена цунами. Хотя истинной высоты этой невероятной преграды я различить не мог — мешала сплошная снежная круговерть, несущаяся вдоль склона с бешенной скоростью. Ветер настолько сильный, что на высоте в сорок с чем-то метров легко отрывает человека от скалы и швыряет в пустоту — это я узнал от луковианцев, что уже пытались дважды покорить стену, оба раза потеряв по человеку. По их словам, чем выше лезешь, тем сначала отвесней становится стена, а затем и вовсе появляется негативный уклон, что делает дальнейший подъем невозможным — даже без учета бешеной стужи. Холод там наверху адский — поэтому даже подготовленный молодой альпинист долго не продержится. Стену не перевалить. Но можно пройти ее насквозь — ведь то изломанное остроконечное поле из множества ледяных пиков в буквальном смысле слова вылазит из окутанный стылым туманом едва заметной дыры в основании склона.

Можно… теоретически.

На практике этого доказать не удалось — все попытавшиеся пройти через это поле смерти смельчаки погибли или пропали. Чаще всего моменты их гибели фиксировались свидетелями — наблюдавшими в том числе и прямо отсюда, стоя с биноклем у стекла.

Передав бинокль Филимону — Милена уже успела выпросить у кого-то экземпляр для себя — я задумчиво приложил ладонь к холодному стеклу и повернулся к Чиффу. Он правильно прочитал эмоцию в моих глазах — я смотрел на него с состраданием — и медленно кивнул:

— Да… я знал каждого из них. Мы беседовали. Вместе кушали. Смеялись. Храбрились. А затем я отправлял их вниз, а сам брался дрожащей рукой за этот бинокль и наблюдал, боясь сделать излишне глубокий вдох, словно это могло бы спровоцировать обрушение проклятых сераков.

— Невыносимая тяжесть ответственность — вздохнул я — Проклятье выжившего.

— Я будто палач — прошелестел Чифф — Порой я безумно жалею об открытии этого места. Не перевали я тогда на остатках чистого упрямства через гребень… сколько людей все еще жило бы? Я ощущаю острую вину…

— Не стоит — улыбнулся я и в ответ на удивленный и даже обиженный взгляд пояснил — Туда толкаете людей не вы. Их толкают лидеры вашего убежища. В то время как ваша личная задача состоит лишь в том, чтобы честно предупредить обо всех опасностях и как можно лучше подготовить следующих кандидатов к опасному пути. Так что я вас не виню. А за меня так точно можете не переживать — даже если я решусь и погибну в попытке, то это мое собственное решение и ничье больше.

Прежде чем он успел обдумать мои слова и как-то возразить, я уже перешел к более важному делу:

— А спуститься туда когда можно? Отсюда я ничего решать не буду. Сначала хочу побывать там внизу и ощутить все вживую.

— Выпьем чаю — и можно отправляться — вздохнул Чифф, указывая рукой на дверь — Прошу.

— Мы пока здесь побудем — ответила Милена, стоя рядом с Филимоном и вглядываясь вниз — Как же жутко красиво… и прямо сейчас я готова отдать десять лет жизни за возвращение моих ног… да я и двадцать отдам!

— Как же легко вы молодые раскидываетесь десятками лет — старый луковианец укоризненно покачал головой — Я уже почти добрел до своего рубежа и смерти. Еще шажок и я с готовностью отдам левую руку и обе ноги по колено за еще пять-десять лет жизни… Столько еще не сделано… столько всего не увидено… столько всего не обдумано… Пойдем, Охотник. Я угощу тебя крепким сладким чаем. Он придает силу телу, ясность уму и отгоняет седую тоску…

— Красиво сказано…

— А потом я покажу тебе памятную надпись о том, кто был во всем похож на тебя, Охотник — такой же молодой, сильный…

— И даже не тупой?

— Упрямый и смелый. Он тоже был с Земли, как и ты. А в знании гор и таящихся в них опасностей он был куда опытнее тебя.

— Кто он?

— Выпьем чая. И я покажу, а затем и расскажу те крохи, что знаю о нем…

* * *

— Анатолий Б. — прочитал я, глядя на очищенную от снега полосу на серой каменной глыбе метрах в пятнадцати от вала ледяных осколков, окаймляющего первые ряды каплевидного поля сераков, зажатого между скальными исполосованными стенами каменного кармана. Через вал переползала волна мутного белого тумана, истончающаяся и исчезающая шагов за десять до нас — Кто он?

— Один из из тех, кто ушел в туман сераков. Ушел и не вернулся — просто ответил закутанный в меха Чифф.

— Действительно немного о нем известно — хмыкнул я, продолжая смотреть на земное мало что говорящее имя — Еще что-нибудь?

— Землянин. Это точно. Вроде бы альпинист. Молчалив. Очень молчалив. Вытянутое чуть грустное лицо, синие глаза, светлые волосы. После крушения креста он вышел на нас. Стремился к вам землянам, часто смотрел в небо, где крутились искры летающих крестов. Все, что нам удалось от него добиться — его никто не похищал в обычном для нас понимании. Его с другом захлестнула снежная горная лавина. Тьма. А затем он очнулся уже в тюремном кресте…

— Давно это было?

— Что именно?

Я пожал плечами:

— Да все даты сгодятся.

— Ну… в тюрьме он пробыл, по его словам, не меньше пятнадцати лет. После крушения, потери руки и других серьезных травм восстанавливался еще два года. Старательно приводил себя в форму, участвовал в охотах. Собирался к ближайшему бункеру землян. Но потом узнал от меня об этом месте и тут же попросился сюда. Осмотревшись — а ходил он тут кругами два дня — принял решение, снарядился и… ушел, улыбнувшись напоследок и сказав, что должен отыскать друга. Вот и все что я знаю о нем.

— Анатолий Б. — повторил я задумчиво, глядя на языки клубящегося над ледяным валом тумана — Он ходил тут вокруг два дня?

— Излазил все вокруг. И ночевал здесь же в палатке. Один. Минусовую температуру он переносил играючи. Снега не боялся.

— Вот и я побуду здесь — кивнул я, поворачиваясь к Чифу — Один.

— И сколько?

— Дня два минимум — улыбнулся я, сбрасывая с плеч рюкзак.

— Нам надо многое обговорить и…

Я мягко прервал старика:

— Я пока не принял никакого решения, Чифф. Для начала я хочу побыть здесь. Осмотреться. Подумать. Если есть какие-нибудь записи об этом месте на моем языке — я с радостью их прочту.

Помедлив, луковианец кивнул:

— Что ж… твое право, Охотник. Ты получишь все необходимое — палатку, записи, термос с горячим чаем и одиночество…

* * *

Рядом с насмешливо высунутым из рта горы шипастым ледяным языком, по которому или через который мне предстояло пройти, я провел целые сутки.

Половину первых суток я потратил на неспешное блуждание и отстраненное любование «языком» со всех сторон. Я ни о чем не думал. Я просто рассматривал грозные ледяные пики, прислушивался к неумолчному хрусту, скрежету и звону, доносящимся из ледяного лабиринта. Первое время эти звуки нервировали, напоминая о возможной атаке медведей или летающих червей. Но вскоре я убедился, что здесь действительно нет никакой жизни. Вообще никакой. На снегу ни единого отпечатка, ни единого змеящегося следа. Да и сам воздух был достаточно чист — тут внизу. С небес падала снежная пыль, но она почти не мешала. И что удивительно, тут было куда светлее чем по ту сторону длинного высокого холма. Как я понял, хотя не уверен в правоте своей догадки, источаемый далеким Столпом свет неким образом отражался от ледяных склонов над ледником, рассеянным пологом падая вниз. В результате тут все выглядело зимним рассветным утром.

Вторую половину первых суток я провел в одиноком безмолвном лежании и сидении на мною созданном пятачке, расположенном метрах в десяти на склоне, продолжая изучать ледник, но уже с другого ракурса. От ветра меня защищали выложенные из вырезанных плотных снежных блоков две параллельные стены, между которыми я обустроил мягкое ложе, а на стены накинул медвежью шкуру. Пока сооружал это простенькое укрытие, меня то и дело прерывал злой пугающий треск, вынуждающий резко повернуться к леднику и увидеть очередное его грозное предупреждение — неожиданное быстрое падение многотонных глыб или же их резкое смещение с места. И то и то смертельно — если окажешься на пути. Либо расплющит, либо разотрет в порошок…

Страшно. И это хорошо.

Бойся, Охотник. Бойся. — эти слова я уже не раз повторил себе, пока до рези в глазах вглядывался в то, как на моих глазах обрушивалась и менялась часть смертоносного лабиринта. Я все еще не уловил какой-либо закономерности, но вряд ли она вообще имелась. Ледник просто временами приходил в движение, когда из дыры в склоне выдавливалась очередная гигантская порция замороженной воды. Выдавливалась оттуда, куда так сильно хотели попасть луковианцы, а теперь и я.

Кстати, закономерность кое-какая все же имелась, но для меня она не имела ни малейшей ценности. И вся целиком она вмещалась в простые и страшные слова Филимона, оброненные им почти машинально, после того как Чифф, грустно улыбаясь, рассказал нам о ней.

Старик Филя сказал просто: сколько мяса вошло — столько и вышло. Мясорубка.

Ну да…

Вместе с новыми выдавливаемыми из горы глыбами льда, трескающимися, расходящимися на отдельные клыки и шпили, со льдом выходили раздавленные и чаще всего не опознаваемые мертвые тела. Гора возвращала тех, кто осмелился войти в ее окутанное стылым туманом темное чрево. Насмешливо выбрасывала раздавленные трупы как сор из избы…

Ночь я провел там же на склоне и выспался отлично, хотя изредка меня будил резкий как выстрел треск, а затем тяжелый приглушенный грохот падения очередного иззубренного клыка. Ледник жил своей жизнью, миллиметр за миллиметром уползая прочь от дыры.

С рассветом ко мне поднялся Чифф, принесший с собой рюкзак со спальным мешком и пару термосов с горячим питьем. Загодя увидев его приближение, я заставил себя выбраться из нагретого теплого логова и успел подготовить лежанку и для него. Дело уже привычное и достаточно быстрое.

Перед тем как устроиться рядом со мной, старик несколько секунд вглядывался в мои глаза, после чего покачал головой и глухо обронил сквозь обматывающий нижнюю часть лица шарф:

— Ты почти решился, Охотник.

— Почти — кивнул я, произнеся первое слово больше чем за сутки.

— Я рад. Но я и опечален. Ты не забыл? Сераки обманчивы, Охотник. Эти прирожденные убийцы предпочитают сначала заманить свою жертву…

Махнув рукой, он, бормоча что-то совсем уж неразборчивое, опустился на колени, привычно развязал сверток со шкурой, вытащил из нее спальный мешок, умело все разложил и в два счета забрался внутрь, тем самым выдавая свою немалую опытность. Хотя то, насколько этот старик опытен на открытой местности видно по его легкому привычному передвижению. Он действительно побывал в немало количестве разведывательных вылазок. Я опустился рядом и вновь обратил взгляд на поле сераков под нами, успев заметить, как беззвучно отломилась и рухнула вершина красивого пика, канув в темный проход между глыбами. Отсюда все выглядело безобидно, но на самом деле с многометровой высоты рухнуло несколько центнеров льда.

— Прежде чем мы начнем обещанную тебе откровенную беседу… — заговорил Чифф, заскрипев крышкой термоса — Не расскажешь для чего ты решил целые сутки пробыть здесь в одиночестве? Одиночное созерцание может успокоить или взбудоражить душу, но никак не заменит годы коллективного наблюдения за этим местом. Мы знаем больше тебя. А наши журналы знают еще больше — Милена как раз уселась за их изучение.

— Записи на нашем языке?

— Ей переводят.

— Каждую запись? — ровно спросил я — Каждое слово?

— Вы земляне недоверчивы…

— А вы?

— И мы тоже — вздохнул Чифф — Раньше мы не были такими. Быть может чем старше цивилизация, тем больше в ней мерзкого и липкого? Быть может есть некий сакральный смысл в явлении гигантского монстра, что нещадно пропалывает наши ряды и тем самым очищает их?

Я невольно рассмеялся:

— Вряд ли эта попахивающая геноцидом теория получит широкую популярность среди народных масс.

— Это всего лишь горькая шутка. Но вот что я тебе расскажу, Охотник — протянув мне кружку и убедившись, что внимательно слушаю, Чифф продолжил — Если верны те обрывочные сведения, что получены нами о здешней истории из переведенных найденных книг, то эта планета видела куда меньше мировых войн чем наши с тобой. Да здесь тоже были междоусобицы, но куда более локальные и далеко не столь кровопролитные.

— И неудивительно — хмыкнул я — У них был общий враг. А у нас его нет. Во всяком случае у планеты Земля.

— Нет его и у Луковии.

— А зачем Милена изучает те записи? — чуть запоздало задумался я вслух — Что в них такого?

— Там собранные за годы таблицы активности ледника. Записи достаточно систематичны и подробны.

— Но зачем ей это?

— О… ты удивишься…

— Почти уверен в этом.

— Милена заносит данные в свой переносной компьютер, параллельно дорабатывая программный код какого-то приложения. Она просила передать, что для завершения ей потребуется еще несколько дней.

— И что должно сделать это приложение?

Чифф удивленно поморгал, кашлянул и тихо ответил:

— Программа покажет динамику роста всего ледника и поведение наиболее активных и опасных зон за все время наблюдения. Туда же Милена планирует прикрепить, как она выразилась, координаты входов в ледник всех, кто уходил туда до тебя, с обязательно отметкой мест их гибели, если таковые зафиксированы. Туда же она добавит какие-то графики и… честно говоря, я понял далеко не все из сказанного ей. Но она собралась учесть буквально все, что-то упомянув даже о возрасте тех, кто пытался и погиб. Она сообщила, что внесет в программу вообще все имеющиеся данные, что позволит развернуть информацию наглядно и вычленить особо опасные места, ошибки предыдущих попыток и… дальше я, несмотря на свой смею надеяться достаточно высокий интеллект, начал терять нить диалога… Новое поколение… оно порой пугает своей удивительной и при этом несколько потусторонней решимостью перевести в цифру, систематизировать и превратить в наглядные графики вообще все вокруг… Знаешь, Охотник… — Чифф снова несколько раз часто моргнул покрасневшими веками и вдруг признался — Я устарел… морально и физически. Меня пора списывать со счетов.

— Это не так.

— Боюсь, что именно так. Сегодня я плакал там в тамбуре. Недолго и не особо горько, но плакал. И поверь, Охотник — мои слезы были вызваны не собственной отсталостью в некоторых вопросах, а пониманием, что я все же виноват…

— Не совсем понял.

— Ну… все эти годы, отправляя людей считай на верную смерть, а затем в буквальном смысле слова наблюдая за их гибелью, я все время утешал себя с помощью холодной высокомерной уверенности в том, что лично я как ученый предусмотрел каждую мелочь, каждый аспект и что с моей лично стороны не допущено ни малейших недочетов. Я сделал все что мог. Понимаешь?

— Теперь понимаю.

— И вот после череды трагичных смертей появляется молодая деловитая девчонка, что с некоторым даже презрением осматривает забитую исписанными тетрадями и журналами полку, затем бегло изучает их и принимается за кардинальную переделку всей нашей устоявшейся и как оказалось не учитывающую множество тонкостей системы… При виде этой сосредоточенно глядящей в мерцающий экран девчонки я ощутил себя бесполезным слезливым стариком…

— Это вы зря.

— Зря? Когда я уходил, она крутился в руках собранную буквально из мусора камеру, задумчиво прикидывая, удастся ли ей установить за ледником круглосуточное видеонаблюдение, и чтобы еще одна программа автоматически заносила в базу данных все зафиксированные камерой изменения внутри ледника…

— Потусторонняя решимость новых поколений дополняет их любовь к глобальной цифровизации — рассмеялся я — Это неизбежно. И как оказалось неизбежно даже здесь — в сердце чужой нам ледяной пустыни на другой планете. Но вы все же зря списываете себя со счетов.

— О… — Чифф неожиданно улыбнулся — Зря или нет мы выясним очень скоро.

— Это как?

— Если ты решишься попытаться и перед выходом внимательно изучишь систематизированные Миленой данные…

— И если у меня получится…

— То это вполне докажет, что таким как я давно пора на свалку истории — кстати, удивительно меткое земное выражение.

— Или же докажет существования такой штуки как везение — хмыкнул я, снова обращая взгляд на мерцающий ледник.

— Ты главное не торопись, Охотник. С новыми данными или нет, с новым подходом или без него, но только не торопись. Не позволяй леднику обмануть себя и оставайся в стороне от него до тех пор, пока не ощутишь уверенность в своих силах.

— Торопиться и не собираюсь — уверил я старика — Но в ледник отправлюсь где-то через час.

— Что⁈

— Я не собираюсь углубляться в него — успокаивающе улыбнулся я — Войду на несколько шагов. Мне надо понять, насколько там темно, как сильно скользко и тесно…

— Многие данные есть в наших тетрадях.

— Теория никогда не заменит практику, Чифф.

— Я понимаю. Но ты торопишься — хотя я и предупреждал. Мы прибыли сюда не ради твоей гибели.

— Практика незаменима — убежденно повторил я — А еще мне нужно привыкнуть к новым условиям. Поэтому я буду делать по-своему. Вы уже не обессудьте.

— Даже и пытаться не буду — проворчал Чифф — Закуришь?

— Закурю — кивнул я, протягивая руку за сигаретой — Спасибо.

— Анатолий, тот что исчез там в тумане и темноте… его тело так и не показалось. Хотя оно где-то там, конечно. Но он, как мне кажется, ушел дальше всех прочих. Если и погиб — то уже внутри склона.

— И что?

— Он тоже делал немало пробных вылазок внутрь лабиринта сераков.

— Как много? — деловито спросил я.

Чифф честно постарался припомнить:

— Шесть… может восемь… но в журналах перечислены все его пробные вылазки.

— Значит мне понадобится не меньше десяти, а то и пятнадцати — подытожил я, радуясь полезной информации — Я все же не альпинист и опыта у меня маловато — затянувшись горьким дымом, я поинтересовался — Перейдем к главному? Поговорим о цели всей этой авантюры:

— Ради этого я сюда и пришел — кивнул Чифф — Ради это мы все сюда пришли…

* * *

В тот день я зашел в ледяной лабиринт и вышел из него больше двадцати раза. Количество «туда» и «обратно» сошлось, означая, что я сумел выжить и вернуться. К делу я подошел серьезно и вдумчиво, стараясь применить на практике весь имевшийся у меня практический максимум.

В первый раз я зашел в сумрачный лабиринт всего на пару шагов и остановился. Мне нестерпимо сильно захотелось поскорее убраться отсюда, но я пересилил это чувство и заставил себя остаться внутри на следующие десять минут. Я просто стоял, глядя куда угодно, но только не назад. Я смотрел на припорошенные инеем ледяные стены по сторонам, глядел на скользкий ледяной пол и на светлую далекую полосу «неба» над головой. Когда назначенное самому себе время вышло, я сначала сделал пару шагов вглубь, аккуратно опуская шипованные подошвы на лед — накладки на обувь я получил от луковианцев — а затем уже медленно повернулся и неспешно вышел. Помахал приглядывающим за мной наблюдателям — я настоял, чтобы рядом со мной вообще никого не было — и уселся на принесенный с собой обрывок шкуры. Посидел с четверть часа, оценивая пережитые сильные ощущения.

Это действительно было сильно. До ощущения нервной дрожи где-то даже не в теле, а внутри головы, будто в центре мозга безумствовал от ужаса перепуганный крохотный зверек инстинкта самосохранения, бьющийся в истерике и не понимающий, почему глупое тело не подчиняется его приказу бежать отсюда без оглядки.

Не это ли чувство испытывают порой спортсмены экстремалы, когда переступают всякую грань разумности в своих попытках дотянуться до недостижимого? Чувство страха, смешанное с ощущением победы над самим собой, а следом чистейшей воды восторг, взрывающийся в голове подобно крохотной атомной бомбе, заглушающий истошный визг инстинктов…

Быстрее, выше, сильнее, опасней, безумней… Вперед!

В наше время люди больше впечатляются другими странами, хвастаются утомительными путешествиями в самолетах, фоткаются на раскаленных пляжах, захлебываются показным восторгом во время нудных экскурсий по руинам, где до них уже побывали миллионы туристов. Вот только как по мне там нет действительно сильных настоящих эмоций. Да и откуда им взяться, если все по скучному и заранее известному графику? С зевотой бубнит экскурсовод: через полчаса вы увидите остатки пиршественного зала, расположенного вон в тех забитых потными туристами руинах, затем десять минут свободного времени и все отправляемся смотреть ассортимент винного магазина моего кузена… Это все фуфло, а не эмоции. Настоящий драйв такими поездками не поймаешь. Может все дело в непредсказуемости и опасности? Именно они заставляют быть настороже, нервная система все время под напряжением, любая мелочь кажется важной и яркой, требуя немедленной быстрой оценки…

Вот только вряд ли такое времяпрепровождение каждому под нраву…

А мне по нраву. Снова по нраву. Как нравилось в юности, пока меня не захлестнул вал топкой безразличности, схлынувший с меня после попадания в летающую тюремную келью.

Насидевшись, я поднялся, чуть размялся и снова вошел в сумрак между ледяными колоннами. Теперь я собирался зайти дальше, обойти крайнюю глыбу и выйти из другого прохода…

Так вот раз за разом я изучал эту местность, в первую очередь выясняя как здесь лучше передвигаться — как ставить ногу, если ли трещины, можно ли безопасно ступать по вмерзшему в полу ледяному крошеву или лучше свернуть и пойти другим путем. Мелочь за мелочью складывалась у меня в мозгу, делая меня опытнее. Вскоре я окончательно уловил суть старого луковианца Чиффа, раз за разом напоминавшего не поддаваться чарам этого ледника. Чифф был полностью прав — спустя двадцать вылазок вход в сераки стал казаться плевым делом, а где-то в подсознании появилось то самое тщеславное глупое удивление такому количеству смертей.

Поэтому я даже обрадовался, когда в последнюю двадцать четвертую вылазку в тумане вдруг раздался оглушительной силы треск, сменившийся адской силы грохотом. Под ногами дрогнула земля и не устояв, я рухнул на спину. Извернувшись, вскочил, скрежетнул шипами по льду и рванул прочь. Все выглядело как в дешевых фильмах ужасов — несущийся навстречу коридор, плывущий над землей туман, нарастающий шум сзади… В этот момент мне было не до радости, но когда благополучно выскочил, отбежал на пару шагов и… позорно так поскользнулся, упав и пропахав лбом пару метров снега… вот тогда радость пришла вместе с никак не вяжущимся с ситуацией смехом. Встав и отряхнувшись, махнув уже бегущим ко мне фигуркам, я повернулся к лабиринту сераков и понял — я пойду туда. Точно пойду. Не знаю заманил меня все же ледник или нет, но я решение принял. А вместе со снегом я с большим облегчением наконец-то стряхнул с плеч все эти странные ощущения некоего своего геройства или даже избранности. Я никой не избранный, а передо мной не мистический лабиринт, а просто растрескавшаяся ледяная пробка, через которую мне необходимо пройти, чтобы добраться до пустоты в склоне холма.

И это не какое-то там великое испытание — на это намекал Филимон, то и дело крестя меня. Нет. Это не испытание, а конкретная задача, которую необходимо успешно решить.

Я не восходитель и не покоритель вершин, стоящий не высочайшем пике с развернутым флагом над головой. И пусть я из тех, кому приходится на эти вершины взбираться довольно часто, я скорее нагруженный тяжеленым рюкзаком шерп, сопровождающий геройского восходителя. Для него — эпичная победа. А для меня опасная, но рутинная работа, необходимая, чтобы прокормить семью. И правильное для меня отношение к этому чересчур уж воспетому леднику должно быть не иначе как житейским.

Забросив за спину рюкзак, я неспешно зашагал вверх по склону — сегодня ночую в тепле.

Глава 3

Глава третья.

— Разразись между нашими планетами война на равных — вы бы победили — уверенно заявил Чифф, после чего сделал крохотный глоток из почти полной стопки и назидательно добавил — Алкоголь убивает разум и посему прибегайте к нему реже!

— Эти две мысли между собой никак не вяжутся — заметил я, согревая руки о горячую кружку с чаем.

Я сидел на гостевых угловых нарах поодаль от собравшихся за столом всех текущих обитателей станции Пытливость и был занят сортировкой содержимого рюкзака, пытаясь сделать невозможное — убрать лишний вес и при этом набрать побольше полезных вещей. На Земле это вполне реализуемо при наличии денег. Кинь в экран компьютера пачку денег — и будет тебе почти невесомый спальный мешок, современный сытный пеммикан, шоколадные плитки, титановый мультитул и все прочее столь же современное, легкое и надежное. А я вот сидел и думал стоит ли брать с собой две пары запасных портянок или хватит одной.

— Мысли не связаны — согласился Чифф, косясь на сидящую рядом с ним Милену, продолжающую вводить в ноутбук данные по леднику — Первая мысль выдана холодным разумом повидавшего жизнь чудаковатого, но трезво мыслящего ученого. А мысль о алкоголе исходит из сердца не имеющего внуков старика.

— И почему земляне победят? — Милена спросила это, не отрывая усталых глаз от мерцающего экрана.

— Объяснить не смогу. Но знаю, что так думаю не только я.

— И часто луковианцы думаю о войне с Землей? — спросил я.

— Не слышу в твоем голосе удивления, Охотник — вопросом на вопрос ответил Чифф — Ты ведь тоже думал об этом?

— Думал — признал я — Как не думать? Тут в ледяных пустошах столкнулось несколько прежде не знавших друг от друге планетарных цивилизаций.

— Но почему ты думал о войне, а не о мире, Охотник? Ведь мы так похожи друг на друга.

— В этом и беда — ответил я — Мы слишком похожи. Мы дышим одним и тем же воздухом, нам подходят одна и та же пища и вода. Нам легко воевать, нам есть за что воевать, и мы можем сражаться как на наших, так и на ваших территориях. А попробуй повоевать с какими-нибудь иными формами жизни, которые, предположим, дышат парами серной кислоты и купаются в океанах серной кислоты.

— С ними сражаться будет тяжело?

— Бессмысленно — поправил я — Что нам с ними делить, верно? А вот нам с вами подраться есть за что…

— Грустные ты вещи говоришь, Охотник — вздохнул Чифф и сидящий, с другой стороны, от него Филимон часто закивал, глядя на меня с немой укоризной.

Пожав плечами, я поднял руку с вязаным носком и ткнул им на узкий стол у стены. Там лежала многослойная кожаная сумка с единственным отделением внутри. Там хранился очередной замысловатый представитель здешних технологий. Механизм, имеющий прямое отношение к главной цели предстоящей вылазки.

— Телепортация — произнес я единственное слово и в комнате повисла тяжелая тишина.

Даже Милена прекратила стучать клавиатурой и уставилась на кожаную сумку. Чифф медленно кивнул:

— Во вселенной многие пойдут на многое ради этой технологии. Будут готовы и убить.

— Убить? — я невольно рассмеялся — Не знаю насчет вселенной, а на моей родной планете воевали и куда за меньшее. Если же на кону телепортация… Думаю, дальше можно не продолжать. Уверен, что луковианцы тоже будут готовы сражаться за эту технологию.

— Любая цивилизация будет сражаться за такое — сказала Милена и, пожав плечами, вернулась к работе — Хотя… лично мне телепортация особо не важна. А вот когда человек просто дергает несколько раз в день за какой-то там рычаг и взамен получает бесплатную энергию, питающую его дом и удовлетворяющую все его нужды… вот за такое я бы на Земле убила. Как вспомню счета за коммуналку и бензин…

— Так почему земляне победят в войне? — повторил я свой вопрос.

— Не объяснить — отозвался Чифф и сделал еще один глоточек из стопки — Но это крепкое многолетнее убеждение, подпитываемое новыми мелкими подтверждениями практически каждый год.

— Какими подтверждениями?

— Мелкими да колкими — улыбнулся Чифф и махнул рукой, будто отгоняя муху или надоедливую мысль — Это лишь гипотетические рассуждения. Мы слишком разные и уж точно, чего не будет, так это битвы на равных — просто потому, что так никогда не бывает. Кто-то всегда сильнее, кто-то хитрее, а кто-то готов идти до конца и не постоит за ценой… Спросите, почему я вдруг задумался об этом? Так ответ прост — Охотник принял решение и скоро пойдет через нагромождения сераков. Если ему удастся пройти и добраться до точки с имеющимися у нас координатами… то возможно это откроет нам всем путь домой. И тогда мы все — Чифф обвел взглядом лица внимательно слушающих и продолжил — И тогда мы все наконец-то уйдем на покой. Мирная старость и щедрая пенсия. Звучит неплохо! Ну а здесь всем начнут заниматься куда более молодые представители наших миров. Хотя вот ты, Охотник, как раз в том возрасте, когда…

— Нет уж — усмехнулся я, неспешно убирая сложенные носки в рюкзак — Не знаю насчет пенсии, но вот политикой я заниматься точно не собираюсь. Мое дело охота. Иногда такие вот вылазки тоже по нраву.

— Может оно и правильно! — вдруг ожил радист Касьян, поднимая стаканчик — Каждый должен делать свое дело! И делать должен хорошо! Выпьем же за это!

Над столом прозвенела разномастная посуда, а следом застучали ложки, выхватывая из тарелок мясной студень и еще горячий суп. Я к культурному распитию спиртного не присоединился, а поужинать успел еще до этого. Сейчас все мои мысли были заняты осмысливанием новой информации, выданной нам луковианцами явно из безвыходности. Они понимали, что втемную меня не послать и поэтому поступили мудро, хотя бы частично раскрыв карты. И заодно показав, насколько мало я понимал во всей этой ситуации, когда умыкнул ту важную штуковину из развалин. С другой стороны, мои решительные действия поспособствовали образованию определенного рода репутации и вкупе с положительной оценкой луковианцами моих навыков, привели меня на станцию Пытливость, где я узнал в чем крылась самая большая закавыка нашего морозного мирка.

Защита от дурака.

Луковианцы не смогли преодолеть именно ее — защиту от дураков.

За прошедшие десятилетия эти упорные седые муравьи луковианцы, тихие, старательные, умные и терпеливые, сумели сделать очень многое. Помимо достаточно комфортного обустройства в пустошах и налаживания связи с еще летающими узниками — а на этом остановилось здешнее развитие землян — луковианцы раскопали несколько телепортационных устройств различной степени сохранности. Оценив повреждения, они не только сумели починить одно из таких устройств, но и решить почти все остальные проблемы. Им не хватало некоторых элементов, но спустя годы они добыли и их — пульсирующий сердечник, в момент перехода порождающий точечный импульс энергии и достаточно небольшой, но увесистый плоский металлический ящичек напичканный всем тем, что можно было ожидать увидеть в древних ламповых телевизорах и часовых механизмах, но никак не в устройстве связанном с телепортацией. Ящичек — а их по словам Чиффа добыли аж три — являлся хранилищем координат. Если стеклянные колбы с запертой внутри энергией вставлялись в консоль сверху, то хранилище координат входило внутрь главной консоли заподлицо и надежно там запиралось. Надо было знать, как именно разблокировать запорный механизм и достать хранилище.

Итак, телепортационная установка в наличии, сердечник имелся, координаты — тоже.

Можно отправляться домой!

Именно так и решили луковианцы, активируя собранную систему.

И тут и сработала защита от дурака, выведя на экран короткую и для луковианцев уже легко переводимую строчку предупреждения, потребовав обновить хранящиеся внутри данные координат до актуальной версии. Слова там были иными, но суть именно эта — требовалось обновление. И пока координаты не будут обновлены, никакой телепортации не случится.

Да уж…

Когда Чифф, сконфуженно покашливая, описал этот момент, не забыв рассказать о выражении лиц луковианских лидеров, понявших, что никакая поездка домой им в ближайшее время не светит, я еще сумел кое-как сдержаться, разве что тоже пару раз кашлянул, а вот Милена… ее скрутил приступ дикого хохота, перемежаемый сдавленными словами о айтишниках, багах и о чем-то или ком-то совсем уж специфическом.

Но да… ситуация сама по себе была крайне специфической. Нам сейчас смешно, а вот им в тот день явно было не до смеха…

Оправились луковианцы быстро и приступили к тому, что умели делать лучше всего на свете — к терпеливому разбору случившегося на крохотные составляющие и рассматриванию их со всех сторон под микроскопом. Как отметил Чифф на их планете так же кропотливо работали органы правосудия, разбирая любое преступление на мельчайшие составляющие, порой разбивая его на поминутные отрезки. Остальные луковианцы поддержали это сравнение и добавили немало ярких деталей про их систему правосудия. Все это вполне убедило меня, что ими были использованы все возможности для снятия так называемой системы дурака.

Чифф, улыбаясь уже не смущенно, а грустно, признался, что они, несомненно, были готовы телепортироваться на свой страх и риск, получись у них вывести устройство в рабочий режим. Но не получилось, а последующие исследования, поиски здешних книг и инструкций на любых носителях, скоро дали четкий и ясный ответ — «сковырнуть» защиту не удастся.

Действовать придется строго по инструкции и причина проста — не существует вечных незыблемых координат.

Во вселенной вообще нет ничего незыблемого. Звезды гаснут и взрываются, планеты образуются и уничтожаются, про меньшие по размеру небесные тела и говорить не приходится. В довершение всех бед все вышеперечисленное не стоит на месте и постоянно передвигается в пространстве — включая и планеты, само собой. Да орбиту той же Земли просчитать достаточно легко и мимо планеты промахнуться можно только в том случае, если в результате какой-нибудь мощнейшей катастрофы вроде астероидного удара планета сошла со своего привычного пути. Но даже если все в порядке, если все небесные тела благополучно движутся по одним и тем нарезанным гравитацией дорожкам или не связаны с ней вовсе — при телепортации скажем в соседнее здание — существует еще такое понятие как благополучие локальных координат. Хотя этот термин не наш и не луковианский — он принадлежит цивилизации наших похитителей. Как, чуть подумав, переиначила на наш родной язык Милена — доступность и безопасность локальных координат. Филимон тоже внес свою лепту, более чем мудро заметив, что самолету мало пролететь весь маршрут — надо еще благополучно сесть. И перед тем, как сесть пилот обязательно получает от диспетчера воздушной гавани все необходимые ему данные, в том числе подтверждающие, что посадочная полоса свободна.

Вот и тут точно также.

Телепортация крайне опасна как раз в точке «приземления».

Что произойдет, если некий человек предположим, привычным для себя способом решил телепортироваться в известную ему и специально для этого подготовленную точку в глубоком бетонном бункере, не зная, что произошел прорыв трубы или там подвижки в грунте и в результате подвал полностью затопило? Ответ прост — этот человек захлебнется и умрет. А если произошел обвал? Тоже смерть.

Что если точка на открытом пространстве?

Тогда опасностей еще больше, ведь на открытом пространстве куда больше непрогнозируемых факторов.

Фантазировать можно до бесконечности — этим и занялись мы все без исключения, с удовольствием потратив не меньше часа на безумные и довольно страшноватые предположения о самых страшных смертях и ситуациях для телепортирующихся наугад.

В мой личный «безумный» топ этих их фантазий вошли три совсем уж невероятные истории.

Первая о сильном сбое координат, в результате коего наш условный пассажир оказывается не на планете, а внутри орбитальной станции — ко вполне понятному шоку всех космонавтов. Эту версию озвучил Касьян, а затем вдруг признался, что всегда мечтал стать космонавтом.

Вторая история прозвучала от него же и заканчивалась куда трагичней — престарелый путешественник по причине сбоя координат оказывается внутри промышленной мясорубке на фабрике и, само собой, погибает, но при этом хотя бы «отдает» всего себя на благое дело. В конце подвыпивший Филимон закончил красивой фразой: «Так вот дедушка всех докторской колбаской угостил на собственных поминках!». Коротко хмыкнувшая Милена моргнула бородатому луковианцу напротив и тот, понятливо кивнув, отодвинул подальше бутылку. Затем еще пришлось некоторое время успокаивать Филю, рвавшегося рассказать другую версию той же «колбасной» истории, но с другим финалом, где на завод прибывает внезапная проверка ОБХСС, начинают подсчитывать вес пошедших по бумагам на производство колбасы составляющих и приходят к неожиданному выводу, что нехватка всего пятьсот граммов, после чего сердечно благодарят руководство фабрики за честность и обещают им переходящий красный флаг передовиков производства. И все они не видят, как над ними улыбается призрачный старый сиделец…

Третью историю — или четвертую, если считать «колбасные» версии за две? — придумал Чифф, предположивший, что по чистой случайности телепортирующийся девяностолетний старик оказывается живым и стоящим на парковой дорожке. Поднимает голову, улыбается солнцу… и снова телепортируется, оказываясь опять где-то в небе над снежными пустошами — потому что «приземлился» в точке, где один из похитителей только-только толкнул очередную жертву в спину и открыл «проход». Так старый сиделец невольно не дал испоганить чужую молодую жизнь…

На самом деле я запомнил куда больше этих смешных и грустных историй с преимущественно кровавым и порой нелепым финалом, но меня больше удивила разность этих придумок. Коренное различие между историями земными и луковианскими. «У нас» было куда больше юмора, пафоса и глупых смертей. А луковианцы придумывали истории, где каждая смерть что-то да значила.

После того как фантазия у всех иссякла, начался ожесточенный и псевдонаучный можно сказать спор, где в ожесточенном поединке столкнулось сразу несколько сторон. Прекрасное доказательство тому, что все не раз и не два задумывались об этой удивительной технологии, принесшей нас сюда. Спорили о мелком и крупном. Спорили даже о воздухе в месте прибытия — по мнению одного луковианца и Касьяна телепортация всегда была двухсторонней, потому как прикатившаяся колесная машина вытесняет воздух заранее, буквально отталкивая его и заставляя раздаться, обтечь со всех сторон. Но при телепортации движения нет. Ты просто — раз! — он сильным движением показал, как это происходит, едва не расплескав чай — и появляешься. Воздух просто не успеет никуда уйти — и что тогда? Другие задумывались о том, что на самом деле оригинал уничтожается — а стало быть мы умерли — и заново создается уже на другой планете. Чифф говорил о сворачивании пространства, но затем начал применять термины своего языка, и я потерял нить, вернувшись к мыслям куда более приземленным и привычным.

Чтобы телепортационная установка заработала ей требуется картридж с актуальной базой данных координат. Как установка проверяет эту самую актуальность луковианцы уже знали — внутри каждого металлического картриджа имеется очень своеобразный и совсем маленький механизм, напичканный крохотными шестеренками и находящийся внутри невероятно крепкого слитка из прозрачного материала, чью толщу пронизывают десятки тончайших искрящихся на свету проволочных волосков. Такое без повреждений не вскрыть. А вот законным способом перезапустить проще простого — если верить инструкции. Но для этого понадобится механизм благополучия координат, он же механизм актуализации.

Координаты координат…

Сама инструкция проста и состоит всего из нескольких пунктов.

Извлеки картридж с координатами. Доставь его к ближайшему механизму актуализации. Вставь в специальный паз. Если надо добавить новые координаты — выбери нужные и нажми кнопки. Затем дерни за рычаг. Дождись звонкого щелчка и короткого звукового сигнала. Извлеки картридж, после чего вернись с ним к телепортационной установке, вставь в паз и готово — можно отправляться.

Где находится ближайший механизм актуализации координат?

Луковианцы знали ответ на этот вопрос, в буквальном смысле слова ткнув пальцем в разложенную на столе карту. На карте имелась и точка станции Пытливость. И расстояние между этими двумя точками было чуть больше пятнадцати километров, если брать по прямой линии. Вот только тут проблема не в дистанции, а в том окровавленном ледяном кляпе сераков, что лезут и лезут из дышащей ледяным туманом дыры в горе.

Вот для чего я нужен им. Я должен пробиться через пробку, нащупать верный путь через эти клятые ледники, после чего провести с собой малую экспедицию. И уже вместе с ними отправиться к механизму актуализации и обновить координаты. По возвращению, на станции Пытливость нас будут ждать не только луковианцы, но и представители родного Бункера — для обеспечения безопасности нас землян ну и спокойствия ради. Хотя луковианцы еще там в Бункере многократно повторили, что играют исключительно честно и главная их цель, как должно быть и наша — предупредить родную планету о происходящем. Но в любом случае о важных деталях они расскажут только в случае нашего предварительного согласия — по пути на станцию. Так и случилось. А когда я решил сделать следующий шаг — получил и следующую порцию информации, хотя до этого Чифф так долго и пристально вглядывался в мое лицо, что я заподозрил его в умении читать мысли и помыслы. Проверку я, видимо, прошел и вот, раскладываю пасьянс из носков, готовясь отправиться на первую серьезную вылазку в сераки. Само собой, пойду я без кожаной сумки с драгоценным механизмом — он будет и дальше лежать на столике, ожидая своего часа. Погибни я — и ему суждено лежать тут еще долго.

В этой затее смущало очень многое. Но отказаться я не смог еще в самом начале — ведь это означало отказаться от драгоценных знаний и возможности выбраться из этой снежной западни всем нам.

Шел ли я на смертельный риск? Да шел.

Доверял ли я безоглядно луковианцам?

Чифф спросил и об этом. И получил мой предельно честный ответ — я вообще не особо кому-то доверяю. И дело даже не в двойныхстандартах и тайных кознях. Нет. Просто людям свойственно меняться. Сегодня он полностью чистосердечен — а завтра он уже совсем другой и то, что было для него важным, вдруг теряет свою ценность и превращается в труху.

Поэтому в экспедицию я пойду, но пойду с оглядкой.

Чифф внимательно выслушал, покивал и, грустно улыбнувшись, признал, что во многом я прав, после чего добавил — есть то, о чем он не говорил никому потому как нет у него пока доказательств, а попусту говорить не хочет. И это связано не с луковианцами или землянами. Все куда проще и куда хуже. И поэтому он расскажет только мне, а моей уже задачей будет это проверить. Если его догадки подтвердятся…

Еще раз вздохнув, он наклонился ко мне ближе и торопливо забормотал, одновременно протягивая мне наполненную отваром крышку термоса…

* * *

Любые правильные, важные или просто злые мысли притихают и упорядочиваются во время долгой ходьбы. Многие знают этот секрет и успокаиваются именно таким правильным способом, вместо того чтобы срывать глотку в семейных ссорах или наливаться желчью в углу дивана после несправедливого нагоняя от начальства. Походят так часик или два — да и перемелют зерно обиды в муку, не дав ему прорасти в древо ненависти.

Впрочем, сейчас обид у меня не наблюдалось, но в прежние времена этот простой бабушкин совет действовал исправно еще с детства — меня всегда бесили закоснелые и порой просто хотящие тебя обидеть взрослые. Способ работает и против тревоги или испуга, не давая им перерасти в терзающие внезапными приступами колючие хрусткие заросли панических атак, пускающих многолетние корни в мозгу.

И вот сейчас, осторожно шагая по хрусткому снегу и скрежещущим под стальными шипами льду, с каждым новым шагом я ощущал, как обуревавшие меня тревога и страх растворяются в шипящей пустоте внутри черепной коробке. Кажется, я вообще больше ни о чем не думал, полностью уйдя в интуитивный ломанный ритм неспешной ходьбы через сумрачный лабиринт гиблых сераков.

Сто метров позади. Осталось в два раза больше.

Из головы исчезли и мысли о том, какую игру ведут луковианцы и ведут ли вообще. Но я уже не думал о том насколько честны они в своей искренности, хотя склонялся к мысли, что проводить здесь какую-либо оценку просто глупо — Чифф и его младшие коллеги на станции пусть ценные, но всего лишь полевые работники. Их никто и не посвятит в истинные планы луковианских лидеров — ведь всем ушлым известно, что без использования вслепую в крупной игре не обойтись. Чифф вполне искренен со мной — я ощущал это, видел это и верил ему. Но я понимал, что решает не он, равно как и понимал, что вранье в таких многоходовках используется как смазка — чтобы нигде ничего не стопорилось и не скрипело. Обо всем этом я напряженно размышлял за несколько минут до входа в сераки и, примерно, еще минут так десять после. Но опасность и размеренные движения быстро вытеснили из головы ненужный сейчас хлам.

О чем думает тигр во время охоты? Да ни о чем…

Шаг за шагом я уходил все глубже, обходя высоченные ледяные глыбы с подсказанной программой стороны, на практике используя все советы из зеленого списка и всеми силами избегая любые пункты из красного. Оба списки были совсем небольшими, и я легко затвердил из наизусть, а сейчас повторял отрывки как мантру сразу же, как только видел что-то из них вживую перед собой.

Высокие тонкие валы из спрессованного снега между двумя ледяными пиками. Вал у меня на пути и выглядит так, будто я легко в этой тонкой преграде проход. Отставить. Этот вариант в красном списке — именно так погибли первые две экспедиции в сераки. Они решили пройти напрямую и пробивали себе путь через эти «пробки». Оказалось, что хрупкие на вид снежные «шторки» часто служат дополнительной опорой для сераков, поддерживая временный хрупкий баланс. Стоит его нарушить и… из-под разом падающей ледяной глыбы уже не уйти живым.

Сквозная дыра в невысокой ледяной перемычке, по размерам вполне способная пропустить меня через себя. Лезть можно, но расширять отверстие нельзя — может привести к обвалу всей перемычки, а затем сверху рухнет ледяная могильная плита или сразу несколько.

Двухметровая заснеженная широкая площадка, зажатая между несколькими ледяными глыбами. Так и манит к себе. Отставить. Под ней глубокая трещина. Инфа проверенная — трещина уже проглотила одного из старых исследователей, поверивших в безопасность коварной снежной площадки. В записях луковианцев ее обозначили достаточно поэтично, а для Милены перевели как Яма Муравьиного Льва. Она даже пыталась ввести эти данные в карту сераков, но я решительно воспротивился, попросив вводить только конкретные обозначения вроде «трещина», «каменная плита» и прочие четкие названия. Я не могу позволить себе ломать голову над поэтичными названиями, пытаясь сообразить, что они означают и какую опасность несут.

Еще одна дыра в тонкой полупрозрачной ледяной стене. Но отверстие внизу, а над ним покрытая забитыми снегом трещинами большая масса льда. Отставить. Чуть что — и мне на хребет упадет пару центнеров льда. Если ничего не сломает — то просто похоронит.

Аккуратно обойдя еще одну выглядящий столь нерушимым сухопутный айсберг, я оказался на своеобразном перекрестке, где, бросив взгляд на нашитый на левый рукав белый лоскут с жирной черной схемой, выбрал крайний левый проход и пошел дальше. У меня на рукаве была не карта, а просто черновая схема всей области, с четким указанием куда мне следует направить стопы в первую ходку.

Милена…

Она сделала не просто все возможное за кратчайшие сроки. Она вышла вообще за все границы возможного и не просто закончила поставленную самой себе задачу, а и расширила ее в разы, проделав такой объем работы, что будь мы там на Земле, а она нанятым фрилансером, я бы без раздумий предложил ей стать моим младшим партнером. Закончив, Милена, продолжая на ходу вносить мелкие правки, показала нам итог своей работы на пестрящем разноцветными пометками и цифрами экране ноутбука. Используя огрызок карандаша, она поочередно указывала на определенную область вытянутого ледника и поясняла, о чем говорили эти цифры. Седые старики в меховых жилетах и свитерах грубой вязки, пусть не чесали в затылках, но эта сцена выглядела в точности как на картинах советской эпохи, где деревенские жители впервые слушают просвещенного агронома или в городе встречаются со снизошедшими до них политическими фигурами. Но впечатление это было обманчиво — седые старики глядели внимательно, вопросы задавали дельные, вспоминали нужное мгновенное. В результате данных прибавилось. Были внесены изменения и наконец Милена презентовала итоговый результат — как раз тогда я подсел поближе и начал вникать.

Для начала — с боков к этому насмешливому ледяному языку не подступиться. Штурмовать придется в лоб, поднимаясь по склону. Движение навстречу неустойчивым ледяным каткам… Такая урезанная стратегия объяснялась просто — вылезающая из горы масса перла не только вперед, но и в стороны. Именно по сторонам внезапные падения и сходы огромных глыб случались чаще всего. Плюс именно там обрамляющие это место крутые валы были выше, представляя собой то и дело проседающие и со звоном разлетающиеся груды битого льда. К тому же мало перейти валы — затем еще надо спуститься по четырехметровой ледяной стене, чья высота только повышалась по мере приближения к основанию ледника.

Сам ледник выглядел как разрезанная пополам воронка, широким горлышком направленная вниз. Чем ближе к ее «истоку», тем уже горлышко ледника, тем чаще движение глыб и тем меньше пространства между ними. Это самое гиблое место и обойти его не удастся. Проскочить нахрапом — тоже. У оснований сераков полно ледяного крошева и снежных навалов, поэтому придется в оба глаза смотреть, куда ставишь ногу.

Предсказать очередное смещение ледника невозможно, но это случается, как минимум пару раз в день. Любой здравомыслящий человек тут же посоветует ни в коем случае туда не соваться.

Все это выглядит делом гиблым.

Но есть нюансы. И как раз о них Милена и заговорила, «оживляя» определенные секторы. Мы слушали жадно, запоминая каждое слово. Сначала девушка указала на «зоны смерти», пояснив, что те, кто входил в ледник с правой стороны, погибали раньше всех, причем из-за внезапного и явно ими самими вызванного сдвига ледника, приводящему к эффекту домино. Чаще всего рушилась вся нижняя правая четверть ледника, в то время как остальные оставались неподвижны. Это свидетельствовало о какой-то определенной аномалии в этой области, но причина не так важна, как вывод — туда соваться не надо.

Для входа оставалась левая нижняя часть ледника, причем пара точек выглядела особо привлекательной. Милена повела карандашом по схеме ледника и остановилась на верхней правой четверти, после чего резко подняла кончик, уперев его в место, где начинался склон дырявый склон горы и «туманная» для нас внутренняя зона. Убедившись, что я все понял, она продолжила рассказывать нам о всех случившихся здесь смертях с такой интонацией, будто мы были прибывшими сюда новичками, а она проработавшим здесь полжизни ветераном. Из нее изливались запомненные мелкие факты, особенности гибелей, упоминая о точках, откуда они в последний раз выходили на связь и о том, через сколько их изуродованные останки были выброшены на нижний отвал. Не забывала она озвучить и причину гибели — и это было важно, ведь немалая часть ушедших туда стариков погибла не из-за сдвига ледника.

О некоторых многое было неизвестно, но как минимум двое переломали себе ноги, выползти не смогли и предпочли свести счеты с жизнью, отказавшись от спасательной организации. Одного зажало ледяной глыбой, и он остался цел, но придавило так, что он не сумел снять с пояса топорик и разбить глыбу. Еще один был обвязан за пояс веревкой и его смерть была особенно трагична — он ушел вглубь ледника, веревка свободно травилась за ним следом и… крайний нижний «клык» ледника вдруг сдвинулся, зацепил веревку, пропахал всего-то метра три прежде чем рухнуть и разбиться, но этого хватило, чтобы привязанного к другому концу старика протащило через острое ледяное крошево и убило. Следующая двойка запаниковала, не справилась с эмоциями там внизу в сумрачном ледяном тумане и начала лезть вверх. Дальше связь прервалась и еще через два дня их мертвые и почти целые тела показались из тумана, привязанные к туше медленной ползущей ледяной глыбе. Получается, они забрались, привязались… да так больше и не сдвинулись с места.

К этому моменту доклада Милены — а другое определение сюда и не подобрать — экран ноутбука был по вертикали поделен на три сектора. Обычный белый, потом желтый фон и наконец красный. Наибольшее количество текста о погибших было в первом столбце, потом по убыванию шел желтый и всего несколько строчек в красном. Закончив перечислять смерти из первой части, она заговорила о следующих и начала перечислять такое, что у меня невольно волосы зашевелились на голове, а Чифф встал, уперся руками в стол да так и застыл на следующие минут десять.

И дело не в самих смертях. Дело даже не в том, как они погибли.

Дело в частом упоминании тех двух слов, что абсолютно обыденны в речи обитателей снежных пустошей и встречаются очень часто.

Лед. Снег.

Вот эти слова. Лед. Снег.

Они здесь повсюду. Они встречают узника в самый первый день появления в промороженном летающем кресте. Они неохотно отступают на сорок лет, пока ты усердно жмешь хотя бы первые два рычага, но вполне зримо остаются в поле зрения — там за кокпитом они повсюду. Свинцовые тучи изрыгают снег и ледяной дождь каждый день, внизу тянутся снежные пустоши, а злой ветер гонит над ними колкие снежные бури вперемешку с ледяными иглами. Все сорок лет заключения в голове узника пульсируют все те же самые слова — снег и лед. Ведь это, где он окажется сразу после освобождения и будет вынужден пробираться через торосы и снежные холмы до ближайшего убежища. Если сможет дойти, то скроется внутри теплой норы на остаток жизни и быть может уже никогда не покинет убежища. Разве что захочет стать охотником — и тогда снова столкнется с этими пугалами вживую. Но даже оставшись внутри убежища навсегда, ты не избавишься от снега и льда — из них топят воду для мытья и питься, в ледниках хранят мясо, по стенам у входа тянется снежная изморозь, стараясь забраться поглубже и вновь уколоть твою душу легким испугом…

И наконец ты настолько привыкаешь к снегу и льду, что просто перестаешь воспринимать их на слух как нечто абсолютно обыденное. Возможно, так к снегу относятся жители крайнего севера, где даже коротеньким летом можно наткнуться на снежное пятно на траве, а стоит копнуть, и лопата ударит о лед вечной мерзлоты.

Возможно, именно поэтому луковианцы не обратили внимания на столь частую мелочь.

Снег и лед.

Все, кто забрался особенно глубоко в лабиринт сераков и кто имел средства связи с базой, постоянно упоминали в своих докладах снег и лед. И, честно говоря, только после того, как Милена привлекла к этим упоминанием наше внимание, я заметил, что это действительно как-то необычно.

Почему необычно? Да потому что, когда человек идет по привычной ему местности, скажем, по асфальтовой дорожке в парке, комментируя при этом свое путешествие и описывания окружение, скорей всего он не станет упоминать саму дорожку. Он с упоением расскажет о красивом старом дереве, о большом замшелом камне, о указывающей куда-то табличке… но он не станет описывать асфальтовую дорожку под ногами или же упомянет максимум один раз.

И уж точно ты не ожидаешь от исследователей постоянного упоминания льда и снега. Не ожидаешь, но при этом пропускаешь мимо ушей, считая ненужной подробностью. Все это сохранилось лишь благодаря придирчивой старательность луковианцев, записавших все переговоры вплоть до последнего слова.

У тех, кто добрался до желтого сектора, начинающегося примерно за сто-сто двадцать метров, звучало это примерно так: «Потихоньку иду дальше. Снег похрустывает. Ледяные бока блестят. Тут проход завален — снег и лед легли вперемешку. Очень красиво! Завораживающая снежная красота. Так… обошел большой пик справа. Он стоит крепко. На ходу веду рукой по льду. Дальше проход пуст — пройду свободно еще на три метра вперед. Снежная пыль падает сверху — хочется смотреть и смотреть…».

Запись от следующего погибшего, незадолго до последнего выхода на связь:

«Я где-то на середине, думаю. Устал, но больше от перенапряжения. Поел снежка и стало легче. Это детское ощущение, когда снег тает на языке и превращается в воду. Отломил кусок ледяного шипа и тоже отправил в рот похрустеть. Вкусно! Хотя перед этим покрутил его в руке — красивая штука! Сейчас еще немного отдохну и пойду дальше. Не теряйте меня…»…

Как верно заметила Милена, все эти записи куда больше подходят для описания обычной прогулки по снежному лесу, когда у человека нет никакой задачи и цели, а есть лишь желание наслаждаться природными видами вкупе с попыткой окунуться в далекое детство.

Но стал бы вести такой доклад передвигающийся в опаснейшем месте человек?

Очень сомнительно.

Луковианцы отметили и род занятий тех, кто рискнул уйти в сераки и погиб там. Часть из них раньше была военными, другими пожарниками, спасателями или врачами. Понятно, что представители таких профессий не обделены фантазией и красноречием, но характерно и то, что когда надо они умеют фокусироваться на главной цели куда лучше обычных людей. Они обучены фокусироваться. И во время прохода через сераки не стали бы тратить время на детское любование снегом.

Не стали бы… но все же сделали.

На это и обратила наше внимание Милена, равно как и на куда более важную и мрачную деталь — после того как упоминание снега и льда в словах разведчиков звучало все чаще, их доклады становились все сбивчивей, по отметкам слушателей дыхание становилось все чаще и тяжелее, а затем… тишина.

На этом Милена сделала паузу, выждала минуту, давая нам поразмыслить и продолжила с третьим столбцом, пару раз тихо стукнув по экрану и буднично заявив, что информации о «красных» исследователях нет почти никакой. Помолчав еще немного, она выдала итог своего впечатляющего доклада, выведя данные и на экран.

Зеленый сектор, начало длинного ледника, кончик языка — все смерти вызваны травмами различной степени тяжести. Много обрушений ледника. Немалая часть происшествий визуально зафиксирована наблюдателями с помощью биноклей и затем описана в тетрадях.

Желтый сектор, средняя часть длинного ледника — были визуальные обрушения глыб, после чего связь прерывалась. Почти все мертвые тела выброшены спустя промежуток времени в изломанном жутком виде. Почти всегда смерти случались после того, как в докладах появлялось регулярное упоминание о снеге и льде. Та запаниковавшая двойка, что привязала себя к глыбе и вместе с ней «приехала» к краю ледника уже мертвыми, последний раз выходили на связь с места, где условно начинается желтый сектор.

Красный сектор, область перед самым холмом, рядом с дырой, откуда выползает вся эта масса. Дотуда дошли единицы и на связь уже не выходили — мешали помехи. Как они погибли неизвестно. Обрушений примерно в это время не было, но они были позднее и примерно в той же области. Всего два тела — наверное — вернулись к краю ледника в виде разрозненных сплющенных фрагментов.

Когда Милена окончательно закончила доклад, в помещении повисла настолько мертвая тишина, что девушка просто не выдержала и излишне громко заявила:

— Так что ваш вывод о том, что исследователей убивают только сход и падение сераков является абсолютно неверным. Вы ошиблись, уважаемые ученые!

Ох как красиво это было сказано…

И снова непрошенные ассоциации со старыми картинами, где на всеобщих заседаниях, юные талантливые дарования в пух и прах громят не прошедшие испытанием временем и логикой теории уже седых ученых мужей, смирно сидящих в зале и молча смотрящих как с грохотом рушится все придуманное и вроде как даже железно доказанное. Меня всегда интересовал вопрос — о чем они сейчас думают, зная, что потратили годы и годы впустую…

Здесь все было не так масштабно, но впечатляюще.

Убедившись, что эффект достигнут, Милена кивнула, сделала пару глотков остывшего чая, вытащила из чужого портсигара сигарету, щелкнула спиртовой зажигалкой, выдохнула струю дыма над нашими головами и продолжила:

— Это был систематизированный наглядный негатив. Теперь перейдем к сдержанному позитиву. Переходим?

Кашлянув, Чифф медленно опустился на свое место и медленно кивнул:

— С большим удовольствием, госпожа Милена. Знаете…

— Да?

— Если однажды вам вдруг надоест родной бункер, то можете быть уверенны — мы с радостью примем вас очень хороших условиях.

Милена смешливо сверкнула глазами:

— Вот спасибо. Но нас и там неплохо кормят, как сказано в одной потрясающей старой истории. Итак! Позитив! Его мало, но он все же есть. Начинаю переслять.

Она начала загибать пальцы:

— Первое — дальше всех продвинулись самые молчаливые. Звучит достаточно бредово, но это зафиксированный факт. Глубже в ледник зашли те, кто почти не выходил в эфир, а выходя, отделывался несколькими словами.

Второе — почти все наиболее успешные разведчики были землянами. Если конкретней, то счет три к одному. Пять землян на одного луковианца. При этом, как я уже выяснила, тот луковианец в прошлом был знаменитый восходитель на различные вершины и просто экстремальный путешественник. Есть еще двое луковианских разведчиков, показавших себя в леднике очень хорошо, но они не сумели покинуть желтый сектор, хотя почти прошли его. Для нас это хорошо — ведь Охотник с Земли. Ну или во всяком случае я так надеюсь, ведь он у нас мужик чересчур таинственный и мы даже имени его настоящего не знаем.

Я улыбнулся в ответ и потянулся к тому же многострадальному портсигару, выцепив себе самокрутку, а на обратном движении стянув со столешницы и зажигалку.

— Третье — из некоторых докладов я вычленила кое-какие повторяющиеся описания, разделила их на отдельные группы, чтобы с уверенность идентифицировать по некоторым внешними признакам и соотнести с достаточно четкими и неизменными координатами, которые — поймав наши помутневшие взгляды, Милена тяжело вздохнула и сказала проще — Не все в леднике меняется! Есть и кое-что неизменное — и оно послужит нашими зацепками. Системный тщательный подход, господа! Вот что поможет сохранить жизнь нашего отважного разведчика. А если к этому добавить одну мою идею, то… Слушай, Охотник… а может ты не станешь тащить с собой запасные портянки и возьмешь кое-что куда полезнее? — выдержав ее откровенно взбудораженный взор, я спокойно кивнул:

— Легко.

— Отлично… тогда пусть кто-нибудь принесет из вездехода мою вторую сумку. Кто-нибудь еще молодой, сильный и даже не…

Вздохнув, я передал тлеющую сигарету Филе и поднялся со скамейки…

На этом ничего не кончилось. Следующие немало часов мы все провели в этой комнате, до хрипоты споря, чертя и стирая маршруты прямо на столе, затачивая и снова исписывая драгоценные карандаши, ставя чернильные кляксы на обрывках бумаги, скуривая сигарету за сигаретой, что-то жуя, чем-то запивая, порой ненадолго отключаясь на ближайшей койке, чтобы внезапно подскочить и сходу влиться в не утихавший спор с таким жаром, будто и не спал еще пару минут назад. Несколько раз пришлось все хорошенько проветривать, запуская в помещение не только ледяной свежий воздух, но и радостно рвущийся к нам шепот далекого Столпа. Но всем было плевать на шепот. Мы продолжали спорить и орудовать уже не только карандашами, но и ножами, кромсая шкуры и прикидывая сколько и чего могущего пойти в дело находится в вездеходах и кладовках. Луковианец радист вышел на связь и на своем языке толковал с ближайшим бункером…

У меня была с собой рация. Но я к ней даже не прикоснулся и все это время она была не просто выключена — из нее был извлечен аккумулятор, сейчас хранящийся у меня в тепле под одеждой. Имелось выбранное нами время для выхода на связь, но еще до первого сеанса я должен был добраться до нужной нам первой точки.

На это у меня ушло больше часа — при плевом расстоянии, если мерить по прямой. Но если взять мой запутанный обходной маршрут, добавить к этому все мои попадания в забитые снегом тупики и осторожный отход назад, то получится довольно внушительная дистанция. Внушительная и утомительная — здесь почти не имелось ровных мест. Все время приходилось либо взбираться по сцепленным между собой обломкам, либо спускаться. Зажатый в руке шест то и дело опускался на очередной снежный пятачок и нередко пробивал верхнюю корку, чтобы с хрустом уйти гораздо глубже. Некоторые снежные валы оказывались внутри пустыми, легко поддаваясь под нажимом сапога. Каждый раз я отдергивал ногу и с помощью зажатого в руке фонарика спешно проверял очередную каверну. Чаще всего находил очередную трещину и отмечал, что она была пуста. Да и под снежными пятачками на глубине больше полуметра начиналась пустота. Такое впечатление, что испещрившие дно ходячего ледника трещины всасывали в себя снег и лед подобно природным пылесосам, хотя по всем законам природы их давно уже должно было забить спрессованной массой до отказа.

