Исабель Альенде

Портрет в коричневых тонах

Первая часть. 1862-1880

Я пришла в этот мир осенью 1880 года, во вторник, в доме моих дедушки и бабушки по материнской линии, в городе Сан-Франциско. В то время как где-то внутри этого, похожего на лабиринт, деревянного дома задыхалась и тужилась моя мать, и её героические кости и сердце тщились дать мне дорогу в мир, на улице кипела дикая жизнь китайского квартала, пропитанного въевшимся ароматом экзотической кухни, характерным ему шумным потоком орущих диалектов и неисчерпаемой толпой напоминающих пчёл людей, туда-сюда снующих в спешке. Я родилась на рассвете, но в Чайна-тауне часы не подчинялись правилам, хотя в это время уже начал работать рынок, состоящий из двуколок транспорт, а грустный лай собак в своих клетках свидетельствовал об ожидании поварского ножа. Чтобы узнать подробности моего рождения я пришла в сознание достаточно поздно, но было бы куда хуже и вовсе их не раскрыть. Иначе они канули бы в Лету, где уж точно потерялись бы навсегда. В моей семье есть ещё столько тайн, что, возможно, и у меня не хватит времени окончательно разъяснить их все: ведь правда так мимолётна и омыта дождевыми потоками. Мои дедушка и бабушка по материнской линии приняли меня несколько потрясённые — несмотря на то, что согласно некоторым свидетелям я была ужасным ребёнком — и положили меня матери на грудь, где я, скорченная, и оставалась всего лишь несколько минут, кстати, единственных, что мне удалось побыть с ней. Потом мой дядя Лаки обдал моё лицо своим дыханием и таким способом передал удачу. Намерение было благородным, а метод безошибочным; ведь, по крайней мере, в течение первых тридцати лет моей жизни всё у меня складывалось благополучно. Но, осторожнее, мне всё-таки не следует забегать вперёд. Это длинная история, и начинается она за многие годы до моего рождения; чтобы рассказать её, требуется терпение и ещё больше терпения, чтобы выслушать всё это до конца. Если по дороге и потеряется нить повествования, отчаиваться не нужно, потому что ручаемся — всё станет на свои места несколькими страницами далее. Так как нам необходимо начать с какой-то даты, возьмём за точку отсчёта 1862 год и скажем на авось, что история начинается с мебели невероятных габаритов.

Кровать Паулины дель Валье была заказана во Флоренции через год после коронации Виктора Эммануила. Тогда новое королевство Италии всё ещё потрясало эхо орудий эпохи Гарибальди. Так вот, эта кровать пересекла море в разобранном состоянии на генуэзском лайнере, сошла на берег в Нью-Йорке посреди кровавой стачки и была перевезена на одном из пароходов судовой компании моих бабушки и дедушки со стороны отца, четы Родригес де Санта Круз, жителей-чилийцев Соединённых Штатов Америки. Капитану Джону Соммерсу удалось получить ящики, отмеченные лишь одним итальянским словом: наяды. Этот крепкого телосложения моряк-англичанин, от которого только и осталось, что полинявший портрет и кожаный баул, сильно потрепанный нескончаемыми морскими путешествиями и полный любопытных рукописей, был моим прадедом. О чём я узнала совсем недавно, когда моё прошлое наконец-то начало проясняться после некой, длившейся многие годы, таинственности. Я не была знакома с Джоном Соммерсом, отцом Элизы Соммерс, моей бабушки по материнской стороне, однако ж, именно от него я унаследовала определённую склонность к бродяжничеству. Этому моряку, человеку, олицетворявшему собой горизонт и соль, выпало задание провезти флорентийскую кровать в трюме своего корабля до противоположного края американского континента. По пути ему пришлось отбиться от различных осад американцев и нападений их союзников, достичь австралийских границ Атлантического океана, пересечь спорные воды Магелланова пролива, войти в Тихий океан, затем ещё и ненадолго задерживаться в нескольких южноамериканских портах. Также было необходимо держать нос корабля по направлению к северу Калифорнии, издревле богатой золотом земле. У молодого человека были точные распоряжения, согласно которым следовало открыть ящики на пристани в Сан-Франциско и понаблюдать за плотником на борту. Тот в свою очередь, словно головоломку, собирал все детали, опасаясь сделать где-либо зазубрину на резьбе, поверх набрасывал матрац и вышитое рубиновым цветом одеяло, укладывал громоздкую мебель в повозку с тем, чтобы степенно отправить ту в центр города. Кучеру пришлось дважды вернуться на Площадь собрания и ещё дважды позвонить в колокольчик под балконом любовницы моего деда, прежде чем оставить багаж в конечном пункте, находящимся в доме Паулины дель Валье. Нужно было осуществить подобный подвиг в самую гражданскую войну, когда американские армии и союзные войска полностью были истреблены на юге страны, и у всех разом пропало настроение шутить и тем более развлекаться звоном колокольчиков. Джон Соммерс сообщил необходимые распоряжения, пересыпая последние проклятиями, потому что за месяцы настоящего мореплавания эта кровать стала олицетворять собой то, что он более всего ненавидел в работе, а именно: капризы своей хозяйки Паулины дель Валье. Увидев кровать на повозке, молодой человек вздохнул и решил, что вот она, последняя вещь, которую он делает ради неё; ведь уже двенадцать лет, как тот беспрекословно исполняет распоряжения этой женщины, вследствие которых терпение молодого человека было на пределе. Мебель пребывала всё ещё нетронутой и представляла собой некоего тяжелого динозавра из многоцветной древесины, в изголовье которой господствовал бог Нептун в окружении в виде нижнего рельефа пенистых волн и подводных созданий, а в ногах между тем весело играли друг с другом дельфины и сирены. В считанные часы половина города Сан-Франциско могла оценить то олимпийское ложе; однако ж, обожаемая моего деда, кому и было посвящено всё зрелище, куда-то спряталась, в то время как повозка вновь и вновь проезжала мимо, звоня своими колокольчиками.

— Моё торжество долго не длилось, — призналась мне Паулина много лет спустя, когда я настаивала на том, чтобы сфотографировать кровать и узнать подробности. — В конечном счёте, шутка вернулась ко мне же. Я думала, что таким способом подсмеивались над Фелисиано, а оказалось, то делали надо мной. Я плохо судила о людях. Кому бы пришло в голову вообразить себе подобное лицемерие? В эту пору Сан-Франциско представлял собой некое напоминавшее улей сборище коррумпированных политиков, бандитов и ведущих дурную жизнь женщин.

— Соперничество было им совсем не по духу, — намекнула я.

— Нет же. Ожидалось, что женщины сберегут репутацию своих мужей, какими бы презренными те ни были.

— Ваш муж не был презренным, — парировала я ей.

— Конечно, не был, но всё же делал глупости. В любом случае, я нисколько не раскаиваюсь насчёт этой знаменитой кровати, ведь я спала на ней целых сорок лет.

— Что предпринял ваш муж, обнаружив недоимку?

— На это он сказал, что пока страна разорялась в гражданской войне, я покупал мебель у Калигулы. И, конечно же, отрекся от всего. Никто, пусть и с одной извилиной, не допустит какой бы то ни было неверности, даже если человека застигнут прямо в кровати среди простыней.

— Он это говорит исходя из собственного опыта?

— Если бы только так и было, Аврора! — возразила Паулина дель Валье без колебаний.

На первой, сделанной для неё фотографии, когда мне было всего тринадцать лет, Паулина запечатлена в своей мифологической кровати. Со снимка смотрела женщина, одетая в кружевную ночную сорочку и украшенная драгоценностями, весящими где-то с полкило и поддерживаемая вышитыми атласными подушками. Такой я видела её не раз, и такой же мне бы хотелось увидеть её и после смерти, хотя эта женщина желала сойти в могилу, следуя печальному обычаю кармелиток, заключавшемуся в регулярном исполнении месс в течение последующих нескольких лет за упокой её души. «Я и так уже устроила в жизни столько скандалов, что пора бы и стать скромнее», — таковым было её объяснение, когда сама сошла в зимнюю меланхолию последних времён. Осознав свою близкую кончину, она не на шутку испугалась. И заставила отправить кровать в подвал, а на её месте установить некое деревянное возвышение с матрацом на конской гриве, чтобы после порядочного мотовства смочь умереть без всякой роскоши. А затем и посмотреть, сделает ли кляксу святой Педро и начнёт ли заново составлять книгу грехов, как не раз то говорила сама. Испуг, однако, не очень-то и помог ей избавиться от основных благ жизни, и вплоть до последнего вздоха женщина держала в руках вожжи своей финансовой империи, весьма сократившейся к тому времени. От отваги юношеских лет мало что осталось к концу жизни, и даже ирония, и та куда-то окончательно исчезла, но, несмотря на это, моя бабушка придумала свою собственную легенду, и никакой матрац на конской гриве и тем более обычай кармелиток не смогли бы помешать ей. Флорентийская кровать, привившая вкус к долгим прогулкам по самым главным улицам, которыми женщина изводила собственного мужа, была одним из её славных моментов в жизни. В эту пору вся семья жила в Сан-Франциско под изменённой фамилией — Кросс — потому что ни один североамериканец не мог произнести благозвучную Родригес де Санта Круз и дель Валье, что было крайне жаль, ведь в её исконном звучании слышались древние отголоски самой Инквизиции. Все члены семьи только что переехали в район Ноб Хилл, где построили себе бессмысленный особняк, ставший одним из самых богатых в городе, который, в сущности, оказался бредовым результатом работы нескольких соперничающих между собой нанятых архитекторов, причём с каждыми двумя из трёх приходилось тут же прощаться. Семья сколотила себе капитал не на золотой лихорадке 1849 года, как к тому стремился Фелисиано, а сделала то благодаря чудесному предпринимательскому инстинкту его жены, которой пришло в голову перевозить свежие продукты из Чили в Калифорнию, упакованными в устланную льдами с Атлантики ёмкость. В ту непонятную, лишённую элементарного порядка, эпоху один персик стоил целую унцию золота, и она сумела-таки извлечь собственную выгоду из подобных обстоятельств. Инициатива всё упрочивалась, и вскоре у семьи уже было немало судов, ходящих по маршруту Вальпараисо-Сан-Франциско. Они возвращались порожними лишь первый год, а затем не иначе как гружёнными американской мукóй. Из-за этого некоторые чилийские земледельцы разорились окончательно, включая и отца Паулины, наводящего ужас на любого человека Августина дель Валье, у кого зачервивела вся пшеница в винных погребах, потому как тот уже был не в силах конкурировать с поставляемой американцами белейшей мукой. От гнева стала шалить и печень. Под конец золотой лихорадки великое множество искателей приключений возвращались к своим истокам куда более бедными, нежели покидали последние, после того как в погоне за мечтой ещё потеряли своё здоровье и чуть ли не саму душу, однако ж, Паулина с Фелисиано уже тогда сколотили собственный капитал. Так они пробились в высший слой общества города Сан-Франциско, несмотря на непреодолимое препятствие, заключающееся в присущем им испанском акценте. «В Калифорнии живут вновь разбогатевшие люди и далеко не высокого происхождения, а вот наше генеалогическое древо, напротив, восходит к войскам-крестоносцам», — вот что тогда проговорила сквозь зубы Паулина, перед тем как признать себя побеждённой и вернуться в Чили. Тем не менее, у них не было каких-то благородных титулов, равно как и счетов в различных банках, единственной вещи, что могла бы им открыть все двери, взамен чего располагали лишь обаянием Фелисиано, который заводил друзей среди самых влиятельных жителей города. И напротив, оказалось довольно трудным подавить порывы своей жены, роскошной женщины, однако ж, дурно общавшейся с окружающими, непочтительной и несколько торопливой. Здесь надо сказать вот что: на первых порах Паулину вдохновляла смесь очарования и страха, какую та и чувствовала перед мексиканской гитарой, и лишь узнав последнюю лучше, открыла в себе нотки сентиментальности. В 1862 году она подтолкнула мужа к руководству торговым предприятием, связанным с межконтинентальными железнодорожными перевозками, благодаря чему, впрочем, оба определённо разбогатели.

Даже себе я не могу объяснить, откуда у этой сеньоры взялась предпринимательская хватка. Ведь сама происходила из семьи приобретших когда-то поместье узколобых чилийцев и к тому же нищих духом; девушка выросла в стенах отцовского дома в Вальпараисо, молясь Богородице и вышивая, потому что её отец полагал, что невежество исподволь взращивает покорность в женщинах и нищих. И едва овладела элементарными навыками письма и арифметики, за свою жизнь не прочла и книги и до сих пор складывала на пальцах — причём никогда в сторону убавления — однако ж, всё, что проходило через её руки, непременно обращалось в капитал. Не будучи обременённой своими детьми и выжившими из ума родственниками, умерла бы с неменьшим великолепием, чем полагается знатной императрице. В эти годы строилась железная дорога между востоком и западом Соединённых Штатов. Пока все вкладывали свои средства в акции двух компаний и держали пари на то, какая из них быстрее проложит рельсы, она, равнодушная к подобной фривольной карьере, растянула карту на столе в столовой. И с терпением знающего топографа принялась изучать будущий маршрут поезда и те места, где вода была в изобилии. Всё это происходило ещё задолго до того, как скромные китайские разнорабочие забили последний гвоздь на железной дороге, таким способом проложив путь в город Промотори Пойнт, что в штате Юта. И, конечно же, перед тем, как первый паровоз пересёк весь континент, громыхая своими цепями, выпуская столб дыма и издавая рёв потерпевшего кораблекрушение. Так, она убедила своего мужа купить земли в местах, отмеченных на её карте крестами красной краской.

— Там будут основываться населённые пункты, потому что поблизости есть вода, и в каждом из них у нас будет продуктовый магазин, — пояснила женщина.

— Но это же большие деньги, — испугавшись всерьёз, воскликнул Фелисиано.

— Вот и добудь ссуду, на то банки и существуют. Отчего же нам теперь рисковать собственными деньгами, если можем спокойно распоряжаться чужими? — возразила Паулина, затевая спор, как то обычно бывает в подобных случаях.

Так в итоге и получилось: заключили сделки с банками и купили земельные участки чуть ли не половины страны, когда неожиданно всплыло дело, касаемое любовницы. Речь шла о некой актрисе по имени Аманда Лоуэлл, аппетитной шотландочке, обладавшей телом, что называется кровь с молоком, глазами цвета шпината и отменным вкусом свежего персика, согласно утверждениям тех, кто уже отведал лакомый кусочек. Пела и танцевала из рук вон плохо, однако ж, всё исполняла энергично и с чувством, а ещё играла в пустяковых комедиях и воодушевляла устраиваемые магнатами торжества. В её распоряжении была змея панамского происхождения, длинная, упитанная и к тому же ручная. И всё-таки своим видом наводила на публику ужас, особенно когда обматывалась вокруг всего тела женщины, танцуя таким способом экзотические танцы. Она никогда не выказывала своего дурного характера, правда, лишь до той самой невезучей ночи. Тогда актриса вышла к публике с перьевой диадемой в волосах, и животное, приняв прическу за рассеянного попугая, чуть было не задушило хозяйку, порываясь проглотить.

Красавице Лоуэлл было далеко до того, чтобы стать ещё одной из уже существующего множества «позорных голубок», которые жили в Калифорнии как кокетки. Наоборот, она была гордой куртизанкой, расположения которой добивались не только приличной денежной суммой, но также хорошими манерами и очарованием. Пользуясь благородством своих покровителей, она жила вовсе неплохо, вдобавок имела лишние средства, из которых и помогала множеству бесталанных артистов, но была обречена умереть в нищете, потому что тратилась в масштабах страны, а всё лишнее раздаривала за просто так. В расцвете своей молодости нарушала движение транспорта на улицах, смущая ехавших своей изящной осанкой и рыжей львиной шевелюрой, однако ж, из-за своей охоты устраивать скандалы упустила свою судьбу: ведь в подобном приступе настроения даме ничего не стоило испортить доброе имя и запятнать честь семьи. Фелисиано подобный риск казался ещё одним стимулом; в нём жила душа корсара, и мысль рисковать напрасно так же прельщала его, как и прекрасные ягодицы Лоуэлл. Он поселил актрису в квартире, что находилась в самом центре. Тем не менее, никогда не появлялся на публике вместе с ней, потому что слишком уж знал характер своей супруги, которая в приступе ревности начинала неистово кромсать штанины и рукава всех его костюмов и выкидывать эти тряпки прямо к двери офиса молодого человека. Для такого столь элегантного мужчины, каким он и был, выписывавшего себе гардероб у портного, который обшивал самого принца Альберта в Лондоне, то было смертельным ударом.

В Сан-Франциско, в этом заточенном под мужчин городе, супруга вечно оказывалась последним человеком, кто узнавал о неверности собственного мужа, но в данном случае новость ей принесла сама Лоуэлл. Едва покровитель скрылся из виду, как она тут же отметила опоры своего ложа полосками, причём каждая означала обслуженного любовника. Женщина была настоящим коллекционером, в мужчинах ту интересовали не их особые заслуги, а лишь имеющееся количество вышеописанных полос. А ещё стремилась превзойти ходивший тогда миф об обворожительной персоне Лоле Монтес, ирландской куртизанке, которая прошлась по городу Сан-Франциско, точно молния времён золотой лихорадки. Слух об этих полосках Лоуэлл был у людей на устах. Практически все кавалеры то и дело препирались между собой за право её навестить, как ввиду прелестей красавицы, с которой многие из них были уже знакомы в библейском смысле, так и из привилегии провести ночь с содержанкой одного из видных городских деятелей. Новость достигла ушей Паулины дель Валье, когда та уже объездила Калифорнию целиком и полностью.

— Самое унизительное здесь то, что шлюшка просто наставит тебе рога, и вся округа начнёт шептаться, что я, мол, вышла замуж всего лишь за кастрированного петуха! — разносила в сердцах Паулина своего мужа на сарацинском языке, к которому, как правило, прибегала в подобных случаях.

Фелисиано Родригез де Санта Круз ничего не знал о подобного рода деятельности женщины-коллекциониста, и такое огорчение чуть было его не убило. Никогда в жизни не представлял себе, что хорошие друзья и те, которые обязаны ему огромной, оказанной им, поддержкой, на самом деле так над ним подшутят. Напротив, и в голову не приходило обвинять свою любимую, потому что смиренно соглашался со всеми прихотями противоположного пола, этих нежных созданий без каких бы то ни было моральных устоев, всегда готовых уступить искушению. В то время как женщины олицетворяли собой землю, гумус, кровь и органические функции, мужчины сходили с ума от возможности геройских поступков, от великих идей и — хотя это к молодому человеку вовсе и не относится — от святости.

Равняясь на свою супругу, защищался как мог, а выпадавшую иногда передышку использовал для того, чтобы прямо перед самым носом грозить засовом, на который запиралась дверь её комнаты. А, впрочем, была ли уверена дама, что такой мужчина, как он, смог бы долго прожить в воздержании? В том, что он полностью вынужден был отступиться, молодому человеку стоило винить только себя самого. Засов оказался надёжным, и сомневаться в этом излишне; Паулина отказалась от плотской необузданности не из-за недостатка желания, как сорок лет спустя та мне призналась, но ввиду целомудрия. Ей было противно смотреться в зеркало и мысленно рисовать себе, как любой мужчина почувствовал бы то же самое, увидев обнажённой эту даму. И точно припомнила момент, когда осознала вполне, что тело превратилось в её собственного врага. Несколькими годами ранее, Фелисиано, вернувшись из продолжительной деловой поездки в Чили, обнял её за талию и хотел было приподнять с пола и отнести в кровать, однако ж, не смог сдвинуть и с места свою любимую.

— Ну ты даешь, Паулина? У тебя что ли, камни в брюках? — посмеялся он.

— Это всё жир, — грустно вздохнула она.

— Хочу на него посмотреть!

— Ни в коем случае. Отныне и впредь ты сможешь приходить в мою комнату лишь по ночам и с потушенной лампой.

На протяжении долгого времени эти двое, которые всегда любили друг друга без стыда, теперь делали всё в потёмках. Паулина была совершенно непроницаема к мольбам и вспышкам гнева своего мужа, который так и не был согласен искать её под горой тряпок во мраке комнаты, а также обнимать жену с поспешностью миссионера, пока она крепко держала руки мужа, чтобы им не удалось пощупать плоть. То одни, то другие, телодвижения быстро истощали обоих и доводили до белого каления. В конце концов, Паулина поселила своего мужа в противоположном краю дома и заперла на засов дверь своей комнаты.

Отвращение к своему собственному телу во много раз превосходило испытываемое к мужу желание. Шея женщины исчезала за двойным подбородком, груди и живот стали напоминать возвышение высокой особы. Она уже не держалась на ногах долее нескольких минут, не могла одеваться самостоятельно, а также застегивать обувь; и всё же в своих шёлковых платьях и великолепных драгоценностях — в таком образе практически всегда выходила в общество — ныне же являла собой лишь чудесное зрелище. Больше всего женщина переживала насчёт появлявшегося в складках тела пота и, как правило, спрашивала меня, плохо ли она пахнет, но я никогда не чувствовала от неё никакого другого запаха за исключением туалетной воды с ароматом гардении и примесью талька. Вопреки столь распространённому и бытующему в ту пору убеждению, заключавшемуся в том, что вода с мылом вредит бронхам, она проводила целые часы, плавая в своей железной эмалированной ванне, после которой вновь ощущала прежнюю лёгкость своей молодости.

Она влюбилась в Фелисиано, когда тот был красивым и честолюбивым молодым человеком, хозяином нескольких шахт с серебром на севере Чили. Этой любовью молодая женщина навлекла на собственную персону гнев своего отца Августина дель Валье. В исторических документах страны Чили он значится основателем мелкой и скупой политической партии ультраконсерваторов, исчезнувшей более двух десятилетий назад, но до сих пор каждому очень бы хотелось её возродить точно ощипанную и патетическую птицу феникс. Её поддерживала всё та же любовь к этому человеку, когда решила для себя запретить ему входить в свою спальню именно в том возрасте, в котором мужская природа взывала к объятиям сильнее всего. В отличие от молодой женщины, Фелисиано созревал с каким-то особым благородством. Хотя волосы и начинали седеть, сам по-прежнему оставался мужчиной весёлым, страстным и таким же сумасбродом.

Паулине нравились собственное расположение духа и мысль о том, что этот кабальеро с великолепной фамилией вёл свой род от сефардских евреев, и из-под его шёлковых рубашек с вышитыми инициалами выглядывала татуировка распутника, приобретённая в порту во время очередной попойки. Она стремилась вновь и вновь слышать те глупости, что шептал молодой человек во времена, когда оба всё ещё кувыркались в кровати при зажжённых лампах. И даже отдала бы всё ради того, чтобы опять заснуть, ощущая под головой голубого дракона, который, написанный нестираемой краской, украшал плечо её мужа. И никогда не думала, что благоверный желал того же самого. Для Фелисиано она всегда была несколько вызывающей невестой, с которой тот сбежал в годы своей молодости, единственной женщиной, кем до сих пор восхищался и кого боялся. Мне пришло в голову, что эта пара и вовсе не переставала любить друг друга, даже несмотря на бешеную силу их стычек, при которых не могли не вздрагивать все жители этого дома. Объятия, ранее приносившие обоим столько счастья, сменились боями не на шутку, которые достигали наивысшего пика в долгосрочных передышках и незабываемой мести, что олицетворяла собой флорентийская кровать. Тем не менее, никакое оскорбление не поставило точку в их взаимоотношениях вплоть до самого конца; когда, сражённый инсультом, он упал замертво, они всё равно были вместе благодаря завидному сообществу мошенников.

Однажды, когда капитан Джон Соммерс уверился в том, что мифическую мебель погрузили на повозку, и кучер понял все его распоряжения, он отправился пешком по направлению к Чайна-тауну, как то делал в каждое своё посещение города Сан-Франциско. Тем не менее, на этот раз молодому человеку не хватило решимости, и уже через две куадры пришлось прибегнуть к наёмному экипажу. Он поднялся с усилием, указал водителю нужный адрес и, запыхавшись от подобных действий, откинулся на сиденье. Все эти симптомы начались год назад, но обострились они лишь последние недели; так, ноги его уже едва держали, а в голове был сплошной туман: мужчина вынужден был бороться без передышки с искушением оставить, в конце-то концов, это тусклое безразличие, что вот-вот завладело бы его душой. Родная сестра молодого человека, Роза была первой, кто обратил внимание на то, что какие-то вещи идут совсем не так, как должно, а сам он между тем всё ещё не чувствовал боли. И думал о ней с улыбкой на устах: ведь это был самый близкий и самый любимый человек, смысл его блуждающего существования, куда более реальная личность, разделяющая крепкую привязанность к дочери Элизе или любой женщине, которую обнимал юноша во время долгого скитания из порта в порт.

Молодость Розы Соммерс прошла в Чили, рядом с её старшим братом, Джереми, но после его смерти женщина возвратилась в Англию, чтобы состариться на своей родине. Она жила в Лондоне, в небольшом домике, располагающимся в нескольких куадрах от театров и оперы, в том квартале, где, по крайней мере, что-то происходит и где могла жить, потакая своим прихотям. Женщина уже не была опрятной ключницей своего брата Джереми, и теперь могла дать полную волю своему эксцентричному настроению. Обычно она одевалась, точно пребывающая в опале актриса, чтобы выпить чашку чая в гостинице Савой, или же наряжалась в духе русской графини и шла на прогулку с собакой. Женщина стала подругой нищих и уличных музыкантов, тратила свои сбережения на различные пустяки и милостыню. «Ничто не даёт такую свободу, какую предоставляет возраст», — говаривала женщина, подсчитывая собственные морщины и ощущая себя счастливой. «Это не возраст, сестра, но особая экономическая ситуация, что наступила в результате твоей писательской деятельности», — возразил Джон Соммерс.

Эта почтенная старая дева со светлыми волосами сколотила небольшой капитал, пописывая порнографические рассказы. Самым ироничным, по мнению капитана, было то, что именно теперь у Розы не было никакой необходимости прятаться, как подобное была вынуждена делать, когда жила как бы в тени своего брата Джереми. Она перестала писать эротические рассказы и посвятила себя сочинению романтических новелл в докучливом стиле, расходящихся с переменным успехом. В ближайшем окружении не было женщины, родным языком которой был бы английский, включая сюда же и королеву Викторию, не прочитавшую, по меньшей мере, и одного романа, подписанного как Дама Роза Соммерс.

Броское название всего лишь узаконило положение, которое Розе пришлось брать штурмом порядочное время назад. Если королева Виктория и подозревала, что её предпочитаемый автор, кому она лично предоставила статус Дамы, отвечал за разностороннюю коллекцию непристойной литературы, подписанной как Некая Неизвестная Дама, то, скорее всего, потеряла бы сознание. Капитан считал эту порнографию вполне прелестной, а вот любовные романы того же автора были для него не больше чем мусор. Мужчина выписывал произведения в те годы, когда публиковали и распространяли запрещённые истории, что сочиняла Роза с подачи своего старшего брата, который умер, убеждённый в том, что она представляла собой всего лишь добродетельную сеньориту, не имеющую иной задачи, как ублажать его жизнь. «Берегись, Джон, смотри, ты не можешь оставить меня одну в этом мире. Ты худеешь, и у тебя появился какой-то странный цвет», — повторяла Роза чуть ли не ежедневно, пока капитан навещал её в Лондоне. С тех пор безжалостная метаморфоза уже не оставляла мужчину, постепенно превращая того в ящерицу.

Тао Чьен закончил снимать свои лечебные иголки с ушей и рук пациента, когда помощник предупредил доктора, что его свёкор только что приехал. Чжун и осторожно поместил золотые иголки в чистый спирт, вымыл руки в умывальном тазу, надел пиджак и вышел принять посетителя, удивляясь тому, почему Элиза не известила о приезде своего отца именно в этот день. Каждое посещение капитана Соммерса вызывало всеобщее потрясение. Вся семья ждала его, не находя себе место, и особенно дети, которые не уставали восхищаться экзотическими подарками и слушать сказки о морских чудовищах и малазийских пиратах, что рассказывал этот дед-исполин. Высокий, плотно сбитый, с обветренной солями всех морей кожей, грубой бородой, громовым голосищем и невинными голубыми глазами ребёнка, капитан представлял собой импозантную личность в голубой униформе. Однако ж, человек, которого увидел Тао Чьен сидящим в кресле клиники, настолько усох, что признать его оказалось нелегко.

Доктор поприветствовал капитана с уважением; всё же ему не удалось преодолеть свою привычку склониться перед ним, как, в общем-то, и водится у китайцев. Ещё будучи молодым, юноша познакомился с Джоном Соммерсом, когда работал поваром на его судне. «Ко мне обращаться уважительно — сеньор. Понял меня, китаец?», — приказал ему сразу же, как только заговорил с человеком. Тогда у обоих были чёрные волосы, — подумал Тао Чьен, охваченный тоскливым мучением перед тем как объявить пациенту о скорой смерти. Англичанин с трудом встал на ноги, подал ему руку, а затем оба наскоро обнялись. Чжун и удостоверился, что теперь он был куда выше и весил за двоих.

— Элиза знает, что вы сегодня приехали, сеньор? — спросил доктор.

— Нет. Нам с вами нужно поговорить наедине, Тао. Я умираю.

Чжун и всё так и понял, едва его увидев. Не говоря ни слова, отвёл пациента в консультацию, где помог тому раздеться и вытянуться на кушетке. У его обнажённого свёкра был поистине жалкий вид: грубая, сухая кожа медного цвета, жёлтые ногти, налившиеся кровью глаза и надутый живот. Начал прослушивать больного, затем замерил пульс на запястьях, ощупал шею и щиколотки, чтобы ещё раз увериться в том, что уже было известно.

— У вас никудышная печень, сеньор. Вы всё ещё пьете?

— Вы не можете просить меня бросить раз и навсегда привычку всей моей жизни, Тао. Думаете, что человек способен выдержать ремесло моряка без того, чтобы время от времени не промочить горло?

Тао Чьен улыбнулся. Этот англичанин пил полбутылки можжевеловой водки просто так, без всякого повода, и выпивал целую, если о чём-то сожалел либо что-то отмечал. И при этом не наблюдалось ни малейшего пристрастия к спиртному, он даже не пах ликёром, потому что сильный по своему действию, хотя и низкого сорта, табак пропитывал всю одежду и чувствовался в дыхании молодого человека.

— Вдобавок мне уже поздно раскаиваться, ведь правда? — добавил Джон Соммерс.

— Вы можете прожить ещё чуть-чуть и гораздо в лучшем состоянии, если бросите пить. Почему бы вам не передохнýть от этого дела? Переезжайте к нам и поживите какое-то время, мы с Элизой позаботимся о вас, пока вы не поправитесь, — предложил чжун и, не глядя на мужчину лишь потому, чтобы последний не ощутил его собственные эмоции. Много раз за годы работы доктору приходило в голову одно: он должен был бороться с ужасным чувством слабости, которое, как правило, угнетало его, лишний раз подтверждая, до чего ещё скудны научные способы и до чего огромны страдания чужих людей.

— Как это вам пришло в голову, что я добровольно отдамся в руки Элизы, которые обрекут меня на воздержание! Сколько ещё мне осталось, Тао? — спросил Джон Соммерс.

— Достоверно я сейчас не могу вам ответить. Мне бы нужно свериться с ещё одним мнением на этот счёт.

— Ваше мнение, пожалуй, единственное, которое заслуживает моего уважения. С тех пор как вы вырвали у меня коренной зуб где-то на полпути между Индонезией и африканским побережьем, ни один другой медик не касался меня своими проклятыми руками.

— И как же давно это было?

— Да лет уже этак пятнадцать.

— Благодарю за доверие, сеньор.

— Всего лишь пятнадцать лет? Отчего тогда мне кажется, что мы знакомы уже целую жизнь?

— Возможно, мы знали друг друга раньше, в другой человеческой жизни.

— Перевоплощение наводит на меня ужас, Тао. Вы только представьте себе, что в следующей жизни мне выпадет быть мусульманином. Вам известно, что этот бедный народ не употребляет спиртное?

— Это явно и есть ваша карма. В каждом перевоплощении нам нужно окончательно справиться с тем, что мы оставили незавершённым в предыдущем, — подтрунил Тао.

— Я предпочитаю христианский ад: он менее жесток. Ладно, из нашей беседы мы ничего не расскажем Элизе, — заключил почти одетый Джон Соммерс, однако ж, продолжая возиться с пуговицами, которые так и выпрыгивали из его дрожащих пальцев. — Так как данный мой визит может оказаться последним, будет справедливо, чтобы она и мои внуки помнили бы меня весёлым и здоровым. Я ухожу совершенно спокойным, Тао, потому что лучше вас никто не сможет позаботиться о моей дочери Элизе.

— И никто не смог бы любить её больше меня, сеньор.

— Когда меня не станет, кто-то будет вынужден позаботиться о моей сестре. Вы же знаете, что Роза для Элизы была практически матерью…

— Не беспокойтесь, Элиза и я никогда не забудем о ней, — уверил мужчину его зять.

— Смерть… я хочу сказать… наступит ли она скоро и достойно ли я ту встречу? Как я узнаю, когда моя жизнь подойдет к своему концу?

— Когда вас начнёт рвать кровью, сеньор, — грустно сказал Тао Чьен.

Всё случилось три недели спустя после этого разговора, посреди Тихого океана, в капитанской каюте, где молодой человек остался наедине с самим собой. В тот момент, едва сумев встать на ноги, бывалый мореплаватель омыл лицо от следов рвоты, прополоскал рот, сменил перепачканную кровью рубашку, зажёг трубку и с трудом вышел на нос судна, где и расположился взглянуть напоследок на мерцающие в небе цвета чёрного бархата звёзды. Тогда этого человека видели несколько матросов, которые с фуражками в руках, ожидая капитана, стояли на расстоянии. Когда у него вышел весь табак, капитан Джон Соммерс перекинул ноги за борт и, не создавая особого шума, упал в море.

Северо дель Валье познакомился с Линн Соммерс во время путешествия со своим отцом из Чили в Калифорнию в 1872 году, предпринятого ради того, чтобы навестить своих тётю Паулину и дядю Фелисиано, которые воплощали в себе всё лучшее, что было присуще этой семье. Северо лишь пару раз видел тётю Паулину во время её случайных появлений в Вальпараисо, но пока не познакомился также и с её североамериканским окружением, не понимал вздохов своей семьи, которые выражали христианскую нетерпимость. Вдали от наполовину религиозной и консервативной страны Чили, от прикованного к креслу на колёсах деда Августина, от бабушки Эмилии с её постоянными мрачными кружевами и клизмами на льняном семени, вдали от всех оставшихся полных зависти и ханжества родственников, Паулине наконец-то удалось стать настоящей амазонкой. Предприняв первое путешествие, Северо дель Валье был ещё слишком молод, чтобы сравниваться с могуществом и тем более с капиталом знаменитых дяди и тёти, но, тем не менее, от него не ускользнули различия, существовавшие между ними и остальным родом дель Валье. Уже многие годы спустя он вновь к этому вернулся, когда понял, что для общества настоящая семья входила в число, пожалуй, самых богатых жителей Сан-Франциско, занимая почётное место рядом с магнатами, державшими в своих руках серебряных дел мастерские, железную дорогу, банки и транспорт. В этом первом путешествии, когда юноше исполнилось всего лишь пятнадцать лет, он сидел в ногах своей тёти на кровати из неоднородной по цвету древесины. И пока та планировала стратегию своих корыстных войн, Северо определялся с личным будущим.

— Тебе бы следовало стать адвокатом, чтобы помогать уничтожать моих врагов по всей строгости закона, — посоветовала ему в этот день Паулина, понемножку покусывая пирожное из слоёного теста и лакомясь молочными сладостями.

— Да, тётя. Ещё дед Августин постоянно говорит, что в любой, уважающей себя семье должен быть адвокат, доктор и епископ, — возразил племянник.

— Также потребуются и мозги, чтобы вести бизнес.

— А вот дед бы счёл, что заниматься торговлей вовсе не дворянское дело.

— Так скажи ему, что одним дворянством сыт не будешь, к тому же оно вот-вот исчезнет.

Молодой человек уже слышал подобную оговорку от работающего в этом доме кучера, сбежавшего из тюрьмы на Тенерифе жителя Мадрида, кто по непонятным причинам также одновременно поминал и Бога, и чёрта.

— Да брось ты это жеманство, мой мальчик, посмотри же в какой дряни мы все сидим! — воскликнула Паулина, чуть ли не умирая от смеха, смотря на выражение лица своего племянника.

Этим же самым вечером женщина отвела его в кондитерскую Элизы Соммерс. Сан-Франциско поистине ослепил Северо, ещё когда тот вглядывался в его берега с борта судна: светящийся огнями город оказался расположенным в окружении зелёного пейзажа холмистой местности, плотно покрытой растущими деревьями, что спускались с них волнообразно вплоть до самого края бухты, где ничто не нарушало спокойствие вод. Издалека эта земля казалась суровой, со своей испанской планировкой улиц, параллельных и пересекающих друг друга; вблизи же взору открывались совершенно неожиданные прелести города. Привыкший к сонливому виду порта Вальпараисо, где, собственно, и вырос, юноша никак не мог отойти от потрясения, что вызвало в нём безумие выстроенных в различных стилях домов и прочих зданий, роскоши и нищеты. Здесь царил сплошной беспорядок, словно всё выросло из ниоткуда, причём быстрыми темпами. Он увидел мёртвую, всю в мухах, лошадь прямо перед дверью некоего шикарного магазина, который то и дело предлагал скрипки и пианино. Среди шумного движения, что образовывали многочисленные животные и экипажи, пробивала себе дорогу настоящая толпа космополитов. И кого здесь только не было: американцы, испанцы, французы, ирландцы, итальянцы, немцы, даже попадались какие-то индейцы и, рабы в прошлом, ныне свободные негры, но всё же вечно отвергнутые и нищие. Все они бродили по Чайна-тауну и в мгновение ока оказывались в деревне, населённой небожителями, как здесь называли китайцев, которых кучер, пробираясь в фиакре до Площади собрания, поминутно отгонял щёлканьем кнута. Повозка приостановилась у некоего, в викторианском стиле, дома, довольно простого по сравнению с нелепостью лепных украшений, рельефов и круглых окон с узорами, что всё вместе, как правило, можно было наблюдать в этих краях.

— Вот это и есть чайный салон сеньоры Соммерс, единственный на всю округу, — пояснила Паулина. — Ты можешь выпить кофе, где пожелаешь, однако ж, за чашкой чая необходимо прийти именно сюда. Янки-американцы презирают этот благородный напиток ещё со времен имевшей место в XVIII веке войны за независимость, которая началась тогда, когда в Бостоне повстанцы изъяли весь чай у англичан.

— Но с этого события прошло не более века, так ведь?

— Ты уже видишь, Северо, какой глупостью может обернуться патриотизм.

И вовсе не чай был причиной частых визитов Паулины в этот салон; скорее, женщина посещала его из-за находящейся здесь же знаменитой кондитерской Элизы Соммерс, где всё внутри пропиталось восхитительным ароматом сахара и ванили. В доме, одном из многих, что привечает приезжих англичан на их первое время пребывания в Сан-Франциско, с подробным руководством к его сборке, точно сам он являлся некой игрушкой, было всего лишь два этажа, оканчивающихся башней, которая придавала всему зданию вид деревенской церкви. На первом этаже было решено объединить две комнаты и таким способом расширить столовую, где находилось несколько стульев на витых ножках и пять круглых столиков, убранных белыми скатертями. На втором этаже продавали целыми коробками конфеты, приготовленные вручную из лучшего бельгийского шоколада, марципаны из миндаля, а также различные виды привезённых из Чили креольских сладостей, самых любимых Паулины дель Валье. Гостей обслуживали две нанятые мексиканки с длинными косами, в белых передниках и накрахмаленных чепчиках, которые действовали, подчиняясь едва заметным указаниям сеньоры Соммерс, чьё присутствие было практически не видно, особенно на фоне энергичного поведения самой Паулины. Приталенный наряд с пышной короткой юбкой так и шёл первой девушке, и он же лишь увеличивал размеры второй; вдобавок Паулина дель Валье совершенно не экономила на тканях, бахроме, помпонах и всевозможной плиссировке. В этот день сама женщина предстала обществу, нарядившись, подобно пчелиной матке, во всё жёлто-чёрное с головы до ног, и даже надела лифчик в полоску и шляпу, оканчивающуюся перьями. И представляла собой некое полосатое создание. Привлекая к собственной персоне, женщине удалось завладеть вниманием всего салона. И более того, складывалось такое впечатление, что весь воздух здесь был лишь для одной Паулины, и стоило совершить какое-то движение, как начинали звенеть чашки и постанывать хлипкие деревянные стены. Увидев её входящей в помещение, служанки тут же побежали заменить один из изящных стульев из тростника на кресло покрепче, в котором дама изящно и расположилась. Она двигалась крайне осторожно, придерживаясь следующего мнения, а именно: ничто так не портит дело как спешка; и ещё избегала старческих возмущений, никогда, будучи в обществе, не переставала скрывать одышку, кашель, поскрипывание суставов либо усталых вздохов, несмотря на ощущение, что собственные ноги вот-вот её добьют. «Я вовсе не хочу, чтобы у меня был голос упитанной дамы», — любила говорить эта женщина, и ежедневно делала полоскание смешанным с мёдом лимонным соком, чтобы как можно долее сохранить тонкий голосок. Элиза Соммерс, миниатюрная и прямая, точно сабля, была одета в темно-синюю юбку и блузку цвета дыни, застёгивающуюся лишь на манжетах и воротнике, сверху же в качестве единственного украшения скромно лежало жемчужное ожерелье — словом, весь наряд удачно подчёркивал молодость девушки. Она говорила на подпорченном испанском языке за неимением практики, временами переходя на английский язык с британским акцентом, и могла в пределах одной фразы прыгать с одного языка на другой, как то разрешала себе Паулина.

Капитал сеньоры дель Валье, а также её кровь настоящих аристократов вполне позволяли занимать куда высшее общественное положение. Женщина, работающая по желанию, могла быть лишь неким мужеподобным существом, и всё-таки Паулина знала, что Элиза уже не принадлежала известному окружению, в котором девочке пришлось расти, находясь в Чили, из-за чего та и трудилась, скорее не по желанию, но ввиду необходимости. Она также слышала, что девушка жила с неким китайцем, но из-за своей упёртой бестактности женщине так и не удалось спросить у человека об этом напрямую.

— Мы с сеньорой Элизой Соммерс познакомились ещё в Чили в 1840 году; на ту пору девушке было всего восемь, а мне шестнадцать лет, хотя по возрасту теперь мы с ней практически сравнялись, — объяснила Паулина своему племяннику.

Пока обслуживающий персонал организовывал чай, Элиза Соммерс слегка рассеянно слушала нескончаемое пустословие Паулины, едва прерываемое лишь затем, чтобы уписать очередной безумно вкусный кусочек. Северо почти что позабыл о двух дамах, заметив за другим столом некую прелестную девушку, которая клеила в альбом марки при свете газовых ламп и нежном отблеске, что давали помещению оконные витражи, придавая тому приятный золотой оттенок. Это была Линн Соммерс, дочь Элизы, создание столь редкой красоты, что уже сейчас, в её двенадцать лет, некоторые городские фотографы интересовались девочкой в качестве модели. Её лицо приносило славу почтовым открыткам, афишам и календарикам с играющими на лире ангелами, а также бродящим по лесу из папье-маше нимфам. Северо всё ещё был в том возрасте, когда для юношей девушки представляли собой некую загадку, в которой приятного было крайне мало. Хотя лично он преклонялся перед этим очарованием. Стоя рядом, как правило, наблюдал за ней с открытым ртом. И при этом, совершенно не понимал, почему же так неожиданно защемило в груди и возникло желание заплакать. Элиза Соммерс вывела молодого человека из транса, позвав их обоих выпить по чашке шоколада. Малышка закрыла альбом, не обратив на него никакого внимания, будто никого и не видела, и вся такая легкая поднялась с места и пошла своей плавной походкой. Спустя некоторое время она скромно расположилась перед чашкой шоколада, не говоря ни слова и не подняв взора, смирившаяся под дерзкими взглядами молодого человека, вполне отдавая себе отчёт в том, что его внешний вид резко выделяется на фоне остальных смертных. Молодая особа преподносила собственную красоту, точно какое-то уродство, с лелеемой тайной надеждой, что со временем у неё это пройдёт.

Несколько недель спустя Северо, сев на судно в обратный путь до Чили со своим отцом, всколыхнул в своей памяти увиденные просторы Калифорнии, вместе с которыми в его сердце крепко укоренилось и видение Линн Соммерс.

С тех пор Северо дель Валье ни разу не видел Линн несколько лет подряд. Он вернулся в Калифорнию под конец 1876 года, чтобы жить с тётей Паулиной, однако ж, не стал возобновлять своих взаимоотношений с Линн вплоть до очередной среды зимы 1879 года, хотя уже тогда для этих двоих всё оказалось слишком поздно. Во время своего второго визита в Сан-Франциско молодой человек достиг определённого роста, хотя сам всё ещё был костлявым, бледным и неотесанным, к тому же в собственной шкуре чувствовал себя неловко, словно не знал, куда деть свои локти и колени. Три года спустя, когда юноша совершенно бесшумно вырос перед Линн, то на вид был уже вполне развитым человеком с благородными чертами лица своих предков-испанцев, с пластичным, точно у андалузского тореро, телом и имел аскетический вид настоящего семинариста. Да многое изменилось в его жизни с тех пор, как молодой человек впервые увидел Линн. Образ этой молчаливой девушки, вечно спокойной и, можно сказать, с присущей котам вялостью не покидал его в трудные подростковые годы и поддерживал в вызванном трауром горе. Отец юноши, которого тот любил до безумия, преждевременно скончался в Чили, и мать, смущающаяся перед своим, всё ещё безбородым, сыном, отправила того заканчивать обучение в город Сантьяго, в католический колледж. Вскоре, однако, юношу вернули оттуда домой вместе с письмом, в котором сухим языком объяснялось, что, мол, и одно гнилое яблоко где бы то ни было неизменно портит все остальные, или что-то иное, хотя в том же духе. Тогда мать отвергла это письмо и, не раздумывая, совершила паломничество на коленях в одну чудесную пещеру, где изначально одарённая Богородица вдохновила решиться на следующее, а именно: отправить сына на военную службу, где вся проблема легла бы на плечи сержанта. Целый год Северо маршировал вместе с рядовыми, стойко терпел суровость и глупость существовавшего там распорядка, под конец уйдя оттуда в должности офицера запаса в полной уверенности никогда впредь к казармам даже не приближаться. Толком не уволясь, молодой человек вернулся к старым друзьям и к своим вспышкам отменного юмора. На этот раз в дело вмешались тётя с дядей. И все вместе собрались на совет в доме деда Августина, в его мрачной столовой, правда, в отсутствии самого молодого человека и его матери, которым не хватало прав как-либо высказываться за достопочтенным столом. В той же самой комнате, хотя и тридцать пять лет назад, Паулина дель Валье с бритой головой и бриллиантовой тиарой бросила вызов мужчинам своей семьи и вышла-таки замуж за Фелисиано Родригеса де Санта Круз, человека, которого сама себе и выбрала. Веские доказательства против Северо теперь дошли и до деда. Тот отказывался исповедоваться и причащаться, знался с цыганкой, получил доступ к входящим в чёрный список книгам; одним словом, подозревали, что молодого человека завербовали масоны или, хуже того, он попал под влияние либералов. Ныне страна Чили переживала период непримиримой идеологической борьбы, во время которой, по большей части, либералам удалось-таки занять видные посты в правительстве. Вместе с этим рос гнев и проникнутых миссионерским пылом ультраконсерваторов, таких, как дель Валье, стремившихся внедрить свои идеи, прибегая исключительно к анафеме и пулям, а также пытающихся подавить масонов с антиклериками и мечтающими раз и навсегда покончить с либералами. Сторонники дель Валье не были намерены терпеть ни единого диссидента среди своих в лоне одной семьи. Мысль отправить молодого человека в Соединённые Штаты принадлежала деду Августину: «те янки окончательно вылечат его от желания поднимать крик», — предсказывал этот человек. Юношу посадили на направляющееся в Калифорнию судно, не спросив его мнения, носящим траур, с золотыми часами покойного отца в кармане пиджака, снабдив скудным багажом, содержащим среди прочего немаленькую статую Христа с терновым венцом и некое запечатанное письмо для дяди Фелисиано и тёти Паулины.

Все возражения Северо были исключительно формальными, ведь это путешествие стопорило его собственные планы. Для молодого человека оказалось невыносимым лишь одно, а именно: расстаться с Нивеей, девушкой, от которой все ожидали, что в один прекрасный день она обвенчается, причём согласно старому обычаю чилийской олигархии заключать браки среди двоюродных братьев и сестёр. В Чили он задыхался. Ведь всю жизнь юноша рос под давлением множества различных догм и предрассудков. И лишь дружеские связи с другими студентами колледжа в Сантьяго немного развили воображение и пробудили в нём стремление к патриотизму. До этих же пор молодой человек считал, что в мире существуют лишь два социальных класса, его собственный и класс бедноты, между которыми ещё и наблюдалась нечётко выраженная прослойка служащих и прочих «чиленито в массе», как их окрестил дед Августин. В казарме юноша осознал, что представители его класса, белокожие люди с неплохим экономическим влиянием, составляли всего лишь небольшую кучку. В обширное же большинство входили одни метисы и нищие; однако, только в Сантьяго он понял, что также существует и напористый, средней численности, класс людей образованных и с политическими амбициями, который, на самом-то деле, являлся остовом страны. В нём можно было заметить сбежавших от войн и нищеты иммигрантов, учёных, наставников, философов, продавцов книг, а также граждан с поистине передовыми идеями. Молодого человека сильно изумило красноречие его новых друзей, так похожее на словесный понос влюблённых впервые в своей жизни. И тут же возникло желание изменить Чили, полностью перейти на новый образ жизни, значительно улучшив последний. Он убедился в том, что консерваторы — за исключением таковых в собственной семье, которые, на его взгляд, действовали не из-за злости, а скорее, и впрямь совершали ошибки — были явными сторонниками Сатаны. И маловероятно, что Сатана был не что иное, как картинное изобретение, и поэтому сам решил участвовать в политике едва лишь сможет встать на ноги и приобрести независимость. Молодой человек понимал, что ему ещё не хватало нескольких лет и, стало быть, считал путешествие в Соединённые Штаты глотком свежего воздуха. Там смог бы хорошенько присмотреться к вызывающей зависть демократии североамериканцев и тем самым извлечь для себя несколько уроков, а также читать то, к чему тянуло, нисколько не опасаясь католической цензуры, и быть в курсе современных событий. В то время как, теряя свою власть, распадались монархии, появлялись новые штаты, обращались в колонии целые континенты и придумывались различные чудеса, парламент Чили рассуждал о праве нарушающих супружескую верность людей быть похороненными на освящённых кладбищах. При своём деде молодой человек не позволял себе упоминать о теории Дарвина, что на ту пору сильно потрясла человеческие знания в целом, напротив, вместе с ним мог разве что потерять вечер, обсуждая невероятные чудеса святых и мучеников. Ещё одним побуждением к этому путешествию стало воспоминание о маленькой Линн Соммерс, встречи с которой были омрачены докучливой настойчивостью, вызванной привязанностью девочки к Нивее, хотя юноше и не было позволено входить в святая святых её души. Северо дель Валье не знал ни когда и, тем более, как возникла мысль сочетаться браком с Нивеей. Возможно даже, что это решили не они, но их семьи, однако ж, никто из них двоих не восставал против подобного стечения обстоятельств, ведь оба крепко дружили ещё с самого детства. Нивея принадлежала той семейной ветви, которой удалось разбогатеть ещё при жизни отца, хотя с его смертью вдова значительно обеднела. Состоятельный, должно быть, считающийся выдающейся личностью во времена войны дядя, дон Франсиско Хосе Вергара помог дать образование родным племянникам. «Нет нищеты хуже, чем наблюдающаяся у находящихся на грани упадка людей, потому что последние вынуждены изображать то, чего у них нет на самом деле», — признавалась Нивея своему двоюродному брату Северо в один из столь характерных для неё моментов внезапной ясности ума. Хотя и на четыре года младше эта женщина была личностью куда более зрелой; именно в ней наблюдался налёт детской нежности, который пропитывал романтические отношения между ними, особенно когда Северо уезжал в Соединённые Штаты. В огромных доминах, в которых и проходили их жизни, было крайне много таких мест, что как нельзя кстати подходили для занятий любовью. Ощупывая себя в полумраке, кузены, будучи всего лишь неуклюжими молокососами, открывали для себя тайны своих тел. Они ласкали друг друга крайне аккуратно, попутно выясняя существующие различия, не зная, почему у него было это, а у неё совершено иное, оба скованные застенчивостью и чувством вины. И делали то всегда молча, потому что всё, не облечённое в слова, словно бы и не происходило и, стало быть, считалось менее греховным. Эти двое исследовали себя вечно в спешке и слегка напуганные происходящим, зная очень хорошо, что вообще-то не допускаются подобные игры между двоюродными братом и сестрой даже и в исповедальне, будь за это они обречены на сам ад. И всё же повсюду было множество наблюдательных глаз. Старые слуги, которые видели детей с их рождения, защищали невинную, существовавшую между ними любовь, однако ж, незамужние тётушки, точно вороны, внимательно за всем следили; ничто не ускользало от этих суровых глаз, чьей единственной задачей было отмечать каждое мгновение семейной жизни, держать в рамках заплетающиеся языки, что распространяли все тайны только так и лишь обостряли ссоры, хотя и последние всегда вспыхивали исключительно в лоне клана. Ничто не выходило за пределы стен этих домов. Первейшим долгом всех жителей было защищать честь и доброе имя настоящей семьи. Нивея выросла сравнительно поздно, и в свои пятнадцать лет ещё обладала детским телом и невинным лицом. Ничто в её внешности не обнаруживало подлинную силу характера: низкорослая, в меру пухлая, с большими тёмными глазами, являющимися единственной запоминающейся чертой лица — она вся казалась незаметной до тех пор, пока не открывала рта. В то время как её сёстры снискивали милость небес, читая набожные книги, девушка тайком проглатывала статьи и книги, что двоюродный брат Северо передавал ей под столом, а также классиков, одалживаемых родным дядей Хосе Франсиско Вергара. Когда практически ни один человек в ближайшем общественном окружении не говорил на определённую известную тему, она, впрочем, крайне неожиданно, извлекла из своих глубин мысль о женском покровительстве и о предоставлении им избирательного права. Впервые, когда молодая девушка упомянула об этом за семейным обедом в доме дона Августина дель Валье, собравшихся охватила неподдельная вспышка изумления. «Когда же в этой стране будут голосовать женщины и беднота», — неожиданно спросила Нивея, напрочь забыв о том, что детям не положено открывать рот в присутствии взрослых. Почтенный родоначальник дель Валье стукнул кулаком по столу, отчего тут же взлетели все рюмки, и приказал ей немедленно выйти и исповедоваться.

Нивея молча выполнила наложенную тогда священником необходимую епитимью, а после, с присущей ей страстью, отметила в своём дневнике, что и не думает расслабляться, пока не добьётся того, чтобы у женщин были элементарные права, пусть даже её и выгонят из собственной семьи. Молодой особе повезло в том, что всё же удалось поговорить с исключительным наставником, сестрой Марией Эскапуларио, настоящей монахиней, правда, со спрятанным под своим одеянием сердцем бой-бабы, которая сразу же отметила себе удивительную сообразительность Нивеи. Сестра испытывала несказанную радость за эту девушку, которая любые сведения поглощала с невероятной жадностью и спрашивала то, что она сама не спросила бы никогда, кто бросал ей вызов неожиданными для такого юного создания рассуждениями, и у которой, казалось, вот-вот оборвётся жизненная сила и здоровье где-то внутри её ужасного одеяния. Более того, сама монахиня, будучи наставницей, ощущала благодарность за проделанный труд. И только одной Нивее стоило огромных усилий это обучение годами среди богатых, но скудоумных девушек. Лишь из-за испытываемой к любимице нежности сестра Мария Эскапуларио систематически нарушала устав колледжа, воспитывая подопечных, подспудно следуя идее превратить этих учениц в послушных созданий. И часто поддерживала с молодой девушкой беседы, которые так пугали саму мать-настоятельницу и духовного руководителя колледжа.

— Когда я была в твоём возрасте, передо мной вставали всего лишь две альтернативы: выйти замуж или поступить в монастырь, — сказала сестра Мария Эскапуларио.

— Почему вы выбрали второе, матушка?

— Потому что, в конечном счёте, так я гораздо более свободна. Христос — супруг терпеливый…

— Женщинам всё это смертельно надоело, матушка. Только и знай — рожай детей и слушайся, и ведь ничего больше, — вздохнула Нивея.

— А так как раз и не должно быть. Тебе вполне по силам изменить положение вещей, — возразила монахиня.

— Я — в одиночку?

— В одиночку, конечно же, нет, есть и другие девушки, которые живут так же, как и ты — всего лишь с одной извилиной. Я прочла в газете, что в наше время некоторые женщины уже стали врачами, ты только представь себе это.

— Где?

— В Англии.

— Это же очень далеко.

— Ну, разумеется, но если там они смогли добиться таких результатов, то когда-нибудь подобное станет возможным и в Чили. Не падай духом, Нивея.

— Мой исповедник говорит, что я много думаю и мало молюсь, матушка.

— Господь и дал тебе мозги для того, чтобы их применять; но я тебя предупреждаю, что путь открытого неповиновения усеян опасностями и страданиями, к тому же требуется немало отваги, чтобы достойно его пройти. Тут не излишне и попросить Божественное Провидение, чтобы и Оно немножко помогло…, - посоветовала молодой девушке сестра Мария Эскапуларио. Решимость Нивеи стала настолько твёрдой, что она даже записала в своём дневнике, что сама бы добровольно отказалась вступить в брак, взамен чего полностью посвятила бы себя борьбе за женское избирательное право. И не знала, что вообще-то и не было такой уж необходимости в подобной жертве, ведь если бы и вышла замуж, то непременно по любви и за человека, который бы оказывал всяческое содействие в её политических целях.

Северо поднялся на корабль, изобразив на лице настоящее оскорбление, чтобы родители никоим образом не заподозрили, с каким удовольствием их сын уезжает из Чили (ведь он сам так не хотел менять их планы) и намеревается извлечь наибольшую выгоду из предстоящего приключения. Он попрощался со своей двоюродной сестрой, поцеловав ту почти что украдкой. И немного погодя поклялся, что обязательно пришлёт интересные книги, стоило лишь обратиться в подобном деле за помощью к другу, ведь только таким способом удалось бы избежать цензуры членов семьи, а ещё обещал писать ей каждую неделю. Девушка смирилась с предстоящим расставанием на год, как то сама себе думала, совершенно не подозревая о планах молодого человека оставаться в Соединённых Штатах как можно долее. Северо не хотел, чтобы их прощание стало горше, объяви он о своих целях сразу, поэтому будет куда лучше всё объяснить Нивее в письме — так решил молодой человек. В любом случае оба были ещё слишком молоды, чтобы заключать брак. Он видел девушку, стоящей на пристани в Вальпараисо, в окружении оставшихся членов семьи, одетой в платье и в шляпку оливкового цвета, машущую ему рукой на прощание и силившуюся улыбнуться. «Она не плачет и не жалуется, вот за что я и люблю эту женщину и буду любить вечно», — очень громко сказал Северо наперекор всем ветрам, намереваясь превзойти все прихоти своего сердца и побороть различные искушения нашего мира, практически всегда проявляя свою настойчивость. «Пресвятая Дева, верни мне его целым и невредимым», — умоляла Нивея, кусая свои губы и совершенно не в силах противостоять нахлынувшей в этот миг любви. В данный момент она напрочь забыла о том, что когда-то в прошлом сама же поклялась оставаться незамужней до тех пор, пока не выполнит свой долг истинной суфражистки.

Молодой дель Валье теребил в руках письмо своего деда Августина на протяжении всего пути от Вальпараисо до Панамы, одновременно отчаиваясь и не осмеливаясь его вскрыть, потому что в своё время ему вдолбили силой, что, мол, ни один дворянин не должен совать нос в чужие дела. Но, наконец, любопытство пересилило чувство собственного достоинства (ведь речь шла о его собственной судьбе, — так, по крайней мере, рассуждал молодой человек), после чего аккуратно поддел печать ножом для бритья, а затем подержал конверт над паром от чайника, и только тогда открыл его, причём крайне осторожно. Таким способом удалось выяснить, что планы деда заключались в отправке юноши в военную американскую школу. Да, жаль, конечно, — добавил дед, что Чили не ведёт войну с какой-нибудь соседней страной, благодаря чему внук стал бы настоящим военным человеком с ружьём наперевес, как, впрочем, и полагалось. Северо выкинул это письмо в море и, используя точные выражения деда, написал несколько другое, затем поместил его в тот же самый конверт и вылил растопленную смолу на слегка подпорченную марку.

В Сан-Франциско тётя Паулина ждала родного племянника на пристани в сопровождении двух лакеев и Вильямса, своего помпезного мажордома. Женщина была при параде, в своей нелепой шляпке с множеством развевающихся на ветру газовых шарфов, что, казалось, быстро подняли бы её ввысь, не будь та столь тяжёлой. Паулина громко рассмеялась, когда увидела племянника спускавшимся по трапу со статуей Христа на руках и немного погодя уже прижимала родственника к своей груди настоящего сопрано, отчего юноша чуть не задохнулся в мягкой горе её плоти, источавшей стойкий аромат гардений.

— Первым делом надо будет куда-то деть это безобразие, — сказал молодой человек, указывая на Христа.

— А также придётся купить тебе одежду; ведь в этих краях подобную дрянь никто уже не носит, — не замедлила добавить тётушка.

— Этот костюм достался мне ещё от отца, — объявил несколько униженный Северо.

— Что ж, заметно, в нём ты так похож на могильщика, — отметила Паулина и чуть было не упомянула, что смерть его отца, на самом-то деле, и не такая уж великая потеря. — Прости меня, Северо, я не хотела тебя обидеть. Твой отец был моим любимым братом, единственным членом семьи, с которым можно было нормально поговорить.

— Мне подогнали по фигуре несколько его костюмов, чтобы те не пропали, — объяснил Северо прерывистым голосом.

— Мы с тобой плохо начинаем нашу встречу. Ты можешь простить меня?

— Хорошо, тётя.

При первой же представившейся возможности молодой человек передал ей ложное письмо деда Августина. Женщина взглянула на него крайне невнимательно.

— И что же говорилось в другом письме? — как бы невзначай спросила она.

Ощущая свои горящие уши, Северо пытался отрицать то, что было сделано, однако ж, она не дала племяннику и минуты времени, чтобы запутаться в ещё невысказанной лжи.

— Я бы сделала то же самое, племянничек. Я просто хочу знать, что именно говорилось в письме моего отца. Ведь таким способом я всего лишь сумею ответить ему как полагается и отнюдь не собираюсь обращать на это внимания.

— Там говорилось, что он отправит меня в военную школу или же на войну, если таковая имеет место в этих краях.

— Ты поздно приехал, я уже его получила. Хотя теперь они там истребляют индейцев, в случае если тебе это интересно. Последние же защищаются вовсе не плохо; обрати внимание, что практически на днях был убит генерал Кастер и более двухсот солдат 7-го кавалерийского полка в штате Вайоминг. О каких-либо других событиях история умалчивает. Сообщается лишь следующее: некий индеец по имени Дождь, омывающий лицо, — ты только посмотри, какое поэтичное имя, — так вот, он поклялся отомстить за брата генерала Кастера и что в упоминаемой битве вырвал у последнего сердце, которое и сожрал целиком. И ты всё ещё горишь желанием стать солдатом? — посмеялась сквозь зубы Паулина дель Валье.

— Да я никогда и не хотел быть военным, это всё идеи деда Августина.

— В письме, что ты так мастерски подделал, он говорит, что ты хочешь быть адвокатом, и как я вижу, совет, который сама же тебе дала ещё годы назад, всё-таки не пропал даром. Вот это мне нравится, сынок. Американские законы не похожи на чилийские, хотя как раз это-то ещё ничего. Ты будешь адвокатом. В Калифорнии ты поступишь в качестве начинающего в лучшую адвокатскую контору — так, глядишь, чему-нибудь да послужат мои связи, — уверила Паулина молодого человека.

— И вместе с вами буду в долгах всю свою оставшуюся жизнь, тётя, — сказал, впечатлившись таким сообщением, Северо.

— Разумеется. Надеюсь, ты ничего не забудешь. Знаешь, впереди долгая жизнь, и ещё неизвестно, когда я окажусь перед необходимостью попросить тебя об одолжении.

— Рассчитывайте на меня, тётя.

На следующий день Паулина дель Валье появилась в компании Северо в конторе своих адвокатов, тех самых, что служили ей вот уже более двадцати пяти лет, зарабатывая при этом непомерные комиссионные. Тогда женщина, без обиняков, объявила всем, что, уже начиная со следующего понедельника, надеется увидеть своего племянника работающим вместе с ними и таким способом постигающим необходимые для этой должности знания. Люди просто не могли отказать. Тётя поселила молодого человека у себя дома, в залитой солнцем и расположенной на втором этаже комнате. А ещё купила ему добротную лошадь, положила месячный оклад, наняла профессора по английскому языку и перешла к представлению племянника окружающему обществу, потому что, по её мнению, не было лучшего капитала, нежели полезные и выгодные связи.

— Я ожидаю от тебя всего лишь двух вещей: преданности и хорошего расположения духа.

— А вы не ждёте, что я также должен и заниматься?

— Ну, это уже твоя проблема, мой мальчик. То, что ты делаешь со своей жизнью, меня совершенно не касается.

Однако в последующие месяцы Северо удостоверился, что Паулина пристально следила за его успехами в адвокатской конторе, вела учёт дружеским отношениям молодого человека, записывала в бухгалтерскую книгу его траты и была в курсе всех намерений ещё перед тем, как они свершатся. Каким образом женщине удавалось столько узнавать, оставалось настоящей загадкой, разве только благодаря Вильямсу, непроницаемому мажордому, кто заранее умело организовал сеть наблюдения. Человек управлял целой армией слуг, выполнявших его задания, точно бесшумные тени, и проживающих в отдельном здании, располагающимся позади окружающего дом парка. А также ей запрещалось обращаться к членам семьи с каким-либо словом за исключением случаев, когда последние их звали. Более того, даже нельзя было поговорить с мажордомом, не придя прежде к эконому. Северо стоило понять всю эту иерархию, потому что в Чили подобные вещи оказывались намного проще. Хозяева, ещё пущие деспоты, нежели его родной дед, жестоко обращались со своими слугами, но при этом учитывали нужды людей и считали последних частью семьи. Никто никогда не видел, чтобы распрощались с какой-нибудь служанкой. Эти женщины начинали работать в доме ещё в период полового созревания и оставались там же вплоть до смерти.

Особняк Ноб Хилл сильно отличался от монастырских домин с толстыми стенами из необожжённого кирпича, мрачными, запертыми на засовы, дверями и той небогатой, скромно приставленной к голым стенам, мебелью, в которых и прошло детство юноши. В доме тёти Паулины оказалось совершенно невозможным охватить своим вниманием всё его содержимое — начиная со щеколд и ключей от ванн из настоящего серебра и заканчивая коллекцией фарфоровых фигурок. Также оказалось совершенно невозможным не отметить лакированные грубые ящики, китайские изделия из слоновой кости и несчётное количество произведений искусства по последней моде, которые просто не могли не вызывать алчность. Фелисиано Родригез де Санта Круз покупал всё это с целью произвести впечатление на гостей, однако он сам был далеко не невежей в отличие от других своих друзей-магнатов, приобретавших книги по их значимости и картины по оттенку, который непременно сочетался бы с креслами. Со своей стороны Паулина не чувствовала какой-то привязанности к окружавшим её сокровищам; единственным предметом мебели, что выписала за свою жизнь, была кровать, и подобное женщина сделала исходя из здравого смысла, заключающегося в том, что всё вместе должно смотреться эстетично и роскошно. Её интересовало одно — деньги, интересовало просто и без всяких церемоний; вызов же самой жизни состоял в том, чтобы зарабатывать их, проявляя изворотливость, копить с настойчивостью и с разумом вкладывать как можно выгоднее. Дама не обращала внимания ни на вещи, которые приобретал её муж, ни каким образом тот размещал последние, в результате чего жилище превратилось в роскошный дом, а его обитатели чувствовали себя в нём не иначе как иностранцами. Живопись была огромных размеров и в добротных рамах, отражающая смелые темы — Александр Великий в период завоевания Персии — а также имелось и множество меньших, сгруппированных по темам, картин, что и дали названия комнатам: охотничий зал, зал на морскую тематику, зал работ, выполненных акварельными красками. Повсюду были занавески из тяжёлого вельвета с массивной бахромой по краям и венецианские зеркала, отражающие бесконечность мраморных колонн, высокие севрские вазоны, бронзовые статуи, а также полные вазы цветов и чаши с фруктами. В доме находились и два музыкальных зала с изысканными итальянскими инструментами, хотя ни один член семьи не умел на них играть, а музыка доставляла Паулине сплошные неприятности. Также на двух этажах располагалась обширная библиотека. В каждом углу стояли серебряные плевательницы с золотыми инициалами, потому как в этом пограничном городе считалось вполне приемлемым плеваться на виду у всех.

У Фелисиано были комнаты в восточном крыле дома, а его жена располагалась на том же этаже, правда, в противоположном крае особняка. Между обоими помещениями, соединёнными просторным коридором, выстраивались в ряд комнаты детей и комнаты для гостей, бывшие, в основном, не жилыми, за исключением комнаты Северо и другой, занимаемой Матиасом, старшим сыном, — единственным, кто всё ещё проживал вместе с ними в этом доме. Северо дель Валье, привыкший к всякого рода стеснениям и к холоду, что в Чили, собственно говоря, считалось полезным для здоровья, потребовалось несколько недель для того, чтобы привыкнуть к сдавливающему объятию этих матраца и перьевых подушек, к вечному, исходящему от печей, лету. Он ежедневно удивлялся, открывая ключом ванную комнату и обнаруживая там кран со струёй горячей воды. В доме его деда уборные представляли собой вонючие, располагающиеся в глубине патио, хижины, где ранними зимними утрами в умывальных тазах вода всегда была слегка замёрзшей.

Как правило, время сиесты молодой племянник и его несравнимая тётя проводили в мифологической кровати: она — среди простыней со своими бухгалтерскими книжонками по одну сторону и любимыми пирожными по другую, а он — сидя в ногах, окружённый наядами и дельфинами, обсуждая вслух семейные заботы и важные дела. И только в компании Северо Паулина позволяла себе слишком большую степень близости, ведь совсем у немногих был доступ в её частные покои. Находясь с ним, женщина ощущала себя вполне комфортно, даже будучи и в ночной сорочке. Этот племянник дарил ей такое удовольствие, какого та никогда не получала от собственных детей. Двое младших жили как полноправные наследники, занимая символические должности в руководстве имеющихся у клана предприятий: один — живя в Лондоне, другой — в Бостоне. Матиасу, первенцу, прочили возглавить род Родригес де Санта Круз и дель Валье, хотя у него и не было к этому ни малейшей склонности; далёкий от следования по пятам своих решительных родителей, от заинтересованности в их предприятиях либо же от того, чтобы раскидать по свету родных сыновей и таким способом продлить жизнь семьи, юноша всей душой отдался гедонизму и в качестве образа жизни предпочёл безбрачие. «Он не более чем прилично одетый дурачок», — вот как однажды определила его Паулина в разговоре с Северо, но, точно убедившись в том, что её сын и племянник живут душа в душу, попыталась и сама рьяно поспособствовать этой только что зародившейся дружбе. «Моя мать никогда в жизни не сидела сложа руки, напротив, то и дело была вынуждена соображать, каким способом спасти меня от расточительности», — подтрунивал Матиас. Северо отнюдь не стремился сломя голову бросаться выполнять задание, заключающееся в изменении своего двоюродного брата, напротив, тот всячески желал походить на последнего; ведь только лишь в сравнении чувствовал себя суровым и мрачным человеком. В Матиасе его поражало всё: и безупречный стиль, и леденящая ирония, и даже лёгкость, с которой последний, нимало не сомневаясь, тратил деньги.

— Мне так хочется, чтобы ты ознакомился с моими делами. Это сугубо материалистическое общество, в котором крайне мало уважают женщин. В нём ценятся лишь капитал и связи, для этого ты мне и нужен: станешь моими глазами и ушами, — объявила Паулина своему племяннику по истечении первых нескольких месяцев по его прибытии.

— Но я ничего не смыслю в деловой жизни.

— Зато я неплохо соображаю. И я не прошу тебя думать, это исключительно моё дело. Ты же, по большей части, молчишь, за всем наблюдаешь, слушаешь и рассказываешь мне. А далее только выполняешь то, что я тебе скажу, и без лишних вопросов, надеюсь, мы поняли друг друга?

— Не проси меня идти на всякого рода мошенничество, тётя, — исполненный достоинства возразил Северо.

— Вижу, что до тебя уже дошли кое-какие слухи обо мне…. Послушай, сынок, законы и были придуманы сильными мира сего, чтобы властвовать над слабыми, которых гораздо больше. Я вовсе не обязана их уважать. Мне нужен адвокат, кому я смогу полностью доверять и таким способом делать всё, что только заблагорассудится, никогда при этом не оказываясь в сколько-нибудь затруднительном положении.

— И достойным образом, надеюсь… — предупредил её Северо.

— Ай, сынок! Так мы с тобой не сдвинемся с места. Твоя честь не пострадает ни в коем случае, и не надо столь сильно преувеличивать, — возразила Паулина.

Так оба и подтвердили договор не меньшей силы, чем связывающие их кровные узы. Паулина, кто приютила его, не возлагая на человека особых ожиданий и надежд, была убеждена, что юноша — совершенный бездельник, и единственная причина отправить того из Чили заключалась в приятной неожиданности встретиться со столь умным, исполненным благородных чувств, племянником. За год-другой Северо научился говорить по-английски, причём с такой лёгкостью, какую в семье никто не выказывал, стал понимать дела предприятий родной тёти как свои пять пальцев. А ещё он дважды пересёк Соединённые Штаты на поезде — один из которых был чреват нападением мексиканских бандитов — и как раз этого времени и хватило, чтобы сделаться настоящим адвокатом.

Со своей двоюродной сестрой Нивеей молодой человек поддерживал еженедельную переписку, которая по прошествии лет была признана скорее интеллектуальной, нежели романтической. Девушка рассказывала ему о семье и чилийской политике; он же покупал той книги и вырезал статьи о достижениях общества суфражисток в Европе и Соединённых Штатах. Новость, от которой в североамериканском конгрессе появилась поправка, подтверждающая предоставление избирательного права женщинам, пусть и на расстоянии друг от друга, всё же была отпразднована обоими, хотя двое и были согласны с тем, что представить подобное в Чили означало проявление полного умопомрачения. «Что я приобретаю, проводя столько времени за учёбой и чтением, кузен, если у женщин до сих пор в мире нет места для активной жизнедеятельности? Моя мать говорит, что у меня нет возможности выйти замуж, потому что я отпугиваю мужчин, которые считают меня красивой, но тут же замолкают, стоит мне заикнуться о муже. Моя семья одобряет и малейшее проявление знаний, которое выказывают мои братья — я говорю малейшее, потому что ты уже знаешь, до чего все они безмозглые — однако ж, всё то же самое по отношению ко мне почему-то считается хвастовством. Единственный человек, кто относится ко мне терпимо, это мой дядя Хосе Франциско. Ведь только я и предоставляю тому возможность поговорить со мной о науке, астрономии и политике, то есть на темы, на которые ему так нравится разглагольствовать, хотя в подобных разговорах моё мнение совершенно неважно. Ты себе не представляешь, как я завидую похожим на тебя мужчинам, для которых мир не более чем написанный сценарий», — писала молодая девушка. Тема любви занимала строчки две-три в письмах Нивеи и выражалась парой слов в ответных письмах Северо, словно у них был негласный договор о том, чтобы забыть все ранее случившиеся между ними сильные и поспешные ласки в углах родного дома. Дважды в год Нивея отправляла молодому человеку свою фотографию, чтобы тот видел, как она постепенно превращается в женщину. Он, со своей стороны, обещал поступать так же. Но почему-то вечно забывал, как и не помнил о необходимости сообщить, что и на это Рождество опять не удастся вернуться домой. Ещё одна трудность в будущем заключении брака состояла в том, что Нивея уже было настроилась расположить к себе менее прыткого жениха, но вместе с этим никогда и не сомневалась, что Северо дель Валье будет её мужем. Убеждённость девушки была такой, что случившаяся несчастная разлука не слишком-то и тревожила; ведь она намеревалась ждать любимого до скончания веков. Со своей стороны Северо хранил воспоминание о двоюродной сестре более как некий символ всего доброго, благородного и чистого.

Внешний вид Матиаса мог подтвердить мнение его матери, заключающееся в том, что Матиас был лишь прилично одетым дурачком, хотя именно дурачком последнего никак не назовёшь. Ведь на своём веку он уже посетил все важные музеи Европы, разбирался в искусстве, мог продекламировать столько поэтов-классиков, сколько их существовало, и к тому же являлся единственным, пользующимся домашней библиотекой, человеком. Так, постепенно, юноша создавал собственный стиль жизни, включающий в себя смесь черт, присущих богеме и денди; от первой взял себе привычку к ночному образу жизни, а от второго перенял маниакальное отношение к внешнему виду. Сам молодой человек считался лучшей партией во всём Сан-Франциско, но, несмотря на это, смело исповедовал безбрачие; предпочитал поверхностную беседу с худшим из своих врагов свиданию с самой привлекательной особой среди своих возлюбленных. Единственной, общей с женщинами, темой у него было воспроизводство поколения, задача сама по себе абсурдная, как не переставал говорить молодой человек. Следуя зову природы, предпочитал только профессионалок, которых немало существовало и причём под самым боком. И даже не принимал во внимание вечера в мужской компании, которые не заканчивались бы стаканчиком бренди в баре и посещением борделя; а в стране, между тем, существовало более четверти миллиона проституток, и добрый их процент зарабатывал себе на жизнь в Сан-Франциско, начиная с жалких китайских куртизанок Чайна-тауна и заканчивая утончёнными сеньоритами южных штатов, вынужденных из-за гражданской войны вести жизнь женщин лёгкого поведения. Молодой наследник, едва позволяющий себе подвергаться женским слабостям, хвалился собственным терпением к невежеству своих друзей богемного круга; это и была ещё одной из его особенностей наряду с привычкой к тонким чёрным сигаретам, что заказывал в Египте, и тягой к выдуманным и реальным преступлениям. Юноша жил в отцовском особняке Ноб Хилл и занимал в самом его центре роскошную квартиру, заканчивающуюся вверху чем-то наподобие просторного чердака, именуемого холостяцкой комнатой, где время от времени писал картины и с завидной регулярностью устраивал себе выходные дни. Он вращался среди обширной богемы, среди несчастных, которые кое-как выживали в этом мире, будучи ввергнутыми в беспросветную и неизбежную нужду. Также молодого человека окружало общество поэтов, журналистов, фотографов, кандидатов, намеревающихся стать будущими писателями и художниками. Неподалёку находились и люди без семьи, проживающие свою жизнь в полубольном состоянии, вечно кашляя и держась друг за дружку, существуя вечно в долг и не пользуясь часами, потому что, казалось, и время-то было изобретено не для них. Чилийская аристократия шёпотом подтрунивала над его одеждой и манерами, хотя люди относились к человеку терпимо, ведь они знали, что всегда могли прибегнуть к тому за несколькими долларами, глотком виски или получить место у него на чердаке, где, собственно говоря, и провести наступающую туманную ночь.

— А ты заметил, что манеры Матиаса как у женоподобного мужчины? — обратила внимание своего мужа Паулина.

— Как только тебе приходит в голову произносить столь великую глупость, да ещё и о собственном сыне! Никогда ничего подобного и не было ни в моей семье, ни в твоей! — возразил Фелисиано.

— Ты знаешь какого-нибудь нормального мужчинку, кто сочетает цвет шарфа с цветом обоев на стенах? — вскипела Паулина.

— Чёрт побери! Ты его мать и тебе полагается подыскать невесту сыну! Нашему мальчику уже тридцать лет, и он всё ещё холост. Лучше бы вскоре обзавёлся женщиной, нежели до этого станет на наших глазах алкоголиком, заразится туберкулёзом или чем-то похуже, — заметил Фелисиано, совершенно не зная, что было уже поздно применять мягкие средства, чтобы спасти сына.

В одну из этих ночей ледяной вьюги, столь характерных лету в Сан-Франциско, Вильямс, мажордом в пиджаке с фалдами, постучал в дверь комнаты Северо дель Валье.

— Простите за беспокойство, сеньор, — прошептал тот сдержанным, с хрипотцой, голосом, входя и неся одетой в перчатку рукой канделябр о трёх свечах.

— В чём дело, Вильямс? — спросил, встревоженный не на шутку, Северо, потому как это было впервые, когда кто-то прерывал его сон в родительском доме.

— Боюсь, возникло небольшое неудобство. Речь идёт о доне Матиасе, — сказал Вильямс с характерной британцам напыщенной почтительностью и совершенно неизвестной в Калифорнии, которая всегда звучала скорее иронично, нежели благоговейно.

Он объяснил, что в столь поздний час в дом пришло сообщение от одной дамы сомнительной репутации, некоей Аманды Лоуэлл, кого молодой господин часто посещали, представительницы людишек «другого круга», как про них говорили в приличном обществе. Северо прочёл записку при свете свечей: та содержала всего лишь три строчки с просьбой о немедленной помощи Матиасу.

— Нам нужно предупредить дядю с тётей, Матиас, возможно, терпит злоключение, — встревожился Северо.

— Обратите внимание на адрес, сеньор, это же в самом центре Чайна-тауна. Мне кажется, будет предпочтительнее, чтобы господа не узнали о случившемся, — высказался мажордом.

— Да ну! А я-то думал, что у вас никогда не было тайн от моей тёти Паулины.

— Я стараюсь лишний раз её не беспокоить, сеньор.

— И что ты мне подскажешь предпринять?

— Если вас не затруднит, то для начала оденьтесь, возьмите с собой оружие и следуйте за мной.

Вильямс разбудил конюха, приказав тому подготовить один из экипажей. Желая умолчать о деле насколько, конечно, это представлялось возможным, он предпочёл взять вожжи в свои руки и без всяких сомнений направился по тёмным и пустынным улицам прямо в китайский квартал, ведомый туда лишь инстинктом лошадей, потому что ветер постоянно гасил фонари кареты. У Северо сложилось впечатление, что служащий бороздит эти переулки далеко не в первый раз. В скором времени они оставили экипаж и углубились пешком по непривычной местности, выходящей в некий затенённый двор, где повсюду слышался странный сладковатый запах, напоминающий аромат поджаренных орехов. Не было видно ни души, и не раздавалось иных звуков, за исключением издаваемого ветром, и даже единственный свет, и тот уходил в щели, образуемые парой, находящихся на уровне улицы, оконец. Вильямс зажёг спичку, ещё раз прочёл адрес на бумажке, после чего, особо не церемонясь, толкнул одну из дверей, выходящих в патио. Северо с оружием в руке последовал за ним. Так оба вошли в небольшую комнату, совершенно не проветренную, однако ж, чистую и убранную, где едва можно было продохнуть от стоявшего и слишком насыщенного запаха опиума. Вокруг располагавшегося в центре стола были деревянные спальные места, выстроенные в ряд вдоль стен, одно над другим, точно койки на судне, покрытые плетенкой и с куском взбитой древесины, служившей в качестве подушки. Большинство их было занято китайцами, а кто лежали и по двое рядышком, опираясь боком на небольшие подносы, поддерживающие другим краем коробку с чёрной пастой и пылающую лампу. Было далеко за полночь, потому и действие этого вещества достигло своего пика. Люди лежали в сонном состоянии, бредя в своих сновидениях, и лишь у двоих-троих хватало силы обмакивать металлическую палочку в опиум, нагревать ту на лампе, а затем подносить к себе мелкий наконечник трубки и вдыхать через специальную бамбуковую трубочку.

— Боже мой! — прошептал Северо, кто, конечно, слышал подобные разговоры, однако ж, вблизи ничего такого ещё не видел.

— Во всяком случае, это лучше, чем алкоголь, если позволите сказать, — возразил Вильямс. — Он не побуждает к насилию и не причиняет ущерб другим людям, а лишь вредит тому, кто курит. Обратите внимание, насколько здесь спокойнее и чище, нежели в любом другом баре.

Старый китаец, одетый в тунику и широкие хлопковые брюки, вышел, прихрамывая, им навстречу. Красные лукавые глазки были едва заметны среди глубоких морщин, которыми было испещрено всё лицо. Имелись и печально опущенные седые усы и такая же тощая косичка, что свисала по спине. Все ногти, за исключением на большом и указательном пальцах, были столь длинными, что находили друг на друга, точно хвосты какого-то доисторического моллюска, его рот казался чёрной пустотой, а ещё оставшиеся редкие зубы были изъедены табаком и опиумом. И такой кривоногий прадед обратился к вновь прибывшим на китайском языке и, к удивлению Северо, англичанин-мажордом ответил тому парой бранных фраз на его же языке. Возникла, казалось, нескончаемая пауза, во время которой никто не двигался. Китаец задержал взгляд на Вильямсе, словно внимательно изучая человека, и, наконец, протянул руку, куда тот положил несколько долларов, которые старик сберёг у себя на груди под туникой. Затем взял огарок свечи и подал им знак следовать за собой. Так все вместе прошли второй зал, и тотчас за ним и третий, и четвёртый, все похожие один на другой, миновали извилистый проход, спустились по небольшой лестнице и оказались уже в другом коридоре. Их провожатый сделал знак немного подождать, вслед за чем исчез на несколько минут, показавшихся нескончаемыми.

Северо, вспотев, держал палец на курке заряженного ружья, весь настороже и не осмеливаясь даже заговорить. Наконец, вернулся прадед и повёл их по лабиринту, пока все не оказались перед запертой дверью. Они недоумённо уставились на неё, словно разгадывали незнакомую карту, пока Вильямс не передал провожатому ещё пару долларов, и тогда последний её открыл. После чего люди вошли в ещё меньшую по сравнению с предыдущими комнату, более тёмную и задымлённую, а также и более тесную, потому что помещение находилось ниже уровня улицы. Здесь явно не доставало вентиляции, хотя в остальном эта походила на все предыдущие. На деревянных полках располагались пять белокожих американцев, ещё четыре человека и женщина в возрасте, однако не утратившая своего великолепия, с роскошным каскадом рыжих волос, раскинутых по плечам и спине, точно небрежно положенная накидка. Судя по утончённой одежде, перед ними оказались платёжеспособные люди. Все находились в одинаковом состоянии счастливого крайнего изумления, за исключением того, кто, едва дыша, лежал на задворках, в рваной рубашке, с распростёртыми крестом руками, кожей цвета мела и вывернутыми кверху глазами. Это и был Матиас Родригес де Санта Круз.

— Пойдёмте, сеньор, поможете мне, — распорядился Вильямс, обращаясь к Северо дель Валье. Встав по обе стороны, те подняли его с усилием, после чего каждый повесил руку человека за свою шею и таким способом несчастного и понесли, точно распятого, с повисшей головой, вялым телом, и ногами, волочившимися по утрамбованному полу. Они заново проделали долгий путь обратно по узким коридорам и пересекли одну за другой душные комнаты, пока внезапно не очутились на свежем воздухе, среди небывалой чистоты ночи, где, наконец, смогли глубоко вздохнуть, всё ещё обеспокоенные и потрясённые произошедшим. Не медля, как могли, устроили Матиаса в экипаже, и Вильямс отвёз их в холостяцкую комнату, о наличии которой, полагал Северо, служащий его тёти ничего не знал. И тем бóльшим было удивление молодого человека, когда Вильямс вынул ключ, открыл главную дверь дома, а затем другим ключом ещё и отпёр мансарду.

— Ведь это не первый раз, когда приходится вызволять моего двоюродного брата, правда, Вильямс?

— Скажем, что и не последний, — ответил слуга.

Оба аккуратно положили Матиаса на стоявшую в углу за японской ширмой кровать. Северо приступил пропитывать того влажными тряпочками, а также трясти, чтобы возвратить с небес, где последний уже было расположился, а Вильямс, между тем, отправился искать семейного врача, предупредив, что теперь было бы не уместно сообщать об уже случившемся тёте и дяде.

— Мой двоюродный брат может умереть! — воскликнул Северо, всё ещё дрожа от ужаса.

— В этом случае будет просто необходимо рассказать обо всём хозяевам, — вежливо позволил себе сказать Вильямс.

Целых пять дней Матиас боролся с судорогами агонии, отравленный до мозга костей. Вильямс привёл в мансарду медбрата, который бы позаботился о больном, и всё уладил таким образом, чтобы отсутствие его самого не послужило поводом к скандалу в доме. Этот случай и породил несколько странную связь между Северо и Вильямсом, создав между ними некую негласную общность, которую невозможно было объяснить ни жестами, ни словами. Окажись он в эту минуту рядом с другим, менее таинственным, чем мажордом, человеком, Северо подумал бы, что разделяет определённого рода дружбу или, по крайней мере, питает к тому некоторое расположение, — но вокруг англичанина словно выросла непробиваемая стена тактичной сдержанности. Молодой человек начал за ним наблюдать. С находящимися под его началом служащими управляющий обращался с неизменной холодной и непогрешимой вежливостью, с какой докладывал что-либо и своим господам, и таким способом удавалось запугивать челядь. Ничто не ускользало из-под его надзора: ни блеск столовых приборов из чеканного серебра, ни тайны каждого, занимающего столь огромный дом, жителя. И было совершенно невозможным предположить возраст этого человека либо выяснить происхождение, казалось, тот навсегда задержался в возрасте сорока лет и, за исключением разве что британского акцента, на его прошлое не было каких-либо намёков. Так, менял белые перчатки раз тридцать на дню, костюм из чёрного сукна неизменно блестел, создавая впечатление только что выглаженного, его белая рубашка голландского льна была накрахмалена точно употребляемый для визиток бристольский картон, а обувь сверкала чуть ли не как зеркало. Для свежего дыхания сосал мятные пастилки и часто прибегал к одеколону, хотя сбрызгивался им столь тактично, что Северо ощутил запах мяты и лаванды лишь однажды, когда оба вынужденно теснили друг друга, поднимая бессознательного Матиаса в пропахшей опиумом курительной комнате. Тогда же ещё заметил и его твёрдые, точно древесина, мускулы под пиджаком, туго натянутые сухожилия на шее, его силу и уступчивость, — впрочем, те черты, что никак не соотносились с положением английского лорда, который, по меньшей мере, в конце концов, и вышел из этого человека.

Общим у двоюродных братьев Северо и Матиаса было разве что черты лица настоящих патриархов, а также охота к занятиям спортом и литературе. В остальном же и не скажешь, что оба были одной крови: каким дворянином, отважной и добродетельной личностью был первый, в той же степени человека циничного, равнодушного и развратного представлял собой второй, хотя, несмотря на свои столь разные темпераменты, между ними сложились дружеские отношения. Матиас старался обучать Северо фехтованию, кому недоставало необходимых в этом искусстве изящества и скорости, а также пытался заинтересовать того приисками в Сан-Франциско. Однако молодой человек оказался совершенно неспособным разделять развлечения, потому как вечно спал стоя, работал в конторе адвокатов по четырнадцать часов в день, а в оставшееся время постоянно что-то читал либо занимался. Как правило, оба обнажёнными плавали в домашнем бассейне и вызывали друг друга на турниры по борьбе врукопашную. Начинался бой, и двое танцевали вокруг противника, недремлющие и, казалось, в любой момент готовые к прыжку, а под конец начинали взаимные оскорбления, вцепившись друг в друга в подскоке-повороте, задерживаясь в таком положении до тех пор, пока одному, придавливая к полу, не удавалось подчинить другого. Совершенно мокрые от пота, оба ещё долго оставались запыхавшимися и возбуждёнными. Северо, лишь раз толкнув противника, отдалился от него, словно сам бокс оказывался для них невероятным объятием. Спустя некоторое время переходили к разговорам о книгах и обсуждали классиков. Матиас настолько любил поэзию, что стоило им остаться наедине, как сразу начинал читать стихотворения наизусть и бывал до того потрясён их красотой, что слёзы так и текли по его щекам. И в этих случаях Северо не переставало мутить, потому что сильная эмоция двоюродного брата казалась тому откровенным проявлением близости между мужчинами, что в обществе была всё ещё под запретом. Он жил, следя за взглядами и мнениями передовых учёных, а также за исследовательскими путешествиями, которые и обсуждал с Матиасом, тщетно пытаясь всем этим заинтересовать последнего, хотя единственными новостями, способными как-то пошатнуть сам корень безразличия двоюродного брата, оказывались преступления местного характера. В своей жизни Матиас поддерживал ещё одну любопытную связь, большей частью основанную на выпитых литрах виски, с Джекобом Фримонтом, уже постаревшим и нещепетильным журналистом, вечно бывшим на мели, вместе с которым разделял нездоровое очарование различными правонарушениями. Фримонту до сих пор удавалось публиковать в газетах репортажи о полиции, хотя свою репутацию тот определённо потерял много лет назад, ещё когда придумал наделавшую немало шума историю о Хоакине Мурьета, некоем предполагаемом мексиканском бандите времён золотой лихорадки. Статьи молодого человека создали мифического персонажа, прославившего ненависть белых к испаноязычным. Чтобы как-то успокоить разбушевавшийся народ, власти предложили заплатить вознаграждение некоему капитану Гарри Лову, тем самым побудив того начать преследовать Мурьета. После трёхмесячного прочёсывания Калифорнии в поисках бандита капитан предпочёл оптимально подходящее к данной ситуации решение. Так, он убил семерых мексиканцев в некой засаде и возвратился обратно, привезя с собой голову и руку. Никто не мог опознать останки, но уже сам геройский поступок Лова вполне успокоил белых. Похоронные трофеи, демонстрируя людям, всё ещё выставляли в музее, хотя уже была одобрена информация, согласно которой Хоакин Мурьета был, в общем-то, чудовищным созданием прессы и творением Джекоба Фримонта в частности. Этот и другие эпизоды, которыми опутывало реальное положение вещей склонное к различного рода вымыслам перо журналиста, в относительно выгодном свете подарили человеку славу обманщика и, соответственно, перед ним закрылось большинство дверей заведений. Благодаря своей странной связи с Фримонтом, репортёром в области преступлений, Матиасу удалось увидеть убитых жертв до того, как их потревожили и предоставили к последующему вскрытию в морге, зрелищу в крайней степени противному, равно, впрочем, как и взволновавшему его чувствительную натуру. От всех этих приключений особого мира организованной преступности молодой человек вышел, сильно опьянённый увиденным ужасом. И направился прямиком в турецкую баню, где провёл немало времени, источая приставший к собственной коже запах смерти, после чего заперся в своей холостяцкой комнате, взявшись за изображение на холсте бедственных эпизодов безмерно страдающих от нанесённых ножевых ранений людей.

— И что всё это означает? — спросил Северо, увидев впервые ужасные картины двоюродного брата.

— Неужели тебя не очаровывает мысль о смерти? Убийство представляет собой чудовищную опасность, а вот самоубийство, я тебе скажу, весьма практичное решение. И я обыгрываю мысль об одном и о другом. Есть кое-какие люди, заслуживающие того, чтобы быть убитыми, тебе так не кажется? А вот что до меня, ну, двоюродный мой братец, я не собираюсь умирать, будучи человеком престарелым, скорее предпочитаю покончить со своими днями с той же тщательностью, с какою теперь подбираю себе гардероб, и поэтому изучаю преступления, скажем так, чтобы набить руку в данном деле.

— Да ты никак в конец умалишённый и к тому же без какого-либо таланта вообще, — пришёл к выводу Северо.

— Да и не требуется никакого таланта, чтобы стать художником, здесь нужна лишь смелость. Ты слышал разговоры об импрессионистах?

— Нет, но если эти несчастные пишут в подобном духе, далеко они не уйдут. Ты бы не мог подыскать более приятную тему разговора? Поговорить что ли о какой-нибудь красотке, например?

Матиас засмеялся и объявил ему, что в среду в его холостяцкой комнате появится девушка — истинная красавица — самая красивая во всём Сан-Франциско согласно народной молве, — добавил он. Юная особа была такой моделью, за которую аж дрались, чтобы увековечить ту в глине, на холсте и досках с фотографиями, делая всё с тайной надеждой когда-нибудь заняться с ней любовью. Между собой люди сошлись на пари, состоящим в том, кто же окажется первым, но пока никому не удалось даже коснуться её руки.

— Девушка страдает омерзительным дефектом: слишком добродетельна. Она — единственная девственница, что ещё осталась в Калифорнии, хотя поправить это очень легко. Тебе бы хотелось познакомиться с молодой особой?

И таким образом Северо дель Валье снова увидел Линн Соммерс. До этого дня молодой человек ограничивался покупкой тайком почтовых открыток с её изображением в популярных среди туристов палатках. И прятал их между страниц своих, посвящённых законодательству, книг, точно какое-то постыдное сокровище. Много раз кружил он по выходящей на Площадь собрания улице, на которой стоял чайный салон, чтобы только видеть её издалека. И заодно постепенно осторожно выяснял информацию через кучера, кто ежедневно искал здесь сладости для его тёти Паулины, однако ж, никогда не осмеливался честно предстать перед Элизой Соммерс, чтобы попросить разрешение навещать её дочь. Любое действие напрямую казалось молодому человеку непоправимым предательством Нивеи, нежной и милой невесты всей его жизни. Хотя совершенно другим делом стала бы случайная встреча с Линн, решил он сам с собой, ввиду того, что в данном случае всё считалось бы злой шуткой судьбы, и никто не смог бы его упрекнуть. И тогда юноше просто не пришло в голову, что тот видел её в мастерской двоюродного брата Матиаса, причём при весьма странных обстоятельствах.

Линн Соммерс оказалась удачным плодом смешения рас. Малышку должны были назвать Лин-Чьен, но родители решили, что будет лучше, если дети станут носить английские имена, отчего и дали тем фамилию матери, Соммерс, таким способом облегчив их жизнь в Соединённых Штатах, где с китайцами обращались как со скотом. Старшего нарекли Эбанисером, в честь старого друга отца, но в обиходе говорили ему Лаки — счастливчик — потому что это был самый удачливый мальчик, которого когда-либо видели в Чайна-тауне. Младшей дочери, родившейся шестью годами позже, дали имя Лин в честь первой жены отца, похороненной в Гонконге много лет назад, но при написании решили использовать английскую орфографию. Первая супруга Тао Чьена, завещавшая малышке своё имя, была хлипким созданием с перебинтованными миниатюрными ногами, обожаемая своим мужем и промотавшая практически всё состояние, будучи в очень и очень молодом возрасте. Элиза Соммерс научилась сосуществовать вместе с настойчивым воспоминанием о Лин и почти что считала покойную кем-то бóльшим нежели член семьи, кем-то вроде невидимого заступника, заботящегося о благополучии дома. Двадцать лет назад, когда женщина обнаружила, что опять беременна, то стала умолять Лин о помощи благополучно вынести беременность до самого конца. Она уже успела пострадать от стольких потерь плода, ввиду чего не питала особых надежд на то, что её истощённая женская природа задержит в себе живое создание вплоть до естественного от него разрешения. Так это объяснял Тао Чьен, который при каждом удобном случае старался услужить своей жене, тратя получаемые от работы в качестве чжун и средства и вдобавок возя любимую к лучшим во всей Калифорнии специалистам по западной медицине.