Дважды я оказался на грани смерти — и оба раза произошли с интервалом буквально в несколько минут. Сначала прямо передо мной от ледяной стены надо мной с треском оторвался солидный кусок, острым краев вонзившийся в снег в шаге от меня. Я инстинктивно шагнул назад и в сторону, уходя с проверенной дорожки и… уведенная назад нога резко провалилась, а я сам начал заваливаться. Спасла только ловкость и сила мышц, позволившие сохранить равновесия стоя на одной ноге. Удержавшись от упирания шестом в ледяную стену рядом с подлой трещиной, я вытянул ногу и задумчиво глянул на вспоротую штанину. Это поработали ледяные изломы трещины, ничуть не зализанные временем и проходом на дней ледяных гор.

Выжидая, когда пульс успокоится, я сдержал порыв зажечь фонарик — до этого я пользовался им лишь для создания коротких световых импульсов. Мы резонно решили, что раз уж будем пореже выходить на связь, то это должно казаться и световой демаскировки. Да звучит глуповато. И Чифф клялся и божился, что здесь нет ничего живого — ведь они регулярно проверяю курящиеся туманом отвалы, просеивая лед и доставая куски мерзлых тел. Ни разу им не встретился даже крохотный снежный червь, не говоря уж о медведях. Здесь на краю нашей вселенной жизни нет — в этом он уверен.

Ну… мы все же решили не рисковать. Опять же экономия драгоценной батареи.

Сделав очередной шаг — в рваную штанину начал заползать холод и следовало поторопиться — я даже не дыша миновал удивительное и опаснейшее место, где высилась ледяная дырявая колонна, больше всего похожая на еще стоящий столб из деревянных блоков игры дженга. Только тут блоки были ледяными и вроде как спаянными друг с другом, хотя все равно конструкция выглядела настолько ненадежной, что я боялся задеть ее даже краем рукава. Проскочив, тут же свернул за коренастого толстячка, обогнул его, перешагнул открытую трещину, не заглядывая, аккуратно поднялся на хрустящий ледяной язык отвала, обошел накренившийся столб, краем глаза заметил какое-то смазанное движение и, резко ускорившись, парой прыжков преодолел оставшееся расстояние, буквально влетев в более густой сумрак. За спиной послышался резкий треск, потом еще один и наконец все сменилось долгим прерывистым грохотом. Прижавшись к подрагивающей стене спиной, я зажег фонарик, поднял его к небу и яростно замахал им, пытаясь пробиться лучом через поднявшееся густое снежной марево. Наверняка затея бесполезная, но я хотел успокоить наблюдающих за мной стариков и Милену.

К спрятанной батарее я потянулся только после того, как утих последний треск и ледник снова погрузился в сонное состояние. А ведь это я его «оживил» — когда обходил столб, мой сапог пробил жалобно звякнувшую ледяную «струну» у земли. Я просто не успел подправить траекторию ноги. Но и подумать не мог, что такая мелочь сыграет свою губительную роль — там, где я только что был, в свете фонаря был виден лишь наваленный кучами битый лед.

Когда загорелся зеленый огонек, я вжал тангету и сообщил:

— Я в порядке. И вроде как на месте.

— Ох — выдохнул пробивающийся сквозь помехи голос Милены — Слава богу! Мы уж думали.

— Не думайте — хмыкнул я — Ждите.

— Ждем. Осторожней там! Пожалуйста.

— Я постараюсь — пообещал я и щелкнул выключателем.

Убрав рацию в глубокий внутренний карман и прикрыв клапаном, я вытащил из поясной петли небольшую кирку и начал простукивать приютившее меня углубление в том, что приткнулось у самой левой стены «воронки» ледника и выглядело высоким обломанным сераком, но им не являлось, если верить накопившимся за годы наблюдений небрежным зарисовкам и очень редким фотографиям. Удивительно, но это снова Милена постаралась, сфотографировавшая вообще все фотографии и зарисовки, включая любительские, загрузившая их в программу, подогнавшая по размерам, подправившая чуть ракурс и наложившая все это друг на друга. Ледник был в постоянном движении. Он ломал и ломал себя, все время сдвигаясь вниз по склону, обрушивая и таща тонны льда. Каждый день его карта менялась на новую и уникальную. Ни одна из его точек не должна была оставаться неизменной. Но Милена нашла аж три такие точки и все они находились у стен воронки ледника на разных ее сторонах. При этом точки не были самыми высокими и большими из сераков, хотя походили на них во всем. Они были прикрыты ниспадающими снежными потоками и тенью склонов, что даровало им невидимость. Но от взора пытливой женщины им скрыться не удалось. Мы не были уверены, но проверить стоило однозначно — особенно после того, как Милена изложила свой план и похвасталась недавно доведенным до ума изобретением. Так вот и поверишь в мелочи судьбы…

Кирка пробила лед и с лязгом отскочила от скрывающего под ней темного камня. Я не сдержал радостно вскрика — она была права! Недалеко от стены, примерно в трех метрах от зловеще похрустывающих непроходимых высоченных снежных валов, куда постоянно стекался и стекался мелкий снежный мусор, чтобы добавить массы, затем критически превысить ее и сорваться вниз небольшой лавиной, высился лишь прикидывающийся сераком каменный толстый палец. И теперь мне надо найти способ взобраться на его вершину — причем с этой «подветренной» стороны, чтобы не угодить под следующий удар прибывающих глыб. Парой ударов отбив ледяную корку, я обнажил камень и почти сразу обнаружил заполненную снегом трещину. Стоило его выскрести и у меня появилась первая ступенька…

— План откровенно авантюрный — пробормотал я, начиная откалывать лед выше — И ведь окажись я на Земле и расскажи кому — не поверят…

Подъем занял еще час. Можно было бы и побыстрее, но рисковать я не хотел и все делал с неторопливостью сытой улитки. Стоило подняться на вершину и в лицо ударил злой свистящий ветер. А ведь эти резкие обжигающие потоки тоже помогают леднику двигаться, используя сераки как паруса лодок самоубийц. Выбив глубокую выемку в снежной шапке, я уселся, выбил рядом кирку, вытащил рацию и, глядя на мигающие огни, что оказались так до смешного близко, спросил:

— Видите меня?

— Видим! — ответила радостным криком Милена, а на ее фоне прозвучали крики остальных.

Свет замигал чаще.

— Что там, Охотник?

— Каменный толстый шип — ответил я — Как я понял у него треугольное неправильное сечение. Острым краем направлен в сторону идущих к ним глыб — он их отталкивает и раскалывает, не давая ударить по себе всей массой.

— Так вот и устоял! — возбужденно прохрипел перехвативший рацию Чифф — Настоящий ледокол! Вещь не потерял, Охотник?

— Не потерял — хмыкнул я — Как предупрежу — прячьтесь в укрытии!

— Ждем!

Чуть повозившись, я снял со спины сверток из кожи медведя и уложил на колени. Неспешно развернул и невольно покачал головой, глядя на… арбалет. Милена пообещала… и сделала… Не слишком большой, но сильный. Я уже произвел из него тридцать тренировочных выстрелов, а также прошел быстрый курс начинающего бойца, научившись чинить мелкие проблемы. Умел взводить и заряжать, что и проделал сразу после того, как потратил кучу сил и времени на то, чтобы вбить в камень два длинных стальных штыря с кольцами на конце. И только после этого я вытащил из еще одного свертка, чуть встряхнул и опустил на снег огромный моток тройной шерстяной нити, прикрывая его телом от ветра.

Поднеся к губам рацию, предупредил:

— Прячьтесь!

— Давай!

Подняв арбалет, я навел его на самый яркий огонь лампы и нажал спуск. Щелкнуло, свистнуло и пронзительно завизжало, когда унесшаяся во тьму стрела утащила с собой метры и метры шерстяной нити.

— Сделано — поведал я о своем достижении и принялся заворачивать арбалет в сверток. У меня были еще болты, но стрелять смысла не было — шерстяная нить только одна. Если недолет, обрыв или еще что — надо будет возвращаться и повторять весь утомительный и опасный процесс с самого начала.

Ждал я недолго. Не прошло и минуты, как затрещавшая рация ликующе взорвалась:

— Есть! Вроде целая нить.

— Отлично.

— Мы удлинили и поднимаем ее! Жди!

— Принято.

Я не видел, но знал, что сейчас вверх по склону удлиненную нить поднимает несколько стариков. Поднимает так, чтобы нить полностью поднялась над сераками и больше не касалась их.

— Готово!

— Веревку привязали?

— Все сделали. Начинай тянуть.

Чуть дрожащей перчаткой я потянул за трепещущую в злых порывах нить и ме-е-едленно начал тянуть, ощущая неслабое напряжение. При любом рывке я тут же ослаблял нить, а затем снова натягивал. Прямо как рыбалка, только на кону куда большее… Вытягивал я долго. Потерял счет времени, что-то шепча в шарф на лице. Я даже не сразу понял, что сжимаю уже не нить, а веревку чуть толще.

— Есть! — сообщил я.

— Тяни дальше!

На этот раз дело пошло куда веселее и вскоре в моих руках оказался конец толстой плетенной веревки, на которую ушли вообще, что могло на нее пойти. Убедившись, что этот этап успешно завершен, я закрепил веревку на вбитых в скалу стальных кольях, все проверил и, не скрывая радости, крикнул в рацию:

— Сделано! У нас есть воздушная переправа!

— У-р-р-р-а-а-а! — завопила Милена и к ней присоединились и остальные.

Что ж… только что одна из глубинных точек длинного ледника оказалась связана со станцией Пытливость воздушной канатной переправой. И я буду первым пассажиром, кто сейчас привяжется к ней и отправится в тестовый путь, чтобы через часов двенадцать вернуться обратно и проверить следующую нашу теорию.

Глава 4

Глава четвертая.

Левая и потенциально каменная стена ледника — вот куда были устремлены наши помыслы и брошены все силы. Она находилась в шести метрах от «заарканенного» нами каменного треугольного клыка. Стена практически отвесная, но изъявленная еще не затянувшимися порезами и глубокими выбоинами, показавшим, что накопившийся тут за годы ледяной панцирь достаточно толст и подходит для наших целей. Там у «устья» ледника стена была слишком низкой и постоянно подвергалась страшным ударам дробящихся и трущихся о нее ледяных глыб, ломающих ее и тут же заполняющих проломы собственной массой. Выше к истоку ударов опасных ударов тоже хватало, но здесь стена была куда выше и крошащиеся сераки бились о нее ниже «ватерлинии». Она подходила для наших целей.

А цели несколько изменились.

Все началось с моего простого вопроса, поставленного перед луковианцами.

Спросил я следующее: Чего именно мы хотим от ледника? Просто побывать там раз и при удаче воровато вернуться? Или же мы хотим протоптать туда хотя бы отчасти безопасную дорожку?

И я не случайно использовал «мы», прямым текстом сообщая, что раз уж земляне принимают участие в этой авантюре, то мы имеем право на некую долю. Пока неизвестно от чего именно, но свою честную долю мы определенно получить желаем.

Первоначальный их ответ был ожидаемым и по первому варианту — просто побывать, обновить координаты и вернуться. Таков идеальный план с последующей телепортацией на родную планету.

Я рассмеялся.

Да, не спорю, когда я первый раз услышал об этой затее и наспех вник в ее суть, меня тоже захватила эта мысль.

Путь домой!

Но поостыв, поразмышляв, я начал понимать, что все это выглядит большой детской фантазией, наивной до такой степени, что на вкус воспринимается как чашка чая с десятью ложками сахара — приторной до тошноты. Еще с детства у меня такое вкусовое восприятие любой наивной идеи. Как только слышу хоть что-то излишне упрощенное, где все подается как дело плевое и яйца выеденного не стоящего — так сразу лицо кривит от разливающейся во рту дикой приторности.

Порой у меня сознание еще не нашло недочетов, а подсознание уже все пережевало и вовсю посылает сигналы. Это не раз и не два выручало меня в предпринимательском прошлом. Сколько раз я слышал чье-то вроде как разумное инвестиционное предложение с подробно расписанными этапами, четко обозначенными затратами и последующими прибылями. И вроде все из услышанного нравилось. Но тут рот переполняло больной сладостью, и я мгновенно закруглял переговоры категоричным отказом, а потом уже разбирался что именно меня настораживало.

Даже если сразу не находил проблемных мест, то потом до меня доходили слухи, что тот или иной бизнесмен крупно прогорел на этой идее. И не всегда затея глупая — просто ее намеренно или по собственной глупости подают как необычайно легкую и стопроцентно успешную. А это ошибка. В этом мире лишь смерть дело простое — и то только для усопшего, а не для его родственников, которым его придется хоронить. А уж в бизнесе найдется немало тех, кто любую идею постарается зарубить на корню или поставить максимум подножек и барьеров — иногда это конкуренты, иногда завистливые, иногда хотящие непомерных откатов или просто тупые чиновники, не хотящие ровным счетом ничего делать. И ты ведь это знаешь из собственного опыта, заранее просчитывая возможные сложности и… мозг через вкусовые рецепторы посылает сигнал.

Этому я научился от бабушки. Но не от моей мудрой и родной, а от соседской — той, с чьим приезжающим на лето внуком я играл почти каждый день. В то время мой мирок был совсем крохотным, но ярким и поэтому запоминающимся. Тот ранний вечер я помню с фотографической четкостью. Мы сидели в летней кухне после игры в футбол. Лето уже заканчивалось. Моя бабуля отправилась на ту сторону деревни, прилегающей к достаточно оживленной трассе — торговать огурцами свежими и малосольными. Лето выдалось урожайным и наши теплицы ломились от зеленых крепышей. Я отвез бабушке тачку с товаром, проследил за тем, нет ли рядом алкаша Демьяна, что обычно был безобиден и лишь клянчил рублей двадцать, но по пьяни бывал агрессивным. Потом уже вернулся к футболу, и мы здорово там набегались, прежде чем усесться на кухне за застеленным старой липкой клеенкой столом и начать уплетать печенье. В это время бабуля моего друга хлопотала там же, успевая приглядывать за свекольником, за шипящим на сковороде луком, за закипающим чайником и ни на секунду не умолкая. Говорила она, сам собой, только про любимого внучка, уже полностью выстроив его будущую жизнь в своих мыслях. Говорила она примерно следующее: вот он уже подрос, сейчас самое время освоить игру на пианино, затем он за год освоит на хорошем уровне английский, а параллельно будет ходить на самбо, где быстро станет лучшим борцом и его, конечно же, будут возить на все соревнования без исключения и он завесит всю комнату в детской своими золотыми блестящими медалями. Еще через год, после того как станет лучшим учеником в школе, внучку пора обратить свое внимание на футбол — ведь у него настоящий талант и очень сильные ноги. Каждая бабуля мечтает о хорошем будущем для своего внука и все это я уже слышал не раз. Моя бабушка говорила немало такого же, но была и разница — она не просто сотрясала воздух, а разговаривала именно со мной, вдалбливая в голову и при этом через каждые десять слов напоминая, что достигнуть можно почти любой цели, но дастся это лишь тяжелым и упорным трудом.

Помни внучек — ради успеха в жизни трудиться надо! И трудиться на совесть, а не абы как!

Вот ее навсегда запомнившиеся слова.

Тогда как хлопотавшая на кухне старушка, радостно улыбаясь, утирая с морщинистого лица пот висящим на шее полотенцем, стряхивая капли пота на сковороду с шипящим луком, говорила совсем иначе. Все-то ее внучку дастся с первого раза. Все то у него получится мгновенно и легко. Все то будут ему завидовать. И пусть мол он не сомневается — он у нее такой умненький и спортивный, что на все занятия будет тратить не больше двух часов в день, а потом играй хоть заиграйся, веселись до упада…

Вот как раз в этот миг она и поставила перед нами граненые стаканы с крепким деревенским чаем — почти черным, с толстыми кусками лимона плавающими у ложки и толкающимися в стенки. Мне, конечно, достался край лимона — тот, где раньше был черенок. Одна толстая корка и почти никакой кислой мякоти. Другу, само собой, положили лучший кусок лимона, но он этого не заметил, потряхивая пухлыми щечками и внимательно слушая светлейший прогноз бабушки о его будущем. Он уже верил. А я сделал глоток и… меня перекривило от невероятного передоза сахара. Его было столько — сахара — что я не сумел ощутить ни вяжущей крепости чая, ни кислинки лимона. Приторно! Жутко приторно! И на это ощущения продолжал литься направленный на чужую голову медоточивый поток сладких обещаний… А я тихонько отодвинул стакан и потихоньку сполз со скамейки, решив отправиться за бабушкой, а по пути хлебнуть водички из ведра на срубе колодца…

С тех самых пор у меня и появилась такая вот особенность восприятия.

В один из вечеров на станции Пытливость, еще задолго до первой вылазки в сераки, когда все укладывались спать после очень долгой и нудной подготовки всего необходимого снаряжения, а я предельно выспался, мы с Чиффом и Миленой сидели за дальним столиком, подкрепляясь мясом и подквашенным местным травяным салатом — еще одно прекрасное и нам неизвестное блюдо. Хотя уже известное — я не только вытребовал довольно бесцеремонно рецепт, но и заставил Касьяна продиктовать его в Бункер, а затем получил оттуда подтверждение, что кулинарная инструкция дошла и до Холла.

Вот тогда-то Чифф и ответил на мой вопрос о главной сути всей затеи.

Разовая вылазка или все же протоптанная разведывательная тропа?

Ответ был следующий: разовая вылазка.

Эти слова я еще воспринял нормально. Но тут Чифф продолжил живописать все наши радужные перспективы. Как мы быстро узнаем точное местоположение механизма актуализации, вставим без проблем блок, обновим данные и благополучно вернем их сюда на станцию, а затем отправимся к станции телепортации…

Я дослушал до финала и… сморщился от фантомной приторности на языке. Даже не стал пытаться скрыть перекривившей мое лицо гримасы. И в ответ на закономерно последовавший вопрос, начал излагать то, как это дело вижу я.

Не получится у нас ничего из этого. Вот так нахрапом — не получится.

Почему?

Да потому что мы не в сарай к пьянчуге фермеру лезем за курицей тощей. Мы собираемся пробраться как минимум на режимный объект. Хотя на самом деле это военный объект. Да мы не знаем, что там у истока ледника, но ведь механизм актуализации точно не там находится. До него еще километры. И наверняка там будет хотя бы закрытая на замок комната и возможно несколько охранников. Могут быть и другие системы безопасности. На таком объекты даже трансформаторные будки должны быть под охраной. А тут система обновления координат — среди которых найдутся и особенно секретные.

В общем… бред это все, Чифф, ты уж не обижайся. И действовать надо иначе — ведь продолжать сидеть здесь в ледяной банке подобно седым паукам тоже не дело. Но действовать надо иначе — я еще толком сам не знаю как, но иначе. Хотя кое-какие соображения у меня есть — постепенно, медленно, вдумчиво, с возможностью мгновенного отступления на безопасные позиции, с долгой и тщательной разведкой.

Тогда то в дело и вступила вдруг оживившаяся Милена, с ходу меня поддержавшая и пообещавшая в своем скором докладе рассказать кое-что очень важное и вполне вписывающееся в мои критерии.

Так вот и родился наш совсем иной план, несколько спутавший карты луковианцев…

Первым этапом плана было достижение стабильной точки ледника, ее оценки, карабканье наверх и попытка организовать воздушную переправу.

Мы справились. Именно мы. Пусть я был на острие, но без верной дельной команды такое дело не провернуть.

Настала очередь второго этапа…

* * *

Как перебраться через пятиметровый вал шевелящегося и то и дело сползающего вниз битого стекла?

Я не случайно мысленно сравнивал лед со стеклом — внешне так и было. Ни один осколок не слипся с другим и свободно скользит в любом направлении, плюс все это пересыпано снежной мельчайшей пылью. Толкни ногой небольшую горку у подножия склона — и она мгновенно расползается во все стороны. Начинаешь взбираться, стараясь шагать только по крупным глыбам упавших сераков, но и они начинают сначала подрагивать под ногами, а затем резко рушатся вниз — само собой, увлекая меня за собой. Краткий миг невесомости, сквозь туман и пыль я лечу вниз на ледяные шипы и… с резким визгом тонкого троса останавливаюсь, после чего несусь по дуге к каменному зубу и с силой ударяюсь о него выставленными ногами.

Делаю пару шумных вдохов-выдохов, оцениваю свое состояние и в зависимости от него бросаю в рацию то или иное слово. Если у меня еще есть силы и запал — меня опускают, и я бреду обратно к валу, обходя ледяные валуны, прислушиваясь к скрипу и рокоту кочующих сераков и выглядывая другую тропу на вершину вала. Если чувствую, что мне необходима передышка, то с помощью троса взмываю на вершину, где меня подхватывают две пары крепких рук и усаживают в снег.

Мы едва помещаемся здесь втроем — я, Филимон и Чифф. Хотя последние два участника постоянно меняются вот уже вторые сутки. И тут дело не в старости, а в усталости чисто психологической — на них ответственность за мою жизнь. Рядом с ними закреплена на стальных кольях небольшая ручная лебедка, снятая с вездехода. Ничего особенного — металлический барабан, большое поворотное колесо, примитивный стопор с шестерней и тонкий крепкий трос. Его держат в постоянном натяжении и это спасает, когда я в очередной раз теряю опору под ногами и лечу внизу. Как только это случается — они наваливаются на лебедку и начинают крутить барабан, вытягивая меня и спасая как минимум от ушибов. Но уже пару раз спасали и от смерти — раз я летел грудью точно на непонятно откуда взявшийся вертикальный ледяной шип высотой в метр, а во второй раз я даже до вала не дошел, как меня с силой потащило за шкирку обратно. И едва я дотащился до каменного клыка, там, где я только что был, удивительно бесшумно скользнула в тумане плоская ледяная плита.

Смерть тут повсюду. И я больше не верю в обманчивую простоту и честность этого подлого ледника. Слишком много тут внезапных сдвигов и обрушений. Слишком много тут всего безмолвно скользит и норовит если не убить, то покалечить. Видел я эти страшные ледяные лезвия, несущиеся вниз по склону со скоростью бегущего человека… Теперь я отчетливо вижу, как невероятно сложно было предыдущим разведчикам пробираться по окутанному морозным туманом лабиринту, преодолевая скользкий склон и обходя угрюмые ледяные скалы. Еще хорошо, что по наклону земли можно понять в какую сторону лежит твой путь — иначе можно и заблудиться. Благодаря нескольким пролетевшим в этом месте дней, я окончательно растерял иллюзии и приготовился к максимально тяжелой изнурительной работе.

Думаю, это и помогло…

В следующую ходку, пойдя уже, наверное, на двадцатую за сегодня попытку, чувствуя ноющую боль в коленях и ступнях, ощущая как подрагивают мышцы бедер и как сильно ломит спину, я в сотый раз порадовался своей тренированности, сделал еще несколько мелких шажков вверх по скрежещущей ледяной поверхности и вдруг оказался на вершине угрюмого вала, поднявшись заодно и над туманом. Машинально оглянувшись, я увидел лес сераков, различил на вершине отдалившегося зуба темные, радостно машущие руками темные фигурки, ан автомате кивнул и… пошел вниз, тяня за собой шипящий по льду трос.

Спуск — самое страшное. Совсем иная нагрузка на уже усталые мышцы, совсем по-другому надо держать равновесие, а небольшой рюкзак вдруг набрался тяжести и начал толкать меня вниз. Взвыли икры, заболели упершиеся изнутри в носки сапог пальцы, захотелось замахать руками и, резко ускорившись, сбежать с горы вниз — как в детстве. Но я удержался от дурного позыва и сделал самое умное — продолжил ровный спокойный спуск, держа у рта включенную рацию и спокойно твердя:

— Иду… иду… иду…

Все это было частью договоренности. Меня за гребнем не видно, они не знают когда тащить в случае чего. Вот я и сообщаю постоянный свой статус — причем мой голос уходит и на станцию, где у обзорного стекла напряженно замерли все остальные.

Между валом и стеной есть небольшой треугольный промежуток. Спуститься надо всего-то метра. Основание этой груды обломков прилегает к стене плотно, но все это постоянно ползет вниз по склону, с другого бока добавляет мусора и поэтому образовалась пустота — которую мне надо преодолеть.

— Иду… иду… добрался до стены… лезу — о своих успехах я сообщил коротко и, боюсь, слова были заглушены яростным звоном и стуком кирки о стену.

Если сейчас с той стороны прибудет очередной многотонный айсберг, то я буквальном смысле слова окажусь между молотом и наковальней. Поэтому я старательно выбивал снег из ледяных каверн, поднимая череду отверстий все выше. Когда уже не мог дотянуться киркой, вставил сапог в первое отверстие и поднялся на занывшей ноге. Уцепившись повыше, полез дальше, не обращая внимания на летящую сверху колкую ледяную пыль. Еще выше… еще… выбить снег из длинного глубокого шрама. Зацепиться киркой как ледорубом, подтянуться на чистой силе и без всякой спешки вставить носки шипованных сапог в подготовленные углубления.

В вал ударила темная масса. Под звон крошащегося льда, продавленный вал врезался в стену, где я только что пробивал отверстия и как океанская волна сначала пополз выше, почти коснувшись моих подошв, а затем опал и откатился назад, засыпая вошедший в его тело многометровый обломок ледяного тарана.

— Лезу… — выдохнул я в рацию и, высвободив кирку, заработал дальше, нанося удар за ударом и стараясь терпеть рвущую плечо огненную боль переутомления.

Поднявшись еще на примерно три метра, я остановился и некоторое время просто молча висел полумертвым мешком плоти. Прикрытый шапкой лоб уперт в злую ледяную стену, я смотрю в свое искаженное отражение и задаюсь вопросом — тебе это точно надо, а? Висишь тут полудохлой мухой на морозе и уже не чувствуешь пальцев рук и ног. Шарф содрался, лицо саднит, губы онемели… Так тебе это надо?

Да… надо…

— Ну раз надо, значит надо — выдохнул я, осторожно вытягивая из нашитого на куртку длинного кармана длинный ледяной кол.

Рация что-то пробурчала тревожно, но я отвечать не стал до тех пор, пока глубоко не вбил конец стального кола именно туда, куда и хотел — пробив сквозь прозрачную ледяную кору и вонзив в едва виднеющуюся расщелину в каменной сердцевине. Повиснув на стальном стержне, я убедился, что он выдерживает мой вес. Но мера это временная, конечно, тут надо что-то понадежней — но это уже позже. А сейчас я отцепил с себя трос, держа его мертвой хваткой и больше всего боясь упустить. Пропустив конец троса через ушко кола, я закрепил его там, после чего снова пристегнулся к нему с помощью завинчивающегося большого самодельного карабина с той самой лебедки.

Все?

Нет…

Через боль и усталость я поднялся выше, взмахнул киркой и начал долбить лед.

Сто ударов.

Так я ободрял себя. Всего сто ударов — и можно отправляться назад. Если не успею вырубить достаточно большое углубление, вроде высокой ниши, чтобы можно было в нее усесться, то значит не успею. Стиснув зубы, я наносил удар за ударом, старательно считая их про себя, но сбившись где-то на пятидесятом. Окончательно выдохнувшись, я позволил себе сползти вниз и повиснуть на тросе. Сквозь заледеневшие очки глянув на дело рук своих, я отвернулся и, вяло перебирая руками, потащился по воздуху до вершины каменного клыка.

Начало положено. Теперь надо хорошо отдохнуть, отоспаться, наесться… и можно возвращаться для продолжения второго этапа. А этап проще некуда — найти подходящее место в левой стене ледника и вырубить там что-то вроде защищенного логова, откуда можно будет хорошо разглядеть весь центральный желтый сектор и даже начало красного. Да оттуда и зев изрыгающей лед пещеры можно будет разглядеть — во всяком случае ее поднимающийся над туманом свод.

* * *

Вернувшись на станцию, я согрелся, через силу впихнул в себя небольшое количество горячей похлебкой, соревнуясь в медлительности с уставшим побольше меня Филимоном, слушая рассказывающего о делах в Бункере Касьяна и вяло отвечая. Едва доев, улегся на ближайшую койку, накинул на себя медвежью шкуру и еще некоторое время лежал, пытаясь согреться. Тело ощущалось заледеневшим и каким-то чужим, мышцы на любое движение отзывались тупой ноющей болью, а пальцы горели неугасимым огнем. Холод никак не хотел уходить из задубевших мышц, так что мозг милосердно отключился первым, оставив решение проблем на остальной организм. Проснулся я сам, но еще долго лежал неподвижно, пытаясь сообразить, что это за полутемное помещение и почему я слышу непонятный язык. Не сразу, но понимание все же пришло — я на станции Пытливость, а за столом сидят что-то хрипло обсуждающие луковианские полярники, как я начал их мысленно называть. Чуть размявшись прямо под одеялом, убедился, что все конечности вроде работают, пальцы отогрелись, а вот лоб, нос и щеки наоборот «зажглись» и горят так, будто кто-то нахлестал меня по лицу пока я спал. Еще болели глаза, но это не от холода, а перенапряжения глазных мышц, когда я, словно страдающий сильной близорукостью, сквозь мутные стекла защитных очков, немилосердно щурясь вглядывался в туманный сумрак двигающегося ледника. Ощутимо побаливали вообще все мышцы, но болью знакомой и приятной — такая боль приходит на следующий день после посещения тренажерного зала.

Что ж — если это та цена, которую я заплатил за продвижение по леднику и закрепление уже на второй точке, то я готов и дальше платить этой валютой. Лишь бы ледник не потребовал крови…

Откинув шкуру и усевшись, я бросил взгляд на соседнюю койку и увидел безмятежно спящую Милену, обнявшую лежащий рядом ноутбук. Не доверяет луковианцам? Просто привычка? Работала до упора пока не отключилась? Думаю, есть немного истины от каждого из вариантов.

Чуть дальше на узкой койке вытянулся что-то бормочущий Филимон, хотя я не сразу узнал его из-за лежащей на лбу тряпки. Рядом стоял озабоченный Чифф — его тревогу я прочитал даже по напряженной спине и у меня разом пропали остатки вялой сонливости. Поднявшись, я шагнул к ним и открыл было рот, чтобы спросить, но повернувшийся луковианец меня опередил:

— Температура — вздохнул Чифф, бережно убирая в кожаный футляр ртутный градусник — Тридцать восемь и семь.

Судя по до боли знакомому измерительному прибору, градусник родом из СССР. А судя по идеально подогнанному кожаному чехлу, градусник берегли пуще зеницы ока. Оно и понятно…

— Слишком уж он сопереживающий. И везде помочь норовит — тут подхватит, там подбросит, здесь подтолкнет. И все суетится вокруг, покоя себе не дает — вздох старика стал еще горше — Есть у нас одна поговорка характерная. В переводе на ваш язык звучит примерно так: безразличные да безучастные живут дольше да слаще. Не знаю смог ли передать смысл, но…

— Вполне — кивнул я, вставая в ногах постели заболевшего Фили — Он у нас не такой. Давно заболел?

— Третий час как слег и как мы заметили. А до этого все там были — на зубе каменном. Там попробуй пойми, как себя человек чувствует. Да и он виду не показывал. А как вернулись, его разом и зашатало.

— Лекарство — произнес я, поворачиваясь к своему рюкзаку — Аспирин, парацетамол.

Чифф успокаивающе замахал руками:

— Ничего не надо, Охотник. Все что требуется мы уже дали. Сейчас закипит вода и я сделаю еще чаю послаще. И ты иди чаю выпей.

— Касьян?

— Здоров. Спит уже четвертый час. Я проверял.

— Милена?

— Она тоже просто устала — окончательно успокоил меня луковианец — Легла полчаса назад. Но температуру измерить я ее заставил, пока она последние данные вводила в свою программу. Упорная девушка…

— Упорная — согласился я, осторожно шагая по узкому коридорчику между коек к столу — А в этом месте иные не выживают. Что случилось, Чифф?

— С Филимоном? Он…

— Нет, не с Филимоном — сказал я, прерывая его на полуслове — Просто что-то случилось. Сначала я решил, что это связано с болезнью Фили, потому подумал о Милене или одном из вас, но теперь понял, что дело в чем-то другом. Ты напряжен. Твои коллеги напряжены. Вы что-то обсуждаете и делаете это с удивительным накалом эмоций — что странно втройне, ведь я привык к вашему непрошибаемому философскому спокойствию. А раз это так сильно задело каждого из вас — значит, случилось что-то действительно важное и вряд ли позитивное.

Усевшись на свободное место, я уложил ноющие руки на освещенную столешницу и принялся внимательно разглядывать распухшие пальцы. Мороз старался изо всех своих злых сил, но мне повезло отделаться малой ценой. Хотя кожа может и слезет кое-где. На стоящего рядом Чиффа и сидящих рядом со мной луковианцев я не смотрел, давая им время переглянуться. И снова удивление — первым заговорил старик со шкиперской бородкой. Тот, кто за все время нам ни одного слова не сказал, хотя всегда вежливо кивал и улыбался. А тут вдруг заговорил с достаточно сильным акцентом и путая окончания слов с той нарочитой комичностью, какую часто показывают в старых фильмах:

— Сюда большие идти! Нас прогнать! Тэчно прогнать!

— Точно — поправил его Чифф, отошедший к печке и опустивший половник в закипевшую кастрюлю.

— Тычно или точно — все равно прогнать! — желчно возразил старик, зло наморщив лоб — Плохо!

С шумом выдохнув, он добавил уже тише:

— И обидно…

— Обидно — согласился сидящий рядом с ним высокий тощий старик в растянутом свитере, умело скручивая самокрутку — Нечестно. Не по-нашему.

— А можно больше сюжетной стройности? — попросил я — Что случилось?

Поставив передо мной стакан с чаем, Чифф протянул сигарету без фильтра, щелкнул зажигалкой, дождался, когда я сделаю затяжку и только затем уселся, сложил руки на колени и спокойно заговорил:

— Случилось то, что всегда происходит в каждом из миров и, наверное, в каждой из вселенных, когда случается большой прорыв в казалось бы безнадежном деле — из центра сразу же спешит высокая комиссия, чтобы разогнать всех причастных, взять все под мудрый жесткий контроль и взвалить ношу успеха на свои крепкие плечи.

— Так… — медленно выдохнул я, с предельной аккуратностью стряхивая пепел в пепельницу из гнутого куска металла — Вот это звучит совсем нехорошо. Если я сейчас правильно понял, то вы доложили в главный бункер о небольшом прорыве в застойном проекте и…

— И после первого радостного доклада, когда мы добрались до каменной треугольной колонны и закрепились на ней, нас ободрили и попросили беречь себя, но продолжать. Обязательно продолжать…

— Потом мы продвинулись дальше и…

— Закрепились уже на стене. Пока ты спал, мы сбили немало льда и снега на вершине скалы, вбили еще один стальной стержень, выложили в два блока угловую стенку так, чтобы защититься от ветра. Я и Алмо по очереди сделали по ходке на стену и немного расширили в стороны сделанное тобой углубление, а затем вбили еще один дублирующий стержень и закрепили на нем веревку. Убедившись, что все выглядит надежно и хорошо противостоит ветру, я вернулся сюда и сделал следующий подробный доклад, заодно описав наши дальнейшие планы по планомерному спокойному продвижению…

— И?

— Ответ последовал мгновенный и четкий — продолжать подготовку к вылазке, сделать все, чтобы новые достигнутые точки таковыми и оставались. Еще от нас потребовали составить список всего того, что может понадобится для форсирования ледника по новому методу и… и не торопиться с дальнейшими этапами до момента прибытия вездехода с группой из головного бункера — закончил Чифф.

— То есть вы должны мешать моему продвижению дальше в ледник? — уточнил я.

— Не официально. Этого не сказано. Просто ради безопасности просили дождаться их, чтобы все обдумать сообща прямо на месте. Они же доставят необходимые инструменты. Внешне все звучит даже красиво и заботливо — вздохнул старик — Да ты пей чай, Охотник. Сладкий и крепкий. Прояснит голову. Поможет проснуться.

— Да я уже прямо воспрял от таких новостей — хмыкнул я, делая глоток обжигающей сладости — И как вы заставите нас не торопиться? Мелкое вредительство?

— Верно. При желании с исполнением любого дела затянуть можно так, что и не подкопаешься.

— И зачем вы мне это рассказываете? — спросил я, уже по традиции передавая на треть скуренную сигарету сидящему рядом — Это ведь вразрез с приказом.

— Вразрез — подтвердил луковианец со шкиперской бородкой — Да! Вразрез! Но надо честно! А сюда этот… тот! Эрло!

— Эрло — повторил я, переводя вопрошающий взгляд на Чиффа.

— Эрло Радич — почти выплюнул тот — Тот, кто вот уже десять лет упорно кидает камни в наши идущие спины… говоря по-вашему…

— Ставит палки в колеса?

— Да. Ставит палки в колеса. Любому начинанию, если оно направлено вовне…

— Почему? — усевшись удобней, я повернул голову и без малейшего удивления увидел прислушивающегося к нашему разговору радисту — Касьян Кондратович, утро доброе. Идемте чай пить.

— Можно — кивнул тот без малейшего смущения — Не хотел прерывать интересный разговор. Никак нас прогонять отсюда собрались? Если так, то надо доложить в Замок.

— Вот пока не надо — Чифф просяще улыбнулся — Сначала поговорим. Ты садись, Касьян. А я тебе чаю налью.

— Кто такой Эрло Радич и почему он ставит палки в колеса? — повторил я, почему зная, что мне обязательно ответят.

— Каждое общество расколото как минимум на две части, Охотник — заговорил Чифф, снова шаркая к печке — И где бы это ни было, их даже называют примерно одинаково. Консерватизм и радикализм. Эта участь не миновала и луковианцев. Есть смелые дерзкие умы, стремящиеся познать что-то новое, выбраться за навязанные границы, побывать там, где еще никто никогда не бывал. Именно эти люди устраивают опаснейшие экспедиции сначала в пустыни и джунгли, а затем в глубины океанов и космос. Так было у нас. Так было и у вас.

Я молча кивнул.

— И в этом обычно нет ничего плохого — продолжил Чифф — Я как ученый вполне доволен подобной системой. Чайник нельзя кипятить бесконечно — иногда его надо убирать с огня.

— И остужать излишне горячие головы — поддакнул Касьян, с благодарностью принимая чай — Остужать ледяным компрессом… или сырыми застенками.

— Какой у вас действительно интересный разговор — хрипло заметила привставшая на кровати Милена — А можно безногой девушке чай в кровать? И говорите погромче про сырые застенки.

— Конечно! — откликнулся заулыбавшийся Чифф — Сейчас принесу.

— Что-то мне уже неудобно, что вы все бегаете — я начал подниматься, но старик чуть ли не насильно усадил меня обратно:

— Что ты! На ногах думается и говорится лучше.

— Раз уж мы именно те самые дерзкие умы — я не смог удержаться от улыбки — То ваш Эрло…

— Говоря вашим языком — он либеральный консерватор с крепкой верой в высшую силу, под коей он подразумевает наших похитителей — произнес Чифф и в его обычно мягком голосе зазвучали жесткие звонкие нотки — Он не совсем закоснелый и радостью принимает любое мелкое новшество, позволяющее улучшить наш быт и здоровье здесь рядом со Столпом. Но в штыки воспринимает все способное сломать нашу клетку.

— Почему?

— Он яро верит, что не следует раскачивать лодку. Он изоляционист. Один из тех, кто всегда ставил в пример ваш земной Бункер. Он всегда говорил, что мы здесь как букашки на божьей ладони — нас насквозь видят. Тут он прав. О нас бывших узниках там наверху не могут не знать, верно? Ведь это они отпускают нас на волю после сорока лет тюрьмы. Но мы, дерзкие и рвущиеся на свободу, считаем, что нас здесь бросили как отработанный материал. А Эрло уверен, что это одно большое испытание и тот, кто победит в нем с помощью терпения и неустанного труда, получит наибольшую награду — прямой дружеский контакт с расой похитителей.

— Стоп! — это подала голос Милена, уже успевшая усесться поудобней и открыть на коленях тетрадь — Испытание — это кто дольше протянет в снегах и не помрет? Победителей будет выявить тяжеловато…

— Нет — Чифф мягко и грустно улыбнулся — Все хуже. Эрло и ему подобные верят, что испытание будет длиться несколько столетий. Возможно больше, но это уже вполне определенное, но пока нам неизвестно число лет. И само испытание в основном проходит не здесь на стылой земле, а там наверху — где крутятся и крутятся тюремные кресты. При этом участвуют не индивидуумы, а целые расы.

— То есть луковианцы и земляне…

— Тут представлено несколько планет — улыбнулся Чифф, поднимая руку к потолку и в сторону Столпа — Нас забрасывают сюда десятками и отправляют в одиночное долгое плавание, но с возможностью общаться друг с другом, при соблюдении некоторых условия.

— Исправно дергать рычаги — произнесла Милена — Каждый день. С регулярностью машины. Дерг… дерг… дерг…

— Да — подтвердил Чифф — Мы дергаем, мы летаем, мы стреляем, общаемся, учимся чему-то друг от друга. Я… если признаться… я отчасти верю в эту теорию о испытании. Но верю строго как ученый! Я подсчитываю затраты на размещение тайных агентов на разных планетах, на все эти сложности с поиском и перемещением, потом вспоминаю, что немало число узников не переживают и года, кончая с собой или погибая от банальных болезней. Все это очень… нерентабельно. Не знаю, как объяснить точнее… но разве не экономней, не проще и не практичней было бы иметь дело лишь с одной планетой, но при этом открыто, ничего не скрывая, чтобы люди знали куда они идут, зачем и что им там грозит? Как бы выразиться яснее…

— Будь вы владельцем большой фермы, то предпочли бы нанимать работников с одной биржи труда на трудную работу, но с щедрой честной оплатой — помог я — Это куда проще, чем организовывать похищения с трех разных мест, да еще толком не зная насколько качественного работника похищаете.

— В точку! — воодушевился ученый и, снова вскочив, заходил туда-сюда по небольшому пространству между столами и кроватями — Консерваторы верят, что все надо оставить как есть. Почему? Потому что луковианцы выигрывают эту битву. Или уже выиграли и надо лишь добить оставшийся и пока неизвестный нам отрезок времени до конца.

— Как это выиграли? — не выдержал Касьян — Чем земляне хуже⁈

— Да многим — буркнул третий луковианец — Без обид. Чифф скажет лучше…

— Они куда старательней и спокойней нас — предположил я — Они куда сильнее помогают друг другу. Ценят общность. Ставят общее благо выше личного. Это факт. Если бы я искал послушных старательных работяг — я бы предпочел нанять луковианцев. Это однозначно.

— Вот спасибо тебе, Охотник — пробурчал Касьян — Всю родную планету под задницу подопнул можно сказать…

— Ни в коем случае — рассмеялся я — У нас хватает других сильных сторон. В общем мысль я уловил… испытание идет в тюремных кельях, откуда собирается некая общая статистика и по ее итогам все и решится…

— Верно. После этого обязательно состоится контакт наших цивилизаций. Бывших узников отправят по домам — всех без исключения и, сам собой, включая и землян. Телепорты и похищения на Земле и других планетах исчезнут. Мы луковианцы пример эту ношу на себя. А взамен получим некие технологии, к примеру. Так все жизни похищенных и умерших здесь луковианцев обретут смысл и принесут великую пользу. И посему не стоит пытаться раздвигать прутья клетки. Надо просто ждать и верить.

— И вы верите в эту теорию?

— Отчасти! — Чифф выставил перед собой ладонь — Если брать в процентах, то моей веры хватит процентов на десять самое большее.

— Почему?

— Потому что слишком много хаоса вокруг — просто ответил ученый — Слишком много случайностей. И слишком уж много времени прошло для простого-то испытания на старательность и неприхотливость. Хватило бы и сорока лет, чтобы набрать всю необходимую статистику по любым параметрам.

— Согласна! — встряла Милена — То, что здесь творится… я бы назвала это устоявшимся самотеком каким-то… вяло работающая и пробуксовывающая мясорубка. Мне не нравятся такие глупые эксперименты — слишком маленький КПД! И ни одному нормальному технарю или кодеру такое бы тоже не понравилось. Так что — это все бред и никакого испытания не существует. Где-то выдумают себе богов, а где-то испытания дурацкие — лишь бы жизнь не казалась пустой и бессмысленной. Уф! Угостите меня сигаретой… и еще чаю хочу.

На ее зов устремился кивающий и заулыбавшийся «шкипер». А я задал главный вопрос:

— Этот Эрло такой важный?

— Недавно стал — проворчал Чифф, тяня в рот полоску медвежьего мяса с прожилками жира — Он всегда имел вес в нашем небольшом мире. А с тех пор, как его избрали на один из высоких постов, он стал быстро обрастать правильным окружением и наращивать власть…

— И теперь уже отдает вам приказы и во главе экспедиции движется сюда, чтобы…

— Нет-нет. Он не во главе. Так… третий помощник второго секретаря — удивительно по земному пошутил Чифф — Но раз поступило распоряжение пока что затянуть все и не двигаться дальше, то… ожидать от проверяющих можно всякого. К тому же я знаю еще пару человек из их числа и все они отличаются мягким неприятием любого союза с другими расами… — выдержав паузу, он повторил — Мягким неприятием… вежливым таким. И после того, как некий предприимчивый молодой человек сбежал с важным образом здешних технологий, они получили дополнительный козырь в руки…

— Все в этой жизни имеет свои последствия — тяжко вздохнул я, ероша отросшие сальные волосы — Получается, к нам едет тот еще коктейль из ревизоров и у каждого имеется на нас зуб…

— Да.

— А на вас? Вы в чем-нибудь перед ними провинились?

— Мы все сюда в какой-то мере сосланы — ответил все еще безымянный для меня луковианец — Чифф у них на хорошем счету. А мы… нас…

— Я понял. С глаз долой из сердца вон — хмыкнул я — Затерянная во льдах тупиковая станция с неудобными упрямыми стариками. Я верно все понял?

— Вернее уж некуда — проворчал тот.

— И какие предложения? — спросил я — Ждем высоких гостей? Или…

— Или! — отрезал «шкипер», а остальные закивали.

— А есть уверенность, что они едут именно что запрещать? — спросила Милена.

— Нет — ответил Чифф — У нас нет такой уверенности. И это одна из главных причин нашего спора. Вездеход может ехать не только с проверкой, но и с помощью. Но я уже нашел способ выяснить истинную причину скорого визита.

— И как, если не секрет? — мы все как один выжидательно уставились на Чиффа, а тот широко улыбнулся и развел руками:

— По числу и составу пассажиров. После того как они доберутся до небольшой станции перед ледяным ущельем, останутся там на ночлег. Даже если решат идти без остановок, все равно передадут почту и продукты. На станции везде наши. Те, с кем мы бок о бок годами трудились ради этой мечты. Они по рации сумеют сообщить мне нужное и не выдать себя. А я хочу знать количество и имена идущих по наши души. Если там только мудрые чинуши… то можно поверить, что они просто хотят демонстративно возглавить этот проект. И в этом случае в наблюдательном пункте просто добавится глаз с биноклями. А вот если там те, кого мы знаем как опытных разведчиков и обученных оружию людей…

— Ясно — кивнул я с уважением — Хитро. А если не дадут заглянуть в вездеходы?

— Это тоже скажет о многом.

— Тогда два последних вопроса. Первый вопрос будет сложным для ответа — подняв глаза на Чиффа, я спросил напрямую — Почему вы все рассказали нам? Мы не луковианцы.

— Но вы люди — просто ответил Чифф — И мы все здесь в одной клетке. Я уже очень стар и мне очень не нравится здесь многое. Мы все устали откладывать. Устали ждать. Дело даже не в том, что мы хотим перед смертью увидеть небо родины — а мы хотим! — но и в моей вере в то, что некоторые дела возможно совершить лишь действуя сообща, не примешивая сюда разногласия и национальные признаки. Быть может за такие вот взгляды большую часть моих коллег и разослали по стылым тупикам этих пустошей… Я ответил на твой первый вопрос?

— Вполне.

— Тогда задавай последний вопрос.

— Чем займемся в ожидании гостей? — спросил я.

— Как чем? Продолжим движение вперед! — твердо ответил Чифф — Метр за метром! Шаг за шагом! Такой ответ тебя устраивает?

— Устраивает — кивнул я, поднимая стакан с остатками чая — Тогда я начинаю собираться…

Глава 5

Глава пятая.

Как найти слабину в ледяном движущемся хаосе?

Как отыскать пусть узкую, но надежную лазейку между беспощадными ледяными жерновами?

Как понять, когда можно двигаться вперед, а когда надо затихнуть в неподвижности и переждать опасность?

Ответ прост — надо наблюдать и изучать. Причем делать это долго и постоянно, подмечая закономерности и постоянности.

Откуда наблюдать?

А вот это самый правильный вопрос, если речь идет о зубастом ледяном капкане, страдающим цынгой в последней стадии — проклятые «зубы» то и дело падают, нанося страшные удары соседним колоннам, заиндевелым стенам самого «рта» и разлетаясь десятками острейших осколков.

Для наблюдения место нужно особенное — располагаться оно должно как можно ближе, но при этом быть безопасным, удобным для самих наблюдателей, с возможность добраться до него быстро и спокойно, а еще с максимально хорошим обзором. Дополнительное пожелание, уже мое личное, свойственное моему складу характера — место должно быть стационарным.

И такое место на вертикальном и даже чуть наклоненным в сторону сераков склоне ледника я все же отыскал, хотя ради этого открытия мне пришлось проработать в адском холоде на несколько часов больше.

Когда после того памятного и максимально откровенного разговора я понял, что времени в обрез, то решил чуть ускорить события, для чего пришлось сократить отдых и по возможности проводить эти часы на склоне, свернувшись клубком в спальном мешке. Вот только спать там было просто негде и после первых двух изматывающих рабочих вылазок в ледник, где я сменял столь же упорно работающих стариков, я всегда возвращался в прогретую базу и позволял себе несколько часов сна. Пока я спал, остальные продолжали прорубать узкий лаз в покрывшей каменный бок толстенной ледяной корке, образовавшейся здесь за десятилетия. И корка продолжала нарастать на обоих склонах, что непреклонно сужало зев нисходящего ледника. Ширины пробитого «муравьиного» лаза, как они выглядят за прозрачными стенками муравьиных ферм, вполне хватало чтобы отчасти защитить от злого ветра и, само собой, от самого ледника, рокочущего внизу. С правой стороны зубастая пропасть, а с левой крепчайшая промерзлая скала. Вдоль нее мы и ползли, удлиняя наш лаз, но не имея возможности его расширить — до тех пор, пока я не наткнулся на забитый снегом скол. Прочистив его, обнаружил, что он расширяется кверху и, пробив лаз чуть дальше, перевернулся на спину и принялся долбить лед прямо над собой, прикрыв глаза защитными очками, а лицо и так было спрятано за высоким воротником куртки и намотанным шарфом. Вскоре мне удалось продолбить достаточно, чтобы я смог усесться. Еще через час, когда плечи горели адским огнем, а в локтях втройне ощущалась отдача каждого удара, я поднялся в полный рост, от середины бедра и дальше вверх прикрытый верхней частью сохраненной коркой ледяного покрова. Повернувшись, я уронил дрожащие от перенапряжения ноющие руки, прижался шапкой к матовому полупрозрачному льду, посмотрел сквозь эту толстую линзу и ожидаемо не увидел ничего кроме серого мрака. Зато теперь я точно, как выставленный на всеобщее обозрение рядовой муравей-рабочий за стеклом.

Глядя сквозь лед, ощущая его холод, я в четвертый раз в жизни на полном серьезе задался вопросом — а существует ли некий незримый всеведущий наблюдатель или даже судья, что смотрит на меня прямо сейчас, оценивая мои деяния, мое упорство, мое умение держать удары и огрызаться на уколы судьбы.

И в четвертый раз я ответил на этот вопрос утвердительно — конечно же, такой наблюдатель есть. Это я сам. Я тот самый всеведущий строгий судья — и такой есть у каждого. Только не все его слышат. Вернее, как часто повторяла бабушка, мы просто научились заглушать и игнорировать его строгий требовательный голос, что вечно не дает покоя и заставляет сделать еще что-то: пройти еще один шаг, заработать еще один рубль, прочитать еще одну полезную книгу или освоить еще один нужный навык…

А я? Слышу ли я сам этот внутренний голос? Не утратил ли это умение вслушиваться в самого себя?

Да вроде слышу, раз стою здесь в ледяной гробнице, зная, что как только отпустит боль в руках, я развернулись и, действуя в дрожащем свете умирающего фонарика, постараюсь нанести еще пару сотен ударов по не хотящему легко поддаваться льду.

Чтобы мысли не разнились с делами, я так и поступил, повернувшись и, преодолевая боль мышц, ударив сталью по льду. А затем еще один удар… и еще…

А будет ли награда за мое упорство?

Если верить всеобщему мнению — да, награда обязательно найдет своего героя.

Ведь не зря же придуманы все эти многочисленные басни про веселых стрекоз с трудолюбивыми муравьями и все эти поговорки про ранних пташек и трудолюбие. В детстве над моей кроватью бабушка повесила вышитую ею на белом полотенце поговорку — так, чтобы я видел и читал эти слова после каждого пробуждения.

«Воля и труд дивные всходы дают».

Я всегда верил этим словам.

Но если спросить меня сейчас, то я отвечу — а вот ни черта подобного. Никакая награда тебе не гарантирована. И плевать насколько упорный ты трудяга. Можно быть самым упорным и деятельным человеком в мире, двигаясь в нужную сторону, совершая правильные поступки, заставляя и преодолевая себя, но при этом в финале ты не получишь ровным счетом ничего, а что еще обидней — тебя настигнет разорение, от тебя уйдет семья, друзья отвернутся, а тот, кто начал тот же бизнес гораздо позднее тебя и вкладывал куда меньших усилий вдруг преуспеет в нем.

Почему так? Да потому что такая вот она жизнь.

И сейчас, долбя этот лед, следуя за трещинами и сколами, я упорно пробиваю сантиметр за сантиметром, но знаю, что награды за мое упорство может и не быть. Сейчас трещины вдруг исчезнут и дальше опять пойдет монолитный камень, который не пробить даже отбойным молотком. Все мои труды пропадут зря и мне придется вновь распластаться в узком лазе и двинуться дальше — в надежде заметить следующий многообещающий скол или иной след на камне. И мирозданию будет плевать насколько сильно терзает меня обида и насколько больно моему зря так старавшемуся измученному телу.

Такая вот она жизнь…

При следующем ударе сталь пробила ледяной нарост и молоток провалился в снежную массу за ним. Вытащив инструмент, я, не позволяя себе никаких эмоций, неспешно расширил отверстие, выгреб из него столько снега, сколько смог со своей позиции, сделал фонарик ярче, оглядел образовавшуюся нишу и только тогда улыбнулся.

Ладно…

Иногда награда за упорство все же случается…

* * *

Чем меня удивляли луковианцы и чем они, возможно, походили на нас, так это желанием давать звучные названия везде, где это было возможно. Была у них станция Пытливость. Теперь появился наблюдательный пункт Решимость. И сообщивший мне это ученый луковианец, гордо добавил, что название именно на русском языке — в честь первооткрывателя. Можно назвать «Решимость Охотника», если вдруг возникнет такое желание и…

Я вежливо отказался от этой чести и за пунктом осталось название «Решимость».

А мое открытие представляло собой большую изогнутую выбоину в скале. И судя по многочисленным трещинам, по вмерзшему каменному крошеву и по глубоким бороздам, это была именно выбоина — след от прилетевшего в скалу солидному такому снаряду. Изначально мы подумали, что снарядом был какой-нибудь камень, прилетевший сюда во время приземления Столпа. Но затем Филя, одним из первых добравшихся сюда и начавшим разгребать снег и сбивать лед, отыскал несколько железным скрученных осколков. Следом еще пара таких обнаружилась им же торчащими из камня. И стало ясно, что сюда угодил орудийный снаряд или просто была закреплена позднее взорвавшаяся бомба солидной мощности. Еще было предположение о врезавшемся в скалу летающем кресте, но мы не нашли остатков кокпита, кирпичей или шестерней. Да и какая разница? Все это произошло очень давно. А после того, как взрыв утих, в дыру набился снег вперемешку со льдом, а сверху образовалась корка. Так здешняя исковерканная природа надолго замуровала каверну — пока сюда не явились дрожащие от холода людишки-муравьишки и не откопали нужное им углубление от снега.

«Мы прямо как первобытные!» — гордо заявил Филимон — «Нашли пещеру — и обжили!».

Эта по сути воронка представляла собой углубление без единого ровного участка пола, а в диаметре достигала трех метров, примерно на столько же уходя в глубину. Чтобы можно было стоять мы не стали счищать лед подчистую, вырубив в нем площадку и пару уходящих к лазу ступеней. Совместными усилиями очистили пространство от остатков льда, после чего Чифф самолично выбрал наиболее подходящее для наблюдения место, для чего ему пришлось взобраться по вырубленным в стене дополнительным ступенькам и прорубил дыру в ледяной корке. Внутрь тут же ворвался поток ледяного воздуха, но его мгновенно отсекли прозрачной пластиной бронестекла от кокпита упавшего креста. Образовавшаяся форточка тридцать на тридцать быстро обмерзала снаружи и ее приходилось доставать и чистить, после чего можно было наблюдать. И я, взобравшись туда после ученого, убедился, что место выбрано идеально — отсюда открывался максимально идеальный обзор на ту часть ледника, через которую мы решили пройти. Очистив стекло, я сделал несколько десятков фотографий, записал видео продолжительность в десять минут, после чего спрятал до смешного ненужный здесь смартфон под одежду и отправился обратно на базу. Чифф с Филей остались на наблюдательном пункте, сообщив мне, что собираются душевно побалакать, попить чайку и заодно обжить здесь все хоть немного. Начать они планировали с неспешного обустройства площадки под будущую палатку — надо выровнять наспех вырубленный пласт льда, потом расстелить уже притащенную старую медвежью шкуру…

Кивнув, я пообещал вернуться через несколько часов и принести с собой не только свои пожитки, но и что-нибудь полезное для обустройства наблюдательного пункта. Настрой стариков я вполне понимал — они тоже не хотели покидать этот пока что передовой наш форпост и возвращаться назад на станцию. Это подспудно воспринималось как отступление, а отступать нам жутко не хотелось. Особенно сейчас, когда по наши души двигались вездеходы из луковианского головного бункера.

Вот уж как никогда стала актуальна еще одна старая и много раз переиначенная на разный лад поговорка: пока ты спишь — враг не дремлет.

* * *

— А в боевиках все так быстро — задумчиво произнесла Милена, глядя на экран ноутбука с застывшими на паузе финальными титрами — Пришли, увидели, победили. И ни шагу назад. А мы тут топчемся…

— Реальность — улыбнулся я, завязывая под подбородком тесемки меховой шапки — Готова? Не передумала? Там довольно ветрено и страшно…

— Вместе с ногами я потеряла возможность стоять, но не стойкость — ответила она, натягивая куртку.

— Откуда цитата?

— От меня — фыркнула Милена — Тебе придется тащить меня, Охотник. Страдаю ли я от этого? Нет, не страдаю. Ты главное меня не урони…

— Не уроню — пообещал я, протягивая ей руку.

Обещание я сдержал. Но, надо признаться, на себе я упрямую инженершу тащил мало — по натянутым веревкам она предпочитала передвигаться сама. Я помогал лишь на голых скользких скалах и там, где порывы ветра были слишком сильны. Ну а в наших крысиных лазах ей было проще чем мне и еще вопрос кто из нас на финише был самым уставшим.

Усталость…

Вот это ощущение мы считали главным недостатком. Очень плохо, когда ты устал еще до того, как добрался до точки реального старта — а в нашем случае это было именно так. Сначала ты облачался в тяжелую и не слишком удобную, но теплую одежду. Затем натягивал рюкзак, закреплял дополнительный пояс с веревками, чтобы цепляться к канатам, добавлял к этому всему хотя бы половину медвежьей шкуры в качестве полезной нагрузки, крепил к обуви шипы и только затем выходил на мороз. Бодрым шагом сквозь вечную вьюгу добирался до обледенелого каната, закреплялся и, подтормаживая, осторожно добирался до первой узловой точки — вершины каменного «акульего» зуба, стоящего среди ледяных глыб. Там ты цеплялся к новой веревке, выполняя все действия осторожно и неторопливо, зная, что если ошибешься, то можешь слететь вниз и тогда смерть. По второй воздушной дорожке добирался до стены, пролазил в пробитую в ледяной толще дыру, отцеплялся снова и ползком отправлялся по муравьиному лазу к наблюдательному пункту, то и дело замирая, когда тебя накрывало приносимым с ледника ледяным крошевом и воющим ветром. И вот наконец ты на текущем финише. Тебя ждет работа, но куда там — сначала надо хотя бы полчаса полежать под шкурами, чтобы унять сердцебиение и дать отдых мышцам.

И ведь это мои ощущения. А каково приходится седым старцам?

Как там сказала Милена после просмотра фильма на ноутбуке?

«Пришли, увидели, победили. И ни шагу назад?»

Смешно…

Впрочем, нас неплохо так подгоняло знание о грядущей проверке луковианцев. И нас землян — особенно. Это, кстати, начало напрягать нас всех. Даже мою старательно пестуемую невозмутимость нет-нет да пронзали импульсы возмущения. Почему мы вынуждены чувствовать себя изгоями, если делаем основную работу?

Этот прямой вопрос поставил Касьян, а Милена, как и следовало ожидать, горячего его поддержала. Мы прокаженные что ли? Я возмущенных успокоил, попросил не нагнетать и просто продолжать работать, не забывая делать максимально подробные доклады в Убежище. Филимон выступил на моей стороне, сжав кулаки от переизбытка чувств и повторяя «Общее дело делаем, ребятки! Общее!».

А доклады были подробнейшими и включая в себя столько обычно редко используемых слов, что я не без основания заподозрил некий код, с помощью которого Касьян докладывал о том, что нельзя было сказать открыто.

И ладно бы мы были героями того самого шпионского боевика о враждующих государствах, но ведь мы совсем в иной ситуации, а продолжаем играть по тем правилам…

Может отсюда и мое рвущееся наружу возмущение, которое я пока что успешно контролировал, предпочитая тратить дурную энергию на созидательную, а вернее копательную работу. Этим я и занялся после того, как глотнул горячего чая из термоса.

Я продолжал упорно продвигаться уже даже не муравьем, а червяком под «корой» ледяной стены. И это было не слепое движение ради самого движения, а проложенный заранее маршрут к уже известной точке, обнаруженной как раз из наблюдательного пункта. И обнаруженной не с помощью программ — ее углядел своими стариковскими глазами Чифф, не желавший отрываться от постоянно обмерзающего оконца несколько часов кряду. Позднее он признался, что увидел это место сразу, но предпочел понаблюдать, что увериться в его постоянности и защищенности.