— На этот раз непременно родится здоровая девочка, — уверила его Элиза.

— Откуда ты знаешь? — спросил её муж.

— Потому что я попросила об этом у Лин.

Элиза неизменно верила, что первая супруга поддерживала её во время беременности, придавала сил в момент появления дочери на свет, а затем, точно фея, ещё и склонялась над колыбелькой, чтобы передать ребёнку дар красоты. «Назову её Лин», — объявила измотанная мать, когда, в конце-то концов, получила на руки свою дочь. Тут Тао Чьен всерьёз перепугался: отнюдь не хорошей казалась ему мысль давать малышке имя женщины, умершей в столь молодом возрасте. В итоге родители решили несколько изменить правописание, чтобы впредь не искушать постигшее покойную невезение. «Имя произносится одинаково, вот единственное, что сейчас имеет значение», — поставила точку в этом деле Элиза.

От своей матери Линн Соммерс унаследовала смешанную — английскую и чилийскую — кровь, а от отца взяла гены благородных китайцев севера. Дед Тао Чьена, скромный знахарь, завещал своим потомкам-мужчинам все имеющиеся знания о лекарственных растениях и волшебные заклинания против различных телесных и духовных болезней. Тао Чьен, единственный в своём знаменитом роде, обогатил отцовское наследие, пройдя обучение в Кантоне в качестве чжун и рядом с неким мудрецом. Ведя, в основном, познавательный образ жизни, юноша не только постиг китайскую традиционную медицину, но и охватил всё то, что попалось под руку относительно медицинской науки Запада. Таким способом молодой человек создал себе прочный авторитет во всём Сан-Франциско, с ним советовались американские доктора, и прибегала за помощью состоящая из всяких рас клиентура. Тем не менее, доктору не разрешали работать в больницах, поэтому поле его деятельности ограничивалось китайским кварталом, где со временем приобрёл себе большой дом, первый этаж которого занимала клиника, а на втором он непосредственно жил. Репутация молодого человека защищала его самого: никто не вмешивался в деятельность доктора, затрагивающую китайских куртизанок, как называли в Чайна-тауне трогательных рабынь сексуальной торговли, сплошных малолеток. Тао Чьен взвалил на себя задание вызволить из борделей как можно больше девушек, насколько это, конечно, реально получалось. Однорукие — банды, которые контролировали, следили и продавали защищённое положение гражданам китайского общества — знали, что мужчина покупал хрупких проституток, чтобы таким способом предоставить тем новую возможность подальше от Калифорнии. Пару раз ему всё же угрожали, хотя решительных мер так и не приняли, потому что рано или поздно любому члену банды могли понадобиться услуги знаменитого чжун и. А пока Тао Чьена не очень-то принимали американские власти, кое-как мирясь со сложившейся ситуацией, в которой не было особого урона огромным прибылям от различного рода бизнеса, молодой человек, терпеливо трудясь, точно муравей, действовал без паники, спасая одну за другой молоденьких девушек. Единственным человеком, кто обращался с Тао Чьеном, точно последний представлял собой некую опасность для общества, была А Той, самая успешная сводница во всём Сан-Франциско и к тому же хозяйка нескольких, отдающих предпочтение азиатским девочкам-подросткам, салонов. За год ей в одиночку удавалось ввозить в страну целое множество молоденьких созданий прямо перед бесстрастным взором американских чиновников, предварительно должным образом подкупленных. А Той ненавидела Тао Чьена и, как сама то уже говорила неоднократно, предпочла бы умереть, чем ещё раз обратиться к нему за консультацией. Прибегла же к помощи доктора женщина всего лишь раз, когда серьёзно мучилась, казалось, уже было победившим её кашлем. И при той возможности, без необходимости облекать произошедшее между ними в слова, двое поняли, что отныне и навсегда станут друг для друга смертными врагами. Каждая вызволенная Тао Чьеном китайская куртизанка становилась очередной, вонзённой под ногти А Той, колючкой, пусть девушка и не принадлежала ей лично. Для этой женщины, равно как и для доктора подобная ситуация была вопросом принципа.

Тао Чьен вставал до рассвета и выходил в сад, где выполнял свои военные упражнения, тем самым поддерживая нужную форму тела, ясность и живость ума. Вслед за этим тотчас медитировал в течение получаса, и только по окончании зажигал огонь, чтобы поставить чайник. Нежно будил Элизу поцелуем и чашкой зелёного чая, которая тот, находясь ещё в кровати, медленно прихлёбывала. И этот момент оба считали для себя священным: чашка чая, что выпивали вместе, отмечала собой ночь, когда двое сливались в тесном объятье. То, что происходило между ними за закрытой дверью комнаты, вознаграждало потраченные днём усилия. Любовь этой пары началась когда-то с нежной дружбы, постепенно сотканной тончайшим образом среди различных, вызываемых препятствиями, козней. Поначалу те состояли в насущной необходимости понимать друг друга по-английски и поверхностно скакать сквозь предрассудки, порождавшиеся расами и культурами, а затем затрагивали и разницу в возрасте. Они жили и работали вместе под общей крышей более трёх лет перед тем, как осмелиться перейти невидимую, разделявшую пару, границу. И неизбежно получилось так, что Элиза множество раз ходила кругами в нескончаемом путешествии, гонясь за гипотетическим возлюбленным. Он то и дело ускользал, точно тень, сквозь её пальцы и оставлял по обочинам дороги своё прошлое и свою наивность. А ещё побуждал противостоять и саму девушку навязчивым идеям, когда, ошеломлённая, та стояла перед снесённой с плеч головой и будучи умерщвлённой гвалтом, устроенном по поводу поимки легендарного бандита по имени Хоакин Мурьета. Всё зрелище и произошло ради осознания того, что и впредь находиться рядом с Тао Чьеном было её судьбой. Чжун и, напротив, уже давно об этом знал и ждал её с молчаливой настойчивостью, свойственной любви зрелого человека.

В ту ночь, когда, наконец, Элиза осмелилась пройти восьмиметровый коридор, отделяющий её комнату от комнаты Тао Чьена, их жизни изменились целиком и полностью, словно на корень общего прошлого этой пары обрушился удар топора. Начиная с этой памятной страстной ночи никогда больше не было ни малейшей возможности, ни искушения повернуть назад, взамен чего перед ними стоял лишь вызов, побуждающий создать собственное пространство в мире, где о смешении рас не было бы и речи. Элиза пришла разутая, в ночной сорочке, всматриваясь во мрак. Подойдя, толкнула дверь комнаты Тао Чьена, уверенная в том, что последняя не заперта, потому как в душе догадывалась, что он желал её столь сильно, как и она его, хотя, несмотря на подобную определённую мысль, всё же несколько испугалась, осознав безвозвратное предназначение собственного решения. Молодая девушка сильно сомневалась перед тем, как сделать данный шаг, потому что чжун и являлся и её покровителем, и отцом, и братом, и лучшим другом, даже можно сказать, что и единственной семьёй на всё ещё чужой земле. Она боялась навсегда потерять этого человека, осознав себя его любовницей, хотя сама стояла уже у порога, и мучительное беспокойство прикоснуться к любимому было куда сильнее царящих в голове различных хитросплетений. Так, вошла в комнату и при свете стоявшей на столе свечи увидела его сидящим на кровати со скрещенными ногами, одетым в тунику и белые хлопковые брюки в ожидании своей любимой. И всё же Элизе не удалось спросить, сколько ночей провёл он таким способом, внимательный к шуму её шагов в коридоре, потому что сама была несколько ошеломлена собственной смелостью, в то же время дрожа от застенчивости и, казалось, преждевременной развязки, которая вот-вот должна произойти. Тао Чьен не дал ей время вернуться назад. Напротив, сам вышел девушке навстречу и раскинул руки. Меж тем она вслепую продвигалась вперёд, пока не почувствовала грудь дорогого человека, куда и уткнулась лицом, вдыхая такой знакомый аромат солёной морской воды, исходящий от любимого мужчины. И пришлось даже схватиться двумя руками за его тунику, потому что собственные колени так и сгибались, в то время как с губ неудержимо слетали нелепые объяснения, смешиваясь со словами любви на китайском языке, что, не переставая, шептал он. Элиза чувствовала руки, поднимающие ту от пола и затем нежно укладывающие на кровать, ощущала тёплое дыхание на своей шее и умело поддерживающие ласковые кисти рук. И в этот момент девушкой полностью завладело какое-то неудержимое беспокойство, что вызвало у неё, раскаявшейся и напуганной одновременно, неподдельную дрожь.

С тех пор как умерла его супруга в Гонконге, Тао Чьен время от времени урывками утешался в объятиях женщин за свои деньги. Любя, молодой человек не занимался любовью вот уже более шести лет, и всё же никогда не допускал того, чтобы какая-то спешка ставила его на дыбы. Столько раз в своей жизни юноша мысленно внимательно исследовал тело Элизы, и настолько оно было знакомо, что создавалось впечатление, будто он, сверяясь с картой, вновь рассматривает её нежные ложбинки и небольшие холмики. Она же твёрдо верила, что познает любовь в объятиях своего первого возлюбленного, однако ж, близость с Тао Чьеном открыла девушке глаза на степень её невежества. Страсть, которая сводила её с ума в шестнадцать лет, и тогда же побудила пересечь полмира и даже несколько раз рисковать своей жизнью, была всего лишь миражом, казавшимся ныне абсолютно нелепым. Тогда её ослепила сама любовь, и было довольно лишь нескольких крох, что получала от человека, более заинтересованного в том, чтобы уйти, нежели остаться. Девушка искала его целых четыре года, убеждённая в том, что молодой идеалист, с которым когда-то познакомилась в Чили, в Калифорнии постепенно превратился в поистине фантастического бандита по имени Хоакин Мурьета. И всё это время Тао Чьен ждал свою возлюбленную с присущим лишь ему состоянием умиротворённости и уверенности, что рано или поздно девушка пересечёт ныне разделяющий их порог. Молодому человеку выпала возможность сопровождать её, когда в городе выставляли на всеобщее обозрение голову Хоакина Мурьета, чтобы таким способом развлечь американцев и напомнить латиноамериканцам о нависшей на них каре. Ему казалось, что Элиза не будет против взглянуть на отвратительный трофей, хотя девушка так и стояла столбом перед склянкой, где покоился предполагаемый преступник, и смотрела на неё совершенно бесстрастно, словно речь шла о маринованном кочане капусты. И пребывала в таком положении до тех пор, пока хорошенько не убедилась, что теперь перед нею далеко не тот человек, за кем гналась не один год. По правде говоря, эта схожесть уже не имела никакого значения, потому что в долгом путешествии, стремясь наконец-то обрести романтические отношения, несуществующие и невозможные сами по себе, Элиза, в конечном итоге, получила нечто ценное и, кстати, не менее ценное, нежели любовь: свободу. «Вот теперь я, наконец-то, свободна», — это всё, что могла сказать девушка, стоя перед головой. Тао Чьен понял, что теперь она физически и мысленно освободилась от бывшего возлюбленного. Это было равноценно тому, как если бы она жила или умерла, ища золото в складчатых склонах гор Сьерра Невада; в любом случае, никаких поисков больше не было, и если бы однажды этот человек объявился, ей бы удалось увидеть того без всяких прикрас. Тао Чьен взял девушку за руку, и они ушли с той злополучной выставки. Уже снаружи оба подышали свежим воздухом и отправились прочь с миром в душе, отныне намереваясь начать совершенно иной этап их совместной жизни.

Ночь, когда Элиза вошла в комнату Тао Чьена, очень отличалась от её тайных и поспешных объятий со своим первым возлюбленным в Чили. Именно тогда для обоих открылись кое-какие из многочисленных возможностей взаимного удовольствия, и удалось познать всю глубину той любви. Любви, что и должна была стать главной и единственной в их дальнейшей совместной жизни. Будучи совершенно спокойным, Тао Чьен осторожно освободил девушку от невидимо окутывающих её, точно накидка, накопленных страхов и ненужных воспоминаний. А затем плавно перешёл к ласкам своей любимой с неутомимой настойчивостью, пока та не перестала дрожать и, наконец-то, не открыла глаза, пока окончательно не расслабилась, чувствуя тактичные движения умелых пальцев, пока не ощутила в себе некоторые колыхание, открытость всему новому и особое просветлённое состояние. Молодой человек слышал, как она стонет, зовёт его и умоляет. Видел девушку абсолютно покорной и в меру влажной, готовую вот-вот отдаться целиком и так же полностью завладеть и им. В этот момент никто из двоих уже не знал ни где находились, ни кем были, и совершенно не могли определить, в каком именно месте заканчивалось его тело и начиналось её. С Тао Чьеном девушка как бы перешагнула момент оргазма, представляющий собой некое загадочное измерение, в котором уже не было особой разницы между любовью и смертью.

Оба чувствовали, будто их души заняли всё пространство, что уже исчезли всякие желания и воспоминания, что они находятся как бы внутри объединяющего огромного сияния. И, пребывая в этом столь необычном пространстве, они то и дело обнимались, вновь познавая друг друга. Ведь, возможно, были вместе в нём же, разве что в предыдущих своих жизнях, и, несомненно, будут ещё не раз в жизнях будущих, как на то и намекал Тао Чьен. Молодой человек не уставал повторять, что они являлись вечными любовниками, что его карма — бесконечно что-то искать и находить. Элиза же, смеясь, возражала, что ничего торжественнее кармы никогда и не было, за исключением разве что обыденных желаний предаваться распутству. И от этого, по правде говоря, сама чуть не умерла несколько лет назад, воплощая подобное вместе с ним же, и надеялась, что отныне и впредь энтузиазм Тао его не подведёт, потому что именно таков и был их жизненный приоритет. Оба резвились всю ночь и добрую часть следующего дня, пока голод и жажда не побудили их выйти из комнаты. Эта пара спотыкалась на каждом шагу, однако ж, пьяная и счастливая; они не выпускали рук друг друга из страха проснуться в скором времени и осознать, что, оказывается-то, охваченные непонятным помрачением, совершенно потерянные и вне реальной жизни бродят непонятно где. Страсть, что с той ночи объединила их двоих и ещё существующая благодаря странной осторожности, поддерживала и защищала эту пару во всех последующих неизбежных невзгодах. Со временем их страсть удовлетворялась проявлениями общего смеха и взаимной нежности, ушло в прошлое и внимательное изучение двухсот двадцати двух любовных поз, потому что практика показала, что трёх или четырёх оказалось вполне достаточно и уже не возникало острой необходимости постоянно друг друга удивлять. Чем больше каждый узнавал другого, тем сильнее оба проникались взаимным обаянием. Начиная с этой первой ночи любви, они спали не иначе как тесно сплетясь между собой, дыша в унисон и мечтая об одном и том же. Однако их совместная жизнь была далеко не лёгкой, почти тридцать лет они жили бок о бок в мире, в котором не было подходящего места для такой пары, какую и составляли эти молодые люди. На протяжении лет небольшого роста светлокожая женщина и китаец высокого для этой нации роста порядком примелькались в Чайна-тауне, и всё же общество так никогда и не принимало их как положено. Эта пара научилась не прикасаться друг к другу на людях, привыкла сидеть врозь в театрах и ходить по улицам, сохраняя между собой расстояние в несколько шагов. В определённые рестораны и гостиницы эти двое не имели возможности заходить вместе. Даже когда бывали в Англии — она навещала там свою приёмную мать, Розу Соммерс, а он — чтобы прочесть лекции по иглоукалыванию в клинике доктора Хоббса, то не могли добраться до страны в первом классе корабля. И также нечего было и думать, чтобы свободно разместиться в одной каюте, хотя по ночам девушке удавалось тайком проскальзывать к нему и спать вместе. Они скромно заключили брак по буддийскому обычаю, хотя он так и не придал законную силу их союзу. Лаки и Линн появились на свет, зарегистрированными как незаконнорождённые дети, которых впоследствии всё же признал их собственный отец. Тао Чьену всё-таки удалось стать полноправным гражданином страны после нескончаемых необходимых формальностей и взяток. Он был одним из немногих, кто смог не подпасть под существующее в законодательстве Положение об исключении из гражданского общества китайцев, иными словами, под очередной калифорнийский закон о дискриминации. Восхищение молодого человека и преданность ко второй родине были, в общем-то, безусловными, что сам и показал ещё в годы Гражданской войны. Тогда юноша пересёк континент, добровольно пришёл на фронт, где начал и продолжал работать в качестве помощника у американских докторов все четыре года вспыхнувшего конфликта. Хотя в глубине души не переставал чувствовать себя иностранцем и желал, чтобы тело похоронили в Гонконге, пусть вся его сознательная жизнь прошла бы и в Америке.

Элиза Соммерс и Тао Чьен жили вдвоём в просторном и удобном доме, самом прочном и выстроенном лучше остальных в Чайна-тауне. В их окружении, главным образом, говорили на кантонском диалекте китайского языка и всё, вплоть до еды и прессы, было китайским. На расстоянии в несколько куадр находился Ла Мисьон, испаноязычный квартал, где любила бродить Элиза Соммерс, доставляя себе удовольствие возможностью поговорить по-кастильски, хотя весь день молодой женщины, как правило, проходил среди американцев в окрестностях Площади собрания, где и располагался её изысканный чайный салон. В самом начале благодаря выпечке в салоне ещё как-то удавалось содержать семью. Ведь добрая часть доходов Тао Чьена растрачивалась чужими руками: то, что не шло в помощь бедным китайским разнорабочим, кого постигла болезнь или кто попал в беду, могло незаметно уйти на девочек-рабынь, которые тайно содержались на самой окраине города. Спасать этих созданий от срамной жизни с некоторых пор стало для Тао Чьена священной миссией. По крайней мере, именно так всё и понимала Элиза Соммерс с самого начала и приняла подобное в качестве ещё одной характерной черты своего мужа, очередной из особенностей, за которые его и любила. Со временем молодая женщина расширила своё дело с пирожными, чтобы не терзать любимого выпрашиванием денег. Ей самой было необходимо стать независимой, ведь только таким образом и могла дать детям лучшее американское образование. Как мать, всей душой желала своим отпрыскам полностью слиться с другими жителями Соединённых Штатов и начать жить, более не ощущая на себе ограничения, которые накладывались здесь на китайцев либо же на испаноязычных граждан. С Линн ей это вполне удалось, а вот всё то же самое с Лаки потерпело крах, потому что мальчик слишком гордился своим происхождением и не стремился когда-нибудь выйти за пределы Чайна-тауна. Линн обожала своего отца — было невозможно не любить этого нежного и великодушного человека — но стыдилась своей расы. Будучи совсем молоденькой, поняла, что единственным местом для китайцев в этой стране был квартал, в котором они и жили, в остальной же части города общество по-прежнему питало к таковым отвращение. Предпочитаемым спортом белокожих было забрасывать камнями небожителей либо отрезать последним косы после неслабого избиения тех палками. Как и мать, Линн жила на две страны — одной ногой в Китае, а другой в Соединённых Штатах, обе разговаривали лишь по-английски, причёсывались и одевались, следуя американской моде, хотя в стенах родного дома, как правило, носили тунику и шёлковые брюки. Мало что унаследовала Линн от родного отца, за исключением разве что долговязости и восточных глаз, и менее того взяла от своей матери; никто и не знал, откуда в девочке вдруг всплыла столь редкая красота. Ей никогда не разрешали играть на улице, как то было позволено брату Лаки, потому что в Чайна-тауне женщины и молодые девушки из состоятельных семей жили более чем замкнуто. В редких случаях своих прогулок по кварталу юная особа всегда ходила с отцом, держась за его руку, и упорно смотрела долу, чтобы никоим образом не задевать за живое состоящую почти из одних мужчин окружавшую их толпу. И без того оба привлекали к себе её внимание: она — своим великолепием, он — похожей на американскую одеждой. Уже прошло немало лет, как Тао Чьен отказался от характерной для китайцев косички и ходил с короткими волосами, зачёсанными кзади, носил безупречный чёрный костюм, сорочку с отутюженным воротником и шляпу-цилиндр. И всё же, за пределами Чайна-тауна Линн могла передвигаться совершенно свободно, как и любая другая светлокожая девушка. Она училась в некой пресвитерианской школе, где осваивала элементарные понятия христианской веры, а заодно и познавала буддийские практики своего отца, и всё это вместе, в конце концов, убедило её в том, что Христос был не кем иным, как перевоплощением Будды. Одна она ходила лишь на занятия по фортепьяно и посещала своих подруг по колледжу. По вечерам же неизменно располагалась в чайном салоне своей матери, где выполняла школьные задания и занимала себя чтением романтических произведений, которые покупала за десять сентаво, либо же тех, что присылала её тётя или, точнее, бабушка Роза из Лондона. И на деле оказались тщетными усилия Элизы Соммерс, прилагаемые с тем, чтобы заинтересовать дочь кухней или любым другим видом домашнего хозяйства: казалось, её дочь была просто не приспособлена к выполнению повседневных трудов.

Взрослея, Линн всё же сохранила личико пришлого ангела и множество невообразимых изгибов собственного тела. Её фотографии распространялись годами без особых последствий для юной девушки, однако ж, всё разом переменилось, как только миновал пятнадцатый год, принёсший с собой определённые формы и осознание того, что сокрушительная привлекательность, на самом-то деле, оказывала на мужчин немалое влияние. Мать, находившаяся в подавленном состоянии в связи с имевшими огромную силу последствиями сложившейся ситуации, всячески пыталась сдерживать в своей дочери энергию обольщения. Настаивала на образцах скромности и обучала ту ходить, словно солдат, практически не двигая ни плечами, ни бёдрами, однако ж, в конечном итоге, всё пропало даром: лица мужского пола каких бы то ни было возраста, расы и статуса кружились поблизости, чтобы только восхититься юной особой. Окончательно поняв преимущества своего очарования, Линн перестала его проклинать, как то делала будучи маленькой девочкой, и решила, что на небольшой промежуток времени устроится натурщицей к художникам, пока не приедет принц на крылатом коне и не заберёт с собой разделять супружеское счастье до самой смерти. Родители ещё в детские годы смирились с фотографиями фей и качелями, всё принимая за каприз невинного создания, однако ж, видели огромный риск в том, что дочь блещет перед камерами, стремясь подражать осанке настоящей женщины. «Это позирование вовсе не приличное занятие для девушек, напротив, представляет собой сплошную распущенность», — печально определила ситуацию Элиза Соммерс, потому что понимала, что уже не удастся ни разубедить дочь в её фантазиях, ни защитить от ловушек, коими чревата женская красота. Как-то раз она поделилась с Тао Чьеном своими стремлениями. Это произошло в один из тех как нельзя кстати подходящих моментов, когда оба сделали передышку в своих любовных ласках. Он объяснил, что у каждого человека своя карма, что невозможно руководить чужими жизнями, допускается лишь время от времени несколько корректировать направление собственной, но Элиза и не думала допускать того, чтобы какое-либо несчастье застало её врасплох. Она всегда сопровождала Линн, когда той нужно было позировать перед фотографами. Мать всячески оберегала достоинство дочери — никто не видел никаких подкладок штанин, несмотря на всяческие ухищрения и попытки к этому творческих людей — и теперь, когда дочери уже исполнилось девятнадцать лет, Элиза была готова удвоить своё рвение.

— …есть один художник, который чуть ли не преследует нашу дочь Линн. И добивается того, чтобы она позировала для картины, изображающей Саломею, — объявила она однажды своему мужу.

— Кого? — спросил Тао Чьен, чуть приподняв взор от Медицинской энциклопедии.

— Саломею, ту, которая во время танца скидывала с себя все семь вуалей, одну за другой, Тао. Почитай Библию.

— Если это из Библии, то всё должно быть хорошо, я полагаю, — рассеянно прошептал он.

— Ты знаешь, каковой была мода во времена святого Иоанна Крестителя? Стоит мне отвлечься, как твою дочь нарисуют с выставленной напоказ грудью!

— Тогда ты не отвлекайся, — улыбнулся Тао Чьен, обнимая за талию свою жену и сажая ту на книжонку, что лежала на коленях. А заодно и предупредил любимую, чтобы она перестала прислушиваться к различным уловкам собственного воображения.

— Ай, Тао! Что же мы будем делать с Линн?

— Да ничего, Элиза, нашей дочери пора бы и уже выйти замуж и подарить нам внуков.

— Но она ведь ещё девочка!

— Будь мы в Китае, то ей уже даже поздно искать жениха.

— Мы с тобой в Америке и наша дочь не выйдет замуж за китайца, — уточнила она.

— Почему же? Тебе так не нравятся китайцы? — подтрунил чжун и.

— В мире больше нет мужчины, похожего на тебя, Тао, но я думаю, что Линн сочетается браком с белым человеком.

— Американцы совершенно не умеют заниматься любовью, могу я тебе сообщить, судя по тому, что мне рассказывали.

— Так, может быть, ты их и научишь, — залилась румянцем Элиза, уткнувшись носом в шею мужа.

Линн позировала для изображающей Саломею картины в шёлковом кружеве телесного цвета под неустанным взглядом своей матери. Элиза Соммерс больше не могла упрямиться с прежней твёрдостью, когда её дочери оказали огромную честь послужить образцом для статуи Республика, что возвышалась бы в самом центре Площади собрания. Кампания по объединению капиталов длилась целые месяцы, в течение которых люди содействовали ей, чем могли. Школьники вносили по несколько сентаво, вдовы делали пожертвования в размере нескольких долларов, а магнаты, в том числе и Фелисиано Родригес де Санта Крус, отдавали на общее дело чеки с внушительной суммой. Газеты ежедневно публиковали информацию о собранных за предыдущий день средствах, и поступали подобным образом до тех пор, пока на руках не оказалось достаточно денег, чтобы заказать памятник знаменитому скульптору, специально приглашённому из Филадельфии для столь честолюбивого проекта. Самые видные семьи города соперничали между собой, устраивая как можно лучше танцы и праздничную обстановку. Таким способом они хотели предоставить мастеру возможность сделать стоящий выбор среди их же дочерей; ведь уже было известно, что модель, служащая статуе Республики, непременно станет символом города Сан-Франциско, поэтому все молодые девушки стремились удостоиться подобной чести. Скульптор, человек современный со смелыми идеями, на протяжении целых недель искал идеальную девушку, однако ж, ни одна из них так его и не устроила. Чтобы представлять напористую американскую нацию, сформированную из мужественных иммигрантов, прибывших сюда с четырёх сторон света, было бы желательно остановиться на той, кто сочетает в себе черты нескольких рас, — объявил мастер. Спонсоры проекта и власти города изумились такому известию не на шутку. Белые просто не могли себе представить, что люди другого цвета кожи, оказывается, тоже считаются полноценными гражданами, и никто не хотел и слышать какие-то разговоры о некой мулатке, господствующей в этом восхвалённом городе на обелиске в центре Площади собрания, как к тому стремился скульптор. Калифорния была впереди всех в вопросах искусства, о чём не переставали высказываться газеты, но вовлекать туда же и мулатку — это было явным перебором. Скульптор вот-вот бы уступил давлению общества и предпочёл бы потомственную датчанку, если бы случайно не зашёл в кондитерскую Элизы Соммерс с намерением несколько утешиться там, съев шоколадный эклер, а заодно и не увидел бы Линн. Именно такую молодую особу мастер столь долго искал для своей статуи: высокого роста, ладно сложенная, идеальной конституции. Девушка обладала не только достоинством императрицы и классическими чертами лица, но также скульптор наконец-то разглядел и желаемое для себя экзотическое своеобразие. В ней было что-то большее, нежели гармония, что-то особенное, трудно поддающееся описанию словами, некая смесь восточного и западного, чувственности и невинности, силы и нежности — всё это в своей совокупности окончательно обольстило мужчину. Когда мастер сообщил матери, что в качестве модели выбрал именно её дочь, убеждённый в представившейся возможности наконец-то воздать огромные почести скромной до сих пор семье кондитеров, то со стороны женщины встретил стойкое сопротивление. Элизе Соммерс надоело терять время, следя за Линн в мастерских фотографов, чьё единственное задание состояло в том, что нужно было всего лишь одним пальцем придерживать пуговицу. Мысль проделывать подобное перед ничтожным человечишкой, который планировал сделать бронзовую статую высотой в несколько метров, женщина сочла весьма докучливой. Линн же так гордилась стать в ближайшем будущем прообразом статуи Республика, что девушке просто не хватило смелости отказаться. Скульптор видел для себя опасность, которая заключалась в следующем, а именно: нужно будет убедить мать в том, что короткая туника и есть наиболее подходящий наряд для этого случая. Ведь она до сих пор не видела связи между североамериканской республикой и национальной одеждой греков, но, в конце концов, разрешила-таки Линн позировать с обнажёнными ногами и руками, хотя груди, по мнению Элизы, стоило всё же прикрыть.

Линн жила, чуждаясь различных опасений своей матери сберечь девственность дочери, окончательно затерявшись в мире собственных романтических фантазий. За исключением разве что вызывающих беспокойство внешних очертаний телосложения, девушка, в общем-то, не отличалась от остальных; это была ничем не примечательная молодая особа, кто, как и прочие, увлекалась переписыванием стихотворений в тетрадки с розовыми страницами и коллекционированием фарфоровых миниатюр. Вялость Линн была отнюдь не элегантностью, а всего лишь ленью, как и присущая ей меланхолия не представляла собой никакую загадку, а говорила о внутренней бессодержательности девушки. «Оставьте человека в покое; пока я жив, Линн ни в чём не будет нуждаться», — обещал брат Лаки неоднократно, потому что он и был тем единственным человеком, который трезво понимал, до чего безмозглой была его сестра.

Лаки, на несколько лет старше Линн, был чистокровным китайцем. За исключением редких случаев, когда приходилось выполнять законные формальности либо же сфотографироваться, одевался в длинную блузу, широкие брюки, носил пояс на талии и туфли на деревянной подошве, а также свою неизменную шляпу пастуха. Абсолютно ничего не унаследовал он от отличительной манеры отца держаться в обществе, от нежности своей матери или от красоты родной сестры; был человеком низкорослым, коротконогим, с квадратной головой и зеленоватой кожей, но, несмотря на это, в целом, считался привлекательным благодаря неотразимой улыбке и своему заразительному оптимизму, которым был одарен лишь ввиду того, что неоспоримо был отмечен удачей с самого рождения. Ничего плохого не может со мной случиться, — так думал юноша, казалось, обеспечив себя счастьем и безошибочным благополучием с момента появления на свет. Этот дар мальчик обнаружил, как только тому исполнилось девять лет, играя как-то раз в фан-тан на улице с другими мальчишками. В тот день ребёнок пришёл домой, объявив, что, начиная с этого момента, его имя будет Лаки вместо Эбанисера, на которое впредь — кто бы его так или как-то ещё ни позвал — он попросту не станет откликаться. Удача сопровождала его повсюду — юноша выигрывал в стольких азартных играх, сколько их существовало. Хотя по натуре и был бунтарём и смельчаком, молодой человек никогда не имел каких-либо проблем с однорукими либо с белокожими представителями городских властей. Все, включая полицию, всегда вели себя с ним по-человечески. В то время как товарищам молодого человека доставались палочные удары, он сам выпутывался из различных неразберих, прибегая в зависимости от ситуации, когда к шуткам, когда к магическим трюкам, которые показывал без особого труда благодаря своим чудным рукам ловкого вора. Тао Чьен так и не смог смириться с легкомысленным поведением единственного сына и то и дело проклинал удачливую судьбу, что позволяла юноше избегать неимоверных усилий, как правило, выпадавших на долю простых смертных. Не счастья хотел он для родного сына, а скорее, чтобы тот занял значительное положение в обществе. Отца печалило видеть отпрыска живущим в этом мире, точно певчая птица, потому что подобная жизненная позиция непременно испортит его карму. И неизменно верил, что душа попадает на небо, предварительно пройдя испытание сочувствием и страданием, а также достойно и благородно преодолев многочисленные препятствия, но если путь Лаки никогда не был трудным, каким же образом человеку удастся превзойти себя? Боялся, что в будущем родной сын воплотится в какую-нибудь мелкую тварь. Тао Чьен стремился к тому, чтобы его первенец, который был обязан помогать отцу в старости и чтить его память после смерти, продолжил бы благородную традицию семьи лечить людей. Более того, также мечтал увидеть отпрыска ставшим китайско-американским доктором с дипломом. Лаки же испытывал лишь ужас, видя вонючее лекарственное питьё и иголки для иглоукалывания; самое большее отвращение вызывали в нём чужие заболевания, и никак не удавалось понять наслаждение собственного отца видом воспалённого мочевого пузыря либо лицом, испещрённым гнойными пузырьками. Но до того как мальчику не исполнится шестнадцать лет и тот не начнёт вести самостоятельную жизнь, он должен был помогать Тао Чьену в консультации, где сам вынужденно зубрил названия средств и способы их применения. Вдобавок отец старался обучить его до конца неизведанному искусству щупать пульс, приводить в равновесие энергию и определять душевное состояние больного. Однако почему-то делал всё так, что у молодого человека в одно ухо влетало, а из другого вылетало, но, по крайней мере, почти не травмировало его морально, как то делали научные тексты по западной медицине, до сих пор упорно изучаемые родным отцом. Иллюстрации лишённых кожи тел с выставленными напоказ мышцами, венами и костями, что всё вместе говорило о человеческой немощности, также как и описанные с самыми мучительными подробностями хирургические операции наводили неподдельный ужас на молодого человека. Тому никак не хватало предлогов, чтобы отдалиться от консультации, однако всегда готов был помочь, стоило только зайти речи о том, чтобы спрятать одну из несчастных китайских куртизанок, кого, как правило, приводил домой отец. Эта тайная и опасная деятельность с самого начала осуществлялась по его распоряжению. И не нашлось лучшего человека, кому было по силам перевозить девчонок, минуя чутьё одноруких, не было более проворного, кто бы выкрадывал их, едва поправившихся, из квартала, никого, более находчивого, способного заставить их исчезнуть навсегда, отправившись на все четыре стороны, наслаждаясь своей свободой. Молодой человек тратил средства на подобное дело отнюдь не из-за сострадания, как то делал Тао Чьен, но, напротив, всё совершал, движимый страстным желанием справиться с риском и лишний раз подвергнуть испытанию удачу, что ещё ни разу его не покинула.

Линн Соммерс не исполнилось и девятнадцати лет, как она уже успела отвергнуть нескольких поклонников, между прочим, привыкшая к почитанию мужчин, которое и принимала на свой счёт с королевским пренебрежением. По правде говоря, ни один из поклонников не отвечал сложившемуся у девушки образу романтического принца, никто и не думал говорить слова, что писала её тётя-бабушка Роза Соммерс в своих романах, почему всех и считала людьми заурядными и никоим образом недостойными её персоны. Сама же твёрдо верила, что наконец-то обрела свою прекрасную судьбу, когда познакомилась с уникальным человеком, на которого оказалось вполне достаточным взглянуть лишь раз. Звали того Матиас Родригес де Санта Крус. Девушка видела его издалека раза два или три в жизни: на улице или в экипаже с Паулиной дель Валье. Перемолвиться хоть словом пока не удавалось, он был значительно старше, к тому же жил в обществе, где Линн не имела право даже появляться, и не позируй девушка для статуи Республики, возможно, эти двое никогда бы и не встретились даже случайно. Под предлогом проконтролировать дорогостоящий проект, в мастерской скульптора назначали встречи политики и магнаты, содействующие в финансировании статуи. Художник был не прочь покупаться во славе и не думал отказываться от хорошей жизни: работая, тот явно увлёкся солидностью отлитой из бронзы формы, наслаждался суровой мужской компанией, а заодно и возможностью отведать шампанское, свежие устрицы и настоящие сигареты, которые приносили гости. На возвышении, освещённом из слухового окна в крыше проникающим естественным светом, как могла, удерживала равновесие Линн Соммерс. Она стояла на цыпочках с поднятыми вверх руками, в позе, сохранить которую долее нескольких минут было совершенно невозможно. Вдобавок в одной руке нужно было держать лавровый венок, а в другой написанную на пергаменте американскую конституцию. Модель была одета в лёгкую плиссированную тунику, что свисала с плеча и доходила до колен, одновременно открывая и пряча тело молодой девушки. Город Сан-Франциско считался неплохим рынком обнажённых женских тел; не было баров, где бы ни выставлялись картины, изображающие одалисок с округлыми формами, ни демонстрировались бы фотографии куртизанок с оголённым задом и гипсовые фрески с нимфами, преследуемые неутомимыми сладострастниками. Причём некая совершенно голая модель вызывала куда меньшее любопытство, нежели эта молоденькая девушка, которая отказывалась снять одежду и выходить из поля зрения бдительной матери. Элиза Соммерс, одетая во всё тёмное, сидела крайне напряжённая на стуле рядом с возвышением, где позировала её дочь. Женщина наблюдала за происходящим, не соглашаясь отведать ни устриц, ни шампанское, которыми здесь всячески ту пытались отвлечь. Остальные же, снедаемые жаждой, глупые старики вились рядом, стремясь получить кругленькую сумму, что людям посулили заранее, а не отнюдь из-за любви к искусству — это было ясно как день. Никакими силами не удавалось избавиться от присутствия матери, хотя, по крайней мере, могли заверить ту в следующем, а именно: её дочь не примет каких-либо приглашений и, что очень даже возможно, не засмеётся над шутками, равно как и не станет отвечать на нелепые вопросы. «В этом мире нет ничего бесплатного. И эти пустяки обойдутся тебе крайне дорого», — предупредила её мать, когда девушка была раздражена не на шутку, поняв, что вынуждена отвергнуть подарок.

Позирование для статуи оказалось нескончаемым и скучным процессом, вызвавшим у Линн судороги в ногах и онемение от окружающего холода. Стояли первые дни летнего месяца января, поэтому находящиеся в углах печи не справлялись с охлаждением этого помещения с высокими потолками, под которыми то и дело перемешивались различные потоки воздуха. Скульптор работал в накинутом пальто, однако ж, с безалаберной медлительностью, уничтожая в сегодняшний день сделанное накануне, словно в голове у того не было никакой законченной идеи, несмотря на множество расклеенных по стенам эскизов статуи Республика.

В некий зловещий вторник здесь появился Фелисиано Родригес де Санта Крус со своим сыном Матиасом. До него дошла новость об экзотической модели, и мужчина вознамерился познакомиться с ней прежде, чем памятник воздвигнут на площади. И планировал узнать девушку, до того как её имя появится во всех газетах, а сама модель станет недоступной для простого народа, если публичное открытие памятника всё же произойдёт. Пока решалось, каким именно образом проект будет выглядеть в бронзе, его противники выиграли затеянный спор, и всё окончательно распалось ввиду возникшего множества разногласий по поводу ущемляющей англосаксов в их правах статуи Республика. Сердце старого мошенника Фелисиано всё ещё заходилось, чувствуя витающий запах завоеваний, из-за чего мужчина, собственно, там и присутствовал. Ему было далеко за шестьдесят лет, но факт, что модели ещё не исполнилось и двадцати, не казался каким-то непреодолимым препятствием; этот человек был твёрдо убеждён в следующем, а именно: в мире существует крайне мало того, что было бы нельзя купить за деньги. Мужчине хватило и мгновения, чтобы правильно оценить ситуацию, когда он увидел Линн на возвышении, такую молоденькую и ранимую, неперестающую дрожать под непристойной туникой. Ведь сейчас мастерскую переполняли настоящие мачо, готовые чуть ли не сожрать девушку глазами. Хотя к модели никто здесь не испытывал какого-то сочувствия либо же страха за могущее появиться соперничество между этими людоедами, которое и сдерживало его первоначальный порыв влюбиться в молодую особу, и всё благодаря Элизе Соммерс. Женщину он тотчас узнал, несмотря на то, что видел даму лишь раз или два. И никак не подозревал, что модель, о которой уже слышал столько различных разговоров, была дочерью некой подруги его жены.

Линн Соммерс не ощутила присутствия Матиаса спустя и полчаса, когда скульптор объявил о завершении работы на сегодня, и она, наконец-то, смогла отделаться от лаврового венка и пергамента, а затем и спокойно спуститься с возвышения. Мать тут же накинула шаль на плечи дочери и подала той чашку шоколада, провожая за ширму, где нужно было немедленно переодеться. Матиас стоял рядом с окном, наблюдая уличную жизнь полностью погружённым в свои мысли. В этот момент его глаза были, пожалуй, единственными, не рассматривающими в упор молодую особу. Линн тотчас заметила мужскую красоту и молодость этого юноши, так сказать, в расцвете сил, его изысканную одежду и высокомерную поступь, а также прядь каштановых волос беспорядочно, но в меру ниспадающих на лоб, и идеальные руки с золотыми кольцами на мизинцах. Изумлённая таким непризнанием собственной персоны с его стороны, девушка притворилась, будто споткнулась, чтобы привлечь внимание молодого человека. Не прошло и мгновения, как появилось несколько рук, желающих её поддержать, за исключением, пожалуй, известного денди, что всё ещё стоял у окна, лишь едва отводя взор от произошедшего. Он казался совершенно равнодушным, словно девушка представляла собой какой-то предмет мебели. И вот тогда Линн с несколько поспешным воображением, решила для себя, причём без всякой причины, за которую стоило бы уцепиться, что мужчина как раз и есть такой поклонник. Его черты та часто находила в героях любовных романов, приходящихся юной особе по душе в течение нескольких лет: и вот, наконец-то, удалось встретить свою судьбу. Одеваясь за ширмой, девушка ощутила ставшие вмиг твёрдыми свои соски.

Безразличие Матиаса было отнюдь не притворным. По правде говоря, он не обращал никакого внимания на молодую девушку, а находился здесь по соображениям весьма далёким от вожделения: ему было необходимо поговорить насчёт денег со своим отцом, и какой-то другой возможности для этого разговора юноша просто не нашёл. Между тем сам молодой человек попал в затруднительное положение, и нужно было срочно достать чек, чтобы покрыть свои долги в очередном игорном доме Чайна-тауна. Хотя отец и предупреждал, чтобы он и не думал спонсировать и далее такого рода увеселения, но, не будь это делом жизни и смерти, как его кредиторы дали недвусмысленно понять, то их устроило бы вытянуть нужную сумму из того немногого, что успела скопить его мать. В этом же случае, однако, небожители ждать не намеревались, и Матиас своевременно предположил, что визит скульптора мог бы поднять настроение родному отцу, а также намного облегчить задачу получить от него всё то, к чему он и стремился. Это случилось несколько дней спустя, на очередном гулянье со своими, ведущими богемный образ жизни друзьями, когда он узнал, что событие происходило в присутствии Линн Соммерс, той молодой девушки, которую на данный момент страстно желали заполучить очень многие молодые люди.

И тут пришлось сделать усилие, чтобы вспомнить эту прелестную особу. Юноша стал задаваться вопросом, а способен ли сам вновь узнать человека, увидь он ту случайно на улице. Когда в городе уже вовсю было известно о пари насчёт того, кому же первому удастся соблазнить девушку, молодой человек с присущей ему дерзостью воспринял известие как само собой разумеющееся и объявил, что запросто проделает всё в три этапа. Первый, сказал он, заключается в следующем: надо бы добиться, чтобы девушка одна пошла в холостяцкую комнату, где бы тот представил её своим дружкам. Далее следовало бы убедить молодую особу позировать перед ними обнажённой, а заключительная часть состояла бы в том, чтобы заняться с ней любовью, и на всё пари выделяется лишь месячный срок. Когда юноша пригласил своего двоюродного брата Северо дель Валье познакомиться с самой привлекательной женщиной в Сан-Франциско как-то в среду вечером, была выполнена первая часть пари. Не составляло никакого труда позвать Линн, крикнув очередную остроту в окно чайного салона её матери, а затем дождаться девушку на углу, когда та выйдет под каким-нибудь выдуманным предлогом. Далее надо было всего лишь пройтись с ней пару куадр по улице, сказать несколько комплиментов, способных развеселить женщину с бóльшим опытом, и назначить ей свидание в мастерской, предупредив, чтобы пришла одна. Молодой человек чувствовал себя неудачником, потому что полагал: открытое соперничество было бы куда интереснее. Накануне свидания в среду ему даже не пришлось особо стараться, чтобы соблазнить девушку. Хватило и нескольких подавленных взглядов, нежного прикосновения губ к щеке, одного-двух томных вздохов да сказанных на ухо избитых фраз, чтобы совершенно обезоружить девчушку и без того дрожащую перед ним и, казалось, уже готовую к безудержной любви. Это чисто женское желание отдаться и страдать было для Матиаса очень трогательным. Вот что он так ненавидел в женщинах, и именно поэтому ему было хорошо в обществе Аманды Лоуэлл, которая разделяла его жизненную позицию бесстыдства в отношении человеческих чувств и чрезмерного благоговения перед любого рода удовольствиями. У Линн, завороженной, точно мышь перед коброй, было, в конце концов, некое, можно сказать, предназначение для изящного искусства, которому обучала не одна школа любви, также юная особа считалась образцом для гравюр, изображающих печальных девушек, рядом с которыми непременно были напомаженные поклонники. И ни у кого не возникало ни малейших подозрений, что Матиасу, на самом-то деле, тоже были не чужды эти романтические послания, считавшиеся столь популярными среди его корешей. Когда Матиас захотел показать их Северо дель Валье, тот резко отклонил идею. Молодой человек не обратил внимания на то, что изображения были посланы лично Линн Соммерс, однако сама мысль посмеяться над влюблённостью молоденькой девушки была ему противна до глубины души. «Стало быть, ты по-прежнему настоящий дворянин, двоюродный мой братец, но особо не переживай, исправить подобное так же легко, как и девственность», — объяснил Матиас.

Северо дель Валье принял приглашение своего двоюродного брата познакомиться в эту памятную среду с самой красивой женщиной в Сан-Франциско, как об этом заранее поставили его в известность. И не преминул заметить, что подобная новость была далеко не единственным случайным знаком; в холостяцкой комнате собралось, по меньшей мере, полдюжины представителей богемы, что не отказывала себе в удовольствии выпить и покурить. Сюда пришла и та же самая рыжеволосая женщина, которую он уже видел, но всего лишь несколько мгновений, да и то пару лет назад, когда они вместе с Вильямсом вызволяли Матиаса из курительной комнаты, насквозь пропахшей опиумом. Молодой человек прекрасно знал, о ком шла речь, потому что двоюродный брат уже не раз о ней говорил; вдобавок имя женщины было довольно распространенно в обществе, предпочитающем игривые зрелища и ночной образ жизни. Это была Аманда Лоуэлл, знатная подруга Матиаса, с которой он заодно не упускал возможности подтрунить над скандалом, разразившемся в те времена, когда дамочка ещё была любовницей Фелисиано Родригеса де Санта Крус. Тогда Матиас пообещал, что после смерти родителей подарит ей кровать с изображением Нептуна, которую на свою беду Паулина дель Валье заказала во Флоренции. Лоуэлл почти что перестала считаться в обществе куртизанкой; будучи зрелой женщиной, та осознала, до чего самодовольным и скучным оказалось на самом-то деле большинство мужчин, хотя с Матиасом у них было глубочайшее родство душ, несмотря на принципиально разные характеры. В эту среду дама решила несколько отстраниться и, в основном, лежала на диване, попивая шампанское, осознавая про себя, что в кои-то веки находится не в центре внимания. Её пригласили лишь затем, чтобы Линн Соммерс не оказалась наедине с мужчинами на своём первом свидании, потому что, испугавшись, юная особа могла бы повернуть назад, так на него и не придя.

Спустя несколько минут раздался стук в дверь, и на пороге появилась знаменитая модель статуи Республика, завернутая в массивную шерстяную накидку с капюшоном на голове. Сняв накидку, они увидели невинное личико, обрамлённое чёрными, с пробором по центру, волосами и зачёсанными назад в незамысловатый пучок. Северо дель Валье почувствовал, как в груди подпрыгнуло сердце, а кровь разом прилила к голове, грохоча в висках, точно барабаны полка. Никогда себе и представить не мог, что жертвой пари его двоюродного брата была Линн Соммерс. Молодому человеку не удалось вымолвить и слова и даже поприветствовать её, как и остальных, собравшихся здесь же, людей. Напротив, только и сделал, что отступил в самый угол, где и простоял время, которое длился этот визит молодой девушки, однако ж, уставившись на ту во все глаза, скованный тоской и печалью. Не было никаких сомнений насчёт раскрытия заключённого этой группой мужчин пари. В сложившейся ситуации Линн Соммерс виделась ему точно барашек на жертвенном камне, который совершенно не догадывается о своей дальнейшей судьбе. Волна ненависти к Матиасу и его сторонникам, смешанная с испытываемым к Линн затаённым гневом, поднялась у молодого человека с самых ступней, если не откуда-то из-под земли. Всё ещё не мог понять, каким образом девушка не отдавала себе отчёт в том, что произошло; почему же не разглядела ловушку, ловко подстроенную этими двусмысленными льстивыми людьми, не обратила внимания на свой стакан с шампанским, внимательно наполнявшимся вновь и вновь. Ту даже не насторожила прекрасная роза, которой Матиас украсил её волосы, и вообще обстановка в целом, настолько предсказуемая и пошлая, что не вызывала ничего, кроме отвращения. «Должно быть, она совсем дурочка», — подумал молодой человек, презирая её в этот момент так же, как и остальных. Однако ж, сам находился во власти неизбежной любви, которая годами питала надежды, что вот-вот зародится, любви, что теперь взяла да и нахлынула, причём так внезапно, что поразила его до глубины души.