Выступ стены. Вот что он увидел, хотя изначально ему показалось, что это временно прикипевшая к стене ледяная глыба. Но в выступ с силой врезался проходящий мимо высоченный серак, содрав целы пласт льда и обнажив уже знакомый нам несокрушимый серый камень. Чиффа заинтересовал обращенный к нам угол, образованный основной скальной стеной и каменным выступом. Он находился в двадцати с чем-то метрах от нас, к нему можно было пробиться сквозь лед, но снижаться надо было очень постепенно — ведь возвращаться тем же путем. После еще дня наблюдений — и параллельной работы по пробиванию пути — мы убедились, что выступ действительно несокрушим, спокойно выдерживает удары льда, отводя их в сторону от нужного нам угла.

Задачей и желанием Милены было общее наблюдение за ледником и анализ увиденного, для чего она принесла с собой ноутбук, собираясь включить его в спальном мешке, когда он нагреется. Сам наблюдательный пункт теперь хорошо освещался и даже чуть-чуть обогревался с помощью постоянно горящих сальных свечей, имевших у луковианцев в избытке. Часть свечей стояла в консервных банках, другие, постоянно поправляемые и заменяемые, «упирались» язычками огня в кружки с плавящимся льдом и просто железные пластины, служащие чем-то вроде батарей. Углекислый газ уходил вниз в кишку частично перекрываемого входа, а дополнительная вентиляция осуществлялась через оконце, когда чистили стекло. Рядом с палаткой имелось устланное шкурами место для спальника, оттуда же начинались вырубленные во льду ступеньки, ведущие к крохотной площадке «седушке». С каждым новым приходом мы доставляли что-нибудь полезное и эта прикрытая ледяной броней «каморка» становилась все уютней и теплее даже несмотря на полное отсутствие иноземных технологий.

Пробив около трех метров льда, стараясь не ломать внешнюю корку льда, из-за чего то и дело приходилось пятиться и вытаскивать битое крошево, я вернулся в наше убежище, втянул себя наверх и меня сразу позвала высунувшаяся из палатки Милена.

— Иди сюда! Скорее!

Ее голос переполняли такие эмоции, что я сразу двинулся на зов, по пути стряхивая ледяную пыль. Заметив на ее левой щеке длинную алую полосу, встревоженно спросил:

— Как поранилась?

— Так быстро спускалась, что сорвалась — но уже в самом низу — беспечно отмахнулась она — А спускалась за забытым смартфоном с камерой. Залазь живее!

Стянув с себя куртку, я нырнул в меховой шатер, прикрыл полог и мне на плечо тут же надавила сильная женская рука, заставляя усесться перед открытым ноутбуком.

— Смотри! — почти прошептала она — Просто смотри… я как увидела так и обмерла…

Щелкнул пробел и на экране ожил ледник. Это было понятно не сразу, большей частью изображение осталось статичным, но в нескольких местах мелкие глыбы все же двинулись вниз по склону. Картинка была темной, многие участки были просто сплетением не сразу понятного серого и черного, и я напряг глаза, готовясь различить нечто необычное увиденное Миленой.

Что это может быть?

Внезапное движение льда? Движение не в ту сторону? Может там, где-то застывшее в толще льда мертвое тело? Да нет вряд ли — его просто не разглядеть в этой тьме и…

— Ах ты ж! — выдохнул я, приникая к ярко зажегшемуся экрану.

А он даже не зажегся, а вспыхнул! Всего на мгновение, но вспыхнул!

Зелено-синяя электрическая вспышка была очень знакомой и пугающей. Я уже не раз видел такое сочетание, иногда переходящее в насыщенный фиолетовый цвет.

— Жди — прошептала Милена и ее пальцы на моем плече сжались сильнее — Вот сейчас…

Еще вспышка… и на этот раз свет не ушел, а стал сильнее, засветил ровнее, вырвав из темноты мрачные белесые колонны из спрессованного льда, подсвеченные отблесками фиолетового. Из бугристого ледяного склона вырвалась длинная молния, что ударила по одной из колонн и исчезла. Следом оттуда же показалась еще одна, склон едва заметно вздрогнул, там подо льдом проявилось тусклое далеко свечение, вверх вырвалось три длинных трепещущих разряда, пробежавших по ледяным колоннам и исчезнувшим. Вновь потемнело, но лишь частично — из склона вырвался еще один светящийся объект, но уже не электрический, а скорее жидкий или же парообразный. Что-то вроде невысокого фонтана, ударившего пару раз и пропавшего. Выброшенные им светящиеся капли осели на ледяных поверхностях и почти сразу исчезли, словно впитавшись. Часть свечения повисла в воздухе и не исчезало куда дольше, превратившись в нечто очень похожее на локальное северное сияние.

— Ты узнал эти оттенки смерти? — тихо спросила Милена.

— Узнал — кивнул я — Так полыхают пульсары в торсах ледяных ходоков.

— И так же сверкают удары Столпа, когда он бьет по жалящим его крестам — добавила девушка — Включить еще раз?

— Включи. Погоди… — я опустил взгляд вниз, на шкуру, под которой скрывалась каменная массивная скала, в то время как моя рука безошибочно протянулась в нужную сторону и указала в сторону самого главного и страшного объекта в нашем мирке — Но Столп вон там. За километры и километры отсюда. Он же не может быть и здесь.

— Может — ответила она еще тише — То что я увидела в первый раз, когда рванула вниз за забытым чертовым смартфоном… там был не разряд, а нечто вроде очень длинного тонкого… даже не знаю… не щупальца… может быть волоса? Да! Что-то вроде очень длинного и живого светящегося волоса, стегнувшего по глыбам и утянувшегося вниз так, будто его дернул кто-то. Тогда я заторопилась вниз, но перед этим заметила, что склон дрогнул и часть сераков сошло с места так, будто их с низу толкнул кто-то. Как мини-землетрясение.

— Я ощутил что-то вроде толчка, когда долбил лед — медленно кивнул я — Потом услышал тяжелый рокот справа.

— Это два здоровенных айсберга поползло вниз, раскалываясь на ходу по вертикали как нарубленные поленья.

— Их этот волос 'рубанул?

— Сомневаюсь. Скорее просто воздействие тряски. Но теперь понятно хаотичное поведение ледника! — ее глаза полыхали в свете экрана и снова ожившей картинки — Ну? Кто из нас пойдет на наблюдательный пункт? И надо все рассказать Чиффу как только он придет следом за нами!

— Чифф уже здесь — проскрипел от входа усталый, но очень заинтересованный голос — И рад, что услышал про желание рассказать, а не утаить. Что случилось?

— Да самим понять бы — ответил я, высовываясь из шатра и протягивая луковианскому ученому руку.

Через четверть часа я в какой уж раз убедился, что несмотря на свой возраст и не слишком лестное прозвище, ставшее вторым именем, Чифф по остроте и живости ума мог дать трехкратную фору всем молодым. Он мгновенно ухватил суть, внимательно изучил видео на замедленной промотке и в стопкадрах, после чего решительно присоединился к версии Милены.

— Это Столп! — возбужденно заявил он, хватаясь за кружку с остатками давно остывшего чая.

Здесь в убежище сейчас было около нуля. Не бог весть что, но в сравнении с температурой и погодными условиями там снаружи, здесь был настоящий рай, хотя любое горячее питье употреблять рекомендовалось незамедлительно.

Следующим шагом стала повторная установка камеры у наблюдательного окошка. После этого мы сняли верхнюю одежду, залезли под медвежьи шкуры и, усевшись вокруг ноутбука меховыми коконами, погрузились в обсуждение. В любом предмете спора можно уйти как угодно глубоко и как угодно далеко, но иногда лежащее на поверхности утверждение является единственно верным.

Это Столп.

Да гигантская ледяная колонна находится за много километров отсюда и даже для него кажется невозможным преодолеть весь этот путь в промороженной земле. Но как только я вспомнил многочисленные ледяные тоннели, которыми мы добирались до тех страшных канониров, последние сомнения исчезли. К тому же на все это наложилось все то, что мне довелось увидеть в этом снежном мире.

Может ли то гигантское замороженное создание буравить землю? Этого я не знаю, но это и не обязательно. Подтащив рюкзак, я достал из него свою тетрадь для заметок, открыл на чистой странице и начал перечислять вслух, одновременно делая записи.

Раньше здесь хватало населенных пунктов. Тут были целые города. Многие здания выдержали все невзгоды и устояли. Ныне они погребены под снегом и частично забиты снегом, но все равно они уцелели и внутри них есть пустоты. Еще тут наверняка найдется хотя бы парочка автомобильных тоннелей, добавляющих подземных пустот. У этой цивилизации есть настоящая мания строить всевозможные убежища — их можно смело добавить к подземным пустотам.

— Это мелочи! — отрезал внимательно слушающий меня Чифф и ткнул пальцем в пустое место на странице — Водосборники! Коллекторы! Сеть труб! Прямо больших городов я тут не находил, но вот мелких поселений предостаточно. И в каждое из них надо откуда-то подавать воду и куда-то забирать сточные отходы. По моим скромным прикидкам мы находимся на достаточно пологом, но все же склоне. А исходя из известных мне данных, хозяева этой планеты предпочитали использовать систему самотека. Чистая вода по возможности подавалась сверху, а грязная уходила вниз — к распложенным где-то очистным сооружениям. Еще до того, как с небес упал первый ненормальный снег и все начало обращаться в лед, здесь имелась протяженная сеть подземных коммуникаций. Понятно, что по большей части все это забито мусором, передавлено и обрушено, но при желании и наличии большого количества времени отыскать проход вполне реально.

— А у Столпа есть и того и другого в избытке — вставила Милена, открывая крышку ноута и оживляя экран, куда выводилась запись с работающей у окошка камеры.

Промотав уже записанное, она огорченно покачала головой, пощелкала клавишами и снова закрыла крышку устройства, экономя заряд батареи.

— Зачем? — задал я, пожалуй, главный вопрос — Зачем ему туда? Куда он рвется?

Вопрос был преждевременным и ответ на него последовал соответствующий — все просто пожали плечами.

— Доберемся туда сами — и поймем куда и для чего! — заявила Милена — Но раз здесь столько заинтересованных, раз здесь точка пересечения интересов, то там за ледником явно не просто пустышка!

— Сколько заинтересованных? — хмыкнул я и показал ей два пальца — Пока только мы и СТОЛП.

— Интерес Столпа — весомая причина! — возразила она, снова проверяя экран ноутбука и опять разочарованно кривясь.

— Согласен — кивнул я — Раз это интересно ему — значит, интересно и нам. Как ты сама сказала — здесь точка пересечения интересов.

— Водопой — вставил Чифф — У луковианцев есть общепринятый термин, использующийся с момента появления у нас зачаточных научных дисциплин. Пожалуй, мы им даже злоупотребляем. Водопой… самая примитивная в мире точка пересечения интересов любых живых существ. На берегу реки встретятся те, кто в обычной жизни может даже не подозревать о существовании друг друга, ведь вода нужна всем не меньше воздуха. Вода — синоним самой жизни. Да… а еще у нас есть поговорка «вдоволь испить свободной воды»… Поговорка берет свое начало с тех времен, когда луковианцы жили вдоль берегов и на островах очень длинного большого пресного озера, богатого рыбой и прочими дарами природы. В поздние периоды берега давно были под властью различных средневековых мелких государств, все было сковано законами и обычаями, но около островов и на открытой воде в середине озера еще оставалась столь желанная свобода. Там находили приют наши вольнодумцы. Оттуда берет начало и мой род — с одного из скалистого крохотного островка, способного прокормить лишь пару не слишком больших семей… Мой род в те времена жил впроголодь, но жил свободным на большой воде… Быть может я сейчас излишне метафоричен, но, надеюсь, мой посыл вы уловили, друзья…

— Свобода — ответил я — Жизнь, а не рабское существование…

— Столп рвется к свободе — добавила Милена — Он ищет способы освободиться.

Старый ученый кивнул:

— Да. Нам неведомо многое, но в этом мы можем быть уверены абсолютно — чтобы не делал Столп, его мотивы лежат на поверхности — он ищет пути к своему освобождению.

— И это наш с ним водопой — хмыкнул я. Поймав удивленный взгляд Милены, чуть смещенно пояснил — Мы ведь ищем того же самого. Мы жаждем свободы. Здесь наши интересы пересекаются… вот только нам это ничего не дает — сомневаюсь, что Столп захотел бы меня выслушать, не говоря уже о том, чтобы действовать сообща. Мышь змее не советчик…

— Доктрина неприкосновенного освободителя — на этот раз голос Чиффа звучал куда тише — Да уж, Охотник. Снова ты невольно напомнил мне кое о чем более чем постыдном и никак не красящим представителей луковианской цивилизации. И я очень рад, что эта точка зрения не нашла большой поддержки и вскоре исчезла после смерти породивших эту идею. Название идеи говорит само за себя, верно?

— Погодите — наклонившаяся вперед Милена оперлась на правую руку, а левой потянулась за лежащими на тарелки полосками сырого медвежьего мяса — Доктрина неприкосновенного освободителя? Кто они и кого освободили?

— Никто и пока никого — ответил я за Чиффа — Если я правильно понял, то речь о простой и ничуть не гениальной идее, звучащей примерно так: «луковианцы освобождают Столп и в обмен на это гигантская космическая тварь никогда не навещает их родную планету». Полный кулинарный иммунитет… так ведь?

— Как-как ты сказал? — Чифф поперхнулся смехом — Ох… полный кулинарный иммунитет? Что ж… звучит просто отлично и я не премину записать это выражение в свой дневник. Да… суть именно такова. Мы входим с ним в контакт, затем освобождаем, возвращаемся на родную планету и живем себе дальше спокойно, зная, что Столп никогда не возникнет вдруг над нашими головами, стремительно опускаясь в атмосферу. Что при этом станет с другими причастными к его пленению и мукам цивилизациями? Ну… это уже не наше дело. Мы ведь тоже жертвы и просили лишь о своей неприкосновенности, а не о каре для других.

— А за других почему бы сразу не попросить? — с интересом спросил я.

— Ну… если просить слишком многого — могут и не дать — улыбнулся Чифф — Думаю они руководствовались именно этими мыслями. Открывающая клетку с голодным котом мышка не может просить за весь мышиный род — уберечь бы родное гнездо от когтистых лап.

— И к тому же коту ведь все равно надо будет кем-то питаться и веганом после отсидки он точно не станет — вставила Милена и радостно подпрыгнула — Есть! Смотрим!

Прервав заполнявшую проходящее впустую время беседу, мы снова сгорбились над экраном ноутбука. Шла прямая трансляция. Современная электроника продолжала удивлять, и картинка была еще ярче и четче — Милена поколдовала с настройками.

Снова там в сумрачном ледяном лабиринте появились знакомые всполохи. Снова по воздух поплыли быстро тающие клочки некоего светящегося тумана, оседая на колоннах и на снегу. Дрогнули стоящие на склоне глыбы и безмолвно пошли вниз. Мы успели заметить приведший их в движение толчок, а следом и появившийся из земли яркий светящийся «волос», изогнувшийся и снова ушедший в глубину. Через несколько минут все затихло и только по воздуху еще плыли исчезающие светящиеся облачка некой таинственной материи — вряд ли это был туман в его обычном понимании.

— Энергетическая взвесь — пробормотал нервно подрагивающий Чифф и продолжил на родном непонятном нам языке.

К моменту, когда истаял последний светящийся клок, я успел натянуть верхнюю одежду, подхватил рюкзак и забросил в него тетрадь с заметками. Вспомнив про воду, вытащил термос, налил в него горячей воды из котелка, бросил туда же пару драгоценных кубиков сероватого сахара и шагнул к выходу. Опомнившаяся Милена торопливо крикнула в спину:

— Обалдел⁈

— Самое время! — не согласился я, прекрасно поняв весь многослойный глубинный смысл ее лаконичного высказывания.

— Надо сидеть тут минимум пару суток и мониторить периодичность! А лучше неделю!

— Надо — согласился я, уже сидя рядом с низким входом, закрытым медвежьей шкурой — Я бы так и сделал. Вот только раньше не было едущих сюда луковианских вездеходов.

Осекшаяся Милена замолчала, а Чифф грустно поник и развел руками, признавая важность этой угрозы.

— Нас не посадят и на убьют — улыбнулся старик — Нас просто заставят убраться отсюда восвояси. И не потому, что мы плохие. Нет. Просто мы птицы не того полета, как говорят у вас на Земле. Мы пташки мелкие и не нам руководить такого рода операциями…

— А я руководить и не собираюсь — хмыкнул я, откидывая шкуру — Следите за мной. И если что — следом не суйтесь!

— Ты ведь ненадолго? — голос Милены тревожно дрогнул.

— Если и пропаду на несколько часов или даже дольше — хоронить не торопитесь.

Кивнув, я пролез в ледяной лаз, и шкура опустилась, отсекая меня от убежища.

Глава 6

Глава шестая.

Подхвативший меня порыв был просто неудержим.

У меня не возникло ни тени сомнения в своих поступках ни в момент принятия решения, ни во время быстрого аккуратного спуска до конца ледяного «муравьиного» хода. Возможно, именно такую звенящую пустоту в своих головах ощущали те лидеры первопроходцы, кто в начале двадцатого века устремлялись на покорение Северного и Южных Полюсов. Причем эта пустота и решительность того рода, что появляются не в тепле и безопасности родного края перед началом экспедиции, а где-то через неделю выматывающего путешествия, когда появились первые обморожения и переломы, когда вскрылись неожиданные трудности, когда возможно уже кто-то погиб — и ты все равно знаешь, что несмотря на все угрозы и опасности продолжишь пробиваться сквозь пургу и мороз к некоей географической точке на макушке мира.

Несомненно, те, кто в свое время исследовал знойные джунгли, убийственную Сахару или следовал руслом Амазонки тоже отличались недюжинной решительностью и у них тоже хватало своих опасностей и сложностей. Но все же изматывающие путешествия и работа при плюсовых и минусовых температурах кардинально различаются буквально во всем. Я проверил это на собственной шкуре и продолжал убеждаться в этом с каждым новым прожитым в Пристолпье днем.

Возможно, именно благодаря этой звенящей пустоте в голове, что вытеснила вообще все мысли и эмоции, я так легко спустился на дно ледника, встав подошвами на голый обледенелый камень. Местами ледяная корка была разбита и содрана, камень испещрила забитая снегом сетка глубоких трещин и борозд, но на это природное покрытие я полагаться не собирался — на обуви закреплены железные шипы, а в руке короткая охотничья рогатина. Она прошла со мной уже немало битв против медведей, а сейчас прекрасно помогала удержать равновесие на проклятом склоне.

Отойдя от стены, не отрывая взгляда от пока стоящих на месте многометровых ледяных колонн, я ощутил себя пигмеем в некоем древнем храме. Тут уже вход в склон, это начало чего-то вроде огромного пещерного зева и из темноты сверху ветер швыряет искрящиеся в свете налобного фонаря снежные ленты. Оглянувшись, я увидел уходящие во тьму те же высоченные глыбы, невольно поежился и… та звонкая пустота прогнала эти чувства и заставила действовать. Щелкнув тумблером передатчика, я бросил в эфир короткое:

— Все нормально. Иду дальше.

— Осторожно! — попросила заглушаемая помехами Милена — И сигналь фонарем если уйдешь дальше!

— Хорошо — ответил я и убрал передатчик под куртку.

Уперевшись рогатиной, наклонившись вперед, я сделал несколько первых не слишком уверенных шагов. Убедился, что достаточно хорошо держусь на ногах и не скольжу, после чего ускорил шаг. Преодолев с десяток метров, я вошел в самое широкое «ущелье», состоящее не из длинных глыб, а из отдельных «клыков». Об этом я подумал загодя, решив, что если эти «стены» вдруг решат схлопнуться, то лучше оказаться не между ледяных «ладоней», где спасения нет, а между «пальцами», где есть шанс проскочить и уцелеть. Вот только на обледенелом камне не так-то и легко будет маневрировать. Но шанс выжить есть — главное, чтобы тело не подвело. Прислушавшись к ощущениям подуставшего организма, я убедился — не подведет.

Я почти миновал примерно десятиметровое «ущелье», когда стена слева издала резкий щелкающий звук, больше похожий на выстрел. По ледяному глянцу пробежала вертикальная трещина. Снова все затихло. А я продолжил движение, сохранив спокойствие, но при этом ощущая, как взмокла шея, а затылок покалывают сотни игл. Впрыск адреналина… Дыши, Охотник, дыши… и просто шагай дальше…

Луч фонаря осветил следующие «предложенные» проходы и, поколебавшись, я выбрал тот, что поуже и в центре, проигнорировав более широкие — там одной из стороны были сузившиеся скалы, через которые мне не проскочить и где меня размажет как вишневое варенье по куску хлеба. Странная ассоциация… и сразу с безумной силой захотелось домашнего вишневого варенья с его сладостью и особой кислинкой…

И пока я алкал бутерброда из детства, сам не заметил, как преодолел еще несколько десятков шагов, перебрался через несколько невысоких разбитых осколков, покорил вершину еще одного повыше, а едва спустившись, круто свернул влево, огибая здоровенную ледяную «шайбу» для великанского хоккея и уперся в выступившее из земли примерно метровое каменное «ребро» длиной не больше полуметра. Что-то вроде вылезшей из стены еще целой каменной лопатки, но с уже обломанными каменными краями. Еще пара тысяч серьезных ударов и не столь уж толстая каменная плита разлетится на куски. Но пока она держится и под ее прикрытием можно передохнуть…

Стоп.

Какой еще отдых?

Усилием воли прогнав демона праздности и трусости куда подальше, я задержался лишь на пару минут, сделав несколько мелких глотков из термоса. Горло пересохло так, будто я по солнцепеку бегал с разинутым ртом. Но на самом деле меня «высушил» выплеск адреналина. Внутри тела сухо, а вот рубашка и нижние штаны стали явственно сыроватыми. Убирая термос, заметил отличающуюся цветом ледяную «латку» на каменной стене за выступающим ребром и, присев, проверил ее лопаткой. Пробив ледяную корку, ударил сильнее и отточенная лопатка глубоко ушла в рыхлый снег там за льдом. Яма в стене… а глубокая ли? Я нажал сильнее и лопатка, не встречая значительного сопротивления, ушла глубже. Я давил до тех пор, пока инструмент полностью не ушел в снег. Вытащив, воткнул уже под углом вверх и тоже «додавил» до тех пор, пока по рукоятку не утопил в снегу. Ну… как минимум я смогу поместиться в этой норе, даже если она не слишком большая. Тут можно сжаться в комок и переждать опасность или просто отдохнуть. Надо бы расчистить — но это уже позже. А пока двинусь дальше и…

Стоп…

Это мягкое и спокойное слово произнес я сам — тот трезвомыслящий и умный «я» что живет в голове каждого человека, но чей глас порой игнорируется. Азарт гнал меня вперед. Ведь хорошо так иду — жалко ломать темп. Но как только прозвучало в голое спокойное «Стоп!», я замер… посидел несколько секунд и… сделав пару глубоких вдохов, принял правильное решение. Первым делом я послал в сторону пройденного пути десяток световых вспышек ручным более мощным фонарем. Убрав его, достал передатчик и продублировал голосом:

— Прием.

— Слышим тебя, Охотник! — в голосе Чиффа звучало искреннее облегчение — Что там? Идешь назад?

Связь все еще вполне устойчивой, и я без проблем различал каждое слово.

— Пока нет — спокойно ответил я — Я неплохо продвинулся вверх. Шел по центру. Здесь ледяные глыбы уже длинные, чем-то напоминают макароны или даже обломки спагетти. Идти пришлось между ними, я выбирал те, где в свете фонаря замечал разломы в глыбах — чтобы выскочить, если стены схлопнутся. Слышите?

— Слышим. Продолжай, Охотник. Милена записывает.

Так подробно я говорил с одной простой целью — если я сейчас допрыгаюсь и меня раздавит, то вся накопленная мной оперативная информация, проверенная на собственном опыте, не пропадет зря. Информация уже там — в убежище — прямо сейчас оседает на бумажных и электронных страницах, что следующее возможное поколение исследователей ею воспользовалось. Раньше это было невозможно — стоило углубиться в сераки и связь обрывалась. Но сейчас, с появлением «срединного» постоянного пункта наблюдения, условия изменились — и в нашу пользу. Поэтому я продолжил говорить, выплескивая все, что успел накопить за эту вылазку, одновременно расширяя лопаткой дыру в ледяной корке.

— Вообще не похоже, чтобы эти стены часто сходятся. Движение скорее направлено вдоль русла сползающего ледника, а не в стороны. Что-то может измениться только во время тех толчков. Слышите?

— Слышим.

— Кое-где невысокие завалы и их приходится преодолевать напрямую. Без ледорубов тут делать нечего, но это и так понятно. Света налобного фонаря хватает. Да! Иногда свет падает на ровный лед и тогда вдруг видишь собственное искаженное темное отражение — порой кажется, что на тебя кто-то прямо прыгает. Тут главное не дергаться никуда. Пол скользкий, уклон склона возрастает и подниматься все тяжелее. Приняли?

— Приняли.

— До связи.

— Береги себя!

Теперь я мог работать обеими руками и дело пошло куда быстрее. Расширив отверстие в ледяной корке, я умелыми движениями начал вырубать и выгребать лед, внутренне удивляясь — вот уж не мог подумать, что однажды стану чуть ли не профи в снежной копке и обустройству убежищ в сугробах.

Нора разочаровала…

Длиной она оказалась чуть больше метра, в ширину примерно столько же, при этом находиться в ней можно было только на карачках или на боку, скрючившись. Это скорее не нора, а выемка, где раньше явно находилось некое природное вкрапление вроде отдельного валуна, который выпал сам или был вырван сходящими ледниками.

Сделав еще глоток, я послал назад световые вспышки, перелез через каменное ребро и, пользуясь тем, что здесь ледяная масса отступила от каменной стены, усыпав все битым месивом, пошел этим путем, глядя в снежную темноту и вслушиваясь. Щелчки, звон, хлесткие удары невидимых кнутов, скрежет и хруст — здесь, уже внутри тела горного склона, все эти звуки стали гораздо громче, чаще и страшнее. Зато полностью исчезли даже слабые порывы ветра, сверху больше не падал снег, а темнота перед глазами с каждым шагом все больше очищалась от снежной взвеси. Свет фонаря уходил все дальше и…

В лицо ударил порыв ветра, и я удивленно хмыкнул — надо же… я ведь обращен лицом к истоку ледника и оттуда-то что может дуть? К тому же ощущение такое, будто это не ветер, а что-то очень большое сдвинулось там вдалеке, толкнув этим всю воздушную массу — чьи колебания и я уловил. И снова яркое, очень яркое воспоминание из деревенского детства — еще совсем маленьким я часто забирался в большую дворовую собачью конуру. И стоило засунуть туда голову, как я сначала слышал вздох, а затем мне в лицо била воздушная волна дыхания добродушного к своим огромного пса…

Я машинально успел сделать еще шага два, прежде чем меня будто-то кто-то ухватил за загривок, резко развернул и придал ускорения.

Я побежал!

Прямо по ледяному крошеву, перескакивая крупные обломки, скрежеща шипами, отталкиваясь перчаткой от бугристой и скользкой каменной стены, а рогатину вбивая в лед и дергая на себя, чтобы ускорить бег.

За спиной послышался новый вздох. Следом послышался грохочущий долгий и быстро нагоняющий меня звук. Перемахнув каменное ребро, ударившись коленом, но почти не ощутив боли, я упал на бок, дернулся к стене и… каменная плита за моей спиной вздрогнула от страшного удара. Скрежет, хруст, частые щелчки… на меня посыпался мелкий и крупный лед. Прикрываясь руками, я еще раз толкнулся ногами, впихивая себя в тесную каменную нору. Я залез уже по пояс, но вовремя опомнился и, преодолевая жуткой силы невероятный страх, почти неконтролируемый дрожащий ужас, заставил себя выбраться, получил пару раз по шапке удары ледяными глыбками, едва не потерял фонарь, сунул ноги в щель и как рак влез в нору, неотрывно глядя вверх — а там, переломившись через каменную преграду, на меня медленно заваливалась ледяная глыба размером никак не меньше легковой машины. Я успел не только залезть, но и стряхнуть рюкзак, вытащить из креплений лопатку с ледорубом, уронить все перед собой, достать передатчик и, перекрикивая рокот только очнувшегося и готовящегося ожить ледника, торопливо крикнуть:

— Прием! Я в норе! Я в норе! Все в порядке! Ледник сходит!

— Охотник! Господи! — голос Милены перепуганно зазвенел — Глыбы пошли вниз! Уходи!

— Я в норе! Ждите! — крикнул я — Веры не терять!

Падение глыбы я не увидел. Но ощутил. Она так тяжко ударилась о камень в считанных сантиметрах от меня, что мне посекло неприкрытые участки лица. Даже не свет, а сам налобный фонарь уперся в новую стену. Выход отрезало. Я оказался в тесном каменном мешке и первая вспыхнувшая в еще темной от страха голове мысль была такой простой и беспощадной, что я мгновенно ожил и схватился за ледоруб: «Несколько вдохов — и я здесь задохнусь».

Эта мысль породила бурю эмоций, а они перетекли во всплеск такой физической силы, что даже из крайне неудобного лежащего положения я нанес более чем мощный удар по отделяющему меня от жизни льду, а затем повторил его еще раз, и еще раз и еще раз…

Я не пытался пробить себе проход. Не успею. Я бил по месту, где потолок моей норы сомкнулся с новой ледяной стеной — столкнулся вплотную с той плотностью, с какой крышка накрывает банку. Но я знал, что стена бугристая и понимал главное — если пробью хотя бы несколько десятков сантиметров вверх, то там возможно не будет столь плотного прилегания и тогда сюда придет воздух, а вместе с ним и спасение от удушья.

Удар… еще удар…

Я не считал. Я просто бил коротко и сильно, затем отгребал крошево и снова бил, стараясь дышать редко и экономно. Работающее тело требовало совсем иного режима дыхания, но пока я еще мог контролировать горящие огнем легкие.

Удар… еще удар…

Еще удар…

И… внутрь запечатанной дыры ворвался внешний шум. Сначала я услышал именно шум, снова грозный и ясный, а затем уже ощутил едва ощутимый приход морозного воздуха, льющегося из пробитой мной вертикальной борозды в ледяной стене. Сделав несколько глубоких вдохов полной грудью, я едва не закашлялся и затих на некоторое время, потушив фонарь и глядя в темноту.

Вот это да…

— О-хре-неть — по слогам тихо произнес я и неожиданно засмеялся, наполнив свою ледяную тюрьму отголосками странного эха.

* * *

Выбрался я достаточно быстро. Вызволил себя примерно за два часа. Но мне просто повезло — упавшая глыба оказалась не слишком толстой, плюс ей в отличие от меня, похоже, совсем не посчастливилось во время спуска и видимо так часто ударяло о всевозможные препятствия, что она растрескалась и утратила монолитную прочность. Рубить и копать было несложно. Но сначала я этого не знал и первый час был действительно напряженным как для тела, так и для разума.

Человек не любит, когда его загоняют в тесную нору и запирают там. Всякое просыпается внутри — включая панику, что требует либо просто орать, либо ныть в эфир и требовать спасения. Первые минуты я вообще просто удивлялся самому себя — не мог даже и представить, что способен на такое количество откровенно панических мыслей.

Я все равно задохнусь…

Я умру от голода и жажды.

Я замерзну…

Нельзя рубить глыбу изнутри — меня завалит ледяными обломками и не смогу пошевельнуться. Поэтому надо ждать спасения снаружи… Кто-нибудь да спасет…

Поудивлявшись, я попытался «стряхнуть» с себя эти мысли привычным усилием, но… у меня не получилось. Зародившаяся внутри паника была такой сильной, что я невольно обрадовался отсутствию у меня клаустрофобии или тафофобии. Будь у меня какая-нибудь идеально «подходящая» под случай фобия — и быть может и не выбрался бы.

А так, обуздав рвущиеся из души потемки, я просто начал задавать себе холодные трезвые вопросы в ответ на каждую глупую мысль.

Ждать спасения? И кто меня спасет? Безногая девушка? Или дряхлый луковианский старец?

Не рубить лед? А где гарантия, что время пока я жду прибытия мифической спасательной группы, меня не завалит еще сильнее? Я понятия не имею как много там навалило льда. Но с каждым новым движением коварного ледника его может прибавиться в разы.

Что? Надо просто подождать, и лежащая на склоне ледяная глыба все равно сама уйдет дальше и освободит меня? Может и так. Да почти наверняка так. Уйдет. Здесь ничто не задерживается на одном месте навечно. Вот только я лежу в насквозь промерзшем ледяном мешке и уже ощущаю как холод пробивается через двойные штанины, а бедро и плечо начинают неметь. Еще час в таком вот «карцере» — и может даже пошевелиться не смогу, а следом потеряю волю к жизни.

Действовать надо сейчас! Да действовать умно, продуманно, осторожно — но прямо сейчас! Я тут не сдохну!

И это помогло. Отголоски испуганных мыслей медленно затихли, им на смену пришло куда более трезвое мышление, а с ним и действие. Время полетело быстро и, проверив механические часы, я обнаружил, что копаю уже час. Прервавшись, проверил передатчик, убедился, что сигнала нет и занялся ублажением дрожащего тела. Сначала напился, а затем заставил себя хорошенько разжевать две плитки луковианского пеммикана. Спохватившись, добыл из рюкзак пластиковый пузырек с солью и сыпанул немного прямо на язык, запив водой. Немного полежал, давая себе передышку и снова взялся за ледоруб…

* * *

— Слава богу! — Милена пыталась говорить спокойно, но ее голос ощутимо подрагивал — Живой! А я уж собиралась следом за тобой…

— Все хорошо — успокоил ее я, прислонившись плечом к стене и медленно оглядываясь не слишком изменившееся пространство вокруг — План сработал.

— Ты удивителен, Охотник! — дребезжаще вставил Чифф — Ох… как же я рад… Милену едва успокоил — пришлось в проходе оборону держать! За тобой рвалась.

— А как еще! — уже смущенно буркнула инженер — От лап искристых ледяных ходоков скрылся, чтобы вот так сгинуть в проклятой ледяной мясорубке?

— И не говори — тихо рассмеялся я и заторопился — Ладно! Я тут еще не закончил, так что слушайте и запоминайте.

Следующие минуты я потратил на сжатое и четкое описание того, как я умудрился выжить во время схода тоннеля. Описал размеры норы, то, что в нее вползать задом и голова должна быть обращена к выходу, а иначе как в народном поверье и случится — вынесут ногами вперед. Упомянул о нехватке воздуха, о том, как пробил глубокую вертикальную бороду в теле запечатавшей меня глыбы и дал доступ кислороду. Ну а дальше дело техники, главное продолжать упорно рубить лед до победного. Но при этом не стоит забывать про запас пеммикана и воды. К слову, мой термос был почти пуст, поэтому я достал из верного рюкзака смятую пластиковую бутылку, надул ее, выправляя и набил ее снегом и ледяными крошками, после чего убрал под меховую куртку. Когда растает — перелью в термос.

Во время доклада я стоял на ребре спасшей меня каменной «лопатки» и смотрел я только вперед. На последовавший ожидаемый вопрос я спокойно ответил, что вернусь сразу, как только исследую следующие сто метров восходящего тоннеля. А чтобы прервать возражения и заставить их задуматься над кое-чем поинтересней, я в конце добавил:

— Толком рассмотреть не успел, но там дальше проход вроде как перестает сужаться, а вот склон становится гораздо круче. Пройду столько, сколько смогу — и быстро обратно.

— Не забудь связаться с нами, Охотник! Мы оповестим о активности Столпа в проходе.

— Конечно. У меня нет ни малейшего желания угодить под эти энергетические выплески, чем бы они не являлись… Скоро буду! Конец связи…

* * *

В убежище я вернулся уже изрядно задубевшим. Руки слушались плохо, но я все же сумел добраться до тяжелой шкуры, откинуть ее и вползти внутрь. А дальше мне уже оставалось только вяло отбиваться, пока четыре проворные руки вытряхивали меня из меховой одежды, избавляли от свитеров со штанами, а следом содрали и остальное. Буквально рухнув на меховую постель, я ничуть не возражал, когда меня накрывали двумя нагретыми медвежьими шкурами, равно как не стал отказываться и от стопки самогона. Понятно, что согреваться алкоголем глупо, но мне он был нужен скорее для нервного успокоение, а может и как снотворное — я очень торопился поскорее заснуть, чтобы быстрее восстановить силы. Вот только одной стопки может и не хватить — надо добавить сытной тяжелой еды, чтобы срубило моментально. И заглянувший мне в глаза Чифф мое состояние прекрасно понял:

— У тебя глаза как огонь подо льдом… как бурлящий кипяток в ледяной бочке усталости…

Сравнения прекрасно отразили мои текущие ощущения — ровно так я себя и ощущал. Тело до краев налито свинцом, каждое движение дается болью, а от даже самого слабого усилия мышцы спины и плеч мгновенно сводит противной судорогой. Перед глазами плавает серый туман усталости, звуки доносятся как сквозь вату или водяную пробку. Я поэтому и вернулся — понял, что физически уже просто не могу продолжать, хотя пробыл в леднике не больше пяти часов. Но устало только тело. А вот разум у меня просто пылает и рвется продолжать начатый поход. Я все же сделал открытие. И сразу же повернул обратно…

— Дверь — выдохнул я с улыбкой, не в силах остановить трясучку промерзшего тела — Там ж-железная дверь в с-стене… я с-сфотографировал. Там р-разного хватает по м-мелочи… спасшую меня яму тоже с-сфотал…

— Где смартфон? — в глазах Милены плавала жалость, но эта эмоция быстро исчезала, сменяясь суровым интересом истинного исследователя — Дайте мне его смартфон. Срочно!

— Он раз-рядился и ум-мер — выдохнул я, тяня дрожащие руки к кружке с горячим чаем.

— Он воскреснет! — твердо заявила Милена, вытаскивая устройство из кармана куртки — Он воскреснет даже против своей воли…

Бесцеремонно протиснувшись надо мной глубже в шатер, она свернулась клубком в уже удивительно быстро обжитом небольшом пространстве, положила его на шкуру, достала из сумки обмотанный изолентой паурбанк и замерла в ожидании, пояснив удивленным этой задержкой старикам:

— Сразу с холода заряжать нельзя!

Кружку меня Филимон не дал, начав поить меня с ложки. Он старательно думал, смешно надувая щеки, в то время как остальные терпеливо ждали моего оттаивания. Людей прибавилось. Помимо Филимона тут появился еще один луковианец, занятый сейчас неспешным колупанием дальней стены — насколько я понял при беглом взгляде, он сооружал что-то вроде полок. Вещей, кстати, тоже прибавилось — желтая советская кастрюля с красными цветами, стопка порезанных медвежьих шкур, связка хвороста, несколько секций печной трубы, пара свертков с неизвестным содержимым… Обживалась здесь не только Милена, но и остальные.

Ну а я все никак не мог унять бьющую меня дрожь, а мышцы продолжала рвать жестокая боль.

— Там холодно — выдавил я, ощущая, как после нескольких ложек сладчайшего крепкого чая по горлу катится огненный водопад, падающий в то заледенелое сжавшееся нечто, что недавно было моим желудком — Там в разы х-холоднее по ощущениям. И там дверь… в стене с-справа… я едва мимо не прошел… но она там… дверь… Щас я оттаю как тот смартфон и оп-пишу подробней… Но как же там холодно… ненормально холодно…

Допив чай, я обмяк под шкурами и на следующие минут двадцать затих в блаженном бездумье. Это было что-то вроде мирной, но временами чуть пугающей дремы, когда перед полуприкрытыми глазами опять начинали ползти виды темного ледника, жуткого не свои видом, а таящейся в нем угрозе смерти… Я знал, что силой прогнать эти мысли, воспоминания и переживания невозможно. Тут надо немного поспать и разум очистится от избытка воспоминаний сам, заодно притупив зашкаливающие эмоции. Главное, что я жив и сумел не покалечится — был там случай, когда я едва успел выдернуть руку из ледяного капкана за секунду до того, как он захлопнулся.

— Зарядка пошла! — оповестила Милена и ее слова с трудом проникли сквозь пелену навалившегося сна. Я попытался кивнуть, но не смог и просто пробормотал, стараясь говорить погромче:

— Посмотрите все фото и видео… а я посплю…

— В следующий раз пойду с тобой! — твердо заявил Филимон — Я решил!

— Хорошо — вяло ответил я — Там последнее видео… посмотри его, Филя. Сможешь так же — пойдешь со мной. Не сможешь? Тогда не обессудь…

Не знаю сумел ли я договорить последнюю фразу — уже не мог сопротивляться усталости и провалился в черную холодную бездну сна и недавних воспоминаний…

Проснулся я через три с половиной часа — первым делом проверил мирно тикающие часы, заодно обновив им завод. Пошевельнувшись, с трудом сдержал стон — тело отреагировало всплеском тупой боли в ножных и спинных мышцах. А ведь организм у меня тренированный, приученный к подобным нагрузкам и погодным условиям. И если мне сейчас настолько хреново, то как же себя ощущают альпинисты, кто, к примеру в первый раз в жизни поднялся на вершину шеститысячника и спустился — и все это по снежным и обледенелым склонам, преодолевая трещины по перекинутым шатким трапам, таща на себя рюкзаки с кислородом и стараясь помочь более слабым…

Стоило об этом подумать и ростки зарождающейся жалости к себе мгновенно зачахли.

К черту утопание в жалости — лучше потратить это время на разминку. Этим я и занялся, продолжая лежать под шкурами и не останавливался, пока мое пробуждение не заметили остальные. Передо мной появилась тарелка с густым мясным супом, рядом встала уже знакомая кружка с чаем, а пока все чуть остывало, Чифф чуть ли не торжественно преподнес мне уже зажженную сигарету. Все что мне оставалось, так это перевалиться на бок, да поудобней устроить «отмякшие» и заработавшие конечности. Досуха выпив протянутый стакан воды, я сделал первую затяжку, задумчиво глядя в улыбающееся лицо Чиффа.

— Ты прямо рад — заметил я.

Глянув через плечо, увидел спящую позади меня Милену, заснувшую за составлением заметок.

— Обвал — шепнул продолжающий улыбаться луковианский ученый.

Напрягшись, я начал привставать, но он успокаивающе замахал руками:

— Не здесь. Обвал случился в том глубоком ущелье. Обрушилась часть свода и заблокировала идущие к нам вездеходы. Они передали об этом пару часов назад.

— А вдруг обманка? — я не торопился принимать хорошие новости.

Чифф улыбнулся шире:

— Мимо поста они не проезжали. Пока задержка у них уже часа три, а с места они еще не сдвинулись и путь не освободили. А в ближайшее время и не освободят, если верить информации о количестве перегородивших путь ледяных обломков.

— Такие обвалы случаются?

— К сожалению более чем регулярно. Столп будто притягивает к себе снег и лед. Все это оседает вокруг него. Холмы растут, склоны становятся круче, своды тяжелеют. Добавь сюда небольшую частую тряску от шевеления Столпа…

— Что ж… я испытываю двойственные чувства — признался я, возвращая Чиффу наполовину скуренную сигарету с длинным столбиком покачивающего пепла — Хочется помочь им выбраться как можно скорее, но при этом есть темное злое пожелание задержать их там как можно дольше.

— Наши желания и помыслы тут не важны. Они не в ловушке, есть где развернуться, чтобы отойти к предыдущему пройденному приютному месту, где их согреют и накормят. Да и в вездеходах у них всего предостаточно. Как они решат — так и будет. А мы об этом узнаем скоро — наверняка пришлют пару новых приказов оставаться на местах и ничего не делать.

— Ну и отлично — улыбнулся я, поднимая кружку с чаем и делая большой глоток — Посмотрели видео и фото?

За Чиффа ответил грустно пробубнивший Филимон:

— Да посмотрели уж…

— Качество, конечно, не очень… и прыгает все…

— Качества хватило — с еще большей грустью успокоил меня Филя и пожал плечами — Не пойду я с тобой в ледник, Охотник. Последнее видео мне это твердо доказало…

Я кивнул:

— Да… Там непросто.

— Мягко сказано — с легким акцентом проворчал тот луковианец, что несколько часов назад занимался постройкой полок. Сейчас он находился там же и размещал на трех готовых полках свертки и кое-какую утварь — Никто из нас стариков там не пройдет. Мы бы и до этой точки не добрались без твоей помощи. И всем нам — старым дуракам ученым с научной станции Пытливость — надо бы покаяться слезно перед теми, кого мы отправили на верную смерть. Мы недооценили угрозу…

— Многие погибли — обронил Чифф, медленно туша окурок — Наша вина.

— Многие и еще погибнут — возразил я — Может и я сам умру в следующем забеге по заваленным снегом темным коридорам. Нет на вас никакой вины — никто и предположить не мог о подобном. Мы здесь находимся в условиях чуть ли не середины девятнадцатого века — нашего земного. И как в те времена вслепую посылали корабли и людей в разные части света порой на верную смерть — так и нам то же самое делать придется. Если хотим выбраться отсюда, то выбора у нас нет — рисковать придется. Как по мне — свобода стоит того.

— Вот только там в темноте с ледяными клыками пока что только ты один — заметил Чифф — А мы сидим в тепле у печки.

— Но печку принесли сюда вы — рассмеялся я — А заодно за прошедшие годы вы проложили сюда тяжелейший маршрут, восстановив для этого вездеходы, построили обитаемые пункты по всей дороге, а здесь воздвигли жилую станцию. За вами так много достойных дел, что можете прямо сейчас уходить на покой и не найдется того, кто сможет этим попрекнуть. Ну а темнота с ледяными клыками — кому ж туда соваться если не тому, кто еще молодой, сильный и даже не тупой.

— И не поспоришь — буркнул Филимон и глубоко задумался, забормотал, загибая пальцы — А я чего достиг за годы минувшие?

— Почитаешь, когда домой вернемся — хмыкнул я, привставая на локте — Ну что? Обсудим увиденное? Через час я выдвигаюсь обратно.

На меня уставились все, за исключением спящей Милены. Выдержав их взгляды, я кивнул и добавил:

— Ну может через пару часов. Хочу хорошенько размяться и пару раз плотно перекусить — взявшись за ложку, я зачерпнул мясного рагу и приглашающе кивнул — Вы спрашивайте, спрашивайте, уважаемые…

Кашлянувший Чифф помедлил, покосился на внутренности шатра за моей спиной и смущенно заметил:

— Милена строго велела без нее никаких диспутов не вести. Участвовать хочет.

Чуть подумав, я кивнул:

— Справедливо. Давно спит?

— Часа полтора.

— Пусть поспит еще немного — решил я и вернулся к горячей пище.

Нет мы не джентльмены. И вряд ли кому-то из нас свойственно потакать женским капризам — хотя тут нет и намека. Сейчас мы прислушались не к пустому желанию, а прислушались к требованию действительно уникального в наших условиях специалиста, умеющего работать с уймой программ, подгоняя их возможности под наши нужды и к тому же обладающего собственным недюжинным интеллектом.

* * *

— А дверь та без замка и без ключа — Чифф широко улыбался, аккуратно тыча пальцем в экран ноутбука, куда была выведена одна из последних сделанных мной фотографий.

Я вообще постарался сфотографировать все, что только возможно, прекрасно понимая, что каждый следующий шаг может оказаться для меня последним, а если и доберусь до убежища в этот раз, то снова так может и не повезти. В результате со мной прибыло действительно много информации — помимо той, что я передал словесно с помощью передатчика. Последней фотографий была спасшая меня каменная яма — к тому моменту уже полностью освобожденная из ледяного плена.

— Я вот ничего веселого не вижу — признался я, тоже глядя на экран.

Вообще фотография выглядела более чем удивительно — ледяной искристый фон вокруг, а в центре этот фон мной был безжалостно разбит там, где я при свете фонарика обнаружил просматривающийся тонкий дверной шов. В результате обнажилась стальная дверь без ручек или замочных скважин, выглядящая на ледяном фоне довольно чужеродно. Ни цифр, ни царапин, ровным счетом ничего, кроме темно-серого знакомого металла, а вокруг изломанные «зубья пилы» ледяного покрова. Хотя нет… кое-что было, хотя к своему стыду заметил я это только сейчас на фотографии, когда Милена увеличила масштаб. По краю двери тянулась не слишком заметная белая надпись на незнакомом языке — и там в темноте, усталый, я принял ее за не сбитые остатки льда. Но это была надпись — ни о чем мне не говорящая. Но Чифф сейчас указывал как раз нее.

— Это стрелка и призыв открыть панель и дернуть на себя разблокиратор, чтобы дверь прогрелась и открылась — пояснил Чифф — Там не все это написано, но так оно и произойдет.

— Панель?

— Небольшая квадратная панель в стене в метре справа от этой надписи. Если заклинило — надо пару раз ударить чем-то тяжелым, и она распахнет. Там небольшой рычаг. Резко дергаешь на себя, ждешь секунд тридцать — и дверь откроется.

— Да ладно — вырвалось у меня — Никогда таких не встречал…

— А мы встречали. Только не внутри горы и не в железобетонной стене, а в корме очень необычной и явно боевой гусеничной машины с очень внушительной лучеметной башней — ответил Чифф — Серьезная машина… жаль, что почти полностью была расплющена упавшей на нее скалой. Только корма и уцелела с кормовой побитой башней…

— Лучеметный боевой танк — задумчиво произнес я — Весело же тут люди живут… Что ж! С дверью разобрались и это просто отлично! Скоро выступаю обратно и нет — с собой я никого не возьму. Сами видели и знаете почему.

— Этих горок старой кляче не осилить — грустно произнес Филимон, сокрушенно разводя руками — На первой же споткнусь и помру. А ты следом погибнешь, пытаясь меня спасти…

— Никто из нас этот фокус не повторит — вздохнул Чифф.

— Я так точно — развернув к себе ноутбук, Милена торопливо вводила какой-то программный код, пытаясь подправить или дополнить нечто понятное и известное лишь ей.

Речь шла о упомянутой мной видеозаписи. Там мне пришлось снова штурмовать упавшие ледяные колонны. На скачущем видео я перескочил одну, проскользнул животом по следующей более низкой, но широкой, соскочив, пробежал пару метров и начал взбираться по отвесному боку третьего препятствия, при этом за моей спиной нарастал уже знакомый и страшный гул сходящей по склону очередной крутой глыбы. Взобравшись, я разбежался и на свой собственный страх и риск, в свете умирающего фонаря, прыгнул на вершину следующей глыбы, откуда съехал на заднице и опять побежал, перепрыгивая куски поменьше. Перед завершением видео послышался тяжелый удар столкнувшихся колонн, а я все бежал дальше, боясь, что этот коллапс породит лавину побольше и тогда снова здесь все придет в гибельное для меня движение. Вот уж точно — лучше всего, когда в этом проклятом ущелье двигаюсь только я…

— Бюджетный паркур возрастного атлета — фыркнула Милена, оторвавшись от ноута и снова включив видео — Хотя впечатляет немного!

— Будто бы я собирался — без всяких обид хмыкнул я.

— Я почти закончила составлять карту и надо чтобы ты на нее взглянул и подтвердил правильность.

— Конечно — кивнул я и поднялся — Пока разомнусь. Но беседу продолжаем, коллеги.

Я широко улыбался, ме-е-едленно приседая рядом со стеной и стараясь не выдать лицом насколько сейчас больно моим бедренным и икроножным мышцам. И колено ушибленное чуть побаливает. Но нет ничего непоправимого — где надо разомнем, где разминка не помогает, там перетянем бинтом потуже. И снова в путь…

Глава 7

Глава седьмая.

Квадратная панель нашлась, но оказалась она не совсем там, где предсказывал Чифф — что доставило мне несколько крайне неприятных минут. Добрался я сюда достаточно легко, не было ни обвалов, ни сходов, можно сказать обычная прогулка в горку, но я уже был настолько вымотан, что мне требовалось как минимум сутки отоспаться. А лучше часов так на сорок восемь ограничить себя во всех лишних движениях и в попадании на холод — вот уж где чуть ли не с тоской вспомнишь свой налаженный быт в прогретой тюремной келье, где я выхаживал в тапочках по чистейшему кирпичному полу… Накопленная усталость скапливалась и я уже с некоторым трудом сохранил спокойствие и продолжил поиски.

Чифф указывал место на высоте примерно моей груди в правой стороне. Направление подтвердилось, а вот высота оказалась гораздо ниже — панель скрывалась у самого пола и, как оказалось, была обведена широкой красной полосой. Сначала я озадачился, а затем понял — логично ведь так подстраховаться.

Что если сюда приползет не способный подняться на ноги человек? Что ему тогда делать?

Подыхать под спасительной панелью, с тоской глядя вверх?

Возможно, однажды так и произошло, где с другими подобными механизмами и здесь учли опыт ошибок горьких.

После сильного тычка панель легко открылась, а внутри нашелся едва теплый на ощупь и совсем земной на вид короткий рычаг. С шумом выдохнув, я дернул его на себя. Щелчок… и я застыл в ожидании, не сводя взгляда с неподвижной и снова покрывшейся изморозью двери.

Еще несколько громких щелчков… и я глазам своим не поверил, когда от краев двери пошел сначала зыбкий дымок, а затем послышалось шипение и повалил густой пар. Все продолжалось секунд десять, после чего раздался лязг и дверь мягко ушла внутрь. В темноту упало яркое прямоугольное световое пятно из проема, высветив мои глубокие следы. Там за высоким порогом решетчатый пол, там горит яркий белый свет и там полная тишина.

Выждав некоторое время, но не услышав и не увидев ничего подозрительного, я рискнул заглянуть внутрь и обнаружил уже в целом знакомый на вид просторный тамбур — тут могло бы поместиться никак не меньше десяти плотно стоящих человек. На противоположной стороне тамбура еще одна закрытая дверь, но она уже снабжена скобой дверной ручки, а выше имеется овальное стеклянное оконце, за которым тоже горит свет. Мне в лицо била ровная волна хорошо прогретого и ничем не пахнущего воздуха. В тамбуре сухо, не считая уже залетевшего и начавшего таять на решетчатом полу снега. На одной из стен большая цветная схема с человеческими фигурками — какая-то инструкция. Рядом с проемом открытой внешней двери еще один рычаг.

Все бы хорошо… Но на самом деле все выглядит очень плохо.

Почему здесь тепло и сухо?

Я сам бывал на заброшенных здешних базах. Чифф бывал и много успел мне рассказать. Все наши рассказы сходились на том, что здешние технологии очень живучи, легко оживают после многих лет простоя, и достаточно быстро освещают и прогревают доверенное им пространство. Достаточно быстро… но ведь не мгновенно же. Сейчас в тамбуре уже поползла вода по стенам, но, когда дверь открылась первый раз, стены были сухие — в этом я полностью уверен. Внутренняя система жизнеобеспечения уже функционировала в тот момент, когда я дернул за рычаг разблокировки.

И что делать?

Сделав пару больших шагов, я вошел в тамбур, пересек его и резко заглянул в оконце на внутренней двери. Увидел я узкий коридор с до боли знакомыми кирпичными стенами, с приятным взглядом освещением, с чистым кирпичным же полом. На вид тут абсолютно сухо. Коридор шел по прямой метров пять, а затем сворачивал налево. Главное же — коридор был пуст, и я незамедлительно толкнул дверь. Она легко поддалась, а ка только отошла сантиметров на тридцать, внешняя дверь с легким скрежетом начала закрываться. Я дернулся было, но тут же успокоился — это вполне нормально. Не выстужать же все помещения, если какой-нибудь раззява забыл закрыть за собой дверь.

— Здравствуйте, люди добрые — прошептал я, стаскивая теплые, но не слишком удобные меховые перчатки и запихивая их в карманы.

Следующим движением я расстегнул куртку, вытащил пистолет Люгера, щелкнул предохранителем и нацелил ствол на центр пустого коридора. В другом внутреннем кармане лежал пистолет ТТ. Я можно сказать вооружен до зубов. Особенно, если добавить к пистолетам короткую рогатину за спиной, ледоруб, лопатку и нож.

— Не торопись, но и не медли — я произнес эти слова подобном мистическому заклинанию и обращался я к себе самому.

Я очень боялся кого-нибудь пристрелить.

Первое, что пришло мне на ум, как только я понял, что здесь тепло и сухо, а значит кто-то должен регулярно дергать за рычаги — мы нашли очередную Пальмиру.

Еще одно крохотное и никому почти неизвестное тайное местечко каких-нибудь отшельников, не желающих поддерживать связи с сетью убежищ Пристолпья. Как они сюда попадают? Да как угодно — найденный мной вход больше похож на заднюю дверь, чем на главный вход. Поэтому очень бы не хотелось пристрелить мирно шаркающего на шум старичка боровичка…

Второй самый вероятный вариант — мы наконец-то нашли еще «живую» чужую базу и где-то в нескольких метрах от меня сейчас встают со своих мест озадаченные услышанным с непривычной стороны лязгом солдаты… И это, пожалуй, худший вариант из возможных. Меня просто пристрелят… и когда я не вернусь, спустя скажем двенадцать, максимум пятнадцать часов, сюда попытаются добраться ждущие меня старики… и их будет ждать та же самая незавидная участь. И посему при плохом раскладе, мне нужно думать не о победе, а о побеге — всех убить все равно не смогу, вряд ли здесь всего пара дежурных, а вот своих предупредить я обязан.

Что-то привлекло мое внимание — подсознание уже уцепило, обработало и вынесло какое-то решение, но сознательно я продолжал фокусироваться на повороте коридора. Ничего не слышно, никого не видно. Немного расслабившись, я позволил себе прислушаться к собственным мыслям и… присел и коснулся свободной рукой пола. Проведя по кирпичам, поднес их к глазам и… не сдержался, испустив крайне долгий облегченный выдох. Тут может и есть кто живой, но вот этим коридором они вряд ли пользуются — после того как я провел пальцами, на кирпичах остался темный след, где я стер достаточно толстый слой пыли. Пригнувшись, почти уткнувшись лицом в пол, я взглянул под углом и убедился, что тут все покрыто нетронутым слоем пылью. Здесь давно никто не ходил. Возможно, очень давно. А вон там стенная неглубокая ниша с очередным знакомым предметом…

Подойдя, я уже смелее провел ладонью и стер пыль с прозрачного материала. Высвобожденный свет тут же ударил в лицо разноцветными сполохами. Причудливо же я, наверное, смотрюсь тут, весь закутанный в меха абориген, уткнувшийся носом в запаянную в стекло «икебану» с шестью алыми цветами. Стеклянный куб стоял в освещенной нише, радуя своим видом каждого проходящего мимо. Ну или радовал раньше…

Вот ведь дилемма.

Это место обитаемо или нет?

Вытащив подзаряженный смартфон, я уподобился туристам, принявшись делать фото за фото. При этом я медленно продвигался к повороту, а достигнув его, сначала присел, выставил за угол смартфон и сделал фото, чтобы утянуть девайс обратно и рассмотреть экран. Разглядев, я поднялся и шагнул за угол уже без всякой боязни, вживую разглядывая только что увиденное на смартфоне.

Раздевалка. Большая раздевалка. Я такую уже видел на той заброшенной базе.

Просторное прямоугольное помещение, стальные шкафы по одной стене, всего их около пятнадцати. Вдоль другой стены тянутся лавки, в нескольких нишах стоят подсвеченные «икебаны», с потолка льется ровный теплый свет. В дальнем конце комнаты видна широкая стальная дверь, а еще одна с оконцем и расположена ближе ко мне в стене между лавками. Мягко шагнув, я заглянул и обнаружил душевую.

Пыль… Везде пыль. Нетронутым ковром она тянется по всему полу, покрывает лавки и шкафы, ватными валиками скопилась вдоль стен, валами поднялась по углам. Тихий едва слышный шелест говорит о исправной работе невидимой вентиляции — она то вместе с горячим воздухом и нагнетает сюда миллионы складирующих пылинок. И этот простой факт только добавляет странности. Без постоянно работающей приточки не было бы и пыли. Но здешние технологии подразумевают прямое и постоянное участие человека в старте и функционировании любого механизма. Кто-то должен был все это время дергать за рычаги, чтобы здесь ничего не промерзло. Но при этом этот кто-то не ходит по полам, не касается стен и не стирает уродливой пыли со светящихся прекрасных икебан…

Пока я думал, то на месте не стоял. Пройдясь по всей раздевалке, я побывал в душевой и убедился, что туда исправно подается горячая вода. Стер пыль с зеркала и в нем отразилось мое обмороженное щетинистое лицо в чешуйках отмирающей кожи, с морщинистыми набрякшими веками, с покраснелыми глазами, сине-белыми губами и все это на фоне начавших приходить в себя багровых щек.

Из зеркала на меня смотрел незнакомый диковатый старик в меховой одежде…

А ведь достаточно недавно я был активным успешным бизнесменом, носил элегантные костюмы, а мое лицо впечатляло ровным загаром, идеальным бритьем и точно рассчитанной полуулыбкой.

Беззвучно рассмеявшись, я картинно развел руками и зажатый в руке пистолет — полученный от луковианцев — звякнул о каменную раковину. Этот звук привел меня в себя и заставил вернуться в тамбур, где я скинул уже душащую меня меховую куртку с шапкой, стащил верхние штаны и сапоги. Портянки размотались сами, и я встал на решетку мокрыми носками. Подумав, стащил и оба свитера. В результате на мне остались только насквозь мокрые от пота растянутая футболка, легкие штаны, носки и оба пистолета. Снятое я разложил в тамбуре и в коридоре таким образом, чтобы их начала подсушивать вентиляция и при этом, в случае чего, я мог бы хватать предмет за предметом и быстро надевать в нужном порядке — я бы не хотел в результате бегства оказаться на морозе в одной футболке и босиком. Там, в тупике рядом с малозаметной дверью, температура гораздо ниже сорока по цельсию. А может и ниже пятидесяти — и я ничем не могу объяснить столь резкий перепад температур.

Вернувшись к шкафам, я поочередно распахнул каждый, отошел чуть назад и… изумленно замер, неверующее таращась на их содержимое. В каждом из них свободно висело по красному или оранжевому комбинезону с большим капюшоном. Серо-белый клетчатый внутренний плотный подклад, толстые рукава с болтающими на них перчатками… В верхнем отделении находились шапки, причем в каждом шкафу их было несколько. Там же защитные очки, полумаски, еще перчатки, какие-то пояса, карабины… Внизу, в дополнительном отделении, стояли сапоги и высокие ботинки с липучками. На подошвах мощные стальные шипы. Там же по бухте красных и оранжевых веревок с карабинами и крюками. И наконец на дверцах висели пустые сдутые рюкзаки — тех же ярких расцветок. Пройдясь вдоль ряда шкафов, я остановился у большого металлического контейнера, доходящего мне примерно до середины бедра и, немного повозившись, откинул верхнюю крышку, по которой прокатилась нисходящая волна пыли.

— Али Баба сюда еще не заглядывал — пробормотал я, сверху-вниз глядя на сокровища этой «пещеры разбойников».

Первое что бросилось в глаза — две знакомые пушки с заплечными ранцами. Они лежали в отдельных открытых боксах, созданных явно под это оружие. По соседству заняли место четыре винтовки, уложенные бок о бок. Винтовки имели привычный и непривычный вид одновременно — что-то из старых фантастических фильмов с их лаконичным дешевым дизайном с парой странноватых добавлений там и сям, но в целом с привычным прикладом, стволом и прочим. Дальше шли какие-то закрытые стальные коробки, аккуратно уложенные друг на друга. Здесь же обнаружились дополнительные веревки, карабины, крючья, свернутая веревочная лестница со стальными перекладинами и с десяток плотно перетянутых штук, что были либо маленькими палатками, либо же спальными мешками.

Я сделал много фотографий шкафов и содержимого контейнера. Потом открыл часть коробок и сделал еще столько же фото. Убрав смартфон, погладил рукой винтовки, но вытаскивать их не стал — пока что мне хватало собственного вооружения. Постояв над сокровищами, я принял решение и пошел дальше, не став пока возвращаться в пункт наблюдения. Как-то маловато я достиг. И честно говоря, здесь, в тепле, в сухости, ощущая как быстро оживает измученное тело, я пока совсем не хотел возвращаться в мороз.

Ведущие наружу двери были не заперты и открылись почти бесшумно. Первое на что я обратил внимание — дугообразный след на полу, появившийся там, где открытая мной створка стерла слой пыли. Тут он еще толще, что объясняется скорей всего размером нового помещения — я оказался в торце хорошо освещенного широкого короткого коридора, куда со всех сторон выходило по двери. Всего четыре двери — и я стоял за одной из них. Осталось проверить три и сначала я занялся боковыми, благо они были открыты нараспашку.

За левой дверью обнаружилась небольшая комната с парой стоящих бок о бок стальных столов на колесах. Шкафчики, много характерного инструмента и приспособлений, в которых угадывалось не слишком продвинутое медицинское оборудование. Судя по размерам и скудности обстановки, тут что-то вроде небольшого медпункта, где окажут срочную первичную помощь, а затем покатят пострадавшего дальше. В углу даже не письменный стол, а что-то вроде небольшой конторки. Столешница пуста, пара отделений под ней тоже. Вообще есть ощущение, что здесь неспешно и вдумчиво собрали все, что уже больше не требовалось и унесли это с собой.

За правой дверью я отыскал комнату побольше и ее предназначение тоже определялось влет — комната отдыха и столовая. Пара столов, лавки, отдельные металлические стулья необычно формы, стенные ниши с икебанами, открытая коробка с какой-то настольной игрой — если не ошибаюсь. Несколько стеклянных стаканов на отдельном столике, там же кувшин. И пыль. Везде пыль. Всеми этими комнатами не пользовались очень давно.

За последней четвертой торцевой дверью, куда я заглянул с большей осторожностью, обнаружилось куда более темное и все столь же теплое и пыльное пространство. До следующей необычной стены всего пара метров, а сама стена представляет собой стальную решетку от пола до потолка. С той стороны на решетке висят какие-то железные и вроде бы… матерчатые? — щиты. Так как там, по ту сторону решетки, достаточно много яркого света, он пробивается сквозь матерчатую завесу и благодаря этому я различил на части щитов какие-то вроде как слова, узоры и даже рисунки. Такое впечатление, что я как в детской сказке вдруг оказался на театральной сцене и стою с обратной стороны главных декораций, оставаясь невидимым для зрителей. Здесь также полутемно, пахнет пылью и, почему-то, еще тут пахнет вкусной едой — едва ощутимо, но пахнет. Запах очень знакомый… и пугающий одновременно.

Что за чертовщина?

Оставаясь за приоткрытой дверью, я присел и, глядя на пыльный пол, задумчиво затих, пытаясь переварить все увиденное. В этом положении меня и застал вдруг скрипучий бодрый голос, говорящий громко и на чистейшем русском языке:

— Давай быстрее, Коля! И там провошкались с мытьем! Через полчаса уже еду раскладывать, а мы еще сами не трапезничали!

— Иду как могу! — ворчливо огрызнулся второй, отвечая на всем том же родном мне русском языке — Хотя должен лежать — я вчера вон как ногу супом обварил в спешке этой проклятой!

— А что поделать? — уже примирительно отозвался первый, оставаясь столь же бодрым — На кухнях всегда суматоха. Сидельцев вон сколько кружит — и каждого надо накормить! А их сотни да тысячи! И все голодные! Ну давай же, Коля! Нам потом еще рыбу потрошить.

— Опять все руки изрежем себе… вечно перчаток не додают! Сколько я уже крови пролил на этих проклятых кухнях…

Они прошли мимо меня — и мимо решетки с щитами — и начали удаляться, продолжая привычную беседу.

— Ну… тебе если что не нравится, Коль, то ты просто попросись обратно в келью тюремную рычаги дергать — думаю, тебе в просьбе твоей не откажут.

— Тьфу на тебя!

— Да уж больно ты сегодня всем недовольный.

— Всем я довольный! — огрызнулся второй — Счастьем лучусь! И еду разложим и рыбу выпотрошим. Лишь бы начальство наше иноземное не сердилось и глаза не пучило укоризненно…

— Вот-вот! Сам знаешь — с котловыми лучше не ссориться. Мы тут как у Христа за пазухой и обратно в ту клятую карусель крестовую я совсем не хочу. Давай быстрее, Коля! А к ночи смажу тебе ногу гусиным салом… и чайку попьем с сигаретками.

— Ох! Надо бы не забыть и по пачке сигарет отправить вместе с едой…

Дальнейших слов я разобрать не смог. Но мне хватило и услышанного. Оглушенный, я аккуратно прикрыл дверь, вернулся в коридор, дошел до раздевалки и начал собираться в обратный путь.

Я понял куда попал.

Кухни.

Там за решеткой находилось место, откуда я в прежние тюремные места несколько раз в день получал вкуснейшее пропитание…

* * *

— Не крыса ли я грабительская? — со смешком поинтересовался я, оседлав недавно появившийся в убежище еще не порубленный чурбачок.

Сидел я у остывающей печурки, стоящей на выровненных камнях недалеко у входа. Внутри стало ощутимо теплее, но появилась и влажность — с каменных стен сходили остатка растаявшего снега.

— А тебе не все равно? — даже не глядя на меня, спросила Милена, не собирающаяся выпускать из рук то, что можно было бы назвать электронным планшетом, не будь эта штука толщиной в десять сантиметром.

Настоящая плита в стальном корпусе и с экраном на одной из сторон. Весила эта штуковина больше пяти килограммов. Устройство отыскалось в сундуке и хранилось в специальной походной коробке с ремнями. Внутри имелись какие-то провода, странноватые то ли кристаллы, то ли лампы, нечто вроде длинных стальных гвоздей — с кристаллами на шляпках. Стоило Милене увидеть все это, как она мгновенно заграбастала коробку и больше от себя далеко не убирала. По моей оценке, это что-то вроде портативного здешнего компьютера, но скорей всего он крайне специализирован — учитывая наличие всяких странных зондов и кристаллов с медными проводами.

— Ну как сказать… Не то чтобы все равно — ответил я, переводя взгляд на остальных, разглядывающих разложенную на шкурах добычу — Даже далеко не все равно. Если меня будут ругать за расхищение казенного имущества — это одно. А вот если расстреляют у ближайшей стенки…

— Тебя так и так расстреляют. Ты беглый узник и вредитель по их меркам — парировала Милена, опуская «планшет» на колени.

— Вот теперь я спокоен и готов погореть с добычей в руках — улыбнулся я и сделал большую затяжку трескучей самокруткой, сразу вспомнив про слова тех «застенных» ворчливых старичков, говоривших, что надо бы не забыть подкинуть по пачке сигарет кому надо.

По пачке.

Не по паре штук, а по пачке. И я был почти уверен, что речь шла именно о фабричных сигаретных пачках, каждая из которых содержит по двадцать сигарет. Никаких изысков и дороговизны. Я медленно вспоминал все виденные мной в этом мире «наши» сигареты — Золотая Ява, Беломор, Донской табак, Астра, Прима, Тройка. Я никогда не был спецом по сортам табака и не особо задумывался над ценовым диапазоном, но эти марки известны многим, и они дешевы. И соответственно доступны для закупки в большом количестве — особенно если закупает не частное лицо, а некая «организация».

Я уже не раз и не два задумывался о том, откуда в этом крохотном ледяном мирке постоянно появляются кое-какие лекарства, сигареты, конфеты и прочие такие мелкие и такие желанные достижения человеческой цивилизации. А чайная заварка? Очень редкое кофе? Сахарок?

Сидельцем я старался узнать как можно больше информации о тюремном быте, зная, что каждая мелочь сильно пригодится, если придется отсидеть все сорок лет. Но как только я попал сюда вниз, то разом забросил ставшую неинтересной мне тюремную тему. И быть может упустил из виду целый пласт важнейшей информации, которая напрямую влияет и на снежный мир внизу под тушами тяжело летящих тюремных крестов…

Да я много чего забросил — те зашифрованные записи, поход к разбитым крестам, сбор информации о Замке…

И этому есть оправдание — я один и постоянно в движении. Это только в фантастических книгах единственный герой способен отыгрывать роли как минимум десяти человек, являясь гениальным механиком, неплохим портным, прекрасным дешифровщиком, уникальным бойцом и душевным исполнителем на дуде.

— А говорили на русском, да? — уже второй раз спросил до недавних времен безымянный луковианец, впервые представившись, когда я подарил ему принесенный с собой нож с ножнами и все это на широком ремне.

Его звали Дэдо Лидич. Прозвище Склока, если перевести с луковианского. Как он сам с кривоватой усмешкой признался, его практически изгнали аж из двух бункеров, а по пути в третий на отшибе, познакомился с Чиффом, в чью старую машину попал в качестве попутчика. Разговорились, поняли, что разделяют взгляды на многое из происходящего здесь и на этом сдружились. Вскоре Дэдо уже работал на Чиффа, став одним из самых верных его соратников.

— На русском — подтвердил я и фыркнул — Да какая разница? Пусть хоть на марсианском говорят — там не хозяева говорили, а… даже не знаю, как обозначить тех, чьи подрагивающие от беспокойства голоса я слышал.

— Кухонная прислуга? — предположил Чифф.

— В точку — кивнул я — Кухонная прислуга. В прошлом они были сидельцами и дергали рычаги как мы. Вживую я их увидеть не сподобился пока, но на слух голоса у них помоложе ваших и постарше моего. Нечто среднее, полагаю.

— Сорок? Пятьдесят?

— Примерно так — согласился я — Но это чисто мое ощущение.

— То есть четыре десятка лет они в застенках не провели?

Прикрыв глаза, я заново вспомнил весь тот разговор, снова ощутил особую бодрость, не слишком злое бурчание и те особые нотки, с какими обычные честные работяги упоминают не каторгу, а скорее подшипниковый забор, где они начали свой трудовой путь молодыми практикантами и вот уже подходят к пенсии, проработав там всю рабочую жизнь…

— Вряд ли — хмыкнул я — Нет у них той особой сдержанной печали как в ваших голосах. Но глупо ведь гадать. Все что я слышал — так это два голоса, раздающиеся из-за прикрытой тряпками решетки. Там может быть что и кто угодно. Слишком много предположений, основанных на услышанных и увиденных мной обрывках сведений. Шаткая получается конструкция… Ведь все может быть совсем иначе, чем представляется. Чувствую себя сейчас персонажем из пещерной аллегории Платона.

— Пещерная аллегория Платона? — Чифф искренне заинтересовался — Я знаю, что Платон это один из земных философов далекого прошлого.

— Он самый. И он же аллегорию, названную платоновской пещерой — ответил я и поднялся — Не волнуйтесь — в этот раз я соберу куда больше информации. Микрофон готов, Милен?

— А что его готовить? — она искренне удивилась, протягивая мне аккуратно свернутый провод — Главное не потерять. И главное не умереть в леднике. Вы ведь не забыли про заполненную смертью ледяную трубу?

Я пожал плечами:

— Это того стоит.

— А ты ведь улыбался задумчиво последние минут так десять — вспомнил Дэдо — О чем думал, Охотник? Если не секрет, конечно.

— Улыбался? — удивился я и, увидев кивок, напряг память — О чем я думал? А! Смешно, но я думал о том, что база врага оказалась большой кухней, кормящей всех сидельцев. И что там даже плохого учинить ничего нельзя — иначе сотни сидельцев не получат пропитания. А это уже может привести к массовой гибели. Это первое, о чем я подумал. Потом было второе и третье.

— Прямо интересно… — Чифф задумчиво кашлянул — Мысль действительно пугает. О чем еще думал?

— Столько ледяных глыбы лезет и лезет… Я ведь реально ожидал увидеть в конце тоннеля первопричины образования такой массы льда. Но почувствовал лишь жуткий холод, а увидел только лезущую из дыры будто нарезанную ломтями ледовую пробку. Туда дальше не протиснуться… там и кошке не проскочить. Чересчур уж большой объем льда и все больше похоже на очень неспешную конвейерную ленту…

— Верно. И что?

— Может ли это быть как-то связано с постоянно поступающей в кресты питьевой водой? С той водой, что мы все использовали для питья, уборки и помывки — я оглядел задумавшихся стариков — Я телепортацию и затраты энергии на нее не трогаю, но ведь саму воду тоже надо откуда-то брать. Есть у нас задачки по математике, звучащие как: «сколько литров воды вытечет из неисправного крана…». А там наверху сотни и сотни всегда приоткрытых водных кранов. Это второе, о чем я подумал. И третье — если мы вдруг чего натворим, и сидельцы реально перестанут получать еду, немалое их количество перестанет и стрелять по Столпу — так не позволит ли это твари чуть прийти в себя и вырваться?

— Эк ты завернул — крякнул Чифф — Убив поварят, прикончим и тирана, образно выражаясь?

— Скорее освободим — поправил его Филимон — Ух! Аж мороз по коже! Не знаю про поварят и тиранов, а вот армия без горячего питания долго не повоюет. Полевая кухня важна! Сытое пузо дух бодрит! Я вот как вспомню те шикарные тюремные ужины… так порой вернуться туда ненадолго хочу. А что? Скажете сбрендил? Может и так. Зато у меня там всегда было чисто, тепло, даже уютно и очень сытно… Эх… Один только любимый красно-черный коврик прикроватный чего только стоил… до сих пор кляну себя, что забыл его там в спешке… — помолчав, он махнул рукой — Да ты продолжай, Охотник. О чем ты там еще думал? Или закончил перечислять? Вроде там у тебя три пункта было… Хотя один вопрос есть и у меня! Чего это негодяи вдруг забросили раздевалку, да еще вместе с такой шикарной одежкой и оружием?

Я рассмеялся:

— Да этих ворочающихся в голове пунктов можно еще немало создать. Вот четвертая мысль… Почему не растет ледник там снаружи? Вниз по склону слетает немало глыб, но дальше определенного радиуса вся эта ледяная масса не уходит. Это, кстати, не мой вопрос, а Милены — она на основе взятых у вас фотографий создала что-то вроде видео, охватывающего немало лет и… ледник вырос лишь чуть-чуть за эти годы. Так куда девается вся прущая из горы масса льда? Как оказалось мы находимся на заднем так сказать дворе большой кухни… а что, если это они обеспечивают кресты водой? Излишки воды уходят в сброс, замерзают, вываливаются наружу — считай в девственно стерильные условия… откуда при нужде всегда можно телепортнуть нужное количество воды обратно внутрь для плавления, фильтрации… и прямиком туда — в кресты… Почему это остается незаметным? Да потому что проще забирать лед из-под ледника, там, где спрессованного льда действительно много. В результате случаются те самые громкие и внезапные обрушения сераков…

Оглядев ошарашенные лица, я дождался первого комментария и его произнес Чифф:

— О таком мы даже не думали… а ведь мы ученые. Обычно ледники растут медленно, к тому же это только сейчас я вживую наблюдаю весь проходящий подземным путем объем льда, а снаружи ты видишь лишь злобные частокол белых клыков, пожравший немало моих друзей…

— Да — вздохнул я — Снаружи ты видишь лишь ледяную стену, за которой изредка что-то грохочет и рушится. Изначально я тоже думал лишь про неустойчивые глыбы, а дыру в горе считал просто чем-то вроде ледникового аппендикса. А проход оказался источником. Насчет «мы даже не думали» — это тоже нормально. Лично я постоянно заставляю себя пытаться думать не в привычных мне земных рамках, а в рамках здешних реалий — например, где телепортация чего угодно и куда угодно является бытовым явлением.

Помолчав, я продолжил:

— Насчет вопроса Фили о забрасывании раздевалки — тут как раз все логично. Ответ прост: слишком опасное это дело. Я там был — я знаю. На собственной шкуре испытал каково это перепуганным козлом прыгать по ледяным глыбам, буквально лопатками ощущая, как тебе вслед летит айсберг размером с железнодорожный вагон. Любая вылазка через такой проход может в любой момент обернуться массовой гибелью. Поэтому они если и выходят, то через другую дверь.

— А почему комбинезоны и оружие не убрали из старой раздевалки?

— А зачем? У них всего навалом. Вряд ли есть недостаток в оборудовании или вооружении — они как-никак Столп от взлета и уничтожения всего живого на планете сдерживают. Опять же вдруг там что-то забьется в ледяном тоннеле и понадобится отправить команду для расчистки? Внешнюю дверь не заблокировали просто потому, что нет нужды — зверья тут нет, а появится, так все равно внутрь не попадет. Человеку пройти сквозь ледник тоже невозможно — они вряд ли предполагали, что снежные робинзоны выроют муравьиные ходы в ледяных стенах и обустроят себе стационарный пункт наблюдения на расстоянии рывка. Так что тут я странностей не вижу.

— Но там решетка поперек прохода!

— И это логично — за меня ответил Чифф — Решетку при нужде можно снять. Да думаю там и дверь найдется. И скорей всего решетка не от внешних гостей защищает, а не дает внутренним обитателям соблазна выйти погулять. Поставили решетку, закрыли щитами… и проход превратился в элемент декора.

— Согласен — кивнул я, вспоминая решетку — Там были какие-то петли сбоку. А матерчатые щиты с деревянными рамами сильно походят на плакаты времен СССР. Просто я смотрел на них с изнанки.

— С изнанки их теплого мирка — достаточно зло буркнула Милена — Гады!

— Да плевать — улыбнулся я и напомнил — Мы ведь к этой, как оказалось, кухне подбираемся не ради подглядывания за поварами и не ради диверсий. Наша общая цель все столь же проста и незыблема — мы должны обновить блок координат, после чего отсюда можно уходить.

Посветлевшая лицом Милена тряхнула головой и фыркнула:

— На кухне! Мы собираемся обновить блок координат для телепортации… на кухне… Заодно можем и салатика зожного нарубить… смешно?

— Смешно — признал я — Хотя обойдемся без салатиков. И раз мы четко знаем, чего хотим… я предлагаю отказаться от возможно пришедшей кому-нибудь в голову идеи пообщаться с тамошними кухонными прислужниками. Мы должны остаться незамеченными.

— Ты должен остаться незамеченным — заметил Чифф, протягивая мне сигарету.

— Я должен — согласился я — Нам нельзя выдать себя. По крайней мере мы должны стремиться к этому всеми силами. Для начала я вижу процесс примерно так — прокрасться туда, нащупать безопасный проход за решетку, подслушать как можно больше разговоров, по-прежнему оставаясь незамеченными.

— Ночь! — бухнул Дэдо — Ночью почти все спят.

— Кухня, могущая обеспечить горячим своевременным питанием сотни и сотни крестов, должна работать круглосуточно — не согласился с ним Чифф — Там даже ночью должна потихоньку работать пусть небольшая дежурная смена — скажем несколько десятков тех, кто притащит мешки с мукой, подготовит корнеплоды, выпотрошит рыбу…

Филимон задумался вслух:

— Где они рыбу берут? Жирную, свежую, много…

Ему никто не ответил, а я продолжил размышлять вслух:

— Дэдо мыслит верно — действовать надо ночью. Чем больше людей спит — тем меньше бродит, где не надо. И тем легче нам действовать. Мы останемся тихими и незаметными кухонными мышками. Сделаем свое дело — и столь же тихо уйдем. И максимумом причиненного нами вреда будет наглое, но секретное разграбление всего полезного из зоны раздевалки и медпункта.

— Какое впечатление о нас это создаст? — задумчиво спросил Чифф.

Я усмехнулся:

— Честное! И без прикрас!

— А как же твоя боязнь расстрела?

Я отмахнулся:

— Это больше шутка, чем реальное переживание. Чего переживать? Как только меня поймают, назад пути уже не будет. Снисхождения тоже можно не ждать. Меня вернут в ближайший свободный тюремный крест на следующие сорок лет. Или отдадут хозяевам планеты — а те со мной поступят точно также, либо расстреляют у ближайшей стенки. Так что я не собираюсь прикидываться пай мальчиком и игнорировать могущие нам сильно помочь вещи и снаряжение только для того, чтобы никто не назвал меня вороватым. Я вон и добрых друзей луковианцев обнес — и ничего, вроде как работаем вместе. Ведь так, Чифф?

— У меня к тебе претензий ноль — улыбнулся старый луковианец — И постарайся не попасться, Охотник. Хотя тебя уже впору называть Лазутчиком или Разведчиком.

— О! Разведанная карта! — напомнила Милена, отложив наконец трофейный «планшет» и подтащив к себе ноутбук — Смотрим, оцениваем, поправляем, если есть ошибки.

Довольно странно смотреть на карту с уже пройденной местностью. А я тут прошагал никак не меньше половины, а остальную часть пути прополз в муравьиных ходах.

Созданное компьютером изображение не было набором совмещенных фотографий. Милена пошла другим путем, создав полную реалистичной графикой красочную карту с нарочито вывернутыми на максимум цветами. Примерно по центру изредка вспыхивала и гасла россыпь синих и зеленых точек. Я легко коснулся экрана, и карта туту же увеличилась, показав в подробностях начало ледника — ту зону, откуда мы начали наш путь. Удивленно присвистнув, я взглянул на не скрывающую удовольствия собственной работой девушку и вернулся к изучению ледника.

Тут было наглядно показано вообще все.

Место входа, каменный клык, на чьей вершине мы закрепили первую веревочную переправу, точка, где мы вгрызлись в ледяные наросты на стене и внутри них двинулись вдоль стены к истоку. Я медленно вел пальцем, укрупняя, где надо. Вот пункт назначения — где мы сейчас и находимся. Еще с десяток метров дальше и под моим пальцем так неожиданно вспыхнула яркая синяя искра, что я невольно отдернул руку. Это место, где проявляется свою активность Столп — если наши догадки верны. И это место, где до меня побывали все те так и не вернувшиеся живыми исследователи, тогда как я сам ни разу не входил в отмеченную синим зону и не собирался. Мы прошли мимо, опять прогрызя себе путь во льду. Тем самым мы избежали воздействия Столпа — той предполагаемой угрозы, что многих там свела с ума. Дальше карта чуть темнела и уходила в склон горы. Проход тоже чуть сужался, приобретая правильную форму железнодорожного тоннеля. Здесь не было ничего важного кроме точки, обозначенной как «каменная ладонь и яма спасения». Снова удивленно моргнув, я коснулся мерцающего ярлычка и на экране всплыло две сделанные мной фотографии этого места. Я снова взглянул на Милену:

— Работа проделана просто потрясающая. Точность максимальная.

— Ты дальше иди, геймер — напутствовала меня она тем тоном, что можно было обозначить как «зловещий» — Мой игровой лабиринт еще не закончен и только тебе удастся завершить эту гиблую миссию…

— Смешно — признал я, протаскивая карту дальше по экрану.

Она закончилась у решетки — той самой, где я подслушал разговор двух опаздывающих кухонных прислужников.

— Все правильно? — поинтересовалась госпожа картограф.

Постучав пальцем по паре мест, я пояснил, что тут неправильно и вскоре раздевалка чуть увеличилась в размере, а медпункт существенно уменьшился. Укоротился коридор, а его угол поворота стал круче. Вот теперь это на самом деле то место, где я недавно был и куда собираюсь снова.

— Хорошо — улыбнулся я — Даже прекрасно. Теперь, случись что со мной, идущим по моим следам будет легче.

— В том числе ради этого и делалось — спокойно ответила Милена — Тебе карта вряд ли пригодится — после того как ты исползал там каждый сантиметр. Но если там дальше путаница коридоров или лестниц и нам удастся все это зафиксировать в электронной карте, то она пригодится и тебе.

— Согласен. Вещь полезная. Хотя немного пугает, честно говоря, видеть все это воплощенным на экране — чувствую себя персонажем довольно мрачной игры.

— Саспенс с кровавым хоррором — Милена звонко рассмеялась — К сожалению ты не персонаж игры, Охотник. У тебя только одна жизнь и ни малейших шансов начать все с начала. Поэтому не лезь на рожон, ладно?

— Конечно — улыбнулся я и, задержав взгляд на экране, где снова вспыхнула и погасла россыпь ярко-синих точек, спросил — Ты продолжаешь мониторить эту активность?

— Проверяю записи раз в два часа и вношу отметки — кивнула Милена — Я вообще не люблю ничего выпускать из поля зрения. Особенно если это вылезающие из ледовых трещин энергетические щупальца злобного космического монстра, способного убить меня и превратить в ледяного ходока с пульсаром вместо сердца…

Глава 8

Восьмая глава

Я пилил неподатливый нагревший металл и тихо матерился.

Вот же черт!

Я бы лучше сходил на самую опасную медвежью охоту или готов еще раз прогуляться в темном тоннеле ледника там позади — при условии, что кто-то другой закончит за меня распиливание проклятого металла!

В фильмах и сериалах взломщики все как один хитроумны, бесстрашны и неутомимы в своих бесшумных приключениях. Они ловко крадутся, легко взбираются по веревкам, лихими кувырками исчезают в тени, без проблем взламывают самый сложный дверной замок и шутя открывают любой сейф. Еще они не знают усталости, от них не разит потом и мокрой псиной, у них не сводит от боли переутомленные мышцы, а любая из имеющихся у них пилок за тридцать секунд перережет самый толстый железный прут.

А я…

— Пр-р-роклятье! — выдохнул я, выпуская пилку из уставших пальцев и плюхаясь на кирпичный пот.

Подвиги славного графа Монте-Кристо и его старого наставника снова ожили в моей памяти. Равно как и мои упорные старания по пробиванию стены в тюремном кресте.

Усевшись у стены, весь облепленный превратившейся во влажную кашицу пылью, собранной мной с каждой поверхности, я сидел в футболке, старых спортивных штанах и почти новеньких необычных кроссовках с амортизирующими подошвами. Обувью поделился Дэдо, обронив, что наменял всякого во время последнего визита в ближайший луковианский бункер. Модные кроссовки ему были не особо нужны, но они были луковианской знакомой ему с детства маркой, и он просто не удержался. Спортивная обувь «Гулубар» — для нас значения в этом слове ноль, а он вырос у подножия заснеженной горы с этим названием.

Я попробовал сжать пальцы, но предплечье тут же скрутило очередной судорогой и я, шипя ругательства сквозь стиснутые зубы, принялся разминать сведенную руку. Больно… и ведь это никак не связано с недостатком воды или минералов. Просто именно для этой долгой нудной работы, где постоянно приходилось прикладывать силу, мои тренированные мышцы оказались не готовы. Много подтягиваться и отжиматься — это пожалуйста, это они могут. А пилить металл пилкой с обмотанной тряпкой концом, скрючившись в неудобной позе в углу — нет, с этим я справлялся куда тяжелее. Но кое-как все же справлялся. И с каждым новым скрипучим «вжиком» по медленно углубляющемуся прорезу, я со все большим уважением вспоминал или вернее поминал добрым словом всех тех безымянных работяг прошлых веков — до того, как появилась массовая механизация, электрификация, а затем и роботизация на производстве. Мы живем среди поднятых ими к небу домов и громадных заводов, но не задумываемся какой ценой все это было достигнуто — сколько пота и крови было пролито. Распилить стальную трубу на станке одним нажатием кнопки или же распилить ее вручную — это две абсолютно разные вещи.

Боль в руке отпустила, и я облегченно расслабился, медленно сжимая и разжимая пальцы, чтобы улучшить кровообращение. С болью или без, но основная часть работы над решеткой почти закончена. И я потратил на это почти сутки, работая урывками и только при пустом коридоре, чьи изображения у нас уже имелись — я нашел щель между плакатами с стой стороны, после чего опять поступил как один из многочисленного племени туристов — высунул наружу смартфон с почти полностью раздвинутой палкой селфи и наделал кучу фотографий. Сначала рассмотрел их сам, а когда убрался и вернулся назад к своим, то и они приобщились к первым кухонным видам. Тогда же они прослушали все записанные мной разговоры кухонных трудяг — и среди этих торопливых и в целом пустых бесед на ходу присутствовал и луковианский. Там вообще вербально отметились все известные планетарные расы, доказав, что каждый из нас достоин не только дергать за рычаги, но и на кухне трудиться.

Покосившись на испачканные, но от этого не менее удобные иноземные кроссовки — называл я так по привычке — я тихо рассмеялся, вспомнив беззлобные сетования всех собравшихся вокруг новенькой пары обуви стариков. Обувь им нравилась. А вот все остальное, что прежде прилагалось к биографии их прежнего носителя, сейчас только начавшего свой сорокалетний круговой путь вокруг Столпа, их не устраивало категорически. Раньше во вместительных карманах каждого уроженца Луковии, подло похищенного и доставленного сюда, всегда имелось немало приличных полезных предметов. Складные ножи, расчески из крепкой древесины или металла, металлические зажигалки, кольца для замочных ключей с немалым количеством дополнительных полезных «обвесов» вроде завинчивающихся трубочек с запасом швейных игл. Всегда имелся широкий и очень крепкий поясной ремень с достойной железной пряжкой. Продолжать список можно дольше, но все это в далеком прошлом — нынешнее пополнение рядов сидельцев щеголяет пустыми карманами, одето абы как и, что самое плохое, они почти не приспособлены к самостоятельной жизни. Не успели луковианцы закончить сетовать, к ним присоединился Филимон на пару с добравшимся сюда радистом Касьяном Кондратовичем, вылив немало желчной кислоты на молодые земные головы, думающие лишь о всякой ерунде и не имеющие в карманах ничего кроме бесполезных здесь смартфонов и пластиковых банковских карт. Я лишь посмеивался, потихоньку собирая рюкзак и ожидая, когда в дело вступит Милена. И она не заставила себя ждать, заявив, что пусть молодежь ножи в карманах не таскает, но зато обладает такими профессиями, какие прежним поколениям и не снились. А то, что мало кто из молодых сидельцев готов к подобной жизни — так ведь никто и предположить не мог, что однажды его похитят и забросят в летающую тюрьму на другой планете.

Ну а смеялся я из-за последнего шипящего заявления Милены — она, уперев руки в бока, задрала лицо к неровному каменному потолку и потребовала у провидения, чтобы там на Земле во время очередного похищения попался кто-нибудь с исправным летающим дроном в руках. Ей нужен дрон! Но пока что им попадаются только уже надоевшие портативные игровые приставки. Приятно, конечно, иметь новинки игровой индустрии — она игры любит — но дрон нужен куда сильнее…

Убрав остывшую пилку в карман, я отлип от стены, поднялся, огляделся в тусклом свете и, преодолев мысленный вздох усталости, взялся за точное выполнение всех крайне неожиданных указания Филимона, открывшегося для меня совсем с другой стороны. Отозвав меня в сторонку, он дотошно расспросил о всяких, казалось бы, ненужных мелочах, покивал задумчиво, а затем начал выдавать ценные советы.

Первое и самое важное — я должен провести на территории раздевалки и всех доступных мне коридоров полную влажную уборку. Как минимум я должен хорошенько вымыть полы. А затем и собственную обувь, чтобы не оставлять грязных следов.

Причина?

Да тут все просто — раз территория подотчетная, то заброшенная она или нет, но нелюбящее бездельничающих работяг начальство может заслать сюда бригаду для осмотра законсервированного имущества. Работяги явятся и какими бы ленивыми и сонными они не были, первое что они обязательно заметят — протоптанные в пыли тропинки следов. Пройдя по ним, они с немалым удивлением обнаружат, что следы упираются во внешнюю дверь и ведут дальше наружу. А это уже ЧП. Об этом доложат незамедлительно куда следует и в раздевалку нагрянет вооруженная охрана. Если меня там не будет — дождутся и повяжут на входе.

Подумав, я задал резонный вопрос — а чисто вымытые полы на никем не используемой территории их внимания не привлекут?

Филя улыбнулся и ответил просто — нет, скорей всего не привлекут. Человек не обращает внимание на чистый пол — ведь картинка для мозга абсолютно рядовая, такие полы мозг видел тысячи раз. Поэтому тревожный сигнал просто не сработает. Но если вдруг среди выполняющих рутинное распоряжение работяг или охранников и будет кто-то с цепким взглядом, то первая его мысль будет не о вторжении чужака, а о том, что кто-то из вышестоящих напутал и недавно проверка уже была, причем совмещенная с уборкой. Такое вполне часто случается. Обычная служебная накладка, когда одну и ту же задачу поручают нескольким исполнителям. В таком случае они ругнутся и уйдут, доложив, что все в порядке. В дальнейшем же, если повезет и проверок долгое время не будет, надо постараться разузнать какую обувь используют тамошние работяги и раздобыть себе такую. Это важно и для вылазок за решетку — ибо нет ничего хуже, чем незнакомый для обывателя след ноги. Тут все будет как у Робинзона, заметившего след босой ноги на песке.

Второй совет Фили касался распилки металла — старик несколько раз повторил, что разогретый и попиленный металл дает сильный непривычный запах. Поэтому пилить надо осторожно и только в ночное время. Пилить неспешно и без особого нажима на инструмент. Запах штука поганая и долго будет плыть по коридорам, заставляя всех принюхиваться и искать его источник. А нам этого не надо. Посему не стоит забывать о регулярном смачивании места распила.

Третий совет гласил — поставь сигналки для шухера. Так Филя и сказал, а затем пояснил, что надо найти дверь в решетке и затем подпереть ее чем-то железным и падающим с максимально громким звуком. Этот на тот случай, если я вдруг буду рядом с тамбуром, а в это время кто-то нагрянет со стороны кухни. Грохот упавшей сигналки сообщит о угрозе и даст мне время убраться как можно скорее. Еще нужно создать несколько сигналок бесшумных и заметных только мне — ставить их надо на каждую дверь по пути от решетке к тамбуру и таким образом, чтобы видеть их при входе снаружи. Для этого сойдет любой кусочек налепленной бумаги или любого другого материала — в советские годы такие подписанные бумажные ленточки клеили на дверные косяки в режимных объектах. Так что способ проверенный. Нетронута бумажка? Значит дверь не открывали, входили смело. Порвана или упала? Уходи!

Следующий совет касался начатого мной разграбления. Я уже успел неплохо так порыться в металлическом сундуке и шкафах, оставив зияющие пустоты. Филимон посоветовал поступить вот как: вытащить все из шкафов прямо подчистую, аккуратно сложить и плотно-плотно уложить в сундук, из которого перед этим надо вытащить все пустые мелкие коробки, если таковые имеются. Никакой пустой тары! Это настораживает и поэтому все пустое — на мороз! А вот если в сундуке будет плотным рядами размещено аккуратно сложенное тряпье, плюс желательно сверху поместить малое оружие, чтобы сразу дать понять — все важное на месте! — то никто до дна рыть не станет. Крышку откинут, посмотрят… и закроют обратно. А что шкафы пустые — так это странно только если один шкаф пуст. А когда везде пусто, то это опять же наведет на мысль не о воровстве, а о давнем рутинном перемещении в тот же сундук. Раз по ощущениям в той раздевалке никого не было несколько десятилетий, то может уже и в живых не осталось тех, кто там все закрывал и консервировал. Никто и не знает, как там все было раньше. Поэтому главная задача придать всему вид скучной обыденности.

Пятый совет — изучить решетку, отыскать в ней дверь и больше эту самую дверь не трогать. Даже близко к ней не подходить. Проход в решетке надо делать в другой стороне — выпиливать один или два прута целиком. При этом ни в коем случае ничего не сгибать, а вынимать целиком и при этом надо постараться все сделать так умно, чтобы тайный проход всегда можно было снова закрыть. Заранее следует позаботиться о клинышках, чтобы надежно зафиксировать выпиленный прут. Было бы лучше посадить прут на резьбу, но для этого инструментария нет.

Шестое изречение Фили заставило глубоко задуматься вообще каждого, кто его услышал. А старик, отпив чуток уже заканчивающейся у нас самогонки, сказал просто и спокойно — без боя не давайся! Делай все, чтобы вырваться и уйти. Надо — убивай без малейших сомнений! Пистолеты тебе для этого и даны, а не чтобы стволом в затылке чесать.

Я невольно задумался… серьезно задумался, глядя на лежащий рядом на шкуре парабеллум.

Там ведь не ледяные ходоки. Там люди. Обычные люди. А если на меня навалятся перепуганные старики? Стрелять в них? Убивать?

Отвечать я ничего не стал, просто дал понять, что услышал и запомнил. А на Филю глянул по-новому.

Что ж… в каждом из нас закопана какая-нибудь порой темноватая тайна. И каждый может вдруг оказаться кладезем полезной специфической информации.

Поблагодарив, я начал собираться и вскоре уже был на пути в тоннель, собираясь пробыть там подольше. Проползая по узком лазу в стене, я ненадолго замер, глядя как впереди и сбоку засияли внезапные зелено-синие всполохи. На этот раз ледяное пламя вырывалось обильно, облизывая и словно пытаясь опалить ледяные колонны в этом мрачном проходе. Когда пламя угасло, а воздух снова потемнел, я продолжил путь, радуясь, что обхожу все это стороной. Странно… мы ведь продолжаем отслеживать эту активность и сейчас как раз должна была быть пауза… Столп еще раз доказал свою непредсказуемость…

Последний миллиметр прочного металла я перепилил уже на чистом упорстве. Сил не было, обмотанные тряпками ладони горели огнем, вода в термосе закончилась и приходилось плевать на шипящую пилку, но дело я сделал. И, не давая себе отдохнуть, быстро собрал грязной тряпкой опилки, в то время как выпиленный прут лежал рядом, а в решетке приглашающе зияла небольшая дыра, приглашая пролезть и отправиться изучать внешний коридор. Место для работы я выбрал у самой стены, с той стороны висело большое старое полотно, и проделанная дыра была совсем незаметной. Еще до того, как мне удалось собрать последние опилки, я уже знал, что отправлюсь на разведку прямо сейчас. По моим расчетам у них середина ночи и самый разгар работы ночной смены. В коридоре было тихо последние два часа и насколько я знал так тихо будет еще как минимум столько же…

Отнеся все лишнее назад к тамбуру, я прошелся по каждому помещению, убеждаясь, что нигде не оставлено ничего лишнего, после чего направился в горячий душ и хорошенько вымылся. Переодевшись в свежую одежду, задумчиво постоял перед зеркалом, опять глядя в свое отражение. За эти дни я потерял несколько килограммов — я просто физически не мог съесть столько калорий, чтобы компенсировать затраты. В зеркале отражалось чисто выбритое багрово-белое лицо с синими прожилками выступивших на лбу и вокруг глаз сосудов, одно ухо белее другого, а довершают картину несколько ссадин и уже пожелтевших синяков. За своего мне не удастся сойти при всем желании — разве что за только что прибывшего тюремного сидельца. И поэтому мне лучше оставаться все той же зыбкой несуществующей тенью.

— Будь осторожен — прошептал я своему отражению.

Отражение успокаивающе кивнуло…

* * *

Отодвинув тяжелое полотно, я без всякой спешки выбрался в хорошо освещенный коридор. Глянул влево. Глянул вправо. Никого. Пока не цепляясь к деталям, обернулся, глянул на прикрытую щитами решетку и не удержался от изумленного смешка. Полное впечатление, что я угодил прямиком в СССР. Саму решетку почти и не видно — от пола до потолка ее аж внахлест закрывают десятки различных ярких транспарантов и плакатов. Я только взглянул и сразу понял — проверки можно не ждать. Чтобы добраться до запертой на замок двери, проверяющим придется снять как минимум один длинный бежевый транспарант, пару больших плакатов и одно покрашенное металлическое панно. Подняв смартфон, я начал делать фотографии, в то же время читая то, что мог прочесть. Тут вроде бы не меньше четырех языков. Но кое-где просто вполне понятные рисунки. Все эти послания, буквенные и рисованные, напрямую говорят об одной и той же теме — приготовление пищи. Причем приготовление в больших масштабах. Некоторые лозунги звучат очень знакомо и явно скопированы с земных оригиналов и как раз из эпохи СССР. Никакой полиграфии в ее привычном понимании — тут все выполнено вручную с помощью красок и кисточки.

«Чистой кухней и чистой столовой сделаем пищу вкусной и здоровой!». На том же постере улыбающийся мужчина в поварском колпаке, а в его руках зажаренная рыба на большой лепешке.

«Вкуснее крестнику еда — крепче на рычаге его рука!». На плакате исходящая паром вареная курица, а сбоку жилистая рука на знакомом железном рычаге.

— Крестнику — пробормотал я, отмечая новое «красивое» обозначение слова «узник». Ведь речь наверняка о сидельцах.

«Работник кухни! Мой руки как следует!». На рисунке две ладони старательно вышибают пену из куска мыла.

«Каждый рабочий день — праздник для нас!». Рисунка нет.

«Будь бдителен! Микробы не дремлют!».

«Мы сытно и вкусно кормим каждого крестника все сорок лет его усердной службы! Нам есть чем гордиться!».

«Овладевайте поварским искусством!».

Прочесть я сумел немногое, заметив и явно луковианские плакаты. Запечатлев всю эту красоту, я огляделся и недолго замер в замешательстве.

Куда идти?

Кирпичный коридор был безлик и единственным ярким пятном в нем была завешанная плакатами решетка.

Впрочем, размышлял я недолго. Я уже успел подслушать несколько диалогов и окончательно убедился, что вон в той стороне, если стоять к решетке спиной и смотреть вправо, находятся сами кухни. Именно туда спешили опаздывающие работяги. А в обратную сторону они шагали уже куда тяжелее и неспешней. Я понятия не имел, где тут может находиться нужное нам помещение с устройством для обновления телепортационных координат, но не собирался начинать его поиск со всегда оживленных кухонь. Поэтому я неспешно пошел в противоположную сторону, при этом понимая, что меня могут «спалить» в любой момент и посему испытывая очень необычные эмоции.

Одно дело по заброшкам бродить заледенелым и совсем другое дело пытаться исследовать вполне обитаемое сооружение. Меня спасает здешнее ночное время и пустота коридоров. Но в любом случае не стоит и пытаться достигнуть в первый раз каких-либо больших целей. Немного пройдусь, изучу расположение и направление коридоров, постараюсь понять, что может скрываться за запертыми дверьми, сфотографирую обозначения на стенах и вообще все то, что может относиться к…

Вот оно!

Я едва не подпрыгнул, когда буквально в двадцати небольших шагах от покинутой мной решетки на стене обнаружилось большое и очень знакомое панно, на котором была отображена схема коридоров и помещений. Рядом с первым панно разместилось еще одно, где в многострочной простыне текста чередовались строки нескольких языков, включая и русский. Поспешно сделал несколько снимков, я убрал смартфон в карман и погрузился в изучение информации.

Мне хватило пары минут, чтобы окончательно убедиться — это кухня. Большая и рассчитанная на создание пропитания для немалого количества узников. Внешне, если брать в расчет только крупные коридоры и помещения, схема напоминала букву Н, но с двумя параллельными горизонтальными перекладинами. Я находился в центре нижней перекладины. За моей спиной решетка, но она никак не обозначена на карте. Не было и намека на отображение, уходящего вниз к раздевалке, а затем и к тамбуру коридора. Там словно мертвая никому неизвестная зона.

В условной левой и чуть более короткой вертикальной перекладине расположены бытовые помещения — я увидел поделенные частой сеткой прямоугольники и квадраты спален, кладовок, душевых, спортивную и игровую зону, библиотеку… библиотеку! Еще там был привлекшее мое внимание помещение, обозначенное как «Зона прибытия».

В правой перекладине располагались сами кухни, занимающие большую часть этого пространства. В самом вверху большой квадрат, отмеченный как «Кладовые и Морозильные». А в самом низу правой «ножки» еще один квадрат, окрашенный красным и никак не обозначенный. К этому квадрату я надолго прикипел взглядом — а больше просто некуда и смотреть было, ведь все остальное относится сугубо к кухонным и бытовым делам. Если здесь где-то и скрывается технологическое помещение, связанное с телепортацией и координатами — то оно именно там.

Покачав головой, я тихо произнес:

— Проникнуть на кухню, чтобы обновить данные блока координаты… это ли не безумие? Может еще и по пути бутерброд себе сложить из вкусных составляющих? Хлебушек — это вкусно…

— Хлеб всему голова — назидательно сказал кто-то за моей спиной и меня словно пронзило раскаленный иглой от затылка до копчика.

Нет, не по-настоящему. Просто сильное потрясение, едва не ввергнувшее меня в шок. В ушах с гулом запульсировала разогнанная адреналином кровь, руки и плечи ненадолго свело судорогой, а в голове запрыгало подсвеченное красным слово «Попался».

Медленно оборачиваясь, поднимая руку к спрятанному за поясом штанов пистолету, я повернул голову и глянул назад.

За мной стоял улыбчивый низенький старичок. Его рост вряд ли превышал полтора метра. Густые седые волосы зачесаны назад и топорщатся за ушами завитками. Щеки и подбородок чисто выбриты, карие глаза лучатся спокойствием и вроде как беспокойством, на переносице короткий давний шрам. На нем старенькая клетчатая рубашка, вокруг шеи повязан красный платок, а штанины серых брюк спадают на что-то вроде тряпичных черных мокасин.

— Здравствуй, милок — улыбнулся дедушка и протянул мне руку для рукопожатия — Добро пожаловать домой!

— Э-м… — я осторожно вытянул руку и сжал его ладонь.

— Удивлен тем, что тебя не встретили? — понимающе вздохнул старичок — Да уж… накладка печальная вышла. Но ты-то хотя бы здесь, а вот еще один так и не прибыл — и вряд ли уж появится после случившегося. Ну а первые двое были вместе с Тошичем… и случилось с ними то, что случилось. Земля им пухом. А меня Василием Азаматычем кличут.

— Эм…

Еще раз крепко сжав мою руку, старичок озабоченно вгляделся в мое лицо и поцокал языком:

— А тебя никак поморозило в кресте?

— К-хм… — я медленно кивнул, в то же время силясь не вертеть головой по сторонам в поисках бегущих сюда охранников.

Я вляпался как школьник. И что теперь делать? Зажать старичку рот и утащить за решетку? Дедок тщедушный, вряд ли весит больше сорока килограммов. Опять же у меня с собой оружие — и этого аргумента вполне может хватить для убеждения старика пойти со мной мирно. Но почему он улыбается мне и продолжает странный разговор? Я никак не могу уловить суть, но вижу, что лично я никакого удивления у старика не вызываю.

А это странно…

Это очень странно…

Я нерешительно улыбнулся и кивнул чуть увереннее:

— Поморозило немного… — моя рука коснулась побитых морозом участков кожи на лице.

— Как же так случилось-то?

— Т-туалет — ответил я, вспомнив единственное место в обжитом кресте, где мог быть мороз — Упал там… ударился головой… долго лежал…

— Ох-ох-ох! — Василий Азаматович сокрушенно покачал головой — Беда! Видать крепко ты головой приложился. Погоди… а тебя как зовут-то? Алексей и Максима обварило вместе с Тошичем — вместе и преставились. Такая вот беда… Еще двое должны были прибыть следом… Саша и Тихон… первого описали как невысокого и рыжего… — старик скользнул взглядом по моей голове — А в тебе ни рыжинки. Стало быть, ты Тихон?

— Э-м… — я сделал головой нечто среднее между кивком и отрицанием, что вполне удовлетворило моего заулыбавшегося собеседника.

— Ну здравствуй, Тихон! Рад знакомству! — он еще раз крепко сжал мою руку, привстав на цыпочки, хлопнул другой рукой по плечу и бодро велел — Ну пошли! Сначала покажу тебе как у нас все тут обжито, да размещу тебя по-божески, благо свободных комнат у нас в избытке. Голова не болит?

— Нет — односложно ответил я, послушно шагая за семенящим стариком и все еще судорожно пытаясь понять, что тут, собственно, происходит.

Меня поймали. Чужака в пустом ночном коридоре. Но при этом назвали Тихоном и ведут куда-то заселяться. Тем временем Василий продолжал вываливать на меня море информации, что не всегда казалась полезной, но я жадно «хватал» каждое брошенное мне слово, пытаясь собрать из этого хоть какой-то связный рисунок.

— Вечно нам земным не везет — вздыхал ведущий меня старик — Только недавно Степана схоронили — сердечный удар его свалил. Прямо при мне! Раз! И смел он шашки со стола… бухнулся на пол, за грудь схватился… ох беда… А до этого Михаил недолго совсем у нас пожил… Так вот нас земных тут совсем мало стало и дозволили нам сразу четверых из крестов сюда перевести. А подходящих кандидатов ведь сыскать тоже дело нелегкое! Нам сюда абы кто не нужен! Считай цельный год искали нужных людей, говорили с ними, перебирали, белтура посылали проверить как там у них дела обстоят в келье — лентяев и нерях нам не надобно. Вот нашли подходящих… назначили день для первых двоих, ведь они оба с поварским образованием. Тошич их чин чином встретил в зоне прибытия, повел сразу на кухню… ведь ничто не предвещало! Слышишь, Тихон?

— С-слышу — не сразу отозвался я, шагая за провожатым — Хорошо слышу, Василий Азаматович!

— Ну и славно. Так вот — повел он их на кухню и первым делом к скороварке за номером два. В ней как раз мясо уваривалось под давлением. Только он их подвел, а скороварка и лопни. Их бульоном кипящим с ног до головы обдало…

— Ох! — я невольно скривился и сбился с шага — Кошмар…

— Еще какой! — радостно поддержал меня старик — Всех троих сразу под холодную воду, затем на лед и в больничку нашу… да только с такими ожогами даже в лучших центрах не спасти. Вчера последний из них и помер. Тошич первым преставился — ну так ему девяносто три года, какая уж тут выносливость… Земля им всем пухом.

— Земля пухом — эхом отозвался я, останавливаясь у первой же широкой двери, находящейся в конце коридора.

Приоткрыв ее, Василий Азаматович сначала пытливо глянул на меня:

— Ничего не забыл? Или ты вот так и прибыл?

— Да я…

— Футболка, штаны и обувка? Ведь мог с собой чего личного прихватить. Мы ведь разрешаем, да так и говорим — в условленную ночь на лежак ложись рано, лежи смирно, на грудь можешь положить личные вещи. А ты чего?

— Да я… — снова замялся я.

Условленная ночь? Лежак?

Машинально я провел ладонью себя по груди, дернул щекой и старик «понял»:

— Никак ты клал, а здесь уже без вещей появился?

Я молча кивнул.

— Эх! — Василий Азаматович сокрушенно махнул рукой — Видать на бок ты во сне повернулся, рюкзак и упал с лежака на пол…

— Сумка — вставил я — Небольшая совсем…

— Важное поди что было внутри?

— Да не особо…

— И с собой даже и в карманы не пихнул ничего? — вздохнув, он покачал головой, опуская взгляд на мои карманы — Что ж ты так? Умнее надо быть!

— Вот… — вывернул карманы штанов, молясь, чтобы пистолет не провалился за пояс и не упал с грохотом в штанину, я показал старику ладони.

На одной лежал смартфон, на другой старый носовой платок и пара таблеток парацетамола. Василий Аазаматович взглянув на платок с таблетками одобрительно кивнул, а увидев смартфон брезгливо скривился:

— Этот-то мусор зачем приволок? Ох молодежь…

— Привычка — я снова улыбнулся, уже чуть шире и спокойней — Но вы правы, Василий Азаматович. Здесь смартфон бесполезен.

— Мусор! — отрубил старик, открывая дверь и входя внутрь.

Я зашел за ним и мы оказались в квадратной комнате с мелкоячеистой решеткой на полу. Больше тут ничего не было. Покрутившись на решетке, заглянув под нее и ничего не найдя, дед повернулся ко мне и подмигнул:

— Не страшно было тут вдруг проснуться, Тихон?

— Ну…

— А потом выйти и увидеть коридор чужой…

— Довольно страшно — признался я, вспоминая свою нерешительность — Не сразу вышел в коридор…

— Оно и понятно! — Василий заулыбался и снова хлопнул меня по плечу — Тебя ведь еще и не встретили! А кто тебя встретит, если никто и не думал, что прибудешь? Имена ведь и номера крестов у Тошича были, он и общался с кандидатами. А теперь этим я занимаюсь — пока временно, но верю, что достоин большего! — старик выпрямился во весь свой невысокий рост, выпятил грудь и заложил руки за спину — Опыт у меня большой! Тошичу кто помогал? Я! Кто от него науку годами перенимал? Я! Кто у Тошича был любимым учеником? Я! Вот и тебя встретил кто? Я! А ведь не было ни намека — но почему-то не спалось и решил выйти на прогулку. Как чувствовал! Иду себе неспешно… смотрю — дверь в зону прибытия приоткрыта. Ну я головой покачал да прикрыл ее поплотнее — бывает, что и сама открывается, конечно, я так и подумал сначала. А тут смотрю — стоит кто-то и на стену смотрит… вот оно как думаю — есть все же у нас хотя бы один земной новоприбывший. Скажу честно — рады мы тебе, Тихон! Рады! А ты рад?

— И я рад! — кивнул я — Очень!

— Молодец. Если кто спросит — скажи, что Василий Азаматович тебя встретил как положено.

— Так ведь так и было! — улыбнулся я = Спасибо вам, Василий Азаматович. Большое спасибо, что встретили и успокоили. А то ведь я уже в панику впадал…

— А вот в панику не надо! — на миг он сурово насупился, но тут же снова заулыбался и поманил меня за собой — Пошли для начала тебе комнату личную выберем, а потом уж и экскурсию тебе ночную устрою. Покажу тебе как тут все устроено и где что находится. Или ты притомился и спать хочешь?

— Я в полном порядке — заверил я его — И буду очень благодарен за экскурсию и ваши пояснения, Василий Азаматович. Вы человек мудрый — это видно сразу. А я ошибок наделать не хочу — надо ведь и себя показать.

Старик расцвел:

— Хороший ты парень, Тихон! Ну пойдем. Комнату выберешь любую. А потом и пойдем к кухням — там самое главное у нас происходит. Там все варится, парится, тушится и жарится! Погоди-ка… те двое почивших были с поварским образованием, а вот ты и рыжий Саша вроде как в кулинарии не особо понимали…

— Не особо — подтвердил я, разводя руками — Но я старательный и послушный!

— Иначе тебя бы тут и не было — хмыкнул снова засеменивший вперед старик — Стало быть ты кухонный чернорабочий. Ох и жаркая да тяжкая у тебя работенка будет, Тихон. Но ты уж старайся изо всех сил! А через пять лет разрешат тебе обучаться поварскому делу. Там и зашагаешь вверх по кухонным ступенькам. А однажды быть может опустишь на голову высокий белоснежный поварской колпак… лет через сорок…

— Звучит красиво!

— Ну или пойдешь моим путем — я больше организацией всякого занимаюсь.

— Я бы лучше с вами работал — признался я — Вас уже знаю. Да и человек вы хороший.

— Забрал бы тебя себе в помощники! Парнем ты кажешься дельным и уважительным. Мне бы такой не помешал. Да не могу пока — правила ведь не просто так придуманы. Потрудись как следует в кухонном жару хотя бы пару годиков, Тихон — а там и посмотрим. Главное не филонь! Работай за троих!

— Буду! — заверил я старика — Лениться не стану! Вы мне уж подскажите что тут да как, Василий Азаматович — а я уж вас не подведу! Всегда за вас встану!

— Ну пойдем… пойдем уже… как до кухни дойдем — накормлю тебя как плотно. А затем спать — сегодня ты выходной и тревожить тебя никто не станет.

Продолжая шагать за разговорчивым стариком уже по другому более узкому коридору, я боялся дышать, изумленно моргая и пытаясь осознать как так вообще произошло-то…

Меня что на работу взяли?

Глава 9

Глава девятая.

Да…

Меня взяли на работу… а попутно вербовали себе в сторонники — что удивило особо.

Если сначала я был убежден, что улыбчивый Василий Азаматович все понял и прекрасно знает, что я подлый лазутчик, ведя меня в ловушку, где мне в грудь упрутся стволы винтовок, то минут так через пять мои подозрения чуть утихли, сменившись еще большей растерянностью.

Он привел меня в небольшой тупичок, куда выходило шесть узких дверей и приглашающе махнул рукой — выбирай мол, тут все пустуют. Я открыл ближайшую и за ней открылась узкая как пенал комнатушка с застеленной койкой, широкой полкой над ней, небольшим столиком в углу и табуреткой. Полное сходство с вагонным купе — разве что нет окна. На этом обстановка комнаты заканчивалась, если не считать картину с каким-то природным и вряд ли земным видом — только если у нас тоже бывают багровые закаты с изумрудным небом и странноватые вытянутые вертикально тучи, льющие подкрашенный фиолетовым дождь на серебристый лесной массив.

— Пойдет? — спросил провожатый.

— Пойдет — улыбнулся я — В быту я неприхотлив.

Кивнув, Василий Азаматович деловито вытащил из крепления рядом с дверью зеленую дощечку, перевернул ее и вставил обратно — теперь она смотрела в коридор красной стороной. Ну тут все понятно…

— Теперича тобой занято, милок — важно пояснил старичок — Позже имя твое напишу. Фамилии тут не нужны. А отчество…

— Да и отчество не нужно — отмахнулся я — Мне пока не возрасту и не по чину. Это вы тут человек заслуженный и важный. А я так…

— И для тебя время придет — беззлобно проворчал старик, стараясь не показать, насколько ему приятен мой комплимент — Пошли тогда к кухням, Тихон, а здешние общие места попозже оглядим. Обзор надо все же начинать с рабочего места, а потом уже переходить ко всему прочему.

— Полностью согласен — согласился я, направляясь за ним следом обратно в коридор. Голова старательно работала, соотнося все с запечатлевшей не только в смартфоне, но и в мозгу схеме всего сооружения.

— А до креста ты чем занимался? — спросил Василий Азаматович, опять закладывая руки за спину, чуть наклоняясь и переходя на тот темп ходьбы, что был ему явно особо привычен. И глядя на его суетливую и деловитую невысокую фигуру, бодро семенящую впереди, я вдруг подумал, что он человек достаточно одинокий, мало спящий, мало кого к себе подпускающий и частенько выходящий на такие вот возможно очень долгие прогулки по ночным коридорам.

— Да ничем особенным не занимался — честно ответил я — Бумажки старательно перекладывал, изредка на охоту ходил. Но у начальства на хорошем счету числился. Нареканий не было.

По понятной причине я беззастенчиво врал. В том числе и про последние месяцы моей жизни на Земле. Не думаю, что Василию Азаматовичу понравится мое упоминание о ежедневных алкогольных возлияниях и тотальном безделье.

— Это хорошо. Нам тут бездельники не требуются — часто закивал старичок — И строптивые тут не нужны. Начальство у нас строгое, но справедливое. Ты ведь о нем вряд ли слыхал о начальстве нашем — правила есть и правила, и тем, кто сюда пока еще не попал о внутренних делах кухонь наших говорить нельзя. Секретность!

— Мне никто и не говорил ничего — чистосердечно признался я.

— Ну да теперь ты один из нас — улыбнулся старичок, глядя на меня через плечо — Скоро все узнаешь. Про работу твою понял — клерком ты был и охотником. На работе болезни наживал, а в охоте от них избавлялся и кровопускание через комаров и пиявок себе устраивал.

— Все верно.

— А увлечения какие-нибудь имел?

— Ну… шахматы уважаю — сказал я и спохватился, вспомнив, как выгляжу при своем росте и в футболке, что хоть и висела свободно, но не особо скрывала мою мускулистость. За последние дни я сильно похудел, щеки впали, а перевитые тугими мышцами руки стали гораздо рельефней. Поэтому я добавил еще пару штрихов — Раньше спортом увлекался. Тяжести тягал, подтягивался. Потом о спорте подзабыл, а в кресте времени прибавилось и вернулся к отжиманиям да приседаниям.

— Оно и видно — покосился на меня старичок — Шахматы, говоришь? А нарды? Шашки?

— Нарды не совсем мое. Шашки с удовольствием.

— Карты?

Вопрос был задан тоном будничным, но я что-то в нем уловил и ответил максимально развернуто и правдиво:

— Если без азарта в дурака перекинуться — это можно. Но никаких ставок. Да и в шахматах ставки не приемлю. Играю веселья ради, а не для наживы.

— Молодец! — в голосе собеседника появилось нескрываемое одобрение — Вот молодец! Так держать! А то многие из наших дуралеев здешних повадились в карточных играх ставки делать. Играют не на деньги, конечно, а на смены рабочие. Но один так доигрался до того, что на следующий год без выходных остался. Не дурак ли?

— Не одобряю — расплывчато ответил я.

— Ты молодец — повторил Василий Азаматович и ненадолго остановился у почти пройденной им решетки с плакатами — А лозунги наши прочесть успел?

— Прочел — кивнул я, торопливо проверяя взглядом чистый кирпичный пол на предмет оставленных мною следов.

Ничего не найдя, я заскользил глазами по транспаранту с неизвестным языком и изображением призывающим мыть руки — за ними скрывался мой лаз. И снова я к своему безмерному облегчению не обнаружил ничего подозрительного.

— Каждый день эти послания с душевным восторгом читаю! — с чувством произнес старик, мерно покачивая головой — Каждый раз здесь замираю ненадолго и читаю в упоении. И ты читай! Здесь ерунды нет — все верно сказано!

— Понял. Буду читать, Василий Азаматович. Позвольте спросить…

— Спрашивай, конечно. Ну и не отставай.

Он снова зашагал по безмолвному коридору, а я последовал за ним, стараясь убавить шаг и шагать в ногу. Люди не любят, когда над ними нависают или подгоняют — и люди невысокие к этому относятся порой весьма болезненно. Я не собирался испортить налаживающиеся странноватые отношения с этим стариком, случайно наступив ему на пятку или создав гнетущее давление своим ростом.

Тут надо держать верную дистанцию — такую, чтобы ему не приходилось напрягать слух или голос при нашей беседе, а я при этом казался верной тенью, послушно следующей за ним по пятам. Послушно следующей, но не угрожающе преследующей — это важная тонкость, особенно если учесть, что я все еще не доверял этому человеку, подозревая его в двуличности. То, что он мне якобы теперь мою комнату в общежитии показал это дело третье. А вот куда он меня ведет? Может на кухни… а может и на эшафот, выражаясь образно и витиевато…

Мое напряжение не могло не сказаться на внешнем виде и учтя это, я постарался придать себе максимально миролюбивый и расслабленный вид этакого не слишком далекого, возможно даже простоватого, но старательного человека.

Мы миновали решетку, и я снова оказался на новой для себя территории. Убедившись, что нахожусь в слепой зоне старого провожатого, я ненадолго вытащил смартфон, включил запись и снова убрал устройство в карман.

— Так ты спрашивай уже, спрашивай — подбодрил меня Василий Азаматович.

— Как здесь вообще все устроено, Василий Азаматович? — спросил я — Кроме вас кого тут слушаться надо?

Кашлянув, старичок провел ладонью по зачесанным седым волосам, глянул на меня мельком, замедлил шаг и, чуть помолчав, заговорил:

— Вопрос хороший ты задал, Тихон. Правильный вопрос задал. Видать не зря тебя Тошич покойный заприметил — чувствую в тебе не только уважение к старшим, но и осторожность житейскую. А ведь без этой осторожности человек бывает столько дел глупых наделает, что до конца жизни потом не разгрести завалы эти… А бывает и так, что одной ошибки достаточно, чтоб жизнь себе осложнить. А кому это надобно:

— Мне точно такого не надо. Я человек мирный и жить стараюсь мирно.