— С тобой что-то случилось, двоюродный брат? — несколько насмешливо спросил Матиас, передавая тому стакан.

Дать ответ сейчас он был не в состоянии, а лишь вынуждено отвернул лицо, пытаясь скрыть своё убийственное намерение, но собеседник догадался о подлинных чувствах и вознамерился отложить вертевшуюся на языке шутку на потом. Когда Линн Соммерс объявила, что должна была идти после того, как пообещала вернуться на следующей неделе и продолжить позировать перед фотоаппаратами этих «умельцев», Матиас попросил своего двоюродного брата проводить девушку. И таким образом Северо дель Валье встретился наедине с женщиной, которую удалось-таки удержать своей упорной любовью, уже знакомой ему по отношениям с Нивеей. Он прошёлся с Линн всего лишь несколько куадр, которые отделяли мастерскую Матиаса от чайного салона Элизы Соммерс, охваченный таким безумием, что даже не знал, как начать банальную беседу. Было уже поздно раскрывать ей пари, ведь прекрасно знал, что Линн и Матиас — настоящая влюблённая парочка, и это чувство одинаково ослепляло их обоих. Девушка не поверила бы Северо и почувствовала бы себя оскорблённой и, хотя мужчина объяснил, что для Матиаса она была всего лишь игрушкой, то всё равно, ослеплённая любовью, пошла бы на верную смерть. Именно она нарушила возникшее неловкое молчание, спросив молодого человека, а не тот ли он чилийский двоюродный брат, о котором как-то раз упоминал Матиас. И тогда Северо окончательно понял, что у юной особы не было и самого незначительного воспоминания о случившейся годы назад их первой встрече, когда она ещё клеила в альбом картинки при проникающем сквозь оконные витражи свете. Вдобавок не подозревал мужчина и о том, что с тех самых пор полюбил её со свойственной первой любви стойкостью, хотя девушка по-прежнему не обращала внимания на то, как ухажёр кружил возле кондитерской, почему довольно часто и пересекалась с ним на улице. Глаза молодой особы попросту не замечали этого кавалера. Простившись, передал девушке свою визитку, склонился в жесте поцеловать юную ручку и пробормотал, что, мол, если что-нибудь потребуется, то, ради Бога, пусть сразу же зовёт его без всяких раздумий. Начиная с этого дня, он явно стал избегать Матиаса, запершись в своей мастерской и с головой погрузившись в работу, чтобы таким способом выкинуть из головы Линн Соммерс, а заодно и унизительное пари. Когда двоюродный брат пригласил его в следующую среду на второй сеанс-позирование, на котором, как можно было предположить, девушка обнажится, это сильно оскорбило молодого человека. После чего в течение нескольких недель у того не получалось написать Нивее ни строчки, равно как и не мог прочесть ответные письма, которые хранил в запечатанном виде, будучи угнетённым виной. Он чувствовал себя полным мерзавцем, как если бы и сам принимал участие в хвастовстве, так опозорившим Линн Соммерс.

Матиас Родригес де Санта Круз выиграл пари без особого усердия, однако ещё в пути его подвёл собственный цинизм, и, абсолютно не желая, сам же попал в ситуацию, которой больше всего боялся в этом мире. Молодой человек оказался впутанным в любовную связь. Он так и не влюбился в красавицу Линн Соммерс, хотя и безусловная любовь и невинность, что девушка тому отдала, в конце концов, возбудили его. Молодая особа устроилась на руках юноши, полностью доверяя, и намеревалась сделать то, о чём её просили, совершенно не беря в голову цели этого человека, равно как и не думая о последствиях. Матиас учитывал свою абсолютную власть над юной девицей, почувствовав ту сразу, как только увидел обнажённым свой объект любви у себя на чердаке. Покрасневшая от смущения, закрывавшая руками лобок и груди, прелестное создание находилась в центре круга, образованного его же дружками, которые делали вид, что фотографируют её, не скрывая своего возбуждения настоящих животных во время течки, что и безжалостно вызывала в них случившаяся здесь же злая шутка. Очертания тела Линн никак не напоминали песочные часы, столь модную форму женских обводов в ту пору, не обладала девушка ни бёдрами, ни пышными грудями, отделёнными друг от друга невозможно тонкой талией. Напротив, юная особа была худой и кривой, с длинными ногами и округлыми, с тёмными сосками, грудями, кожей цвета летних фруктов и гривой чёрных и гладких волос, ниспадающих до середины спины. Матиас восхищался ей как очередным из многих произведений искусства, которые собирал годами. Юная особа казалась мужчине превосходной, и всё же с удовлетворением подтвердил, что его лично такая нисколько не привлекает. Молодой человек вовсе не думал о девушке и общался с той, потому что хотелось заигрывать перед своими друзьями, и только ради удовлетворения собственной жестокости указал модели на то, чтобы как можно скорее убрала руки. Линн посмотрела на него считанные секунды, а затем медленно подчинилась, не скрывая бежавших по щекам слёз стыда. Послышался отчаянный плач, и среди людей в комнате тут же воцарилась ледяная тишина; импровизированная публика отвела взгляд и застыла на месте с фотоаппаратами наготове, несколько растерявшись и не зная, что делать какой-то промежуток времени, всем показавшийся чуть ли не нескончаемым. Тогда Матиас, пожалуй, покраснев впервые в жизни, взял пальто и накрыл им Линн, заключая в свои объятия. «Уходите! Всё закончилось», — приказал мужчина собравшимся гостям, которые, охваченные смущением, сами уже было начали покидать помещение один за другим.

Оставшись наедине с девушкой, Матиас посадил её на колени и покачивал точно ребёнка, мысленно прося прощение, будучи не способным облечь его в слова, пока прелестное создание, ничего не говоря, всё плакала и плакала. В конце концов, молодой человек отвёл бедняжку за ширму, прямо в кровать, и улёгся с ней рядом, по-братски обнимая, гладя по голове и целуя в лоб, сам до глубины души потрясённый неизведанным дотоле чувством и ощущением некоего всемогущества, которое даже не знал, как и назвать. Мужчина вовсе не желал обладать этим существом, а лишь хотел защитить и вернуть той её прежнюю невинность, однако невозможная нежность кожи Линн, копна её живых волос целиком окутали его, а исходящий от всего тела яблочный аромат окончательно снёс голову. Юное создание, будучи вполне созревшей, полностью вручила себя этому молодому человеку, открылась на прикосновение его рук, чем удалось удивить Матиаса. В свою очередь, мужчина, не зная как, но всё же вскоре понял, что жадно изучает девушку, целуя ту с особым душевным волнением, испытывать которое прежде не удавалось ни с одной женщиной. И получал неподдельное удовольствие от того, что засовывал язык и в рот, и в уши, да и вообще бродил им, где только ни пожелает. Всячески подавлял её и вовлекал в пучину безудержной страсти, то и дело безжалостно усаживаясь сверху, ослеплённый и необузданный, пока сам, будучи в недрах девичьей плоти, не кончил сокрушительным оргазмом. Так, спустя краткий миг оба очутились в совершенно другом измерении, беззащитные и обнажённые телом и душой. Матиасу удалось глубоко прочувствовать близкие отношения, которые до сих пор то и дело ускользали, не давая понять, существуют ли вообще. Таким способом мужчина перешёл последнюю границу и оказался в совершенно другом месте, начисто лишённый воли. Любовных пар — мужчин и женщин — в его жизни хватало, то есть было о ком вспомнить совершенно к месту. Однако сам ещё ни разу не терял ни контроля, ни иронии, а также сохранял дистанцию и не утрачивал представление о своей собственной неприкосновенной индивидуальности, чтобы более или менее походить на человеческое существо вообще. В определённой степени в этом объятье оставил свою невинность и он. Это путешествие продлилось считанные минуты, почти что мгновение, которого всё же оказалось достаточно, чтобы сильно запугать молодого человека, не замедлившего вернуться в своё истощённое тело и быстро спрятаться за непроницаемую стену привычного сарказма. Когда Линн открыла глаза, рядом лежал далеко не тот же самый человек, с которым она только что занималась любовью; на самом деле он был прежним, но узнать об этом девушка так и не смогла ввиду недостатка жизненного опыта. Страдающая, испачкавшись кровью, однако ж, счастливая, молодая особа освободилась от миража обманчивой любви. Матиас же, тем временем, не выпускал из объятий тело девушки, душа которой бродила уже где-то далеко. В такой позе и пребывали эти двое, пока свет в окне полностью не исчез, тем самым дав ей понять, что пришла пора возвращаться в родные пенаты. Матиас помог одеться прелестной особе и проводил ту вплоть до окрестностей знаменитого чайного салона. «Ты меня жди, завтра я приду в тот же час», — только и прошептала она на прощание. Северо дель Валье так ничего и не узнал о случившемся в настоящий день, равно как и о последовавших за этим событиях и пребывал в полном неведении и три месяца спустя. В апреле 1879 года Чили объявила войну своим соседям — Перу и Боливии — ввиду земельного вопроса. Также она подогревалась кичливостью народа этих стран, которые среди прочего боролись и за селитру. Разразилась настоящая Тихоокеанская война. Когда новость дошла до Сан-Франциско, Северо появился на глаза дяди и тёти, объявив, что отправляется воевать.

— Разве мы не договаривались, что никогда впредь и ноги твоей не будет в какой-либо казарме? — напомнила ему тётя Паулина.

— Это совсем другое, моя родина в опасности.

— Ты же штатский.

— Я сержант запаса, — объяснил он.

— Да ведь война закончится раньше, чем тебе удастся добраться до Чили. Посмотрим, что скажет пресса, и как именно отреагируют члены твоей семьи. Всё же не стоит действовать необдуманно, — посоветовала тётя.

— Это мой долг, — возразил Северо, думая о своём деде, старейшем Августине дель Валье, который умер сравнительно недавно, уменьшившись до размера шимпанзе, однако ж, с непоколебимо дурным характером.

— Совсем наоборот: твой долг — быть здесь, со мной. Война только способствует бизнесу. Вот подходящий момент для того, чтобы заняться спекуляцией сахара, — возразила Паулина.

— Сахара?

— Ни одна из участвующих в конфликте трёх стран его не производит, а чем хуже времена, тем народу больше хочется чего-то вкусного, — убедительно сказала Паулина.

— Откуда ты знаешь, тётя?

— Из собственного опыта, мой мальчик.

Северо отправился паковать чемоданы, хотя в ближайшем будущем и не было корабля, отправлявшегося на юг, который, в общем-то, себе и планировал молодой человек. Он шёл туда лишь в конце октября. Этим же вечером тётя объявила, что они должны будут принять некоего странного гостя, теперь же остаётся ждать его появления. Ведь на данный момент муж где-то путешествует, а в этом деле, возможно, потребуются разумные советы адвоката. В семь часов вечера Вильямс с надменным видом, к которому прибегал, когда был вынужден оказывать какие-то услуги людям более низкого общественного положения, настойчиво попросил войти некоего высокого седоволосого китайца, одетого в строгий чёрный костюм. Его сопровождала молодо выглядящая бабёнка, лишённая изюминки, по крайней мере, внешне, хотя столь же высокомерная, как и сам Вильямс. Тао Чьен и Элиза Соммерс очутились в зале с хищными зверями — именно так называли помещение, где повсюду находились львы, слоны и другие африканские животные, которые наблюдали за ними из своих золочённых, развешанных по стенам, рам. Паулина часто виделась с Элизой в кондитерской, однако ж, принадлежащие разным мирам, они никогда не встречались где-то ещё. Также хозяйка дома не знала и этого небожителя, который, судя по манере держать женщину за руку, был её мужем либо же возлюбленным. Паулина чувствовала себя нелепо в собственном особняке с сорока пятью комнатами, одетая в чёрный атлас и покрытая бриллиантами, оказавшись перед этой скромной парой, простодушно приветствующей её, хотя и сохранявшей дистанцию. Дама обратила внимание на сына, принявшего гостей в некотором смущении, лёгким кивком головы и не протягивая им руки, всё время находящимся отдельно от группы позади письменного стола палисандрового дерева, где тот был явно увлечён чистотою курительной трубки. Со своей стороны Северо дель Валье угадал, не мучаясь сомнениями, причину присутствия в его доме родителей Линн Соммерс и сразу захотел оказаться оттуда как можно дальше, за тысячу лье. Заинтересованная и постоянно настороже, Паулина, не теряя времени, предложила гостям чего-нибудь выпить, а Вильямсу сделала жест, чтобы тот удалился и закрыл за собой двери. «Что я могу для вас сделать?» — спросила она. И лишь после этого вопроса Тао Чьен пустился, нисколько не раздражаясь, в объяснения, что, мол, его дочь Линн теперь беременна и что виновник подобного оскорбления ни кто иной, как Матиас, поэтому они с Элизой ждут единственно возможную в этой ситуации компенсацию. Это, пожалуй, был первый раз в жизни влиятельной сеньоры дель Валье, когда женщина потеряла дар речи. Дама так и не встала со стула, оставшись сидеть с открытым ртом, точно бесчувственный кит, и когда, в конце концов, прорезался голос, то наружу вырвался звук, похожий на кряканье.

— Мама, у меня и не должно быть ничего общего с этими людьми. Я их не знаю и, более того, не имею понятия о том, что произошло, — сказал Матиас, по-прежнему находясь позади письменного стола палисандрового дерева, держа в руке свою высеченную из слоновой кости трубку.

— Линн рассказала нам всё, — вставая, перебила его Элиза прерывистым голосом и без единой слезинки.

— Если деньги и есть то, что вы хотите… — начал было говорить Матиас, но тут же умолк, почувствовав на себе свирепый взгляд матери.

— Я просто молю вас о прощении, — сказала женщина, обращаясь к Тао Чьену и Элизе Соммерс. — Мой сын удивлён не меньше меня. Я уверена, что мы можем уладить ситуацию и не выходя за рамки приличий, впрочем, как то и положено…

— Линн, конечно же, желает выйти замуж. И сказала нам, что вы любите друг друга, — произнёс Тао Чьен также стоя и обращаясь к Матиасу, который ответил лишь кратким взрывом смеха, прозвучавшим точно собачий лай.

— Вы кажетесь людьми уважаемыми, — сказал Матиас. — Однако, ваша дочь совсем не такова, и это может доказать кто угодно из моих друзей. Я не знаю, который из них в ответе за ваше несчастье, но я здесь уж точно ни при чём.

Элиза Соммерс совершенно утратила цвет лица, вместо чего появились гипсовая бледность и дрожь во всём теле, чуть ли не вынудившая женщину упасть. Тао Чьен крепко взял супругу за руку и, поддерживая, точно инвалида, провёл её до двери. Северо дель Валье думал, что умрёт от печали и стыда, как если бы он один был виноват в случившемся. Он продвинулся вперёд, давая дорогу, и сопроводил их до самого выхода, где пару уже ждал нанятый экипаж. Что-то сказать им так и не пришло в голову молодому человеку. Когда мужчина вернулся в гостиную, то ему удалось услышать только конец беседы.

— Я не намерена терпеть, чтобы внебрачные дети, да ещё и моей крови, были разбросаны где-то там! — кричала Паулина.

— Определи, наконец, кому ты больше доверяешь, мать. Кому больше поверят, твоему собственному сыну или же какой-то кондитерше с непонятным китайцем? — возразил Матиас, уходя и громко хлопнув дверью.

Этим вечером Северо дель Валье столкнулся с Матиасом. Он обладал достаточной информацией, чтобы излагать факты, и всячески старался разоружить своего двоюродного брата, прибегая к упорному допросу, который, однако, оказался совершенно бесполезным, потому как этот человек сразу всё выболтал. Он чувствовал себя попавшим в нелепую ситуацию, за которую, как сказал сам, совершенно не отвечал. Это Линн Соммерс преследовала его и вручила себя чуть ли не на блюдечке; соблазнить девушку у него не было даже и в мыслях, а пари оказалось не чем иным, как простым хвастовством. Вот уже два месяца пытался расстаться с юной особой, да так, чтобы не расстроить бедняжку; ведь постоянно боялся совершить какую-нибудь глупость, потому что девушка была одной из тех молодых истеричек, способных ради любви броситься в море — вот как сложившуюся ситуацию объяснил мужчина. Но в то же время допускал, что Линн была почти что ребёнком. Ведь, в конце-то концов, на его руках оказалась девственница, голову которой занимали сплошные слащавые стихотворения, и напрочь отсутствовала какая-либо информация насчёт половых различий между мужчиной и женщиной, и кто никогда не говорила с ним о любви, и тем более не касалась темы брака. С девушками, как она, вечно возникали осложнения, — прибавил тот к уже сказанному; вот поэтому и приходилось избегать их, точно чумы. И никогда даже не представлял себе, что краткая встреча с Линн обернётся для неё же такими последствиями. Как стало известно, эти двое были вместе лишь считанные разы, после которых ей советовали всё же обязательно тщательно мыться с уксусом и горчицей, а иначе как бы он ещё узнал, что, на самом-то деле, девушка попалась на удивление детородная. В любом случае, мужчина был готов взять на себя все, связанные с ребёнком, расходы — денег тому считать ещё не приходилось. И всё же он и не думал давать кому-либо свою фамилию, потому что так и не появилось каких-либо доказательств, что, мол, ребёнок был именно его. «Я не женюсь ни теперь, ни когда-то ещё, Северо. Ты знаешь кого-то с меньшими буржуазными склонностями, нежели те, что видишь во мне?» — подвёл итог этой ситуации мужчина.

Неделю спустя Северо дель Валье появился в клинике Тао Чьена после того, как долго и безрезультатно обдумывал непристойное задание, которое поручил ему двоюродный брат. Чжун и только что закончил работать с последним на сегодняшний день пациентом, почему и пригласил того в расположенный на первом этаже небольшой зал ожидания, где и принял гостя с глазу на глаз. Он выслушал предложение Северо, не проявив ни единой эмоции.

— Линн не нуждается в деньгах, для того у неё пока есть родители, — сказал он, не отражая на своём лице какой-либо эмоции. — В любом случае я признателен за вашу заботу, сеньор дель Валье.

— А как поживает сеньорита Соммерс? — спросил Северо, пристыженный достоинством собеседника.

— Моя дочь всё ещё думает, что здесь какое-то недоразумение. Она полностью уверена, что в скором времени сеньор Родригес де Санта Круз придёт к ней с предложением заключить брак и не из чувства долга, а по любви.

— Сеньор Чьен, я не знаю, что отдал бы ради изменения уже сложившихся обстоятельств. Однако правда заключается в том, что у моего двоюродного брата неважное здоровье, он не может жениться. О чём я бесконечно сожалею… — прошептал Северо дель Валье.

— Мы сожалеем об этом пуще вас. Для вашего двоюродного брата Линн была лишь развлечением, тогда как он для молодой девушки — вся её жизнь, — тактично произнёс Тао Чьен.

— Мне бы хотелось объясниться с вашей дочерью, сеньор Чьен. Пожалуйста, можно мне её повидать?

— Я должен спросить Линн. На данный момент она не желает никого видеть, хотя, если дочь изменит своё мнение, мы дадим вам об этом знать, — возразил чжун и, сопровождая гостя до двери.

Северо дель Валье ждал недели три, не зная о Линн практически ничего до тех пор, пока сам не смог более сдерживать не дающее покоя нетерпение и не пошёл в чайный салон умолять Элизу Соммерс, чтобы та разрешила ему поговорить со своей дочерью. Молодой человек ожидал напасть на непроницаемое сопротивление, однако ж, женщина, окутанная с ног до головы ароматом сахара и ванили, приняла его с тем же самым хладнокровием, которого, по правде сказать, Тао Чьен и ожидал. Поначалу Элиза винила в случившемся лишь себя: мол, тогда зазевалась и совершенно не была способна защитить дочь, в результате чего полностью загубила её жизнь. Женщина плакала в объятиях мужа, пока тот не напомнил любимой, что в шестнадцать лет сама же пострадала от похожего переживания: та же чрезмерная любовь, окончившаяся отказом возлюбленного, беременностью и ужасом; нынешняя ситуация отличалась лишь тем, что Линн была не одна и не вынуждена бежать из своего дома и пересекать полмира в трюме судна в компании некоего недостойного мужчины, как то сделала она сама. Линн прибегла к помощи своих родителей, а тем, в свою очередь, крупно повезло, что нашлась-таки возможность ей помочь, — вот что сказал Тао Чьен. В Китае либо в Чили их дочь потерялась бы окончательно, общество ни за что бы её не простило; в Калифорнии же, начисто лишённой традиций земле, до сих пор находится пространство для кого угодно. Чжун и собрал свою небольшую семью и объяснил всем, что ребёнок — настоящий подарок небес, поэтому его нужно ждать с радостью, а вот слёзы лишь ухудшат карму, нанесут вред малышке даже в утробе матери и, более того, послужат предпосылкой к шаткому положению в дальнейшей жизни. Этот малыш или же малышка станет поистине желанным дитём; ведь родного дядю Лаки да и меня самого, так сказать, дедушку, вполне можно считать достойной заменой отсутствующего отца. А что касается неудавшейся любви Линн — об этом они подумают несколько позже, — заявил он. Мужчина казался столь вдохновлённым тем событием, что в ближайшем будущем станет дедом, что Элиза даже устыдилась своих несколько лицемерных соображений, вытерла слёзы и решила больше не препираться. Если для Тао Чьена жалость к дочери была гораздо выше чести семьи, значит, и ей следует поддерживать в этом мужа, решила для себя женщина. Основным своим долгом она считала всячески защищать Линн; остальное же было менее существенным. И в этот день Элиза так всё и высказала Северо дель Валье в чайном салоне. Сама же по-прежнему никак не понимала того, почему чилиец продолжает настаивать на разговоре с её дочерью, однако тот удачно напал на милостивое расположение матери и, в конечном счёте, молодая девушка согласилась его увидеть. Мужчину Линн едва помнила, но, тем не менее, приняла гостя, надеясь, что человек пришёл к ней, будучи посланцем Матиаса.

В последующие месяцы визиты Северо дель Валье в семью Чьен стали в некотором роде традицией. Он приезжал под вечер, после своего рабочего дня, оставлял коня привязанным к двери и появлялся в доме со шляпой в одной руке и каким-нибудь подарком в другой — вот таким способом постепенно и заполнялась комната Линн игрушками и детской одеждой. Тао Чьен научил молодого человека играть в маджонг, и с Элизой и Линн, то есть все вчетвером, они проводили долгие часы, передвигая с места на место красивые фигуры из слоновой кости. Лаки не принимал в этом участия, потому как игра без ставок казалась ему потерей времени. Тао Чьен, напротив, играл исключительно в лоне семьи, ведь ещё в молодые годы зарёкся делать это за деньги и был уверен, что стоит лишь нарушить данное обещание, с ним не замедлит случиться какое-нибудь несчастье. И так привыкла семья Чьен к присутствию Северо, что когда гость запаздывал, то все невольно сверяли часы, неизменно чувствуя неловкое смущение. Элиза Соммерс с выгодой использовала эти посещения, чтобы попрактиковаться с ним в кастильском языке и повспоминать о Чили, этой далёкой теперь стране, куда женщина не ездила уже более тридцати лет, однако всё ещё считала её своей родиной.

Они вместе обсуждали подробности войны и политические изменения: после нескольких десятилетий правления консерваторов, победу, однако, праздновали либералы; борьбу же за подчинение им власти духовенства и утверждение реформ разделяла в то время каждая чилийская семья. Большинство мужчин, бывших, в основном, католиками, всячески стремилось усовершенствовать страну, тогда как женщины, куда более религиозные, ополчились против собственных родителей и супругов, выступая в защиту церкви. Судя по объяснениям Нивеи в её же письмах, каким бы самым либеральным ни было правительство, судьба бедных практически не менялась, а ещё она добавляла, что, как и во все времена, вожжи власти по-прежнему находились в руках женщин высшего класса и духовенства. Отделение церкви от государства было, вне всяких сомнений, большим шагом вперёд, — писала молодая девушка за спиной могущественного клана дель Валье, кто совершенно не выносил подобного рода мысли, хотя ситуацию в целом всегда держали в определённых рамках одни и те же влиятельные семьи. «Мы создадим ещё одну партию, Северо, ту, что вечно ищет справедливости и равенства», — добавляла чуть ниже эта юная особа, воодушевлённая тайными беседами с сестрой Марией Эскапуларио.

Между тем на юге континента, с каждым днём всё более кровопролитная, продолжалась Тихоокеанская война. И тогда же чилийские армии спешно готовились начать боевые действия в пустыне на севере страны, на этой территории столь дикой и неприветливой, как и далёкая луна, где снабжение военных представляло собой практически непосильную задачу. Лишь по морю можно было доставить солдат до мест, где велись битвы, однако перуанские войска никак не собирались этого допускать. Северо дель Валье полагал, что война разрешится в пользу Чили, страны, чьи организованность и свирепость казались ему непробиваемыми. И не только вооружение и воинственный характер повлияли бы на результат возникшего конфликта, — объясняла Элиза Соммерс, — но также и пример, подаваемый небольшим количеством героев-мужчин, которым своими действиями удалось разжечь душу народа.

— Полагаю, что война уже разрешилась в мае, сеньора, в морском сражении близ порта Икике. Там какой-то видавший виды чилийский фрегат бился с многократно превосходящими перуанскими военными силами. Они отправились туда во главе с Артуром Пратом, очень религиозным молодым капитаном и к тому же порядочным человеком, который не принимал участия в гуляньях и сумасбродствах военного окружения, ведущего себя так, что начальство сразу же утратило всякую веру в храбрость этих людей. Настоящий день дал ему возможность стать истинным героем, которому удалось взбудоражить дух всех чилийцев.

Элиза узнала подробности, прочитав их в старом экземпляре лондонской Таймс, где произошедший эпизод был описан следующим образом: «… одно из самых знаменитых сражений, каковых в истории не случалось ещё никогда. Старое деревянное судно, практически развалившееся на части, три с половиной часа принимало участие в битве против расположенных на суше батареи и мощного броненосца, и это завершилось формированием укомплектованного войска». Перуанское судно «Капитан Прат» под командованием адмирала Мигеля Грау, ещё одного героя своей страны, на полном ходу бросилось на чилийский фрегат, идя на него прямо напролом. Именно этот момент и решил как можно выгоднее использовать «Капитан Прат», чтобы взять на абордаж одного за другим людей адмирала. Спустя считанные минуты оба погибли в результате обстрела с палубы вражеского судна. После второго удара шпагой, предварительно подравшись со своим начальником, пришлось спрыгнуть ещё нескольким, также погибшим, будучи изрешечёнными пулями; под конец три четверти экипажа сдалось ещё до того, как фрегат пошёл ко дну. Столь бессмысленный героизм придал, однако, храбрости остальным соотечественникам и сильно впечатлил врагов, что и позволило адмиралу Грау в изумлении повторять всего одну фразу: «Как же сражаются эти чилийцы!»

Грау оказался настоящим мужчиной. Он лично собрал меч, одежду и вещи знаменитого капитана Прата и вернул всё его вдове, — рассказал Северо, и добавил, что начиная с этой битвы священным лозунгом в Чили стали следующие слова: «биться, пока не победим либо не умрём» по примеру упомянутых храбрецов.

— А вы, Северо, не собираетесь отправиться на войну? — спросила его Элиза.

— Да, в скором времени я это и сделаю, — стыдливо возразил молодой человек, совершенно не зная, чтó именно его ожидает во время выполнения долга. Меж тем Линн постепенно приобретала более округлые формы тела, однако же, не теряя ни капли грации и женской красоты. Уже перестала носить наряды, которые не застёгивались спереди, и взамен их ловко приспособилась к весёлым шёлковым туникам, купленным в Чайна-тауне. Она выбиралась из дома крайне редко, несмотря на настойчивые просьбы отца больше ходить. Иногда Северо дель Валье брал экипаж на двоих, и они вместе ехали гулять в Национальный парк Пресидио либо на пляж. Там, закутавшись в шаль, оба уютно устраивались, чтобы перекусить и почитать: он — свои газеты и посвящённые законодательству книги, а она — романтические произведения, в чьи доводы уже давно не верила, но которые всё ещё служили ей неким убежищем. Северо жил одним днём, от предыдущего до следующего посещения дома семьи Чьен, единственной целью которых было увидеться с Линн. Нивее он уже не писал. Хотя и не раз брал в руки перо, чтобы признаться девушке, что любит другую, однако, уничтожал письма, так их и не отправив, потому что не мог подобрать слов, тактично объясняющих невесте о конце взаимоотношений и в то же время смертельно не ранящих последнюю. Вдобавок сама Линн никогда не давала ему повода, который мог бы послужить предпосылкой к воображаемому будущему рядом с ней. Они не заводили разговор о Матиасе, как, впрочем, и последний никогда не упоминал о Линн, и всё же создавалось впечатление, будто данный вопрос постоянно висел в воздухе. В доме своих дяди и тёти Северо остерегался даже намекать о своей новой дружбе с семьёй Чьен. Он полагал, что никто об этом и не подозревал, за исключением, пожалуй, надменного мажордома Вильямса, которому он не должен был ничего говорить, ведь тот, наверняка, знал об отношениях, равно как и обо всём остальном, что происходило в особняке. Вот уже два месяца Северо поздно приходил домой с неизменно идиотской улыбкой, казалось, приставшей к его лицу. Как-то вечером Вильямс отвёл молодого человека на чердак и при свете лампы на спирту показал тому завёрнутый в простыни тюк. Развернув его, мужчина увидел сияющую люльку.

— Она сделана из чеканного серебра, серебра, добытого в чилийских шахтах господ. Именно в этой колыбельке и спали все дети семьи, в которой я работаю уже давно. Если хотите, можете её взять, — вот и всё, что сказал тогда мажордом.

Пристыженная, Паулина дель Валье более не появлялась в чайном салоне, неспособная собрать воедино остатки своей продолжительной дружбы с Элизой Соммерс, казалось, уничтоженной окончательно. Женщина была вынуждена отказаться от чилийских сладостей, бывших на протяжении лет её большой слабостью, и смиренно перейти на выпечку по французским рецептам своего повара. Порабощающая сила этой дамы, столь полезная в борьбе с различными препятствиями и выполнении своих целей, теперь обернулась против неё самой; скованную параличом, её то и дело изводило нетерпение, а сердце чуть ли не выпрыгивало из груди. «Нервы меня вконец погубят, Вильямс», — жаловалась хозяйка дома, превратившись, пожалуй, впервые на памяти жильцов в женщину слабого здоровья. Она рассудила, что с неверным мужем и тремя никогда не умолкающими детьми самым предсказуемым было наличие доброго числа его где только не разбросанных незаконнорожденных отпрысков, и подобной мыслью даже не стоило себя и изводить. Тем не менее, всем гипотетическим ублюдкам не хватало ни имени, ни лица, тогда как данный ребёнок имел виды на то и на другое. И хоть бы, по крайней мере, ничего подобного не случилось с Линн Соммерс! Она не могла забыть посещение Элизы и этого китайца, имя которого никак не удавалось вспомнить; появление в салоне такой достойной пары не переставало терзать женщину. Ведь ещё раньше Матиас соблазнил девушку, и никакой ложный аргумент либо же целесообразность не могли оспорить правду, которую интуитивно приняла женщина с самого начала. Отказ её сына и саркастические комментарии последнего по поводу мелочной добродетели Линн лишь ещё более усилили подобное убеждение. Ребёнок, которого вынашивала молодая женщина, вызывал в ней бурю противоречивых чувств: с одной стороны, это был скрытый гнев, испытываемый к Матиасу, а с другой — конечно же, безусловная нежность к первенцу, будь то внук или внучка. Едва Фелисиано вернулся из своего путешествия, та рассказала ему о случившемся.

— Да это же происходит сплошь и рядом, Паулина, и нет никакой необходимости разыгрывать трагедию. Половина детей в Калифорнии — ублюдки. Главное же сейчас — избежать скандала и всем сплотиться вокруг этого Матиаса. Семья всегда на первом месте, — таковым было мнение Фелисиано.

— Этот ребёнок принадлежит нашей семье, — заключила женщина.

— Малыш ещё не родился, а ты уже делаешь выводы! Я знаком, так скажем, с некой Линн Соммерс. И видел её почти что обнажённой в мастерской скульптора, выставляющей себя напоказ прямо среди сборища мужчин, и по идее каждый из них может быть любовником молодой девушки. Разве ты не видишь?

— Да ты сам этого не видишь, Фелисиано.

— Данная ситуация может обернуться шантажом, который никогда не кончится. Впредь я запрещаю тебе каким-либо образом связываться с этими людьми, а если сброд и осмелится к нам подойти, тогда всё дело я возьму на себя, — моментально подвёл итог Фелисиано.

Начиная с этого дня, Паулина более не касалась данной темы в присутствии родного сына или своего мужа. Однако женщине было нелегко долго сдерживаться, и всё закончилось тем, что она открылась верному Вильямсу, добродетельность которого позволяла выслушивать сеньору до конца, не высказывая собственного мнения, пока о нём не спросят. Если бы я только могла помочь Линн Соммерс, то чувствовала бы себя куда лучше, — думала Паулина, однако же, сейчас именно тот случай, когда дело не спасут никакие деньги.

Все эти месяцы для Матиаса стали одной сплошной катастрофой и не только из-за неразберихи с Линн, что ничего, кроме желчи, в нём не вызывала, но также из-за практически нестерпимой боли в суставах. Ведь она никоим образом не позволяла мужчине заниматься фехтованием, равно как и вынуждала отказаться от других видов спорта. Как правило, просыпался настолько разбитым, что спрашивал себя, а не пришёл ли, часом, уже тот момент, когда наступает самая пора созерцать самоубийство. Эта мысль росла у него с тех пор, как стало известно название заболевания, однако стоило только встать с кровати и начать двигаться, самочувствие улучшалось, и тогда к нему словно бы возвращались силы и вкус к жизни. У мужчины опухли запястья и колени, дрожали руки, а опиум уже давно перестал быть очередным развлечением в Чайна-тауне, превратившись для этого человека в страшную необходимость. Это была Аманда Лоуэлл, его добрая подруга по шумным весельям и единственное доверенное лицо, кто открыл молодому человеку выгоды, что дают инъекции морфина, и имеют воздействие куда более эффективное, чистое и утончённое, нежели трубка с опиумом. Так, достаточно минимальной дозы, и уже спустя мгновение исчезают печаль и грусть, открывая дорогу к состоянию умиротворённости.

Скандал по поводу ублюдка основательно испортил ему настроение. В середине лета вдруг ни с того ни с сего, мужчина объявил всем, что в ближайшие дни уезжает в Европу. Там ему хотелось проверить, помогут ли облегчить присутствовавшие симптомы смена обстановки, термальные воды Италии и английские доктора. Тогда этот человек умолчал о том, что также планировал встретиться с Амандой Лоуэлл в Нью-Йорке, чтобы вместе продолжить морское путешествие. Однако, скрыл он подобное лишь потому, что в семье никогда не произносилось её имя, где воспоминание о рыжеволосой шотландке вызывало у Фелисиано расстройство пищеварения, а у Паулины — слепую ярость. И не только собственное нездоровье, а также желание отдалиться от Линн Соммерс побудили Матиаса к столь быстрому отправлению в настоящее путешествие, но мужчину толкали и игорные долги. Это выяснилось некоторое время спустя после отъезда, когда пара осмотрительных китайцев появилась в конторе Фелисиано. Они вежливо и тактично предупредили того о следующем: либо сейчас он оплачивает долги сына в интересах своего дела, либо что-то и вправду неприятное в скором времени может произойти с любым членом его достопочтенной семьи. Исчерпывающий ответ магната заставил людей спешно удалиться из офиса и броситься на улицу. Немного погодя хозяин позвал к себе Джекоба Фримонта, журналиста, разбирающего в жизни низших слоёв населения этого города. Последний выслушал его с должным сочувствием, потому что был добрым другом Матиаса, и тотчас сопроводил его на встречу к начальнику полиции, некоему австралийцу сомнительной славы, кто был обязан тому определёнными благими делами, и попросил разрешить данную ситуацию по-своему. «Единственный способ, который мне известен, — это заплатить», — возразил офицер и приступил к объяснению того, каким именно образом стоит всё же не связываться с однорукими Чайна-тауна. В своё время ему выпало на долю собирать по всей территории вскрытые трупы, а также их внутренности, безупречно упакованные в находящихся тут же ящиках. То, конечно, было мщением небожителей, — добавил он. По крайней мере, те же самые действия по отношению к белым старались выдать за несчастный случай. И неужели никто не обратил внимания, как много тогда умерло людей в необъяснимых пожарах, разорванными копытами лошадей на пустынных улицах, утонувшими в спокойных водах бухты или же раздавленными кирпичами, которые необъяснимым образом падали со строящегося здания? Фелисиано Родригес де Санта Крус заплатил за всё.

Когда Северо дель Валье сообщил Линн Соммерс, что Матиас уезжает в Европу и в будущем не думает возвращаться, она разрыдалась и никак не успокаивалась целых пять дней, несмотря на приём прописанных Тао Чьеном успокоительных средств. Это состояние длилось до тех пор, пока мать не дала той пару пощёчин и не вынудила трезво воспринять существующую реальность. Ведь молодая девушка совершила некоторую бестактность, и на данный момент только и оставалось, что пожинать плоды. Линн уже не была совсем юным созданием. Скажем больше, молодая женщина собиралась даже стать матерью и, вообще-то, должна быть благодарна тому, что рядом ещё есть семья, намеревающаяся ей помочь. Остальных же в схожих ситуациях просто выгоняют на улицу, вынуждая зарабатывать на дальнейшую жизнь дурным образом, а их незаконнорожденных, тем временем, приводят в сиротский приют. Уже пришло то время, когда приходится соглашаться с мыслью, что возлюбленный обосновался где-то далеко, поэтому для малышки ей нужно стать и матерью и отцом, и отныне растить дитё в одиночестве, ведь в этом доме её капризы всем уже надоело терпеть. Надо признать, что первые двадцать лет своей жизни она получала, не скупясь, всё что ни пожелает. Девушка полагала, что и впредь станет жить разленившись: лёжа в кровати, вечно жалуясь, прочищая нос и неспешно одеваясь на очередную прогулку. Что и делала до сих пор непременно дважды в день, даже несмотря на дождь с грозой, слыханное ли дело? Да, Линн слушала всё это до конца с вытаращенными от удивления глазами и с всё ещё горящими щеками от тех единственных в своей жизни пощёчин. Наконец, она оделась и молча подчинилась. Начиная с этого момента, девушка преобразилась на глазах, стала благоразумной, смирилась со своей судьбой с поразительным хладнокровием. Практически перестала жаловаться на жизнь, глотала средства Тао Чьена, совершала продолжительные прогулки вместе с матерью. А спустя какое-то время была даже способна залиться смехом, когда узнала, что проект статуи Республика пошёл ко всем чертям, как то не замедлил объяснить брат Лаки, однако ж, не из-за отсутствия модели, а потому, что скульптор, взяв с собой деньги, сбежал в Бразилию.

В конце августа Северо дель Валье всё же осмелился заговорить с Линн Соммерс о своих чувствах. На ту пору она уже ощущала себя грузной и отяжелевшей, точно слон, и в зеркале более не узнавала своего лица, но в глазах Северо была красивой как никогда прежде. Оба возвращались с прогулки разгорячёнными: он доставал платок, чтобы промокнуть ей лоб и шею, однако закончить эти манипуляции так и не получалось. Совершенно не понимая каким образом, мужчина склонялся над любимой, крепко поддерживая ту за плечи и целуя в губы прямо среди переполненной людьми улицы. Он предлагал заключить брак, она же искренне объясняла, что однажды встретившись с Матиасом Родригес де Санта Круз, уже никогда не полюбит никого другого.

— Я и не прошу, чтобы меня любили, Линн, нежности, которую я к вам испытываю, вполне хватит на нас обоих, — возразил Северо несколько церемонно, как, впрочем, общался с ней и всегда. — Ребёнку нужен отец. Предоставьте мне возможность защитить вас обоих, и я вам обещаю, что со временем стану достойным всяких нежностей и ласк и с вашей стороны.

— Мой отец говорит, что в Китае пары заключают брак, даже не зная друг друга, и учатся любить, будучи женатыми; я же более чем уверена, что ничего подобного со мной не произойдёт, Северо. Я бесконечно сожалею… — возразила она.

— Да вам и не придётся со мной жить. Как только вы родите малыша, я уеду в Чили. В моей стране идёт война, а я уже и так слишком оттягиваю исполнение воинской обязанности.

— А если вы не вернётесь с войны?

— По крайней мере, у ребёнка будет и моя фамилия, и наследство моего отца, на которое я всё ещё имею право. Оно, разумеется, небольшое, но хватит для того, чтобы получить хорошее образование. А вас, дорогая Линн, лишь ещё больше станут уважать окружающие…

Тем же самым вечером Северо дель Валье написал Нивее письмо, на которое ранее никак не мог решиться. Всё было сказано четырьмя фразами, без всяких околичностей и извинений; ведь молодой человек понимал, что иного способа разрешения ситуации теперь уже бывшая возлюбленная не примет. Поэтому даже не осмелился попросить у девушки прощения за любовные мучения и за те четыре года непрерывных ухаживаний в эпистолярном жанре, потому что все эти ничтожные и глупые сказки никак не достойны благородного сердца его двоюродной сестры. Мужчина позвал слугу, чтобы на следующий день тот отправил письмо по почте, а затем, изнурённый, бросился на кровать прямо в одежде. И впервые за долгое время проспал без всяких сновидений.

Спустя месяц Северо дель Валье и Линн Соммерс наскоро сочетались браком лишь в присутствии её семьи и Вильямса, единственного члена семьи дель Валье, которого Северо пригласил на церемонию. Он знал, что мажордом всё расскажет тёте Паулине и решил подождать, пока та сделает первый шаг, лично спросив его об этом. О событии не сообщали никому, потому что Линн просила любимого об особой осмотрительности до тех пор, пока не родится ребёнок и пока она не приобретёт нормальный вид. Ведь, как сама говорила, не осмелилась бы появиться на людях со своим брюхом в форме тыквы и сплошь покрытым пятнами лицом. Этим же самым вечером Северо попрощался со своей новоявленной супругой, поцеловав ту в лоб и отправившись как обычно спать в свою комнату холостяка.

На текущей неделе в водах Тихого океана развязалось ещё одно морское сражение, и чилийская эскадра нанесла поражение двум облачённым в броню врагам. Перуанский адмирал, Мигель Грау, тот самый дворянин, кто несколько месяцев назад вернул меч капитана Прата его вдове, умер столь же геройской смертью. Для Перу это была настоящая катастрофа, потому что, потеряв контроль над морским простором, тут же пропала и всякая связь с армиями, которые вскоре оказались разрозненными и изолированными. Чилийцы полностью захватили морское пространство, что дало возможность перебросить собственные войска в горячие точки севера и выполнить план по продвижению по вражеской территории до тех пор, пока не займут Лиму. Северо дель Валье следил за новостями с той же страстью, с которой ими интересовались его оставшиеся в Соединённых Штатах соотечественники. Но, несмотря на это, любовь молодого человека к Линн с лихвой превышала чувство патриотизма и никак не способствовала его обратному путешествию.

На рассвете второго понедельника октября Линн проснулась поутру и обнаружила сильно намокшую ночную рубашку. Она вскрикнула от ужаса, потому что подумала, что, должно быть, описалась. «Плохо дело, слишком уж быстро отходят воды», — сказал Тао Чьен своей жене, хотя перед дочерью предстал улыбающимся и спокойным. Примерно через десять часов, когда сокращения мышц стали едва уловимыми, а семья порядком вымоталась, играя в маджонг, чтобы хоть как-то развлечь Линн, Тао Чьен решил прибегнуть к своим зельям. Будущая мать вызывающе шутила: а, может, всё это и есть родовые муки, о которых её столь часто предупреждали? На деле, как сказала молодая женщина, они оказались куда более терпимыми, чем уже не раз испытанные вызываемые блюдами китайской кухни спазмы желудка. Она ощущала скорее тоску и печаль, нежели какое-то неудобство, и вдобавок очень хотела кушать, однако отец разрешил той всего лишь пить воду и принимать настойки на лекарственных травах, пока сам ставил дочери иголки, чтобы ускорить нелёгкие роды. Сочетание лекарств и лечебных иголок дало нужный эффект. Под вечер, когда со своим ежедневным визитом появился Северо, встретив в дверях Лаки с несколько искажённым выражением лица, весь дом сотрясался от стенаний Линн и от переполоха, устроенного китайской акушеркой. Она скорее всё время кричала, а не говорила и бегала туда-сюда с тряпками и кувшинами с водой. Тао Чьен терпел эту акушерку, потому что в данном деле у женщины было больше опыта, чем у него. И всё же он не позволял мучить Линн, садясь на ту сверху, либо бить кулаками по животу роженицы, к чему и стремилась приглашённая помощница. Северо дель Валье остался здесь же и, прижавшись к стене, старался вести себя незаметно. Каждая жалоба Линн терзала душу молодого человека; его не покидало желание сбежать оттуда как можно дальше, но на деле тот даже не мог ни выйти из своего угла, ни вымолвить ни слова. Будучи в таком положении, он увидел, как пришёл Тао Чьен, всё такой же бесстрастный и опрятно одетый, впрочем, как и всегда.

— Я могу подождать здесь? Никого не побеспокою? Как я могу помочь? — пробормотал Северо, вытирая бежавший по шее пот.

— Да вам совершенно не стоит переживать, молодой человек, сейчас вы ничем не сможете помочь Линн, та всё должна сделать самостоятельно. Кому вы можете помочь, так это Элизе — сейчас она несколько расстроена.

Элиза Соммерс уже пережила немалый упадок сил, вызванный родами и, как и всякая женщина, знала, что для некоторых они напоминают тот порог, за которым идёт сама смерть. И ей было прекрасно известно решительное и загадочное путешествие, в ходе которого как бы раскрывается само тело, давая новой жизни дорогу в этот мир; помнила и момент, когда начала неудержимо скатываться куда-то под откос, бешено пульсируя и беспорядочно толкаясь во все стороны, и те ужас, страдание, а также неслыханное изумление, когда, в конце-то концов, дитё отделилось от её плоти и того удалось произвести на свет.

Тао Чьен со всей присущей чжун и мудростью гораздо позже своей жены понял, что в случае с Линн что-то пошло плохо. Средства китайской медицины вызывали сильные сокращения мышц, однако ещё в утробе малышка заняла неправильное положение, тем самым некоторым образом повредив кости матери. Согласно объяснениям Тао Чьена, это были тщетные и трудные роды. Однако его дочь была женщиной достаточно сильной, а значит, всё сводилось лишь к тому, чтобы Линн сохраняла спокойствие и не уставала более требуемого — ведь весь процесс являл собой некую тактику сопротивления, а отнюдь не скорости, — добавил мужчина. В одну из передышек Элиза Соммерс, столь же истощённая, как и сама Линн, вышла из комнаты и в коридоре встретилась с Северо. Молодой человек, увидев соответствующий жест и им слегка смутившись, последовал за ней в тайную комнатку, где никогда не был прежде. Там, на низком столе находились простой крест, небольшая статуя Гуаньинь, китайской богини людского сочувствия, а в самом центре было пошлое, выполненное красками, изображение женщины в зелёной тунике и двумя цветами за ушами. Еще он увидел пару зажжённых свечей и несколько блюдец с водой, рисом и лепестками цветов. Элиза кинулась на колени на шёлковую думку оранжевого цвета, находящуюся прямо перед алтарём, и стала просить Христа, Будду и дух Лин, первой супруги своего мужа, чтобы все они помогли родить её дочери. Северо остался стоять чуть позади, и тоже, правда, практически неосознанно, шептал католические молитвы, выученные ещё в детстве. В таком состоянии оба провели уйму времени, объединённые страхом за Линн и любовью к этому человеку, и изменили его только тогда, когда Тао Чьен позвал на помощь свою жену, потому что уже успел распрощаться с акушеркой и намеревался дать ребёнку свободу, выпустив того из рук. Северо остался вместе с Лаки покурить в дверях, в то время как весь Чайна-таун постепенно пробуждался.

Малышка родилась, чуть только забрезжил рассвет вторника. Мать, вся дрожащая и мокрая от пота, продолжала бороться, чтобы нормально родить, но уже не кричала, а ограничилась время от времени возникающими приступами удушья, внимательно слушая указания родного отца. Под конец женщина сильно сжала зубы и, проявив зверскую решимость, крепко вцепилась в балки кровати, в результате чего вышел наружу только пучок тёмных волос. Тао Чьен взял головку ребёнка и стал ту тянуть, одновременно и сильно и нежно, пока из утробы не показались плечи, после чего ловко повернул всё тельце и быстро извлёк то всего лишь единым движением. Другой же рукой тем временем отделывался от фиолетовой кишки, которая обернула шею новорождённой. Элиза Соммерс получила на руки небольшой, испачканный кровью, тюк, микроскопическую малышку с расплющенным лицом и кожей синеватого цвета. Пока Тао Чьен отрезал пуповину и в поте лица занимался второй частью родов, бабушка вымыла внучку губкой и слегка похлопывала ладонью до тех пор, пока девочка не начала дышать. Когда, наконец-то, услышала крик, объявлявший о полноценном вхождении ребёнка в этот мир, и убедилась, что новорождённая приобрела нормальный вид, то удобно расположила её на животе Линн. Истощённая, мать слегка приподнялась на локте, чтобы её принять, в то время как тело роженицы всё продолжало инстинктивно сокращаться. Та положила дочь к себе на грудь, целуя и одновременно приветствуя на смеси английского, испанского и китайского языков, а также спонтанно придуманных слов. Час спустя Элиза позвала к дочери Северо и Лаки, чтобы те познакомились с малышкой. Молодые люди нашли её спокойно спящей в колыбельке из чеканного серебра, принадлежавшей семье Родригес де Санта Крус и устланной жёлтым шёлком. У всей люльки, вдобавок имевшей красное изголовье, был вид настоящего, хотя и крошечного, домового. Линн клевала носом, бледная и успокоившаяся, окружённая чистыми простынями, а Тао Чьен, сидя рядом, отслеживал пульс.