— И правильно делаешь! Я вот как считаю, Тихон — есть стайные рыбы, есть носороги и есть обезьяны. Это я людей так мысленно сортирую. И исключений тут нет. Обезьяна ведь кто? Я отвечу! Она существо божье, как и мы, вот только существо громкое, грязное, крикливое, подловатое и довольно глупое. О завтрашнем дне обезьяна думать не думает и посему творит что заблагорассудится. Еще есть носороги — эти тоже глуповаты, по сути своей одиночки, полагаются на силу и злобу, прут напролом и наивно верят, что любую преграду проломить смогут. Наивные! Ну и есть рыбы. А какие главные свойства рыбы, Тихон?

— Ну…

— Рыбы лавируют! — произнес Василий и ударил кулаком по ладони — Рыбы лавируют, Тихон. Смекаешь? Как носороги напролом не прут, обезьянья подлость им чужда. Спросишь к чему я об этом заговорил? А я отвечу просто — у нас тут свой мирный глубокий омут, Тихон. И носорогам да обезьянам здесь не место — не приживутся. Посему мой тебе совет — избегай глупого носорожьего напора и обезьяной подлости да крикливости. И тогда дела у тебя пойдут на лад. Понял?

— Понял — коротко ответил я, отставая еще на полшажка и убирая руки за спину, копируя его позу — Все понял, Василий Азаматович.

— И молодец. А теперь расскажу, как у нас здесь все устроено. Слушай внимательно… К-хм… может еще кружок по коридору сделаем, раз уж тему интересную подняли? — старичок явно оживился и даже притопнул пару раз — Ногам движение только на пользу.

— Следую за вами — ровно ответил я.

— Ну тогда сворачиваем! — решил он и повернул.

Мы пошли обратно по пустому коридору, а я невольно подумал, что снова попал в тюремный крест, где также приходилось наворачивать бесконечные круги. И ведь даже у меня появилась эта привычка ходить из стороны в сторону при размышлениях, а какой же силы она должна быть у тех, кто отсидел в замкнутых кельях по сорок лет?

Очнувшись от собственных мыслей, понял, что мой новый знакомец, упрямо вышагивающий по кирпичам и чем-то похожий выражением лица на портрет Наполеона, уже некоторое время что-то говорит, я мысленно выругал себя и погрузился в слух, не забывая кивать и поддакивать в паузах. Когда мы дошли до начала коридора и повернули обратно, я узнал уже кое-что и продолжал узнавать все больше с каждой минутой…

Первое и, пожалуй, главное для меня открытие, Василий Азаматович озвучил буднично и явно не особо придавая этому значения. Он даже не заметил моего прорвавшего немалого изумления. Я чуть не споткнулся, пытаясь осознать услышанное.

Что?

Кухней управляли, а вернее сказать правили крепкой рукой, те, кого он обозначил как фурриары. И это было то самое «иноземное начальство», которых в подслушанном мной первом разговоре назвали «котловыми». И прозвище это было связано не с их высокой позицией, а с внешним видом. По словам Василия Азаматовича они были обычными людьми почти во всем, отличаясь неимоверной волосатостью тел. На руках и ногах по шесть очень длинных по нашим меркам пальцев. А их головы, а точнее черепные коробки, по словам старика напоминали казанки или котлы, расширяясь снизу вверх. Оттого и прозвища «котловые», «котлы», «казанки» и прочие, само собой, произносимые только шепотом и за спиной. Вслух их именовали не иначе как начальством, управляющими, боссами и главными. И главное — фурриары в крестах не бывали, пленниками никогда не являлись, не похищались и вообще, являлись приглашенными на отменных условиях. Как есть управляющие — кто-то же должен за чужой планетой приглядывать в отсутствие хозяев.

Что⁈

Все это мне рассказали так просто и неожиданно, что я выпал из разыгрываемой роли, но продолжающий шагать старичок этого не заметил, с каждой минутой приходя во все большее воодушевление. Мне не получалось вставить ни слова, а он, достав из кармана штанов плоскую фляжку, сделал пару больших глотков и, благосклонно взглянув на меня, протянул флягу:

— Глотни-ка. С дороги самое-то. Да осторожней — напиток крепкий.

Мне после полученных сведений хотелось опустошить флягу, и я лишь немалым усилием ограничился одним большим обжигающим горло глотком. Продышавшись, я утер губы и сипло поинтересовался главным:

— Как это «в отсутствие хозяев»⁈

Прекрасно поняв мое удивление, Василий Азаматович часто покивал, махнул решительно рукой и поманил за собой, круто сменив направление:

— А пойдем, Тихон! Обычно мы такое не сразу показываем, а спустя недельку другую. Но ты мужик еще молодой и вроде как крепкий не только телом, но и духом. Покажу я тебе ее! Ой покажу!

— С-спасибо — выдохнул я, с сожалением глядя на исчезающую в кармане флягу.

Поймав мой взгляд, старичок понимающе кивнул и улыбнулся:

— Как раз пройдем мимо моей комнаты, где я уже цельную жизнь считай обретаюсь. Захвачу оттуда бутылочку припасенную…

На месте, где мне обещали что-то показать, мы оказались спустя четверть часа. По моим расчетам оно находилось в верхней части левой вертикальной «перекладины» буквы Н. Туда мы прошли через череду пустых и явно особо никем не посещаемых помещений, навевающих мысль, что раньше тут должно было находиться куда больше народу. К стенам придвинуты столы со стоящими на них лавками и стульями, кое-где свернутые в рулоны ковровые дорожки, стопками лежат снятые со стены картины. При этом тут было тепло и светло — чему я совсем не был удивлен, зная возможности здешних технологий. Первый стенной рычаг я увидел в конце нашего путешествия и находился он рядом с железной длинной плитой, хорошо знакомой мне по кокпиту креста и всем найденным базам. Старичок дернул за рычаг и жалюзи с тихим лязгом начали подниматься. Меня хлопнули по плечу и подтолкнули к открывающемуся окну.

— Смотри! — шепнул старик — Смотри во все глаза и изумляйся, Тихон! Вот она — планета!

В окно я выглянул жадно. Буквально прилип к нему, прижался лбом к холодному толстому стеклу. И увидел… знакомую снежную темень. Там за окном расстилался вдаль ровный снежный пейзаж. Я разочарованно и непонимающе скривился — что за шутки? Тут не на что смотреть. Хотя… отличия все же здесь. Поняв это, я отбросил чувства и начал всматриваться.

Тут не так темно, как в находящемся позади замкнутом мирке Пристолпья. Тут скорее сумрачно, но нет и в помине непроглядной тьмы. Когда глаза чуть привыкли к темноте, я разглядел там внизу гораздо больше деталей — как, собственно, и тот факт, что смотрел с высоты примерно шестого или седьмого этажа. Подо мной вниз уходил заснеженный обрыв, сверху падал ленивый снежок. Там внизу нисходящая долина, что вдалеке упиралась в неровную зубастую гряду, не сразу опознанную мной как заснеженный лес — скорей всего спящий, учитывая отсутствие листвы, но я бы поставил на то, что деревья давно умерли. Нигде не огонька. Насколько хватало взгляда везде сумрачная тень, а единственный искусственный свет падает из этого самого окна.

Но вот снег вдали посветлел, заискрился, превратился из темно-серого в блистающий белый, ровной дорожкой устремившись будто прямо ко мне. Поняв, что снег засиял под упавшим на него светом, я поднял глаза и… увидел там далеко вверху яркую Луну. Хотя она далеко не земная, куда больше в размерах и темнее, но это все же Луна — их земной спутник.

— Увидел? — благодушно спросил старичок и вложил мне в руку бутылку — Луна!

— Увидел — подтвердил я.

— Там они — подавшись ко мне, шепнул он словно по большому секрету — Мы здесь в кухнях давно это знаем. Да все об этом знают. Планету оставили они, Тихон, ибо жить им здесь стало невозможно. Детки урождались уродами отсталыми, взрослые сходили с ума пачками, начинали кидаться на всех с оружием… да тут много чего страшного творилось после того, как им удалось пленить и заморозить общего нашего врага. Он стал их пленником, но отравил их планету. Как это называется? Пиррова победа?

— Пиррова победа — медленно повторил я, глядя на здешнюю луну.

— Сначала они пытались… экспедиции к Столпу посылали, погибали сотнями, держались за родную планету зубами и когтями, но все сильнее хирели и наконец поняли, что оставаться им здесь никак нельзя. И они ушли. Перебрались частично на эту луну, а остальные вроде как отправились еще дальше — не поверив, что Столп удастся сдерживать вечно.

— А фурриары — вырвалось у меня — Они откуда взялись?

— Так почти отсюда же — хмыкнул старичок и сделал большой булькающий глоток — Ох хорошо… Они с этой же планетарной системы. Живут по соседству можно сказать.

— Две обитаемые планеты в одной системе? — я почти не удивился даже.

— А чему тут удивляться? Ты нас всех видел? Да различия есть, но ведь у каждого из нас по две ноги и по две руки, по два глаза и по одной голове на плечах. И сердце в груди бьется у каждого. Все мы произошли из одного семени, Тихон. А кто семя-то в землю бросил знаешь?

Я чуть было не кивнул, но вовремя сдержался и просто повернулся к собеседнику. А тот, выдержав паузу, ткнул пальцем в сторону Столпа:

— Вот тот самый огромный монстр нас и породил всех, Тихон! Как бог! Вот только не как в библии и не по своему подобию, а скорее, как пастух, что плодит овечье стадо для собственного пропитания.

— Что⁈ — вряд ли мне удалось притвориться действительно потрясенным, но подвыпивший старик уже ничего не замечал. Дав мне еще раз взглянуть на снежную пустошь, он дернул за рычаг и потащил мне прочь, продолжая с ликованием вываливать на меня факт за фактом:

— Вот так и вышло! Фурриары нам все давненько уж рассказали, как есть. Здешние хозяева медузу веками их пожиравшую пленили, а вынести ее соседства не смогли и потому бежали прочь, только и успев чудовище получше заморозить и кресты летающие развесить вокруг него! Вместо себя они оставили приглядывать своих давнишних знакомых фурриаров, а те уж развернули тут хозяйство справное да надежное. Вот только они тоже прямого удара не держат и потому приходится им по другим мирам в поисках живой крепкой силы шариться — так вот и до Земли нашей тропку протоптали. А кто им адреса подсказал знаешь?

Я отрицательно покачал головой, и торжествующе улыбнувшийся Василий опять указал на Столп:

— А как-то из него и вытащили адреса! Представляешь⁈ Нет ну оно понятно, что пастух должон знать где пасутся его нагуливающие жирок овцы. Но ведь не разговаривали же они с ним? А все одно дознались, а потом уж экспедиции снарядили — для нашего найма на службу верную.

— Найма⁈ — вырвалось у меня, и старичок вздрогнул от моего тона — Меня не нанимали!

Поперхнувшись, я вовремя замолк и виновато улыбнулся, тянясь за бутылкой.

— Не служи мы здесь вместе с другими плечом к плечу — давно бы уж эта тварь освободилась из плена и по наши души явилась бы. И на Землю бы заглянула! — убежденно проговорил Василий, отдавая бутылку и крепко стискивая мое запястье — Мы тут не зря жизни кладем на алтарь, Тихон!

Сделав несколько шагов, он остановился, повернулся ко мне и, проникновенно заглянув в глаза, продолжил явно волнительную для него тему:

— Мы избранные! Ты, я, другие кухонники. Мы народ кормим! Мы на первых рубежах! Это ведь как на войне — без исправно работающей полевой кухни не куда! Голодный солдат воевать не может. А мы те, кто должен его накормить от пуза! И про десерт сладкий не забыть время от времени — чтобы не только тело, но и душу его порадовать. А тем, кто особо отличился — можно и нужно сигареток подбросить, лекарств немного, записку ободряющую или еще чего по мелочи нужного и полезного! На наши плечи столько важного возложено! Подумай сам, Тихон — там в келье много ума не надо. Дергай себе за рычаги и больше ни о чем не думай. А вот мы… мы тут стараемся, мы людей кормим вкусно и сытно! Вот я сам может и не повар — но на мне столько дел подсобных! За день столько шагов намотаю — ноги отваливаются, поясница немеет и дыхание в груди спирает. Заснуть вот ночами не могу. А все одно мне себя не жаль! Раз уж меня в свое время избрали сюда — я людей не подведу и позабочусь о том, чтобы у них в кельях горячая еда вовремя появлялась. А теперь и ты сюда избран! Вижу, что бурлит в тебе недовольство остаточное — но ведь когда с тобой Тошич беседы вел тайные, пусть и не напрямую, он ведь спрашивал готов ли делу полезному всю жизнь служить… или не спрашивал?

— Спрашивал — пробурчал я, чуток потрясенный его неистовостью и искренностью.

— Ты ведь ту главную записку в еде получил? Где спрашивалось о готовности служить?

— Ну получил…

— Ну вот и не криви теперь рожу, Тихон! Мог бы и в келье остаться — сколько тебе там еще годков оставалось до свободы стариковской?

— Прилично…

— Но ты выбрал другой путь — правильный! Пошли уже! — подвыпивший старик убрал опустевшую бутылку и заторопил меня — Кухни ждут. Покажу тебе все хозяйство, покажу и место, где ты завтра свой первый рабочий день начнешь. У каждого есть свое место и свои обязанности. Фурриары за миром временно оставленным приглядывают и за общим порядком вокруг Столпа. Мы кухонники людей кормим. А люди рычаги дергают, чтобы людоед лютый никогда от сна морозного не пробудился, сил не набрался и всех людишек не пожрал. Пошли, Тихон… покажу тебе фронт твой боевой…

— Как скажете, Василий Азаматович.

— Ты главное меня слушайся во всем. И поддерживай меня! Я ведь ради всех стараюсь — а за земляков наших особенно переживаю! А то больно сильно нас порой на задний план задвигают — старик обидчиво поджал губы — Мы ничем других не хуже! И наша задача — доказать это остальным! Так что ты мне помогай во всем, слушай как наставника, а я уж за тобой пригляжу как следует. Что скажешь?

— Я с вами, Василий Азаматович! — уверенно произнес я, глядя ему в глаза — Я с вами!

* * *

Кухни…

Они впечатляли. И одновременно вдруг оживили в голове достаточно приятные детские воспоминания.

Более того — я испытывал шокирующей силы чувство дежавю.

Достаточно близко от деревни, где прошло мое детство, находилось крупное предприятие. Убей не могу вспомнить что именно они добывали, но там почти рядом с друг другом находилось три больших карьера. Из двух что-то регулярно вывозили огромные машины, а еще один карьер был брошен и в нем собралось целое озеро, чей уровень продолжал повышаться из года в год. Внутри котлованов рычали могучие экскаваторы, изредка там гремели взрывы. К карьерам вела широченная дорога, по которой вечно громыхали и пылили самосвалы. И на этой же дороге находилось одноэтажное просторное здание столовой для рабочих. Построено оно было из кирпича, широкие окна заливали обеденный зал солнечным светом, вокруг росли пыльные зеленые насаждения, а на заднем дворе работники разбили свой собственный огородик, где произрастали огурцы, перец, всякая зелень и сочные, лопающиеся во рту теплые сладкие помидоры.

Обо всем этом я знал не понаслышке — я излазил там каждый уголок, побывав в каждом помещении, на каждом складе и холодильнике, на каждой огородной грядке. Дело в том, что бабушка иногда замещала свою часто болеющую подругу, которой повезло попасть на эту хлебную должность — и терять она ее не собиралась. В те безоблачные для меня время сквозь пальцы смотрели на наличие детей на производстве и в результате, когда бабушке приходилось спешить на помощь захворавшей подруге, я, само собой, отправлялся с ней и проводил весь день в новом и удивительном для себя месте.

Детская память не сохранила всего, а позднее еще больше воспоминаний ушло в небытие, но самое яркое я живо помню по сию пору — и прямо сейчас все больше и больше картинок прошлого возвращалось и загоралось перед глазами до боли яркими флешбэками.

Бабушка никуда не ходила по столовой — все ее время уходило на влажную уборку помещений, загрузку посуды в посудомоечную машину, помощь в чистке картошки, когда созданное для этого устройство ломалось, что происходило довольно часто. Ну и на прочие важные взрослые дела ее едва хватало — в общем на меня времени у нее не было, и я этому был рад, равно как и тому, как тут обстояли дела с всемогущей местной властью.

Столовой правили женщины.

Мужчин здесь имелось всего несколько, были они уже в возрасте, занимались делами сугубо техническими и ко мне особого благоволения не высказывали, называя надоедливым шкетом и «шугая» из своих владений. Поначалу один из них, старый и ворчливый, потребовал вообще меня отсюда убрать, но тут к нему выплыла из сумрачной темноты столовой огромная как косатка и рыжая как огонь начальница столовой, обронила пару слов и… больше ко мне претензий ни с чьей стороны не возникало никогда.

Бабушка трудилась не покладая рук и не разгибая спины. В результате все дневное время я был сам по себе, проводя его так, как мне заблагорассудится. Изредка меня отлавливали и заставляли кушать в компании пышных и всегда чуть усталых работниц столовой, пичкающих меня так усердно, что потом еще долго чувствовалась тяжесть в животе. Тогда же я узнал один из важных секретов жизни — «за кулисами» столовой свекольник всегда гуще и в нем больше мяса; сметана в граненых стаканах такая густая, что в ней ложка стоит; котлеты сочнее и поджаристее, говяжьего рагу на тарелке столько, что приходится буквально копать ложкой, чтобы добраться до пюре; нарезанный ломтями хлеб лежит высокими горами на стальных столах и можно брать столько корочек, сколько захочется; а компот из сухофруктов я черпал самостоятельно тяжелым половником из кастрюли такого размера, что в ней можно было сварить меня самого целиком.

Именно в той и возможно уже несуществующей столовой, где каждый день обедали сотни пропыленных мужиков, а на площадке перед зданием потрескивали и позванивали остывающие грузовики, воняющие соляркой и нагретым металлом, я провел одни из счастливейших дней детства. Да в деревне было ничуть не хуже и столь же привольно, но огромная столовая было чем-то иным, но не менее увлекательным.

Я буквально путешествовал среди высоченных кастрюль и баков из светлого металла, с черными надписями вроде «Гарнир» или «Первое» и с красными тревожными вроде «Пищевые отходы!». Я ползал по огороду, добывая себе пропитание, окрашивая майку брызгами помидорного сока и хрустя огурцами. Я замирал в засаде на наклонных крышах небольших хозяйственных пристроек, а подо мной сипло кашляли и хрипло ругались уже пожилые мужики в промасленных робах, обсуждая важные для них темы. Я откапывал в кучах сметенного к стене мусора и земли болты, подбирал там же к ним гайки и обматывал все это кусками мягкой проволоки. А когда мужики наконец сменили гнев на милость, я получил от них воняющие горелым странные блоки с корпусами из черного пластика и мог часами разбирать их с помощью отвертки и плоскогубцев, сдирая кожу на костяшках, тут же облизывая ранки, наспех откусывая лоскутки еще живой кожи и снова погружаясь в пахнущее сгоревшей изоляцией чародейство…

Но особенно сильно меня впечатляли холодильники. Первый раз я был шокирован тем, что холодильник это не обычный бурчливый холодильный шкаф в углу на кухне, а немалых размеров помещение, куда надо входить. Там с потолка свисало замороженное мясо, в деревянных ящиках была навалена рыба, по стенам тянулся лед, а изо рта вырывались струи пара.

Это была почти волшебная дорога из солнечного жаркого лета в дышащую морозом темную зиму… Я всегда переступал порог промышленного холодильника с некоторой внутренней дрожью и странноватым предвкушением некоего чуда…

Смешно…

Ведь получается, что ровно то же самое случилось со мной и во взрослой жизни — когда я попал в стылый мир у Столпа. Шагнул из теплого вечера в стылую зиму…

Стоило мне дойти до конца «верхнего» горизонтального коридора и пройти через двустворчатые распашные двери, в лицо ударила та уникальнейшая смесь запахов, после чего меня будто взяло за шкирку и окунуло в детство. Не замечающий моего состояния уже чуть пошатывающийся, поблескивающий глазами старичок продолжал говорить и не пропускал ни одного слова, странным образом пребывая сейчас сразу в «двух мирах» — здесь наяву и в детских грезах одновременно.

Кухонный блок представлял собой разделенное кирпичными стенами огромное пространство. В условном «верхе» — я продолжал ориентироваться по запомненной схеме — разместились холодильники и морозилки. Их мне показали в первую очередь, попутно пояснив, что тут есть секции «охлажденки», легкой заморозки и холодильники глубокой заморозки, где хранится аварийный запас на тот случай, если временно прервутся поставки продуктов извне. За тяжелыми стальными дверями на полках и прямо на полу размещались сотни килограмм мяса и рыбы, мешки с корнеплодами, ящики с зеленью, горы удивительных фруктов и овощей. Здесь тяжело пахло продуктами, землей и тем уникальным ароматом давно не чищенной морозилки старого советского холодильника.

Тут же у двери стояла загруженная мешками и ящиками стальная тележка с длинной ручкой и Василий Азаматович тут же благословил меня взяться за дело и докатить тяжелый груз до кухни — куда мы и направлялись. Как он пояснил, отныне это будет постоянным моим занятием. Механизации здесь на кухнях почти никакой, поэтому изматывающего физического труда очень много, что и заставляет постоянно заботиться о притоке свежей крови. Хватает и травматизма — много кто из кухонного персонала щеголяет уродливыми ожогами и отсутствующими пальцами, отхваченными острыми ножами и топориками для мяса. Но к подобному относятся спокойно, зная, что впереди теплая спокойная старость, а твоя внешность здесь никому не важна. И это безразличие очень неплохо сохраняется по простой житейской причине — здесь нет женщин.

В этом подсвеченная ореолом детского восторга столовая из моего прошлого разительно отличалась от столовой настоящей. Там всем занимались крепкие деревенские женщины, твердо удерживая власть и поддерживая их особый вроде мягкий, но незыблемый порядок. А здесь всем заправляли мужчины.

Легко тяня за собой погромыхивающую тележку, я поймал хитроватый взгляд подвыпившего старичка и, спохватившись, тут же задал этот должный быть важным для меня вопрос — а почему женщин-то здесь нет? Задав вопрос, облегченно выдохнул — избежал пусть небольшой, но глупой промашки. По стариковским меркам я мужчина еще молодой и в том самом расцвете сил. Стало быть, я по умолчанию должен живо интересоваться прекрасным женским полом и огорчаться его отсутствием.

Насладившись паузой, покивав и покачав головой, улыбающийся Василий Азаматович пояснил — раньше были тут женщины. Не при нем, а задолго до, но были. Вот только однажды из-за прекрасного пола и алкоголя случилась тут массовая поножовщина и смертоубийство. Погибло человек семь, еще пятеро долго оправлялись от травм. Причиной ужасного события стала неразделенная любовь, а подпитал все это дело алкоголь. Позднее правящие кухней фурриары вынесли свой приговор и женщины на кухни прибывать перестали. Те, кто уже здесь был никуда не делись и продолжили работать, медленно состарившись, отжив свой век и умерев. А вот от алкоголя никто избавляться не стал — фурриары огненное зелье обожали, пили с удовольствием, культивируя настоящую культуру правильного потребления с обильной закусью и последующими надежными способами избавления от похмелья. Поэтому выбор «женщины или алкоголь» даже не стоял. И, между нами говоря, только благодаря алкогольным возлияниям фурриары становились словоохотливее и только благодаря этому рядовым обитателем подземной кухни удалось узнать так много об окружающим их мире.

Когда мы миновали узковатый коридор, то уперлись в большую «промежуточную» как ее назвал Василий кладовку, где я в одиночку быстро разгрузил тележку, выложив продукты на высокие узкие стальные столы. Тут же на полу лежало несколько аккуратно свернутых шлангов, в кирпичном полу было несколько сточных решеток, а в стене зияла большая щель и через нее я увидел примыкающее куда больше помещение, в котором я сразу опознал «разделочную». Не то чтобы она именно так называлась, это скорее «помещение для подготовки продуктов», но суть была именно такая — разделочная. И помещение не пустовало. На двух из десятка высоких табуретов сидело два старика в сетках на седых головах, в больших клеенчатых фартуках и высоких резиновых сапогах. В их руках быстро-быстро мелькали совсем короткие, но явно очень короткие ножи, споро снимая кожуру с каких-то овощей — опознать их я затруднился. Но чем-то похожи на некий подвид кабачков. Под табуретами стояло несколько низких баков, собирающих в себя очистки и очищенные овощи.

— Прибыл все же! — радостно и пьяно возвестил Василий Азаматович, навалившись на край разделяющей помещения невысокой стены — Вот и пополнение! Земное! Зовут Тихоном. Парень старательный, первую тележку уже прикатил. Так что просим любить и жаловать!

Произнеся эти слова, он вдруг без малейшего усилия перешел на луковианский язык — его я на слух уже узнавал — и произнес на нем примерно столько же предложений. Я взглянул на него с большим уважением и Василий Азаматович мой взгляд заметил и с некоторым даже смущением отмахнулся:

— За столько-то лет и на тараканьем наречь заговоришь!

— Добро пожаловать — скупо и без особых эмоций обронил старик, сидящий на левом табурете — Шахматы играешь?

— В свободное время — с удовольствием — ответил я.

— Сыграем — вздохнул дедушка.

В его говоре звучал луковианский акцент.

— С прибытием — буркнул «правый» старик, поправляя сползающую с лысину сетку — И что тележку прикатил — спасибо. Но таких сюда еще бы не меньше трех докатить — а перед этим загрузить. А то спина моя уже не та…

— Ты не наседай, Митя! — ревниво заворчал Василий Азаматович — Ишь работой нагружать начал парня! Может он с дороги устал!

— Так вроде не пешком шел — резонно возразил Митя.

— И все же! Имей уважение!

— Так мы нальем чуток…

— Вот это уже другой разговор! — мой провожатый резко убавил суровость тона — А закусить есть чем?

— Рыбка копченая. Хлебушек свежий. Окрошки на злом квасу цельная кастрюля.

Услышав перечисление яств, я чуть слюной не поперхнулся.

Повернувшись ко мне, Василий Азаматович потер ладони, дыхнул на меня спиртовым духом и поинтересовался:

— Сдюжим?

— Конечно — улыбнулся я и мы пустились в обратный путь по тому же коридору. Я тащил за собой пустую тележку, а старик продолжал говорить, оживленно жестикулируя и то и дело поворачиваясь, и проверяя слушаю ли я.

Тут он мог даже и не проверять — слушал я внимательно.

Фурриары. Раз за разом он возвращался именно к ним. Фурриары были добры, любили выпить, избегали конфликтов, но при этом вели себя именно так как и должны себя вести наместники бога на земле. Они никому не позволяли забыть, что они тут являются не только боссами, но и в случае чего жестоко карающим верховным судом. И когда доходило до дела — без малейшего сомнения доказывали свои слова. До смертных приговоров не доходило, конечно.

Но чуть что — и тебя отправляли обратно в крест.

И это не шутка и не пустая угроза. Убавив голос до шепота, Василий рассказал, как однажды сорвался в недельный запой, натворил и наговорил глупостей, а затем оскорбил фурриара Вангура, одного из главных. Наказание не заставило себя ждать и в следующий раз он к своему ужасу проснулся в застывшем тюремном кресте, где на полу лежал уже заледеневший труп предшественника. Руки свое дело знали и он, перепуганный, опять начал дергать за рычаги, оживляя зависшую над снежной пустошью махину. Снова ему пришлось все убирать, затем расчленять и выбрасывать труп висящим на цепи тесаком… Он справился. И каждую ночь в голос молился, выпрашивая прощения и обещая впредь подобных ошибок не допускать.

Его услышали. И вернули. Через полгода…

Вроде бы и не слишком великий срок, но есть небольшой нюанс — никаких чалок за эти полгода не было.

Никакого общения. Глухое и тоскливое одиночное заключение, заполненное горячими истовыми молениями, ночными коленопреклоненными бдениями и горячей верой в искупление вины…

Уже хорошо пьяненький, качающийся рядом старичок, вдруг растеряв большую часть своего оптимизма и бодрости, откровенно признался, что если бы не получал изредка вместе с едой записки с кухни, то быстро бы сошел с ума или наложил на себя руки. А так продержался, часами укладывая земные поклоны и веря, что однажды его вернут.

Вернули… С тех пор он себе возлияния спиртные хоть и позволял, но за рамки дозволенного не выходил никогда, а с фурриарами общался предельно вежливо — что и мне советует.

— И вообще, пока не пообвыкнешься здесь — работай ночью, Тихон — посоветовал мне Василий Азаматович, сидящий на высоком столе, куда я его посадил, а он этого даже и не заметил — Будь тих как муравей работящий. Грызи работу, бойся стать трутнем, не будь выскочкой со своим мнением, не подбивай народ на всякую ерунду и каждый день показывай свое усердие и благочиние. И тогда все у тебя в кухнях наших славно сложится. Может и жизнь долгую проживешь, благо лекарств хватает от болячек всяких…

Я молча кивал, загружая тележку. Отвернувшись, я проверил смартфон и прервав аудиозапись, сохранив ее, а следом тут же начав новую — на тот случай если случится какой-нибудь досадный сбой. В это время почти одновременно в голову пришло две несвязанные мысли — первая о том, что я и есть усердный муравей, пробивающий свои ходы — да только муравей из другого куда более стылого и менее благополучного муравейника.

А вторая мысль — смартфон то у меня заряжен на треть… И это плохо и даже страшно. Василий Азаматович мой смартфон не проверил — просто потому, что его явно не интересуют эти малопонятные ему новомодные устройства. Но попади поцарапанный смартфон в чужие руки — а я как дурак не удалил оттуда немало выдающих нас чужаков фотографий, видео и аудиозаписей. С чего кто-то может всерьез заинтересоваться моим смартфоном? Да хотя бы потому, что по некой удивительной причине мой смартфон все еще заряжен. И много кто может задаться просты мысленным вопросом — а где это молодой узник сумел подзарядить смартфон в тюремном кресте?

Да косяков и других хватает. Плохой из меня тайный агент. И единственное оправдание — я и не пытался стать тайным агентом. Я был разведчиком, но попался, каким-то чудом вывернулся благодаря удачному стечению обстоятельств и только поэтому еще не пойман, не уведен в застенки, а продолжаю грузить на тележку длинные и колючие рыбьи туши, достигающие в длину больше метра.

— Буду работать ночью — выпрямился и сказал я сонно кивающему старичку — Как вы и сказали, Василий Азаматович.

— Вот и молодец — зевнул он и вяло указал рукой в сторону коридора — Откати тележку и возвращайся. Еще пару ходок сделаешь — и спать.

— Я быстро — пообещал я, поднимая с пола длинную ручку и тяня тяжелую тележку за собой.

Пока шел по пустому коридору, успел удалить со смартфона все, что касалось пройденного ледника. В комнате первичной подготовки продуктов никого не было и поэтому никто не помешал мне погрузиться в свои мысли во время разгрузки мороженой рыбы.

Главный вопрос был прост и важен — что делать дальше?

Эта мысль преследовала меня с тех самых пор, как я увидел лицо улыбающегося Василия Азаматовича, поймавшего меня на горячем, но так и не понявшего этого.

Что делать дальше?

Если оценить так навскидку, то у меня практически стопроцентные шансы убежать отсюда. До решетки я доберусь минут за десять, если бежать. Проскользнуть в щель, пробежать коридором до раздевалки, одеться, выскочить в тамбур — на это все уйдет еще не больше пяти минут. А в ледник за мной уже никто не сунется — в этом я уверен. Но соваться и некому будет — я ведь не от преследования убегаю, а считай мирно ухожу и никто ничего не подозревает.

Когда они спохватятся?

Самое позднее — завтра к обеду. Меня здесь пока никто не знает кроме Василия. А он вряд ли нагрянет ко мне прямо с утра — если вообще сумет рано встать после столь неплохой дозы выпитого алкоголя. Но даже если и нагрянет, у нас все равно более чем достаточная фора. Я успею всех предупредить, после чего мы вернемся на станцию, погрузимся все в вездеходы и двинемся в глубину нашего промороженного снежного мирка — куда за нами точно никто не сунется. Хоть убей, но почему-то не верю я в озлобленный вооруженный десант врага, наседающий нам на пятки. Я ведь тут никого не убил, а то, что украл немного явно никому ненужного оборудования, снаряжения и вооружения… да им плевать, учитывая сколько всего я отыскал на заброшенных базах. Да даже если вдруг и кинутся в погоню — попробуй еще отыщи исчезнувших в вечной снежной пурге беглецов. Непогода быстро скроет следы гусеничных траков, и мы просто растворимся в сумраке…

А дальше что?

А дальше все плохо. Назад нам уже не вернуться и на кухни не попасть. А следовательно, не добраться и до устройства, позволяющего обновить данные телепортационных координат.

И это плохо… Очень плохо.

Что делать?

А думать и нечего — я буду продолжать играть чужую роль до тех пор, пока это возможно. Да этот риск. Огромный риск для меня лично, но я готов пойти на него. Главное перед тем, как вляпаюсь окончательно успеть предупредить своих. Это задача минимум на ближайшее время.

Приняв решение, я почувствовал моментальное облегчение и резкое успокоение. Даже сердце замедлилось, а разгоряченный алкоголем мозг прекратил генерировать океан ненужных сейчас эмоций.

Возвращаясь к холодильникам, тяня за собой тележку, я уже думал о другом — о суровых здешних судах и репрессиях. Полгода одиночного заключения за пьяную ссору? Как не прикидывай, но это перебор. Недели бы хватило за глаза — причем заранее предупредив, что через семь дней за тобой явятся. Что-то вроде армейской гауптвахты или тюремного карцера. Посадить на воду и хлеб — вполне приемлемая мера. При этом запирать следовало бы не в тюремном ледяном кресте с трупом на полу, а где-нибудь прямо на кухнях — в любой из жилых комнат с санузлом. Но фурриар Вангур рассудил иначе…

Над тем, почему Василию не позволили эти полгода чалиться с другими узниками я не думал — тут и так все понятно. Было бы крайне странно, начни окончательно отчаявшийся Василий вдруг с пылом доказывать удивленному собеседнику, что еще недавно он работал на тайных кухнях, снабжающих всю эту огромную карусель свежей обильной пищей. Они просто не могли этого допустить из соображений секретности, что вполне объяснимо — в отличие от их чрезмерной жестокости.

Василий назвал фурриаров справедливыми, но сам не заметил, как опровергнул это утверждение рассказом о их бездушной жестокости.

Когда я вернулся на склад, Василий Азаматович уже спал, вытянувшись на одном из столов, свесив ноги с края и громко всхрапывая. Тревожить его я не стал, опять проявив самостоятельность, загрузив тележку и отвезя ее к кухням. Когда я разгрузил продукты, в раздаточном окне появился один из кухонный рабочих. Оглядев помещение, он одобрительно кивнул и перевел взгляд на меня:

— Работящий и не ленивый что ли?

— Стараюсь по мере сил — мирно улыбнулся я — А что тут бывают другие?

— Бездельники попадаются. Сначала обещают одно, а как сюда попадают так враз меняются и из шмелей превращаются в трутней — кивнул старик, выпутывая из густых бакенбардов серебристые рыбные чешуйки. Я успел заметить отсутствие двух крайних фаланг на указательном и среднем пальцах. Выбросив колкий мусор, он продолжил — Ты смотри старайся, парень. Особенно первые лет так двадцать-тридцать. А дальше, если не помрешь, уже можешь начинать сачковать по мелочи. А до этого — ни-ни. Котловые люди простые — отправят обратно в тюремный крест одним махом. Смекаешь?

— Сачковать не буду — я повторил улыбку — А пустую тележку обратно катить?

— Ее здесь оставь. Под утро мы ее баками с отходами загрузим и откатим к мусоропорту. Так тебя, стало быть, Тихоном зовут?

— Так вот назвали вдруг — рассмеялся я, ответив чистую правду — Для меня самого считай неожиданность.

— А ты шутник, как я погляжу — он едва заметно улыбнулся и кивнул — Что ж… так держать, Тихон. Духом не унывай, руки не опускай, трудись как пчелка и каждый день вспоминай, что здесь в сто раз лучше чем там — в одиночной тюремной камере.

— Спасибо за совет.

— Василий поди отключился уже? Похрапывает?

— Он немного устал и решил передохнуть немного. Ждет, когда вернусь — ответил я, не собираясь сдавать своего мудрого наставника — А так помогает во всем.

Старик широко улыбнулся:

— А ты молодец, Тихон. Но мне про Василия можешь не врать — он у нас человек добрый, но чуток надломленный. Он уже рассказывал тебе как его обратно в крест на исправление отправляли?

— Упомянул.

— Вот после этого он сильно изменился. И к спиртному у него большой интерес появился. А так мужик он дельный, всю жизнь считай здесь проработал и много чего знает. Слушай его советов, Тихон.

— Обязательно.

— Но на спиртное не налегай.

— Понял. Не буду. И вам за советы еще раз спасибо.

— Привезенных припасов пока хватит. Помоги Василию добраться до комнаты и сам спать отправляйся. Как проснешься — приходи сюда же. Я скажу о тебе старшему утренней смены, а дальше он уж сам решит куда тебя назначить.

— Хорошо.

— И приведи себя в порядок — он покосился на мою щетину и пятна обморожения — Напомню — ты тут новенький и спрос с тебя по внешнему виду будет вдвойне. А если назначат в дневную смену, то придерутся к любой мелочи. А зачем тебе придирки от начальства? В общей душевой найдешь все необходимое — только бери новое, а чужое на раковинах не тронь. Там же сундуки с чистой одеждой — подбери себе два комплекта.

— Понял, спасибо большое. А по сменам — я бы хотел в ночную.

— А что так? Начальство не любишь?

— Как говорят умные люди — держись от начальства, повышений по службе и женитьбы подальше, если хочешь жить долго и счастливо.

— Ха! Запомню… А насчет ночной смены — попроси Василия, и он замолвит за тебя пару слов кому надо. Еще лучше, если вместе с ним придешь завтра, а сам будешь больше помалкивать.

— Помалкивать я люблю.

— Тогда здесь среди болтливого старичья вполне себе сможешь прижиться — на этот раз улыбнулся уж он и улыбнулся искренне, следом звонко шлепнув по подоконнику — Иди спать, Тихон. Утро вечера мудренее. И добро пожаловать в свой новый дом.

— Спасибо.

— Так… погоди-ка. Мы ведь тебя и Василия накормить обещались окрошкой на квасу. Хотя если Васька спит, то его бы до комнаты суметь дотащить.

— Я дотащу — заверил я старика — Митя… простите, не знаю отчества.

— Митей и зови по-простому. Я чиниться не люблю. Спрашивай, чего хотел.

— Мне бы не окрошку, а хлеба свежего — попросил я и, выдержав паузу, смущенно добавил — Побольше.

Ничего добавлять мне не пришлось — Митя понимающе кивнул и демонстративно втянул ноздрями воздух:

— Пахнет? Только что закончили выпекать и вывезли из печей.

— Аромат просто одуряющий…

— Еще бы… Тюремный хлеб особенно вкусен. Я им в свое время тоже никак наесться не мог. Тебе лепешки три хватит?

— Конечно! Спасибо!

— Ты главное Василия до комнаты дотащи и в кровать уложи — попросил Митяй, исчезая в соседней комнате — Если бросишь на пороге — он там и вытянется. А возраст у него уже не тот, чтобы на кирпичном полу спать…

— Обязательно!

— Сейчас притараню тебе хлебушка…

— А что такое «мусоропорт»? Название необычное…

— Ты с этим местом плотно познакомишься, чернорабочий Тихон — со смешком пообещал мне Митя — Много тележек туда оттащишь. Это место для отходов. Яма. Мы туда баки с отходами вываливаем, а потом вжух — и яма снова пуста.

— Телепортация?

— Она самая, Тихон. Она самая…

Дальше все было быстро, быть может даже слишком быстро, но для меня все казалось таким замедленным, будто я продирался сквозь патоку. Внутри все дрожало от нетерпения и переживаний. Я понимал, что задержался здесь слишком долго и боялся, что мои там решат пуститься в спасательную экспедицию, в которой и погибнут. Поэтому я торопился как мог, выполняя по быстро составленному мысленному списку одно дело за другим, не забывая делать фотографии на опустевший смартфон.

Довести или вернее почти донести спящего на ходу Василия Азаматовича до его комнаты, снять с него обувь, уложить в постель и накрыть одеялом. Выходя, не забыть прикрыть дверь. Сделано.

В быстром темпе отыскать общую душевую, пройтись между шкафчиков, осмотреться, найти полки со всем необходимым для приведения себя в порядок, отобрать два пакета с одеждой и вернуться по пустым коридорам к своей комнате. Одежду на столик, а кровать разворошить так, будто в ней спали — на тот случай, если кто-то заглянет, пока меня не будет. Сделано.

Почти добежать до прикрытой плакатами и лозунгами решетки, оглядеться, влезть в узкую щель, прикрыть лаз и рвануть к раздевалке. Тоже сделано.

Оделся я с рекордной быстротой. Не забыл прихватить еще несколько предметов из изрядно опустевшего сундука, оглянулся на пустое помещение и шагнул в тамбур…

Проходя ледник, я почти бежал, изрядно при этом рискуя. Скользя, скрежеща когтями, переползая и перекатываясь через ледяные глыбы, стараясь дышать размеренно и неглубоко, я миновал удивительно тихий тоннель, влез в узкий муравьиный лаз и торопливо пополз на локтях, толкая перед собой пузатый рюкзак. Еще пару метров вверх по крутому склону, откинуть край заиндевелой медвежьей шкуры… и на меня уставились расширенные глаза стоящих у самого входа стариков в полном походном облачении и с мотками веревки в руках.

— Вы это куда собрались? — выдохнул я, буднично прикрывая за собой полог.

— Где ты был⁈

— Жив!

— Господи!

— Живой!

— Живой — улыбнулся я, торопливо дергая завязки рюкзачного клапана — Живой я…

В меня вцепилось несколько рук и затормошило, будто проверяя не призрак ли я.

— Сволочь ты! — эмоционально выразилась сидящая у шатра Милена, радостно улыбаясь и сердито утирая при этом щеку ладонью — Сволочь! Мы тут уже…

— Так получилось — виновато вздохнул я.

— Что ж ты так задержался? — хрипло спросил явно давно не спавший Чифф.

— Ну а как иначе? — удивился я — Не мог же я уйти с рабочей смены до ее завершения. Как отпустили — сразу сюда и рванул.

В пещере повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленцев в печурке.

— Какая еще рабочая смена? — не выдержала Милена.

— Обычная — ответил я и широко улыбнулся — Меня на работу взяли. Кухонным чернорабочим. Зарплаты нет, но кормить обещают от пуза. Опять же комнату в общежитии отдельную выделили, униформу рабочую дали.

Принюхавшись, Чифф удивленно моргнул и повернулся к остальным, продолжая дергать меня за плечо:

— От него водкой пахнет! Прямо хорошо так пахнет… и чем-то еще… вкусным таким…

— Хлебом — тихо сказал я, доставая наконец из рюкзак многослойный сверток и торопливо его разворачивая — Может он еще теплый даже. Кушайте давайте. Хлебушек он ведь такой — вкусный…

И снова тишина. А замершие старики и безногая девушка неотрывно смотрят на лежащие на моих руках еще едва теплые толстые хлебные лепешки, наполняющие пещерку тем самым уникальным ароматом, от которого в детстве в животе начинало требовательно урчать…

— Кушайте — повторил я — Быстрее пока совсем не остыл…

— Господи — выдохнул Филя, несмело тяня дрожащую руку к верхней лепешке — Господи…

Глава 10

Глава десятая.

После того как исчезла последняя бережно собранная со старого полотенца хлебная крошка, мы уселись у входа в приземистую палатку, где устроилась явно начавшая заболевать Милена и погрузились в беседу. Первые полчаса говорил только я, одновременно показывая и поясняя каждый сделанный смартфоном снимок. За тем на меня обрушился шквал вопросов, а Милена и один из луковианских стариков делали торопливые записи всего сказанного. Они сидели рядом и было удивительно наблюдать за этими «писцами», каждый из которых вносил данные с неимоверной скоростью, но одна дробно постукивала по клавиатуре ноутбука, а другой строчил старенькой шариковой ручкой по листам пожелтевшей тетради. Все это время они не отрывали взгляда от страниц и экрана, внимательно слушали и не задали ни единого вопроса. И лишь когда остальные выдохлись и взяли паузу для пары глотков чая и сигареты, Милена и луковианец переглянулись и… начали спрашивать о том, о чем другие и я в том числе даже и не задумывались.

Насколько вместительные там холодильники? На какое примерно количество дней хватит их запасов?

На складах или среди виденных мной различных предметов есть хоть что-то пластиковое или так же господствуют металл, стекло и дерево?

Проходя коридорами, не слышал ли я работы каких-нибудь механизмов за стенами или дверьми?

Заметил ли я в полу или в потолке какие-нибудь технические люки?

Кто-нибудь из встречных был вооружен?

Примерный возраст каждого из новых знакомцев? Расовая принадлежность?

Каким ощущался исходящий от них настрой? Рутинно спокойный? Усталый и грустный?

Как работает телепортация в мусороприемнике? Нажатием рычага? Или надо звонить куда-то и просить активации?

Вопросов было довольно много. Я дал ответ на каждый из них. Благодаря этому в голове зажглось еще несколько огоньков воспоминаний, и я заговорил о уже известных мне зачатках внутренней организации кухонь.

Правят всем фурриары. И они единственные, кто не относится к категории узников. Они свободны, они в договоренности с истинными хозяевами планеты, возможно, имеют некую существенную материальную заинтересованность. У фурриаров есть доступ к телепортационным технологиям, они же курируют процесс набора новых добровольцев в кухонные рабочие из числа заключенных.

Дальше идут луковианцы и земляне. Они вроде бы в равных условиях, но у меня создалось впечатление, что землян на кухнях куда меньше и в результате мало и их влияние на внутренние мелкие процессы. Именно поэтому Василий Азаматович так сильно обрадовался моему появлению — ведь я землянин и, стало быть, займу место на «их» чаше весов.

На что именно влияет численность землян или луковианцев? Понятия не имею. Но, скорей всего, это становится важно, когда распределяют выходные дни, худшие смены, черную тяжелую работу и прочее. Ведь это огромная и работающая двадцать четыре на семь кухня — стало быть, там огромное количество различной работы и среди этих занятий найдутся самые нелюбимые и выматывающие. Те же мешки и замороженные туши грузить на тележку, перевозить и снова разгружать, куда худшее занятие, чем, скажем, чистить картошку, сидя на табурете. И чем старше человек, тем важнее для него исход распределения. Одно дело кинуть пятидесятикилограммовый мешок на тележку, когда тебе еще нет и тридцати, но попробуй это сделать в возрасте за семьдесят…

Что это дает нам? Да ровным счетом ничего. Даже зная внутренний расклад в мельчайших деталях, мы не сможем извлечь из этого выгоду или втереться кому-нибудь в доверие. Вообще, чтобы добиться чьего-то уважения или доверия требуется много времени и усердной работы, а у меня нет ни малейшего желания задерживаться там на несколько месяцев или на полгода.

Хотя… говоря откровенно, если выяснится, что нужное нам место надежно защищено стальной дверью с кодовым замком или неизвестно где хранящимся ключом… то может и придется мне превратиться из Охотника в Работягу. В этом случае игра стоит свеч. Вот только никто не может дать гарантий, что уже утром, когда я явлюсь пред очи фурриара, меня не раскроют как шпиона и не повяжут. А это вполне может случится…

— И ты вернешься? — тихо спросил Филимон.

— Часа через три выхожу обратно — спокойно ответил я, протягивая смартфон Милене — Сможешь зарядить?

— Ты ведь сам говорил, что заряженный смартфон может тебя выдать — заметила она.

— Может — согласился я — Поэтому спрячу его где-нибудь в раздевалке. И следующие сутки или больше не буду его трогать, пока не уверюсь, что меня ни в чем не подозревают.

— Сутки или больше? Как долго ты собираешься там пробыть? — удивленно спросил Чифф, протягивая мне сигарету.

— Вот это мы сейчас и обсудим — кивнул и я сделал глубокую затяжку — Включая все крайние сроки и наши действия на такой случай. Меня можете не отговаривать — я все равно вернусь на кухни. Даже если меня поймают и прикончат или отправят обратно в крест… мы все понимаем, что наша цель стоит такого риска. Ставки слишком высоки… и с каждым пройденным днем ставки возрастают.

— Ты это о чем? — Милена первая сообразила, что я говорю о чем-то тревожном.

— Не знаю — совсем по-стариковски проворчал я — Просто где-то в подкорке шевелится что-то смутное и непонятное. Ладно… завалюсь подремать на пару часов, а затем двину обратно. Мне ведь еще с фурриаром знакомиться, а затем могут и во внеурочную смену припрячь поработать — сами знаете как с новичками обращаются.

— Охотник устроился на работу — пробормотал Филя и пораженно покачал седой головой — Это ж кому рассказать — не поверят.

— Но ты все равно расскажи — попросил я, протискиваясь мимо луковианца в шатер — Когда мы снимем полог секретности с наших темных дел…

— Так это обязательно! — заверил меня Филимон, чей голос я уже слышал, как сквозь вату — А ревизоры наши так и застряли в ущелье ледяном! Все пробиться пытаются и нас по радио стращают. Ха! Смешные, право слово — чем нас сидельцев усталых напугать они могут-то? А ты спи, Охотник… спи… набирайся сил…

Упав на шкуры, я постарался максимально расслабиться и словно бы растечься киселем. Прием подействовал безотказно, и я моментально заснул, едва успев ощутить, как меня заботливо накрывают одеялом.

* * *

— Неплохо — старший по отделу подготовки продуктов, седой как лунь луковианец Велро Дукич отхлебнул глоток черного как смола чая из удивительного стакана, затянулся трескучей сигаретой и одобрительно кивнул — Очень неплохо. Крепкий ты мужик, Тихон.

— Да обычный — скромно ответил я.

— Где ж обычный — усомнился луковианец — Тяжеленный ящик с маслом на самую верхнюю полку шутя поднял. Во времена моей былой молодости мы эти ящики вдвоем его еле-еле вздымали… Спортсмен?

— В прошлом — подтвердил я, вытаскивая из-за пояса тряпку и вытирая руки — А в кресте постарался былую форму вернуть хотя бы отчасти. Что еще требуется?

— Ты бы отдохнул немного. Все кто к нам попал по первой стараются отличиться, но иногда от усердия излишнего перегибают бревно и надрываются.

Я не стал поправлять луковианца касательно поговорки, равно как и поражаться его прекрасному знанию русского языка — хотя пару часов назад это фальшивое удивление уже высказал к его немалому удивлению. Я давно уже осознал простой как три копейки факт — луковианцы обожают изучать все новое и стараются это делать с невероятным старанием и дотошностью. Вместо этого я затолкал тряпку обратно за пояс и развел руками:

— Да пока не устал.

Вот тут я немного привирал — за последние часы я перетаскал и перевез столько всего, что счет шел уже на тонны. Мной откровенно пользовались все кому не лень в дневной смене и в результате одних только тяжеленных жестяных то ли ящиков, то ли банок необычной прямоугольной формы я перетаскал больше десятка. Каждая такая емкость весила больше пятидесяти килограммов и ее следовало сначала погрузить на тележку, докатить до нужного места, а затем поднять повыше и установить на специальные решетчатые полки рядом с раскаленными плитами. После этого один из работников умелым движением вворачивал в тонкую жесть что-то вроде бочечного железного крана. Само масло я видел и был удивлен — слишком густая и лениво вытекающая оранжевая непрозрачная субстанция, очень приятно пахнущая странной смесью ароматов подсолнечника и чего-то еще непонятного. Мне мимоходом пояснили, что под ящик надо ставить специальную разогревающую штуковину и тогда масло набирает прозрачность и становится в разы жиже.

Помимо жестяных ящиков я доставил немало охлажденного и явно совсем недавно доставленного на кухни мяса, мешки с крупой, связки зелени и много чего другого. Когда ставил последний ящик на полку, колени уже ощутимо подрагивали. Теперь понятно почему здесь в такой цене кухонные чернорабочие.

Но нет худа без добра.

Благодаря напряженной работе, я добился того, чего не смог сделать прошлой ночью — неплохо изучил все кухонные помещения и остался крайне впечатлен увиденным. И от увиденного мое впечатление о сходстве с далекой советской столовой только укрепилось. Просто здесь все было в разы больше, а цехи по приготовлению первых, вторых и прочих блюд были разделены невысокими кирпичными стенами, хотя остался широкий сквозной проход, соединяющий все эти отсеки воедино. Если мысленно убрать все перегородки с приставленными к ним металлическими стеллажами, то получится огромный зал с очень высокими потолками. Примерно, как три составленных торцами школьных спортзала, но это оценка навскидку — дальняя от складов часть зала тонула в густом сумраке из-за выключенного верхнего освещения и нельзя было точно оценить, насколько далеко он простирается.

И вот там, где заканчивался последний цех, занимающийся десертами, где меня угостили невероятной вкусности пирогом с ягодной начинкой, за совсем низкой кирпичной перегородкой, заставленной знакомыми «икебанами» в прозрачных горшках, находилось более чем серьезное по объему пространство, сплошь заставленное длинными стальными столами с узкими столешницами. Столы тянулись поперек кухонного зала и почти упирались в грубую кирпичную стену с несколькими десятками стенных ниш, выглядящих куда знакомее «икебан» и вызывающих совсем иные чувства — в стене были копии раздаточных ниш «едален» из тюремных крестов. Я как раз доставил в десертный цех один из ящиков с маслом, которое, похоже, здесь добавлялось во все, начиная от ухи и заканчивая безе, когда прозвучало три громких требовательных звонка.

— Вот и начинается — устало вздохнул выглядящий лет на сто высокий усохший старик, устало упираясь белой от муки ладонью в стол — Ты ведь новенький? Тихон?

— Тихон — согласился я с его выводом — Рад знакомству.

— Ты постой и погляди, Тихон. Погляди на стену кормильную. Вот так и тебя мы потчевали. Погляди… и пожелай сидельцам аппетита приятного.

— П-пожелаю — запнулся я, поворачиваясь к перегородке и жадно глядя поверх нее.

Те длинные столы были буквально заставлены едой. Запеченные до хрусткой крепкой корки хлебные «подносы», на них тарелки из того же материала, полные густым зеленоватым пюре, рядом солидный кус уже другого ноздреватого хлеба, а поверх него порция жареной рыбы. Я сам много раз получал такое вот комплексное блюдо в своем кресте и жадно съедал все до крошки, хотя не забывал уделять немного хлеба для увеличения своих запасов на черный день и для обмена при чалках.

А на столе подальше уже чуть другое угощение — там пюре посветлее, рыбы побольше, а еще там имеется бутылка с торчащей из горлышка длинной пробкой. Меня словно обожгло воспоминанием, как я в свое время заслужил такое же вино, вытащил пробку, а она разломилась в пальцах на две части, выронив сложенное и тогда абсолютно непонятное послание. Сейчас я могу вспомнить лишь первые его строки:

«Пока ОН в узилище пребывает — пребудешь в нем и ты! С его свободой — обретешь ее и ты! Крепись!…».

Еще там была сонная таблетка и толика жгучего перца…

Я много раз пытался представить себе место, откуда в мое узилище приходила еда, наградное угощение и такие вот явно тайные записочки. И вот я стою здесь во плоти и наяву, удивленно разглядывая десятки столов и целую рать сутулых старательных стариков с тележками. В помещении было не меньше пятнадцати человек и все они пребывали в постоянном и на вид хаотичном броуновском движении. Поскрипывающие тележки ожили с гудками и начали сновать от стены к столам и обратно. Заставленная подносами тележка навроде гостиничных — с несколькими полками — подкатывалась к стене и нишами, над которыми то и дело загорались беззвучные разноцветные огоньки.

Загорелась желтым лампа — и в нишу ставится поднос с зеленым пюре и крохотной порцией жареной рыбы с мой указательный палец. Опускается рычаг и… прямо на моих глазах поднос исчез… растворился в воздухе! Я ощутил, как во рту пересохло, а меня по плечу хлопнул старый повар, испачкав новенькую, но уже мокроватую от пота рубаху мукой:

— Поразился?

— Еще как — признался я, продолжая жадно наблюдать и не скрывая своего жгучего интереса.

Хотя в подобном случае более подозрительно было бы, разыгрывай я из себя безразличного истукана.

Загорелась зеленым — и в нишу ловкие стариковские руки торопливо ставят поднос с едой и вином.

Загорелась красным и ярким — в нишу ставится хлебный куда более тяжелый поднос, с большим пирогом вдобавок. Я знаю, насколько он вкусен — я только что испробовал эту фруктово-медовую сладость.

Пока я смотрел, в стене один за другим загорались и гасли огни. От вспышек рябило в глазах, а молчаливые старики продолжали сновать с тележками, ставить хлебные подносы в ниши и дергать рычаги.

Массовое кормление узников шло своим чередом…

Прошло, возможно, не более пары минут, а я уже поймал себя на мысли, что буквально… заворожен происходящим. Более точного слова и не подобрать. На что вообще я сейчас смотрел?

Массовый танец?

Священнодействие?

Жертвоприношение?

Все то, что происходило прямо сейчас за кирпичной перегородкой, выглядело идеально отрепетированным представлением и каждый из актеров точно знал, что ему делать и где быть в ту или иную секунду. Участников «представления» было не так уж и много, почти все они были стары, проходы между столами слишком узки, но несмотря на это, все шло своим быстрым, четким и предельно эффективным чередом. Лучше них справилась бы только роботизированная система — и то не факт.

Нагруженные тележки подходили к стене, хлебные подносы один за другим помещались в ниши, при этом тележка продолжала двигаться, разгружаясь буквально на ходу. Не успевал очередной «кормилец» миновать и четверть стены, а за ним следом уже двигалась другая тележка, за ней третья и все они разгружались с той сноровкой, что появляется лишь после долгих лет практики. При этом все происходило не просто «без сучка и без задоринки», а в неизменном темпе, что позволяло избежать любых столкновений и сбоев. Пока тележки совершали свой хоровод, торопливо шагающий кухонный персонал продолжал расставлять на столы новые подносы с едой.

Все заняло не больше получаса, при этом каждая из ниш «глотала» по порции пусть не каждые три секунды, но довольно близко к этому показателю. И это говорило не только о эффективности налаженного процесса, но и о количество ждущих кормежки узников. Разноцветные огни гасли и снова требовательно зажигались, жадно глотая изрядную порцию калорий, что сегодня не только спасет от голода очередного сидельца, но и утешит его измотанную одиночеством душу.

Я ненадолго перевел взгляд дальше — туда, где начинался зыбкий сумрак очевидно неиспользуемых кухонных помещений, кое-где разбавленных одиночными огнями. Их света хватало, чтобы показать еще с десяток темных фигур, занятых разливанием вина по бутылкам и закупоркой оных. Еще одна странность — откуда у них столько стеклянной тары и сколько же сейчас этих бутылок разбросано по снежным пустошам? Пусть сидельцы народ запасливый, но, когда число бутылок перевалит за пару десятков, ты поневоле начнешь избавляться от них единственно возможным путем, отправляя туда же, куда и весь мусор. Разве нельзя было как-то удешевить этот процесс? Раз тут нет пластиковой одноразовой посуды, то могли бы наливать вино в хлебные стаканы особой плотность… или зажаристости? Да возможно это бред, но все равно им стоило придумать нечто более эффективное, чем ежедневный налив немалого количества бутылок из пузатых старомодных бочонков. А их я уже видел, кстати — бочонки. Они стояли бок о бок тесными рядами в помещениях рядом с холодильниками и кладовыми.

Вернувшись к созерцанию кормления, я заметил то, что до этого упускал из виду — поведение тех, кто разгрузил тележку и спешил обратно к столам. Некоторые крестились. Другие выполняли нечто похожее, но менее размашистое и в районе сердца. Остальные просто что-то беззвучное себе под нос. И все они бросали быстрые взгляды в мою сторону — не конкретно на меня, а именно что в мою сторону. Поняв, что они смотрят на разделяющую нас невысокую кирпичную перегородку с «икебанами», я поднялся на носках, наклонился и увидел длинный узкий стол или даже полку, заставленный различными предметами, среди которых я разглядел и пару икон. Ясно… для большинства трудящихся в этой тайной столовой людей процесс отправки еды узникам на самом деле сродни священнодействию.

Вернувшись на свое место, я чуть смущенно и робко улыбнулся стоящему рядом седому повару из отдела десертов, а тот успокаивающе улыбнулся в ответ и похлопал меня по плечу:

— В первый раз всем интересно. Людей кормим как-никак!

— Это уж точно — поддакнул я — Людей ведь кормим.

— Дело такое важное, что и начальство бдит пристально — старик с намеком взглянул вверх, еще раз хлопнул меня по плечу и отошел, вернувшись к большому баку с тягучим тестом.

Обернувшись, я взглянул вверх и удивленно моргнул — раньше там была непроницаемая темнота, довольно солидный участок потолка, погруженный в темноту, выглядящий так, будто там произошла техническая неполадка со светом, которая пока не исправлена. Теперь же там приглушенно сиял освещенный выдающийся вперед стеклянный «мыс», нечто вроде нависающего корабельного мостика из стекла. И там за стеклом стояла одинокая высокая фигура, сложившая руки на груди и внимательно наблюдающая за кормлением узников.

Таращиться я не стал. Увидев надзирателя, я тут же развернулся и торопливо зашагал обратно к складам. И где-то на пятом-шестом шаге ощутил спиной скользнувший по мне взгляд. Возможно, мне показалось, но оборачиваться и проверять я не стал, предпочтя выскользнуть в сквозной проход и по нему стремиться к своей законной среде обитания чернорабочего — к кладовым, парень, к кладовым!

Я понимал, что стоящий наверху некий начальник наверняка заметил мое поспешное и возможно даже трусоватое бегство. Но на это и был мой расчет. Руководство любит подчиненных не только старательных, но и боящихся сурового начальственного взгляда или даже мимолетного внимания. Хорошо тот подчиненный, который завидев босса, тут же набрасывается на работу и начинает горы сворачивать. И хуже всего тот работник, что продолжит стоять без дела, да еще и начнет дерзко пялиться в ответ — вот таким новеньким заинтересуются куда сильнее. Он сразу вызовет внутреннее негодование. И совсем неважно с какой планеты начальник, а с какой подчиненный — это правило работает всегда, ибо является универсальным законом мироздания.

И именно поэтому я первым делом продемонстрировал свое знание неписаных законов, показав себя трусливым травоядным, уходящим от взгляда пока сытого, но все же хищника. И показал я это не только самому надзирающему там вверху, а и остальным работникам кухни. Я видел их чуть ехидные понимающие и даже одобрительные усмешки, когда я проходил мимо. Они сами были такими же. И радовались, что новенький ничем не отличается. А раз есть понимание и одобрение — значит, меня куда быстрее впустят в свой круг, куда обычно не так-то просто пробиться новичкам.

Коварный ли я шпион? Нет. Просто я много кого повидал в своей прошлой предпринимательской деятельности. Было время, когда и я вот так вот стоял, сложив руки на груди и внимательно наблюдая за работой подчиненных. Было время… пока я не продал свой последний бизнес, чтобы выгодно вложить деньги и спокойно жить на стабильный доход, попутно позволив себе свалиться в штопор будничного алкоголизма. Так куда проще — и я не про алкоголизм, а про работу с людьми. Отвратное, честно говоря, это дело — с людьми работать. Подковерные игры, подсиживания, предательства, фальшивые улыбки и тайная ненависть к тем, кто на той же должности что и ты, а получает больше хотя бы на несколько рублей…

Пока катал в голове эти вообще не связанные с происходящим мысли — что позволило расслабиться и даже чуть забыться — я продолжал трудиться. С доставки продуктов меня сняли и отправили на вывоз отходов. И вот тут мне пригодились все силы, чтобы суметь справиться с тяжелыми баками для отходов.