— Как её будут звать? — спросил Северо дель Валье, искренне взволнованный.

— Вы с Линн должны это решить, — возразила Элиза.

— Я? Да что вы?

— А разве не вы её отец? — спросил Тао Чьен, издевательски с ним перемигиваясь.

— Девочку назовём Авророй, потому что она родилась на заре, — прошептала Линн, не открывая глаз.

— Если сказать по-китайски, то её имя будет Лай-Минг, что и означает рассвет, — сказал Тао Чьен.

— Добро пожаловать в этот мир, Лай-Минг, Аврора дель Валье… — улыбнулся Северо, целуя девочку в лоб. Мужчина был уверен в том, что настоящий день и есть самый счастливый в его жизни. И это съёженное, одетое на манер китайской куклы, создание и есть такая же его дочь, как если бы и в самом деле в малышке текла его кровь. Лаки взял племянницу на руки и начал обдувать лицо той своим дыханием, отдающим запахом табака и соевым соусом.

— Что же ты делаешь! — воскликнула бабушка, пытаясь выхватить новорождённую из его рук.

— Не закрывай девочку в объятья и позволь передать ей мою удачу. Какой иной подарок я могу вручить Лай-Минг и который лично мне ничего не будет стоить? — улыбнулся дядя.

Во время ужина, когда Северо дель Валье прибыл в особняк с известием, что сочетался браком с Линн Соммерс неделю назад и что сегодня у него родилась дочь, замешательство дяди с тётей было таким, словно в своей столовой они увидели лежащую на столе мёртвую собаку.

— И все, конечно же, свалили вину на Матиаса! Я всегда знал, что отец точно не он. Но в то же время и никогда не мог себе представить, что им окажешься ты, — сплюнул Фелисиано, отчаянно пытаясь хоть чуточку улыбнуться.

— Пусть я и не биологический отец, но, тем не менее, законный. Девочку зовут Аврора дель Валье, — объявил Северо.

— А вот это уже непростительная дерзость! Ты предал семью, что приняла тебя в своё лоно, точно сына! — рычал дядя.

— Я никого не предавал. Я всего лишь женился по любви.

— И всё же, разве эта женщина не была влюблена в Матиаса?

— Эту женщину зовут Линн и она моя супруга, и я требую, чтобы вы обращались с ней, проявляя должное уважение, — вставая, сухо произнёс Северо.

— Ты идиот, Северо, полный идиот! — оскорбил его Фелисиано, поспешно и чуть ли не в бешенстве выходя из столовой.

Непроницаемый, без единой эмоции на лице Вильямс, который в этот момент зашёл проконтролировать, как накрыли десерт, не смог скрыть моментальной улыбки пособничества перед тем, как тактично удалиться. Паулина не слишком-то доверчиво слушала объяснения Северо, который буквально через несколько дней отправится в Чили на войну, а Линн остаётся в Чайна-тауне, где будет жить со своими родителями. В случае если всё сложится хорошо, в будущем он непременно вернётся, чтобы взять на себя роль супруга и отца.

— Присядь-ка, племянник, поговорим с тобой как нормальные люди. Матиас — отец этой девочки, правда ведь?

— Спросите его об этом сами, тётя.

— Да я уж вижу. Ты женился лишь затем, чтобы вступиться за Матиаса. Мой сын — настоящий циник, а вот ты — романтик… Ты только посмотри, как ты загубил свою жизнь из-за какого-то донкихотства! — воскликнула Паулина.

— Вы ошибаетесь, тётя. Свою жизнь я ни капли не испортил, напротив, полагаю нынешнее стечение обстоятельств моей единственной возможностью быть счастливым.

— Ага, с женщиной, которая любит другого? С дочерью, которая вообще не твоя?

— Время всё лечит. Если я вернусь с войны, Линн полюбит меня, а девочка поверит, что я её отец.

— Но Матиас может вернуться вперёд тебя, — отметила тётя.

— Это ничего не изменит.

— Стоит Матиасу произнести лишь слово, как Линн Соммерс тут же последует за ним на край света.

— Это неизбежный риск, — возразил Северо.

— Ты окончательно потерял голову, дорогой племянник. Эти люди не из нашего социального слоя, — жёстко сказала Паулина дель Валье.

— Да они — самая приличная семья, которую я знаю, тётя, — уверил её Северо.

— Вижу, что, живя со мной, ты ничему не научился. Чтобы пускать пыль в глаза людям, нужно заблаговременно всё просчитать и только потом начинать действовать. Ты же адвокат с блестящим будущим и вдобавок носишь одну из самых древних фамилий в Чили. И полагаешь, что общество примет твою жену? А твоя двоюродная сестра Нивея, разве она тебя больше не ждёт?

— С ней у меня закончились все отношения, — сказал Северо.

— Что ж, ты капитально опростоволосился, Северо, полагаю, что раскаиваться поздновато. Попробуем сопоставить произошедшие события, докуда сможем. Деньги и положение человека — вот что ценит общество как здесь, так и в Чили. Я, конечно, тебе помогу, как смогу. Ведь недаром я — бабушка этой девочки, как же, ты говорил, её зовут?

— Аврора, хотя те дедушка с бабушкой обращаются к ней Лай-Минг.

— Малышка носит фамилию дель Валье, помочь ей — мой долг, учитывая то, что сам Матиас отстранился от этого плачевного дела.

— Всё это совершенно лишнее, тётя. Я располагаю всеми необходимыми средствами, поэтому рано или поздно Линн получит деньги из моего наследства.

— Денег никогда не бывает слишком много. По крайней мере, я смогу видеться со своей внучкой, правда?

— А вот об этом мы спросим Линн и её родителей, — обещал Северо дель Валье.

Они всё ещё находились в столовой, когда в поле зрения появился Вильямс и наскоро сообщил о том, что у Линн открылось кровотечение, что она сильно страдает, и что родные боятся за её жизнь и вот почему следует немедленно к ним прибыть. Северо тут же сорвался с места и отправился в Чайна-таун. Приехав в дом семьи Чьен, он встретил всех её членов собравшимися вокруг кровати Линн. Люди были настолько спокойными, что, казалось, встали лишь затем, чтобы позировать для некой трагической картины. На миг мужчину несколько ошеломила безумная надежда увидеть всё вокруг чистым и прибранным, без каких-либо следов недавно случившихся здесь родов — никаких грязных кусков ткани, а также запаха крови, однако, некоторое время спустя тот заметил неподдельное выражение боли на лицах Тао, Элизы и Лаки.

В комнате стоял сильно спёртый воздух, и хотя Северо глубоко дышал, всё же задыхался, будто находился на вершине горы. Дрожа, молодой человек приблизился к постели и увидел растянувшуюся на ней Линн со скрещенными на груди руками, закрытыми веками и просвечивающими чертами лица — некую прекрасную алебастровую скульптуру пепельного цвета. Он взял любимую за руку, уже такую твёрдую и холодную, точно лёд, склонился над ней и отметил лишь едва различимое дыхание, синюшные губы и пальцы. Мужчина бесконечным жестом поцеловал свою дорогую в ладонь, омывая руку слезами и чувствуя себя сильно подорванным случившимся горем. Женщине лишь удалось пробормотать имя Матиаса, вслед за чем тотчас вздохнула пару раз и ушла из этой жизни так же легко, как и ранее, словно плывя, перемещалась по этому миру. Абсолютная тишина окутала собой тайну смерти, и на неопределённое время, не поддающееся в этот раз никакому измерению, все застыли в безмолвном ожидании, а дух Линн между тем почти достиг неведомых высот. Северо услышал длинный вопль, который будто поднимался из глубин земли и пронзил его снизу доверху, хотя так и не вырвался из его уст. Дикий крик охватил молодого человека изнутри и, полностью им овладев, начал бушевать в голове тихими приступами. Так он и остался, стоя на коленях возле кровати и мысленно взывая к имени Линн, до сих пор не веря судьбе, что столь внезапно отняла у него женщину, о которой мечтал годами, забирая её к себе именно тогда, когда тот полагал, что окончательно завоевал любимую. Прошла вечность, прежде чем молодой человек почувствовал, как коснулись его плеча, и, обернувшись, встретился с совершенно иным выражением глаз Тао Чьена. «Ничего, ничего», — как показалось, прошептал ему этот человек, и ещё дальше увидел всхлипывающих и обнимающихся Элизу Соммерс и Лаки, и понял: своим присутствием он грубо вторгся в постигшее эту семью горе. Тогда мужчина вспомнил о девочке. И подошёл к той серебряной люльке, раскачивающейся, точно какой-то пьяный человек, взял малышку Аврору на руки, поднёс её к кровати и приблизил к лицу Линн, чтобы та попрощалась с родной матерью. Затем он присел, положив девочку к себе на колени, где начал её покачивать, нисколько, однако, не утешая тем ребёнка.

Паулина дель Валье, узнав о смерти Линн Соммерс, почувствовала такой прилив радости, что изнутри сам собой вырвался победный крик и гораздо раньше, чем стыд за подобное низкое чувство спустил её с небес на землю. Этой женщине уже очень и очень давно хотелось иметь дочь. Ещё нося во чреве первенца, она мечтала о девочке, которая непременно будет носить её собственное имя, Паулина, и, несомненно, станет для матери лучшей подругой и компаньонкой. После каждого из трёх своих мальчиков, которых удалось произвести на свет, женщина ощущала себя настоящей плутовкой. Теперь же, будучи человеком зрелым и опытным, нежданно-негаданно та получила свой подарок: внучку, кого могла растить, словно дочь, которая наконец-то предоставит возможность осуществить всё то, что могут предложить нежность и деньги, и думала, что именно она и разделит с ней старость. С Линн Соммерс малышка была бы вынуждена расти где-то на задворках общества, она же смогла бы добиться для девочки законного происхождения, записав ту дочерью Матиаса. Женщина отмечала этот неожиданный и приятный удар судьбы чашкой шоколада и тремя пирожными из заварного крема, когда Вильямс напомнил той, что по всем законам малышка появилась на свет, уже будучи дочерью Северо дель Валье, единственного человека, наделённого правом решать будущее ребёнка. Тем лучше, мысленно заключила дама, потому что племянник хотя бы был рядом, тогда как вызвать Матиаса из Европы и убедить того потребовать забрать себе родную дочь заняло бы немало времени. Ей никак не удавалось предугадать реакцию Северо, когда та делилась с молодым человеком своими планами.

— Согласно всем законам, отец — ты, поэтому вполне можешь завтра же принести девочку в этот дом, — сказала Паулина.

— Я этого не сделаю, тётя. Родители Линн приютят свою внучку, пока я буду на войне. Они хотят растить девочку, и я с ними согласен, — возразил племянник решительным тоном, какового она не слышала от него никогда прежде.

— Ты совсем спятил, да? Мы просто не можем оставить мою внучку в руках Элизы Соммерс и этого китайца! — воскликнула Паулина.

— А почему нет? Они такие же её бабушка с дедушкой.

— Ты хочешь, чтобы она выросла в Чайна-тауне? Мы сможем дать девочке образование, неплохие возможности, роскошь, уважаемую фамилию. Ничего подобного те родственники не способны предложить малышке.

— Они окружат её любовью, — возразил Северо.

— И я тоже! Помни, племянничек, ты мне многим обязан. А это и есть твоя возможность как отплатить мне, так и что-то сделать для этой девчушки.

— Прости, тётя, но всё уже решено. Аврора останется со своими бабушкой и дедушкой по материнской линии.

После подобного разговора с Паулиной дель Валье случилась одна из столь многих притворных истерик, которыми была чревата вся её жизнь. Она не могла поверить, что родной племянник, кого считала своим полным союзником, кто стал ей ещё одним сыном, оказывается, смог предать её таким подлым способом. Женщина столь сильно кричала, оскорбляя всех и каждого, и тщетно пыталась размышлять, одновременно задыхаясь, что Вильямс вынужден был позвать доктора. Тот прописал подходящую её формам дозу успокоительных средств, от которых она проспала порядочное время. Когда, наконец-то, женщина проснулась, что случилось спустя тридцать часов, её племянник был уже на борту парохода, шедшего в Чили. Обоим, её мужу и верному Вильямсу, всё-таки удалось убедить даму в том, что никакого повода прибегать к насилию не было и нет, как поначалу думала она сама. Ведь каким бы взяточным ни было правосудие в Сан-Франциско, пока ещё не придумали такой законный повод, согласно которому можно было бы отнять силой ребёнка у бабушки и дедушки по материнской линии, учитывая, что предполагаемый отец письменно подтвердил пребывание малышки именно с ними. Также даме намекнули, чтобы даже не прибегала к столь банальному способу, как предложение денег за девочку, потому что всё могло обернуться против неё же и очень ощутимо. Единственно возможный выход из положения виделся в дипломатической линии поведения хотя бы до возвращения Северо дель Валье, после чего родственники могли бы прийти к какому-то соглашению — именно это и советовали ей знающие люди. Однако женщина не хотела слышать никаких доводов и спустя два дня появилась в чайном салоне Элизы Соммерс с предложением, которое, в чём дама была совершенно уверена, другая бабушка просто не могла отвергнуть. Элиза встретила гостью, находясь всё ещё в трауре по собственной дочери, хотя и озарённая тем утешением, что давала невозмутимо спящая под её боком внучка. Увидев серебряную колыбель, принадлежащую в незапамятные времена её собственным детям, расположенной возле окна, Паулина испытала настоящий шок, однако, тотчас вспомнив, что сама же и позволила Вильямсу передать ту Северо, прикусила язык. Ведь на самом деле женщина пришла туда не воевать из-за колыбели, какой бы ценной она ни была, а чтобы только договориться насчёт внучки. «Выигрывает дело не тот, кто прав, а тот, кто лучше торгуется», — как правило, любила говорить дама. И в этом случае Паулине не столько казалось очевидным, что справедливость целиком и полностью на её стороне, сколько был ясен тот факт, что в искусстве торговаться равных ей ещё не находилось.

Элиза вынула ребёнка из колыбели и отдала того ей. Паулина, держа на руках миниатюрный свёрток, бывший столь лёгким, что казался простым узлом тряпок, думала, что сердце вот-вот разорвётся от совершенно неизведанного, охватившего её чувства.

«Боже мой, Боже мой», — всё повторяла женщина, подавленная до сих пор неизвестной ей ранимостью, от которой у той чуть ли не ослабли колени, а из груди чуть ли не вырвалось наружу всхлипывание. Дама сразу же села на кресло со своей внучкой, наполовину затерянной в огромном подоле, где та и покачивала малышку. А Элиза Соммерс пошла распорядиться насчёт чая и сладостей, которыми угощала её и раньше, ещё во времена, когда дама была чуть ли не самой постоянной клиенткой знаменитой кондитерской. За это краткое время Паулине дель Валье удалось восстановить эмоции и привести в боевое положение весь свой арсенал. Она начала с того, что выразила матери свои соболезнования об умершей Линн. Вдобавок упомянула и то, что её сын Матиас — отец Авроры, причём без всяких сомнений, ведь, чтобы это понять, хватало и беглого взгляда на малышку: она была точь-в-точь как и все остальные члены семьи Родригес де Санта Круз. Также рассказала, как бесконечно сожалеет о том, что Матиас находится в Европе ввиду личных проблем со здоровьем и до сих пор не может предъявить права на свою дочь. Чуть погодя женщина лишь укрепилась в желании остаться со своей внучкой. Ведь Элиза много работает, а значит, располагает меньшим временем и немногими средствами, которыми, как ни крути, невозможно предложить Авроре тот же уровень жизни, что имела бы девочка, живя у неё дома в Ноб Хилле. Всё было сказано таким тоном, будто человека удостаивают милости, в то же время умело скрывая стоящее комом в горле мучительное беспокойство и дрожь в руках. Элиза Соммерс на это возразила, что, мол, благодарна за столь благородное предложение, однако ж, по-прежнему была уверена в том, что они с Тао Чьеном вполне могли бы взять на себя ответственность за Лай-Минг, как, впрочем, и просила их о том Линн перед своей смертью. И, само собой разумеется, поспешила добавить она же, деятельное участие Паулины в жизни девочки всегда будет только лишь приветствоваться.

— Вот только не нужно создавать путаницу относительно отцовства Лай-Минг, — добавила Элиза Соммерс. — Как вы с вашим сыном и смогли убедиться несколько месяцев назад, у него с Линн не было ничего общего. И не забывайте: ваш сын явно дал понять, что отцом девочки в равной степени мог быть любой из его друзей.

— Такое говорится лишь в пылу расхождения во мнениях, Элиза. Матиас обронил эти слова, не подумав…, - промямлила Паулина.

— Тот факт, что Линн выйдет замуж за сеньора Северо дель Валье, доказывает, что ваш сын сказал правду, Паулина. С вами у моей внучки нет никаких кровных уз, но я повторяю, вы можете видеться с малышкой, когда только пожелаете. Ведь чем больше людей полюбят её, тем лучше для девочки.

В следующие полчаса две женщины противостояли друг другу, точно гладиаторы — каждая в своём стиле. Паулина дель Валье переходила от лести к травле, от мольбы к отчаянному средству предложения взятки, а когда ничего не принесло результата, то и к угрозе. Меж тем другая бабушка не сдвинулась с места даже на пол сантиметра, разве что нежно взяла на руки девочку и положила обратно в колыбельку. Паулина не поняла, в какой момент гнев полностью затмил её разум, и окончательно утратила контроль над ситуацией. Женщина закончила свою тираду ярым протестом, выражавшимся в том, что Элиза Соммерс ещё увидит, каковы на самом-то деле члены семьи Родригес де Санта Круз, сколько у них власти в городе, и как запросто эти люди могут навредить ничтожному кондитерскому делу, а также и её китайцу. Ведь никто ещё не стал откровенным врагом Паулины дель Валье и рано или поздно она всё равно выкрадет девочку, в чём сеньора Соммерс может быть совершенно уверена, потому что не родился пока тот человек, который осмелился бы обращаться с ней свысока. Всего лишь одним ударом руки дама снесла со стола утончённые фарфоровые чашки и чилийские сладости, которые вмиг оказались на полу в облаке неуловимой сахарной пудры, и вышла оттуда, фыркая, точно бык после корриды. Оказавшись в экипаже и ощутив стучащую в висках кровь, а также сердце, бившееся с особой силой под слоями жира, томившегося в корсете, женщина расплакалась, не в силах сдержать слишком часто вырывавшиеся наружу всхлипывания. Подобным образом дама не рыдала с тех самых пор, когда у дверей её комнаты стоял воздыхатель, а она оставалась в полном одиночестве в своей огромной мифологической кровати. Как и в тот раз, теперь женщину опять подвело её лучшее орудие, а именно: привычка торговаться, точно арабский торговец на рынке, что, кстати, в остальных сферах жизни приносила ей немалый успех. Ввиду чрезмерных амбиций дама, в конечном итоге, потеряла всё.

Вторая часть. 1880-1896

Существует мой портрет, сделанный в ту пору, когда мне было три или четыре года, единственный, оставшийся от той эпохи, который преодолел превратности судьбы, а также миновал решение Паулины дель Валье окончательно уничтожить сведения о моём происхождении. Это уже потёртый этюд в сборной рамке, один из известных старинных несессеров из вельвета и металла, столь модных в девятнадцатом веке, и которыми теперь никто не пользуется. На фотографии запечатлено дитё очень маленького роста, одетое в стиле китайских невест — в длинную тунику из вышитого атласа и в подходящие по тону брюки. Девочка обута в изящные, подбитые белым войлоком, туфли на тонкой деревянной подошве. У неё тёмные волосы, взбитые в слишком высокий для ребёнка пучок. Вся причёска поддерживается двумя толстыми иглами, возможно золотыми или серебряными, которые соединены друг с другом короткой цветочной гирляндой. Малышка держит в руке открытый веер и, наверное, смеётся, хотя черты лица едва удаётся различить — оно словно светлая луна с двумя чёрными пятнышками — глазами. Позади девочки неясно проглядывает огромная голова бумажного дракона и когда-то сияющие звёздочки фейерверка. Настоящая фотография была сделана во время празднования китайского Нового года в Сан-Франциско. Я совершенно не помню этот портрет и не узнаю девочку с данного единственного, сохранившегося с тех времён, портрета.

А вот моя мать, Линн Соммерс, напротив, присутствует на нескольких фотографиях, которые я старательно вызволила из забвения благодаря хорошим связям. Несколько лет назад я ездила в Сан-Франциско, где познакомилась со своим дядей Лаки. Вместе с ним я посвятила время тому, что обходила старые библиотеки и мастерские фотографов в поисках календарей и почтовых открыток, для которых она и позировала; до сих пор мне попадались лишь некоторые, да и то, когда их находил мой дядя Лаки. Моя мать была очень симпатичной женщиной — вот, пожалуй, и всё, что я могу о ней сказать, потому что на этих портретах я её даже не узнаю. И, разумеется, свою маму я совсем не помню. Ведь когда я родилась, она уже умерла, хотя женщина, изображённая на календарях, немного странная — я ничего от той не унаследовала, и мне не удаётся зрительно вообразить её своей матерью; женщина представляется лишь игрой света и тени на этом бумажном снимке. Также она не похожа и на сестру моего дяди Лаки, коротконогого китайца с большой головой несколько пошлого вида, однако ж, очень доброго человека. Более всего я похожа на отца, потому что унаследовала его испанский тип, но к несчастью, мне мало что досталось от той расы, представителем которой являлся мой необыкновенный дед Тао Чьен. Иначе вышло бы так, что дед стал бы самым чётким и неизменным воспоминанием всей моей жизни, самой крепкой любовью, которая бы довлела над испытываемыми ко мне чувствами знакомых мужчин. Ведь никому из них не удавалось к ней даже приблизиться, и я долго никак не верила в то, что в моих венах течёт китайская кровь. Тао Чьен будет вечно жить в моей памяти. Я могу мысленно увидеть его, такого рослого, всегда безупречно одетого, с седыми волосами, в круглых очках, за которыми в его миндалевидных глазах виден взгляд безмерной доброты. В моих воспоминаниях дедушка всегда улыбается, а иногда я слышу, как он мне что-то поёт на китайском языке. И, кажется, что дед ухаживает за мной, следует за мной и сопровождает, как и говорила мне бабушка Элиза, что после своей смерти он собирался поступать именно так. До сих пор сохранился дагерротип этих бабушки и дедушки, изображающий их молодыми и ещё неженатыми: она сидит на стуле с высокой спинкой, а он стоит сзади — оба одеты как американцы тех времён, их лица с каким-то туманным выражением ужаса обращены прямо в фотоаппарат. Этот портрет, спасённый от вечного забвения в последнюю очередь, теперь висит над моим ночником и является последним объектом, который я вижу каждый вечер перед тем, как потушить свет, и всё же хотелось бы иметь его ещё с детства, когда мне было так необходимо присутствие бабушки с дедушкой. Как только я начала себя помнить, меня часто терзал один и тот же ночной кошмар. Образы этого настойчивого сна не покидали меня и несколько часов после пробуждения, лишая меня тихого дня и спокойного состояния души. Причём была всегда одна и та же последовательность: я иду по пустынным улицам незнакомого и диковинного города, иду за руку с кем-то, чьё лицо мне никогда не удаётся хотя бы смутно различить, вижу только ноги и носки непонятных блестящих туфель. В скором времени нас окружают дети в чёрных пижамах и начинают танцевать свои бесшабашные танцы. Тёмное пятно, возможно, кровь, расползается по брусчатке где-то внизу, в то время как круг детей постепенно, но неумолимо замыкается, становясь всё более угрожающим и сжимая собой человека, который ведёт меня за руку. Нас обоих припирают к стенке, нас толкают, дёргают и отрывают друг от друга; я ищу дружескую руку, а нахожу лишь пустоту. И тогда, безголосая, пытаюсь кричать, куда-то падаю совершенно бесшумно и в этот момент просыпаюсь, чувствуя своё сердце, готовое вот-вот выскочить наружу.

Бывает, что последующие несколько дней я ни с кем не разговариваю, вымотанная воспоминаниями об этом сне. И занята лишь тем, что мысленно пытаюсь охватить окутывающие его загадочные пласты, и смотрю, удастся ли в них обнаружить какую-то незамеченную до сих пор подробность, которая и дала бы мне ключ к смыслу всего приснившегося. В такие дни меня неизменно мучает особая форма холодной лихорадки, когда тело полностью сковано, голова будто объята льдом, и ум совершенно перестаёт соображать. В этом состоянии паралича я и провела первые несколько недель в доме Паулины дель Валье. Мне было всего лишь пять лет, когда я попала в особняк Ноб Хилл. Никто так и не удосужился объяснить мне, отчего же в моей жизни столь скоропалительно произошёл трагический поворот. А также где в это время находились бабушка Элиза с дедушкой Тао, кто эта внушительного вида и вся в драгоценностях сеньора, наблюдающая за мной с некоего возвышения полными слёз глазами. Я убегала, прячась под стол, где и сидела подолгу, точно побитая собака — если, конечно, верить тому, что мне рассказывали.

В эти годы Вильямс выполнял обязанности мажордома в семье Родригес де Санта Круз — на самом деле, это стоит себе представить — и буквально на следующий день ему пришло в голову приносить мне еду на привязанном верёвкой подносе. Затем её слегка ослабляли, а я, когда более не могла терпеть голод, еле тащилась следом, пока таким способом взрослым не удавалось выудить меня из убежища, однако каждый раз пробуждаясь на рассвете, мучимая ночным кошмаром, я снова спешила спрятаться под тот же стол. Подобное продолжалось где-то с год, пока мы не приехали в Чили, и, пожалуй, ошеломление от всего путешествия с последующим нашим размещением в Сантьяго окончательно излечило меня от тревожного состояния. Мой ночной кошмар всегда был чёрно-белым, молчаливым и неизбежным и, похоже, склонным стать моим постоянным спутником. Полагаю, что уже обладаю достаточной информацией, чтобы вот-вот отыскать ключ к его смыслу, однако со временем он перестал меня терзать, хотя и вовсе не поэтому. Из-за своих сновидений я никогда не пребываю одним и тем же человеком, как и остальные люди, которые вследствие болезни с самого рождения либо же уродства вынуждены постоянно прикладывать усилия, чтобы вести нормальную жизнь. Такие выделяются на фоне общества своими видимыми отметинами, моё же отличие хотя и не видно, но всё же существует. Я могу сравнить его с приступами эпилепсии, которые охватывают человека внезапно, оставляя того в некоем смущении. По вечерам я ложусь спать, несколько опасаясь. Ведь я толком не знаю, ни что может произойти, пока я сплю, ни то, с каким самочувствием я проснусь на следующий день.

Борясь со своими ночными бесами, я уже перепробовала немало средств, начиная с апельсинового ликёра с несколькими каплями опиума и вплоть до вызываемого гипнозом транса, а также других форм чёрной магии. И всё равно, за исключением, пожалуй, приятной компании, ничто иное на все сто процентов не обещает мне спокойного сна по ночам. Ведь до сих пор единственное проверенное средство спокойно проспать всю ночь — это уснуть с кем-нибудь или с чем-нибудь в обнимку. Вам бы замуж выйти — как мне советовал чуть ли не каждый, но однажды на подобное я уже решилась, и в итоге это обернулось сплошной бедой. Поэтому искушать судьбу и дальше я, пожалуй, воздержусь. В тридцать лет и к тому же незамужняя я для окружающих людей являюсь чуть ли не пугалом, все подруги смотрят на меня не иначе как с сожалением, хотя, возможно, кое-кто из них и завидует моей независимости. А я, между тем, вовсе и не одинока, у меня есть тайная любовь без каких-либо уз и тем более условий, и она, такая, ещё и является поводом для общественного скандала, причём везде, и особенно здесь, где нам волею судьбы выпало жить. Я ни незамужняя, ни вдова и даже не разведённая, живу среди «тех, кто в разлуке» — именно тут находят своё пристанище все невезучие, предпочитающие жить с человеком, которого не любят — широко высмеиваемый народом вариант. А как иначе может быть в Чили, в стране, где брак — что-то вечное и непреклонное? И ещё случаются такие необычные рассветы, когда моё и тело возлюбленного, влажные от пота и опьянённые одними и теми же снами, до сих пор пребывают в этом полубессознательном состоянии безграничной нежности. И тогда, счастливые и доверчивые, точно спящие дети, мы поддаёмся искушению поговорить о нашем браке, о том, чтобы куда-нибудь уехать, например, в Соединённые Штаты, где очень много места, и никто нас не знает, и именно там спокойно жить вместе, как и любая другая нормальная пара. И всё же, помечтав, просыпаемся одновременно с появляющимся в окне солнцем и более не упоминаем о только что случившемся разговоре. Ведь оба прекрасно знаем, что не смогли бы жить где-либо ещё, за исключением этой страны, Чили, страны, в которой геологические катаклизмы и человеческие пустяковые недоразумения происходят чуть ли не одновременно. Впрочем, как и страны с суровыми вулканами и снежными вершинами, древнейшими, с изумрудным отливом, озёрами, с пенистыми реками и душистыми лесами, страны-ленты, такой же узкой по своей форме, родины людей бедных и всё ещё остающихся невинными, несмотря на многие и такие разные творящиеся здесь беззакония. Как не смог бы уехать отсюда он, так и я никогда не устану фотографировать настоящую красоту. Мне бы, конечно, хотелось иметь детей, но, в конце концов, я всё же смирилась с тем, что никогда не стану матерью, хотя я и не бесплодная, а очень даже плодовитая, правда, в несколько иных аспектах нашей многогранной жизни. Нивея дель Валье говорит, что, в целом, человеческое существо определяется отнюдь не способностью к воспроизведению потомства, оказавшейся такой иронией в случае с ней самой, которая родила более дюжины малышей. Однако как-то неуместно говорить здесь о детях, которых у меня не будет, или же о моём возлюбленном; гораздо правильнее упомянуть о событиях, что оказали влияние на мою личность в целом и сформировали меня такой, какая я есть. Я понимаю и то, что записыванием настоящих воспоминаний я вынуждена предать другие — это неизбежно.

«Запомни раз и навсегда, что грязная одежда стирается дома», — повторял мне Северо дель Валье, который, впрочем, как и все мы, вырос под этим девизом. «Только пиши всё честно и не переживай насчёт чужих чувств, ведь что бы там ни говорили, в любом случае тебя будут ненавидеть», — давала мне ровно противоположный совет Нивея. Итак, продолжаем.

Поскольку устранить мои ночные кошмары полностью не представляется возможным, я, по крайней мере, пытаюсь извлечь из них какую-то выгоду лично для себя. Со временем я убедилась, что после бурной ночи я нередко испытываю некоторые помрачение рассудка и физическое страдание, а это, другими словами, и есть идеальное состояние для любого вида творчества. Свои лучшие фотографии я сделала именно в такие дни, когда единственное, чего я желала, было залезть под стол, как, впрочем, я то и делала, живя первое время в доме своей бабушки Паулины. А к занятиям фотографией меня привёл сон о детях, танцующих в чёрных пижамах, и в этом я более чем уверена. Когда Северо дель Валье подарил мне фотоаппарат, первым, что мне пришло в голову, было следующее, а именно: если бы я смогла сфотографировать терзающих меня по ночам бесов, я, тем самым, прогнала бы их прочь. В свои тринадцать лет я не раз пыталась это делать. Тогда я изобретала столь не похожие друг на друга сложные системы из колёсиков и верёвок, чтобы даже во время моего сна фотоаппарат не переставал работать. Подобное продолжалось до тех пор, пока не стало очевидным, что отчасти выдуманные колдовские существа оказались совершенно неуязвимыми к мощи различных технологий. Находясь под истинно внимательным наблюдением, какой-нибудь предмет или тело знакомых, казалось бы, очертаний постепенно преобразовывается во что-то священное. Фотоаппарат способен выявить тайны, которых нельзя уловить ни невооружённым глазом, ни ясным умом, так как исчезает всё, за исключением того, что на изображении попало в фокус. Сама фотография представляется неким упражнением на наблюдение, а его результат зависит лишь от неожиданной удачи. Ведь среди множества негативов, которыми в моей мастерской забиты несколько ящиков, каких-то действительно стоящих и заслуживающих внимания крайне мало. Мой дядя Лаки Чьен почувствовал бы себя несколько ущербным, если бы узнал, до чего бесполезным в моей работе оказался его вдох удачи, который он передал мне ещё в детстве. Фотоаппарат — механизм довольно простой, и им сможет пользоваться даже самый бестолковый.

Вся задача здесь состоит в создании с помощью фотоаппарата уникального сочетания правды и красоты, что и подразумевается под искусством. Вот эту правду и красоту я и ищу в прозрачности осеннего листа, в идеальной форме улитки на пляже, в изгибах женской спины, в структуре ствола какого-нибудь старого дерева, равно как и в прочих зыбких формах нашей реальной жизни. Несколько раз было так, что, работая с очередным изображением в своей тёмной комнате, вдруг возьмёт да и возникнет где-то рядом душа какого-нибудь человека, охватит эмоция от события либо мной завладеет жизненная сущность самого предмета. И вот тогда не выразимая словами благодарность рвётся из груди наружу, вытягивая откуда-то изнутри ни чем неудержимый плач, и я ничего не могу с собой поделать. В подобных откровениях и заключается суть моего ремесла.

Северо дель Валье располагал несколькими неделями плавания, чтобы оплакать Линн Соммерс и обдумать, во что же теперь превратится его дальнейшая жизнь. Мужчина чувствовал свою ответственность за девочку Аврору и даже написал завещание, по которому небольшое наследство, что он получил от родного отца, а также собственные сбережения перешли бы прямо этому ребёнку в случае его кончины. Теперь же девочка каждый месяц получала проценты. Он знал, что родители Линн позаботятся о малышке лучше кого бы то ни было. А также полагал, что каким бы громадным ни было тётино высокомерие, Паулина не стала бы пытаться отнимать девочку силой, потому как её муж не допустил бы того, чтобы данное дело превратилось в настоящий публичный скандал.

Сидя на носу судна и растерянно глядя в бесконечное море, Северо пришёл к выводу, что и вовек бы не оправился морально от потери Линн. Жить без неё у мужчины не было никакого желания. Погибнуть в бою — вот лучшее, что в будущем могло бы их разлучить: умереть быстро и практически сразу же — это было всем, о чём он просил. Целые месяцы любовь к Линн и решимость помочь своей обожаемой женщине занимали всё его время и внимание, поэтому молодой человек и оттягивал со дня на день своё возвращение, в то время как все чилийцы его возраста вербовались в группы для будущих боёв. На борту судна плыли несколько молодых людей с такой же, как и у него самого, целью — пополнить ряды военных и надеть униформу, что всё вместе было вопросом чести для тех, с кем он собирался и обсуждал передаваемые по телеграфу новости войны. За четыре года, что Северо провёл в Калифорнии, у него окончательно разорвались связи с родной страной; молодой человек откликнулся на военный призыв, видя в нём лишь повод оставить траур, но в своей душе нисколько не ощущал ни малейшего воинского пыла. И всё же по мере того, как судно плыло по направлению к югу, мужчина постепенно начинал разделять энтузиазм остальных. И тогда он вновь подумал о службе в Чили, пройти которую мечтал ещё в школьные годы, когда, сидя в кафе, обсуждал с другими студентами политические вопросы. Полагал, что многие из его бывших товарищей сражаются там уже не один месяц, тогда как сам до сих пор бесцельно разгуливает по Сан-Франциско и тратит уйму времени на то, чтобы навещать Линн Соммерс и играть в маджонг. Как бы он смог оправдать перед друзьями и родственниками подобное своё малодушие? И, раздумывая об этом, его разумом невольно завладел образ Нивеи. Двоюродная сестра не поняла бы промедления с возвращением, вызванным необходимостью защищать родину. А сам он твёрдо верил в то, что был именно таким мужчиной, который непременно отправился бы на фронт в числе первых. Ещё худшим было то, что отделаться от неё простыми объяснениями не представлялось возможным. Молодой человек надеялся скорее умереть от множества ран, нежели вновь увидеть девушку; чтобы столкнуться с Нивеей лицом к лицу после собственных не слишком приличных выходок, требовалось куда больше храбрости, нежели для того, чтобы сражаться с самым чудовищным врагом. А судно меж тем, хотя и медленно и несколько беспорядочно, но всё же продвигалось вперёд, а значит, он прибудет в Чили, так и не застав военных действий, — прикинул мужчина, слегка встревожась. Ведь даже не сомневался, что победу одержали бы его люди, несмотря на численное превосходство противника и явное незнание военного дела, что демонстрировало чилийское верховное командование. Главнокомандующий армии и адмирал эскадры были всего лишь парой старичков, которые никак не могли договориться между собой насчёт самой элементарной стратегии, однако чилийцы рассчитывали на свою, бóльшую, нежели у перуанцев и боливийцев, военную дисциплину. «Чтобы я решил-таки вернуться в Чили и выполнить свой патриотический долг, была необходима смерть Линн, да я просто вошь какая-то», — то ли бормотал сквозь зубы, то ли просто мыслил молодой человек, сам стыдясь того, что иной раз может прийти в голову.

Порт Вальпараисо блистал декабрьским особым светом, когда пароход бросил в бухте свой якорь. Войдя в территориальные воды Перу и, соответственно, Чили, от эскадр обеих стран отделились несколько лодок, совершив удачный манёвр, и всё же, пока те не напали на Вальпараисо, военные действия были не совсем очевидны. Вид самого порта очень отличался от того, который Северо хорошо запомнил. Теперь город военизировался, в нём появились расквартированные войска, ожидающие дальнейшей перевозки. Чилийский флаг развевался на зданиях, и невозможно было не заметить волнения лодок и буксиров вокруг некоторых судов флота, а вот пассажирских плавсредств здесь, напротив, недоставало. Молодой человек заранее объявил своей матери дату приезда, и всё же не надеялся увидеть её в порту, потому что вот уже пару лет она с младшими сыновьями жила в Сантьяго, и путешествие сюда из столицы всегда выдавалось крайне утомительным. Стало быть, он и не думал обводить пристань тревожным взглядом в поисках кого-нибудь знакомого, как подобное проделывало большинство пассажиров. Не мешкая, мужчина взял чемодан и передал несколько монет матросу, чтобы тот взвалил на себя остальные его баулы. Чуть погодя он начал спускаться по трапу, дыша полной грудью морским воздухом города, в котором появился на свет. Ступив на землю, этот человек шатался, точно пьяный; ведь за проведённые в море недели к качке на волнах никак нельзя не привыкнуть — теперь же он как бы заново ходил по твёрдой земле, что поначалу не так-то легко удавалось. Свистнув, мужчина подозвал к себе грузчика, чтобы тот помог ему с вещами. Сам же намеревался найти экипаж, который бы отвёз его в дом бабушки Эмилии, где и планировал остановиться буквально на пару ночей, пока не сможет присоединиться к войскам. В этот момент молодой человек почувствовал, как кто-то коснулся его руки. И тогда, удивлённый, столкнулся лицом к лицу с последним человеком, которого желал бы снова увидеть в жизни — со своей двоюродной сестрой Нивеей. Ему всё-таки потребовалась пара секунд, чтобы узнать её и как-то успокоиться от полученного впечатления. Девушка, которую юноша покинул четыре года назад, теперь превратилась в незнакомую женщину и хотя по-прежнему маленького роста, но гораздо худее и обладавшей хорошо сформировавшимся телом. Единственное, что оставалось нетронутым, было умное и сосредоточённое выражение её лица. Девушка была одета в летнее платье из голубой тафты и соломенную шляпку с огромным, завязанным под подбородком, бантом из белого тюля, обрамлявшим овальное, с утончёнными чертами, лицо, на котором всё так же светились живые и шаловливые глаза. Она была одна. У Северо не вышло поздороваться с девушкой как следует, вместо чего просто уставился на ту с открытым ртом, пока к нему не вернулась ясность ума. И даже тогда, всё ещё в диком смущении, еле-еле удалось её спросить, получала ли та последнее письмо, в котором он объявил о браке с Линн Соммерс. Так как с тех пор мужчина ничего не писал своей двоюродной сестре, то полагал, что она не знает о смерти Линн и о рождении Авроры, и, следовательно, не может догадаться о том, что он стал вдовцом и отцом, так никогда и не побыв мужем.

— Об этом мы поговорим после, а теперь разреши мне поприветствовать тебя. Нас уже ждёт экипаж, — прервала его девушка.

Как только баулы поместили в карету, Нивея отдала приказ кучеру везти их неторопливым шагом вдоль кромки моря, чтобы выкроить какое-то время и поговорить друг с другом до того, как доберутся домой, где их уже ждали остальные члены семьи.

— Я вёл себя с тобой как бессовестный человек, Нивея. И единственное, что я могу сказать в своё оправдание, следующее: я никогда не хотел причинять тебе какие-либо страдания, — прошептал Северо, не осмеливаясь взглянуть на неё.

— Я признаю, что с тобой, Северо, я была в ярости, и мне даже пришлось прикусить язык, чтобы не проклинать тебя, но, по правде сказать, у меня уже не хватало злости. Полагаю, что ты страдал куда больше меня. По правде говоря, я очень сожалею о случившемся с твоей женой.

— Откуда ты знаешь о том, что произошло?

— Просто я получила телеграмму с данной новостью за подписью некоего Вильямса.

Северо дель Валье сразу охватил гнев — как этот мажордом только осмелился вмешаться подобным образом в его частную жизнь, однако, некоторое время спустя, видимо, подумав, молодой человек не смог сдержать рвущегося порыва благодарности. Ведь такая телеграмма избавляла его самого от болезненных объяснений.

— Я и не жду, что ты меня простишь, только бы ты меня забыла, Нивея. Ведь я повторяю, ты, ты более чем кто-либо другой заслуживаешь счастья…

— Да кто тебе сказал, что я желаю быть счастливой, Северо? Это, пожалуй, последнее прилагательное, которое я бы употребила для того, чтобы определить известного рода будущее. Мне хочется интересной жизни, жизни рискованной, разнообразной, страстной, да и чтобы в ней случилось ещё много чего, прежде чем я стану по-настоящему счастлива.

— Ах, сестричка моя двоюродная, до чего ж приятно удостовериться, как мало ты изменилась! В любом случае, буквально через пару дней я буду маршировать в армии, продвигающейся по направлению к Перу, и искренне надеюсь умереть в меру подготовленным к этому делу, потому что смысла в моей жизни больше нет.

— А как же твоя дочь?

— Да я вижу, что Вильямс проинформировал тебя обо всех подробностях. А он тебе случайно не говорил, что я не отец этой девочки? — спросил Северо.

— И кто он?

— Вот это уже не столь важно. Согласно государственным бумагам она моя дочь. Малышка сейчас находится на попечении своих бабушки и дедушки и в деньгах не нуждается. Я оставил её в надёжных руках.

— Как зовут девочку?

— Аврора.

— Аврора дель Валье… красивое имя. Постарайся вернуться с войны целым и невредимым, потому что когда мы поженимся, эта малышка вне всяких сомнений станет нашей первой дочерью, — сказала Нивея, заливаясь румянцем.

— Как-как ты сказала?

— Я же всю свою жизнь тебя ждала, что ж, могу ждать тебя и дальше. Я никуда не спешу, напротив, до замужества мне ещё нужно много чего успеть сделать. Я ведь работаю.

— Неужели работаешь! Зачем? — воскликнул с негодованием Северо, ведь он не знал ни одну женщину в его либо в любой другой семье, которая бы ходила на работу.

— Я работаю, чтобы учиться. Мой дядя Хосе Франсиско нанял меня помочь привести в порядок его библиотеку и разрешил читать всё, что я пожелаю. Ты его помнишь?

— Я с ним мало знаком, а он, случайно, не тот ли, кто женился на богатой наследнице и у кого есть дворец в Винья дель Мар?

— Он самый, это член семьи моей матери. Я не знаю никого более мудрого и доброго, к тому же он — хороший человек, хотя и не такой, как ты, — посмеялась она.

— Вот только не подтрунивай, Нивея.

— Твоя жена была красивой? — спросила девушка.

— Да, очень красивой.

— Тебе нужно пережить траур и сделать это достойно, Северо. Возможно, как раз война этому и послужит. Говорят, что самые красивые женщины — незабываемы, но я надеюсь, что ты научишься жить без неё, хотя, конечно, и не забудешь. И буду молиться, чтобы ты снова влюбился и на этот раз хоть бы в меня…, - процедила сквозь зубы Нивея, беря его за руку.

И тогда Северо дель Валье почувствовал ужасную боль в груди, словно ударом копья ему проткнули рёбра. Из губ невольно вырвалось всхлипывание, за которым внезапно разразился безудержный плач, как следует встряхнув его всего, тогда как сам, икая, повторял имя Линн, Линн, и ещё тысячу раз всё то же имя Линн. Нивея привлекла молодого человека к груди и обвила того своими худыми руками, утешительно похлопывая по спине, точно ребёнка.

Военные действия на Тихом океане начались в водном пространстве и продолжились на суше. Люди, пуская в ход резные штыки и изогнутые ножи, сражались в рукопашную в самых засушливых и суровых пустынях мира, в тех провинциях, что ныне образуют север Чили, хотя до этой войны принадлежали Перу и Боливии. Перуанская и боливийская армии оказались едва подготовленными для подобного рода схватки. Они были куда малочисленнее, плохо вооружённые, да и система обеспечения всем необходимым подвела людей настолько, что некоторые битвы и перестрелки разрешились ввиду недостатка питьевой воды или же потому, что колёса гружённых ящиками с пулями повозок то и дело застревали в песке. Чили была захватнической страной с прочной экономикой, хозяйкой лучшей эскадры во всей Южной Америке и располагала армией в более чем семьдесят тысяч человек. У страны была репутация патриота на этом континенте неотёсанных главнокомандующих, систематической коррупции и кровопролитных революций. Суровость и крепость чилийского характера, а также слаженная работа всех государственных учреждений вызывали зависть у ближайших соседей; школы и университеты влекли в свои стены многих профессоров и иностранных студентов. Благодаря влиянию английских, немецких и испанских иммигрантов со временем удалось внести определённую сдержанность в креольский темперамент. Армия получила указание от пруссаков и с тех пор не знала мира. Ведь в течение предыдущих лет Тихоокеанской войны люди, не выпуская оружие из рук, сражались с индейцами на юге страны в местечке под названием Фронтера (граница). Судя по всему, только до тех мест и простиралась рука цивилизации, дальше же шла туземная территория, где до сравнительно недавнего времени подвергали себя риску лишь миссионеры-иезуиты. Наводящие ужас войска-арауканцы, сражавшиеся без передышки со времён завоеваний, так и не покорились ни пулям, ни различным ещё худшим зверствам, и всё же, не устояв перед внушительным количеством алкоголя, пали один за другим. Дерясь с ними, солдаты лишь всё более ожесточались. В скором времени перуанцы и боливийцы научились бояться чилийцев, этих кровожадных врагов, способных поголовно истребить как раненых, так и пленных. В свою очередь в чилийцах проснулось море ненависти и страха. Что, разумеется, не могло не вызвать яростное международное неприятие с последовавшим за ним рядом нескончаемых требований и дипломатических споров. Всё это в своей совокупности, в конце концов, пробудило в противниках решение биться на смерть, потому что признание себя побеждёнными им тоже мало что дало бы. Перуанские и боливийские войска были сформированы из горстки офицеров, регулярной, но плохо оснащённой солдатской армии, а также кое-каких, завербованных силой, туземцев, которые едва понимали, за чтó именно сражались и при первой же возможности дезертировали. А вот вооружённые ряды чилийцев, напротив, располагали большинством людей штатских, столь же ожесточённых в бою, как и военные, которые дрались как настоящие патриоты и не думали сдаваться. Очень часто окружающие условия становились чуть ли не адскими. Во время продвижения по пустыне солдаты, умирая от жажды, были вынуждены тащиться в облаке солёной пыли и сквозь песок, доходящий им до середины бедра. Войска шли под беспощадно палящим над их головами солнцем, а также неся за плечами груз собственных рюкзаков и боеприпасов. Вдобавок все умудрялись ещё и отчаянно цепляться за свои ружья. Их безжалостно косили оспа, тиф и малярия; в военных госпиталях лежало больше больных и заражённых, нежели раненых в боях. Когда Северо дель Валье присоединился к армии, его соотечественники уже заняли Антофагаста — единственную морскую провинцию Боливии — и оккупировали перуанцев, жителей провинций Тарапака, Арика и Такна. В середине 1880 года умер от инсульта головного мозга в разгар предпринятой в пустыне кампании министр военных дел и морского флота, тем самым ввергнув правительство в полное замешательство. В конце концов, президент страны назначил на его место гражданина из штатских, дона Хосе Франсиско Вергара, дядю Нивеи, неутомимого путешественника и ненасытного читателя. Этому человеку в свои сорок шесть лет ещё удавалось сжимать в кулаке саблю и таким способом руководить военными действиями. Он был одним из первых, кто наблюдал за тем, как, с одной стороны, Чили завоёвывала север, а с другой, Аргентина тихой сапой отнимала Патагонию на юге страны, на что тогда, впрочем, никто внимания не обратил. Ведь эта территория считалась столь же непригодной для использования, как сама луна. Вергара был выдающимся человеком с утончёнными манерами и замечательной памятью и интересовался буквально всем, начиная от растений и заканчивая поэзией. Он был совершенно неподкупен и начисто лишён политических амбиций. Мужчина планировал военную стратегию с тем же рассудительным вниманием, с каким и управлял своим бизнесом. Несмотря на недоверие со стороны людей в форме и ко всеобщему удивлению, он вёл чилийские войска прямиком до Лимы. Впрочем, как и говорила племянница Нивея: «Война — дело слишком серьёзное, чтобы поручать его военным». Эта фраза вылетела из лона семьи и стала одним из тех лапидарных суждений, что положили начало сборнику вошедших в историю страны анекдотов.