Подкатить тележку вплотную к нужному месту и застопорить нажатием ноги на блокиратор колес. Вытащить из карманов пару сложенных тряпок, с их помощью взяться за выточенные из узких металлических пластин ручки бака и одним движением поднять и поставить его на тележку. Убедиться, что бак встал точно посередине и переходить к следующему. На тележку помещалось по два бака и с каждой новой ходкой, занимающей на все про все четверть часа, я по капле терял силы, с удовольствием ощущая мышечную усталость.

Представь навязанную тяжелую работу каторгой — и взвоешь от ярости и отчаяния, чтобы взорваться гневным матом и послать все к чертям. Реши, что это тренировка — и захочешь зайти как можно дальше, чтобы узнать свои пределы.

Благодаря вывозу мусора я разглядел мусорную яму во всех подробностях, с грустью убедившись, что она не представляет из себя ничего интересного. Просто выложенный кирпичом глубокий кирпичный бассейн. Подкатил бак, вставил в специальное устройство, закрепил, «кувыркнул», дождался, когда выльется весь поток помоев, поднял с мокрого пола шланг, открыл кран и сильным напором горячей воды вымыл контейнер, морщась от бьющего в лицо пара и жалящих капель. Снять пустой бак, отставить в сторону, повторить процедуру с оставшимся полным. Вернуть тару на тележку и пуститься в обратный путь. И так много раз подряд. Вскоре я выучил маршрут наизусть и был уверен, что пройду по нему даже с завязанными глазами. В ведущем к нему коридору было всего три двери и все они были открыты настежь, показав какие-то трубы и идущую по стене экранизирующую решетку, а еще все необходимое для мелкого ремонта и влажной уборки. Я не обнаружил никаких люков в стенах, полу или потолке, а из примечательного была лишь довольно глубоко протоптанная или вернее прошарканная тропа в кирпичном полу — здесь ходили поколения чернорабочих вроде меня.

Когда мне велели остановиться, я удивленно развел руками — могу ведь продолжать. Усмехнувшийся одноглазый старик в повязанной на голове серой косынке меня успокоил — просьбу мою, переданную Василием Азаматовичем куда надо, решено удовлетворить и я перехожу в ночную смену. Но радоваться нечему — первая смена уже сегодня, начинается незадолго до полуночи, а заканчивается ближе к восьми утра. Основную массу отходов вывозят как раз ночью, плюс тогда же кухни отдраивают до блеска и завозят продукты для утренней смены. Поэтому иди-ка ты, Тихон, спать, чтоб на всю ночь сил хватило…

Поблагодарив за совет, я засунул натруженные руки в карманы уже испачканных штанов и пошел было по коридору, но одноглазый велел задержаться, сунул жесткую как полено руку для рукопожатия и тихо предложил часам к девяти вечера собраться в комнате досуга на небольшие посиделки. Кивнув, я пообещал явиться и на этом наш разговор завершился.

Шагая к своей комнате, я крутил в голове схему всех пройденных коридоров и кухонных отделов, отметая те из них, где не могло иметься нужной нам технической комнаты. Искать надо в другом месте — там, где я пока не бывал. И к этим направлениям относятся помещения над кухнями, откуда наблюдало одинокое начальство, а также та погруженная в темноту немалая часть залов… Ну и еще я приметил узкую железную дверь, находящуюся совсем рядом с «кормильней», но пока не знал, что за ней скрывается.

Но я не унывал — раз уж меня пригласили пообщаться вечерком, то что-нибудь полезное я точно разузнаю…

* * *

Самой большой сложностью оказалась попытка заснуть в своей новой теплой, безликой комнате, которую я на подсознательном уровне воспринимал каменным мешком. Западней, куда я вошел по собственной воле, причем безоружным, а теперь еще и разделся, улегся в кровать и вот я жду, когда внутрь ввалятся наконец-то прозревшие охранники, чтобы схватить меня и поволочь на допрос или даже казнь. Дверь была снабжена внутренней щеколдой — и я ее задвинул — но понимал, что ее можно выбить одним легким ударом. В коридоре то и дело кто-то проходил, шаркал, кашлял или сморкался, кого-то вполголоса окликал — в общем ничего особенного, обычная рутинная повседневность, неотличимая от жизни в Холле или Центре нашего убежища. Хотя там больше народа и соответственно больше шума. Обычно такой шум служит убаюкивающим фоном еще с древних времен — ведь раз люди там на улицах просто ходят, покашливают и мирно переговариваются, значит, нет никакой опасности и можно спать спокойно. Но это в том случае, когда ты свой среди своих. А я здесь чужой и темные мысли продолжают лезть в голову.

Причем некоторые вопросы вполне резонные, а отсутствие на них логичного ответа вызывает еще большую тревогу.

Разве где-то там в потенциально обязанной быть диспетчерской или любом надзорном органе вроде помещения с консолями управления, экранами и сидящими за ними суровыми людьми с усталыми внимательными глазами не ведется банальный бумажный журнал, отмечающий срабатывания телепортационной установки? Той установки, что находится неподалеку отсюда и служит для доставки новых рабочих, а не продуктов питания или избавления от мусора.

Разве между надзорными органами и руководством кухни нет регулярного диалога, где каждый обязан сделать некий краткий доклад? И уже чуть ли не сутки назад кто-то из фурриаров, с кем я лично пока не столкнулся, должен был хотя бы вкратце упомянуть нечто вроде «новый работник Тихон доставлен благополучно, уже заступил в ночную смену». И в ответ тут же последовало бы куда более удивленное: «Какой еще к чертям новый работник? Установка телепортации не была задействована столько-то дней, можете свериться с журналом». И вот тут у них наступило бы прозрение…

Меня уже должны были подхватить под безвольные руки и повлечь в застенки с мешком на голове. И лежать я должен сейчас не на пахнущей пылью кровати, а на залитой моей кровью металлической скамье.

Но я мирно отдыхаю перед ночной сменой и ничего плохого не происходит.

И это странно… очень странно… и почти необъяснимо.

Пусть здесь не секретный военный объект, но это огромная кухня — и этим все сказано. В голове снова ожили воспоминания из далекого детства. Я помнил, как сидел на вершине холма из деревянных палет на заднем дворе столовой и, выгрызая упрямую занозу из пальца, в какой уж раз наблюдал за приемкой продуктов. Ритуал всегда повторялся — из припаркованного задом грузовика выгружали мясо или мешок с крупой, тут же отправляя их на стоящие здесь громоздкие весы. С щелчками передвигались грузики, внимательные глаза следили за смещением стрелки, а затем продукты либо уходили на тележку и далее в холодильник, либо же начиналась перепалка между приемщицей и водителем, причем каждый потрясал своими бумагами, что-то кричал про нетронутые пломбы, про ответственность, про звонок кому-то важному и неточность проклятых весов. Иногда, при серьезной недостаче, вызывалась заведующая и начиналась серьезная шумиха со звонками и выяснениями. Только после этого в журнал вносилась запись о поступивших продуктах с их точным весом — и водитель тоже ставил подпись под этими цифрами, порой багровый от сдерживаемой злости. После этого, прошипев что-то про вконец обнаглевших баб, он забирался в кабину, грохал дверцей и уезжал, нарочито газуя и наполняя двор едким дымом из выхлопных труб. А заведующая, вплывая обратно в темные коридоры, повторяла кивающей работнице: «Даже не слушай их, Нюр! Воры они! А нам отвечать своим карманом!». Я знал каждого из водителей и вскоре, увидев машину и лицо за ветровым стеклом, мигом понимал, как сегодня пройдет приемка продуктов — просто и быстро или с криками и руганью.

Тот же самый ритуал с подсчетом, взвешиванием, изучением касался вообще всего, что входило в столовую — униформа, хлорка, новая кухонная утварь, столы и все остальное. Все списываемое и выходящее — тоже подвергалось строгому учету и подсчету.

Тот же принцип напрямую касался и всех сотрудников — каждый день работающая в столовой табельщица, уткнувшись в большие прошитые журналы с болтающейся на шпагате сургучной блямбой или подписанной картонной полоской, вписывали в клеточки явку или неявку, отмечали количество рабочих дней, делали пометку о больничных, заводили новую папку или хотя бы лист на каждого новичка.

Я бывал в каждом цехе, в каждом кабинете, я часами сидел даже у самой заведующей, удивляя ее своей тихостью и неприметностью. Я прекрасно знал каждую деталь их внутренней кухни — и впоследствии мне очень пригодились все эти знания, полученные не из устаревших пыльных учебников или ртов вялых теоретиков, а многократно увиденные и понятые на практике. Именно в той столовой я получил знания о рабочем взаимодействии таких разных людей и о том, как начинаются и разрешаются их конфликты, как выглядят попытки подставить, как пройдохи шоферюги обманывают новеньких девушек на приемке продуктов и как потом они навзрыд плачут в углу кабинета заведующей, не зная как отдавать повисшую немалую сумму. А заведующая, доставая из ящика стола бутылку коньяка, совсем по-мужски успокаивает: «Разберемся, не рыдай, дура, скажи спасибо, что на малом обожглась, а с той тварью за баранкой я сама порешаю». И ведь решала. А я, увидев это, переходил в мастерские к мужикам и, разбирая очередную горелую штуковину, наблюдал, как дела ведутся у них — а туда тоже немало доставлялось и требовало учета. Там многое новое на моих глазах «уходило под полу» под видом списанного оборудование, но производство этого даже не замечало — умельцы чуть ли не на коленке восстанавливали старье, заставляя отработать еще один срок. В их карманы уходили рублевки, трешки и порой даже десятки, а я наблюдал и запоминал — ни с кем никогда не делясь увиденным, что позволяло оставаться своим.

С той поры у меня и появились некоторые из рабочих и никогда не нарушаемых правил.

Не доверяй никому. Все лгут. Перепроверяй. Контролируй. Веди строгий учет каждой мелочи.

Будь я начальником подземной огромной кухни для тюремных заключенных, я бы мгновенно узнал о появлении на своей территории чужака. Узнал бы еще до доклада с низов — хотя бы потому, что будь я здесь главным, ни одна из комнат телепортации не стояла бы незапертой. Да эти установки и не заработали бы без моего прямого разрешения — так что я знал о новичке еще до его появления.

Имелась под сотню и других замеченных во время работы мелочей, пока я перевозил продукты и утаскивал мусор. Приоткрытые двери в коридорах, спящие в укромных уголках старички, распитие спиртного в ночную смену и сильнейший «выхлоп», исходящий от многих, кто трудился днем, частые штабеля в явно «слепых» для наблюдателей местах, чуть ли не свободная одежда у многих и чем старше — тем больше этой свободы, немало чихающих и кашляющих на своих рабочих местах, отсутствие у некоторых повязок или шапок на головах. И главное — я нигде не обнаружил вполне ожидаемого какого-нибудь встречающего нас у входа в кухни серенького человечка с большим потрепанным журналом, куда он вносил бы имена явившихся. Какой-то контроль все же имелся, выглядя как небрежная перекличка между кухонными цехами.

Семейное кафе — именно так это выглядело для меня.

В начале карьеры бизнесмена, еще не разбогатев, я со старым ноутом часто сиживал в достаточно большом кафе-столовой, где подавали вкусную дешевую еду и неплохой кофе. Заведение принадлежало работящей семье и вскоре я стал для них почти своим, получил вечную скидку, а еще при мне перестали стесняться и в результате я узнал многое из их внутренних процессов. На кухне и в зале трудилось около десяти человек, занятых разными работами. И учет персонала был следующим — банальная перекличка, а если кого-то нет, уточнение куда делся, короткий матерок, злой звонок, если отсутствие не по уважительной причине, быть может небрежный звонкий подзатыльник опоздавшему. Но там была и есть семья. Причем дружная и спаянная общей целью разбогатеть. У них, кстати, все получилось и таких заведений у них уже два. Или три — давненько к ним не захаживал.

Но ведь тут не семья. Тут минимум сотня, а то и больше усталых и ни разу не родных друг другу мужиков, являющихся по сути все теми же узниками. Можно сравнить это с переводом из одиночных камер в колонию-поселение с более чем свободными правилами. Раньше здесь были женщины, но когда из-за них начались проблемы, их убрали и в результате получилось то, что получилось. Порядок поддерживают с помощью достаточно жестких наказаний, наверняка могут и навсегда избавиться от самых злостных нарушителей.

Бунтуешь на галере, раб? За борт!

А тут рабы. Выглядеть это может как угодно, но здесь вполне себе рабство. А рабовладельцы там наверху — наблюдают себе свысока за происходящим. И сама эта ситуация не может не вызывать внутреннего протеста и недовольства, ведь ход рассуждений очень прост: нас банально похитили, помариновали в одиночном заключении, затем повезло очутиться на кухне, где каждый день приходится усердно трудиться в поте лица, причем без оплаты. Мы, а вернее они, трудимся за еду. За место для сна. И боимся кнута. Это и есть рабство. А раз все так плохо, то должен быть и какой-то строгий контроль за происходящим, но я его не увидел. То есть контроля нет и все пущено на самотек? Все равно мол им некуда деться — тут считай, как в подводной лодке и надзор просто не нужен.

Так?

Нет… не так.

Ответ очевиден — просто у фурриаров есть свои люди в рядах кухонников. И этих соглядатаев достаточно много, а ведут они себя грамотно. Обширная сеть. Докладывают при случае самое важное, рассказывая о тех, кто втихаря мутит воду и подбивает остальных на что-нибудь нехорошее. При этом такие как забухавший и натворивший дел Василий вообще не опасны — их накажут да простят, тем самым показывая свое великодушие. А вот тех, кто подговаривает на качание прав или демонстрации — с теми разбираются куда строже.

Но все это, даже если я прав, никак не вяжется с тем, почему меня еще не повязали — чужака, появившегося ниоткуда. Почему? Тут напрашивается еще один очевидный вывод — процесс доставки новых работяг контролируют не те, кто управляет кухней. Судя по уже известной мне информации, отсюда можно связаться с узниками, пообщаться неспешно, передать различные послания, выбрать наиболее подходящих, а затем уже разместить заказ на доставку и ждать итога. Занимаются этим так называемые лидеры от землян и луковианцев, причем «наш» недавно погиб, обварившись кипящим бульоном — жуткая смерть.

Значит, активирует телепортацию и разрешает доставку новых работников кто-то другое? Кто-то не делающий докладов кухонному начальству?

Может такое быть?

Не знаю…

Достоверной информации слишком мало. И поэтому, раз уж меня пока не схватили, лучше перехватить пару часов сна, чем тратить время на мысленную мышиную возню…

* * *

Проснувшись, я навестил пустую душевую, где хвойный и цветочный аромат мыла мешался с тяжелым запахом грязной одежды, сваленной в кучу для стирки. Во время работы потеют на кухне немилосердно — по себе знаю. Умывшись, вдоволь напился прямо из сверкающего чистотой крана, причесался и ненадолго замер у зеркала, всматриваясь в свое поджившее лицо. Я искал признаки смятения и неуверенности. Люди не всегда попадаются на неосторожных словах. Иногда они привлекают к себе ненужное им внимание собственным языком тела и мимикой. Испуганные рыскающие глаза, потеющий в прохладном помещении лоб, ломанные движения, резкое оборачивание на грохот двери за спиной, убегающий взгляд, слишком широкая улыбка или нарочито громкий хохот как реакция на небрежную обычную шутку, частое дыхание, внимательное и незаметное самому, но очевидное остальным прислушивание к чужим бормотливым разговорам… Признаков странного страха много и все они могут привлечь внимание — сначала удивленное, а затем и подозрительное.

Почему так испуган новичок?

Еще тяжелее скрыть подспудную агрессию или ненависть, что старается вырваться и показаться во взгляде, неосторожном слове, наклоне набыченной головы, сунутых в карманы стиснутых кулаках или отказе присесть — желающий драться сидеть не хочет.

У меня агрессии не было. Уж точно не к тем бедолагам, кому удача улыбнулась чуть ярче, чем остальным узникам. Они честно выполняют свои обязанности, сытно и вкусно кормя целую армию заключенных. А если судить шире, то я тут — главный счастливчик. Я вольная птица. И, по сути, я единственный, кто явился сюда по собственному желанию с воли и ведь еще и уйти могу в любой момент.

Но вот испуг во мне был. Во мне жил страх попасться и никуда это чувство не денется. Наоборот — страх обострится. Ведь как раз сейчас и пришло время, когда отдохнувшему с дороги и чуть пообвыкшему новичку начинают задавать разные опасные вопросы. Причем вопросы эти будут вполне невинными и без всякой подлой подоплеки. Но для этот диалог может оказаться смертельно опасным — в буквальном смысле.

С кем чаще всего чалился, Тихон?

А такого-то знаешь? А с той-то и той-то не пересекались пути ваших крестов?

Кто тебе весточки с кухни передавал и на службу сюда приглашал? Не напрямую ведь связь шла, а через кого-то из наших доверенных?

За оружейный рычаг дергал?

Последний вопрос был самым «мутным». Я невольно стиснул кулаки, злясь на себя придурка. Ведь мне в свое время достался целый кладезь возможно крайне полезной информации — а я даже и не прикоснулся. Та кожаная сумка, переданная для Красного Арни, брошенная в ящик умирающим Костей, что родом из Мурманска. Да не факт, что там было хоть что-то про «смиренных», но, возможно, и нашлось бы что полезное. Опять же я мог потратить куда больше времени на расспросы всех в Бункере и всех, кого перевозил по снежным пустошам. Люди знают многое — порой сами не подозревая об этом. Каждый носит в себе золотые крупицы важней информации — главное добраться до этих самородков. Но я предпочел заняться делами более насущными. Не стал расшифровывать данные из той тетради, не заводил долгих разговоров с ворчливыми стариками и говорливыми старушками. Слишком мало разговаривал с живущими в Центре и даже не попытался добраться до рядовых жителей Замка. Я лишь облизнул громадный айсберг накопленных сидельцами знаний, но так и не откусил. А будь все иначе — и возможно я бы стоял здесь с куда большей уверенностью. Но, с другой стороны, погрузись я в черпание знаний, на что ушли бы десятки часов просеивания и процеживания пустой болтовни и ненужных мне данных… я бы не стал тем, кем являюсь сейчас и не добрался бы мест подобных заброшенным базам, тайным убежищам и этой вот кухни. В жизни всегда приходится выбирать — порой этот выбор неосознанный, но есть он всегда. И это только в киношных боевиках герою удается использовать каждую возможность на все сто процентов, а в реальной жизни всегда приходится чем-то жертвовать.

— Придется использовать свой страх — пробормотал я, глядя в чуть запотевшее зеркало.

Чуть подправить свою позу, чуть осознанней реагировать на слова и вопросы, почаще улыбаться и побольше задавать вопросы, поощряя подробный пересказ с уймой тех самых атмосферных мелочей и чуть что подрываясь налить чайку или опорожнить пепельницу… и меня примут не за испуганного шпиона, а за стеснительного и еще не пришедшего в себя, но в целом очень неплохого мужика, знающего свое место, относящегося к «старичкам» с уважением, всегда готового не только внимательно слушать, но и принести еще чайку, вывалить окурки и вымыть пол. Такие всем нравятся.

Зачесав чуть отросшие волосы не назад, а набок, я с минуту поулыбался в зеркало, отрепетировал положение плеч и чуток ссутулился, подумав, заправил рубашку в штаны, а их подтянул чуть выше и, оставшись довольным внешним видом, пошел к выходу, мысленно напоминая себе, что моя главная цель — собрать как можно больше нужной нам информации.

Глава 11

Глава одиннадцатая.

Я заранее настроился на самый худший вариант — на общий максимальный интерес к моей тусклой серой персоне. Я понимал, что вопросов будет больше, чем я сумею ответить. Что я окажусь в перекрестье множества жадных до новостей взглядов. И я заранее знал, что мне придется отдуваться за всех покойников — речь о тех попавших под взрыв скороварки обварившихся и умерших бедолаг. Видел я сегодня тот огромный бак с пошедшей по боку трещиной и отлетевшей крышкой. Попади под фонтан кипящего жирного бульона — и спасти не смогут нигде. Не могу сказать, что я искренне скорбел о погибших — хотя их было жаль — но вот в своей горе из-за их слишком ранней смерти я был уверен полностью. И нет я не бесчувственный монстр. Просто проживи новички хотя бы еще пару дней, для них точно также организовали бы приветственную вечеринку, на которой они ответили бы на все вопросы, поведали бы о том и о сем, тем самым максимально удовлетворив любопытство здешних старожилов. И сегодня — на таком же мероприятии, но уже для меня — я оказался бы куда менее интересен для уже пресытившихся работяг. Теперь же все стало гораздо хуже — новенькие не ответили на наверняка многочисленные вопросы, вечеринка не состоялась и в результате вся сила удара обрушится на меня. И в этом заключалась главная для меня опасность — очень уж не хотелось вляпаться из-за какой-нибудь пустячной ерунды. Ну… придется изворачиваться как угрю на горячей сковороде…

Войдя в общую зону, я широко, но не вызывающе улыбнулся, после чего замедлился и сбился с шага по пути к сдвинутым вместе столам. Сидящие за столом плечо к плечу мужики привстали, целый ряд обернулся, глядя на меня и тут же все они приветственно загомонили и замахали руками.

— Давай!

— Да не журься ты!

— Иди-иди, обмывать будем!

— С прибытием, друже. С прибытием.

— Вот ты и дома. А мы твои добрые соседи.

— Давай к нам!

— Ох, красава! Весь день отпахал, а шагает с такой улыбкой, будто и не работал вовсе!

— И не говори — нам бы его годы.

— А ну не налегайте на новичка! Видите же — не знает куда глаза деть.

Ко мне подскочил Василий Азаматович, пахнущий холодцом с чесноком и свежим водочным духом. Опустив мне чуть ли не по-хозяйски руку на плечо, он повысил голос, пересиливая общий гомон:

— А вот и Тихон!

— Да видели мы его уже. Давай его сюда, Васька!

— К нам поближе!

— Налейте ему светленькой!

— А ну! — рявкнул кто-то поспешно — Ему в ночь выходить! Совсем трезвость ума потерял, Николай⁈

— Так ведь начальство спит.

— А может и не спит! — резонно заметил мужичок лет под пятьдесят — Нечего новика под беду подставлять! Выпьет в вечер перед выходным — а мы поможем ему бутылочку приговорить. Ты ведь из нормальных? Водку пьешь?

— Пью — признался я и мой утвердительный ответ тут же заставил заулыбаться всех собравшихся и загомонить еще сильнее.

— Куришь?

— Иногда.

— Спортом занимаешься?

— Люблю это дело.

— Красивых женщин любишь? — крикнул кто-то с дальнего края стола.

— Красоту нельзя не любить — улыбнулся я, смущенно почесывая затылок и продолжая стоять у стола.

Василий Азаматович буквально силой усадил меня на стул, сам уселся рядом, пододвинул ближе ко мне тарелку с дрожащим мясным содержимым и со знанием дела пояснил:

— Холодец удался на славу! Федька делал — а он по этому делу мастак — потянувшись за стоящим на опаленной доске металлическим чайником, он привстал и громогласно попросил — А вы не наседайте все же! И лишних вопросов о всяком личном не задавайте! Я серьезно, мужики! Меру знайте! Лунь! Кинь сигареты и спички. Закуришь?

— Закурю — кивну и по наитию кивнул на стоящий неподалеку мутный графинчик с прозрачным содержимым — И стопку выпью одну. Чисто нервы успокоить.

С этим я угадал — стоило упомянуть водку и глаза смотрящих на меня стариков и уже седеющих мужиков разом потеплели еще на пару градусов, а один удовлетворенно кивнул:

— Этот точно из наших да правильных!

— Из алкашей что ли? — беззлобно буркнул Василий, наливая мне стопку до краев и ставя рядом со стаканом с чаем — Только одну! Тебе ж еще работать.

Я чуть было не опрокинул в себя водку просто так, но вовремя опомнился и сдержал руку. Поднявшись, подцепил стаканчик, обвел взглядом обращенные ко мне многочисленные лица и, дождавшись тишины, произнес:

— За встречу. И спасибо вам, что приняли да приютили. Я уж отблагодарю!

В ответ поднялся лес с мерцающими стопками, а общий гул одобрения вырвался далеко за пределы комнаты отдыха, наверняка раскатившись долгим эхом по здешним длинным коридорам. Вот теперь пора. Одним глотком выпив водку, я поморщился, цапнул вилкой кусок холодца, заел и одобрительно кивнул, опускаясь на место:

— Вкусно!

Стопку мне тут же налили еще раз — уже не Василий, а проворный мужичок в синей старой рубашке и стриженный под горшок. В ответ на возмущенный возглас Василий он лишь фыркнул:

— Не будет сегодня начальства. И в следующие два дня не появятся — сам же знаешь. Праздники у них начались и все хозяйство на нас.

— И все же…

— И все же лисы кур воруют — буркнул мужичок и ткнул меня локтем в бок — Я Тимофей. Прозвище Синька и это не потому что рубашка синяя. Смекаешь?

— Смекаю — улыбнулся я, не торопясь поднимать стопку.

— Ты Синька его давай не спаивай! — вмешались с другой стороны стола — Дай человека поспрашивать! Тихон!

— Слушаю?

— Ну как там?

— В келье тюремной? — выдержав паузу, я тихо покачал головой — Довольно страшно, врать не стану и цену себе накручивать не буду. Немало времени я там как в тумане провел. Целые недели пролетели, а я их и вспомнить не могу.

— Бывает — вздохнул Синька и сделал большой глоток чая — И меня также случилось…

— Бытие в кресте непростое, конечно — кивнул задавший вопрос старик и махнул рукой будто мухой отгоняя — Но мы там все побывали, годы провели и тема эта нам неинтересна. Ты давай про другое!

— Про другое? — я с взглянул на него с искренним недоумением.

— Про Землю нашу! — пояснил старик и прихлопнул ладонью по столу — Про Родину нашу! Как там бытие идет? Что нового? Какие свершения и достижения? От чего лечат да чем калечат? Самолеты как быстро летать начали? Не запретили ли водку снова? Нам все интересно! В наши времена ничего годами не менялось — а сейчас, если слухам верить, там каждый год мир с ног на голову переворачивается…

— Вот теперь понял — хмыкнул я, чувствуя, как с души сваливается тяжелый камень — Что ж… рассказывать придется долго…

— А мы никуда не торопимся! Ты главное говори погромче — а то стол длинный и глуховатых у нас прибавилось.

— И с чего начать?

— Давай про политику проклятую!

— Лучше про колхозы!

— Какие колхозы, дурень? Они тридцать лет назад кончились вместе с председателями!

— Тогда про машинерию сельского хозяйства!

— Да ему-то откуда знать? Не комбайнер же он!

— А вдруг!

— Пусть про кино расскажет! Говорят, на экранах царит разврат! Вытворяют мол там всякое — и даже не ночью, а прямо посреди дня!

Рассмеявшись, я успокаивающе поднял ладони и заговорил:

— Да я много чего знаю. У нас сейчас новостей так много, что только знай читай да смотри. И начну с описания разврата…

— Вот это тема! А про комбайны им потом отдельно расскажешь! Давай, Тихон! Рази про разврат!

А я, дурак, вопросов о крестах да чалках боялся. А народ вон что интересует — хотя оно и понятно, если так посудить.

* * *

В результате я больше часа рассказывал о новшествах Интернета, гаджетах, виртуальной реальности, возможностях современных автомобилей и обо всем том, что интересовало трудников огромных кухонь. На некоторые их вопросы, касающиеся родной планеты и родной страны, я ответить не смог — да и кто бы мог предугадать, что кому-то из них захочется узнать о судьбе некоторых из заседающих в президиуме двадцать пятого съезда коммунистической партии, текущем репертуаре Большого театра, цела ли еще Медвежья пещера у реки Печора и сколько сейчас платят посуточно трудящимся в составе геологических экспедиций.

В ночную смену меня отправили не одного, а вместе с Айтаном Ивановым, невысоким улыбчивым якутом, выпившим больше меня раза в два, но при этом твердо стоявшим на ногах, говорящим и действующем с трезвостью и взвешенностью. Восемьдесят четыре года назад он был рожден в поселке Бриндакит, откуда его семья позднее перебралась в Якутск. Там он с юношества выучился на сапожника, достаточно долгое время работал по специальности, из-за трагедии рано похоронил родителей и двух сестер, после чего решил круто поменять жизнь. Продал все и отправился сначала в солнечный город на две недели, где остановился в санатории по путевке, намереваясь отдохнуть, присмотреться и понять как тут вообще и что носят на ногах здешние люди. Но вообще жить он хотел в местах, где зимы не столь суровы как в родном краю, но все же достаточно длинные и снежные. Выбрать город не успел, да, впрочем, и отдохнуть тоже — на третий день угодил сюда после долгой беседы у пивной бочки с неприметным мужичком в серой кепочке. В тюремном кресте прижился легко — это ж разве холода? Ерунда, однако.

Пристрастился к чтению, выменивал книги какие удалось достать, сумел восстановить часть необходимого для любимого ремесла инструментария и принялся починять обувку сидельцев. Чинил вообще бесплатно или в обмен на материал какой-нибудь. Шил красивые домашние туфли с толстой кожаной подошвой — за них брал плату соразмерную. Научился шить жилеты, не раз приходилось перешивать шубы, не сосчитать сколько раз шил с нуля рюкзаки или вместительные сумки с длинным ремнем. Всему пришлось учиться самому. Годы шли и он думал так и помрет в кресте — не рассчитывал прожить все сорок лет, ведь все же скучно, а от скуки люди помирают. Но тут вдруг с ним связались, завязали через посредников разговор, намекнули на иной возможный исход судьбы… и так вот он оказался на тюремных кухнях. Здесь не скучно — много обязательной работы, затем разговоров. Опять же продолжает шить одежду, но пуще всего ценит возможность и дальше заниматься любимым делом — сапожным.

Толкая вместе со мной тяжело нагруженную тележку, бодрый старик чуть пьяно сверкал глазами и говорил, говорил, наслаждаясь моим вниманием.

— Мы ведь тоже как обувь, Тихон! Каждый человек как обувь — но не новая, а хорошенько так поношенная. А каждая обувь — как человек! Со своим началом, судьбой, жизненными превратностями и смертью.

— Хм… сравнить человеческую жизнь с парой ботинок?

— Конечно! Каждый человек и каждая пара обуви — как поэма! Мать, родившая дитя и с отцом воспитавшая — посылают в мир творение! Сапожник, что обувь создал по нужной мерке, будто поэму написал. Ведь тоже законченное творение — как не посмотри. И как не крути, но и судьбы схожи — какой-то человек каждому по душе, всем он хорош, а вот у другого характер тяжелый, с людьми неуживчив. И обувь также! Одна прямо как влитая сидит на ноге — мягко в ней, удобно. А другая там натрет, здесь колет, тут сдавливает… Разве не схожа обувь с людьми? Скажи! Только говори честно!

— Если честно… то не соглашусь — мягко произнес я — Нельзя обувь с людьми сравнивать.

— Это почему же?

— Хорошая обувь тем и хороша, что сидит у меня на ногах как мне удобно. Именно что мне, а не ей. А ведь я ее топчу, в грязи мараю, бью о камни, топчу ею кострище, а как состарится — беру да выкидываю и тут же забываю. Но с обувью так можно — я ее купил и это предмет. А удобный человек — это какой? Который никогда не возразит, не укорит, во всем безотказно поможет, ни в чем не откажет. Это ж не человек, а раб получается. Слуга.

— Друг?

— Даже друзья часто не сходятся во мнениях. Бывают ссорятся. Случается, что и дерутся. А обувь меня не ударит — хмыкнул я — И если обуви положено на моих ногах хорошо и удобно сидеть, то из людей мне никто и ничего не обязан.

— Хм… эк ты завернул… — помедлив, Айтан кивнул и присел отдохнуть на ящик с маслом, пока я один разгружал тележку — я сам настоял, сказав, что в кресте насиделся и тело требует нагрузки — Но про судьбы ты ведь согласен? У каждой пары обуви своя судьба — и у человека также.

— Ну… тут соглашусь. Кого-то жизнь бьет и покоя не дает, а кто-то десятилетия живет в покое безболезненном. Так бывает и кроссовок — кто в них каждый день бегает, а другие годами не достают из шкафа.

— Вот! А теперь удивлю тебя вопросом. Скажи мне, Тихон, чем хороший сапожник хуже поэта или скажем писателя какого?

— Ну…

— А ничем не хуже! А может и лучше — ведь книги не все читают, а обувь каждому нужна! — старик победно сверкнул глазами и тут же замахал руками, останавливая сам себя — Но я о другом.

Представь, что пара обуви — это заготовка поэмы! Он отдает ее заказчику, тот обувается — и начинает ходить своими тропами да дорожками. Там царапину поставит, здесь язычок надорвет, тут шнурок порвет или подошву продырявит. Рано или поздно обувка придет в негодность — и тут ее несут сапожнику.

— К вам?

— Да к любому — отмахнулся Айтан — И вот я берусь за полный ремонт потрепанных ботинок, тем самым даря им новую долгую жизнь. Смекаешь? Ботинки старые — а жизнь у них теперь новая. Еще сотни километров в них пройти можно! Еще послужат!

— Не совсем понимаю, если честно… — я удивленно замер с небольшим мешком чего-то вроде гороха в руках.

— Так ведь все просто! Ты вот жил себе спокойно — и тут бах и твоя старая жизнь закончилась. Очнулся в кресте и снова по новой. Только прижился и тут бах — и ты уже у нас на кухнях. Смекаешь, Тихон? Ботинки старые, а ведь жизнь-то у них новая! И надо просто шагать в них дальше и дальше.

И тут я понял — Айтан пытался меня приободрить, делая это с удивительной поэтичностью и, пожалуй, чрезмерной иносказательностью, и используя практичные приземленные понятия.

Что ж… я благодарно улыбнулся и кивнул:

— Теперь понял. Большое спасибо, Айтан. Надеюсь, приживусь здесь.

— Попал в новое место? Знай себе шагай дальше! — заметил старик и поднялся — Катим назад?

— Катим назад.

— Ты просто иди рядом, Тихон — я сам толкать буду. Нам старикам знаешь ли тоже спорт полезен. Скажи, а ты к нам босиком попал?

— Можно и так сказать. Но тут обувь выдали.

— Тапочки аховые — поморщился старик — Поставлю тебя в очередь на нормальную обувку. Ноги надо держать в удобстве, Тихон.

— Большое спасибо. А велика очередь?

Айтан подмигнул:

— Тебя вперед пододвину.

— Ну нет. Так нельзя.

— Да они давно уже не ходоки. А тебе в ночные смены ох как набегаться придется. Эти тапки тебе быстро ноги натрут.

— И возразить нечего.

— А ты и не возражай. Лучше спрашивай. Знаю ведь, что тебе все тут интересно. Так что задавай вопросы смело — времени у нас полно, а я поговорить ох как люблю. А книги ты читать любишь?

— Люблю.

— Значит темы для разговоров у нас не исчерпаются — удовлетворенно кивнул Айтан — Ну спрашивай давай. О чем знать хочешь?

— Да обо всем — честно признался я и махнул рукой в сторону оставленных позади кухонных помещений — Там ведь не кухни сами по себе удивительны, а телепортация. Чего только та стена с дырками стоит… голова кругом!

— Еще бы! Расскажу и про телепортацию что знаю. Да ты и сам сегодня увидишь что там у них в отделе их крохотном происходит.

— Погодите… в отделе телепортации?

— Ну да. Он ведь тут рядом — хотя какой еще отдел… так — коридор да несколько комнат. Вообще это не наше дело, но повара дежурные только обрадуются, если мы предложим им честный обмен. Они нам вкуснятины да чуток водочки холодной. А мы как продукты навозим, отнесем в тот отдел ночную трапезу, да может уборку там небольшую сделать надо ежедневную, если попросят. Сам понимаешь — тут везде чисто должно быть. А ты заодно осмотришься. Ты швабры не гнушаешься?

— Не гнушаюсь — ответил я, стараясь не показать всех охвативших меня эмоций — И чистоту люблю. Очень люблю…

* * *

Не получилось.

Рано я обрадовался.

Впрочем, будь иначе и получись у сапожника Айтана показать мне святая святых этих чуток мистических и гулких ночью кухонь, я бы, пожалуй, насторожился — слишком уж все легко и просто. Но дело не выгорело и мне прямо полегчало. После того как мы ударно потрудились во благое дело — а я действительно считал, что кормить узников надо обильно, вкусно и без перебоев — Айтан отвел меня в небольшой уголок с парой стальных столов, где мы плотно перекусили. Еда абсолютно обыденная здесь и столь уже удивительная для меня — невероятно вкусное овощное пюре с сосисками и добрым ломтем свежего хлеба. К этому нам еще не старый повар подал по стакану легкого бульона, а затем и по чашке сладкого чая. Когда мы все доели и я принялся мыть за нами обоими посуду в большой стальной мойке, Айтан отправился «договариваться». Его ен было довольно долго, а когда он вернулся, по его унылому виду я понял итог переговоров и успокаивающе улыбнулся, заранее давая понять, что все в порядке.

— Даже отругали — вздохнул старик, прислоняясь плечом к стене и скрещивая руки на груди — Не положено мол и все такое. Как же! Не положено! Да мы все там побывали — и в радиорубке, и в тех технических помещениях. Чего там такого-то?

— Ну… раз не положено…

— Да ерунда все это! Просто фурриары празднуют сегодня, пьют много. А они как водочкой фибры души напитают — так сюда возвращаются, вниз спускаются и начинают ходить по цехам и коридорам.

— С досмотром?

— Да нет. Чего нас досматривать? — Айтан даже удивился — Ночные работают, дневные отсыпаются, сидельцы все накормлены чин чином.

— А чего тогда?

— Да просто так. Но настроение у них переменчивое. Могут мимо пройти, могут осерчать незнамо на что и выговор сделать. Вот поэтому и не пустили нас сегодня. Боятся нагоняя.

— Ну и правильно — хмыкнул я, продолжая мыть уже чужую грязную посуду.

— Да брось ты чужие тарелки намывать, Тихон! Нам сейчас отдыхать положено — а через часик начнем мусор вывозить. Его как раз накопится побольше.

— Да я и отдыхаю — возразил я — Это ж не работа…

Удивленно пробурчавший что-то старик вдруг заулыбался и хлопнул меня по плечу:

— Понял я, однако. Ты просто в камере своей одиночной заскучал совсем. Там ведь занятий и нет никаких.

— Вообще никаких — признался я, направляя струю горячей воды на покрытую пеной тарелку — Не успел проснуться — а все дела уже сделаны. Только и остается что рычаги дергать.

— Рычаги дергать — повторил Айтан и, пододвинувшись поближе, тихо спросил — А ты все до единого рычаги дергал? Ну первые два понятно… я спрашиваю про тот, что… ох… — отступив, он замахал руками — Прости, Тихон. Знаю, что о таком спрашивать не принято. Не удержался просто. Все мы тот рычаг дергали — сначала так просто по незнанию. Никто ведь не объяснял, что к чему. Так что ты не серчай.

Не став ничего говорить, я со спокойной улыбкой пожал плечами и продолжил мыть посуду. А ведь старика прямо сжигает любопытство. Он заранее извинился, но наверняка ожидает, что я все же поведаю ему правду о орудийном рычаге. Вот только я буду молчать — так как не знаю слишком многого.

— Схожу за чем — вздохнул Айтан — Тебе покрепче?

— Спасибо — кивнул я и он ушаркал, оставив меня витать в мыслях и поднимающемся от мойки горячем паре.

Смиренные или не смиренные.

Истинные солдаты и отказники — это самое верное сравнение.

Да, в первые дни и недели оказавшийся в кресте узник дергает вообще за все поддающиеся рычаги. И его нельзя за это осуждать — это скорее неосознанное действие желающей выбраться на волю крысы. Вдруг рычаг откроет проход в стене? До тех пор, пока не случатся первые чалки, пока не откроется кокпит, ты и не поймешь, что происходит во время нажатия на рычаг. А вот потом, все осознав, прожив сколько-то времени в вечном круговом полете, ты уже делаешь осознанный выстрел — или не делаешь.

А здесь на кухне какие люди ценятся больше? Те, кто стреляет? Или те, кто идет в отказ?

И на чистую логику здесь полагаться нельзя — ведь логика кричит, что раз это режимное предприятие, обеспечивающее питанием «работников», то работники должны трудиться, а не филонить. Если вернуться мыслями в прошлое, в ту столовую моего детства, где каждый день кормили мрачных пропыленных водил, бульдозеристов и прочих, то было бы странно даже подумать, что кто-то из этих работяг сегодня не сел за руль и не начал выполнять дневную норму. А если такие и появлялись — то их просто увольняли. А здесь сидельцев не трогают — хочешь дергай орудийный рычаг и получай в награду обильное вкусное питание и прочие мелкие житейские бонусы вроде вина и сигарет. Хотя я до сигарет не дожил в кресте, но, думаю, пробудь я там пару лет и начали бы выдавать побольше всякого. Ну а не хочешь стрелять — не стреляй. Но сиди на скудном пайке отказника.

Так что исходя из логики — сюда должны набирать исправных трудяг, что не зря занимали крест.

С другой стороны, здесь все как один люди мягкие, спокойные, улыбчивые — я бы даже сказал люди мирные.

Черт его знает, кто здесь больше котируется. Я пока не разобрался и предпочту не спешить с «чистосердечными признаниями». К тому же это снова будет слишком подозрительно — я только появился здесь, никого не знаю и вдруг решаю открыть душу первому встречному. Поэтому…

— Здравствуй, Тихон — спокойный, ровный, довольно благожелательный и при этом очень пьяный голос оторвал меня от размышлений и монотонной работы. Голос был мне незнаком.

С уже отрепетированной улыбкой я повернулся, ожидая увидеть седого повара, решившего познакомиться лично и перекинуться парой слов. Я улыбнулся и… осекся, не выдавив ни слова. Передо мной стоял не повар. И не чернорабочий вроде меня.

Фурриар.

Это я понял сразу — хватило одного взгляда на лицо. На лицо Кощея Бессмертного из старых советских фильмов. Сероватая кожа, чуть выпученные округлые глаза, большой нос, неестественная худоба лица в целом, отчего кости выступают под кожей подобно тяжелым валунам. Тонкие длинные губы с резко опущенными уголками, широкий подбородок при общей вытянутости лица. Как есть Кощей. Спустя секунду я понял, что дополнительное сходство с киношным злодеем из сказок этому человеку придал плотно сидящий на его голове золотой широкий обруч с тонкой богатой резьбой.

— Здра… здравствуйте… — кашлянул я, медленно опуская руки.

Хорошо, что я уже мокрый — из-за обильного пара от слишком горячей воды, которой я никак не могу насытиться. Потому что я вспотел так быстро, что не заметить этого было бы просто невозможно. А так просто добавилось лишних капель на лбу.

— Ты работаешь — констатировал фурриар.

— Работаю — кивнул я, стоя как оловянный солдатик.

Он был выше меня на полголовы. Сухощавый. Очень длинные руки — куда длиннее моих. Длинная шея тоже выглядит по нашим земным меркам неестественной.

— И работаешь ты хорошо, Тихон — не обращая внимания на мое оцепенение продолжил фурриар и покачнулся — Я Вангур. Один из управляющих кухнями. Ты работаешь на меня.

— Да — я повторил свой кивок — Я слышал о вас. Вы главный.

Передо мной стоял тот, кто отправил Василия Азаматовича обратно в тюремный крест и промариновал его там долгое время в полной изоляции. Покрасневшие выпученные глаза фурриара еще раз осмотрели меня с ног до головы, после чего он неспешно вытянул руку, взял с края стола один из только что вымытых мной стаканов, пристально изучил еще мокрое чистое стекол, удовлетворенно кивнул и, перевернув стакан вниз дном, до половины наполнил его синеватой жидкостью из бутылки в другой руке.

— Работай хорошо, Тихон. Работай хорошо всегда. И проблем не будет.

— Конечно. Я старательный.

— Мы увидим — произнес фурриар, протягивая стакан.

Когда я забрал его, он взял второй стакан, также внимательно и пьяно изучил, кивнул, налил еще половину и протянул ко мне:

— Давай по-вашему. Со звоном. У нас сегодня большой праздник. Главный праздник. Выпей за здоровье фурриаров, Тихон.

— С удовольствием — я позволил себе робкую улыбку — Большое спасибо. За здоровье фурриаров! За вас, господин Вангур!

Чокнувшись, я влил в себя синеватую жидкость, проглотил и… зашелся в сиплом кашле. Горло обожгла какая-то адская смесь. Досталось даже языку и деснам. А пищевод будто свинца раскаленного налили. Еще мгновение и… я замер, изумленно глядя на улыбающегося фурриара сквозь пелену выступивших слез.

Обжигающая боль исчезла. Внутри поселилась спокойная холодная благодать.

— Это тулра — сказал Вангур и налил в мой дрожащий стакан еще чуть-чуть — Национальный напиток. Пей, Тихон. Пей за фурриаров. А потом отдыхай — я разрешаю.

— Благодарю, господин Вангур! От души!

Он уже уходил, ведя рукой с бутылкой по стене и унося с собой медленно опустошаемый на ходу стакан. Я тоже был опустошен, стоя с добавочной порцией иноземного самогона и глядя в след так напугавшему меня человеку… хотя он не человек. Фурриар Вангур. В его глазах я прочел немногое, но прекрасно уловил в нем такое холодное непроницаемое внимание с каким смотрит на вас крокодил через стекло террариума.

Меня повело. Мягко, но уверенно. Выключив воду, я сделал шаг и упал на высокий табурет, на котором недавно ужинал. А ведь я поел прямо плотно. Не должно было меня так шарахнуть — но по мозгам ударило будь здоров.

— Ох ты! Это ведь сам Вангур тебя попотчевал, Тихон! — подскочивший Айтан пораженно закачал головой, не сводя жадных глаз со стаканом с самогоном — Да еще чем!

Я молча протянул ему тулру и сипло спросил:

— А где мой чай?

— Сейчас все будет! — заверил меня Айтан и, опрокинув в себя стакан, зажмурился и зашипел, медленно стравливая воздух — Ох-х-х-х-х… аж до печенок…

— Аж до печенок — согласился я, но имел в виду совсем не крепость самогона.

Фурриар был пьян. Очень пьян. Но его опьянение больше выражалось в «физике», а не в «психике». Он шатался, явно с трудом удерживал равновесие, лицо пьяно оплыло, голова наклонены, но при этом он смотрел налитыми кровью глазами внимательно и оценивающе, а двигался нарочито медленно и аккуратно — понимая, что пьян и с трудом контролирует себя. Там на Земле я тоже встречал таких людей. Одни из самых опасных. Пьют больше всех, всем наливают, но при этом там внутри своих голов не пьянеют, внимательно наблюдая за происходящим вокруг и ничего не забывая на следующий день.

Отдышавшись, я взял у пришедшего в себя Айтана стакан с горячим чаем и, все еще не чувствуя толком рта, принялся прихлебывать мелкими-мелкими глотками сладкую черную жижу. Слишком сладко — как и просил. Мне нужна сейчас дешевая быстрая энергия и от переслащенного чая я получу ее в избытке. Горячий сладкий чай подстегнул и без того разогнанные стрессом тело и разум, но нервный пик уже прошел, и я привычно начал давить эмоций, первым делом вернувшись к мытью посуды — любое будничное дело лучший помощник в самоуспокоении. Стоящий рядом Айтан что-то бубнил, но я не сразу расслышал его слова и пришлось переспросить.

— Я говорю — чего он тебе сказал-то? Вроде как улыбался…

— Улыбался — подтвердил я, чувствуя, как к онемелому лицу возвращается чувствительность — Разрешил нам отдыхать. Так и сказал — выпейте мол и отдыхайте.

— Ну вот и смене конец — обрадованно заулыбался старик — Посидим в общей зоне? Есть у меня чутка водочки прибереженной и закуски к ней.

Я покачал головой:

— Буду дальше работать.

— Так ведь тебе разрешили отдыхать идти — не понял меня удивленный Айтан, опускаясь на ближайший стул — Ох в голову ударило как… одно слово — тулра. Но вещь! Вещь! Так… я ж не о том… Так чего ты отдыхать не хочешь?

— Некрасиво это — просто ответил я, неспешно закрывая воду и вытирая руки прямо о рабочую рубашку — Это ведь считай мой первый рабочий день. И пусть он пришелся на праздник, но вот так убегать с середины рабочей смены — это не по мне. Но ты иди, Айтан. У тебя-то не первый рабочий день.

— Ох сколько их уже за плечами — прокряхтел старик и поднялся — Ну пойдем тогда, работяга.

— Куда?

— Так ведь мусор нам еще таскать не перетаскать. И да — прищурившись, старик хитро взглянул на меня — Это ведь проверял я тебя. Захоти ты смену закончить — пристыдил бы. Ведь к утру баков с мусором только прибавится. Все загромоздят. И на кого мы это дело бросим? На бедолаг с утренней смены? Негоже так, однако.

— Вот и я о том же — улыбнулся я, поворачиваясь к стене, где висели длинные непромокаемые фартуки — Вот и я о том же.

— Но до самого утра работать — тоже дурость! — припечатал Айтан — Управимся пораньше — и отдыхать! Мы ведь тут дела ради, а не отчетности для. Верно?

— Даже спорить не стану — хмыкнул я, вывозя поскрипывающую тележку в коридор — Откуда начнем?

— С цеха первичной подготовки. Там как раз недавно должны были с потрошением и чисткой замороженной рыбы закончить. И хоть нам всегда самый свежак приходит, попадаются бывает и тухлые экземпляры и уж вонь тогда на все помещение. Но рыбу тут винить нечего — среди людей тоже тухляк встречается. Согласен, Тихон?

Я улыбнулся и промолчал, тем самым не давая вовлечь себя возможно в столь же «тухлую» ситуацию с обсуждением кого-нибудь из здешних не слишком пришедшихся всем по нраву старожилу. Согласись я с Айтаном ненароком — и того гляди он мысленно запишет меня на ту или иную сторону. А стороны тут есть — не может не быть. В любой человеческой общине обязательно тлеет скрытое давнее противостояние. Повороши угли мнимой доброжелательности — и вспыхнет злое пламя.

Сначала мы вывезли полтора десятка полных тяжеленных баков с цеха подготовки. И честно признаю, что столько рыбьей требухи мне прежде видеть не приходилось. Вся эта нашпигованная крупной серебристой чешуей масса при каждом толчке норовила выплеснуться из баков на чистый пол и приходилось быть настороже. Потом мы перешли к другим цехам и маршрут туда-обратно соответственно удлинился.

После где-то восьмой ходки — включающей в себя погрузку тяжелых баков, толкание тележки до приемника отходов, опорожнение, снова погрузку и путь назад — я ощутил первые болевые уколы в плечах, спине и руках. Айтан, работая наравне со мной, смотрел как я разминаю мышцы и тихонько посмеивался. После пятнадцатой ходки я ощущал себя как после полноценной силовой тренировки, полностью протрезвел и потел так обильно, что при каждом возвращении вливал в себя пару больших стаканов воды. Старый Айтан тоже подустал, но выглядел куда свежее меня и продолжал посмеиваться. Он еще и успел выкурить как минимум три сигареты, делая это с искренним удовольствием и не забывая подпитывать хмельное тело микродозами алкоголя — по стопочке и все с тем же искренним удовольствием. После двадцать-какой-то ходки я продолжал работать, но ощущал себя как после разгрузки вагона с углем — а эти ощущения мне были вполне знакомы с ранней молодости, как и подъемы на плечах один за другим мешков с цементом по лестничным клеткам. Айтан все еще держался, но уже не улыбался, не курил, не подливал себя водки и назад я возил его пустой тележке. Он, как и я, почти достиг своего предела. Но я сам-то восстановлюсь за считанные часы — дайте только поспать чуток. А вот старику так легко восстановиться не удастся. Теперь понятно почему здешние так радуются приливу свежей крови. И почему они с таким одобрением поглядывали на мои бицепсы и широкие плечи.

— Молодцы мы с тобой, однако — выдохнул Айтан, когда мы закончили и стояли на краю практически чистой и абсолютно пустой мусорной ямы.

А ведь мы налили ее полужидкими отходами почти до краев. Потом я еще добавил щедро воды из шланга, Айтан дернул за рычаг и… на наших глазах помои испарились, телепортировавшись неизвестно куда. Я напором вымыл стены, свернул шланг и тоже закурил, встав рядом со стариком. Усталое тело дрожало от самого осознания, что все завершилось и можно идти отдыхать. Хотя планы у меня были совсем иные — сейчас середина ночи, смену мы закончили ударно, скоро разойдемся по комнатам и у меня появится шанс ненадолго покинуть кухни и наведаться к своим. Сегодня лучшее время — все пьяны, начальство празднует и тоже пьянствует.

— Молодцы — согласился я вслух и сделал затяжку поглубже — Приятно довести дело до конца.

— Отдыхать можно с чистой совестью.

— А то — фыркнул я.

Сигаретный дым был так вкусен, что пришлось силой отгонять фальшивое ощущение, что после такой физической нагрузки сигаретка мол только на пользу организму пойдет. Прислушавшись к себе, убедился, что на похмелье нет и намека. В усталой голове кристально чисто, мыслю трезво. Благодаря этому сразу возникли сомнения, что тело выдержит переход через заполненный льдом наклонный опаснейший тоннель.

— Пойдем? — предложил я.

— Пойдем, Тихон, пойдем — согласился старик, швыряя окурок в яму.

Свой я бросил туда же, повернулся и… снова замер, а сердце сделало лишний удар. Там стоял фурриар Вангур. Стоял, прислонившись плечом к стене неизвестно как долго и спокойно слушал нашу незамысловатую беседу. Встретившись со мной взглядом, он без всяких прелюдий напомнил:

— Я же сказал отдыхать.

Ожидая ответа, он поднес к губам такую же как в прошлый раз, но явно свежую бутылку и сделал небольшой глоток.

— Сказали — кивнул я и перевел взгляд на закашлявшегося напарника.

— Да уж решили доделать — заискивающе улыбнулся Айтан — Не бросать же вот так, однако. Дело есть дело.

— Дело есть дело — повторил Вангур и, помолчав, отлип от стены и поманил нас рукой — Пойдем. Выпьем вместе. Сегодня праздник.

Айтан обрадованно закивал и заулыбался. Я поступил единственно возможным путем — с улыбкой кивнул и, толкая пустую тележку, двинулся за шатающимся фурриаром навстречу празднику.

Проклятье…

Эта ночь уже кажется невыносимо долгой. Еще пара таких событий — и ночная смена покажется мне вечной.

Глава 12

Глава двенадцатая.

Удивительно, даже немного странно, но начавший шагать куда более уверенно к концу нашего путешествия Вангур привел нас не куда-нибудь, а в то самое место, куда я так хотел попасть — в помещения, связанные с телепортацией. За ничем не приметной дверью, выкрашенной шаровой краской, был обычный пустой коридор, крепко пахнущий куревом, немного алкоголем и тем очень характерным запахом вышедшего на рабочую мощность вездехода и «застенными» шестеренками, улитыми разогретой алой смазкой.

Тут имелось четыре двери. Три из них были открыты нараспашку. Единственная запертая находилась почти у входа, и мы миновали ее без задержки, а вот у каждой следующей делали паузу в несколько секунд, пока Вангур проверял что там да как там, после чего мы шли дальше. Эти задержки позволили мне все рассмотреть и любопытства я не скрывал — было бы страннее, прояви я безучастную сдержанность. Низшие слои всегда стремятся заглянуть в быт высшего общества.

За второй дверью расположилась радиорубка и именно она выносила в коридор запах сигарет. Дым тут стоял густой и с ним почти не справлялись два работающих и явно земных напольных вентилятора — названия фирм производителей были смутно знакомы. Внутри имелся один фурриар, погруженный в чтение книги и два сидящих у крайней левой консоли луковианца, тихо с кем-то переговаривающиеся на родном языке. При виде заглянувшего фурриара луковианцы тут же вскочили, вытянулись, заулыбались. Поприветствованные, они вернулись на свои места, не преминув скользнуть взглядами по мне и Айтану.

За третью дверью обнаружилась комната столь характерная по виду, что я снова вспомнил уже не раз всплывавшую в памяти столовую детства. Те же столы, стопки папок, стоящие у стен шкафы, забитые бумагами, два устройства, сильно напоминающих старомодный телефонные аппараты и сидящий в этом царстве старый фурриар с зачесанными назад волосами, цепким взглядом из-под клочковатых бровей и нервными порхающими с папки на папку руками. Слева от него стояли бутылка и наполовину пустой стакан. Когда мы заглянули, он торопливо что-то выписывал в столбик на листе бумаге. Вангур произнес несколько слов, и мы пошли дальше, не удостоенные даже взгляда. Скорей всего это что-то вроде учетного отдела, где фиксируется все поставленное на кухни, переработанное и отправленное в виде готовой пищи узникам.

Ну и четвертая дверь была еще более характерной — курилка, она же комната отдыха, обставленная с претензией на комфорт. В стенных нишах три подсвеченные разноцветные икебаны, мягкий свет с потолка, два длинных и удобных даже на вид дивана друг против друга, между ними по-настоящему широкий и длинный невысокий стол, легко разместивший на себе целую батарею бутылок и массу тарелок. Еще я насчитал семь разноразмерных картин в самодельных красивых рамах, а одна из стен представляла собой искусно нарисованный водопад низвергающийся с поросшим зеленью бурых скал. В комнате вкусно пахло жаренным мясом и душистым хлебом. В животе невольно заурчало — недавний сытный перекус был уже переварен и пущен в дело. Организм требовал добавки.

— Здесь все съедобно. Исключая вас двоих — Вангур усмехнулся и уселся по центру одного из дивана, указав нам на стоящий напротив — Садитесь. Ешьте. Пейте. Меня сегодня опасаться не надо. Ваша ночная смена завершена. А я не начальник, а добрый собеседник.

Я благодарно улыбнулся, следом за спутником усаживаясь на край противоположного от фурриара дивана.

«Все съедобно, исключая нас двоих?».

Что он хотел сказать этими странными словами? Речь о нас с Айтаном и мы люди. То есть считать нас чем-то съедобным по умолчанию нельзя — мы же ведь тут все цивилизованные. Но Вангур, как не крути, тоже человек, пусть и с другой планеты. И его тоже ну никак нельзя считать источником пищи — однако себя он не упомянул, иначе произнес бы иную цифру.

— Ешьте — повторил Вангур — Пейте.

Подавая пример, он, продолжая говорить с легким картавым акцентом, принялся наваливать того и сего на тарелку, явно не переживая о калориях. Хотя при такой худобе — и при таком количестве алкоголя — ему только на пользу. Пить он не забывал, успев между делом сделать пару глотков из первого попавшегося под руку бокала. Наспех закинув в рот пару кусков фиолетового студня, он откинулся на спинку дивана, неспешно закурил самую настоящую сигару — Тринидад, вроде как кубинская и не из дешевых — пыхнул вкусным дымом и сквозь него благожелательно взглянул на нас, угощающихся его дарами.

Я невольно ощутил себя кем-то вроде работяги с плантации, так отменно потрудившегося, что хозяин пригласил его отобедать остатками пиршества на высокой веранде, откуда так хорошо просматриваются ряды виноградников, заросли сахарного тростника и потные согбенные спины трудяг.

Не самые подходящие к случаю эмоции я скрыл самым действенным способом — полностью погрузился в смакование еды и напитков. Каждый кусочек тщательно разжевал, каждый глоточек распробовал. И это помогло — палитра чуждых, но приятных вкусов удивила меня, отвлекла от злых мыслей.

Наклонившись, Вангур налил себе из бутылки, плеснул нам столько же, жадным глотком ополовинил свою порцию и, опять откинувшись, закинув ногу на ногу, задумчиво произнес:

— Мы такие похожие… и такие разные. Воистину плоды с одного древа, разнесенные по вселенной.

Акцент почти исчез. Более того — он заговорил так звучно, правильно и красиво, будто обучался на не самых дешевых актерских курсах.

Повисла пауза.

Поняв, что это было приглашение к беседе и отмолчаться нельзя, а упускать такой шанс и вовсе глупо, я с огромным трудом удерживал рот на замке. Я тут младший. Новенький. Не мне поперед старшего рот разевать. Вот только прихлебывающий спиртное Айтан не торопился что-то говорить, и я незаметно ткнул его коленом, благо фурриар смотрел в потолок.

— Но мы все же разные — заметил Айтан, показав, что слушает.

— Разные — согласился Вангур, крутя в пальцах сигару — Но в этом нет ничего странного. Мы все — плоды окружающей нас среды, ее производное.

Мы синхронно кивнули. Тут все логично. Но Вангур решил развить тему:

— Вкус винограда зависит не только от почвы, где он произрастает, но и от температуры, частоты дождей или полива, количества солнечных дней, от используемых удобрений… Возьми с одной пышной грозди по виноградинке, посади в разных частях планеты, взрасти, попробуй собранный урожай и поймешь — все они разные на вкус. Где-то сладкий, какой-то с кислинкой, третий нечто среднее, а четвертое и в рот не возьмешь — горчит!

— А где-то виноград и не вызреет — тихо заметил я.

Вангур наставил на меня тлеющую сигару:

— Верно! А где-то среда обитания такова, что растение и вовсе не даст плодов. Ты не так глуп, как кажешься, Тихон.

— Да нет… просто я в детстве жил в деревне. Бабушка много чего сажала, ухаживала старательно за побегами, но не всегда они приживались. А одна яблоня, хоть ее и удобряли, окапывали и опрыскивали, как и другие, все равно стала мелким и кислющим дичком.

— Верно! — повторил едва заметно улыбнувшийся Вангур — И что сделали с той яблоней?

— Ближе к зиме срубили и попилили на дрова — ответил я чистую правду — Бабушка не любила бесполезные деревья. Я просил не рубить, но она сказала: одичавшая яблоня ничего не дает, а другим солнце загораживает.

— Что ж… бабушка твоя сурова, но справедлива. Жива?

— Давно умерла.

— Жаль. Такие люди должны жить долго. Хотя, надо сказать, вы, земляне, как раз та яблоня, что стала дичком — кислющим да мелким. Но вас не срубили. Но однажды срубят — ведь вы сами плодов вкусных не даете, а другим солнце загораживаете. Впрочем, может и не тронут…

— Я не… извините… не понял.

— Дички вы — просто сказал Вангур — Я даже спрашивать не буду, знаешь ли ты, что за колоссальное создание вморожено там в ледяной столп. Ты видел его?

— Видел.

— С другими общался на эти темы? А ты, Айтан?

Старик что-то пробормотал, полностью погрузившись в еду и питье. Ел так, будто нас впроголодь держали — что не так. Хотя вкус этой еды настолько необычен, что я тоже то и дело забрасывал в рот волоконца того и кусочки сего. Вон та штука как хорошо посоленный айран, сдобренный мятой и красным перцем.

— Общался много раз — подтвердил я — Все по-разному говорили. Один сказал, что это чудовище, напавшее на этот мир.