Под конец года чилийцы подготовились к последнему нападению на Лиму. Вот уже одиннадцать месяцев бился Северо дель Валье среди бесконечных грязи и крови вперемежку с самой бесчеловечной дикостью. В это время воспоминание о Линн Соммерс практически рассыпалось, он мечтал уже не о ней. В памяти всё больше всплывали разорванные тела мужчин, с которыми приходилось делить общий котёл с вчерашней едой. Война была всего лишь форсированным маршем на проверку терпения; моменты сражений считались чуть ли не облегчением в царящей повсюду скуке, казалось бы, вечных мобилизации и ожидания. Когда у молодого человека выпадала возможность присесть и закурить сигарету, он выкраивал время и для того, чтобы написать несколько строк Нивее в том же самом дружеском тоне, к которому, общаясь с ней, всегда и прибегал. В своих письмах мужчина о любви не говорил, однако ж, постепенно понимал, что именно эта девушка и стала бы единственной женщиной его жизни, тогда как Линн Соммерс была всего лишь слишком затянувшейся фантазией. Нивея писала ему регулярно, хотя и до адресата доходило далеко не каждое письмо. В них девушка рассказывала о своей семье, о городской жизни, о редко удававшихся встречах с дядей Хосе Франсиско и о книгах, которые тот ей советовал. Также упоминала и о духовном преобразовании, что не могло не оставить в душе глубокого следа. В результате она постепенно отдалялась от каких-то католических традиций, которые вдруг стали напоминать девушке проявления язычества, взамен чего приступила к поискам корней христианства, углубляясь более в философию, нежели интересуясь догматикой. Нивею волновало то, что Северо, будучи окружённым грубым и жестоким миром, окончательно утратит связь с её душой, превратясь в совершенно неизвестное существо. Мысль о том, что молодого человека обяжут убивать, оказалась для неё невыносимой. Молодая девушка, конечно, старалась не думать об этом, но на рассказы о солдатах со шрамами от ножа, об обезглавленных телах, об изнасилованных женщинах и проткнутых штыками детях не обращать внимания было никак нельзя. А принял бы Северо участие в подобных зверствах? Мог ли человек, оказавшись очевидцем таких событий, впоследствии возвратиться к мирной жизни и стать примерным супругом и отцом семейства? И смогла бы она полюбить его несмотря ни на что? Северо дель Валье задавал себе те же вопросы, в то время как его полк спешно готовился к нападению в километре-двух от столицы Перу. В конце декабря чилийский контингент был полностью готов начать военные действия в долине, что располагалась на юге Лимы. Люди тщательно готовились к этим событиям, рассчитывая на многочисленную армию, мулов и лошадей, на боеприпасы, а также на достаточное количество воды с провиантом и на несколько парусных судов, чтобы перевозить войска. Вдобавок они располагали четырьмя передвижными госпиталями на шестьсот коек каждый и двумя лодками, тоже ставшими ныне импровизированными госпиталями под флагом Красного Креста. Сюда же прибыл на своих двоих и один из главнокомандующих со своей цельной, без единого раненого, бригадой. К настоящему времени его люди уже пересекли, казалось бы, нескончаемые прикрытия и лесные заросли. Он появился, точно монгольский принц, в сопровождении полутора тысяч китайцев, следовавших за ним вместе со своими жёнами, детьми и животными. Когда Северо дель Валье увидел подобную картину, то стал грешить на собственное помрачение рассудка. Этот колоритный главнокомандующий вербовал попадающихся на его пути китайцев, бывших, в основном, иммигрантами и работающих в рабских условиях. Они, будучи меж двух огней и без особой поддержки со стороны какого-либо отряда, решили-таки присоединиться к чилийским вооружённым силам. Пока христиане слушали мессу перед тем, как приступить к бою, азиаты тут же организовали собственную церемонию. И лишь под конец военные священники окропили всех святой водой. «Всё это напоминает какой-то цирк», — так писал Северо Нивее в настоящий день, не подозревая, что это письмо станет последним. Воодушевляя солдат и руководя погрузкой на суда множества людей, животных, орудий и провизии, здесь же находился собственной персоной министр Вергара, будучи всё время на ногах под палящим солнцем с шести утра и далеко за полночь. Перуанцы соорудили две линии защиты в труднодоступных для налётчиков местах, что были расположены в нескольких километрах от города. На крутых песчаных горах появлялись вслед друг за другом вооружённые силы, брустверы и батареи, а также со временем возникали и окопы, защищённые от стрелков мешками песка. Вдобавок повсюду, пряча в песке, располагали подрывные заряды, которые взрывались при помощи детонаторов. Эти две линии защиты соединялись между собой и с городом Лима посредством железной дороги, которая обеспечивала перевозку войск, раненых и провианта. Как Северо дель Валье со своими товарищами и знал практически с самого начала нападения ещё в середине января 1881 года, победа, — если таковая и случится, — несомненно, будет стоить немалого количества жизней со стороны всех участников этой войны.

Тем январским вечером войска были готовы двинуться по направлению к столице Перу. Отужинав и разобрав лагерь, люди сожгли дощатые полы, что когда-то служили чем-то вроде комнаты, и разделились на три группы, намереваясь из скрывавшего их густого тумана неожиданно налететь на вражеские укрепления. Военные шли в тишине, каждый с тяжёлым снаряжением за спиной и с ружьями наготове, собираясь напасть «решительно и на чилийский манер», как то ранее постановили сами генералы, осознавая, что наиболее мощное оружие, находящееся в их распоряжении, это, безусловно, смелость и жестокость опьянённых насилием солдат. Северо дель Валье видел ходившие по рукам фляжки с водкой и порохом внутри, крайне жгучей смесью, от которой, с одной стороны, жгло кишки, а с другой — сразу же ощущалась непобедимая храбрость. Молодой человек попробовал её лишь раз, и последующие два дня сильно мучился от рвоты и головной боли, так что теперь охотнее вынес бы бой, так сказать, на холодную голову. Переход в полной тишине по тёмному лугу казался ему нескончаемым, несмотря на устраиваемые по дороге кратковременные передышки. И только лишь после полуночи огромная толпа солдат сделала привал, чтобы отдохнуть хотя бы час. Они рассчитывали напасть на курорт, расположенный близ Лимы, ещё до того, как наступит самый день, однако противоречивые приказы, а также видимое замешательство главнокомандующих нарушили весь план. Мало что было известно и насчёт ситуации, сложившейся в рядах авангарда, где, по-видимому, уже развернулась битва, которая вынудила и без того измотанные войска продолжать военные действия без передышки. Следуя примеру всех остальных, Северо снял с себя рюкзак, одеяло и прочее снаряжение, заодно подготовив оснащённое штыком орудие. А затем, ослеплённый, пустился бежать только вперёд, крича во весь голос, точно хищный разъярённый зверь, ведь речь уже шла не о внезапном захвате врага, а о том, каким бы образом его напугать. Перуанцы их уже ждали, и как только противники оказались на расстоянии выстрела, не замедлили обрушить на врагов настоящий свинцовый залп. Даже в тумане были видны дым и пыль, закрывавшие горизонт непроницаемой пеленой, одновременно сея повсюду страх, исходящий от звука зовущих к атаке рожков, от боевого клича и от призыва к сражению. А завывания раненых и ржание вьючных животных вкупе с грохотом орудийных выстрелов ещё больше его усиливали. Вся земля была заминирована, но, несмотря на это, чилийцы продвигались только вперёд с диким криком на устах, мол, всех мы сейчас перережем. Северо дель Валье видел разлетающимися похожие части двух своих товарищей, которые ступили на детонатор, расположенный на расстоянии в несколько метров. Молодому человеку не удалось рассчитать, что следующий взрыв мог задеть и его. Для того чтобы думать, тогда не было и минутки, потому что гусары первыми прыгали во вражеские окопы, падали в ямы с изогнутыми ножами между зубов, будучи проткнутыми штыками, зверски зарезанными и умиравшими в потоках крови. Уцелевшие перуанцы отступали, а нападающие пустились штурмовать холмы, форсируя уступообразные линии защиты на косогорах. Не зная, каким образом следовало бы поступать, Северо дель Валье нашёл саблю в разорванной на клочки руке умирающего человека, после чего выстрелил в упор в затылок того, кто пытался сбежать. Ярость и ужас полностью им овладели, превратив его, как, впрочем, и всех остальных, в настоящего зверя. Вся униформа была уже разорвана и в крови, к тому же из рукава свисал кусок чьей-то кишки. Больше никто не слышал от этого человека ни криков, ни проклятий, он уже утратил всякий страх и даже собственную личность, превратившись в некую убийственную машину, что раздавала удары, не видя, куда те падали, и преследуя лишь одну-единственную цель — добраться до вершины холма.

В семь часов утра, после двухчасовой битвы, над одной из вершин уже развевался первый чилийский флаг, и Северо, коленопреклоненный на холме, видел толпу перуанских солдат, отступавших врассыпную, чтобы тотчас собраться во внутреннем дворе поместья, где те и натолкнулись на соответствующую военную подготовку чилийской конницы. В считанные минуты всё происходящее превратилось в ад. Северо дель Валье, кто тут же подбежал ближе, увидел сверкание сабель в воздухе и услышал перестрелку вперемешку с криками от боли. Когда он добрался до поместья, враги уже убегали прочь, вновь преследуемые чилийскими войсками. Здесь же до него донёсся голос главнокомандующего, указывающий молодому человеку слиться с людьми из его отряда, и всем вместе напасть на деревню. Краткий перерыв, во время которого происходило построение рядов, дал ему минуту передышки — мужчина упал на землю, коснувшись той лбом, запыхавшийся и весь дрожа, однако ж, по-прежнему крепко сжимая в руках оружие. Он предположил, что наступление было бы настоящим безумием, потому что в одиночку его полк не мог противостоять многочисленным вражеским войскам, укрывшимся, точно в окопах, по домам и различным зданиям. Пришлось бы сражаться насмерть, его же задача была не думать, а лишь подчиняться приказам своего начальника и стереть с лица земли перуанский посёлок, превратив тот в мусор, пепел и изничтожить всех до самого конца. Спустя несколько минут молодой человек уже бежал рысцой во главе своих товарищей, и всё это сопровождалось пролетающими вблизи снарядами с пронзительным свистом. Люди вошли двумя колоннами — по одной с каждой стороны главной улицы. Бóльшая часть жителей убегала с криком «идут эти чилийцы!»; оставшиеся же были полны решимости сражаться тем, что попадалось под руку, начиная с кухонных ножей и заканчивая горшками с кипящим маслом, которые люди бросали со своих балконов. У отряда Северо было распоряжение обходить дом за домом, пока не освободят всех — задание отнюдь не лёгкое, потому что повсюду было полно перуанских солдат, которые занимали крыши, сидели на деревьях, торчали в окнах и на порогах дверей. У Северо пересохло горло, и воспалились глаза — даже в метре от себя тот едва что-либо видел. Воздух, густой от дыма и пыли, вмиг стал очень душным, и везде был такой беспорядок, что никто не знал, что стоит предпринять, поэтому люди просто делали вид, будто идут вперёд. Внезапно молодой человек ощутил рядом с собой сильный град пуль и понял, что больше не сможет идти вперёд, вместо чего скорее он должен был найти подходящее убежище. Всего лишь одним ударом приклада он открыл ближайшую дверь и ворвался в жилище, высоко размахивая саблей, ослеплённый резким контрастом между палящим снаружи солнцем и внутренним полумраком. Мужчине понадобилось несколько минут, чтобы перезарядить ружьё, но их-то как раз у него и не было: человека крайне неожиданно парализовал душераздирающий вопль, когда тот смутно различил некое съёженное в углу существо и теперь робко поднявшееся перед ним самим, не перестающим размахивать топором. Бедняжке удалось защитить голову руками и всем телом отпрянуть назад. Топор, точно молния, угодил в левую ногу, пригвоздив молодого человека к полу. Северо дель Валье не знал, что происходило в данный момент, и отреагировал чисто инстинктивно. Всем весом своего тела он оттолкнул ружьё вонзённым штыком, а затем ещё и всадил его в живот нападающего, который, проявляя зверскую силу, так и поднял вместе с раненым. В лицо сразу же хлынул поток крови. Только тогда молодой человек понял, что врагом оказалась девушка. Тут её внутренности полезли наружу, и той, стоя на коленях, пришлось поддерживать кишки, что уже начали было сползать на дощатый пол. Глаза обоих неминуемо пересеклись в бесконечном взгляде, оба удивлённые и спрашивающие друг друга в непреходящей тишине настоящего момента, кто они, отчего столкнулись вместе именно таким способом, почему истекали кровью и зачем им было нужно умереть. Северо хотел поддержать девушку, однако ж, не мог и пошевельнуться, только сейчас впервые почувствовав ужасную боль в ноге, что поднималась до самой груди, точно язык пламени. В это мгновение в жилище ворвался ещё один чилийский солдат и, беглым взглядом оценив обстановку, без всяких колебаний добил женщину выстрелом в упор, которая в любом случае была уже мертва. Затем он подобрал топор и одним замечательным махом освободил Северо. «Пойдём, лейтенант, нужно выбраться отсюда, артиллерия вот-вот начнёт стрелять!», — предупредил его тот, однако Северо неумолимо терял много крови, у него кружилась голова, и прийти в себя удалось лишь на какое-то мгновение, после чего человека вновь окружила полная темнота. Солдат сунул ему флягу в рот и заставил хорошенько глотнуть ликёра. Затем наскоро соорудил жгут, завязав платок под коленом, вскинул раненого себе на спину и потащил того волоком. Уже снаружи ему помогли подоспевшие сюда же несколько человек. Спустя минут сорок, как раз в то время, когда чилийская артиллерия изводила орудийными выстрелами местное население, оставляя сплошные развалины и куски покорёженного железа там, где когда-то был невозмутимый курорт, Северо ждал своей очереди во внутреннем дворе больницы, находясь рядом со множеством расчленённых на куски трупов и сотнями лежащих пластом в лужах и мучающихся от укусов мух раненых. Он покорно ожидал своей смерти, но временами всё же надеялся, что его спасёт чудо. Молодого человека полностью ошеломили страдание и страх, временами тот падал в спасительный обморок, а когда приходил в себя, то видел уже ставшее чёрным небо. Пылающую жару подходившего к концу дня сменил влажный холод густого тумана, окутавшего ночь своим покровом. В моменты просветления мужчина вспоминал выученные ещё в детстве молитвы и упрашивал о скорой смерти, одновременно видя образ Нивеи, что являлся ему точно ангел. Он верил, что видел склонившуюся над ним же девушку, которая поддерживала его, утирая лоб влажным платком, и говорила на ухо слова любви. Молодой человек повторял имя Нивеи, беззвучно взывая о стакане воды.

Нацеленная на завоевание Лимы, битва закончилась в шесть часов вечера. В последующие дни, когда выпала возможность подсчитать мёртвых и раненых, выяснилось, что за истёкшее время погибли двадцать процентов солдат, сражающихся в обеих армиях. Ещё больше умерло несколько позже от заражённых ран. Люди своими силами наскоро сооружали полевые госпитали в школе и в разбросанных по окрестностям походных палатках. На многие километры относил ветер нескончаемое зловоние от успевшей скопиться мертвечины. Изнурённые доктора и медбратья без остановки принимали прибывших, хотя и в меру своих возможностей. Ведь людей в чилийских вооружённых рядах было более двух с половиной тысяч, да и среди уцелевших перуанских войск насчитывалось, по крайней мере, ещё тысяч семь. Раненые лежали вповалку в коридорах и внутренних дворах, распростёртые прямо на полу и смиренно ожидая своей очереди. Самых тяжёлых больных принимали практически сразу. Жизнь в Северо дель Валье пока всё ещё теплилась, несмотря на огромные потери сил, крови, а вместе с ними и надежды. Поэтому санитары вновь и вновь пренебрегали молодым человеком, предоставляя помощь оказавшимся в ещё худшем положении. Тот самый солдат, кто чуть ранее забросил мужчину на плечо и принёс в госпиталь, разодрал ножом его сапоги, снял промокшую рубашку и с её помощью соорудил временную затычку для разорванной ноги. Ведь под рукой на тот момент не оказалось ни бинтов, ни лекарств, ни фенола для обеззараживания, а также отсутствовали опиум с хлороформом — всё либо было уже израсходовано, либо попросту потерялось в беспорядке настоящей схватки. «Изредка ослабляйте жгут, чтобы на ноге не было гангрены, лейтенант», — посоветовал ему солдат. Прежде чем попрощаться, мужчина пожелал ему удачи и подарил своё самое ценное из того, что у него было: свёрток с табаком и флягу с остатками водки.

Северо дель Валье не знал, сколько времени он провёл в этом внутреннем дворике — возможно, день, а возможно и два. Когда, наконец молодого человека подобрали с пола, чтобы отвести к врачу, он всё ещё был без сознания и к тому же обезвожен, однако стоило слегка пошевелиться, как боль стала до того ужасной, что мужчина, взвыв, сразу же проснулся. «Потерпите, лейтенант, вы же видите, что вы всё ещё не в самом худшем положении», — сказал один из санитаров. В скором времени молодой человек очутился в просторном помещении с песчаным полом, где вестовые беспрестанно вытряхивали вёдра со свежим песком, куда впитывалась кровь, и относили их обратно, уже наполненными отрезанными частями тела, которые сжигали где-то снаружи в огромном костре, насыщающем всю долину запахом гнилого мяса. На четырёх деревянных, покрытых металлическими листами, столах делали операции несчастным солдатам. Под ними на полу располагались бадьи с красноватой водой, в которой полоскали губки, столь нужные для остановки крови в порезах, а также множество разодранных на полоски тряпок, используемых в качестве повязок, и всё это было грязным и вдобавок перепачканным в песке и опилках. На боковом столе располагались ужасающие своим видом инструменты пыток — щипцы, ножницы, пилы, иглы — выпачканные засохшей кровью. Вопли оперируемых слышались отовсюду, а среди разлагавшейся плоти, рвоты и испражнений было просто нечем дышать. Врач оказался из эмигрантов с Балканского полуострова, человек сурового вида, уверенный в себе и хваткий в хирургическом деле. У него уже была двухдневная щетина и покрасневшие от утомления глаза. Доктор носил тяжёлый кожаный передник, обильно заляпанный свежей кровью. Он снял с ноги Северо кое-как наложенную повязку, ослабил жгут, и с первого взгляда понял, что уже началось заражение, поэтому, не откладывая, сразу решился провести ампутацию. В том, что за свою практику врач уже отрезал безумное количество членов тела, не возникало ни малейшего сомнения, ведь, казалось, он способен сделать это не моргнув и глазом.

— У вас есть какой-нибудь ликёр, солдат? — спросил доктор с явным иностранным акцентом.

— Воды… — воззвал Северо дель Валье пересохшими губами.

— Воды вы выпьете чуть позже. А теперь вам нужно то, что вас слегка отупит, хотя здесь у нас уже не осталось ни капли ликёра, — сказал врач. Северо указал на флягу. Доктор заставил беднягу выпить три добротных глотка, объясняя больному, что они не располагают никакими обезболивающими средствами, а оставшийся спирт ушёл на обработку необходимых тряпок и обеззараживание инструментов. Затем он сделал знак вестовым, чтобы те заняли свои места по обе стороны стола и крепко держали пациента.

Вот и наступил мой момент истины — мелькнуло в голове у молодого человека и ему удалось подумать о Нивее. Он даже попытался было представить, как умирает, оставляя память о себе в сердце той девушки, зверски загубленной всего лишь единым ударом штыка. Медбрат снова наложил жгут, после чего стал крепко держать ногу в области бедра. Хирург взял скальпель, погрузил тот в плоть сантиметров на двадцать пониже колена и привычным движением вкруговую провернул плоть до самых большой и малой берцовых костей. Северо дель Валье заорал от боли вслед за чем тотчас потерял сознание, однако вестовые того не только не отпустили, а лишь с ещё большей решимостью прижимали больного к столу, пока врач своими пальцами отодвигал кожу и мышцы, таким способом пытаясь обнажить кости. Далее недолго думая взял заранее подготовленную пилу и тремя точными приёмами отсёк ставшие уже ненужными кости. Медбрат вынул из дельтовидной мышцы отрезанные сосуды, которые, проявляя невероятную сноровку, и перевязал доктор, и пока закрывал отрубленную кость плотью и кожей, сшивая их вместе, немного ослабил жгут. Пациенту сразу же сделали перевязку и, сильно раскачивая по пути, отнесли в угол помещения, чтобы освободить проход другому раненому, который, едва оказавшись на столе у хирурга, стал завывать. А между тем вся операция длилась менее шести минут.

В ходе этой битвы чилийские войска вошли в Лиму. Согласно официальным сообщениям, которые публиковали в чилийских газетах, всё делалось довольно последовательно. Судя по намёкам, оставшимся в памяти простых жителей Лимы, это была резня, к которой впоследствии присоединились и бесчинства обращённых в бегство и разъярённых перуанских солдат, чувствующих себя преданными собственными же командирами. Часть гражданского населения попросту сбежала, состоятельные же семьи в поисках безопасности занимали в порту лодки, прятались в консульствах и на охраняемом иностранными моряками пляже, где дипломатический корпус расположил походные палатки и где под нейтральными флагами давали приют беженцам. Оставшиеся же защищать имущество всю дальнейшую жизнь должны были помнить адские сцены, устраиваемые пьяной и обезумевшей от насилия солдатнёй. Последние разоряли и сжигали дома, насиловали, били и даже убивали тех, кто оказывался впереди них, не щадя женщин, детей и стариков. В конце концов, часть перуанских полков бросила своё оружие и сдалась, хотя многие солдаты врассыпную обратились в бегство и удирали до самых гор. Спустя пару дней перуанский генерал Андрес Кáсерес, повредив ногу, вышел из оккупированного города в сопровождении жены и пары верных офицеров и так и пропал в гористой труднопроходимой местности. Когда-то человек поклялся, что будет биться до тех пор, пока не испустит последнего вздоха.

В порту Кальяо перуанские капитаны приказали экипажам покинуть суда, предварительно подожгя на них мелкий порох, что и пустило ко дну целиком весь флот. Грохот от взрывов разбудил Северо дель Валье, и он понял, что находился в углу на грязном песке операционного зала рядом с остальными мужчинами, которые, впрочем, как и он сам, только что пережили пытку ампутации. Кто-то накрыл молодого человека одеялом и положил рядом с ним флягу с водой. Мужчина вытянул было руку, однако ж, та дрожала столь сильно, что даже не могла отвернуть крышку. И успокоился лишь тогда, когда, всё время стоня, прижал флягу к груди, пока, наконец, к нему не подошла некая молоденькая маркитантка, которая и открыла сосуд со спасительной влагой и поднесла тот к сильно пересохшим губам больного. Молодой человек разом выпил всё содержимое, а затем, наученный женщиной, сражавшейся бок о бок с мужчинами и знавшей не меньше врачей о том, как ухаживать за ранеными, закинул себе в рот горстку табака и стал жадно его жевать, чтобы несколько ослабить спазмы, вызванные послеоперационным шоком. «Убивать — это ещё мало, а вот выжить в такой ситуации действительно стоит, сынок. Если зазеваешься, тебя предательски унесёт смерть», — предупредила больного маркитантка. «Я боюсь», — попытался сказать Северо, и она, возможно даже не услышав его бормотание, всё же догадалась об испытываемом этим человеком ужасе, потому что тотчас сняла со своей шеи серебряную медальку, быстро зажав ту руками. «Пусть тебе поможет Пресвятая Богородица», — прошептала девушка, и, наклонившись, быстро поцеловала молодого человека в губы и только потом ушла. Северо по-прежнему лежал, пытаясь сохранить в памяти прикосновение этих губ, и с зажатой в ладони медалькой. Он дрожал, пылал от лихорадки, не попадая зубом на зуб; когда спал, а когда падал в обморок, и как только приходил в себя, его тут же отупляла страшная боль. Некоторое время спустя вернулась та же маркитантка с тёмными косами и передала больному несколько влажных тряпок, чтобы он промокнул пот и убрал засохшую кровь. И ещё принесла тарелку из жёлтой меди с кукурузной кашей, кусок чёрствого хлеба и пиалу с кофе на цикории, некую тёплую и тёмную жидкость, к которой молодой человек даже не попытался прикоснуться, потому что осуществить подобное ему то и дело мешали слабость и тошнота. Мужчина спрятал голову под одеяло, оставшись наедине с невыносимыми страданием и отчаянием. Он ныл и плакал, точно ребёнок, пока не уснул заново.

«Ты потерял много крови, сын мой, если ты не будешь есть, умрёшь», — разбудил его священник, который ходил среди раненых, утешая последних и соборуя умирающих. Вот тогда Северо дель Валье и вспомнил, что шёл на войну с целью умереть. Именно таковым и было намерение молодого человека, когда он потерял Линн Соммерс, теперь же, как только приблизилась смерть, склонившись над ним, точно гриф, ожидая удачного момента в последний раз как следует ударить его лапой, в нём неожиданно зашевелилась сама жизнь. Желание спастись было куда сильнее жгучего мучения, пронзавшего мужчину с самых ног, затрагивая каждую клетку тела. Оно чувствовалось гораздо острее, нежели не дающие покоя тоска, неопределённость и ужас. Молодой человек понял, что всё ещё далёк от непосредственного момента смерти. Теперь же, напротив, тот отчаянно желал остаться в мире, среди людей, жить в любых состоянии и условиях, в каком угодно виде, одноногим или в потрёпанной одежде — одним словом, всё внешнее было совершенно не важно, лишь бы не умирать, лишь бы пожить ещё. Как и любой другой солдат, прекрасно знал, что только одному из каждых десяти ампутированных удавалось вынести потерю крови и развивающуюся гангрену; избежать подобного не было никакого способа — здесь уж как повезёт. Мужчина решил, что он как раз и есть из тех, кому посчастливилось остаться в живых. Ведь думал, что его прелестная двоюродная сестра Нивея, несомненно, заслуживала здорового человека и никак не калеку, и не желал, чтобы она видела любимого ставшим хилым существом, потому как не смог бы вытерпеть и капли сострадания с её стороны. Однако, закрывая глаза, рядом с молодым человеком вновь возникала девушка; он видел Нивею, незапятнанную насилием войны и различными человеческими уродствами, склонившую над ним своё умное лицо, чёрные глаза и озорную улыбку, и тогда куда-то исчезала вся гордость, словно растворяясь в солёной воде.

У мужчины не было ни малейшего сомнения, что это девушка любила бы его и с ампутированной наполовину ногой и причём ничуть не меньше. Он брал ложку всё ещё слишком напряжёнными пальцами, пытаясь справиться с дрожью, заставлял себя открывать рот и глотать небольшое количество стоявшей рядом тошнотворной кукурузной каши, уже совсем холодной и с множеством сидевших в ней мух.

Чилийские полки вошли в Лиму полноправными победителями в январе 1881 года и уже оттуда пытались навязать насильственный мир по дороге в Перу. Как только более-менее прекратился дикий беспорядок первых недель, высокомерные победители оставили после себя десятитысячную армию, чтобы та следила за оккупированным населением; остальные же предприняли путешествие на юг. Там они получили честно заслуженные лавры, не обращая внимания на заслуги множества побеждённых солдат, кому удалось убежать далеко в горные цепи и намеревавшимся уже оттуда вести дальнейшие бои.

Победа была столь разгромной, поэтому генералы и представить себе не могли, что перуанцы окажутся способными продолжать их обстреливать ещё три долгих года. Душой того упорного сопротивления был легендарный генерал Кáсерес, который чудом избежал смерти и с ужасной раной отправился в горы возрождать непоколебимое зерно отваги в разрозненной армии солдат-призраков и индейцев-призывников, с помощью которых и довёл до конца кровавую войну партизанских отрядов, прячущихся в засадах и ведущих нескончаемые перестрелки. Солдаты Кáсереса в рваных униформах, а зачастую разутые, недоедавшие и отчаявшиеся, дрались имеющимися у них ножами, копьями, дубинами, камнями и какими-то давно вышедшими из употребления ружьями, однако ж, по-прежнему рассчитывали на преимущество знакомой местности. Войска удачно выбрали поле битвы, на котором и столкнулись лицом к лицу с вымуштрованным и вооружённым врагом, хотя и не всегда с достаточным запасом провизии, потому что добраться до этих обрывистых гор было под силу лишь кондорам. Люди прятались в снежных вершинах, в пещерах и низинах, высоко во льдах, где воздух был слишком спёртым, а одиночество таким огромным, что в подобных условиях только он, этот горный народ, и мог выжить. У чилийских войск уши лопались в кровь, многие из них падали в обморок ввиду недостатка кислорода, а то и попросту замерзали в ледяных ущельях Анд. В то время как люди едва могли подняться, потому что их сердца не были приспособлены к таким усилиям, индейцы плоскогорья, раскачиваясь, точно пламя, продвигались вперёд. Отважные, шли с равным собственному весу грузом за спиной, без какой-либо иной еды за исключением, пожалуй, горького мяса орла и отравы зелёного цвета из листьев коки, которую те бесконечно перекатывали во рту. Это были три долгих года войны без передышки и пленных, хотя и с бессчетным количеством мёртвых. Перуанские вооружённые силы выиграли одно фронтальное сражение в лишённой какого-либо стратегического значения деревне, охраняемой семьюдесятью семью чилийскими солдатами, причём некоторые из них уже серьёзно болели тифом. У заступников было всего лишь сто пуль на человека, и всё же те отважно дрались целую ночь со множеством солдат и индейцами, но чуть только забрезжил унылый рассвет, там не осталось даже и трёх стрелков. Перуанские адмиралы умоляли их отступить, потому что непосредственное убийство людей представлялось командованию если не нелепым, то низким поступком. Те, однако, не выполнили просимого, и даже напротив, продолжали сражаться и умирали со штыком в руках, ещё и успевая выкрикнуть имя родины. Среди них было три женщины, которых орава туземцев тащила в самый центр залитой кровью площади, где несчастных насиловали и буквально рвали на куски. Этой ночью одна из них родила прямо в церкви, пока её муж сражался где-то далеко, и новорождённого также разорвали на куски. Уродовали трупы, вскрывая тем животы и опустошая нутро, и согласно поступавшим из Сантьяго сведениям, индейцы ели зажаренными на палке их внутренние органы. Подобное скотство не считалось каким-то исключительным; с другой стороны, его уравнивала дикость, что наблюдалась по обеим сторонам партизанской войны. Последняя капитуляция и подпись мирного договора имели место в октябре 1883 года после поражения, нанесённого войскам Кáсереса в заключительном сражении, бывшем скорее резнёй на ножах и штыках, оставившем по себе более тысячи распростёртых в поле умерших бойцов. Тогда Чили уступила Перу три свои провинции. Боливия же потеряла единственный, имевшийся у неё, выход к морю и была вынуждена подписать перемирие на неопределённый срок, продлившееся впоследствии лет двадцать и приведшее к заключению мирного договора.

Северо дель Валье вместе со множеством других раненых переправили на корабле прямо в Чили. В то время как многие умирали от гангрены либо от заражения тифом и дизентерией в наскоро сооружённых военных госпиталях, он смог восстановить своё здоровье благодаря Нивее. Девушка, едва узнав о случившемся, связалась с родным дядей, министром Вергарой, и не оставляла родственника в покое, пока тот не распорядился насчёт поисков Северо. Затем его вызволили из госпиталя, где человек был всего лишь очередным номером среди более тысячи находящихся в зловещих условиях больных, и отправили в Вальпараисо на первом же свободном транспорте. А ещё министр дал своей племяннице особое разрешение на то, чтобы она могла спокойно входить в военное помещение порта, и назначил очередного заместителя, обязанного в дальнейшем во всём помогать девушке. Когда Северо дель Валье высадили на сушу, спустив того на носилках, девушка не признала молодого человека. Он похудел килограмм на двадцать, был настолько грязным, что скорее походил на жёлтый и косматый труп с отросшей более чем за одну неделю бородой и с перепуганными насмерть бредовыми глазами сумасшедшего. Нивея сдержала испуг, проявляя всё ту же волю амазонки, что поддерживала её в прочих жизненных ситуациях, и поприветствовала молодого человека весёлым «здорово, братец, как я рада тебя видеть!», на что Северо не смог ответить. Уже то, что мужчина её увидел, стало для него таким облегчением, что даже пришлось закрыть лицо руками, пряча от девушки свои слёзы. Лейтенант располагал транспортом и, согласно полученным приказам, отвёз раненого вместе с Нивеей прямо до дворца министра в Винья дель Мар, где его супруга уже приготовила им отдельную комнату. «Муж говорит, что ты останешься здесь, пока заново не сможешь ходить, сынок», — объявила она. Врач семьи Вергара использовал все научные средства, чтобы вылечить человека. Однако когда спустя месяц рана всё ещё не зажила, а Северо продолжал бороться с приступами лихорадки, Нивея поняла, что душа человека не на шутку искалечена ужасами войны, и единственным средством от таких угрызений совести, пожалуй, была лишь любовь. Вот тогда девушка и решила прибегнуть к крайним мерам.

— Я попрошу разрешения у своих родителей выйти за тебя замуж, — объявила она Северо.

— Я же умираю, Нивея, — прошептал он.

— Вечно у тебя какие-то отговорки, Северо! Агония никогда не считалась помехой для брака.

— Ты хочешь стать вдовой, не будучи супругой? Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что я пережил с Линн.

— Я не буду вдовой, потому что ты не умрёшь. А ты смог бы просто попросить меня выйти за тебя замуж, двоюродный мой братец? И сказать мне, например, что я женщина твоей жизни, твой ангел, твоя муза или что-то ещё в таком же духе. Ну же, придумай что-нибудь, дружище! Скажи мне, что не можешь без меня жить, ведь это, по крайней мере, правда, разве нет? Допускаю, что быть единственным романтиком в наших отношениях мне совсем не по душе.

— Ты не в себе, Нивея. Я даже не полноценный человек, я всего лишь несчастный инвалид.

— Не считая недостающей ноги, тебе чего-то ещё не хватает? — обеспокоенная, задала вопрос девушка.

— А тебе кажется этого мало?

— Если всё остальное у тебя на месте, мне кажется, ты потерял совсем немного, — рассмеялась она.

— Тогда выходи за меня замуж, ну пожалуйста, — прошептал он с глубоким облегчением и всхлипыванием, что застряло в горле, и ещё слишком слабый, чтобы её обнять.

— Не плачь, двоюродный братец, для этого нога тебе вовсе не нужна, — возразила она, склоняясь над кроватью с тем же самым жестом, что, находясь в бреду, он видел не раз.

Спустя три дня они поженились в наскоро проведённой церемонии в одной из великолепных приёмных роскошного дома министра в присутствии обеих семей. Ввиду сложившихся обстоятельств, это была частная свадебная церемония, однако даже только самых близких родственников набралось девяносто четыре человека. Северо появился перед гостями бледным и слабовольным, сделав стрижку под Байрона. Щёки молодого человека были чисто выбриты, да и выглядел он нарядно — в рубашке с отутюженным воротником и золотыми пуговицами и в шёлковом галстуке, только вот сидел он в кресле на колёсах. На то, чтобы придумать наряд невесты и сообразить соответствующее приданое, совершенно не было времени, однако родные и двоюродные сёстры собрали ей два баула, полных домашней одежды, которую вышивали годами для своего приданого. Молодая женщина оделась в платье из белого атласа, а голову украсила бриллиантовой с жемчугом тиарой, которую любезно одолжила дядина жена. На сохранившейся свадебной фотографии она выглядит бесподобно, стоя рядом с креслом своего мужа.

Этот вечер ознаменовался семейным ужином, на котором, однако, не присутствовал Северо дель Валье, потому что его слишком утомили эмоции подходящего к концу дня. После того, как разошлись гости, тётя Нивеи отвела ту в уже приготовленную отдельную комнату. «Я сожалею, что твоя первая брачная ночь выдалась такой…», — пробормотала добрая сеньора, слегка зардевшись румянцем. «Не волнуйтесь так, тётя, молитвы к Богородице утешат меня», — возразила на это молодая девушка.

Она подождала, пока уснёт весь дом. И когда уверилась, что в нём не стало ни одной живой души, за исключением солёного ветра с моря, в основном, разгуливающего среди деревьев в саду, то осторожно отправилась по длинным коридорам всё ещё чужого дворца и спустя некоторое время вошла в комнату Северо. Монахиня, нанятая для того чтобы блюсти сон больного, сама удобно раскинулась в кресле, где глубоко и мирно почивала. Северо же, тем временем, бдел, ожидая свою любимую. Она поднесла палец к губам, призывая молодого человека вести себя тихо, затем потушила газовые лампы и проникла к нему в постель. Нивея воспитывалась у монахинь и происходила из живущей по старинке семьи, где никогда не упоминалось о предназначениях тела и ещё менее обо всём, связанном с воспроизведением рода человеческого. Но, с другой стороны, девушке уже стукнуло двадцать лет, в груди билось пылкое сердце, и к тому же юная особа отличалась хорошей памятью. Она очень хорошо помнила все тайные игры со своим двоюродным братом, что происходили по тёмным углам, форму тела Северо, душевное волнение от никогда не насыщаемого удовольствия, от так называемого очарования греха. В это время их обоих сдерживали стыдливость и вина, и двое выходили из запрещённых углов, слегка дрожа, порядком истощённые и с пылающей жаром кожей. В те годы, проведённые врозь, у каждого было время вновь мысленно пережить всё — вплоть до мгновений, разделённых друг с другом, и взглянуть на детское любопытство как на глубокое чувство любви. Кроме того, она пользовалась в своих интересах библиотекой родного дяди Хосе Франсиско Вергара, человека свободомыслящего и современного, кто не мирился с какими-либо ограничениями своих умственных желаний и ещё менее того не выносил религиозной цензуры. Когда Нивея сортировала книги по науке, искусству или на военную тематику, то случайно обнаружила способ открыть некую потайную полку. Так она очутилась перед целым собранием презренных романов, занесённых церковью в чёрный список, а также эротических текстов. Среди них была и занимательная коллекция японских и китайских рисунков, изображающих вверх тормашками пары людей в зачастую физиологически невозможных позах, однако ж, способных вдохновить даже самого аскетичного человека с большей долей здравого смысла и обладающего таким богатым воображением, как и она сама. Тем не менее, самыми поучительными текстами оказались порнографические романы некой Анонимной Дамы, кое-как переведённые с английского на испанский язык. Их-то молодая девушка, пряча в портфель, и забирала один за другим, осторожно читала и снова тайком ставила на то же место — совершенно напрасная предусмотрительность, потому что дядя был всё больше занят военной кампанией, а в этом огромном дворце больше никто в библиотеку и не заходил. Ведомая подобными книгами, молодая девушка исследовала собственное тело, изучала элементарные понятия древнейшего искусства человечества и готовилась к тому дню, когда наконец-то сможет применить теорию. Она, конечно же, знала, что совершала ужасный грех — а удовольствие всегда и есть грех — и всё же избегала обсуждать данную тему со своим исповедником, ведь той казалось, что получаемое сейчас и в будущем удовольствие было вполне равнозначно риску оказаться в адском огне. Девушка молилась, чтобы смерть не захватила её врасплох, и до того, как испустить дух, ей бы удалось признаться в том времени наслаждения, что и предоставляло чтение известных книг. Она никогда и не предполагала, что подобное самообразование в один прекрасный день поможет вернуть к жизни человека, которого столь сильно любила и с кем занималась этим в трёх метрах от спящей монахини. Начиная с первой, проведённой совместно с Северо ночи, Нивея взяла себе за правило угощать монахиню чашкой горячего шоколада с несколькими сухими печеньицами, когда сама уже было собиралась проститься с мужем, а затем и удалиться в свою комнату. Тот шоколад содержал дозу валерьянки, способную усыпить даже верблюда. Северо дель Валье никогда себе и представить не мог, что его целомудренная двоюродная сестра оказалась способной на столько и таких необычных героических поступков. Рана в ноге, что вызывала у него колющую боль, лихорадку и слабость, ограничивала мужчину несколько пассивным поведением. Хотя именно то, в чём у него недоставало силы, и наводило молодую девушку на мудрые решения. У Северо не было ни малейшего понятия, что, оказывается, такие выходки вполне реально осуществить, хотя, и он в этом не сомневался, христиане подобным образом себя не ведут, однако всё это никак не мешало прибегать к ним в полной мере. Всё же было совсем не так; ведь он знал Нивею с самого детства и думал, что двоюродная сестра, должно быть, узнала об этом в турецком гареме. Однако его несколько тревожил способ, которым девушка научилась стольким разнообразным уловкам настоящей публичной женщины, хотя мужчине хватало соображений не спрашивать её об этом. Молодой человек покорно следовал за ней по своеобразной дороге чувств, докуда, конечно, позволяло его собственное тело, по ходу дела полностью истощая свою душу. Оба под простынями пытались повторить позы, описанные в порнографических романах, хранившихся в библиотеке уважаемого военного министра, и другие, которые тотчас придумывали сами, побуждаемые желанием и любовью, однако ж, ограниченные перебинтованной культёй и храпящей в кресле монахиней. Рассвет заставал их врасплох, трепещущих в невероятном переплетении рук, со слившимися и дышащими в унисон ртами, и как скоро в окне зачиналось великолепие наступавшего дня, так же быстро, словно тень, девушка ускользала обратно к себе в комнату. Прежние игры переросли теперь в некую похотливую гонку, оба ласкали друг друга с ненасытным аппетитом, целовались, лизались и проникали куда только это представлялось возможным, причём всё происходило в темноте и ничем не нарушаемой тишине. То и дело заглушали собственные вздохи и кусали подушки, подавляя радостное сладострастие, что снова и снова возносило обоих к славе за столь короткое время тех неповторимых ночей. Часы летели пулей: едва Нивея, точно дух, появлялась в комнате и проникала в самые недра постели Северо, как уже наступало утро. Никто из них двоих так и не сомкнул глаз, ведь просто не могли позволить себе потерять ни минуты тех счастливых встреч. На следующий день молодой человек, точно новорождённый, спал до полудня, она же, напротив, встала рано со смущённым видом некой сомнамбулы и тотчас взялась за выполнение повседневных дел. По вечерам Северо дель Валье отдыхал на террасе в своём кресле на колёсах, смотря на уходящее за море солнце, тогда как супруга сидела рядом и клевала носом, вышивая скатёрочки. На людях оба вели себя, точно брат с сестрой, никаких взаимных прикосновений и почти что даже взглядов, но несмотря на это окружающие всё не находили себе место из-за испытываемого мучительного беспокойства, вызываемого поведением известной парочки. Двое же проводили день, то и дело считая часы, ожидая в бредовой горячности наступления определённого времени, пока они вновь смогут позволить себе объятия в кровати. То, чем они занимались по ночам, приводило в ужас самого доктора, их семьи и общество в целом, не говоря уж и о нанятой ухаживать монахини. Родственники и друзья живо обсуждали самопожертвование Нивеи, этой молодой невинной девушки столь ревностной католички, обрёкшей себя лишь на платоническую любовь, и душевную крепость Северо, потерявшего ногу и, защищая родину, окончательно загубившего свою жизнь. Интриги кумушек пустили слух, что, мол, на поле битвы молодой человек потерял не только ногу, но ещё и мужские признаки. Вот бедняжки, — вздыхая, бормотали про себя люди, даже толком не подозревая о том, что же на самом деле происходило с легкомысленной по своему виду парочкой.

За неделю спаивания монахини шоколадом и занятий любовью на манер египтян рана от ампутации чудом зажила, и исчезла лихорадка. Не прошло и двух месяцев, как Северо дель Валье уже ходил на костылях и начал поговаривать о деревянной ноге, пока, прячась в любой из двадцати трёх ванн дворца своего дяди, Нивею всё тошнило и тошнило. Когда не осталось больше никаких средств, за исключением разве что открыть семье беременность Нивеи, всеобщее удивление достигло таких размеров, что все стали считать эту беременность настоящим чудом. Самой скандальной в подобных обсуждениях, без сомнения, была монахиня, хотя Северо и Нивея всегда подозревали, что, несмотря на внушительные дозы валерьянки, у этой святой женщины была возможность многому научиться; та скорее притворялась спящей, дабы не лишать себя удовольствия шпионить за ними. Единственным человеком, кому удалось представить, каким образом они всё это делали, и кто не уставал нахваливать опытность влюблённой парочки, не переставая громко и от души смеяться, был сам министр Вергара. Когда Северо уже мог делать первые шаги на своей искусственной ноге, а живот Нивеи нельзя было скрыть, влиятельный дядя помог паре обосноваться в другом доме и даже устроил на работу самого Северо дель Валье. «Стране и либеральной партии просто необходимы люди с такой отвагой, как у тебя», — сказал он тогда, но, отдавая должное правде, на деле Нивея оказалась куда смелее.

Я не была знакома с моим дедом Фелисиано Родригес де Санта Крус, он умер за несколько месяцев до того, как я приехала жить к ним в дом. С человеком случился апоплексический удар, когда тот сидел на почётном месте за столом очередного, устроенного в особняке Ноб Хилл банкета, и с трудом глотал пирог из оленины, запивая кушанье французским красным вином. Тогда несколько находившихся тут же подобрали мужчину с пола и кое-как положили умирающего на диван, с особой осторожностью укладывая красивую голову арабского принца на колени Паулины дель Валье. Она, чтобы подбодрить любимого, всё тому повторяла: «Не умирай, Фелисиано, послушай, вдов никто и никуда не приглашает…. Дыши, дружище! Дыши же, и я тебе обещаю, что сегодня непременно уберу задвижку с двери своей комнаты». Рассказывают, что Фелисиано даже удалось слегка улыбнуться, прежде чем его сердце пронзила сумасшедшая боль. И до сих пор существует бесчисленное количество снимков этого жизнерадостного, богатырского телосложения чилийца; человека настолько легко представить и поныне живым и здоровым, потому что тот вовсе и не позировал ни художникам, ни фотографам, напротив, своими спонтанными жестами он всецело производит впечатление неподдельного удивления. Смеялся, выставляя акульи зубы, обильно сопровождал свою речь жестами, двигался всегда уверенно и отчасти с наглостью пирата. С его смертью Паулина дель Валье пала духом, её охватила такая депрессия, что даже не смогла присутствовать на похоронах, а также ни на одном из многочисленных чествований, которые отдавал ему весь город. Так как никого из троих детей не было рядом, Паулине удалось взвалить ответственность за похороны на мажордома Вильямса и адвокатов семьи. Двое младших сыновей всё-таки приехали, хотя и несколько недель спустя. Матиас, не медля, предпочёл отправиться в Германию и, оправдываясь своим здоровьем, так и не появился у матери, чтобы просто по-человечески утешить. Впервые в жизни Паулина утратила всё своё кокетство, а также аппетит и интерес к бухгалтерским книгам, отказывалась выходить на люди и целые дни проводила в кровати. В подобном состоянии женщина никому не позволяла себя видеть; единственными, кто знал о её слезах, были служанки да Вильямс, притворявшийся, будто не понимает, что происходит, ограничиваясь лишь наблюдением с благоразумного расстояния, чтобы всегда смочь прийти на помощь, если его об этом попросят. Однажды вечером женщина случайно остановилась перед огромным роскошным зеркалом, занимающим полстены ванной комнаты, и увидела, наконец, ту, в кого превратилась: на неё смотрела жирная, вся в лохмотьях, ведьма с черепашьей головкой, увенчанной копной из седых косм. Дама издала неподдельный крик ужаса. Ни один человек в мире — и меньше всех Фелисиано — не заслуживал именно такого самоотречения, пришла она к выводу. Постепенно оценивая обстановку, поняла, что как раз сейчас и наступил подходящий момент для того, чтобы броситься на землю, в самые её недра, и вновь подняться на поверхность.

Тогда она позвонила в колокольчик, зовя таким способом своих служанок. Им та приказала помочь ей как следует вымыться и принести парик. Начиная с этого дня, женщина, проявив железную волю, окончательно оправилась от траура, и причём без какой-либо иной помощи, за исключением, пожалуй, внушительных гор различных сладостей и продолжительных, принимаемых в лохани, ванн. Ночь же захватывала её врасплох, и, как правило, делала это открыто и прямо в ванной, хотя плакать женщина всё же перестала. На Рождество из своего затворничества дама, наконец-то, вышла в свет, и, несмотря на несколько лишних килограмм, по-прежнему идеально сложенная. И тогда, нимало удивившись, всё-таки убедилась, что мир без неё и не думал переставать вращаться вокруг своей оси и, более того, ни одна душа по ней не скучала, что, впрочем, и побудило женщину определённо и прочно заново встать на ноги. И не позволила бы того, чтобы её не замечали, — твёрдо решила для себя дама; ведь той только что исполнилось шестьдесят лет, и подумывала пожить ещё не менее тридцати — а для того, чтобы огорчать своих близких, жить дольше было даже и ни к чему. Женщина носила траур всего несколько месяцев, и это было лишь меньшее, что могла бы сделать из уважения к Фелисиано. Хотя ему бы не понравилось увидеть её похожей на одну из тех греческих вдов, обрекающих себя носить чёрные одеяния всю оставшуюся жизнь. Дама наметила свой новый гардероб преимущественно пастельных тонов уже на следующий год, а также путешествие по Европе в своё удовольствие. Всегда хотела съездить в Египет, хотя Фелисиано постоянно высказывался, что, мол, это лишь страна песка и мумий, где всё интересное случилось три тысячи лет назад. Теперь же, оставшись одна, вполне могла бы осуществить свою мечту. Вскоре всё же поняла, до чего изменилась жизнь, и сколь мало стало её уважать общество Сан-Франциско. Ни за какие деньги оно не смогло бы простить её испанское происхождение и акцент простой поварихи. Как, шутя, сама и говорила, её перестали куда-либо звать, уже не была первой, кто получал приглашения на праздники, а также её не просили присутствовать на торжественном открытии больницы или памятника. А со временем даже и имя этой женщины перестали упоминать на страницах общественных изданий и практически не замечали в опере. Одним словом, даму вообще перестали где-либо принимать. С другой стороны, расширить своё дело в подобных условиях оказалось задачей непростой, потому что, оставшись без мужа, одновременно лишилась и тех, кто бы смог представить её в состоятельном обществе местных финансистов. Дама произвела тщательный подсчёт своего состояния и поняла, что её трое детей проматывали деньги куда быстрее, нежели сама смогла бы их заработать; у неё повсюду были долги, но ещё до своей кончины Фелисиано всё-таки сделал несколько провальных манипуляций, не посоветовавшись с женой. Та не была столь богатой, как себе думала, но и о каком-либо разорении тоже не шла речь. Женщина позвала Вильямса и приказала тому нанять декоратора, который бы взялся за переделку гостиниц, шеф-повара для организации ряда званых обедов, что предложила бы под Новый год, а также занимающегося путешествиями человека, с которым планировала поговорить о Египте, и портного, чтобы обсудить свои новые наряды. Вот за подобными вещами дама постепенно и пришла в себя от вызванного неожиданным вдовством шока, от которого также помогли и принятые чрезвычайные меры. Именно в этот момент в её доме появилась девочка, одетая в платье из белого поплина, кружевную шапочку и лакированные туфельки, держась за руку женщины, одетой в траурное платье. Обе были ни кем иным, как Элизой Соммерс и её внучкой Авророй, с которыми Паулина дель Валье не виделась примерно лет пять.

— Вот я и привела к вам девочку, как вы сами и хотели, Паулина, — грустно сказала Элиза.

— Святый Боже, что же случилось? — охваченная неподдельным удивлением, спросила Паулина дель Валье.

— Мой муж умер.

— Вижу, что теперь мы обе вдовы… — прошептала Паулина.

Элиза Соммерс объяснила ей, что теперь не сможет заботиться о внучке, потому что должна отвезти труп Тао Чьена в Китай, как ему всегда это и обещала. Паулина дель Валье позвала Вильямса и приказала тому проводить девочку в сад, чтобы показать ребёнку настоящих индюков, пока сами немного поговорят.

— Когда вы думаете вернуться, Элиза? — спросила Паулина.

— Возможно, это путешествие будет очень долгим.

— Я не хочу привязываться к девочке, когда я знаю, что через несколько месяцев придётся вернуть малышку. Моё сердце этого просто не выдержит.

— Я вам обещаю, что подобное не произойдёт. Вы сможете предложить моей внучке гораздо лучшую жизнь, нежели смогу дать девочке я. Ведь я теперь почти как неприкаянная. Без Тао мне нет никакого смысла и дальше жить в Чайна-тауне, и среди американцев я тоже всё никак не устроюсь, да и в Чили мне совершенно нечего делать. Я повсюду иностранка, но всё-таки мне очень хочется, чтобы у Лай-Минг были прочные корни либо же семья и хорошее образование. Северо дель Валье, её законному отцу, вообще-то следует позаботиться и о девочке, однако ж, сам человек сейчас далеко, и у него уже другие дети. Так как вы всегда хотели иметь девочку, я подумала, что…

— Вы очень хорошо поступили, Элиза! — прервала её Паулина.

Паулина дель Валье до конца выслушала трагедию, что привела Элизу Соммерс в такое уныние, а также выяснила подробности об Авроре и даже ту роль, что играл в судьбе малышки Северо дель Валье. Не зная, каким образом это произошло, однако в ходе разговора постепенно куда-то пропала вся злость и гордость, и, взволнованная, она очутилась в объятиях женщины, которую буквально только что считала своим худшим врагом. Теперь же искренне благодарила ту за невероятное благородство, заключающееся в доверии ей внучки, и клялась, что станет настоящей бабушкой, хотя и не такой доброй, какой, разумеется, была она вместе с Тао Чьеном. И всё же женщина намеревалась посвятить свою оставшуюся жизнь заботам об Авроре и подарить малышке настоящее счастье. Именно это и стало бы её наиважнейшей задачей в нашем мире.

— Лай-Минг девочка не глупая. И в скором времени та начнёт спрашивать о своём отце. Но почти до недавнего времени она считала, что её отцом, дедом, лучшим другом и даже Богом был один и тот же человек: Тао Чьен, — сказала Элиза.

— Что вы хотите, чтобы я ей сказала, если вдруг девочка сама об этом спросит? — захотела узнать Паулина.

— Скажите ей правду, её всегда легче всего понять, — посоветовала женщине Элиза.

— Что мой сын Матиас её биологический отец, а мой племянник Северо — законный?

— А почему бы и нет? И скажите малышке, что её мать звали Линн Соммерс, и та была доброй и красивой молодой женщиной, — прошептала Элиза слабым голосом.

Две бабушки попутно вспомнили и о том, что не стоит запутывать внучку ещё больше, а для этого лучше уж решительно разлучить девочку с родственниками по материнской линии, чтобы она впредь не говорила по-китайски, а также чтобы больше не было какой-либо связи с таким её прошлым. В пять лет к разуму дети ещё не прибегают, — к такому выводу пришли обе бабушки; со временем же маленькая Лай-Минг забыла бы и о своём происхождении, и о травме, что нанесли девочке недавно случившиеся события. В свою очередь Элиза Соммерс обязалась впредь не пытаться как-либо общаться с девочкой, а Паулина дель Валье искренне обещала обожать её точно родную дочь, которую страстно желала всю свою жизнь, но кого у неё так и не было. Женщины распрощались, наскоро обнявшись, и Элиза вышла из чёрного хода, чтобы внучка не видела её уходящей.

И я до сих пор очень сожалею, что эти две добрые сеньоры, мои бабушки Элиза Соммерс и Паулина дель Валье, сами решили мою судьбу, так и не позволив мне принять в ней какое-либо участие. С огромной решимостью в свои восемнадцать лет Паулина сбежала из монастыря с остриженной наголо головой, чтобы где-нибудь скрыться со своим женихом. С помощью неё же в двадцать восемь нажила состояние, перевозя на судне доисторический лёд. А теперь моя бабушка Паулина также решительно настаивала на полном уничтожении сведений о моём происхождении. И если бы не ошибка самой судьбы, из-за которой в последний момент рухнули все её планы, задуманное удалось бы осуществить. Я очень хорошо помню своё первое, оставшееся от неё, впечатление. Женщина видела меня входившей на территорию дворца, что возвышался на холме, и как я пересекала сады с зеркалами вод и подстриженными кустарниками. Я же в свою очередь отметила мраморные ступеньки с огромными, в натуральную величину, львами, расположенными по обеим сторонам лестницы, двойную дверь тёмного дерева и обширный зал, куда проникал свет через цветные витражи в величавом своде, что венчал крышу. Я никогда ещё не была в подобном месте, поэтому одновременно ощущала как очарование, так и страх. Вскоре я очутилась перед украшенным барельефом креслом, которое, как трон королева, занимала Паулина дель Валье. Так как я неоднократно видела её восседавшей в одном и том же кресле, то мне совсем не трудно вообразить себе вид этой женщины и в первый день. Та представляется мне украшенной множеством драгоценностей и таким количеством ткани, которого вполне хватило бы на занавески — одним словом, передо мной предстала некая величественная дама. Казалось, на её фоне остального мира и вовсе не существовало. У женщины был красивый голос, именитая естественная изящность и белые, один к другому, зубы, являвшиеся результатом превосходно сделанных из фарфора зубных коронок. К тому времени у неё, разумеется, были уже седые волосы, однако дама до сих пор придавала им тот же каштановый оттенок своей юности и увеличивала объём причёски за счёт ряда умело уложенных накладок из волос наподобие напоминавшего башню пучка. Раньше я нигде не видела творение таких размеров, однако ж, идеально подходящего габаритам и великолепию её особняка. Теперь, наконец-то, узнав о случившемся в предшествующие этому моменту дни, я поняла, до чего же было несправедливо приписывать мой испуг лишь этой устрашающей бабушке. Когда меня привели в дом, ужас был неотъемлемой частью моих пожиток, состоящих из небольшого чемодана и китайской куклы, в которую я тогда крепко вцепилась. После того как я погуляла по саду и посидела в огромной пустой столовой с чашей с мороженым, Вильямс отвёл меня в зал с акварелями. Там, как я предполагала, меня ждала бабушка Элиза, но вместо неё почему-то встретилась с Паулиной дель Валье. Она подошла ко мне хитро, словно пыталась поймать нелюдимого кота, и сказала, что очень меня любит, и что отныне и впредь я буду жить в этом огромном доме, и у меня будет много кукол, а также пони и небольшая карета.

— Я — твоя бабушка, — разъяснила она.

— Меня попросили разузнать, где моя настоящая бабушка.

— Я и есть твоя самая настоящая бабушка, Аврора. А другая, она уехала в длительное путешествие, — объяснила мне Паулина.

И тут я побежала, пересекая на своём пути сводчатый зал, а затем затерявшись где-то в библиотеке. После чего я, наконец, скорым шагом направилась в столовую. Там я залезла под стол, где и съёжилась, онемев от смущения. Это был огромный предмет мебели, облицованный зелёным мрамором и с ножками, украшенными вырезанными на них фигурами кариатид — передвинуть его куда-либо не представлялось возможным. Вскоре пришли Паулина дель Валье, Вильямс и пара слуг, решивших между собой попросту меня обольстить. Я же выскользнула, точно ласка, едва чьей-то руке удалось приблизиться. «Оставьте её, сеньора, тогда она выйдет сама», — намекнул Вильямс, но ввиду того, что прошло несколько часов, а я всё пряталась под столом, мне принесли очередную порцию мороженого, подушку и одеяло. «Когда девочка уснёт, мы её достанем», — сказала Паулина дель Валье, однако ж, я не спала, и, напротив, даже помочилась сидя на корточках, полностью при этом осознавая совершённый мной проступок, хотя, для того чтобы отправиться на поиски ванны, была слишком напугана. Так я пребывала под столом даже во время ужина самой Паулины. Из своего укрытия мне были прекрасно видны толстые ноги этой женщины, обутые в тесные туфли из атласа, из которых в виде валиков вылезал оплывший жир её ног, и чёрные брюки помогающих за столом слуг. С огромным трудом женщина всё же наклонилась пару раз, чтобы всего лишь со мной перемигнуться, я же в ответ на этот жест лишь прятала лицо в колени. Я умирала от голода, усталости и желания помыться, но сама была столь же высокомерной, как и Паулина дель Валье, поэтому легко и быстро уговорам не поддалась. Спустя немного времени Вильямс подсунул под стол поднос уже с третьим мороженым, лепёшками и большим куском шоколадного пирожного. Я подождала, пока тот удалится, и когда почувствовала реальный голод, решила всё же поесть. Однако чем больше я вытягивала руку, тем дальше оказывался поднос, который мажордом медленно тянул за верёвку. Когда я, наконец-то, смогла взять лепёшку, то поняла, что нахожусь уже не в своём убежище. Но так как в столовой больше никого не было, то я спокойно могла пожирать принесённые мне сладости. Хотя стоило появиться малейшему шуму, как я летящей походкой тотчас возвращалась под стол. То же самое повторялось и несколько часов спустя, уже под утро, пока, следуя за движущимся подносом, я не добралась до двери, где меня ждала Паулина дель Валье с желтоватым милым щенком, которого и передала мне в руки.

— Возьми, это тебе, Аврора. Щеночек тоже чувствует себя одиноким и испуганным, — сказала мне женщина.

— Моё имя Лай-Минг.

— Твоё имя Аврора дель Валье, — возразила она категорическим тоном.

— Где ванная? — прошептала я со скрещенными ногами.

С данного момента и начались мои отношения с этой величественной бабушкой, которую мне уготовила сама судьба. Она устроила меня в соседней от своей комнате и разрешила спать вместе со щенком, которого я назвала Карамело, потому что собака была именно этого цвета. В полночь я проснулась от того же кошмара о детях в чёрных пижамах и, не думая дважды, летящей походкой направилась в легендарную кровать Паулины дель Валье, как и раньше любила проникать каждое утро в постель своего деда, чтобы тот меня приласкал. Я уже привыкла оказываться в крепких руках Тао Чьена, ничто не поднимало мне дух так, как его морской запах и нудная цепочка нежных слов на китайском языке, которую он произносил в полусонном состоянии. Я не знала, что нормальные дети вообще-то не пересекают порог комнаты взрослых и тем более не укладываются в их постель. Лично я росла, вечно окружённая тесным физическим контактом, с частыми поцелуями и бесконечным укачиванием на руках моих бабушки и дедушки по материнской линии, и кроме объятий просто не знала иного способа утешения или отдыха. Увидев меня, Паулина дель Валье тут же отпрянула чуть ли не со скандалом, после чего я начала тихонько выть на пару с несчастной собакой, и такое жалкое состояние нас обоих невольно нас же и сблизило. Я прыгала в кровать и зарывалась в простыни с головой. Полагаю, что засыпала сразу же, ведь рассвет неизменно встречала, съёжившись рядом с её большими и надушенными ароматом гардений грудями и с устроившимся у меня в ногах щенком.

Проснувшись среди дельфинов и флорентийских наяд, первым делом я спросила о своих бабушке и дедушке, Элизе и Тао. Их я тщательно искала по всему дому и саду, а потом устроилась у двери и стала ждать, пока они сами ко мне не придут. Всё то же самое повторялось до конца недели, несмотря на прогулки, подарки и нежности со стороны Паулины. В субботу я сбежала. Я ещё не оказывалась на улице в одиночестве и была не способна там ориентироваться, однако ж, инстинкт подсказал, что нужно было спуститься с холма. Таким способом я и добралась до центра Сан-Франциско, по которому, напуганная, бродила несколько часов, пока смутно не разглядела в толпе двоих китайцев с небольшой повозкой, полной одежды, что надо было постирать. Я решила последовать за ними, держась на благоразумном расстоянии, потому что люди уж очень походили на моего дядю Лаки. Те направлялись в Чайна-таун — именно там располагались все прачечные города — и вскоре я вошла на территорию столь знакомого мне квартала, где почувствовала себя гораздо увереннее, хотя по-прежнему не обращала внимания на названия улиц, а также и не припоминала адреса моих бабушки и дедушки. Для того чтобы попросить о помощи, я была застенчивой и слишком испуганной, поэтому всё ходила и ходила без определённого направления, ведомая лишь запахами еды, звуком языка и видом множества небольших торговых палаток, которые уже не раз обегала раньше, держась за руку моего деда Тао Чьена. В какой-то момент меня одолела усталость, из-за чего и пристроилась на пороге ветхого здания, где меня тут же стало клонить в сон. Спустя некоторое время я проснулась от встряски и ворчания некой пожилой женщины с тонкими, нарисованными углём посередине лба, бровями, благодаря которым лицо становилось похожим на маску. Я издала крик ужаса, хотя вырываться было поздно, потому что она уже сжимала меня двумя руками. Затем женщина отвела меня, брыкающуюся, в какую-то зловонную каморку, где и заперла. В помещении, куда я попала, очень плохо пахло, и со страха и голода я предположила, что заболеваю, потому что меня начало тошнить. Я совершенно не знала, где находилась. Едва оправившись от тошноты, я во всё горло стала звать своего деда, после чего вернулась та же женщина и залепила мне несколько пощёчин, от которых у меня перехватило дыхание; ведь раньше меня никогда не били и думаю, что от подобного было больше удивления, нежели боли. Она мне приказала на кантонском наречии китайского языка, чтобы я замолчала, или та выпорет меня бамбуковым прутом. Затем женщина меня раздела, осмотрела целиком и полностью, обращая особое внимание на рот, уши и половые органы, после чего одела меня в чистую рубашку и унесла мою перепачканную одежду. Я снова осталась одна в комнатёнке, которую окутывал полумрак, становящийся всё больше по мере того, как уменьшался свет в единственной пустóте, где была вентиляция. Думаю, что подобное приключение все-таки оставило на мне клеймо, потому что прошло уже двадцать пять лет, а я всё ещё содрогаюсь от ужаса, когда вспоминаю те нескончаемые часы. Тогда дети не гуляли по Чайна-тауну в одиночестве, семьи их ревниво оберегали, потому что из-за малейшей невнимательности со стороны взрослых те запросто могли исчезнуть в дебрях детской проституции. Для этого я была слишком молода, однако ж нередко похищали или, совершенно того не скрывая, покупали малолеток и моего возраста, чтобы уже с детства обучить несчастных девочек всему разнообразию развращённости. Женщина вернулась спустя несколько часов, когда уже полностью стемнело, и пришла та в сопровождении мужчины, бывшем гораздо моложе. Оба осмотрели меня при свете лампы и начали что-то горячо обсуждать на известном мне языке. Тогда я мало что поняла, потому что была слишком истощена и вдобавок умирала от страха. Пару раз мне вроде послышалось имя моего деда Тао Чьена. Затем люди куда-то ушли, и я вновь осталась одна, дрожа от холода и ужаса неизвестно сколько времени. Когда же дверь открылась вновь, меня ослепил свет лампы, и я услышала своё имя Лай-Минг на китайском языке и тотчас узнала своеобразный голос дяди Лаки. Его крепкие руки подняли меня, а дальше я уже ничего не знала, потому как полученное облегчение меня разом ошеломило. Также я не помню ни обратного путешествия в экипаже, ни того, как я снова оказалась в особняке Ноб Хилл прямо перед своей бабушкой Паулиной. В моей памяти ничего не сохранилось и о том, что произошло в последующие недели, потому что я подцепила ветряную оспу и была очень больна — одним словом, тогда в моей жизни наступило далеко не однозначное время, полное различных изменений и многих противоречий.

Теперь, увязывая между собой непредвиденные обстоятельства своего прошлого, могу, нисколько не сомневаясь, утверждать, что меня спасла удача дяди Лаки, которую я получила от него ещё в глубоком детстве. Женщина, что похитила меня на улице, прибегла к помощи представителя своей банды одноруких, потому что в Чайна-тауне ничего не происходило без их ведома и одобрения. Влияние различных банд одноруких распространялось на всё остальное население. Это были закрытые и ревностные ассоциации, которые объединяли своих членов, требуя от них преданности и взносов, взамен чего обеспечивали безопасную жизнь, помогающие найти работу связи и давали обещание вернуть тела оставшимся в Китае членам семьи, если те умрут на американской земле. Человек не раз видел меня идущей за руку с моим дедом, и по счастливой случайности сам принадлежал к той же банде одноруких, что и Тао Чьен. Именно он и позвал моего дядю. Первым порывом Лаки было отвезти меня к себе домой, чтобы его новоиспечённая супруга, недавно выписанная из Китая по каталогу, взяла бы за меня ответственность, однако потом сам с собой решил, что родительские наставления всё же необходимо уважать. Доверив меня Паулине дель Валье, моя бабушка Элиза уехала, забрав тело своего мужа, чтобы достойно похоронить любимого в Гонконге.

Она, как и Тао Чьен, никогда не выходила за пределы китайского квартала Сан-Франциско, который оба считали для меня слишком маленьким, и желали, чтобы я стала частью всех Соединённых Штатов. Несмотря на то, что я не была согласна с этим принципом, Лаки Чьен не мог ослушаться воли своих родителей, почему и заплатил моим похитителям оговорённую сумму, а затем отвёз меня обратно в дом Паулины дель Валье. А иначе бы я так и не увидела своего дядю и двадцать лет спустя, когда намеренно отправилась его искать, чтобы выяснить последние подробности моей истории.

Гордая семья моих бабушки и дедушки по отцовской линии жила в Сан-Франциско тридцать шесть лет, не оставив после себя никакой зацепки. Я же в своих поисках старалась напасть на её след. На сегодняшний день в особняке Ноб Хилл располагается гостиница, и никто, конечно же, не помнит первых хозяев данного здания. Просматривая старую прессу в библиотеке, я обнаружила многократные упоминания об этой семье на страницах общественных изданий, где также рассказывалась история о статуе Республика, и фигурировало имя моей матери. Ещё я наткнулась на краткое сообщение о смерти моего деда Тао Чьена, точнее на объявление о смерти, написанное в восхваляющем стиле неким Джекобом Фримонтом, а чуть ниже заметила и соболезнования Медицинского общества, которое благодарило чжун и Тао Чьена за сделанный вклад в западную медицину. Это и вправду чуть ли не чудо, потому что китайское население на ту пору было практически невидимым — рождалось, жило и умирало, никак не затрагивая американцев. Несмотря на это, престиж Тао Чьена вышел за границы Чайна-тауна и самой Калифорнии. Со временем доктор приобрёл известность даже в Англии, где прочёл несколько посвящённых иглоукалыванию лекций. Без этих печатных доказательств бóльшая часть главных героев настоящей истории исчезла бы навсегда, унесённая волной неприятных воспоминаний.

Моему бегству в Чайна-таун на поиски бабушки и дедушки по материнской линии поспособствовал и другой стимул, одновременно вынудивший Паулину дель Валье вернуться в Чили. Я понимала, что больше уже не будет ни пышных празднеств, ни прочей расточительности, способных несколько упорядочить то общественное положение, что занимала женщина при живом муже. Она старела в полном одиночестве, вдали от своих детей и родственников, языка и родной земли. Отныне с помощью оставшихся денег больше не получалось поддерживать роскошную жизнь в особняке из сорока пяти комнат, однако ж, у неё ещё было огромное состояние в Чили, где, в целом, жизнь оказалась значительно дешевле. Кроме того, этой женщине прямо в подол свалилась странная внучка, кого считала обязательным полностью лишить известного китайского прошлого, раз уж сама стремилась воспитать в девочке настоящую чилийскую сеньориту. Паулина никак не могла смириться с мыслью, что я опять могу убежать, и поэтому наняла няню-англичанку, чтобы та следила за мной днём и ночью. Уже предала забвению свои планы насчёт путешествия в Египет и пышных банкетов, приуроченных к Новому году, однако ж, спешила с пошивом своих новых нарядов. А затем не медля и методически приступила к делёжке денежных средств, что понадобятся на жизнь в Соединённых Штатах и Англии, отправив в Чили самое необходимое, с помощью чего можно было лишь мало-мальски устроиться, потому что политическая ситуация страны казалась ей всё ещё нестабильной. Женщина написала пространное письмо своему племяннику Северо дель Валье, надеясь восстановить с ним нормальные отношения, и попутно рассказала о случившемся с Тао Чьеном, а также упомянула о решении Элизы Соммерс передать девочку на её попечение, подробно расписав преимущества того, что вырастит малышку именно она. Северо дель Валье понял причины, толкнувшие тётю на подобный поступок, и согласился на выдвинутое ею предложение, потому как на настоящий момент у самого было двое детей, и вот-вот должен был родиться третий. И, тем не менее, молодой человек отказался взять на себя законное опекунство над девочкой, как к тому стремилась женщина.

Адвокаты помогли Паулине адекватно оценить своё материальное положение и продать особняк, а её мажордом Вильямс в это же время взял на себя ответственность за практическую сторону переезда семьи в самую южную точку мира. Более того, сам обещал упаковать всё имущество своей хозяйки, потому что она не хотела ничего продавать, боясь вполне обоснованного злословия окружающих. Согласно задуманному, Паулина помимо меня взяла бы ещё и священника, няню-англичанку и остальную надёжную прислугу, тогда как Вильямс отправил бы в Чили весь багаж и стал бы совершенно свободным человеком, предварительно получив за свои услуги щедрую оплату в фунтах стерлингах. В этом бы и заключалось его последнее поручение в качестве служащего у своей хозяйки. За неделю до её отъезда, мажордом тактично попросил разрешение поговорить с сеньорой с глазу на глаз.

— Извините, сеньора, я могу позволить себе спросить, отчего вы перестали меня уважать?

— Да о чём вы говорите, Вильямс! Вы же знаете, как я вами дорожу, и до чего я благодарна за ваши услуги.

— И всё же вы не желаете, чтобы я поехал в Чили вместе с вами…

— Дружище, ради Бога! Подобная мысль мне и в голову не приходила. Только вот чем британский мажордом занялся бы в Чили? Там его ни у кого нет. Над вами и надо мной окружающие только посмеются. Вы смотрели на карту? Эта страна находится очень далеко, в которой вдобавок никто не говорит по-английски, и в вашей тамошней жизни будет очень мало приятного. У меня нет права просить вас пойти на подобную жертву, Вильямс.

— Если только вы позволите мне сказать, сеньора, то расстаться с вами было бы ещё большей жертвой.

Паулина дель Валье уставилась на своего служащего круглыми от удивления глазами. Впервые в своей жизни женщина поняла, что Вильямс был кем-то бóльшим, нежели просто роботом в чёрном пиджаке с фалдами и белых перчатках. Только теперь она увидела в нём почти пятидесятилетнего человека, широкоплечего и с приятным лицом, обрамлённым густыми рыжеватыми волосами, на котором особенно выделялись проницательные глаза. Ещё дама мысленно отметила про себя в этом преданном служащем грубые руки грузчика и жёлтые от никотина зубы, хотя, надо сказать, никогда не видела того ни курящим, ни сплевывающим табак. Оба замолчали на, казалось, нескончаемый промежуток времени — она, вперившись в стоящего напротив мужчину, а он, не выказывая ни малейшей неловкости, лишь выдерживал её взгляд.

— Сеньора, я не мог и далее не замечать трудностей, что принесло вам вдовство, — наконец, выдавил из себя Вильямс, формулируя мысль в косвенной речи, к которой обычно и прибегал.

— Вы же подтруниваете? — улыбнулась Паулина.

— Да что вы, мне такое и в голову не приходило, сеньора.

— Ага, — откашлялась женщина ввиду долгой паузы, которая последовала за ответом её мажордома.

— Но, тем не менее, я спрашиваю, а кому всё это перейдёт, — продолжил он.

— Скажем так, что вам удалось меня заинтересовать, Вильямс.

— Мне тут пришло в голову следующее: ввиду того, что я не могу поехать в Чили в качестве вашего мажордома, возможно, не такая уж и плохая идея отправиться туда, будучи вашем мужем.

Паулина дель Валье думала, будто где-то внизу разверзлась земля, и она вместе со стулом полетела прямо до её центра. Первая мысль, сверкнувшая в голове этой женщины, была следующая: у человека просто шарики зашли за ролики, и какого-то иного объяснения здесь уже не придумаешь, но по прошествии некоторого времени убедившись в достоинстве и спокойствии мажордома, та проглотила оскорбления, что вот-вот сорвались бы с губ.

— Разрешите мне объяснить вам свою точку зрения, сеньора, — добавил Вильямс. — Я, конечно, никоим образом не стремлюсь исполнять роль супруга в чувственном, так скажем, плане. Также я не претендую и на ваше состояние, которое и впредь останется в полной безопасности, в этом вопросе вы сами примите соответствующие законные меры. Моя роль рядом с вами была бы практически та же самая: помогать вам во всём, в чём смогу, и максимально тактично. Полагаю, что в Чили, равно как и везде в мире, одинокая женщина сталкивается со многими затруднениями. Лично для меня было бы за честь оберегать вас и дальше.

— А что выигрываете вы, добровольно ввязавшись в эти любопытные шашни? — всё выспрашивала Паулина, не в силах скрыть свой язвительный тон.

— С одной стороны, я бы заслужил уважение. А с другой, предположим, что мысль больше вас не увидеть мучает меня с тех пор, как вы начали строить планы насчёт отъезда. Я провёл рядом с вами половину своей жизни и, разумеется, я уже привык.

Паулина потеряла дар речи на ещё одну нескончаемую паузу, во время которой, хотя и безрезультатно, но всё же прокручивала в голове странное предложение своего служащего. В конце концов, получилось так, как и задумала женщина, — это была хорошая сделка с определёнными выгодами для обоих. Он в ближайшем будущем наслаждался бы жизнью на достойном уровне, которого иначе никогда бы и не было, а она ходила бы под руку с человеком, кто, если взглянуть хорошенько, оказался чуть ли не самым видным мужчиной. По своей внешности он и на самом деле походил на представителя британского дворянства. Стоило женщине лишь представить себе лица родственников этого человека в Чили, а также зависть своих сестёр, как она разразилась громким смехом.

— Вы же, как пить дать, младше меня на десять лет и худее килограмм на тридцать, и разве вам не страшно оказаться в смешном положении? — спросила дама, трясясь от смеха.

— Мне нет. А вот вы не боитесь, что вас увидят вместе со мной, с человеком определённого, так скажем, социального положения?

— В этой жизни я уже ничего не боюсь, более того, могу устраивать скандалы только так. Как вас по имени, Вильямс?

— Фредерик.

— Фредерик Вильямс… Хорошее имя, самое что ни на есть аристократическое.

— Мне жаль вам это говорить, но оно, пожалуй, единственное, что у меня есть от аристократа, сеньора, — улыбнулся Вильямс.

И таким образом неделю спустя моя бабушка Паулина дель Валье со своим новоявленным мужем, парикмахером, нянькой, двумя служанками и прочим персоналом, а также и со мной поехала на поезде в Нью-Йорк со всеми необходимыми вещами, где мы на английском корабле отправились в круиз по Европе.

А ещё мы забрали с собой Карамело, который находился на таком этапе развития, когда собаки балуются буквально с любой вещью, которую только отыщут — в нашем же случае ею оказалась бабушкина дублёнка на лисьем меху. Дублёнка отличалась цельными пóлами, находившимися и спереди, и сзади, и Карамело, смущённый неожиданной лёгкостью, с которой тому досталась излюбленная добыча, растерзал её зубами. В бешенстве, Паулина дель Валье уже была готова выбросить за борт проклятую собаку и дублёнку, но тут, испугавшись, я закатила притворную истерику, благодаря которой участникам баловства удалось спасти свою шкуру. Моя бабушка занимала трёхкомнатный номер, в какой заселился и Фредерик Вильямс, правда, в другом конце коридора. В течение всего дня она развлекалась, как могла. Дама, в основном, кушала практически без перерыва, переодевалась так часто, как сменялся род деятельности. Временами же ещё и успевала обучать меня арифметике, чтобы в будущем взвалить на меня ответственность за свои книги по бухгалтерии. И вдобавок делилась со мной историей семьи, чтобы я чётко всё понимала о своём происхождении, в то же время, никогда не раскрывая личность моего отца, как будто я стала жить в клане дель Валье, свалившись к ним с небес. Если я спрашивала о своих матери и отце, бабушка отвечала, что те скончались, и подобное уже совершенно не важно, потому что иметь такую бабушку, как она, более чем достаточно. Меж тем Фредерик Вильямс играл в бридж и читал английские газеты, как, впрочем, и остальные дворяне — пассажиры первого класса. Он отпустил себе внушительные бакенбарды и густые усы с франтоватыми концами, которые, в целом, придавали мужчине важный вид, и теперь свободно покуривал трубку вперемешку с кубанскими сигарами. И признался моей бабушке как бы между делом, что всю жизнь был заядлым курильщиком, и что самым трудным в его работе оказалась необходимость воздерживаться на людях от подобного занятия. Теперь же мог, наконец, смаковать свой табак, сколько душе угодно, и выкинуть в мусор надоевшие мятные пастилки, покупаемые когда-то в большом количестве, от которых давно нажил себе прободной желудок. Во времена, когда зажиточные мужчины выставляли напоказ свои животы и двойные подбородки, в меру худая и атлетическая фигура Вильямса была в приличном обществе нечастым явлением, хотя его непогрешимые манеры оказались куда убедительнее таковых моей бабушки. По вечерам, прежде чем вместе спуститься в танцевальный зал, оба всегда заходили в отдельную каюту, чтобы попрощаться с нянькой и со мной. А дальше разворачивалось настоящее зрелище — она причёсанная и накрашенная своим парикмахером, а также одетая по-праздничному и сверкавшая драгоценностями, точно внушительного размера идол, и он, с некоторых пор ставший видным принцем-супругом. Иногда в этом салоне появлялась я и, изумлённая, шпионила за ними: Фредерик Вильямс мог вести Паулину дель Валье по танцплощадке с уверенностью того, кто в своей жизни только и привык, что носить тяжёлые тюки.

Мы прибыли в Чили лишь через год, когда шаткое состояние бабушки вновь стабилизировалось благодаря спекуляции сахара, чем та занималась в годы Тихоокеанской войны. Её теория оказалась верной: в лихолетье люди едят больше сладкого. Наше прибытие совпало с театральным представлением несравнимой Сары Бернард, исполнявшей свою самую знаменитую роль, играя в опере Дама с камелиями. Своей работой известной актрисе так и не удалось взволновать местную публику, как то произошло с остальными представителями цивилизованного мира. А всё потому, что лицемерное чилийское общество отнюдь не симпатизировало туберкулёзной куртизанке. Зрителям показалось вполне нормальным то, что она пожертвовала любовником ради будущих слухов — они просто не видели причины ни для драмы такого масштаба, ни для увядшей камелии. Знаменитую актрису убедили, что та приехала с визитом в страну непрошибаемых дурачков, высказывание, которое полностью разделяла и Паулина дель Валье. Моя бабушка прогуливалась по нескольким городам Европы в компании сопровождающих, так и не исполнив свою мечту съездить в Египет; она справедливо полагала, что там попросту нет верблюда, способного вынести её вес, отчего придётся осматривать пирамиды, ходя пешком под палящим, точно раскалённая лава, солнцем. В 1886 году мне исполнилось шесть лет, но я по-прежнему говорила на смеси китайского, английского и испанского языков. Тем не менее, уже могла производить в уме четыре основных арифметических действия и с невероятной сноровкой умела переводить французские франки в фунты стерлинги, а последние ещё и в немецкие марки или в итальянские лиры. Я перестала постоянно плакать, вспоминая дедушку Тао и бабушку Элизу, и всё же меня регулярно продолжали мучить те же самые необъяснимые ночные кошмары. В моей памяти жила какая-то чёрная пустота, что-то вечно присутствующее у меня в голове и к тому же опасное, что никогда не удаётся выяснить до конца, нечто неизвестное, наводящее на меня страх, особенно ужасающий в темноте либо же среди толпы. Мне было невыносимо видеть себя в окружении людей — я начинала кричать, точно бесноватая, отчего бабушке Паулине приходилось тут же заключать меня в свои медвежьи объятия, чтобы хоть как-то успокоить. Я привыкла сразу же прятаться в её кровати, как только просыпалась в жутком испуге — вот таким способом между нами росла и крепла тесная дружба; она-то, в чём я совершенно уверена, и спасла меня от помешательства, которое иначе непременно бы меня охватило. Побуждаемая необходимостью меня утешать, Паулина дель Валье изменила ко всем свою бесстрастную манеру поведения, за исключением, пожалуй, только Фредерика Вильямса. Со временем дама смягчилась, стала более терпеливой и нежной и даже слегка похудела, потому что, слоняясь, ходила за мной повсюду, и была столь занята, что даже забыла о сладостях. Я искренне верю, что она меня обожала. И говорю это без ложной скромности ввиду того, что с её стороны подобная мысль не раз подтверждалась. Да и, кстати сказать, бабушка всячески помогала мне расти в обстановке наибольшей свободы по тем временам, заодно возбуждая во мне нужную любознательность и как можно шире знакомя с этим миром. Однако ж, не позволяла мне ни проявлять излишний сентиментализм, ни распускать нюни, «оглядываться назад не следует» — вот какова была излюбленная фраза этой женщины. Она часто со мной шутила, порой и оскорбляя, пока я не научилась подавать бабушке руку — подобный жест лучше всего показывал характер наших отношений. Однажды я нашла во внутреннем дворике лежащую на колесе от экипажа расплющенную ящерицу, которая вот уже несколько дней находилась на солнце, отчего казалась окаменевшей и навсегда застывшей в довольно печальном виде, выпустив кишки. Я подобрала её и, не зная, зачем, стала рассматривать, пока не догадалась, каким образом смогла бы идеально применить животное. В это время я как обычно сидела за письменным столом, выполняя своё задание по математике, и как только моя бабушка, слегка рассеянная, вошла в комнату, я тут же принялась симулировать неподдающийся контролю приступ кашля, услышав который, она подошла и похлопала меня по спине. Я согнулась пополам, закрыв лицо руками, и к ужасу бедной женщины извлекла «изнутри» мелкую ящерицу, уже успевшую пригреться на моей юбке. Столь ярко выраженным был испуг моей бабушки при виде этой твари, явно выскочившей из моих лёгких, что женщина села как бы упав, однако ж, спустя некоторое время она смеялась не меньше меня и сохранила на память маленького зверька, засушив того между страницами в книге. Стоит всё же понять, почему такая сильная женщина боялась правдиво рассказывать о моём прошлом. Мне как-то пришло в голову, что, несмотря на её вызывающую позу, с которой та встречала какую-либо договорённость, внушительного вида сеньора всё же никак не могла возвыситься над предрассудками своего социального класса. И чтобы защитить меня от неодобрительных взглядов общества, она тщательно скрывала наличие во мне китайской крови, скромное окружение моей матери и тот факт, что на самом-то деле я была внебрачным ребёнком. И вот, пожалуй, единственное, в чём я могу упрекнуть подлинного гения, которым и являлась моя бабушка.

В Европе я познакомилась с Матиасом Родригес де Санта Круз и дель Валье. Паулина относилась далеко не с уважением к тому, как поступила моя бабушка, сказав мне правду. И вместо того, чтобы представить человека как моего отца, она сказала, что он лишь очередной дядя, из тех многочисленных, которые, как правило, есть у любого чилийского ребёнка. Ведь на данный момент у всех родственников или друзей семьи уже наступил подходящий возраст, чтобы носить известный титул с определённым достоинством, отчего они автоматически становятся тётями или дядями — вот почему впредь я должна всегда обращаться к доброму Вильямсу дядя Фредерик. То, что Матиас был моим отцом, я узнала несколькими годами позже, когда он вернулся умирать, и сам мне об этом сказал. Человек не произвёл на меня запоминающегося впечатления, на вид был худым, бледным и добрым парнем; сидя, казался молодым, а вот при попытке пошевелиться выглядел куда старше. Ходил с тростью и вечно в сопровождении слуги, который, предугадывая желания, открывал двери, одевал тому пальто, зажигал сигареты, подавал стакан воды, хотя и находившийся на столе с его стороны, однако ж, усилие протянуть руку было для мужчины уже чрезмерным. Моя бабушка Паулина объяснила мне, что дядюшка страдал артритом, и пребывал в состоянии крайне болезненном, которое, в конце концов, превратило его в хрупкое, точно стекло, создание, и сказала, что мне, стало быть, придётся подходить к нему крайне тактично. Через несколько лет умерла и бабушка, так и не узнав, что её старший сын мучился не артритом, а сифилисом.

Крайнее изумление всей семьи дель Валье, когда моя бабушка приехала в Сантьяго, было поистине огромным. Отправившись из Буэнос-Айреса, мы пересекали Аргентину по суше, прежде чем добрались до Чили. По пути пришлось испытать на себе настоящий сафари, учитывая шедший из Европы объём багажа и ещё одиннадцать чемоданов со сделанными в Буэнос-Айресе покупками. Мы путешествовали в экипаже вместе с грузом, который тянула вереница вьючных животных, и в сопровождении возглавляемой дядей Фредериком вооружённой охраны. Ведь по обеим сторонам границы разгуливали разбойники, которые, к счастью, на нас не напали, и поэтому мы прибыли в Чили без всяких интересных подробностей, что, как правило, встречаются в рассказах о переходе через Анды. По дороге мы лишились няньки, которая влюбилась в аргентинца и предпочла остаться, а также и служанки, кого подорвал тиф, однако мой дядя Фредерик устроил всё так, что мы могли нанимать помощников по хозяйству на каждом этапе нашего странствования. Паулина решила устроиться в Сантьяго, другими словами, в самой столице, потому что, прожив порядочное время в Соединённых Штатах, пришла к выводу, что небольшой порт Вальпараисо, где выпало судьбою появиться на свет, останется лишь в её детстве. Вдобавок женщина уже привыкла быть подальше от своих домочадцев, и сама мысль постоянно видеть родственников и находиться у них на глазах — эта ужасная привычка любой многострадальной чилийской семьи — пугала её не на шутку. Однако и в Сантьяго женщина не была от них полностью свободна. В самом городе у неё ещё имелось несколько сестёр, состоящих в браке с «приличными людьми», как назывались между собой представители высшего класса, принимая во внимание тот факт, полагаю, что все остальные относились к категории «всякий сброд». Родной племянник Северо дель Валье, который на то время также жил в столице, появился в доме с женой, чтобы сразу же по прибытии нас поприветствовать. О первой встрече со всем семейством я храню более отчётливое воспоминание, нежели об отце, путешествующем по Европе, потому что люди приняли меня у себя с такой потрясающей любовью, что поначалу я даже испугалась. Самой заметной чертой в Северо была следующая: он, несмотря на лёгкую хромоту и трость, казался принцем, сошедшим с картинок в сказках — считанные разы я видела мужчину красивее, Нивея же блистала своим огромным округлым животом. В те времена воспроизводство потомства считалось неприличной темой для разговора, и среди буржуазии было принято запирать беременных жён дома. Она же не пыталась скрыть своего состояния, напротив, равнодушно выставляла напоказ произошедшее с ней изменение. На улице люди старались не смотреть на женщину, словно у той был какой-то изъян или же дама и вовсе ходила обнажённой. Я никогда не видела нечто подобное, и когда спросила, что же всё-таки произошло с этой сеньорой, бабушка Паулина объяснила мне, что бедняжка проглотила дыню. В отличие от своего статного мужа, Нивея походила на мышь, однако было достаточно поговорить с женщиной пару минут, чтобы в полной мере ощутить её очарование и огромную энергию.

Сантьяго был поистине красивым городом. Расположенный в плодородной долине и окружённый горами — тёмно-лиловыми летом и покрытыми снегом зимой — город был спокойным, торжественным и благоухающим как цветущими садами, так и конским навозом. В целом, у города был офранцуженный вид с вековыми деревьями, площадями, мавританскими фонтанами, воротами и различными проходами, который, несомненно, украшали и элегантно одетые женщины. Разумеется, присутствовали и изысканные магазины, где продавали утончённые товары, привезённые из Европы и стран Востока, а также аллеи и бульвары, предоставлявшие возможность богачам демонстрировать окружающим собственные экипажи и необыкновенных лошадей. По улицам, среди бродячих собак, гнездившихся на крышах голубей и воробьёв, ходили торговцы с корзинами, рекламируя свой скромный товар. Колокола на церквях час за часом возвещали ход времени за исключением разве что сиесты, когда люди отдыхали, и улицы оставались абсолютно пустыми. Сам по себе это был величественный город, очень отличающийся от Сан-Франциско; обладая всеми прелестями близкого расположения к границе, он по-прежнему не терял свой космополитический и красочный вид. Паулина дель Валье купила особняк на улице Армии Освободителей, улице, где жило больше всего аристократов, располагавшейся рядом с Аллеей Наслаждения, которую каждую весну пересекал наполеоновский экипаж. Как правило, он шёл за украшенными плюмажем лошадьми и в сопровождении почётного караула, движущегося в военном параде, приуроченном к патриотическим праздникам, устраиваемым в Парке Марты. Дом не мог сравниться с великолепным особняком в Сан-Франциско, хотя в Сантьяго на фоне остальных смотрелся поистине вызывающей роскошью. Однако жилище представляло собой отнюдь не образец процветания, а недостаток благоразумия, что оставило бы с открытым ртом скорее не небольшое столичное чилийское общество, а мужа с родословной, которого, как поговаривали, «купила» Паулина дель Валье. А ещё породило бы и слухи, распространяемые насчёт огромной золочёной кровати с морскими мифологическими фигурами, бывшей свидетельницей всевозможных грехов, совершаемых этой парочкой стариков. Вильямсу присваивали благородные звания и приписывали дурные намерения. И что за причина возникла у британского лорда, столь утончённого и красивого человека, сочетаться браком с женщиной, известной в округе своим скверным характером и бывшей на порядок старше его? Разве что он мог быть каким-то разорившимся графом, охотником за состоянием, намеревавшимся лишить женщину всех её денег, чтобы затем просто бросить бедняжку. По сути дела, людям хотелось именно такого развития событий, чтобы немного принизить мою высокомерную бабушку, хотя никто и не собирался оскорблять отказом её супруга; вдобавок оба были верны чилийской традиции гостеприимства, особенно по отношению к иностранцам. К тому же Фредерик Вильямс завоевал уважение арабов и христиан своим превосходным поведением и прозаической манерой сталкивать между собой практическую жизнь и монархические понятия. По его мнению, все болезни общества непременно происходят из-за отсутствия дисциплины и недостатка уважения к вышестоящим. Девиз того человека, у которого столько лет он работал прислугой, был следующий: «каждый пусть будет на своём месте, и пусть для каждого останётся его место». Став мужем моей бабушки, бывший мажордом свыкся с ролью олигарха так же естественно, как и раньше выполнял обязанности слуги. Прежде он никогда не пытался смешаться с высшими слоями общества; теперь же, напротив, не связывался с теми, кто из низших, — разделение на классы казалось тому необходимым явлением, помогающим избежать хаоса и пошлости. В этой семье страстных дикарей, какими и были дель Валье, Вильямс вызывал крайнее изумление и восхищение своей чрезмерной вежливостью и бесстрастным спокойствием, явившимися результатом его длившейся целые годы работы мажордомом. Он говорил всего четыре слова по-кастильски, а в неестественном молчании иные усматривали мудрость, гордость и таинственность этого человека. Единственным членом уважаемой семьи, кто мог разоблачить так называемого британского дворянина, был Северо дель Валье, чего, кстати, он никогда не делал, потому как дорожил старым слугой и восхищался родной тётей, любившей подтрунивать надо всеми, ходя при этом гоголем вместе со своим статным мужем. Моя бабушка Паулина вступила в общественную компанию по благотворительности лишь с тем, чтобы подавить зависть и злословие, причиной которых был её собственный капитал. Женщина умела делать подобные вещи, так как сама провела первые годы жизни в стране, где помогать нищим считалось обязательным занятием хорошо обеспеченных дам. Чем больше всего жертвовалось нищим, обегая больницы, приюты, детские дома и небольшие монастыри, тем больше росло уважение общества к состоятельным людям, и, стало быть, они трубили о своих подаяниях на весь свет. Игнорирование этого долга лишь навлекало на себя свирепые взгляды окружающих и порицание священников, что даже Паулина дель Валье не могла не избежать ни чувства вины, ни страха погубить свою душу. Постепенно и я обучалась всему необходимому в благотворительном деле. Хотя, признаюсь, что я всегда чувствовала себя неловко, когда мы приезжали в убогий квартал в своём роскошном, гружённом съестными припасами, экипаже вместе с двумя лакеями и начинали распределять подарки между какими-то существами в лохмотьях. Правда, они, выказывая большую покорность, нас и благодарили, однако ж, в их зрачках по-прежнему хитро сверкала ненависть.