— Это сборщик — буднично произнес фурриар — Что-то вроде танкера прибывшего на заливку, но плененного и замороженного. Он не единственный в своем роде, Тихон. Это не мифическое уникальное создание. А простой работяга вроде тебя, старательно выполнявший порученную ему работу. Безликий трудяга — один из сонма. Ты чернорабочий — и он тоже. Ты возишь мусор по одному и тому же маршруту, сбрасывая его в приемник отходов. И он сродни того — только его можно сравнивать с танкером полного перерабатываемым по пути вкусным жирным молоком…

— Что? — вырвалось у меня.

— Ты не знал?

— Откуда⁈ — я оторопело потянулся к чужим сигаретам, но опомнился и отдернул руку.

— Кури — разрешил фурриар, понимающе усмехаясь — Все мы одинаково воспринимаем эту беспощадную истину. Мы лишь сырье, взращивающее само себя. Я уже рассказывал об этом кухонным работникам — ради того, чтобы насладиться всем тем спектром эмоций, что сейчас выражает твое ошеломленное лицо. Ты поражен, Тихон?

— Я… я в шоке… Танкер? Один из? Порученную работу?

— Это цивилизация — Вангур выдохнул дым — Инопланетная могущественная цивилизация.

— Так ведь и мы… если я правильно понял из рассказанного сегодня на приветственной вечеринке — тут я беззастенчиво врал, но иначе мне было никак не объяснить свою осведомленность, хотя я старался не говорить лишнего.

— Мы с разных планет — кивнул Вангур и снова налил нам по порции алкоголя — Мы разные цивилизации. Но мы очень похожи — ведь произошли из одного и того же источника. Да потом наши пути разделились, мы стали выглядеть чуть иначе, но, окажись я сейчас на твоей планете Земля, натяни на голову обычную кепку, накинь на тело просторный плащ — я бы прошел мимо тебя, и ты бы даже не заметил. Да может я и проходил… Скажи, ты бывал в Москве, Тихон? А в Новосибирске? Может в…

— Москва — я с шумом выдохнул сигаретный дым — Но и в Новосибирске бывал. До того, как оказался здесь.

— Давно тому?

— Да уж порядочно — обтекаемо ответил я, не собираясь называть точных промежутков времени.

— Может и пересеклись да разминулись наши дорожки — его улыбка стала тоньше — Где-нибудь на людном железнодорожном вокзале.

— Вы были на Земле — подытожил я очевидный факт.

— Учился там русскому языку. С перерывами прожил пару лет. Это было очень давно. В те времена еще изучалась возможность прямого контакта между нашими цивилизациями. Даже велась подготовка к этому.

— Но все сорвалось?

— Просто отменили — он поднял узловатый палец и указал наверху — Там наверху. У всех есть начальство, Тихон. Ты работаешь на меня. Я работаю на других.

— А… а почему отменили? Если это не тайна.

— Выпей, Тихон. Ты выглядишь слишком опечаленным.

— Ну да — признался я — Странно все… инопланетяне учатся русскому языку… а почему именно русскому? У нас много национальностей и языков. На русском говорит далеко не большая часть земного населения.

— В этом все и дело — фурриар поморщился — Насколько я знаю, одна из главных причин — у вашей планеты нет единства. Вы разобщены на множество государств, говорите на сотнях языках, проповедуете десятки религий… Были и другие причины, думаю, но эта — одна из главных.

— Вот как… — сказать что я был удивлен, значит ничего не сказать — Но почему все же русский язык?

— А ты ведь совсем не дурак, Тихон. Ты очень умен. И умело контролируешь свои эмоции. И себя держишь под постоянным контролем. Ешь много, пьешь мало. Ведешь себя со мной очень осторожно. Ты совсем не сонный послушный мужичок, каким мне тебя описывали до твоего появления здесь.

— Ну… — я пожал плечами — Иногда полезно прикинуться ветошью.

— Как-как? Что такое ветошь?

— Тряпкой — чуть переиначил я — Иногда полезно прикинуться тихой вялой тряпкой. Особенно если вдруг оказался в летающем кресте на чужой планете…

Вангур рассмеялся, заставив вздрогнуть задремавшего Айтана:

— Разумно! Закуривай еще одну и выпьем по большому стакану тулры! Мы фурриары пьем много, но трезвеем быстро. Такова особенность наших организмов — и это воздействие нашей родной планеты. Ты бы не смог прожить там долго, Тихон. Для тебя наш мир токсичен.

— Жаль — признался я — Хотел бы побывать… но это так — мечта. Мне и здесь неплохо.

— А домой — не хочешь? — наливающий алкоголь фурриар уставился мне в глаза, при этом его рука даже не дрогнула, продолжая лить в бокал тонкую струйку их водки.

— Очень хочу — честно ответил я — Безумно хочу. Это ведь дом. Ну и…

— Свобода?

— Она самая.

— Оказавшись здесь, Тихон, ты вытащил счастливый билет. Да он в один конец. Но все же счастливый. Живи, трудись, наслаждайся каждым днем тепла, безопасности и созидательного труда.

— Да так и планировал.

— А однажды может выбьешься в люди, как говорят у тебя на родине — заметил он, приглашающе кивая на полный бокал.

Подняв его, я первый раз широко улыбнулся:

— И это тоже планировал, господин Фурриар. Кто не мечтает выбиться в люди?

— А ты мне нравишься, Тихон — он рассмеялся, и мы со звоном ударили бокалами друг о друга.

Он выпил до дна. Я тоже. Хотя последнюю треть дотягивал, уже не ощущая рта — как заморозило. Такое ощущение, что сейчас можно зубы рвать безболезненно.

— Но почему — русский? — повторил я, едва выговаривая слова.

— В Россию привел первый пробитый в твой мир телепорт — ответил Вангур и с аппетитом захрустел соленым огурцом — Прямиком в тайгу. Дело это непростое — первые ходы пробивать на такие расстояния. Так что знакомство с твоей планеты началось именно с России. Сначала изучали, задумывались над тем, где разместить выгоднее главную базу, с какой страной лучше начать контакт… а потом у вас началась эпоха страшных войн и людей стало проще забирать так же, как вы забираете огурцы с грядки. Раз — и человек исчез. В те времена погибли миллионы. Без вести пропали сотни тысяч — выбирай не хочу. Может это еще одна причина, по которой контакт между цивилизациями стал просто не нужен? Закуривай, Тихон. Закуривай. Хочешь сигару? Ваша. Хорошая. И ее мы без спроса не брали — купили. Как и все остальное земное.

«Значит людей похищают — а сигареты покупают?».

Словно прочитав мои мысли, Вангур усмехнулся:

— У вас на Земле пропавший товар ищут куда старательней, чем пропавшего человека.

— А у вас не так?

— У нас не так. Порядка куда больше. Хотя нет такой свободы как у вас. Что с вас взять — дички и живут по дикому.

— Да почему мы дички то? — я даже обиделся — Мы умные. Создали немало. Придумали того больше.

— Во многом ваша цивилизация опередила наши — согласился фурриар — Вы дички не для нас, Тихон. А для тех, кто создал нас всех, раскидав рассаду по планетным грядкам. Вот эта планета, где мы с тобой сейчас сидим под толщей камня и льда, наслаждаясь тулрой и беседой двух умных индивидуумов, принадлежит умной и во многом обогнавшей нас цивилизации. Они наши старшие братья. Они развивались быстрее всех нас. Необычней всех нас. Вот уж кто-кто — а они точно пошли своим путем. У вас телепортации нет.

— Нет.

— И у нас не было. Сейчас есть, но технология подаренная. При этом они и развивались куда быстрее нас всех. И знаешь почему?

— Почему? — я решил не озвучивать своих выводов, оставляя главную роль умника собеседнику. А ему эта роль явно очень нравилась.

— Потому что к ним постоянно являлся истребитель всего живого на их планете. Он забирал тысячи, потом десятки тысяч и больше! И им пришлось сделать выбор — либо развиваться в разы быстрее, либо умереть. Они выбрали первое. Но это и вашей цивилизации не в новинку — чуть ли не все свои главные изобретения вы сделали во время бушующих истребительных войн. А знаешь почему он постоянно являлся к ним, но не к вам? Да и к нам заглядывал куда реже — хотя это случалось.

— Э-э-э… потому что мы дички?

— Да! — он опрокинул в себя еще одну порцию, затушил сигару и вытащил из пачки обычную сигарету — Вы почти несъедобные, Тихон. Земляне — дички. Будь у тебя выбор, чтобы ты предпочел съесть? Вкусное сладчайшее спелое яблоко или крохотный твердый горько-кислый дичок, что вряд ли переварится в твоем кишечнике?

— Ну… тут выбор очевиден. То есть мы земляне — просто невкусные?

— Почти несъедобные. Так говорили ученые, когда еще вели свои изыскания. Планета Земля как та яблоня на земле твоей бабушки — в еду плоды уже не годятся, осталось только срубить дерево и посадить новый саженец. Так?

— Да вы что — вырвалось у меня — Не надо!

— И не надо — улыбнулся Вангур — А ты молодец, Тихон. Радеешь за своих. Молодец. Не переживай — я ведь что говорил про вкус винограда?

— Что он зависит от земли, где посажен?

— Молодец — повторил Фурриар — Мы все — продукт окружающей среды. Мы — продукт наших планет. И поэтому мы разные. Исходя из этой теории — чтобы ты не посадил на планете Земля… все одно вырастет то же самое, что растет сейчас. Повторим по порции тулры? Или взглянем на земной виски?

— Давайте виски — кивнул я, усаживаясь поудобней — Если только я вам не надоел, господин Вангур. Слушать я люблю умных людей, а вот сам так красиво не умею разговаривать.

— Не прибедняйся, Тихон. Ты хитрый жук — и я это уже понял. Но старательный — и это мне по душе. А еще мне скучно… мне очень скучно здесь, Тихон. Я, Вангур, был тот, кто учился на дипломата — для этого и изучал ваш язык. Но все отменилось. И из дипломата я превратился в начальника кухни… Вон там виски. Дотянешься?

Я дотянулся. Вопросительно глянул, получил милостивый кивок и разлил всем поровну, попутно выглядывая на столе пищу пожирнее — уже для себя. Мы снова выпили. Айтан приткнулся к краю дивана и провалился в сон. Захватив куском хлеба мясного студня, я торопливо прожевал, хотел уже задать вопрос, но в комнату вошел уже виденный мной в «учетном отделе» фурриар, и я вскочил, чтобы уступить ему место.

— Сиди спокойно и кушай — чуть сердито прикрикнул на меня Вангур.

На вошедшего он не обратил никакого внимания. Да и тот, пробурчав что-то непонятное, с полминуты сканировал стол пристальным трезвым взглядом, наконец выбрал, подхватил за горлышко литровую бутылку с земной водкой, овальное блюдо с запеченной рыбой, предварительно уронив сверху несколько ломтей хлеба и гроздь мелких помидоров, после чего вышел в коридор.

— Мы… не особо компанейские — пояснил Вангур, втыкая вилку в соленый огурец — Но это здесь, а не вообще. Просто надоели мы друг другу за долгие годы хуже горькой репы — как вы говорите у себя на родине.

Я не стал исправлять его мелкую ошибку, просто кивнув.

— Поэтому даже празднуем теперь врозь… — прожевав огурец, фурриар вздохнул, явно думая о чем-то не слишком радостном, но затем взбодрился, махнул опустевшей вилкой и улыбнулся:

— Но это обычные житейские мелочи у тех, кто провел здесь годы и годы. Твой кухонный путь только начался, Тихон. Поэтому мой тебе совет — старайся жить работой, а не соседями по общежитию. Скоро ты надоешь им, а они тебе. А вот работа не надоедает никогда. Мы фурриары работоголики. Едим много, пьем много, работаем очень много. В свободное от работы время читай книги — тут неплохая библиотека на русском и других земных языка. Что тоже неплохо, кстати — учи чужие языки. Луковианский знаешь?

Я развел руками:

— Откуда… а вот они…

— А они знают поголовно — кивнул Вангур — Фурриары не столь хороши в обучении новым навыкам и не столь хорошо поглощают новые знания. Зато мы работаем на износ, но при этом не изнашиваемся — как бы странно не звучала эта фраза. Мы можем десятилетиями трудиться днями напролет, уделяя минимум времени сну и обходясь скудным питанием. Этот фокус проделала с нами наша эволюция и достаточно жесткие планетарные условия. Наша планета закалила нас в горниле вечного выживания и скудности ресурсов. В чем-то мы стали сильнее, но в чем-то и проиграли тем же луковианцам. А они… они тоже хитрые жуки, Тихон. Луковианцы сильны не только в обучении, но и в построении всяких социальных пирамид. Два луковианца — это не два друга, собутыльника или собрата по несчастью, как было бы между землянами и между фурриарами. О нет. Два луковианца — это четкая иерархия. Они мастаки прочерчивать четкие границы и устанавливать степень взаимного уважения… Впрочем, вы земляне, как я уже отмечал не раз и не два, всегда способны склонить чаши весов в свою сторону — и тогда луковианцы начинают жить по вашим обычаям, а не наоборот, хотя не всем из них это нравится. Даже здесь на кухне среди массы трудящихся уже образовались отдельные компании, куда нет ходу посторонним. Грешат этим и некоторые земляне. Что ж — насильно мил не будешь, хотя я, как вышестоящий и ответственный, предпочитаю видеть единую и горящую общим делом рабочую массу.

В коридоре проходило двое пошатывающих старика и Вангур прервался, чтобы подозвать их и сказать пару слов. Еще через минуту отключившегося Айтана подхватили под руки и повели к выходу.

— Старательный старик — хмыкнул фурриар, снова разливая виски — Крепкий. Работящий. Не лезущий ни в какие компании и кружки по интересам. Вот такие мне нравятся…

«Да он же меня сейчас будет вербовать…» — мелькнуло у меня в голове.

— А ты как считаешь, Тихон? — протягивая мне стакан с алкоголем, Вангур испытующе смотрел мне в глаза — Ты вот сюда прибыл к нам свежим пополнением для чего?

— Ну как… работать! — ответил я — Хорошо работать! Вы не сомневайтесь, господин Вангур — я всегда так буду работать.

Фурриар одобрительно кивнул:

— Хорошо. Правильно мыслишь. Ты призван сюда работать. Да в свободное время не запрещено веселиться и отдыхать в дружной компании. Главное, чтобы такой отдых не шел во вред работе. И не был во вред твоему правильному настрою на будущее здесь в кухнях.

Притворяться шлангом я не стал. И сказал прямо и при этом чистую правду:

— Мне неинтересны никакие особые компании или кружки по интересам. Я ведь не дурак и понимаю — буду сачковать и меня отсюда попрут. А я не хочу туда обратно… не хочу снова в одиночную камеру. Поэтому работать буду на совесть и ни о чем другом думать не собираюсь.

— Молодец!

Мы выпили и он, наткнув на вилку очередной огурец, продолжил ожидаемый мной курс:

— А если вдруг услышишь что-то этакое? Ну, скажем, что-нибудь нехорошее про руководство кухни? Или про всякие глупости вроде поощрения смиренных. Ты знаешь, кто такие смиренные?

— Знаю. Они дергают не все рычаги.

— Они не дергают самый важный рычаг! — припечатал Вангур меня словом, а стол пустым стаканом — Всех нас призвали сюда с одной единственной целью — мы должны любой ценой удержать гигантскую тварь на планете! Самый важный рычаг этот тот, что высвобождает энергетический удар! И если ты его не дергаешь… фух…

С шумом выдохнув, он махнул рукой на бутылку и вытащил из кармана большой платок. Пока он разворачивал его и промокал взопревшее лицо, я разлил виски по стаканам, в то же время успокаиваясь. Вот теперь мне ясна причина нашего позднего застолья. Сегодня может и праздник, вот только Вангур не собирается отдыхать. Он не только начальник кухни. Он еще и особист. И сейчас он планомерно вербует меня, планируя создать очередного доносчика. Теперь понятно откуда столько похвал и к чему высокое приглашение на никому особо не нужное пиршество. А что — вполне практично. Раз никто не соизволил явиться за общий стол, сюда вполне можно пригласить ударно отработавших чернорабочих, угостить их вкусностями, дав тем самым понять, что их труд высоко ценится. А когда старый работник уснет, что вполне ожидаемо после тяжкой смены и обильных возлияний, с новеньким нужно пообщаться поближе и попытаться его вербануть.

— Смысл — глухо произнес фурриар, и я удивился насколько его страшноватое лицо стало жестким и угрюмым — будто всю радость и успокоенность стер собственным платком — Смысл существования. Они не понимают, Тихон. Все эти придурки смиренные не понимают — их смысл существования заключен как раз в орудийном рычаге. В том, чтобы стрелять и стрелять каждый день! Подумай сам, Тихон — ведь их ради этого сюда и призвали. И если они не дергают рычаг стрельбы, то все сорок лет своей службы они бессмысленно сжигают свою жизнь… Я считаю, что лучше быть героем, чем трутнем! И будь моя воля я бы куда жестче относится к тем, кто игнорирует главную свою задачу… Ненавижу бездельников! Презираю трусов!

Я молча пододвинул ему стакан, и он выпил его как воду, осушив за несколько секунд. Я долил еще, и он снова сделал большой глоток. Вытерев губы платком, с шумом выдохнул и на его лицо вернулась улыбка:

— Мы здесь на кухне кормим героев. Мы армейская кухня. Там кружатся летающие крепости с одиночными храбрыми экипажами, стреляющими по страшному врагу. У каждого из нас своя простая важная задача. И мы должны эти задачи выполнять. Ты знаешь какой процент крутящихся вхолостую солдат там наверху? — он ткнул пальцем вверх.

— Откуда? — искренне удивился я и отпил виски — Я как-то никогда и не думал.

— И правильно, что не думал — зачем тебе это? — буркнул фурриар — Таких мы сюда на кухню и доставляем. Тех, кто предпочитает работать, а не думать. Все мы винтики большой важной системы. Конкретно моя задача — следить за тем, чтобы в вверенной мне области все процессы проходили вовремя и гладко. Чтобы люди работали, потом отдыхали и снова работали. Понимаешь?

— Конечно.

— Любые странные разговоры ведут к понижению работоспособности.

— Я в таких участвовать не собираюсь. Я просто хочу спокойно работать и жить, господин Фурриар. Даже не беспокойтесь на мой счет.

— А если ты вдруг краем уха услышишь что-то этакое? Скажем про смиренных… или про не слишком легкие условия труда здесь на кухне?

— Прерву и уйду!

— А потом?

Замерев, я подумал пару секунд и медленно кивнул:

— Скажу вам?

Вангур улыбнулся:

— Скажешь мне. Верно. Это ведь будет правильный поступок, да?

— Ну да… — я дернул щекой, с сомнением почесал нос — К-хм… хотя это как-то…

— Доносительство не в крови землян?

— Да у нас люди разные — хмыкнул я и вытащил из пачки очередную сигарету — Есть и такие, что без доносительства жить не могут. Есть люди гордые — эти стучать ни за что не станут.

— Стучать не станут — повторил Вангур — А ты какой, Тихон? Первый или второй тип?

— Я скорее третий — улыбнулся я — Предпочитаю жить далеко в стороне от всего этого.

— Так и живи. Но если услышишь что-то важное…

Дипломат он… ага… Скорее особист.

Но вслух я произнес совсем другое. Сделав глубокую затяжку, я выпустил дым под ноги и спросил:

— А мы чем хороши?

— Земляне? — судя по лицу Вангура он ожидал этот вопрос.

И это хорошо, что ожидал — значит, просчитывает беседу на автомате и пока что мне удается попадать в «шаблон» и не вызывать подозрений. Иллюзий я не питал, исключением из правил себя не считал. Сколько таких вот «дружеских» бесед матерый фурриар провел за эти годы, со сколькими новенькими душевно побеседовал? Да со многими. Это просто меня предупреждать не стали о грядущей беседе — что и понятно, ведь сообщи я об этом по дурости Вангуру, он может в качестве политики укорочения болтливых языков и наказать «предупреждальщика». А кому это надо? Да никому — вон Василий Азаматович как в лице изменился, стоило ему вспомнить о фурриаре Вангуре.

— Земляне — повторил я, переводя взгляд на фурриарскую водку. Виски мне больше не хотелось, похмелье будет ужасающим, так что особо терять мне нечего. Буду бить тулру…

— Похмелья не будет — успокоил меня Вангур и повел взглядом перед собой, выискивая вкусности по нраву.

Может он на самом деле может читать мысли? Вангур выбрал подрумяненную в духовке свиную ногу, заодно бросив на тарелку яблоки, напитанные начавшим застывать свиным жиром.

— Земляне — дички — он ткнул пальцем в один из плодов, и он лопнул, выпустив полужидкую массу.

— Несъедобные — кивнул я — Вы говорили.

— Я говорил, но не повторялся — хмыкнул Вангур — Вы не самая лучшая пища как для тела, так и для ума. Земляне и луковианцы в этом смысле одинаковы как для Столпа, так и для нас — работодателей. Вы идеально подходите для службы в качестве одинокого экипажа для тяжелого штурмовика в закольцованном полете. Что-то неуловимое в ваших мозгах и телах, в вашем ДНК, дало вам поразительнейшую устойчивость к тому, что вы именуете «шепот Столпа». Его ментальное воздействие страшно по своей мощи. Я не продержусь в кресте больше нескольких дней. Вернее продержусь, но понемногу начну терять рассудок уже через пару дней, а дальше пойдет по нарастающей. Вы те самые крепкие оловянные солдатики. В качестве дополнительных комплиментов могу добавить вашу способность переносить одиночество. Впрочем, мы фурриары тоже славимся этой способностью, но не устойчивостью к «шепоту». И да — «шепотом» это воздействие назвали именно вы и оно стало общеупотребительным. Для фурриаров это сравнимо с… представь, что ты сидишь себе спокойно и ешь суп. За твоей спиной тонкая стена, а за ней кто-то и яростно тебе выговаривает что-то на иностранном языке. Для тех, кто доверил нам здесь службу «шепот» звучит примерно также, как и для фурриаров, но иногда, как они описывали, гневная громкая речь переходит в рык, в пронзительный визг, а то и в рев взбешенного медведя. Но на самом деле никто из нас — включая тебя — ничего не слышит. Это фантомный звук. Все воздействие идет не на физические составляющие. Уши, черепная коробка, сам мозг — их это не касается. Удар приходится прямиком по твоему разуму, по твоей личности, по всему тому, что делает тебя тобой. Для большинства землян и луковианцев такое воздействие — это будто ватными шариками в лоб кидаются. Шлеп… шлеп… да, я слышал про ваши пытки капаньем воды и это вполне сравнимо. Кто-то из ваших все же не выдерживает и сходит с ума. Но металлические экранирующие решетки и кирпич из особого материала делают свое дело и в разы смягчают силу удара. Но для нас его удары подобны удару… шила.

— Шило? — я как раз налил нам по бокалу и подождал, пока фурриар сделает большой глоток — да и сам не отставал.

— Шило — подтвердил Вангур — Один тычок — и какая-то мельчайшая часть меня, моей личности, выбивается кирпичиком из кладки и исчезает навсегда. А пустота заполняется чем-то иным… чем-то темным, страшным и начинающим вскрикивать в унисон с бьющим и бьющим клятым тараном…

Он сделал паузу и вгляделся в мое поражено застывшее лицо. Насладившись зрелищем, Вангур откусил яблоко и позволив мякоти и жиру стекать по подбородку, спросил:

— Впечатляет?

— Еще как… — я сделал глоток поменьше и потянулся к закуске, но обнаружил, что тарелка полна лишь костьми.

— И вот об этом я тоже говорю — Вангур ткнул блестящим пальцем в пустую тарелку — Видишь?

— Вижу — согласился я и поднялся.

Стараясь не спешить, чтобы не разбить чего по пьяному делу, я убрал опустевшие тарелки к краям, а оттуда перенес салаты и вторые блюда. Переставил к нам поближе блюдо с нарезанным хлебным караваем. Пододвинул солонку с перечницей и пару бутылок вроде как с ликером. Ну и не забыл про стоящие слишком далеко тряпичные салфетки, уложив рядом с хозяином стола несколько рулончиков. Тот оглядел дело моих рук и одобряюще кивнул, цепляя одну из салфеток.

— Да… с тобой вербовщик действительно не ошибся.

— Вербовщик? Тот, кто меня сюда…

— Тот кто толкнул тебя в телепорт — подтвердил фурриар — Ты никогда не задумывался на сакральным вопросом «почему я?».

— Бывало. Но ответа не нашел.

— Ну так я отвечу — здесь не нужны ленивые мямли. Сюда требуются люди с практичным складом ума. Здесь нужны работяги с мозолистыми руками и сердцем, а не разнеженные лиричные поэты. В этом мире нет поэзии, Тихон. Но в этом мире много боли и одиночества. Слабым здесь не выжить. И раз ты сейчас здесь — значит, вербовщик счел тебя человеком с сильной душой. Да… бывает и они ошибаются… но в твоем случае он оказался прав.

— Что ж… спасибо… за это надо выпить.

— Выпьем — Вангур опустошил свой стакан, а меня остановил — Ты чуть замедлись. Иначе скоро напьешься и уснешь, а мы еще не договорили. Помнишь о чем главная тема нашей дружной застольной беседы?

— Рассказывать вам, если кто-то…

— Не совсем так! — он сердито мотнул головой — Послушай, Тихон… мне не нужны желающие выслужиться дешевые стукачи. Это слово у вас еще в обиходе? Стукач…

— В обиходе — ответил я — Но уже не так часто. Все меняется.

— У вас землян все меняется даже слишком часто. Вы самая непостоянная раса из нам известных. Если у нас реки жизни спокойно и величаво текут, то у вас это скорее похоже на перемежающийся водопадами и порогами грохочущий горный поток… Но я не об этом… мне не нужен тупой стукач, думающий лишь о доносительстве. Мне нужен помощник там — среди персонала. Помощник молодой, сильный…

— Еще молодой, сильный и даже не тупой — вырвалось у меня со смешком.

— Как-как? — неподдельно заинтересовался Вангур — Еще молодой, сильный и даже не тупой? Какое удивительное и ёмкое выражение… И оно подходит идеально. Да. Мне нужен именно такой помощник. Который прежде всего должен видеть картину целиком. Скажи, Тихон… чего мы все здесь добиваемся?

— Хм… слаженной работы? — предположил я — Но кухня и так работает просто идеально…

— Стараюсь — буркнул фурриар и покачал головой — Нет. Все глубже. Кухня кормит боевые экипажи.

— Сидельцев — снова не сдержал я свой язык и виновато улыбнулся — Простите. Так проще просто…

— Что ж… все лучше, чем «похищенные» — проворчал Вангур и допил свою порцию, требовательно протянув стакан мне — Кухня кормит боевые экипажи. Те дергают орудийные рычаги. Столп получает разряды из — ты уж поверь мне на слово — очень сложного энергетического оружия, чьи разряды буквально рвут на куски высшую нервную деятельность этого создания. Поддерживаемый морозом лед сковывает его тело, летящие кресты жалят его электрическими разрядами — так тебе будет проще понять — и Столп остается там, где стоит. Есть и другие способы воздействия — и они используются.

Я сразу вспомнил тех страшных «канониров», но, само собой, даже виду не подал, задумчиво почесав лоб, чтобы частично скрыть лицо.

— Это продуманная система, Тихон. И она работает. Но есть и сбои. Смиренные… Мы уже говорили о них.

— Они не бьют по Столпу.

— Не разят его — зло выдохнул Вангур и кого-то передразнил, тонким голоском произнес — Не рази его! Не рази! Тьфу!

Вот теперь он снова пьян… Выпученные глаза налились дурной кровью, но он без колебаний взял у меня следующую порцию и отпил почти половину. Что у него за печень такая?

— С каждым годом этой мерзкой «смиренщины» все больше. Почти религия! И никто не может понять, где ядро этой отвратной ложной пропаганды! Но не на моей кухне! — он даже ладонью по столу ударил — Да и здесь найдутся те, кто исподтишка верит в такую ерунду. Бывало и ловили тех, кто подбрасывал записки в еду с призывом не разить. Они были сурово наказаны и вот уже несколько лет проверки не выявили подобных посланий.

И опять я промолчал, опустив лицо и накладывая себе макароны по-флотски.

— Но может я ошибаюсь? Может все еще гнездится где-нибудь эта грязь на моей чистой кухне?

Он вперил в меня взгляд и я сделал единственное возможное в моем случае — пожал плечами:

— Я пока не знаю, господин Вангур.

— Не знаешь — согласился он — Но может и узнаешь. И вот тогда, когда будешь думать — сказать мне или нет — вспомни о моих следующих словах. Тихон… по Столпу каждый час должно наноситься определенное количество выстрелов. Это число строго выверено при разных показателях активности замороженного и меняется в зависимости от ситуации к большему или меньшему. Нужно больше — стреляют чаще. Но что происходит, когда, скажем, тридцать процентов сидельцев перешли в разряд смиренных и перестали прикасаться к орудийному рычагу?

— Эти кресты не стреляют.

— Не стреляют никогда. Машины заняты бесполезным экипажем. Я бы выбрасывал таких на мороз через пятьдесят-сто холостых витков. Но нельзя… Итак двадцать процентов крестов готовы к залпу — но молчат. А стрелять надо! Что делать? Я тебе отвечу, Тихон и мой ответ тебе не понравится — раз эти не стреляют, то надо… мы ведь говорим как есть?

— Конечно.

— И раз эти не стреляют — то надо похищать новых и новых людей с их планет и доставлять сюда! Когда-то дошло до того, что в небо поднимали даже законсервированные машины старых исследовательских и военных моделей! Почему? Потому что производство не справлялось с постройкой новых машин. Почему? Потому что машины ведь были — и летали. Вот только не стреляли! И тогда был отдан приказ хватать подходящих людей в больших количествах. Смиренных все больше? Значит в небо больше машин — и больше новых похищений. Вторая проблема — теперь в небе слишком много машин! Ты видел как бьет Столп?

— Видел крушения — подтвердил я и без всякой наигранность зябко передернул плечами — Страшно.

— А видел, как падающая машина цепляет другую?

— Тоже видел.

— Потому что машин все больше! А с ними и людей. Раньше машина падала, разбивалась, погибал один человек. Теперь часто гибнет сразу несколько крестов. А ведь были времена, когда Столп бил мимо цели! — он и сейчас бьет — вот только пустого пространства стало куда меньше и даже промах в кого-нибудь да бьет. За прошедшие десятилетия число машин в небе удвоилось! И ведь их всех надо кормить… снабжать едой, сигаретами, лекарствами — если заслужили, конечно. Но главное, самое главное — чем меньше экипажей стреляет — тем больше людей похищается. В том числе с твоей планеты, Тихон. Из твоей страны. Ты себя каким человеком считаешь? Хорошим или плохим?

Удивленно моргнув, я ответил:

— Скорее хорошим.

— Правильным?

— Возможно и правильным.

— Вот и подумай хороший да правильный человек Тихон — разве правильно, когда из-за дурацкой надуманной смиренности сюда прибывают те, в ком и нужды-то не должно было возникнуть…

Допив свой бокал, он пьяно взглянул на меня:

— Ты у нас молодой… да еще сильный и не тупой, но это сейчас неважно. Ты молод, Тихон. Ты не так много лет провел в летающей машине. А это значит, что если бы каждый из смиренных узников дергал бы за орудийный рычаг как им и положено — то ты бы здесь не оказался. И не только ты, а десятки и сотни других людей — вы все продолжали бы наслаждаться обычной рутинной жизнью на родине и никогда не столкнулись бы с тем, что многие называют кошмаром. Вот ты… У тебя появились столь же молодые знакомые, как и ты, Тихон? Там наверху.

— Во время чалок со многими познакомился — кивнул я, хотя сейчас у меня перед мысленным взором была безногая Милена.

— Вспомни их молодые усталые лица и подумай о том, что их здесь могло бы и не быть вовсе. Они попали сюда из-за трусов, прячущихся за маской смиренности. А теперь ступай… ступай, Тихон. Завтра ночью можем продолжить наш разговор, а сейчас ступай. Мне надо отдохнуть…

— Большое спасибо за умные слова и щедрость — я поднялся с дивана — Посуду уберу?

— Ты свое отработал — отмахнулся Вангур и завалился на бок — Ох…

Сделав пару шагов, я взял с ближайшего табурета подушку и подсунул под голову фурриара. Затем сходил за одеялом, укрыл его и шагнул к выходу.

— Забери коробку сигар, Тихон. Раздашь старикам. Они любят такие подарки…

— Спасибо. И спокойной ночи…

Выходя, я погасил свет, хотя не сразу разобрался как работает странноватая панель рядом с дверью. Но справился. И, шатаясь, хватаясь за стену, побрел к себе, сжимая в пальцах коробку сигар. Перед глазами все плыло. Переполненный живот ныл.

Приду ли я завтра после ночной смены?

Вопрос глупый. Я приду обязательно.

Глава 13

Глава тринадцатая.

После этой странноватой посиделки со слишком обильными возлияниями и чрезмерным перееданием, я проснулся через четыре с небольшим часа и у меня не было даже намека на похмелье. И это было странно. Я даже не сразу поверил в такое чудо, некоторое время пролежав в постели с тем самым всем хорошо известным и отчасти мазохистским ожиданием боли, что вот-вот наплывет и со злобой сожмет голову в стальных тисках. Но боль не пришла даже когда я рискнул подняться с кровати и сделать несколько шагов по своей унылой комнатушке. Боли нет. Состояние сонное, но мышление ясное, а где-то там в глубине бурлит желание заняться каким-нибудь активным делом. Итого — состояние хорошее, даже чуть блаженное, похмелья нет, усталость ощущается, но это с непривычки, а живот поджимает голодный спазм.

Приведя себя в порядок в общей душевой — опять там никого, но в воздухе витают остатки пара и запах мыла, что добавляет какой-то потусторонности — я переоделся в чистое, ненадолго заглянул в свою комнату и уже оттуда направил натруженные стопы в зал общего досуга. Он был почти пуст — в углу сидело пятеро совсем уж древних сонных старичков, что больше молчали, чем общались, а на шашечной доске, стоящей между двумя из них за четверть часа, не сдвинулась ни одна шашка. Это явно были здешние «пенсионеры», проведшие всю жизнь в неустанных кухонных трудах и наконец ушедшие на покой.

На небольшой стойке я нашел почти пустой кувшин с кислым морсом, а рядом тарелку хрусткой сдобы, усыпанной сахаром. Стакана того и пары штук этого хватило, чтобы успокоить желудок, и я походкой никуда не спешащего человека направился по пустому коридору. Так я двигался ровно до тех пор, пока не оказался у увешанной плакатами решетки, где, убедившись, что с обоих сторон пусто, резко ускорился. Приподнять транспарант, скользнуть боком в щель, сунуть ноги в дыру и утечь за решетку. Застыв в темноте, припав глазом к узкой щелке, я чутко прислушивался к происходящему в коридоре — вдруг услышу изумленный или гневный вскрик случайного свидетеля? Прошло несколько минут, но я ничего не услышал, а в коридоре никто не появился. Я выждал еще десять минут и наконец появился первый человек — еще достаточно молодой и крепкий мужчина лет пятидесяти, в запятнанной красным униформе, что-то сердито бормоча, торопился в сторону душевых. Поняв, что мое исчезновение осталось незамеченным, я заторопился к раздевалке, где было упрятано все мое барахло.

Там стянул с себя чистенькую и пахнущую порошком кухонную одежду — и флегматичный и безобидный Тихон исчез. Натянул на себя колкую и воняющую потом и кровью зимнюю грубую одежду — и Охотник вернулся. Разумеется, я не перевоплощался ни в кого на ментальном уровне — просто наблюдал за этим процессом в ростовое зеркало на стене, хотя больше вглядывался себе в глаза, раз за разом спрашивая — сейчас точно лучший момент для рискованной вылазки?

И ответ был утвердительным. Сейчас лучшее время — раннее утро, когда первая смена только заступила на работу, а ночные отмылись и повалились в койки. Меня никто никуда не дернет приказом — начальство не может не знать, что я ударно отработал, а затем долго и упор пил алкоголь в компании с начальником кухонь Вангуром. Сейчас все думают, что я продолжаю спать. Единственные, кто меня видел — те сонные старички. Но мне все равно пришлось пройти зал насквозь и скрыться от их глаз я не мог. Поэтому просто повел себя буднично.

Да… сейчас лучший момент. Главное не задерживаться там — дома.

Снарядившись, проверив оружие, я набил пустой рюкзак всем, что раньше хранилось в сундуке, а потом было раскидано по шкафчикам, вошел в тамбур шлюза и как только закрылась дверь внутренняя, принялся приседать — сначала медленно, давая мышцам разогреться, а затем все быстрее, заставляя кровь обильнее заполнить еще сонные и скованные мышцы. Мне уже можно было выходить, в лицо ударила такая родная зимняя стужа, но еще некоторое время я продолжал разминать все тело, а затем потратил несколько минут на хождение «на когтях» — чтобы заново привыкнуть к стальным шипам на подошвах и к тяжелой обуви.

И наконец, посчитав, что достаточно подготовился, я с шумом выдохнул, глянул на край обледенелой платформы и спрыгнул на свежее ледяное крошево между двумя недавно столкнувшимися и обиженно разбежавшимися ледяными глыбами. Не дожидаясь, когда их обида уляжется и они решат снова сойтись в прочном давильном союзе, я проскочил дальше, обошел покрытую искристыми наплывами большую наклонную ледяную плиту и, оказавшись снова у стены, двинулся вдоль нее вниз по склону, освещая себе путь пугливым и мечущимся из стороны в сторону светом фонаря…

* * *

Стоило мне втащить себя по потемневшему льду к прикрывающей вход шкуре, как она откинулась и меня буквально втащили внутрь, где тут же подвергли жестоким пыткам, включающие в себя тиски обнимания, крушение плеч похлопыванием и попытки сокрушить мне ребра ударами сухих стариковских кулаков.

— Жив, бр-р-родяга! — с чувством произнес не скрывающий слез Филимон — И вернулся!

— Живой! — вторил ему Чифф, мелко потрясывая головой — Вернулся!

— Долго! — возмущенно произнесла старающаяся казаться невозмутимой Милена, сидя у палатки и подзывая меня требовательным шевелением вытянутых в мою сторону ладоней — Иди я тебя ударю от переизбытка ласковых чувств…

— Иду — улыбнулся я, но еще немного задержался, обнимаясь со встречающими и не делая различий между землянами и луковианцами.

Машинально я отметил, что народу здесь прибавилось — похоже, сюда прибыл весь состав станции, что уже странновато. Мы, конечно, не правительственная организация с их строгими регламентами, но все же неразумно оставлять станцию абсолютно пустой. Есть причина?

Помимо этого, я сделал еще несколько наблюдений: уровень пола в приютившей нас каверне стал чуть ниже; со стен, что представляли собой камень, исчезли последние следа льда, а вот полочек самодельных прибавилось и они не пустовали; у первой палатки появилась еще одна побольше, а рядом с ней возникло что-то вроде стоящей на упорах платформы из жердей, в несколько слоев крытых медвежьими шкурами. Сверху лежали спальные мешки и рюкзаки. Пространство под платформой было забито дровами, они же были уложены достаточно высокой стеной вдоль стен. На них лежали развернутые шкуры мехом наружу, а на тех были разложены различные предметы. У входа тоже новшество — я едва не снес его, пока меня втягивали — вместительный ящик с мясом, засыпанный льдом. Топится печурка, на ней свистит закипающий чайник, рядом побулькивает и источает мясные ароматы кастрюлька с похлебкой. Чайник поставили перед моим приходом — я дал о себе знать сразу же, как только заработал передатчик. Подняв глаза к потолку, я обнаружил там натянутую сеть, удерживающую на себе не только различные свертки, но и два спальных мешка.

— Что-то случилось? — я произнес это скорее утвердительно, чем вопрошающе.

— Случилось — просто ответил Чифф — Пойдем чайку попьем с сигареткой.

— С сигарой — улыбнулся я, сняв рюкзак, поставив его у ног и вытащив из одного из внешних карманов несколько сигар.

К этому я добавил две пачки подаренных мне работягами сигарет, а к нему присовокупил еще один дар — пластиковый пакет, забитый сухофруктами. Его мне дали в первый приход на кухню — сладкий природный подарок от старожилов новичку.

— Святые угодники — вздохнул Филя, ласково проводя ладонью по прозрачному пластику — Фруктики…

— Да уж — Касьян хрипло кашлянул — Фруктики чтоб их… Вроде ведь ели недавно досыта, а все одно душа тянется да радуется…

Это да — в Пальмире мы много растительных вкусностей отведали, но таким насытиться невозможно. От меня явно ждали продолжения чудес, и я вытащил из рюкзака примерно трехсотграммовый пакет чайной заварки и несколько кусков отменно пахнущего мыла. Чай и два мыла уронил в руки стариков, последний мягко кинул Милене, и она легко его сцапала, поднесла к носу, с шумом внюхалась и твердо заявила:

— Лимон и тягучие нотки спелого манго…

— Да вряд ли там манго — хмыкнул я, стягивая куртку.

Если однажды женщины утратят любовь ко всем штукам такого рода как мыло, гели, шампуни, кремы и парфюм — значит, случился конец света и мир летит в тартарары.

— Манго! — безапелляционно буркнула она и упрятала мыло в свой рюкзак — И лимон! И что-то еще… Да вы славно там живете…

— Живут там неплохо — признал я, продолжая доставать из худеющего мешка все новые и новые штуки. Параллельно я отвечал на некоторые вопросы сгрудившихся вокруг меня стариков и продолжал осматриваться, то и дело замечая новые и новые нездоровые детали.

Радиооборудования прибавилось. Сюда перекочевал главный блок из станции — он даже на вид весил неприлично много, и я представлял с какими усилиями далась его переноска и транспортировка по обледенелой канатке уже далеко не молодым людям. Под столом застыл тоже тяжеленный на вид массив подзарядочного устройства — сплав здешних и наших технологий.

За ящиком с мясом свертки с дополнительным продовольствием — даже по стилю обвертки и размерам я узнал вкуснейший луковианский пеммикан, обладающий потрясающими насыщающими свойствами. Свертки были частичны прикрыты выставленными там же лопатами и кирками. И там же стояла ранцевая винтовка, в ряд были выложены несколько пистолетов, прикладом вниз замерла наша советская винтовка «фроловка», как ее при мне назвал Касьян.

Да что здесь происходит?

Это как-то связано с завязшей во льдах экспедицией с главного луковианского бункера? Экспедицией, возглавляемой пока мне незнакомым, но явно недобрым Эрло Радичем.

Спрашивать еще раз я не стал — если дело действительно важное, то они начнут рассказывать сразу же, как только я усядусь и сделаю первый глоток чая. Ну а если проблема не столь велика, то первым рассказывать начну я.

Опустившись рядом с Миленой, я без всякого смущения вручил ей еще один плоский пакет, утащенный мной из душевых. В ответ на вопросительный взгляд пояснил просто:

— Не ношенное мужское белье малых размеров формата «семейники», пара чистых рубашек и что-то вроде кальсон.

Пакет исчез мгновенно, а я удостоился поцелуя в щеку. Хмыкнув, я принял от усевшегося напротив Чиффа чуть ли не церемониальную чашку с только что заваренным чаем и подкуренную сигарету. Сделал глоток, затем маленькую затяжку и тут же отдал сигарету Филимону, а сам воззрился на луковианского профессора. Он мой безмолвный посыл понял правильно и грустно улыбнулся. Внутри меня что-то сжалось — значит, дело действительно плохо. Прояснить ситуацию взялась Милена, пододвинув ко мне ноутбук с поставленным на паузу роликом и ткнув пробел. Картинка ожила, а вместе с ней ожил и бьющие в узкие окна станции колкий обильный снег, старающийся пробить невидимую преграду и принести мороз в теплый уголок жизни. Но внутрь пытался прорваться не только снег…

— Черт! — вырвалось у меня, когда я заметил мелькнувшую там вдалеке за окном одинокую фигуру.

Я не разглядел лица, роста и даже пола — но это не играло значения, ведь я увидел главное — пульсирующий внутри шагающей фигуры энергетический пульсар.

— Пред предпоследнее видео — проинформировала меня девушка, в то время как снимающий отбежал от окна и переместился к двери — До этого момента снимали тоже, но здесь масштаб уже другой. Смотри…

Видео продолжалось, а вместе с ним развивались и события. К одной потусторонней обнаженной фигуре присоединилась еще одна — пониже ростом, но шире в плечах и с длинными стоящими дыбом волосами. Они вдвоем двинулись вокруг здания и скрылись за углом. Оператор выругался на русском и по переполненному эмоциями голосу я узнал Касьяна. Он поспешил обратно к окну, почти приставил камеру к стеклу и поймал в объектив шагающих монстров. А те, двигаясь бок о бок, прошли мимо окна. Один, вернее одна, взглянула в темное стекло окна замороженными глазами и приостановилась, будто давая себя рассмотреть. Я торопливо нажал кнопку, останавливая воспроизведение.

Высокая. Очень высокая женщина средних лет. Ее рост около двух метров, спортивное телосложение, идеальная осанка, короткая стрижка топорщится во все стороны ледяными иглами, на левой стороне бедра, от таза и до колена, тянутся глубокие борзы — в одной из них я разглядел кость, выглядящую работающей и светящейся трубкой люминесцентной лампы. Эти следы от удара медвежьей лапы — я уже вдоволь насмотрелся на такие ранения. И это, несомненно, смертельное ранение, если в первые же мгновения после него рядом не окажется квалифицированной бригады медиков. Массивная кровопотеря прикончила бы ее за считанные минуты. Но крови нет, а рана вроде как затянута чем-то вроде прозрачной пленки — не намотанной сверху, а растущей из кожи вокруг раны.

Рядом с женщиной шагает мужчина, выглядящий на ее фоне коротышкой. Длинные волосы, лицо сурового викинга, одного глаза нет, правая рука отсутствует от локтя, но шагает уверенно, смотрит в другую от станции сторону.

После щелчка клавиши видео побежало дальше, вместе с тяжело дышащим оператором. В объектив камеры попали сидящие сейчас рядом со мной люди и там они без дела не сидели, торопливо сгребая в заплечные мешки все подряд. Сама обстановка обжитой станции выглядела как после тотального обыска — повсюду разворошенный хаос. Еще с минуту я видел только станцию изнутри, а затем камера снова уткнулась в окно, и я увидел уже четыре обнаженные фигуры — двое новых преодолели подъем на вершину холма и вышли навстречу первым двум блуждающим. Здесь видео оборвалось. Милена занялась ноутом, а я перевел взгляд на Чиффа.

— Сначала появился один — спокойно произнес он — Появился часов через шесть после того, как ты ушел на кухни в последний раз. Но перед этим, сразу после твоего прохода через тоннель, в том месте ледника, где мы наблюдали свечение и плывущие по воздух клочки светящегося тумана, сразу начался настоящий фейерверк и не меньше восьми раз появлялись тонкие щупальца. Причем тянулись они в ту сторону, куда ты ушел. Зрелище было завораживающим… и пугающим. Мы попытались связаться с тобой, но ты уже был вне зоны покрытия. Но особо переживать не стали — знали, что ты всегда осторожен, к тому же мы обошли эту часть ледника с помощью «муравьиного» лаза в снежной корке.

— Да — кивнул я — Всё так.

— Когда световое волнение утихло, мы чуть успокоились, занялись рутинными делами, но спокойствие длилось недолго — со станции пришло сообщение о появлении могучего старика, настоящего богатыря. Вот он.

На экране ноутбука появилась статная фигура длиннобородого старика. Удивительные пропорции, массивные мышцы, высокий лоб мыслителя…

— Мы убили его — спокойно произнес Филя — Я убил. С перепугу, наверное.

— Иначе он бы убил меня — вмешался Касьян — Я вышел подышать после сеанса связи, а тут из пурги такое… и тут от канатки Филимон поднимается с трофейным оружием. Я ведь даже толком ничего сделать не успел, стоял там как дурак, а он уже лапищу ко мне тянет… и тут шу-у-ух! И богатыря этого как отбросило и спиной в вездеход… и еще выстрел… и еще… пока не измочалило и не переломало вражину как бревно на порожистом лесосплаве… Я оборачиваюсь — а там Филя стоит с пушкой наперевес…

Следующее изображение показало уже навеки застывшего «богатыря». Выглядел он жалко и страшно — за счет переломанных и торчащих в неестественных направлениях конечностей и частично разбитой о корпус вездехода головы.

— Я просто испугался — повторил Филя — Руки сами собой…

— И молодец — сказал я, наклоняясь вперед и опуская руку на плечо бравого старика.

— А ведь он тоже человек…

— Был — поправил я — Был человеком когда-то. Так… а дальше что?

— После этого мы перешли в авральный режим. Усилили наблюдение — отогнали один из вездеходов к подножию склону, там подняли на вершину холма пониже и начали наблюдать. Благодаря этому двух новых бегунов засекли загодя — Чифф покачал головой — Да они просто бежали. Но как они это делали! Ты видел хоть раз соревнования бегунов? Спринтеров? Вот примерно так они и бежали — а ведь на вид старики и каждому лет по семьдесят! А тут несутся подобно машинам… На одного упал летающий змей — и тварь пожалела об этом сразу же. Ее поймали и перекрутили как отжимаемую тряпку. В снег упал просто комок кожи и переломанных костей. Добежав почти до холма, они будто споткнулись — как собаки потерявшие след. Замедлись, ушли в сторону, двинулись вообще не туда — разделяясь и снова сходясь. Это позволило наблюдателям уйти обратно на холм. И тогда же мы начали спешные сборы и первую транспортировку всего важного сюда в ледник — а больше и некуда отступать.

— Некуда — согласился я, вспоминая наш маршрут на станцию.

Да там ниже от холма хватает площадей для перемещения, но это нечто вроде снежной долины, зажатой меж скал. Чтобы уйти отсюда обратно к Столпу и искрам убежищ вокруг него, надо пройти длинным ущельем, за которым следует еще одно — но после первого уже можно постараться найти и другой маршрут. В том втором ущелье застряли сейчас луковианские ревизоры. Сначала я подумал — на их же счастье застряли — а затем понял, что тут скорее повезло этим ледяным посланцам Столпа. Вездеход сам по себе страшное таранное оружие, которое к тому же раздавит и разомнет в кашу любого врага. Главное, чтобы не дрогнул сидящий за рычагами управления человек.

— Можем прорваться отсюда с боем — озвучил я пришедшую на ум другую мысль — Главное добраться до вездеходов там за станцией. Стоп… а вы почему не ушли? Было же время….

— И бросить тебя здесь? — с искренним удивлением спросил Чифф — Это я тебя привез сюда, Охотник. На мне ответственность за твою судьбу. Из-за меня многие нашли свой конец в проклятых сераках, но я хотя бы знал, что они погибли. А бросить на произвол судьбы доверившегося мне живого человека… уж лучше я сам погибну.

Сидящие рядом с ним луковианцы согласно закивали, загудели.

— Спасибо — просто сказал я и взглянул на «своих».

— А мы чего? — буркнул Филя — Вместе приехали — вместе и уедем из этого солнечного края.

— А безногую красавицу никто и не спрашивал — рассмеялась Милена — К тому же вездеходов у нас больше нет. Эти ледяные уроды их открыли и поломали. Вот тебе предпоследнее видео.

На этот раз снимали уже снаружи, высунув камеру за угол здания. Картинка дрожала, но была достаточно отчетливой, чтобы показать стоящих рядом с открытыми гусеничными машинами уже пять ледяных фигур — пылающий в их торсах пульсары создали что-то вроде висящего в воздухе ожерелья, перегородившего путь к машинам и спасению. Попробуй пройди…

— Вот ведь жуть заполярная — вырвалось у меня.

— Красиво сказано — одобрил один из луковианцев — Смотри дальше.

Шестой вышел из вездехода, на котором мы сюда прибыли. Постоял у входа и… уселся в проеме. Трое из стоящих неподвижно людей ожили и синхронно шагнули к станции. Камера отдернулась и затряслась, когда снимающий валко побежал. Он бежал к канатке, снимая на ходу — и на видео были видны подвешенные к тросу грузы и висящий за ними одинокий человечек, сдвигающий эти «бусины» все дальше и дальше по тонкой и почти незримой нити. Еще одно «ожерелье» — но на этот раз спасительное, состоящее из еды, одежды и дров.

— И наконец последняя наша «веселая» запись — сказала Милена, выводя его на экран — Любуйся.

— Охренеть — произнес я, смотря на бродящих по поваленным ледяным глыбам ледяных же ходоков.

Посланцы Столпа добрались до нижнего края ледника и бродили по его периметру, изредка заходя глубже, проходя во тьму между многотонными глыбами и освещая там все собственным свечением. Постояв там, они разворачивались и уходили.

— Что они ищут? — вырвалось у меня — Нас?

— Нас — точно ищут — проворчал Чифф, подкуривая сразу три сигареты с помощью яркой зажигалки и раздавая их желающим. Я принял у него сладкую отраву, а он сам закурил сигару.

— Когда была сделана эта запись?

— Три с половиной часа назад — тут же ответила Милена — Час назад Филя добрался до промежуточной площадки и осмотрелся там. Он увидел… да он сам скажет.

— Их я и увидел — вздохнул Филя, глядя на меня с каким-то веселым изумлением — Понятно что их увидел… но тут важно их количество, Охотник. Я насчитал огней пятнадцать… да они пересекались там, но даже если я ошибся на пяток, то там уже…

— Не меньше десяти ходоков?

— И вряд ли я ошибся. А там у станции и сбоку тоже вспыхивало нет-нет… Спроси кто меня паникера и слабака — и я побожусь, что там внизу ну никак не меньше двадцати этих тварей…

Поглядев на смелого стрелка, назвавшего себя «паникером и слабаком», я задумчиво покачал головой:

— Их прибывает…

— И это как-то связано с тем фейерверком внутри ледника — добавил Чифф — И если кто спросит меня, повторяя слова глубокоуважаемого Фили, то я скажу так — Столп понял, что ты, Охотник, выжил внутри ледника, причем надолго уходил и возвращался, чтобы снова уйти. Он понял, что ты не погиб… и что ты нашел там в глубине что-то… или кого-то… и его — Столп — это заинтересовало настолько, что он послал сюда своих страшных солдат.

— Тогда почему они еще не здесь? — задал я логичный вопрос, хотя почему-то уже поверил в выводы луковианского старика.

— Со связью здесь не только у нас проблемы — как мне думается — ответил Чифф — Сам Столп далеко. А то, что торчит из трещины в ледники и шлет наверх клоки дурманящего голову тумана… думаю это какие-то слабые отростки от его корней-щупалец. Опять же не факт, что эти «корни» целы по всей своей протяженности. Возможно, нервные импульсы с информационными пакетами и навигацией идут с перебоями и нет у них нормальной привязки к местности. Нет у них этой точности пока что… Я мыслю, что сначала информация идет к центру, а оттуда должна как-то вернуться обратно к посланным солдатам… или разведчикам… Учитывая удаленность, погоду и возможные повреждения… искажения данных тут неизбежны.

— Разведчики или солдаты? Да то и другое — сказал я, вспоминая свои встречи с этими жуткими созданиями — Они просто идеальны… годятся для любого использования. К тому же не ведают страха, не испытывают сострадания… ледяные куклы, послушные воле своего создателя. Вот же черт… И поэтому вы отступили сюда в пункт наблюдения вместе со всеми припасами.

— Сюда им добраться будет очень нелегко — подтвердил Чифф и, помедлив, с тяжелым вздохом признался — Я распорядился обрубить первый отрезок канатки — тот, что тянулся с самого склона к каменному пику.

— Верное решение — полностью одобрил я — То есть им придется идти по дну ледника и среди шатких глыб, чтобы дойти сюда? Хм-м… это их задержит.

— Но не остановит — вздохнула Милена.

— Может и остановит! — возразил Филя.

— Не остановит — разрушил я его надежду — Ведь я прошел… и они пройдут. Им не страшна смерть. А если умеют извлекать опыт из ошибок предшественников, то дело у них пойдет еще быстрее. Единственная надежда, что они там потолкаются и просто уйдут восвояси — вот что я не особо верю. А что там с нашими ревизорами из главного бункера, Чифф?

— Мы их предупредили — ученый кивнул на радиоточку — Последнее сообщение отослали минут за десять до твоего появления. И знаешь, как они отреагировали?

— Они не особо поверили? — предположил я — Решили, что вы пытаетесь не допустить их к станции?

— В точку! — буркнул Чифф — Мне пришлось поклясться всем, чем я только мог — и мои слова повторили остальные. Эту же информацию мы передали и в ваш Бункер — там поверили сразу.

— А с Замка велели сматываться — рассмеялась Милена — Смешно! И куда бежать?

— Да уж — вздохнул я — Так… схожу-ка я на разведку. Камера зарядилась?

— Погоди. Филимон там был всего час назад — остановил меня Чифф — Сейчас твоя очередь рассказывать. А через полчаса можно и на разведку.

— Хорошо — кивнул я и, не делая пауз, ровно заговорил, пересказывая все увиденное и пережитое за это время там в кухнях.

Сам я пережил, казалось бы, многое, может даже слишком многое, но стоило пересказать вслух и без вранья и вдруг понял — на ни черта этакого я не пережил. Даже в сравнении с этими вот смелыми стариканами, что умудрились грамотно эвакуировать в то время, когда невероятно страшный враг уже бродил вокруг станции. На фоне этих бравых полярников я просто пигмей со своими смешными мурашками страха при веди лика Вангура…

— Смелый ты мужик, Охотник — вразрез моим мыслям произнес Филимон — Я сам на такое никогда бы не решился…

Я рассмеялся:

— Ты смелее меня в разы, Филимон. Ты уж поверь. Ладно… пока вы обдумываете услышанное, я пойду осмотрюсь. Рисковать не буду. И пойду один — я попроворней вашего и чуть что просто смоюсь оттуда без лишних затей…

* * *

При наличии защищенных от здешних ледяных злобных ветров проходов в снегу на склонах ледника, недавно столь еще опасный и выматывающий путь превратился почти в прогулку. Бдительности я не терял, действовал осторожно, но даже оказался на вершине гранитного пальца уже через полчаса. Дальше пути не было, а между мной и краем ледника вытянулась толстая прослойка из отдельных высоченных ледяных глыб. Отсюда они чем-то напоминали пыльную и мрачную терракотовую загробную армию истуканов китайского императора Цинь. Только эти «истуканы» были куда выше и грознее. А еще они были не просто глиняными статуями, а настоящими защитниками — действующими безжалостными воинами, что сейчас встали на нашу защиту. Понял я это почти сразу — минут так через десять после того, как улегся, накрылся заиндевелой негнущейся шкурой, ухватился за вбитый в камень штырь и погрузился в наблюдение.

«Их» я увидел сразу.

Сначала разглядел характерные световые пятна, выдающие их на большом расстоянии даже в легкую метель. А затем уже рассмотрел и очертания движущихся фигур.

Как там Филимон сказал? Они мол у внешнего периметра ледника? Что ж — это уже в прошлом. Ледяные посланцы Столпа уже вошли в ледник, углубившись достаточно серьезно. При этом они двигались двойками и разными маршрутами, что еще раз уверило меня в разумности Столпа. Подняв лицо, над вершинами едва видимых скал и холмов, далеко-далеко, я разглядел светящуюся вершину исполинского Столпа — прикованный, пригвожденный к земной тверди колосс будто наблюдал с верхотуры за происходящим в этом леднике. Он как игрок за огромной доской — расчётливо передвигает фигурки, безжалостно жертвуя ради достижения своей цели. Я невольно поежился от мысли, что он сейчас видит и меня — распростертую на камне букашку…

Лавируя между ледяными столпами, светящиеся фигуры продвигались вглубь ледника. Одна двойка была совсем рядом и благодаря их свечению и прихваченному старому советскому полевому биноклю, я видел все максимально отчетливо. Мужчина и женщина. Средний рост и средний возраст. Движущиеся ледяные статуи. Я включил камеру и навел объектив на них. Они перебрались через упавшую глыбу, шагнули вперед и… сдвинувшийся на два метра вперед сухопутный айсберг сшиб из с ног, ударил о глыбу, сдавливая со страшной силой. Сдвоенная ярка вспышка… по воздуху поплыли облачка светящегося тумана… и все погрузилось во мрак. Одна двойка в минус.

Со свистом дыша от потрясения — такое не каждый день увидишь и невольно представишь самого себя на их месте — я перевел бинокль и камеру чуть в сторону. Еще одна двойка, состоящая из двух стариков, несколько раз обошла один и тот же медленно движущийся серак, после чего направились к стене. Свет от их тел падал на стены ледяного лабиринта и следом за ними плыла светящаяся широкая полоса. Они скрылись за глыбой и исчезли из виду.

Третью двойку я нащупал биноклем не сразу, а нащупав, едва не закричал — они были прямо подо мной! Высокая двухметровая женщина — та самая — подняла голову и смотрела прямо на меня! Я начал вставать — словно вскакивать в замедленной съемки — в то время как она поднимала руку, наводя ее на меня — но тут на них обманчиво мягко и казалось бесшумно посыпался ледяной водопад из глыб размером с мою голову и больше. Пик подо мной вздрогнул — на него налетел серак, разлетелся на куски и своими обломками накрыл обнаруживших меня посланцев Столпа.

В бинокль я видел только месиво из снега и льда. Глыбы лежали навалом. Лежали неподвижно. Я начал облегченный выдох, но дыхание пресеклось, когда из этого месива показалась обнаженная рука с частично сорванной с предплечья плотью и, вцепившись пальцами в один из обломков, откинула его в сторону.

— Понятно — произнес я на остатках выдоха — Понятно…

Приподняв бинокль, я слева-направо просмотрел наспех периметр ледника, затем поднял окуляры выше, вгляделся в склон и вскочил. С наблюдением покончено…

Назад в наше убежище я вернулся так быстро, как только мог и с порога заявил:

— Одевайтесь! И собирайте вещи!

— Кто?

— Все! — рыкнул я, торопливо шагая к Милене — Каждый из нас!

— Да что там⁈

— Там никак не меньше двадцати ледяных ходоков. И все они уже вошли или входят в сераки прямо сейчас. На склоне и у станции я насчитал еще пять-десять огней. Рано или поздно они доберутся до этой части ледника и скорей всего обнаружат и наше укрытие. Так что я вижу только один вариант — мы должны дать им бой.

— А вещи тогда зачем собирать?

— Если не удастся их уничтожить — придется отступать.

— И куда?

— А туда, где пахнет вкусным борщом и сдобными плюшками — чуть нервно рассмеялся я и мотнул головой — За стальную дверь вражеской кухни. Ну же! Давайте быстрее, люди! Быстрее! Нет, Филя, ранцевую винтовку возьму я — шагнув к оружию, я поднял его и закинул за спину — Милена! Ты даже не вздумай бояться — не бросим! Я понесу тебя на спине.

— Я и не думала! — фыркнула она, спешно собирая рюкзак — Ты ведь мужик принципиальный и правильный — такой как ты всегда норовит посадить кого-нибудь себе на шею и потом тащить всю жизнь…

— Но-но — проворчал я, пряча усмешку — Про всю жизнь уговора не было. Только на этот день — и не больше.

— А все с этого и начинается…

Глава 14

Глава четырнадцатая.

Я будто спал. Все начало напоминать никак не могущий прекратиться кошмар минут через тридцать после того, как я принес последние пугающие вести о рыщущих среди сераков и не боящихся смерти посланцев Столпа.

Мы успели собраться, покинуть убежище и даже запечатать его наспех собранным снегом — возможно идущие в нашу сторону страшилы не отыщут вход и не проломят снежную заплату, что позволит сохранить все имущество в целости и сохранности. И тогда, даже если мы погибнем и никогда больше не вернемся, те, кто придут за нами — те же луковианцы — им будет немного легче, чем нас, что увеличит их шансы выжить.

Выжить…

Это, пожалуй, сейчас главное слово и главная цель. И на мой взгляд старики не совсем понимали значение этого вроде бы простого понятия. Сначала Чифф судорожно метался между сумок, вытаскивая из них какие-то заметки, потом Филимона никак нельзя было отговорить не хвататься за огромный кус медвежатины. В результате мне пришлось применить силу и буквально в охапке оттащить самых упрямых к выходу, а затем толкнуть в узкий снежный лаз. Мы с Касьяном запечатали вход и рванули следом.

Что-то в душе тревожно взвыло, потребовало вернуться в каменную каверну, где было тепло и вроде как даже безопасно. Там не найдут — заложить вход снежной кладкой, облить водой и сидеть тихонько как мыши в подполе, ожидая, когда враг порыщет вокруг и уйдет. Я победил этот порыв животного ужаса и не позволил одному из луковианцев развернуться в лазе, заставив его двигаться в прежнем направлении. С той планеты или с этой, но все мы люди и каждого из нас обуревают одни и те же эмоции.

Внутри стены ущелья мы миновали самое опасное место ледника, добрались до выступа и там задержались, не став спускаться к выходу. Яростно работая короткими лопатами и ледорубами, мы расширили лаз вверх и чуть в ширину, сохранив отделяющую от ледника тонкую, но очень крепкую ледяную стену со снежной накипью изнутри. Здесь, где не было вымораживающих порывов ветра, я оставил всех, кроме Чиффа и Касьяна, с ним спустившись и добравшись до самого выхода. Здесь мы огляделись, убедились, что опасность пока что представляет только сам ледник, что позволило чуть сбавить накал эмоций и успокоиться. Начав трезво мыслить, мы поняли, что снова надо браться за лопаты и следующие полчаса потратили на очередное расширение пространства внутри стены — на тот случай, если вдруг потребуется укрыться всем разом, а не ждать, когда первый сумеет протиснуться в узкий проход. К нам вскоре присоединился Филя, притащив с собой термос с остатками горячего чая. Я пить приторный нектар не стал, оставив его старикам, а сам предпочел выкурить сигарету, пряча огонек в ладонях и даже не чувствуя крепости табака. Я не сводил взгляда с уже привычного на вид «полосатого» черно-серого сумрака, где светлым был лед, ну а темнота забрала все остальное.

Первые четыре выдающих их огня появились всего через полчаса — так быстро! То, на что я потратил целые дни, монстры преодолели за считанные часы — да при этом они погибали, но остальных это не останавливало, и они упорно двигались дальше. Можно сказать, что это все та же тактика Чиффа, который отправлял сюда добровольца за добровольцем, по крохе собирая полезную информацию — если они успевали передать ее до гибели.

Оружие было под рукой. Подняв ранец, я закинул ремни на плечи, щелкнул застежкой и опустил руку на подзарядочный рычаг. Раз… два… три… знакомое подрагивающее ощущение, будто через руку что-то утекает в рычаг. За спиной сначала зазвенело, потом переросло в длинный писк и на винтовке загорелся красный огонек. Тоже знакомо. Переглянувшись со стариками, я успокаивающе улыбнулся и выбрался из нашего укрытия. Сделал всего шаг, щелкнул предохранителем и огонек сменил цвет на желтый. Стоя на неровном ледяном полу, я просто ждал, наведя винтовку туда в темноту, откуда медленно надвигалось уже шесть огней, бросающих блики на ледяные стены. В этот раз сползающие сераки случайно образовали нечто вроде трех тоннелей и благодаря ползущим по стенам отблескам, казалось, будто на меня надвигаются ходовые огни до невозможности замедлившихся поездов. Пришла шальная мысль, что раз все тоннели сходятся здесь, то катастрофы не миновать…

Я не стал подпускать их близко — хорошо помнил про срывающиеся с их рук ветвистые молнии. А еще я помнил возможности иноземного оружия. Подняв винтовку, я навел ее подрагивающую многотонную колонну и выстрелил. Винтовка рявкнула, вокруг меня поднялся вихрь снежной пыли, а от колонны отсекло солидный кусок снизу. Раздался резкий треск. Ледяной массив медленно накренился сильнее и… с ускорением пошел вниз. Ударившись о дно ущелья, он едва не сбил меня с ног. Грохочущие и звенящие глыбы подобно бильярдным шарам после разбивки полетели во все стороны, налетая на сераки, сдвигая их, отправляя в движение или роняя. За считанные мгновение все вокруг заволокло мутью, я отступил назад, но из укрытия увидел, как яростно полыхнуло сначала в левом «тоннеле», а затем исчезли как выключенные огни в центральном проходе. В правом продолжалось движение, но я стрелять не стал — видел, как от тряски расшаталась действительно огромная и чем-то похожая на молот божества глыба. Когда она рухнула и тараном пошла вниз по склону, снося все на своем пути, можно было не сомневаться, что…

Два последних огня погасло.

Вокруг нас витал не желающий оседать снег, растревоженный ледник стонал и ревел сотнями голосов, я, перекрикивая этот бедлам, отправил Филю успокоить остальных.

Чтобы окончательно затихнуть, серакам потребовалось достаточно много времени. И едва начала оседать снежная пыль, там вдалеке снова появились и начали приближаться призрачные огни. Я машинально считал их, но досчитать не успел:

— Девять — произнес Чифф и протянул руку к оружию — Моя очередь?

— Пока сам — не согласился я — А ведь сейчас сложнее будет.

— Вот когда надо — смыв не работает! — сварливо заметил Касьян, вцепившийся в обычное ружье — Где глыбы? Эй там! А ну давайте больше льда! Мы ведь и ради вас стараемся!

Тут было отчего переживать — после устроенного мной локального схода льда, эта часть ледника опустела. Да и там внизу прокатился настоящий обвал «домино». В результате центральная часть ледника на некоторое время опустела. Там вверху оставались сотни тонн льда, но сюда они пока не сползли и «сбивать» тварей было нечем. Как по вражескому заказу от стен и пола поднялась уже не пыль, а тот ненавистный мне особый густой туман.

— Их не может быть слишком много — сказал я и как мантру повторил еще раз — Не может их быть слишком много…

— Если только он не стягивает их сюда со всего Пристолпья — возразил Чифф и, сняв с переносицы заиндевевшие очки, принялся их яростно оттирать — Так и хочется поорать от злости. Но ведь вопли бешенства так ненаучны… Охотник… сейчас не самое время, но, коли со мной случится что нехорошее — ты уж доведи дело до конца.

— Доведу — пообещал я, еще два раза дергая рычаг на ранце и «доводя» желтый огонек до зеленого — Хотя это задача для каждого из нас. Помру я — вы уж тоже не подведите. Чтобы все это не было зря.

«Чтобы все это не было зря».

Интересно, сколько раз люди за всю историю существования человечества молили об этом само мироздание или иную бестелесную, но теоретически всесильную сущность?

Сколько раз те же полярники, не сумев достигнув полюса, но продвинувшись максимально возможно к нему, протоптав дорожку, сделав наблюдения, записав их в дневники, чтобы прочло следующее поколение покорителей, умирали в сугробах от голода и холода, молили мироздание, чтобы их тела были найдены, а вместе с ними и ценные записи. Чтобы все было не зря…

Я ведь тоже мог себе преспокойно прожить сколько-то лет, а может и десятков лет в Бункере, попивая чай с холловцами, играя в шахматы с центровыми и строя тактические планы с замковыми. Но я выбрал иной путь — куда более рисковый. И вот я здесь — стою с инопланетной винтовкой наперевес и смотрю на медленно приближающийся неровный строй светящихся монстров, что некогда были обычными людьми…

Не выдержав напряжения ожидания, я сделал с десяток шагов вперед, прицелился и выстрелил. Страшное оружие сработало безотказно, перерубив ближайшего ходока в районе таза. Две неравные части тела рухнули на лед и… зашевелились, пытаясь встать. Приподнялась рука и по снегу полоснула молния, выбив облако пара и ненадолго разогнав туман. Я выстрелил еще раз и отступил — следующие ходоки еще не приблизились достаточно, а идти к ним я не хотел — там начиналась та самая «аномальная» зона и…

— Там! — предупреждающий крик Касьяна заставил меня перевести взгляд в центр туманного ущелья.

Сначала я не увидел ничего, но пронесшийся над головой порыв ветра ударил в спину и на несколько мгновений отогнал туман, обнажив заваленную битым льдом срединную часть. Передвигаться по этому крошеву крайне тяжело — знаю по себе — но шагающих посланцев Столпа это не останавливало. Однако Филя предупреждал не об этом — и когда я увидел происходящее, у меня ненадолго перехватило дыхание.

Тонкие ярко светящиеся энергетические жгуты поднялись из трещин дна и подобно нитям с раскаленными почти добела иглами на конце вонзились в тела двух ходоков. И их тела мгновенно налились светом, пульсары в туловищах разом увеличились в размерах в полтора раза, глаза ярко зажглись и заискрили. Оба существа, что некогда были людьми, вытянули перед собой руки и… ударили невероятно длинными яростно шипящими молниями, налитого сине-зеленого цвета. До этого их энергетические удары били метра на три, ну иногда на пять. В этот раз они ударили на дистанцию в пару десятков метров — не дотянувшись до меня совсем немного. Опутанные, пронзенные энергетическими нитями ходоки двинулись вперед, а новые нити, вместе с повалившим светящимся туманом, продолжили появляться и тянуться уже к новым промороженным фигурам.

— Да это просто нечестно — вырвалось у меня, пока я пятился назад.

Исход нашего едва начавшегося сражения стал очевиден — и расклад был явно не в нашу пользу.

— Касьян! Тащи всех наших сюда! Живее! Милену волоком! — закричал я, продолжая пятиться — Времени в обрез!

Мы не успеем…

Мы просто не успеем и нас прикончат здесь и сейчас.

Еще три «марионетки на нитях» на моих глазах напитались энергией, но не стали палить молнией, как недавние собратья, а просто зашагали вперед с удвоенной скоростью.

Мы не успеем…

Вместо того, чтобы выполнить приказ, Касьян отложил ружье и вышел из укрытия, засовывая руку за пазуху утепленной телогрейки. Вытащив пару предметов, он засунул их уже мне в карманы, а затем протянул зажигалку:

— У тебя руки сильнее! Бросай! — крикнул он и, оскальзываясь, побежал обратно.

Времени думать не было. Вытащив «подарки», я некоторое время смотрел на две не слишком увесистые штуковины с торчащими шнурками, пока не сообразил, что это динамит или нечто иное — хотя цвет шашек был зеленым. Опомнившись, щелкнул зажигалкой, подпалил фитили, размахнулся и швырнул первую, а затем и вторую. Я не особо меткий метатель — тут нужна практика — но я и не целился, просто откинув опаснейшие штуки подальше от нас и поближе к наступающим.

Шашки — или брикеты? — упали на расстоянии метров четырех друг от друга и практически под ногами вырвавшихся вперед подпитанных «бегунов». Дальше я не видел — повернувшись, я рванул назад под прикрытие выдающегося в ущелье каменного языка. И едва успел нырнуть в вырытую нами пещерку, там в ущелье грохнул взрыв. Извернувшись, позволяя что-то кричащим старикам втащить меня глубже, я смотрел в ущелье и видел лишь густое облако снежной пыли. Никаких огней или светящихся нитей не просматривалось в этой мути.

Перевернувшись, я привстал, приготовил оружие и… замер, когда под ногами часто завибрировало дно ущелья. Через мгновение мимо нас пронеслась первая партия падающих на ходу ледяных глыбы — похоже, этим взрывом я устроил нечто вроде лавины. Когда первые огромные обломки докатились до оседающей облака снега, оттуда показались изуродованные взрывом три светящиеся фигуры и в них тут же ударило все то, что сходило по склону. За первой партией пошла вторая, а затем вниз катилось и катилось без перерыва. Все это напоминало уже не сход лавины, а вход длинного железнодорожного состава в стену, когда вслед за локомотивом вагоны один за другим врезаются в препятствия, сминаются, разлетаются в сторону и продолжают продвигать гибельный шар все дальше и дальше. Грохот стоял чудовищный, нас немилосердно трясло. Мы все пытались докричаться друг до друга, но это были бессмысленные попытки, вызванные скорее шоком от происходящего, чем продиктованные необходимостью — сейчас невозможно было что-то предпринять. Эта та самая ситуация, когда просто надо сжаться в комок и ждать завершения всего этого…

К нам один за другим ввалились приползшие из муравьиного лаза спутники. Я машинально пересчитал их — все на месте. Милена подползла ближе ко мне, таща на спине рюкзак. На ее побелевшем лице читался откровенный страх, но никак не паника — а это два абсолютно разных состояния. Я едва различал ее в захлестнувшей нас колкой снежной мути. Напади сейчас враг — я его даже не увижу.

— Там везде трещины! — прокричала Милена, тыча рукой в стену, воспользовавшись тем, что грохот начал быстро утихать — Весь проход в трещинах! Все эти ледяные плиты могут отслоиться от камня в любой момент!

— Понял! — крикнул я и привстал, стряхивая с себя немалый слой нападавшего снега — Сейчас!

Последний ледяной «вагон» промчался на огромной скорости мимо с полминуты назад и звук удара я услышал с большим запозданием — похоже, он проскочил по освободившемуся ущелью до самого конца. И это одновременно хорошо и плохо — противника мы возможно отбросили далеко назад, но теперь им куда проще и легче вернуться по свободной от препятствий дороги.

Убедившись, что внизу не вижу ничего кроме облаков не желающего оседать снега, я повернулся и посмотрел наверх. Там видимость была чуть лучше. Я увидел сильно опустевшую, но не полностью освободившуюся часть ущелья и даже заметил верхнюю дугу входа в тоннель. Я уже не раз и не два ходил здесь. Опыт позволил прикинуть почти сходу прикинуть пару маршрутов и выбрать из них один.

— Уходим наверх! — крикнул я, стягивая оружейный ранец и опускаясь на колени рядом с Миленой — Все уходим! Я впереди — остальные идут за мной!

Когда Милена обхватила меня, я поднялся с колена почти без натуги — вот она наглядная польза моего активного образа жизни… — и первым вышел из-за надежного скального выступа, без раздумий шагнув в все еще ворчащее растревоженное ущелье.

— А вдруг мы их всех убили, а? — с надеждой спросил взявший ранец Касьян.

Старик, казалось, помолодел лет так на двадцать и выглядел бравым воякой.

— Сомневаюсь — пропыхтел я, осторожно шагая по ребристой ледяной поверхности и опираясь одной рукой за стену — Ой сомневаюсь…

— Касьян! — догнавший нас Филимон, тащащий на себе и мой рюкзак, стряхивая с бороды мелкий снег, с удивлением спросил — Говорят у тебя был динамит?

— Был да жил, а потом бабахнул! — буркнул наш радист с сюрпризами — И что?

— Зачем?

— А кто знает куда нас везли эти луковианские субчики — просто ответил старик и помог идущему рядом луковианцу перебраться через ледяной наплыв — Человек человеку волк. Ох колено подводит… еще далеко, Охотник?

— Не совсем — ответил я и тут же добавил — Но мы дойдем. Или доползем. Но до чертовой двери доберемся!

— А там что делать будем? — этот вполне резонный вопрос задал Чифф.

— Как говорят у меня на родине — на месте разберемся…

Они нас почти догнали. Мы опередили первых посланцев Столпа максимум минуты на три, ну может на четыре. Их задержала новая порция пошедшего вниз льда — и только это спасло нас от поджарки на электрическом стуле. Мы успели не только войти внутрь и захлопнуть дверь, но и заблокировать ее с помощью двух массивных засовов — я о них и не подозревал, а вот Чифф обнаружил мгновенно и подсказал как их задвинуть. После этого мы с ним опрометью выскочили из тамбура в коридор, отошли подальше и уже оттуда уставились на дверь.

Первый тяжкий удар послышался минут через пять, а за ним последовали новые и новые медленные удары.

— Все — выдохнул я с огромным облегчением, усаживаясь на пол рядом с Миленой и стягивая с головы мокрую насквозь шапку — Мы в ловушке.

— И чему ты радуешься? — удивленно спросила она.

— Но ведь пока живы и свободны — хмыкнул я, чуть трясущимися руками принимая от Филимона подкуренную сигарету — И лучше сидеть тут, чем лежать мертвыми там…

— Или еще чего похуже — добавил Филимон, раздавая последние сигареты всем желающим.

Сделав пару затяжек, я вдруг громко рассмеялся. А когда на меня с недоумением уставились остальные, со стоном вытягивая перетруженные ноги, пояснил:

— Мне ведь скоро в ночную смену выходить…

Мгновение… другое… и сидящая в чистеньком коридоре группа дикарей в меховых одеждах зашлась дружным и чуть истерическим хохотом.

* * *

Смеялись мы не слишком долго, после чего затихли на полу коридора, некоторое время вслушиваясь в мерные удары с той стороны. Сталь против пусть твердых как камень промороженных кулаков, но все же созданных из плоти и крови… это поединок был неравным и вроде как в нашу пользу. Я вообще не верю, что эту толстенную дверь возможно сокрушить даже при помощи обычных инструментов — вроде молота и зубила. Пила по металлу должна помочь, но… на эту работу у обычного человека уйдут месяцы упорного труда по много часов в день. Впрочем, может и верю… — ведь тут совсем не обычные люди. Этим тварям не нужен отдых, они не чувствуют холода и голода. Но пока что у них нет ничего кроме собственных рук и электричества — а это не то, что может взломать подобную дверь, которая к тому же намертво заблокирована.

Вскоре тяжелые беспорядочные удары стихли. Прошло несколько минут и мне вдруг нестерпимо сильно захотелось отпереть дверь, приоткрыть и выглянуть наружу, чтобы проверить ушли они или нет. Сам себе удивился. На миг заподозрил воздействие Столпа, но затем понял, что это просто та самая неосознанная и глупая часть каждого человеческого существа, порой толкающая нас на столь необдуманные решения, что потом на вполне резонный вопрос — ты зачем такое сделал? — и ответа-то найти не можешь. Плюс добавить к этому медленно наваливающуюся тяжким гнетом свинцовую усталость и одновременно взвинченное состояние еще не остывшего человека… А к двери дернулся не только я — еще Милена, Касьян и Филимон. Все земляне. Что ж — импульсивность поступков еще одна из наших расовых черт и не всегда удается ее полностью контролировать.

Задуматься над этим я не успел — как-то разом и сразу у двоих началось то, чему я уже был свидетелем и называл «эффект отката», хотя можно еще назвать пред инфарктным состоянием. Когда мы с Антипием, опытнейшим охотником и моим учителем по этому делу, прихватили с собой пару стариков и отправились добывать медведя, там вроде все хорошо прошло, но следом один из дедушек, бывшим таким бодрым во время адреналинового прилива, вдруг обмяк, а вскорости и преставился. Да и сам Антипий недолго прожил. Здесь в Пристолпье старики куда как сильные и выносливые, совсем не похожи на пенсионеров, но организмы настолько изношены возрастом, что любая резкая встряска может оказаться фатальной. А в этот раз встряска не просто резкая… даже у меня все еще руки подрагивают.

Скрутило Касьяна и луковианца, чье имя я то вспоминал, то забывал — бывают же такие загадочные имена. В притащенных с собой мешках нашлись кое-какие подходящие под случай лекарства, вопреки всем врачебным запретам запитые щедрыми глотками последнего самогона. У нас вообще все было последнее — еда, курево, алкоголь и лекарство. Одно хорошо — воды хоть залейся, плюс тут тепло и более чем достаточно тряпья, чтобы соорудить кровати. А спальные места понадобятся — мы тут надолго.

Глянув на начавших дышать поровнее старичков, я поднялся и, стараясь говорить как можно спокойней и деловитей, начал пояснять, где тут что находится. Сначала ко мне прислушивались вяло, но вскоре их практичная натура возобладала, народ зашевелился, забубнил, тоже начал тушить окурки и подниматься на ноги. Затем они разбрелись по помещениям, а я поднял на руки Милену и отнес ее в указанном направлении — к душевой. Там я ее и оставил рядом с начавшим извергаться бесконечным потоком горячей воды, а сам отправился поболтать с Чиффом.

Луковианского ученого я отыскал на том же месте. Сидя на мешке, досмаливая окурок, он не сводил глаз со стальной двери, за которой нас поджидала смерть… или еще чего похуже. Я опустился рядом с ним на корточки.

— Они не уйдет — заметил луковианец.

— Не-а — невесело хмыкнул я, глядя туда же куда и он — Там в Пальмире, в подземном заваленном тоннеле, они, возможно, находились годами. Вечные сторожевые псы, что только и ждут, когда дверь откроется…

— До станции добраться шансов ноль.

— Даже думать об этом глупо — кивнул я — Да мы можем накрыть выстрелами платформу сразу же как откроется дверь. Может даже сумеем убить всех, кто нас там дожидается. А дальше что? Идти через весь ледник? Не все дойдут.

— Не все — согласился Чифф — А коли и дойдем — там нас уже будут поджидать эти твари… Мы не знаем истинной причины такого оживления Столпа, но раз он послал сюда стольких ходоков, можно не сомневаться, что станция нам больше не принадлежит.

— И это еще не все — мрачно произнес я, вспоминая кое-что замеченное мной дважды, но раньше не озвученное вслух — В свою разведку я заметил над станцией летающий пульсар с крыльями…

— Что?

— Скорей всего это был напитанный той безумной энергией летающий змей — задумчиво произнес я — Эти ходоки могут буквально накачивать своей энергией живые существа, превращая их в нечто подобное камикадзе. Такими «напитанными» змеями ходоки умудряются уничтожать летающие кресты, буквально сбивая их с орбиты.

— Я слышал о таком… но сам не видел и до конца не верил — тихо сказал Чифф — Ты видел такого?

— Да. Но он просто летел по кругу. А второй раз увидел уже за несколько секунд до того как нырнул в эту дверь — я кивнул на заблокированную стальную дверь — Что-то со светящимися крыльями на безумной скорости летело в нашу сторону. Но мы успели захлопнуть дверь, а потом…

— Был какой-то приглушенный грохот. Я подумал это новое ледяное обрушение.

— Скорей всего это камикадзе ударил в стену и взорвался — вздохнул я — Столп бросил сюда немало сил. И если у него каким-то образом оказались сведения о том, что здесь находятся кормящие всех узников тюремные кухни, то его старания понятны. Не знаю существуют ли пустующие сейчас резервные кухни, но даже если и существуют, вряд ли удастся сохранить распорядок кормления без сбоя — в случае уничтожения этих кухонь. Узники поголодают, озлобятся, перестанут на какое-то время стрелять даже те, кто никогда не забывал дернуть за оружейный рычаг…

— Снизится частота выстрелов — и Столп воспрянет… возможно сможет освободиться?

— Возможно — я пожал плечами — Полководцем себя не считаю. Но уничтожение кормящих солдат полевых кухонь кажется вполне разумным шагом… Но это лишь мои домыслы.

— Да и откуда Столпу знать, что тут находятся именно кухни?

— Ниоткуда — я снова пожал плечами — Разве что ему кто-то об этом сообщил сразу же как сам узнал…

— Погоди-ка… Ты о чем сейчас? — Чифф впервые оторвал глаза от двери и удивленно на меня уставился — А? Кто бы это мог ему сообщить?

— Да может и не сообщал — я успокаивающе улыбнулся — Просто я бизнесмен в прошлом.

— И как это связано?

— Ну… Только я пробился через ущелье и сумел узнать, что скрывается за стальными дверьми, как Столп мгновенно активировался и бросил сюда чуть ли не армию. Я не верю в подобные совпадения. И никогда не верил. Помню, однажды я буквально чудом отыскал на просторах необъятной родины небольшую фабрику со складами забитыми крайне нужным мне для одного выгодного дела сырьем. Такой дефицит — и по бросовым ценам! Я быстро на месте договорился, дал распоряжения своим подготовить документы, а следующим утром к фабрике подъехал пропыленный внедорожник, откуда выскочили улыбчивые хваткие парни от конкурентов и они сразу же предложили заплатить за сырье на двадцать процентов больше… До этого звонили, но мы с ним всю ночь выпивали и за жизнь говорили до утра — телефоны были выключены. Это и помогло. Владелец фабрики принципиальным оказался дедком — раз договорились уже то и говорить не о чем. Я к тем парням с вопросом — как узнали? Они улыбку давят и руками разводят — да случайно наткнулись на какое-то объявление в местной газетенке и сразу рванули сюда, ведь понимали, что такое счастье не каждый день выпадет. Ну да… я там все оформил, подписал, вернулся назад и быстро отыскал того из своих сотрудников, кто сдал место конкурентам за какую-то смешную сумму…

— Погоди, Охотник! Я⁈

— Ни в коем случае — я покачал головой — Про вас такое никогда не подумаю. Я вообще никого конкретно не обвиняю, Чифф. Ни единого имени назвать не готов. И прошу охоту на ведьм не открывать. Но в подобные совпадения я все равно не поверю. Хотя буду рад ошибиться.

— Столп активировался когда ты прошел туда, а потом вернулся.

— С чего бы? Ну попытался очередной человечек пробраться через ледник. Ну не получилось и вернулся. Или получилось, но ничего там не нашел… Я бы еще поверил в эту теорию, явись сюда пара кошмарных ходоков. Ну тройка — может рядом бродили и просто чуток маршрут подправили. Но десятки ходоков? И чтобы разом? Да еще и так целеустремленно? Масштабы, Чифф, масштабы действий всегда выдают первоисточник. Если к забытой богом фабрике подъедет старенькая машина с усталым и безразличным экспедитором от конкурентов — я поверю, что эта мелкая рыбешка оказалась здесь случайно. Но если с утра подлетает крутой внедорожник набитый говорливыми пташками с пачками бабла в медоточивых клювиках — значит, кто-то сдал…

— Ох… мне вот только этих мыслей сейчас не хватало.

— А об этом пока и не надо думать — фыркнул я, стягивая с себя верхнюю одежду и бросая прямо на пол, так как время поджимало — Разберемся с насущными проблемами? Вы о плохом, а я о хорошем.

— Мы в мешке. Ни туда, ни обратно ходу нам нет.

— Верно. Но здесь безопасно и тепло. От жажды не умрем, с едой и остальным я постараюсь помочь.

— Связи у нас нет.

— Связи нет — кивнул я — Но всех предупредить успели. Даже ваших луковианских ревизоров. И вообще дали знать насколько здесь опасно.

— А вот о том, что собираемся дать бой или скрыться в тоннеле не сообщили.

— Это ничего не решает. Ведь сейчас мы связаться ни с кем не можем. Хотя не факт, кстати — там в коридорах есть заброшенная диспетчерская и на вид в ней вполне исправное оборудование. Милена техник талантливый, ее ноут здесь, Касьян тоже наверняка хоть что-то прихватил — видел я как он на радиоточке копался перед отходом.

Чифф посветлел лицом и протянул руку, чтобы я помог ему подняться. Утвердившись на ногах, он расправил плечи и кивнул:

— Что ж… бывало и хуже.

— Бывало в стократ хуже — рассмеялся я и, щелкнув резинкой трусов, заторопился — А мне пора пока не хватились чернорабочего Тихона.

— Ох! Я и забыл совсем!

— Вы главное не нагнетайте на себя, Чифф — попросил я — Даже если погибнем все до единого — так ведь мы знали на что шли. Хотели бы спокойной жизни — не вылазили бы из своих бункеров. Сегодня утекли от смерти — уже повод для праздника. Будем барахтаться дальше.

— Будем — старик заулыбался шире, глаза посветлели — Умеешь же ты, Охотник, правильные слова сказать.

— Да не правильные это слова. Просто правда как она есть. Помрем так помрем. Но вообще миссию нашу никто не отменял.

— Так если и добудем свежие телепортационные координаты — передать ведь их не сможем! Толку от них как мертвому бальзам…

— Мертвому припарка — поправил я — Передать не сможем, да. Вот только на кухнях-то телепортация есть, Чифф. Я ведь рассказывал как буйных бедолаг отсюда охолониться обратно в кресты отправляют, а затем и возвращают.

— Погоди… не хочешь ли ты…

— Хочу — твердо произнес я и заглянул в его вдруг ставшие задумчивыми глаза — Очень. Хочу как и планировалось добыть координаты, узнать нужные именно нам, затем отыскать нужное помещение и убраться отсюда по домам. Вы — в Луковию. Мы — на Землю.

— Но… я никогда не думал, что я сам… хотел добыть координаты для своего народа… на большее никогда не претендовал. Охотник, ты пойми — там ведь надо будет разговаривать… доказывать… Я не говорун. Я просто зэк с ученой степенью…

— А больше некому и поэтому: никто кроме нас! — буркнул я, успев за время его бессвязного монолога одеться в униформу — Нет у нас возможности вернуться в бункеры, там выбрать достойных доверия и отправить именно их с информацией. Есть только мы — запертые в западне северные бродяги. И не верю я, что нам удастся здесь засидеться долго — с голоду помрете!

— Так ведь ты…

— Вход сюда опасен — решетка с плакатами в центре хорошо просматриваемого коридора. Рано или поздно кто-то да заметит исчезнувшего в стене новенького работягу и тогда поднимется тревога — а это для нас конец. Поэтому действовать надо быстро, Чифф. Быстро, решительно и без оглядки — а дальше будь что будет.

— Вот же вы земляне…

— Земляне — улыбнулся я — Луковиане. Мы просто люди, хотящие вернуться домой. Обдумайте все пока меня нет. Перескажите наш разговор. Ну а я… я отработаю ночную смену, постараюсь узнать как можно больше нового и вернусь сюда с кое-какой едой. Если не появлюсь целые сутки — значит, что-то случилось. Но ждите еще хотя бы сутки и только потом начинайте действовать. Примерную схему здешних коридоров и кухонных залов знаете, где находится их диспетчерская и прочее тоже знаете…

— Хорошо…

— И еще… — помедлив, я попросил — Если осмотритесь здесь и поймете, что удастся установить связь — не вздумайте этого делать. Пусть тут нет камер наблюдения, но наверняка есть где-то консоль с желтыми и красными огоньками работающего и не работающего в данный момент оборудования.

— Да уж это-то я понимаю, Охотник. И ты прав — есть у них такое оборудование. Глупостей делать не будем.

— Ну тогда я пошел. Не забудьте помочь Милене.

— Не забудем. И это…

— Да?

— Тут ты прав, Охотник — неважно, луковианец ты или землянин. Мы просто люди, что хотим попасть домой. И пусть так думают далеко не все, но я думаю именно так. Как и мои друзья, что сидят вон там и слушают наш разговор.

Я просто кивнул и пошел к выходу.

— Стой! А если на кухнях нет телепортации?

— Есть. Они отправляют на перевоспитания бунтарей и пьяниц. Я же рассказывал.

— Но ее могут активировать снаружи, а не извне. Что тогда?

— Тогда… тогда постараемся обновить блок с координатами и будем искать другой выход из кухонь — ведущий обратно в наши снега и метели — ответил я — Может и повезет. Вряд ли за нами сразу погонятся, а с голоду точно не погибнем. И путь к бункеру отыщем.

— Но этим прорывом на выход мы подставим всех остальных — обрушим на всех бывших сидельцев в буквальном смысле кару небесную! Они разрушат там все, Охотник…

— Может и разрушат — кивнул я — Но какой тогда у нас вариант? Наложим на себя руки в углу душевой? И сгнием?

— Ну… ради общего блага я готов пожертвовать и жизнью.

— А координаты? — напомнил я, не глядя на подтянувшихся остальных, внимательно слушающих наш разговор — Когда у нас еще подвернется такой шанс раздобыть координаты? Никогда? Лет через пятьдесят, если повезет наткнуться на никем не тронутое бомбоубежище древних времен? А ледяные ходоки вон за той дверью? Вот они уж точно дождутся своего часа! Рано или поздно, но прорвутся — и уничтожат тут все! А если их цель не уничтожение живого, а поиск телепортационных установкок, чтобы послать гонца к месту, откуда сам Столп родом?

— Ох… Охотник! Ты погоди — я не поспеваю — заохал Филимон — Столько всего наговорил… Так мы будем искать путь домой?

— Будем! — жестко ответил я — Сдаться и умереть для меня не вариант! Да и вы не из тех, кто готов сесть в углу и тихо помереть без боя! Мы не хотели такого исхода, мы все хотели сделать по-тихому — но жизнь решила все по-своему. Дала другие условия игры — и придется брать что есть. Фух… прошу прощения за резкость и грубость. Но сказал как есть. А теперь пошел работать. И не дергайтесь пока — мы ведь не прямо сейчас идем на прорыв.

— Ты будь осторожен там! — сказал Чифф — Не вернешься — мы пойдем тебя спасать!

— А как же — сдаться и умереть ради общего блага?

— Вот и умрем. Но тебя вытащить постараемся. Ты из наших. Ты друг.

— Спасибо — искренне поблагодарил я стоящего посреди коридора усталого старика в самодельных очках — Спасибо…

Глава 15

Глава пятнадцатая.

Бред…

Причем бред отборный, особо крупный и вообще такого особого рода, в какой не поверит никто и никогда. И этот бред происходил прямо сейчас, и я в нем участвовал…

Диверсионная боевая группа состоящая из кучки вооруженных взъерошенных стариков, безногой девушки и одного не выспавшегося мужика, торопливо шагала по ярко освещенному коридору. Не все из нас шагали — трое, включая Милену, сидели на поскрипывающей кухонной стальной тачке, держа наготове поражающее своей разномастностью оружие — иноземный пистолет и винтовку, земное ружье и земной же пистолет ТТ. Тачку толкали двое безоружных, спеша изо всех сил, а рядом с ними торопились мы. Я был вооружен ранцевой винтовкой, но в руке держал обычный пистолет — он куда гуманней. Я не хочу никого убивать. Нападут без оружия — буду стрелять в ногу. И уж лучше пуля в бедре, чем отсеченная ранцевой винтовкой конечность…

Все из идущих и почти бегущих выглядели здесь абсолютно чужеродно в старых растянутых свитерах, заштопанных рубашках, мешковатых штанах, валенках и меховых сапогах.

Все пошло не совсем по плану.

Вернее, совсем не по плану, потому что никакого плана просто не было, не считая моего столь недавнего монолога и не могущего считаться ничем кроме наметок.

С момента моего возвращения в кухни прошло всего пять часов. За это время я успел побывать в комнате, затем вышел на работу, где встретился с Айтаном. И не успел я поздороваться, как он тут же ошарашил меня столь обычным, но в этом случае просто леденящим душу вопросом: «А где ты был, Тихон?».

Я сделал удивленное лицо. И старик пояснил, что вот уже несколько часов меня искали — лениво, конечно, но искали. Зачем? Да просто так. Ему вчера так понравилась наша беседа, а затем и застолье, что он решил отыскать меня до смены и посидеть за чайком. В комнате не нашел, в душевых и туалетах тоже и пошел на кухни, по пути спрашивая всех встречных о новеньком. Потратил два часа — а меня так и не отыскал. Уже и другие задумались — куда мог деться в не столь уж большом пространстве новенький? Не заблудился же. Кто-то брякнул предположение, что Тихон что-то ляпнул Вангуру и его вернули в тюремный крест. Или же Тихон как раз сейчас там в служебных помещениях и дает ответы начальнику кухни за какие-нибудь наглые слова по пьяному делу. Тут все немного заволновались… и тут вдруг я появился и весь из себя такой спокойный и улыбчивый. Так, где ты был, Тихон? Нигде ведь тебя сыскать не смогли. Даже у дежурного фурриара спрашивали…

Вот это да…

Я с огромным трудом удержался от матерного слова в адрес улыбчивого старичка, что так круто подвел меня своим желанием испить чайку. Он ведь ни в чем не виноват. К тому же может все и обойдется.

Пожав плечами, я отделался несколькими вроде как не дающими конкретного ответа слов, но намекающих на долгое ожидание там в комнате отдыха фурриаров, но без разговора. Успокоенный Айтан поцокал языком и мы вернулись к неимоверно тяжелой сегодня работе по перевозки полных до краев мусорных баков. Тело бунтовало. Ныл каждый сустав, каждая мышца, в шее стреляло, но я этого почти не замечал, поглядывая по сторонам и гадая — пронесет или нет?

Не пронесло.

Когда мы завершали работу, к нам подошел низенький старичок в поварской одежде и буднично обронил, что меня ждет к себе дежурный фурриар Ланрой сразу же как только освобожусь. Айтан похлопал меня по спине, поняв это как продолжение моего рассказа о том, что я вроде как долго ждал, но не дождался беседы и теперь она наконец состоится. «Извиняйся пуще, однако!» — шепнул он мне на прощание — «Угостят — не отказывайся!». Кивнув, я воспользовался тем, что он отправился к знакомым в цех первичной обработки, а сам рванул в противоположном направлении, сказав, что хочу перед разговором сменить заляпанную отходами униформу. Айтан понимающе кивнул — к начальству надо являться в чистом.

Пока все было тихо, но я понимал — вляпался! Вляпался из-за мелочи.

Вызови меня к себе Вангур — я бы еще мог предположить, что он хочет продолжить вчерашнюю беседу.

Но меня вызвал незнакомец — дежурный по кухне фурриар. До него стопроцентно дошли сведения о вдруг пропавшем на объекте новеньком.

Катастрофа?

Пока еще нет.

Полагай он, что я действительно покидал кухню — меня бы уже схватили. Меня бы уже пытали, выбивая информацию.

Сейчас он все еще думает, что я находился где-то внутри кухонь, но вот где именно, раз меня никто не видел и нигде не нашли? Еще он хочет меня строго отчитать, сделать выговор, может «всечь» наказание в виде дополнительной дневной смены. И вот это совсем не проблема. Настоящая беда в том, что я не смогу дать ему ответ, где именно находился, когда меня вовсю искали. Скажу «был в рыбном цехе» — а он мне возразит, что никто из там работавших меня не видел. Скажу «был в первичке» — он наверняка в курсе, что и там меня не было. В комнате? И там не было. Где ты был, Тихон? В каком таком месте ты отсиживался? Какой-то такой тайный уголок отыскал? И только не говори, что в туалетной кабинке зад отсиживал — там тоже проверяли.

Где ты был, Тихон?

А хуже всего, если я ляпну навскидку любой цех или любое бытовое помещение, а чертов фурриар Ланрой и поразится — как это? Ведь он там был все это время лично, наблюдал за рабочим процессом, и никакой Тихон туда не заходил. И значит я лгу. С какой целью? Где я был на самом деле? Что делал? И хрен меня отпустят, решив, что я сам запутался — тут режимный объект. Да я попал случайно «в масть» и меня приняли за другого, но вечно мне везти не может.

Рисковать и идти на разговор? Нет… я не мог так рисковать. Не ради себя — ради ждущих меня людей в законсервированной части объекта. Пропади я… и им придется куда тяжелее, что бы они не решили,

Я вляпался по полной,

И что теперь делать?

А вариантов всего два — штурмовать либо платформу с ледяными ходоками, либо нагрянуть в гости к дежурному по кухне фурриару Ланрою. Я выбираю второй вариант — хотя бы ради выражения его лица, когда он узрит ворвавшихся к нему бородатых дикарей в меховых одеждах и кучу наставленного на него оружия…

Долго уговаривать никого не пришлось. Полярники, а они настоящие полярники, разведчики и бойцы, вообще люди решительные и умеющие думать и действовать быстро. Через полчаса мы были у решетки, прихватив с собой лишь самое необходимое. Еще через пять минут мы оказались в коридоре и рванули к кладовым. Там прихватили брошенную мной тачку, усадив на него запыхавшихся и безногую, после чего прибавили ходу, преодолели по боковому коридору пару цехов и… наткнулись на изумленно выпучившего глаза Василия Азаматовича. Лицо пьяненькое, чуть пошатывается, в руке пачка сигарет, пальцами другой не донес до рта застывшую папиросу.

Оглядевшись — никого — мягко забрал у него пачку, вытащил себе одну, отдал тяжело дышащим старикам остальное, подкурил Василию и себе, после чего затянулся и невозмутимо спросил:

— Кто там дальше?

— Да… да там…

— Кто там, Василий? В мясном и рыбном много людей?

— Все покушать пошли. А это… а это кто, Тихон?

Я глубоко затянулся:

— Не Тихон я, Василий Азаматович.

— А кто же? Господи… а это то кто за тобой? Аль мерещится?

— Я Охотник. А они — люди. Там точно никого?

— Да никого… так я что-то…

— Подвел я тебя, Василий Азаматович — вздохнул я — Ты меня спутал, а я ошибку твою поддержал. Уж не знаю, что с тобой теперь будет. Ты прости меня. Хочешь — идем с нами.

Он в испуге отшатнулся:

— Куда с вами? Я — нет! Я тут! Я хороший!

— Хороший — кивнул я — Милен, кинь ремни. Ты хороший, Василий Азаматович. Поэтому я тебя сейчас быстро свяжу и кляп воткну. Тебе же лучше будет, если найдут связанным. Еще ударься лицом о пол или стену — до крови. Если нас поймают, то подтвердим, что били тебя и ты вообще не при делах.

— Тихон… ты чего? Тихон? Я же к тебе всей душой! Эмкх! Эм-м-м!

Оставив затихшего старика за высокими столами, мы рванули дальше. Два главных кухонных цеха прошли по краю и, не сбавляя хода, влетели в узкую дверь их комплексных помещений, бросив тачку снаружи. Первым делом захлопнули и заблокировали входную дверь — это сделал Чифф. А я бежал по коридору, держа пистолет наготове и проверяя каждую дверь. Первая — заперта. Вторая — двое стариков луковианцев, я уже видел их. При виде меня, ворвавшегося, грозного, вооруженного, они молча замерли на стульях и подняли руки, хотя их недоумевающие лица дорогого стоила. Да уж — в этом месте меньше всего ожидаешь увидеть доморощенную банду. Я кивнул Филимону и вошедшему с ним полярнику луковианцу — тот сразу заговорил требовательно и тихо, указывая оружием на угол. Ночные радиолюбители послушно сползли со стульев и двинулись в указанном направлении.

— Все не так — обреченно прошипел я, торопясь дальше.

Третья дверь — учетная. Тут пусто. Дальше!

Четвертая дверь — комната отдыха. Сюда я подоспел уже не первым, а замыкающим за Чиффом и Касьяном. Глянул поверх их головы и с шумом выдохнул — бинго! На диванах сидели с бокалами трое фурриаров. Двое уже знакомы — первый был дежурным в радиорубке и читал книгу, а второй работал в учетном отделе. Третий был незнаком — и скорей всего этот тот самый Ланрой.

Как там сказал Вангур? Они давно уже не собираются вместе и не выпивают? Социальные связи здешних фурриаров разрушены? Что-то сомневаюсь… эти вон вполне мирно выпивают в дружной компании.

— Миэлмр? — произнес что-то непонятное незнакомый фурриар.

Чифф резко и хрипло ответил, даже рявкнул, добавив движение стволом ружья. Фурриары уронили бокалы и вскочили. И на их уродливых для нас лицах появилось вполне читаемое выражение — страх. Именно страх, а не злоба или ярость. Ну может еще очень много недоумения, но больше всего страха — фурриары явно не хотели умирать.

— Комната телепортации — медленно и отчетливо произнес я, сверля взглядом их искаженные лица — Где она? Та запертая первая дверь? Откройте!

Чифф загудел, переводя. Русского они, похоже, не знали. Не учились на земных дипломатов?

Дежурный фурриар медленно полез рукой в карман, вытащил странно изогнутую металлическую пластину, поднял над головой и для чего-то помахал, потом заговорил на непонятном.

— Первая дверь — проговорил Чифф и шагнул к двери — Вести его?

— Всех! — ответил я, пятясь в коридор — Ведем всех!

Пленников вытолкали в коридор, прогнали по нему до заблокированного выхода и первой двери. Металлическая пластина потянулся к почти незаметной прорези рядом с косяком, но не дошла до цели всего несколько сантиметров, когда дверь звонко щелкнула открылась сама. Я поднял пистолет и приставил его ко лбу старшего по кухням фурриара Вангура чуть выше его тяжелого обруча.

— Вечер добрый, господин Вангур.

Он повел глазами, разом охватил взглядом меня, пленников, остальных и как-то сразу все понял, спокойно и обреченно произнеся:

— Я ведь чувствовал… поэтому и пришел в свой день отдыха. Пришел проверить тебя, Тихон. Что-то не вязалось…

— Вот теперь связалось — ответил я, указывая глазами в глубину нового и еще более узкого коридора — Показывайте дорогу. И не надо глупостей, господин Вангур. Я весь на нервах… как и мои друзья.

— Я ведь чувствовал — повторил Вангур, поворачиваясь и держа руки на виду — Еще вчера я что-то понял… поэтому и прервал нашу беседу.

Один за другим мы все вошли в эту кишку и вскоре оказались сначала рядом с длинной лестницей, что ввела вверх. Вангур начал подниматься, а я спокойно шел за ним — вспомнил, что мы находимся примерно в центре огромной кухни и как раз там, где-то и находилось то застекленное помещение, откуда старший по кухням величественно наблюдал за процессом кормления узников.

— Чего вы хотите? — спросил Вангур, когда голова образованной нами людской «змеи» оказалась в просторном холле наверху с несколькими раскрытыми дверьми — Разрушить все?

Один из пленников фурриаров проблеял на своем и Вангур медленно кивнул:

— Телепортация… домой? На Землю?

— На Землю — подтвердил я — И на Луковию. И только не надо говорить, что отправить нас не получится — в таком случае для вас исход будет куда хуже.

— И какой же? — Вангур стал куда спокойней и повел нас к дальней двери — Что мне уготовано умным землянином? Ты ведь не Тихон?

— Нет. Я Охотник.

— И ты не из креста?

— Бывал и там.

— Но пришел не оттуда? Ты снаружи?

— Да.

— Крушение креста?

— И одинокая жизнь снежного робинзона… потом наткнулся на других бедолаг. Сбились в кучу, прижились, а следом наткнулись на ваше интереснейшее учреждение… И если вы не отправите нас по домам, то мы заберем вас всех с собой в снежные пустоши. Поверьте — вам там не понравится! Очень не понравится!

— Сдохните вы там, суки! — рявкнул Касьян — Ох сдохнете! Кишка у вас тонка!

— Это не мы придумали — тихо произнес Вангур — Не мы решили выбрасывать в снега отработавших свое узников. Это не милосердие. Это глупость и жестокость.

— А как бы поступил ты? — спросил я, переступая порог следующего помещения.

Да сколько тут этих комнат? Мы уже высоко над кухнями и движемся куда-то вдоль и вверх, если не ошибаюсь.

— Я бы оставлял всех в крестах до самой смерти — ответил фурриар — Это куда милосердней. Тепло, сытно, привычно…

— А хотел бы ты сам вот так провести свою жизнь, Вангур? — этот вопрос на русском языке задал Чифф, держащий на прицеле остальных фурриаров — Хотел бы отсидеть ни за что сорок лет в кирпичном мешке?

— Нет — столь же спокойно ответил Вангур — Не хотел бы. Не мы придумали эти похищения.

— Да вы ни за что не в ответе как я погляжу — желчно заметила Милена, путешествующая на скрещенных руках «наших» луковианцев.

— За это мы не в ответе. Нас не похищали, мы здесь добровольно и добросовестно следуем чужим правилам, не пытаясь навязать собственные.

— Долго еще? — спросил я.

— Мы пришли…

И правда — он ввел нас в очень знакомое мне помещение. Круглая форма, кирпичные стены, сетка на полу, несколько консолей управления там и еще пара в «аквариуме» сбоку. Но этот зал был куда скромнее в размерах, а еще он выглядел… современней что ли? Чуть иное и более элегантное оборудование, иного цвета сетка на потолке, чего-то вроде не хватает, хотя очень знакомая «батарейка» вовсю пульсирует на вершине одной из консолей. При этом все чуток обшарпанное, потертое, на столике в углу пара кружек и прозрачный сосуд с запотевшими стенками как после кипячения. Тут все настоящее. Это не декорации, а рабочее место.

— Как-то слишком легко — вырвалось у меня — В чем подвох?

Вангур впервые улыбнулся:

— Подвоха нет. Мы фурриары очень ценим жизнь — жизнь собственную, разумеется. Такова особенность нашей расы. Я ведь рассказывал о сложных условиях моей родной планеты. Превыше всего я ценю жизнь собственную и жизни остальных из моей расы. Мы издревле привыкли уходить от угрозы, предпочитая бегство. К тому же мы не солдаты. Здесь кухни, Тихон… хотя это не твое имя. Мы руководим объектом и следим, чтобы все работало как надо. В наши обязанности не входит отражение подобных угроз извне и нас не накажут за непротивление.

— Хм…

— А чего ты ожидал? Что я буду бросаться грудью на твой пистолет? Что я пожертвую своей жизнью ради чужого блага?

— Ну…

— К тому же каковы наши шансы? Вы просто пристрелите меня и еще кого-нибудь, а оставшиеся в живых покажут, как отправиться домой. Так лучше это сделаю я сам — и останусь живым.

— А потом?

— Потом мы сообщим о случившемся и вернемся к работе. Солдат надо кормить. А вооруженные чужаки — не наша забота. И не мы решили в свое время убрать вооруженную охрану со всех постов.

— Но ведь мы вернемся на наши родные планеты — заметил я.

Вангур холодно усмехнулся:

— Не моя забота.

— Ты что-то утаиваешь?

— Все что-то утаивают, но это не касается моего желания отправить вас всех отсюда подальше и избавить вверенный мне объект от угрозы. Будете меня пытать? Пусть здесь нет вооруженной охраны, но на связь мы выходим регулярно, подтверждая, что все в порядке. Следующий сеанс уже скоро.

— Твой черед запугивать? — без угрозы поинтересовался я.

Вангур на подобие шутки не отреагировал:

— Вы хотите домой? Хорошо. Мощность установки это позволяет, хотя вам несказанно повезло — изначально планировалось, что рабочие будут являться сюда добровольно с узловых станции на ваших планетах. Я ведь рассказывал тебе о своем обучении скорее на дипломата, чем на начальника кухонь. Запас энергии достаточен для двух дальних переносов — но энергии в обрез. Ну? Можно начинать?

— Торопишься?

— Зачем оттягивать неизбежное? Я следую логике и ищу скорейший путь решения проблемы.

— Начинай — кивнул я, отходя к стене и держа оружие наготове.

Верил ли я?

Нет. Не верил.

Был ли у меня другой выход из сложившегося положения?

Нет, не было. Разве что попытаться прорваться снова наружу в Пристолпье, надеясь, что не будет озлобленной погони, что нас не сожрут медведи и не убьют посланцы Столпа. При этом сто процентов кто-то из нас погибнет по пути к ближайшему известному убежищу во льдах — или все мы.

— Я знаю их письменность — напомнил Чифф, шагая следом за Вангуром к главной консоли — Я знаю названия наших планет на их языке. Я знаю многое… не пытайся меня обмануть, незнакомец.

Один из «кухонных» луковианцев что-то залопотал. Чифф сердито отмахнулся и перевел:

— Они хотят остаться здесь. Делают полезное дело.

— Им решать — равнодушно ответил я — Чифф… вы пойдете первыми.

— Думаешь там смерть? — с арктическим спокойствием спросил старый ученый.

Я хрипло рассмеялся и покачал головой:

— Дело не в этом. Просто прослежу, чтобы вы точно отправились без сюрпризов. Но я не верю, что нас отправят куда надо, Чифф. Это огромная авантюра с безумными ставками. И скорей всего мы все умрем, оказавшись выброшенными в космическое пространство.

— Вы отправитесь куда и просили — сказал фурриар и одновременно с этим все консоли с гудением ожили, выбросили на экраны какие-то данные, а по потолочной сетке с шипением пробежала волна электрических разрядов — Луковианцы первые?

— Первые — подтвердил я и принял от Милены увесистый блок — И обновите данные в этом блоке.

— Невозможно! — мгновенно ответил Вангур и по его лицу прошла короткая судорога, выглядящая как болевой спазм — Я только что активировал установку.

— И?

— А не должен был — пояснил фурриар, обводя рукой все помещение — Оборудование должно пребывать в спящем режиме. Есть строгий график его использования и следующий по плану раз через полгода, когда текущая смена вместе со мной отправится в… отпуск, хотя мы вкладываем иное значение. Как бы то ни было, любой внештатный запуск тут же фиксируется там наверху — он указал пальцем в потолок и добавил — На спутнике. Через несколько минут в пункт связи, где сейчас никого нет благодаря вам, придет рутинный запрос о причинах активации. Но на запрос никто не ответит. И это уже… нехорошо… очень нехорошо.

— Что потом?

— Время уже идет…

— Что после запроса?

— Его повторят. Но никто не ответит. И сюда пошлют вооруженных солдат. Их телепортируют сюда и на вторую платформу. Я поясняю так развернуто, чтобы вы понимали — надо торопиться! С прибытием солдат начнется перестрелка и я не собираюсь стать случайной жертвой вашего буйства! Прошу — убирайтесь отсюда! Сделайте одолжение всем нам!

— Как все ладно звучит — процедил я, переводя взгляд на Чиффа — Что делаем?

Тот переглянулся со своими и ответил за всех:

— Пусть отправляет!

— Он нас торопит… слишком торопит — я откровенно «заметался», пытаясь понять, что делать дальше.

«Кухонный» луковианец торопливо забубнил, постучал ладонью себя по груди в районе сердца, затем по лбу. Чифф внимательно его выслушал, задал несколько вопросов, получил ответы, наведался к главной консоли, проверил экраны, о чем-то переговорил со своими и повернулся ко мне, что-то торопливо черкая на выуженном из кармане клочке бумаги:

— Они клянутся, что Вангур не лжет. Координаты помечены правильным названием. Это наш путь домой…

— Так себе гарантия — буркнул я.

— Встаньте в центр — в голосе Вангура звенела настойчивость.

— Куда именно ты их отправляешь? — спросил я — Область? Страна?

Вангур глянул на консоль. Ответил парой слов. Я ничего не понял и глянул на луковианцев. Они часто закивали — есть мол такое место на их планете. Хм… Как еще проверить?

— Куда именно приземлятся? Что там? Здание? Открытая местность? Военная база?

— Законсервированная подземная база, скорей всего два-три фурриара из дежурного персонала — это наша область работы. Быстрее же!

— Почему законсервирована? Почему так мало персонала?

— На твоей планете она тоже закрыта — нет нужды. Технологии шагнули вперед, все автоматизировано, агенты для поимки подходящих кандидатов используют небольшие устройства, называемые «лассо» — после активации они отправляют координаты базе, а та мгновенно… я не успею все объяснить! Хотели подробностей? Надо было сначала разговаривать там у пункта связи, а потом уже требовать телепортации! К тому же мои слова никак не проверить и ты просто оттягиваешь неизбежное. Ну же!

Время поджимало, усталый мозг начал буксовать.

Как проверить? Как? Все пошло не по плану, и мы действительно поторопились…

Мои метания прервал Чифф, взявший меня за локоть и крепко сжавший:

— Прекрати уже, Охотник. Это наш с тобой рубикон. И мы его перейдем. Вот возьми. Тут название вашей планеты на их языке. Гарантии? А нет никаких гарантий, Охотник — Чифф подтолкнул «своих» к платформе и пошел следом — Нет никаких гарантий. Мы в полной как вы земляне любите говорить заднице. И пока что отсюда просматривается только один выход. Если умрем или это ловушка — так тому и быть. Шансы у нас так и так невысокие…

Ближний к ним «кухонник» встрепенулся, стащил с головы повязку и широко зашагал к платформе, громко что-то говоря. Чифф улыбнулся еще шире:

— Он решил отправиться с нами. Уходить не хочет, но желает доказать правдивость слов уважаемого Вангура, а еще мечтает увидеть родину перед смертью.

— Это какой-то бред — выдохнул я.

— Время! — выкрикнул Фурриар — Скоро этот зал наполнится оружейным огнем! Хотите умереть — ваше дело! Но тогда заприте нас в ближайшей кладовке и спорьте себе на здоровье! Люди! Земные люди! Как же вы любите все усложнять!

— Секунду — попросил я, после чего совершил очень нехороший поступок — схватил за руку ближайшего ко мне фурриара, дотащил его до покрытой сеткой платформы и толкнул под ноги сразу меня понявшего Чиффа — Держите его! Самое время повысить невысокие шансы…

Очнувшийся иноземник что-то заверещал, дернулся обратно, но его схватило несколько крепких стариковских рук, и он обреченно завыл, жалобно глядя на Вангура.

— Отправляй! — сказал я.

— Мы так не договаривались! — возразил босс фурриаров — Был иной уговор! Сравните надпись на экране с той бумажкой — все совпадает! Планета Земля!

— Мы не знаем, что ты там творишь с консолью. Если убиваешь нас — убивай и своих. Если все по-честному — он останется жив. Чифф! Если окажетесь дома — оставьте бедолагу на месте и пусть его забирают обратно! Если это ловушка и вас забрасывают в тюремную камеру — убейте его!

— Разумно… жестоко, но разумно… — задумчиво молвил Чифф.

Вангур торопливо выкрикнул несколько слов, и его соплеменник перестал подвывать.

— Отправляй — повторил я, подхватывая с пола Милену — Чифф! Расскажите обо всем! Пусть каждый узнает! Еще встретимся!

— Мы обязательно встретимся — просто ответил Чифф, а стоящие рядом с ним всколоченные старики заулыбались, подняли руки в прощальном жесте. Робко и будто просыпаясь улыбнулся даже «кухонник». Не улыбался только плененный фурриар. Раздался топот ног. Через секунду на платформе оказался второй из луковианских «радиолюбителей». Надо же…

Консоль щелкнула. Я ожидал вспышку, но вместо этого на мгновение в центре платформы возникло что-то черное и тут же исчезло, оставив после себя пустоту и хлынувший в ноздри запах озона и полевых цветов. Над гудящей консолью вспыхнул ярче, тут же угас, и засветил куда тусклее «предохранитель» с энергией.

— Луковия — всё! — выкрикнул Вангур и торопливо защелкал тумблерами — Следующая остановка — Земля. Сразу уточню — область известная как Якутия, район озера Павылон, если я правильно помню. Прошу в центр платформы. Все готово.

— А давай ты с нами? — предложил я.

Уставившись на меня, Вангур медленно заговорил:

— Я уже давно отчаялся объяснить землянам суть… отчаялся объяснить свое понимание мира и того, как все должно быть. Мне нет смысла тебе лгать. Я не убийца. И не солдат. И…

— И ты пойдешь с нами — повторил я — Убедить меня не удастся. Но даю слово — я брошу тебя там, куда приземлимся. И пусть тебя забирают обратно.

— Послушай…

— Иди! — я сам удивился зазвучавшей в голосе жесткости и непреклонности — Меня не убедить. Я не верю тебе, Вангур. И если ты убиваешь нас — то убивай и себя. Если нас там ждет ловушка — тебе тоже конец. Умру, но тебя прикончу. Если все хорошо — ты останешься жить и сохранишь свободу. Ты играешь честно — я играю честно.

С огромной неохотой Вангур подчинился и медленно пошел к центру платформы. Мы вчетвером — я, Милена под рукой, Филимон и Касьян — последовали за ним. Встав в центр платформы, я навел пистолет на одинокую фигуру у консоли и предупредил:

— Я знаю нужный рычаг — и не вздумай даже коснуться чего-то другого!

Вангур пронзительно что-то проверещал ему, тот торопливо закивал.

— Ты обещал меня отпустить, Тихон — напомнил он мне — Я честно с тобой — ты со мной. Да?

— Я не Тихон — напомнил я с улыбкой — Мы точно летим домой?

— Вы — да. Земля…

— Земля — сказала Милена, произнес это слово с особой звенящей интонацией — Мамочки…

— Пиво! — буркнул Касьян и толкнул в плечо плачущего Филимона — Вместе выпьем!

— Земля — сказал я и крепче сжал руку сидящей на полу Милены.

— Ты обещал — напомнил Вангур, вселяя своим беспокойством в меня надежду.

Лязгнул опустившийся рычаг. Перед глазами резко потемнело и я куда-то провалился…

* * *

Зажимая вскользь задетую пулей руку, я перескочил высокий порог последним и едва успел остановиться в считанных сантиметрах от заляпанной грязью задней части автомобиля.

Там за спиной вновь погружались в тишину узкие мрачные комнаты небольшого подземного сооружения.

Там остался Вангур — живой и невредимый, хорошо связанный, лежащий в компании еще двух своих соплеменников, один из которых получил мою пулю в живот — а нечего было стрелять. Он успел выстрелить четыре раза из вполне земного оружия, но задел только мою руку. А вот я не промахнулся…

Там только что «умерли» консоли управления — после того как я вынул «предохранитель», забросив его в и без того тяжелый рюкзак.

Мы еще ничего не понимали. Мы не знали, что делать дальше. Но мы рвались вперед через затхлые комнаты до тех пор, пока не выскочили в очередное помещение побольше, где я чуть не налетел на грязный и такой родной Уазик. Эту машину ни с чем не спутать. Но я пока боялся надеяться и смотрел вперед, где усадившие у стены Милену два старика возились с воротами. Наконец справились, раздвинули створки, шагнули в упавший внутрь столб солнечного света и растворились в нем. Милена дернулась следом, и я поспешил подхватить ее на руки, выскочить наружу за стариками и… снова замер.

— Дома? — робко-робко спросил Филя.

Я молчал. Осматривался. Вслушивался. Внюхивался.

Тепло… свежо…

В еще светлом небе низко-низко висит закатное солнце. Мы в каком-то достаточно просторном тупике. С одной стороны кирпичная стена с воротами откуда мы выскочили, с двух других бетонные белые заборы, а рядом с ними мирно шелестят старые потемневшие березы.

Это не дикая местность. За забором слышны звуки городской жизни — едут машины, кто-то неразборчиво что-то говорит, обиженно плачет ребенок. Мы переглянулись, но не успели задать явно один и тот же вопрос, когда из-за кирпичного угла здания послышался крайне раздраженный мужской голос:

— Витя! Елки-палки! Да держи ты ровнее! Че тебя так мотыляет⁈

Ему в ответ что-то просипели — тоже на нашем родном. Обернувшись, я через плечо глянул на номерной знак машины. Регион 14. В щеку больно укусило. Шлепнув себя по лицу, я почти уверенно произнес:

— Дома…

— Дома — повторил Касьян, медленно опускаясь на землю — Ох-х-х… и что теперь?

У меня был ответ и на этот вопрос:

— А теперь надо понять, что делать дальше…

— Наших там бросать нельзя — сказала девушка и толкнула меня в плечо, требуя опустить на землю — Их надо выручать.

— Надо — согласился я — Обязательно надо…

Из-за угла с куда большей раздраженностью зарычали:

— Витек! Сегодня ты меня прямо огорчаешь! Не мотыляйся ты так! Неси ровно за угол, Витя!

— А теперь ты кто? — неожиданно спросила Милена — В полете был Гниловозом, в снегах стал Охотником. А сейчас кем станешь?

— По ситуации — улыбнулся я, снимая с плеч ранец с винтовкой и снова глядя на Уазик — По ситуации…

Конец.

Огромное спасибо, что читали, хвалили и ругали!

Мой официальный канал в Телеграм: https://t. me/demmius

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Перекресток одиночества-4: Часть вторая

Content

Перекресток одиночества-4: Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Nota bene