Моя бабушка была вынуждена дать мне домашнее образование, потому что я практически сразу убегала из каждого религиозного учреждения, куда она меня зачисляла. Семья дель Валье убеждала её снова и снова в том, что интернат, пожалуй, единственный способ воспитать из меня нормального ребёнка. Все в один голос утверждали, что мне необходима компания сверстников, которая поможет преодолеть патологическую робость, а также и твёрдая рука монахинь, чтобы обуздать мой характер. «Эту девчушку ты слишком распустила, Паулина, тем самым превратив в настоящее чудовище», — говорили в заведении, и тогда моя бабушка окончательно поверила в то, что уже давно было очевидно. Я спала в кровати вместе с Карамело, кушала и читала, что только ни пожелала, проводила день, развлекаясь играми воображения. В общем, росла без особой дисциплины, потому что никто из моего окружения вовсе не собирался как-то на меня влиять; другими словами, я только и делала, что наслаждалась своим достаточно счастливым детством. Я не могла терпеть все эти интернаты с их усатыми монахинями и сборищем учеников, которые мне сразу же напоминали мучительный ночной кошмар с детьми в чёрных пижамах. Также я просто не выносила строгость существующих в подобных заведениях правил, однообразного распорядка дня и вечного холода этих колониальных обителей. Я даже не знаю, сколько раз повторялся один и тот же заведённый порядок: Паулина дель Валье всегда одевала меня с иголочки, чётко произносила наставления угрожающим тоном, везде водила меня чуть ли не по воздуху и оставляла с баулами в руках у какой-то здоровой и крепкой послушницы. Сама же, гонимая угрызениями совести, удирала оттуда столь быстро, насколько, конечно, позволял её собственный вес. Это были колледжи для богатых девочек, где, в основном, преобладали послушание и бесчестность. Их конечная цель состояла в том, чтобы преподать нам какие-то знания и навыки, дабы впредь мы не были полными невеждами. Ведь видимость культуры или, точнее, её налёт считался ценностью в брачном агентстве, но всё же той слишком недоставало, чтобы позволить нам задавать все интересующие вопросы. Речь в подобном заведении шла лишь о том, чтобы подчинить личную волю общим интересам и воспитать из нас порядочных католичек, самоотверженных матерей и послушных супруг. Свою деятельность монахиням следовало начинать с подавления наших тел, прежде всего, видя в них источник тщеславия и прочих грехов. Так, нам воспрещалось смеяться, бегать и играть на свежем воздухе. Мылись мы раз в месяц и непременно завёрнутыми в ночные сорочки, чтобы не открывать срамные места Божьему оку, от которого никуда не скроешься. Здесь исходили из того, что грамотность даётся человеку от рождения и, стало быть, никоим образом не снижали своей требовательности. Чем нас только не пугали — Богом, чёртом, всеми взрослыми, линейкой, которой били по пальцам, галькой, где приходилось стоять на коленях и исповедоваться в собственных мыслях и желаниях — в общем, лишь страх нас повсюду и окружал. Мы никогда не слышали похвалы из боязни пробудить в нас желание чем-либо хвастаться; в изобилии же, напротив, были всяческие наказания, призванные усмирять наш характер. В этих толстых стенах, как могли, выживали мои одноклассницы в школьной форме, с так туго заплетёнными косами, что иногда даже просвечивала кожа головы, и с местами обмороженными руками ввиду царившего там вечного холода. В противовес собственным семьям девочек, где на каникулах тех баловали, точно принцесс, в подобном заведении легко можно было сойти с ума по полной программе. Я просто не могла этого вынести. Однажды я добилась соучастия работавшего там садовника, перепрыгнула с его помощью ограду и сбежала. Уж не знаю, каким образом я добралась в одиночку до улицы Армии Освободителей, где меня встретил Карамело, впав при этом в присущий ему экстаз. А вот Паулину дель Валье чуть не хватил инфаркт, едва та увидела меня появившуюся в перепачканной глиной одежде и с опухшими глазами. Я провела дома несколько месяцев, пока под давлением окружающего общества моя бабушка не решилась повторить эксперимент. Во второй раз я спряталась уже среди кустарников внутреннего двора на всю ночь, лелея мысль погибнуть от холода и голода. Я на секунду представила себе лица монахинь и членов своей семьи, когда те обнаружили бы мой труп, и горько заплакала о своей судьбе — бедная девочка, страдает, точно мученица, в столь раннем возрасте. На следующий день колледж поставил в известность о моём исчезновении саму Паулину дель Валье, которая, как смерч, явилась в заведение и стала требовать объяснений. В то время как её и Фредерика Вильямса нарядная послушница провожала в кабинет матери-настоятельницы, я, наконец-то, улизнула из зарослей кустарника, где пряталась всё это время, и тайно пробралась к экипажу, что ждал нас во внутреннем дворе. Вскоре я залезла в него так, чтобы кучер ничего не заметил, и быстро спряталась под сиденьем. Все вместе — Фредерик Вильямс, кучер и мать-настоятельница были вынуждены помочь моей бабушке подняться в экипаж, сев в который, та продолжала визжать, что, мол, если девочка не объявится в ближайшее время, то каждый увидит собственными глазами, какова на самом деле Паулина дель Валье! Когда, будучи ещё в пути, я вылезла из своего убежища, она, словно забыв о том, как плакала над безутешным горем, взяла меня за волосы на затылке и задала трёпку на оставшиеся до дома пару куадр. Подобное длилось до тех пор, пока дяде Фредерику не удалось успокоить эту женщину. Однако дисциплина отнюдь не была сильной стороной доброй сеньоры, поскольку, узнав, что я ничего не ела с предыдущего дня и вдобавок провела ночь под открытым небом, она тут же осыпала меня поцелуями и повела угостить мороженым. В третьем заведении, куда бабушка хотела опять меня записать, нам отказали без околичностей, потому что, беседуя с руководительницей, я уверила женщину, что, мол, сейчас она видит перед собой настоящего чёрта с зелёными лапами. И тут моя бабушка сдалась окончательно. Северо дель Валье убедил её, что на самом деле нет никакой причины изводить меня подобным образом ввиду того, что в любом случае имелась возможность освоить все необходимые знания прямо дома вместе с частными педагогами. Моё детство прошло далеко не с одними и теми же боннами по английскому, французскому и немецкому языкам, которых, одну за другой, косила заражённая чилийская вода и приступы ярости Паулины дель Валье. Несчастные женщины возвращались к себе на родину, как правило, страдающие поносом и мучимые дурными воспоминаниями. Моё образование хромало в полной мере до тех пор, пока в моей жизни не появилась исключительная учительница-чилийка, сеньорита Матильда Пинеда, научившая меня практически всем важным вещам, которые я знаю, за исключением, пожалуй, здравого смысла, отсутствовавшего, впрочем, и у неё самой. Эта женщина была натурой страстной и большим мечтателем, писала философские стихотворения, которые никогда не могла опубликовать, а ещё её мучила неутолимая жажда к познанию чего-то нового и врождённая нетерпимость к чужим слабостям, что, как правило, присущи слишком умным представителям человечества. Учительница всячески боролась с ленью в любом проявлении; в присутствии этого человека фраза «я не могу» была просто запрещена. Моя бабушка наняла сеньориту лишь потому, что та объявляла себя агностиком, социалистом и сторонницей женского избирательного права, другими словами, это и было тремя колоссальными причинами, по которым молодую женщину не брали ни в одно воспитательное учреждение. «Посмотрим, устраните ли вы то огромное лицемерие, что присуще этой консервативной и патриархальной семье», — намекнула ей Паулина дель Валье на первой же встрече, поддерживаемая Фредериком Вильямсом и Северо дель Валье, единственными людьми, разглядевшими истинный талант сеньориты Пинеда. Все остальные по-прежнему уверяли, что женщина лишь подпитывала чудовище, которое уже успело во мне зародиться. Тётушки немедленно записали её в «бунтовщики» и предупредили мою бабушку о том, что преподавательница, оказывается, из низшего класса «влюблённых в людей», как таковых окрестили все остальные. Тогда как Вильямс, самый ярый сторонник учения о классах, которого я знаю, питал к даме симпатию. Шесть дней в неделю, ни разу не пропустив, в особняк моей бабушки к семи часам утра приходила учительница, которую я уже ждала, одетая «с иголочки» во всё накрахмаленное с чистыми ногтями и только что заплетёнными косами. Мы завтракали в небольшой будничной столовой, заодно обсуждая важные новости из газет, после чего проводили пару часов за обязательными занятиями, а в оставшееся время ходили в музей и в библиотеку Золотой век, где покупали книги и пили чай с самим библиотекарем, доном Педро Теем. Иногда мы успевали посещать художников, выйти и понаблюдать за природой либо поставить кое-какие химические опыты. А ещё читали истории, писали стихи и делали постановки классических театральных произведений с помощью вырезанных из бристольного картона фигурок. И именно она подсказала моей бабушке мысль организовать дамский клуб, который бы направлял благотворительную деятельность в нужное русло, вместо того чтобы дарить бедным поношенную одежду или же образующиеся на кухнях остатки еды. Иными словами, сеньорита предлагала создать фонд, руководить им, точно банком, и предоставлять займы женщинам, чтобы те начали какой-то небольшой, но свой бизнес: организовали бы птичью ферму или швейную мастерскую, приобрели бадьи для стирки чужой одежды либо четырёхместный экипаж для осуществления перевозок. Или, наконец, занялись бы тем необходимым, что со временем помогло бы выйти из абсолютной нищеты, в которой сейчас и жили эти бедняжки вместе с детьми. Мужчинам же здесь не место, — говорила сеньорита Пинеда, — ведь те тратили бы все займы на вино и, в любом случае, они находятся под защитой различных общественных программ помощи в отличие от женщин и детей, которыми до сих пор всерьёз никто не занимался. «Люди не хотят подарков, они желают достойно зарабатывать на жизнь», — объяснила ситуацию моя учительница, которую сразу же поняла Паулина дель Валье и взялась за данный проект с не меньшим энтузиазмом, чем прежде хваталась за самые алчные планы, помогающие нажить капитал. «Одной рукой зажимаю всё, что могу, а другой даю и таким способом убиваю одним выстрелом двух зайцев: развлекаюсь, как мне нравится, и обеспечиваю себе место в раю», — заливалась хохотом моя своеобразная бабушка. В своей инициативе женщина пошла ещё дальше и не только образовала Дамский клуб, которым руководила с присущей ей энергичностью — да так, что остальные сеньоры не могли перед ней не трепетать — , но также финансировала школы и консультации докторов по вызову. Вдобавок организовала переработку остатков, которые не удавалось продать за прилавком на рынке и в булочных. Обладая по-прежнему приличным состоянием, женщина распределяла денежные средства по сиротским домам и приютам. Когда в гости приходила Нивея, вечно беременная и с несколькими маленькими детьми на руках, сеньорита Матильда Пинеда освобождала помещение. И пока за малышей отвечала домашняя прислуга, мы все вместе пили чай, а они ещё и успевали между собой строить планы о будущем обществе, более справедливом и благородном. Несмотря на то, что Нивее не хватало ни времени, ни материальных средств, она была самой молодой и деятельной среди прочих сеньор — членов клуба моей бабушки. Иногда мы навещали бывшего педагога, сестру Марию Эскапуларио, ныне заведовавшую приютом для стареньких монахинь, потому что её уже отстранили от выполнения обязанностей наставницы, к которым женщина лежала всей душой. Организация решила, что её передовые идеи не достойны учеников и что будет гораздо меньше ущерба, если та переключит своё внимание на заботу об увечных старушках, нежели станет продолжать сеять непослушание в детских умах. Сестра Мария Эскапуларио размещалась в небольшой келье в обветшалом здании, окружённом пленительным садом, где и принимала нас неизменно благодарная за очередную возможность побеседовать с умными людьми, тем самым получив неслыханное в этом приюте удовольствие. Мы, покупая в старомодной библиотеке Золотой век, приносили ей книги, которые она сама и заказывала. А ещё угощали наставницу лепёшками или тортом, что предназначались к чаю, заранее приготовленному лично ей, что сама же и доставала из грубой обёрточной бумаги на парафине и аккуратно разливала по чашкам с отбитыми краями. Зимой мы все размещались в келье — монахиня сидела на единственном имеющимся здесь стуле, Нивея и сеньорита Матильда Пинеда занимали убогую постель, а я устраивалась на полу. Хотя, если погода позволяла, мы предпочитали гулять по чудесному саду среди вековых деревьев, увитых жасмином, розами, камелиями и другим необъятным разнообразием цветов, растущих в до того восхитительном беспорядке, что смесь запахов меня, как правило, просто ошеломляла. Я не упускала ни слова из тех поучительных бесед, и хотя тогда, разумеется, сама понимала крайне мало — однако в своей жизни я больше никогда не слышала столь страстных речей. Женщины шептались между собой по секрету, умирали от смеха и разговаривали о чём угодно, за исключением религии, поступая так из уважения к образу мыслей сеньориты Матильды Пинеды, утверждавшей, что Бог всего лишь очередное изобретение мужчин, помогавшее им контролировать действия других мужчин и в особенности женщин. Сестра Мария Эскапуларио и Нивея считались католичками, хотя ни одна из двух никогда не была так уж страстно увлечена верой в отличие от большинства людей, на ту пору составлявших моё ближайшее окружение. В Соединённых Штатах о религии никто и не упоминал, тогда как в Чили, напротив, её живо обсуждали, собираясь за столом. Моя бабушка и дядя Фредерик время от времени водили меня к мессе, чтобы остальные люди нас там видели, потому что даже Паулина дель Валье с её-то отвагой и деньгами не могла позволить себе роскошь не присутствовать на службе. Семья и общество этого бы просто не вытерпели.

— Ты ведь католичка, бабушка? — спрашивала я её каждый раз, когда мы были вынуждены откладывать прогулку либо чтение книги ради того, чтобы идти к мессе.

Она мне не отвечала.

— Но ведь сеньорита Пинеда не ходит к мессе.

— А ты только посмотри, какие неприятности происходят с бедняжкой. С таким умом, посещай сеньорита мессу, она могла бы быть директором школы…

Вопреки всякой логике Фредерик Вильямс очень хорошо вписался в огромную семью дель Валье и не хуже того приспособился к жизни в Чили. Должно быть, человек обладал очень здоровой пищеварительной системой, потому что был единственным, кто не страдал заворотом кишок от питьевой воды и мог съесть несколько кулебяк, не сорвав себе желудок. Ни один чилиец, которого мы знали, если, конечно, не считать Северо дель Валье и дона Хосе Франсиско Вергара, не говорил по-английски, вторым языком образованных людей был французский, несмотря на проживающее в порту Вальпараисо многочисленное британское население, поэтому Вильямсу ничего не оставалось, как выучить кастильский язык. Соответствующие уроки и давала ему сеньорита Пинеда, и буквально за несколько месяцев, хотя и с усилием, тот стал понимать на слух ломанный, но всё же достаточно ясный испанский язык. Мужчина уже мог читать ежедневные газеты и вести общественную жизнь в Объединённом клубе, где, как правило, играл в бридж в обществе Патрика Эгана, североамериканского дипломата от соответствующего представительства. Моя бабушка добилась, чтобы он стал членом клуба, всего лишь намекнув об аристократическом происхождении человека в английском королевском дворе. Причём так, что никто и не удосужился — веришь ли ты, что в Чили не бывает подобных вещей? — удостовериться в нём ввиду того, что благородные титулы были упразднены ещё со времён независимости, но, с другой стороны, хватило и взгляда на человека, чтобы ему поверить. Так уж пошло, что члены Объединённого клуба были выходцами из «известных семей» и считались «порядочными людьми» — женщины не могли даже пересечь порога — и поэтому невозможно было не заметить личность Фредерика Вильямса. В то время любой важный господин предпочитал биться на дуэли лишь бы избежать стыда быть осмеянным бывшим мажордомом из Калифорнии. Ведь теперь он стал самым утончённым, элегантным и образованным среди прочих членов заведения, лучшим игроком в бридж и, без сомнения, одним из богатейших людей. Вильямс тратил свой день на обсуждение бизнеса моей бабушки Паулины, чтобы смочь той что-то посоветовать, и на попытки разобраться в политике, являвшейся обязательной темой общественных бесед. Он решительно объявлял себя консерватором, как и практически все члены нашей семьи, и скорбел о том факте, что в Чили до сих пор не установилась такая же, как в Великобритании, монархия, потому что демократия всегда казалась ему обыденной и мало продуктивной. На непременных воскресных обедах, регулярно устраиваемых в доме моей бабушки, этот человек чаще разговаривал с Нивеей и Северо — единственными свободомыслящими людьми из всего клана. Хотя его идеи, как правило, и отклонялись, этих троих всё же уважали, которые, как я считаю, тайком подтрунивали над остальными членами недалёкого семейства дель Валье. В редких случаях, когда среди нас находился и дон Хосе Франсиско Вергара, можно было беседовать и по-английски; Фредерик Вильямс же тогда предпочитал держаться на почтительном расстоянии. Дядя Нивеи был единственным, кому удавалось запугать сеньора своим умственным превосходством, и даже, возможно, и единственным, кто немедленно уяснил себе его положение бывшего слуги. Полагаю, многие тогда спрашивали, кем же была я и почему Паулина меня удочерила, однако эту тему никогда не затрагивали в моём присутствии. На семейных воскресных обедах собиралось, порой, до двух десятков двоюродных братьев и сестёр разных возрастов, и никто меня ни разу не расспрашивал о моих родителях. Чтобы принять меня в свою компанию, всем было достаточно знать, что я носила ту же, что и они, фамилию.

Приспособиться к жизни в Чили моей бабушке оказалось ещё труднее, нежели её мужу, хотя, обладая такой фамилией и приличным состоянием, перед той открывались все двери. Женщина задыхалась буквально из-за пустяков и лицемерия окружающего общества и невыносимо скучала по свободе былых времён. Ведь не тщетно же прожила в Калифорнии более тридцати лет, однако как только особняк открыл свои двери, сеньора тут же заняла в общественной жизни Сантьяго главенствующую позицию. И стала вести себя как подобает, вкладывая в поступки львиную долю здравого смысла, с видом знатока того, как в Чили ненавидят богатых и ненавидят особенно сильно, если те ещё и заносчивые. В её услужении теперь не было никаких лакеев, без кого не могла обойтись в Сан-Франциско, напротив сеньору окружали лишь тактичные слуги в белых передниках поверх чёрных костюмов; не устраивалось более никаких вечеров с фараонским размахом, а организовывались скорее скромные праздники в дружеской атмосфере, чтобы даму никто не смог обвинить в вычурности или же назвать вновь разбогатевшей, иными словами, самым худшим из возможных эпитетов. Разумеется, в распоряжении женщины находились роскошные экипажи с завидными лошадьми, а также личная ложа в Муниципальном театре с примыкавшим к ней небольшим залом и буфетом, где приглашённых угощали мороженым и шампанским. Несмотря на возраст и тучность, Паулина дель Валье следила за модой, потому что недавно приехала из Европы и полагала, что стала разбираться в стилях и текущих событиях современной жизни. В этом суровом и заключённом в жёсткие рамки обществе женщина являлась светочем иностранного влияния, единственной сеньорой своего окружения, говорившей по-английски, выписывавшей журналы и книги из Нью-Йорка и Парижа. Она одна заказывала ткани, обувь и шляпы из самого Лондона и впридачу курила на людях те же египетские сигареты, что и её сын Матиас. Покупала произведения искусства и ставила на стол не виданные прежде блюда. Ведь даже самые чванливые семьи всё ещё питались как и неотёсанные капитаны эпохи Завоеваний: супом, мясом с овощами, жареным мясом, бобами и слишком сытными десертами колониальных времён. Впервые в жизни моя бабушка решила подать к столу фуа-гра и широкое разнообразие привезённых из Франции сыров — всё это могли вкушать лишь уже побывавшие в Европе. Понюхав Камамбер и Пор-Салю, одна из приглашённых почувствовала позыв к рвоте и была вынуждена мигом выйти в ванную.

Дом моей бабушки также являлся и местом сбора художников и молодых писателей обоих полов. Творческие люди приходили сюда с целью ознакомиться с произведениями друг друга, написанными по известным канонам классицизма. Если заинтересованное лицо не было седым и не принадлежало к известной фамилии, такому нужно было обладать немалым талантом, чтобы среди других считаться своим; в этой сфере Паулина нисколько не отличалась от остальных членов чилийского высшего общества. В Сантьяго дружеские собрания интеллигенции, как правило, проходили в кафе и клубах, и присутствовали на них исключительно мужчины, потому что за основу бралось то положение, что женщинам лучше возиться с супами, нежели писать стихи. Инициатива моей бабушки присоединить к своему салону женщин творческих профессий обернулась для всех несколько вольным новшеством.

В особняке на улице Армии Освободителей моя жизнь значительно изменилась. Впервые со дня смерти дедушки Тао Чьена у меня возникло ощущение стабильности, появилось понимание того, что отныне меня окружает что-то неподвижное и неизменяемое, некий вид силы, прочно укоренившейся в твёрдой земле. Я решила взять штурмом всё здание и как можно быстрее, поэтому не оставляла ни закоулка, предварительно не исследовав, ни угла, пока тот не станет мне родным, включая и крышу, где, как правило, часами наблюдала за голубями. Не обделила вниманием я и подсобные помещения, хотя совать туда нос мне категорически запрещали. Эта огромная собственность ограничивалась двумя улицами и имела два входа: главный — с улицы Армии Освободителей и так называемый для обслуживающего персонала, располагавшейся сзади. В самом доме насчитывалась дюжина залов, несколько комнат, садов, террас, потайных мест, чердаков и лестниц. Также имелись гостиные в красном, голубом и золочёном тонах, используемые лишь по особым случаям, и замечательная застеклённая веранда, где среди подставок для цветочных горшков из китайской керамики, папоротников и клеток с канарейками проходила жизнь этой семьи. Столовую украшали фреска, плавно переходившая из гостиной и занимавшая четыре стены, и несколько неуместно стоявших сервантов с коллекцией фарфора и серебряной посуды. В ней висела люстра с хрустальными слёзками, и находилось большое окно, выделенное мавританским мозаичным фонтаном, откуда, не переставая, лилась вода.

Однажды моя бабушка объявила, что отправляет меня в школу, и с тех пор уроки сеньориты Пинеда стали обыденностью, отчего я чувствовала себя поистине счастливой. На каждый мой вопрос эта замечательная учительница вместо прямого ответа лишь указывала мне к нему путь. Со временем та научила меня упорядочивать свои мысли, анализировать, читать и слушать, искать другие варианты, а также справляться со старыми проблемами, прибегая к новым решениям, и логически рассуждать. Но с особым тщанием она учила меня ничему не верить слепо, сомневаться и спрашивать даже о том, что на первый взгляд казалось неоспоримой правдой, как например, превосходство мужчины над женщиной и одной расы либо социального класса над другими. Надо сказать, такого рода мысли несколько необычны для патриархальной страны, в которой никогда не упоминали индейцев, и было достаточно спуститься всего лишь на одну ступеньку в иерархии социальных классов, чтобы окончательно затеряться в памяти народа. Впервые в своей жизни я встретила в её лице интеллектуальную даму. Сама Нивея, со всем умом и образованием не могла сравниться с моей учительницей, которая даже от неё заметно отличалась своей интуицией и огромным благородством души и к тому же опережала своё время как минимум на полвека. Та никогда не слыла интеллигентом, что не бросалось в глаза и в её выступлениях на знаменитых собраниях моей бабушки, где блистала пламенными речами, посвящёнными женскому избирательному праву и богословским сомнениям.

Судя по внешности, сеньорита Пинеда не могла быть чилийкой до мозга костей, а скорее являлась смесью испанки и индейца. Лишь в результате подобных браков получаются женщины низкорослые, с широкими бёдрами, тёмными глазами и волосами, с высокими скулами и тяжёлой поступью, словно от земли им уже никак не оторваться. Разум уважаемой учительницы был несколько необычен для условий и того времени, в которых ей выпало жить. Она происходила из крепкой и здоровой, проживающей на юге, семьи — отец работал служащим на железной дороге, и лишь она одна среди остальных родных братьев и сестёр смогла окончить учёбу. Женщина считала себя последовательницей и подругой дона Педро Тея, хозяина библиотеки Золотой век. Этот вечно угрюмый каталонец, хотя и с мягким сердцем, следил за тем, что она читает, и время от времени одалживал или даже дарил книги, потому как зачастую ей было попросту их не купить. Стоило им начать обмениваться мнениями, какими бы тривиальными они ни были, Тей всегда противоречил. Я слышала, как он, например, уверял, что южноамериканцы все сплошь бестолковые и вдобавок их так и тянет к мотовству, развлечениям и лени. Однако, как правило, было достаточно одного согласия сеньориты Пинеда, чтобы он вмиг изменился, словно по мановению волшебной палочки, и, по крайней мере, стал бы куда лучше своих соотечественников, которые ходят вечно сердитыми и из-за любого пустяка дерутся на дуэли. Несмотря на то, что в некоторых вещах они не могли прийти к согласию, всё же эти двое очень хорошо ладили между собой.

Дон Педро Тей, скорее всего, был где-то на двадцать лет старше моей учительницы, но когда между ними завязывался разговор, эта разница в возрасте вмиг исчезала: его омолаживал энтузиазм, а она взрослела, ощущая значимость и зрелость своего собеседника.

За десять лет у Северо и Нивеи дель Валье появилось шестеро детей, и те продолжали пополнять их количество вплоть до пятнадцати человек. Я знаю Нивею уже двадцать с лишним лет и всегда видела свою подругу с ребёнком на руках; её плодовитость была бы настоящим проклятием, не люби она детей столь сильно. «Что бы я только ни отдала, если бы вы взялись за воспитание моих детей!» — вздыхала Нивея, когда встретилась с сеньоритой Матильдой Пинеда. «Их и так много, сеньора Нивея, а с Авророй у меня полностью заняты руки», — возразила моя учительница.

Северо стал широко известным адвокатом, одним из самых значимых представителей общества и видным членом либеральной партии. Молодой человек не разделял многие моменты политики президента, хотя, кстати, такой же либеральной, и так как был не способен воздержаться от критических замечаний, от него никогда не требовали участия в делах правительства. Эти мнения немногим позже привели его к созданию группы инакомыслящих, перешедшей в оппозицию, как только разразилась Гражданская война — то же самое сделали и Матильда Пинеда со своим другом из библиотеки Золотой век.

Среди дюжины племянников и племянниц, которые вечно его окружали, дядя Северо выделял лишь меня, называя своей «крестницей» и не забывая упомянуть, что фамилию дель Валье дал мне именно он. Хотя каждый раз спрашивая, был ли он лично знаком с моим настоящим отцом, я неизменно получала ответы-отговорки: «предположим, что твой отец — я», — говорил этот человек. Данная тема моей бабушке уже порядком надоела, а если я приставала с подобными вопросами к Нивее, та отправляла меня поговорить с Северо. Это был настоящий замкнутый круг.

— Бабушка, я не могу жить в окружении стольких тайн, — сказала я однажды Паулине дель Валье.

— А почему нет? Именно из тех людей, у которых было чёртово детство, и получаются самые творческие личности, — возразила женщина.

— Или те, в конце концов, становятся сумасшедшими… — подсказала я себе же.

— Это не подходящий момент, — снова сухо возразила моя бабушка. — Среди дель Валье полоумных ещё нет, Аврора, они просто чудаковатые, как и каждая уважающая себя семья, — заверила она меня.

Сеньорита Матильда Пинеда поклялась, что не знала о моём происхождении и добавила, что не стоило об этом и волноваться. Ведь важно не то, откуда мы приходим в жизнь, гораздо главнее, куда идёт человек, хотя когда наставница открыла мне теорию генетики Менделя, я должна была допустить, что существуют разумные основания, ввиду которых стоит всё же выяснить, кем являлись наши предки. А что если мой отец был умалишённым и ходил, где хотел, перерезая горло девушкам, попадавшимся ему на пути?

Моё развитие началось одновременно с наступлением периода полового созревания. Однажды я проснулась в ночной сорочке, испачканной похожим на шоколад веществом, и сразу же, пристыженная, спряталась в ванной, чтобы вымыться. Там я обнаружила, что грязь это не какашка, как я подумала сначала, а кровь, размазанная между ног. Охваченная ужасом, я побежала обратно и решила поделиться всем этим со своей бабушкой, однако, пожалуй, впервые не нашла её в величественной имперской кровати, что оказалось несколько странным для человека, неизменно встававшего в полдень. Тогда я пустилась вниз по лестнице, подгоняемая бегущим вслед и громко лающим Карамело, и, не медля, точно испуганная лошадь, налетела прямо на обоих: Северо и Паулину дель Валье. Он был одет, будто собирался на улицу, а она всё ещё куталась в тёмно-лиловый атласный халат, придававший этой сеньоре вид епископа на Святой неделе.

— Я сейчас умру! — закричала я, кинувшись на неё сверху.

— Сейчас не подходящий момент, — сухо возразила моя бабушка.

Вот уже несколько лет люди жаловались на правительство, и многие месяцы было слышно, как говорили, что президент Балмаседа пытался стать диктатором, таким способом перечеркнув более пятидесяти шести лет уважения к конституции. Эта конституция, подправленная аристократией, мыслящей властвовать вечно, предоставляла широчайшие полномочия исполнительной власти. Когда же власть попадает в лапы кого-то с противоречивыми предложениями, верхи, как правило, восстают.

Балмаседа, выдающийся человек с передовыми идеями, на самом деле, ничего плохого не совершил. Он дал куда больший толчок образованию, нежели предыдущий правитель, охранял чилийскую селитру от иностранных компаний, организовывал госпитали и множество общественных работ, особенно проводимых на железной дороге, хотя начинаний было куда больше тех, которые удалось довести до конца. Чили обладала военной и морской мощью, была страной процветающей и с самой прочной валютой во всей Латинской Америке. Однако аристократия так и не простила своему правителю того, что он поднял на другой уровень средний класс, с помощью которого и пытался править страной. Одновременно с этим и духовенство не могло вытерпеть отделение церкви от государства, гражданского брака, заменившего религиозный, и закон, разрешавший хоронить на кладбищах умерших любого вероисповедания. Тогда как раньше действительно была неразбериха с размещением тел тех, кто при жизни не были католиками, равно как и не причисляли себя к атеистам и самоубийцам, зачастую оканчивавшими свой земной путь в оврагах либо в море. Вот из-за подобных мер и покидало президента большинство женщин. Хотя последние и не обладали политической властью, это не мешало им главенствовать в собственных семьях и оказывать на домочадцев огромное влияние. Средний класс, поддерживаемый самим Балмаседа, тоже решил спасаться бегством, на что правитель ответил как всегда высокомерно — ведь тот привык повелевать и быть законопослушным, как и любой землевладелец тех времён. Его семья владела обширными территориями — целой провинцией с несколькими вокзалами, железной дорогой, деревнями и сотнями крестьян. У людей его клана была слава не добродушных хозяев, а грубых тиранов, спящих с оружием под подушкой и желающих к себе слепого уважения арендаторов. Возможно, поэтому человек и стремился управлять страной, как собственным земельным владением. На вид он был мужчиной высокого роста, статным, отважным, с ясной головой и благородной осанкой, сыном невероятных любовных приключений, которого воспитали буквально верхом на лошади с хлыстом в одной руке и с пистолетом в другой. Этот человек, когда-то окончивший семинарию, был натурой страстной и тщеславной, но не носил рясу, на которую вечно не хватало денег. Люди звали его Колтун волосатый, зная о стремлении мужчины менять причёску, приводить в порядок усы и бакенбарды. Они вечно обсуждали выписанный из Лондона слишком элегантный гардероб молодого человека. Также высмеивали высокопарное красноречие и личное признание в ревнивой любви к Чили, говорили, что президент настолько был заодно с родиной, что, не держа в уме этого человека, невозможно было себе её представить: «моя или ничья!» — вот фраза, которую приписывали ему люди. Годы правления окончательно изолировали мужчину от общества, и под конец тот стал проявлять странствующее, с маниакальными проявлениями, поведение, граничащее с депрессией. Хотя до сих пор даже среди худших своих противников человек пользовался славой доброго, с безукоризненной честностью, политика, как и почти все президенты Чили, кто в отличие от предводителей других стран Латинской Америки, покидали свои посты значительно обедневшими, нежели когда-то их занимали. Мужчина чётко предвидел будущее и мечтал создать великую нацию, однако тому выпало жить в последние годы уходящей эпохи и наблюдать ослабление партии, чересчур долго стоящей у власти. Теперь же страна и мир сильно изменились, ввиду чего от либерального режима не осталось и следа. Президенты соседних стран выдвинули преемника, на выборах же тем временем мошенничали гражданские и военные власти. Партия правительства неизменно побеждала ещё и благодаря силе, не без основания слывущей жестокой, если не сказать, зверской. Так, голосовали даже умершие с отсутствующими в пользу официального кандидата, покупались голоса избирателей, а сомневающихся запугивали дубинками. Президент сталкивался с непреклонной оппозицией, состоящей из консерваторов, нескольких групп инакомыслящих либералов, практически всего духовенства и большей части прессы. Пожалуй, впервые за всю историю страны объединились политики резко противоположных взглядов, и сплотил их всего лишь единственный повод: низвергнуть правительство. На Пласа де Армас ежедневно собирались представляющие оппозицию участники демонстрации, которых то и дело своими толчками обращала в бегство конная полиция. В последней служебной поездке президента по близлежащим областям солдаты были вынуждены защищать его ударами саблей от возбуждённой толпы, не перестававшей освистывать и кидаться в него овощами. Подобные проявления недовольства народа оставляли правителя невозмутимым, будто бы тот не отдавал себе отчёта, что люди неизбежно погружаются в сплошной хаос. Согласно сведениям, которыми располагали Северо дель Валье и сеньорита Матильда Пинеда, восемьдесят процентов населения ненавидят правительство, и поэтому достойной реакцией президента было отречение. Ведь существующее напряжённое положение становилось настолько невыносимым, что в любой момент оно взорвалось бы точно вулкан. Всё так и произошло одним январским утром 1891 года, когда восстал морской флот, а Конгресс отстранил президента от должности.

— Вот-вот разразится ужасная репрессия, тётя, — услышала я однажды, как говорил Северо дель Валье. — Я поеду на север и буду там сражаться. А вас умоляю защитить Нивею и детей, потому что сам сделать это уже не смогу и, кто знает, сколько времени…

— Но ведь ты уже потерял ногу на войне, Северо, если потеряешь и вторую, станешь похожим на карлика.

— У меня нет выбора, и потом в Сантьяго меня всё равно убьют.

— Не будь столь мелодраматичным, мы ведь не в опере!

Но Северо дель Валье был обо всём осведомлён гораздо лучше своей тёти, так как ему довелось увидеть собственными глазами самое начало ужаса. На подобную ситуацию президент отреагировал тем, что распустил Конгресс, назначил диктатора и упомянул некоего Хоакина Годоя, чтобы тот организовал репрессию. Садист по натуре, он считал, что «богатые должны её оплатить, чтобы стать ещё богаче, бедные так и будут бедными, а вот священники — их всех нужно попросту расстрелять!» Армия до сих пор хранила верность правительству, и то, что началось как политический раздор в итоге перешло в ужасную гражданскую войну, которая свела друг с другом два рода хорошо подготовленных войск. Годой, заручившись решительной поддержкой командиров армии, перешёл к тому, что стал сажать в тюрьму оппозиционных членов Конгресса, способных в противном случае активно добиваться своего. Уже давно закончилось стабильное обеспечение граждан, взамен чего начался повсеместный снос домов и систематические мучения; президент же, тем временем, заперся в своём дворце, чувствуя отвращение к подобным методам, однако ж, убеждённый, что других, способных сломить его политических врагов, просто нет. «Мне вовсе не хотелось бы знать о подобных мерах», — слышали, как не один раз говорил правитель. На той улице, на которой стояла библиотека Золотой век, он больше не мог ни спокойно спать по ночам, ни свободно ходить днём — и всё из-за воплей бичующихся. Конечно же, ни о чём таком никогда не упоминалось в присутствии детей, хотя я в любом случае узнавала обо всём. Ведь буквально каждая щёлка этого дома была мне знакома, и я развлекалась тем, что подслушивала разговоры взрослых; в виду того, что вот уже несколько месяцев в моей жизни не было ничего более интересного.

В то время как снаружи вовсю бурлила война, мы жили в глуби, точно в роскошной закрытой обители. Моя бабушка Паулина приютила Нивею с целой толпой ребятишек, кормилиц и нянек, после чего надёжно заперла дом, уверенная, что никто бы не осмелился напасть на даму её социального положения, которая к тому же была замужем за британским гражданином. На всякий случай Фредерик Вильямс поднял на крыше английский флаг и держал наготове смазанное маслом оружие.

Северо дель Валье очень вовремя отправился воевать на север, потому что прямо на следующий день его дом сравняли с землёй, и найди они молодого человека, дело бы кончилось тюрьмой политической полиции, где одинаково издевались и над бедными и над богатыми. Нивею, как и Северо дель Валье, считали сторонницей либерального режима, однако вскоре она стала горячей противницей, как только президент захотел выдвинуть своего преемника, прибегнув к ловушкам, и попытался развалить Конгресс. Во время длившейся месяцы революции у женщины, вынашивающей ещё пару близнецов, а также успевавшей растить остальных шестерых детей, нашлось время и воодушевление, чтобы активно выступать от оппозиции, причём весьма необычным способом, который чуть было не стоил жизни ей самой. Она всё делала за спиной бабушки Паулины, отдававшей недвусмысленные распоряжения о том, чтобы мы жили тише воды, ниже травы, не привлекая к себе внимание властей, и чтобы обо всём знал только один Вильямс. Сеньорита Матильда Пинеда заняла ровно противоположную позицию по отношению к Фредерику Вильямсу: первая была столь же рьяной социалисткой, каким монархистом считал себя второй, однако ненависть к правительству объединяла обоих. В одной из четырёх комнат заднего двора, куда никогда не входила моя бабушка, эти двое устроили небольшую типографию не без помощи, конечно же, Педро Тея. Там они печатали отражающие революционное настроение пасквили и памфлеты, которые позже сеньорита Матильда Пинеда, уносила, спрятав под своей накидкой, чтобы в дальнейшем распространять их по окрестным домам. Они заставили меня поклясться, что я не скажу никому ни слова о происходящем в этой комнате, а я, в свою очередь, так и поступила, потому что сама тайна казалась мне очаровательной игрой, хотя я и не догадывалась об опасности, постепенно подкрадывающейся к нашей семье. К концу Гражданской войны я поняла, что данная опасность весьма реальна, ведь, несмотря на позицию Паулины дель Валье, никому не было под силу увернуться от длинной руки политической полиции. Дом моей бабушки не был, конечно же, такой святыней, как мы предполагали; тот факт, что сама она была вдовой с состоянием, связями и принадлежала известной фамилии, всё равно не спас бы её от грядущего разорения, а, возможно, и от тюрьмы. Беспорядки текущих месяцев были нам только на руку, а когда выяснилось, что большинство населения отвернулось от правительства, то контролировать народ оказалось совершенно невозможно. Даже в недрах полиции находились сторонники революции, помогавшие бежать тем, кого, напротив, на самом-то деле стоило задерживать. В каждом доме, в дверь которого стучалась сеньорита Пинеда, желая вручить памфлеты, её встречали с распростёртыми объятиями.

Своевременно заняли одинаковую позицию Северо и его родственники, потому что разворачивающийся в стране конфликт объединил консерваторов с частью либералов. Оставшиеся члены семьи дель Валье спрятались в своём земельном владении, как можно дальше от Сантьяго; молодые же ребята, тем временем, отправились сражаться на север, где и присоединились к добровольцам, которых поддерживали подзадоренные моряки. Преданная правительству армия планировала обратить в бегство кучку возбуждённых насущными вопросами людей в гражданском, однако та даже не представляла себе, какое сопротивление могла бы встретить с их стороны. Эскадра вместе с революционерами решила обосноваться на севере, чтобы захватить залежи селитры, считавшиеся главным источником доходов страны. Там же разместились и полки регулярной армии. В первом серьёзном противостоянии одержали победу правительственные войска, которые и по окончании сражения продолжали убивать раненых и пленных, как то часто делали во время Тихоокеанской войны десятью годами ранее. Жестокость подобного убийства настолько взбудоражила революционеров, что, когда люди вновь встретились лицом к лицу, то в скором времени уже праздновали свою разгромную победу. Тогда наступила именно их очередь истреблять побеждённых. В середине марта члены конгресса, как успели окрестить подстрекавших, распространили своё влияние на пять северных провинций и организовали совещание правительства, тогда как на юге президент Балмаседа с каждым часом терял своих сторонников. Оставшиеся из размещавшихся на севере преданных войск были вынуждены отступить к югу, чтобы примкнуть к главным силам армии; пятнадцать тысяч человек пешком преодолели горную цепь, вторглись в Боливию, прошли по территории Аргентины, а затем ещё раз пересекли горы и таким способом прибыли в Сантьяго. Они появились в столице крайне утомлёнными, бородатые и в лохмотьях — ведь людям пришлось прошагать множество километров по суровой природе долин и возвышенностей, вытерпеть адскую жару и вечные холода. По дороге приходилось забирать с собой лам, а также их вид — викуний, что паслись на плоскогорье, заодно прихватывая тыквы и живших в пампах броненосцев. С воздуха войска сопровождали и птицы, обитающие на самых высоких горных вершинах. Солдат встречали как настоящих героев. Ведь в истории подвига подобного рода не было аж с отдалённых времён жестоких испанских завоевателей, и, тем не менее, не все принимали участие в пополнении военных рядов, потому что оппозиция разрасталась, словно лавина, сдержать которую было совершенно невозможно. Наш дом никак не изменился, по-прежнему стоял с закрытыми ставнями, за которыми неуклонно выполнялись распоряжения моей бабушки, заключавшиеся в том, чтобы никто даже и не думал высовываться на улицу. Однако моё любопытство всё же взяло вверх, почему я и отправилась на крышу, чтобы посмотреть на шествие.

Аресты, грабежи, пытки и реквизиции — вот каково было настоящее орудие оппозиционеров; уже не было по-настоящему сплочённых семей, и в душах людей царил один лишь страх. Войска то и дело совершали облавы, вербуя таким способом молодёжь, неожиданно заглядывали на похороны, свадьбы, в деревни и фабрики, где с особым тщанием выискивали мужчин призывного возраста, а затем уводили их силой. Сельское хозяйство и промышленность остановили своё производство ввиду недостатка рабочих рук. Всесилие военных становилось невыносимым, и только тогда президент понял, что пора бы ему и парировать. Когда же, наконец, захотел поступить подобным образом, оказалось уже поздно — в сложившейся ситуации солдаты-таки успели возгордиться, и правитель побоялся, что его попросту отстранят, давая дорогу военной диктатуре, являвшейся на самом деле гораздо ужаснее, нежели репрессии, наложенные на население политической полицией Годоя.

«Ничто так не опасно, как безнаказанная власть», — предупредила нас Нивея. Я спросила сеньориту Матильду Пинеда о том, какова разница между властью, которой обладает правительство, и той, что находится в руках у революционеров, и ответ был следующим — и те, и другие борются за законное право. Но когда я задала тот же вопрос своей бабушке, она мне сообщила, что никакой — все они подлецы, вот что она мне ответила.

Настоящий ужас постучал в нашу дверь, когда нагрянули сыщики и задержали дона Педро Тея, а затем ещё и сопроводили человека в наводящие на любого ужас тюрьмы Годоя. Подозревали, и не без основания, что мужчина был ответственен за политические пасквили против правительства, распространявшиеся буквально везде. Некой июньской ночью, точнее одной из этих обычных ночей, когда, как правило, зарядит нудный дождь либо сыпет предательская метель, мы, как обычно, ужинали в столовой, предназначенной для ежедневного использования. Вдруг резко открылась дверь и без всякого предупреждения ворвалась сеньорита Матильда Пинеда, которая пришла к нам ошеломлённая, мертвенно-бледная и в промокшем плаще.

— Что случилось? — спросила моя бабушка, обеспокоенная невоспитанностью учительницы.

Сеньорита Пинеда сходу выпалила, что, мол, работавшим на Годоя негодяям удалось ворваться в библиотеку Золотой век, побивая на своём пути попадавших под руку, а затем они ещё куда-то отвезли и дона Педро Тея в закрытом экипаже. Моя бабушка так и замерла с вилкой в воздухе, невольно ожидая чего-то большего, нежели сухого подтверждения скандального появления женщины, едва знавшей сеньора Тея, и никак не могла понять, почему новость была столь срочной. Ведь женщина даже не осознавала, что библиотекарь чуть ли не ежедневно бывал в доме, причём неизменно входил с чёрного хода, чтобы печатать революционные памфлеты на типографии, заблаговременно спрятанной под её собственной крышей. Нивея, Вильямс и сеньорита Пинеда, напротив, вполне могли догадаться о последствиях, заключавшихся в том, что несчастного Тея просто вынудят во всём сознаться, и точно знали, что человек рано или поздно так и поступит, ведь методы Годоя ещё никого не вводили в заблуждение. Я видела, как все трое обменялись взглядами отчаяния, и, несмотря на то, что я не понимала саму суть происходящего, его причину я, тем не менее, себе чётко вообразила.

— Неужели подобное случилось лишь из-за прибора, что у нас находится в заброшенной комнате? — спросила я.

— Какого такого аппарата? — воскликнула моя бабушка.

— Нет, нет, никакого аппарата, — незамедлительно возразила я, сразу же вспомнив о тайном договоре, однако Паулина дель Валье не позволила мне продолжить, тут же схватила за ухо и как следует встряхнула с неприсущим ей ожесточением.

— Какого аппарата, я тебя спрашиваю, чёртова ты соплячка! — кричала она на меня.

— Оставьте в покое девочку, Паулина. К этому она не имеет совершенно никакого отношения. На самом деле, речь идёт о некой типографии… — сказал Фредерик Вильямс.

— Типографии? Здесь, в моём собственном доме? — рычала моя бабушка.

— Боюсь, что да, тётя, — прошептала Нивея.

— Проклятие! Что же нам теперь делать! — и эта матриархальная сеньора плюхнулась на стул, зажав голову руками и шепча, что, мол, собственная семья её же и предала и что мы, глупцы, каких поискать, ещё заплатим за подобную неосторожность. Ведь когда-то она встретила Нивею с распростёртыми объятиями и приютила её, а теперь только посмотрите, как женщина отплатила за проявленное гостеприимство. И если Фредерик об этом бы не узнал, все могли бы прочувствовать последствия сложившейся ситуации на собственной шкуре; тогда не оказались бы мы ни в Англии, ни в Калифорнии. А там, собственно, мы и должны были быть, когда стало понятно, как обстоит дело в Чили. И ещё бабушка добавила, что больше никогда в своей жизни не хотела видеть сеньориту Пинеда и запретила той когда-либо впредь переступать порог её дома или даже пытаться заговаривать с её внучкой.

Фредерик Вильямс получил в своё распоряжение экипаж и объявил, что отправляется «решать проблему». Однако это вовсе не успокоило мою бабушку, но лишь ещё больше испугало. Сеньорита Матильда Пинеда попрощалась со мной, вышла, и более свою учительницу я не видела даже многие годы спустя. Вильямс отправился прямиком в североамериканское дипломатическое представительство и там попросил разрешение поговорить с мистером Патриком Эгоном, своим другом и товарищем по бриджу, кто в данный момент возглавлял официальный банкет, на котором присутствовали и другие члены дипломатического корпуса. Эгон обожал правительство. Хотя, с другой стороны, этот человек одновременно был очень уж демократичным, как и практически все янки, а, значит, презирал методы Годоя. Он выслушал наедине всё, что сказал Фредерик Вильямс, и немедленно отправился поговорить с министром внутренних дел, кто принял человека этим же вечером, хотя и объяснил, что, мол, не в его власти ходатайствовать за заключённого. И всё же, ему удалось добиться встречи с президентом, которая имела место уже на следующие сутки в час ночи. Это, пожалуй, была самая длинная ночь, которую пережили все обитатели дома моей бабушки. Никто тогда не ложился спать. Я же провела памятную ночь, скорчившись в обнимку с Карамело в кресле холла, пока тут же суетилась вся прислуга, занимаясь чемоданами и баулами. Одновременно сновали туда-сюда няни и кормилицы со спящими на руках малышами Нивеи, а также поварихи с объёмными корзинами продовольствия. В экипажи поместили буквально всё, включая даже пару клеток с любимыми птицами моей бабушки. Вильямс вместе с садовником, этим надёжным человеком, разобрали типографию, а её части спрятали в глубине внутреннего двора; все компрометирующие бумаги тогда же были и сожжены. К рассвету у входа уже стояли две повозки для членов семьи, четверо, во всеоружии, слуг и лошадь, готовая вывезти нас из Сантьяго. Оставшаяся прислуга решила на время укрыться в ближайшей церкви, откуда ещё несколько экипажей забрали бы их чуть позже. Фредерик Вильямс не хотел нас сопровождать.

— Я ответственен за случившееся, а потому останусь защищать дом, — сказал он.

— Ваша жизнь куда ценнее этого дома и всего остального, что у меня есть, пожалуйста, поедемте с нами, — умоляла его Паулина дель Валье.

— Тронуть меня они не посмеют, я британский гражданин.

— Ну не будьте таким наивным, Фредерик, поверьте мне, в нынешние времена не спасётся практически никто.

Однако ж, способа убедить этого человека так и не нашлось. Он сильно поцеловал меня пару раз в щёки, долго держал руки бабушки в своих, а затем распрощался и с Нивеей, которая дышала точно лишённый воды морской угорь — уж и не знаю, было ли то из-за страха либо от видной невооружённым глазом беременности.

Мы выехали, когда робкое солнце едва освещало снежные вершины горной цепи, и к нашему счастью прекратился дождь, а небо начинало проясняться. Тем не менее, по-прежнему дул настолько холодный ветер, что без труда проникал во все щели экипажа. Моя бабушка несла меня в своём подоле, баюкая как полагается, завёрнутую в её плащ из лисьей шкуры, тот самый, пóлы которого некогда рьяно пожирались Карамело, переживавшего порыв сладострастия. Она шла со сжатым от гнева и испуга ртом, но при этом не забывала и о корзинках с полдником. И чуть только, продвигаясь в южном направлении, мы выехали из Сантьяго, бабушка их сразу же и открыла. Таким способом было положено начало пиршеству, состоящему из жареных цыплят, сваренных вкрутую яиц, пирожных из слоёного теста, сыров, хлеба из смешанной муки, вина и оршада, что всё вместе нужно было растянуть на оставшееся путешествие. Тёти и дяди семьи дель Валье, укрывшиеся в близлежащей деревне в самом начале январского восстания, приняли нас у себя с искренней радостью, ведь своим приходом мы прервали неминуемую, длящуюся уже около полугода, скуку и привезли новости. Хотя, честно говоря, эти новости и были не из приятных, однако вообще ничего не знать было бы и того хуже. Я в очередной раз встретилась с многочисленными двоюродными братьями, которые, отдыхая на заслуженных детских каникулах, тем самым создавали взрослым немало проблем. Мы досыта наедались молоком, взятым только что из-под коровы, свежайшим сыром и различными запасами, которые хранились аж с лета. Ещё старались часто ездить верхом, любили шлёпать по слякоти под дождём, играли в хлеву и в мансардах, ставили театральные представления и несмотря на то, что никто из нас не обладал даже малейшими музыкальными способностями, мы, тем не менее, решили сгруппироваться в доморощенный хор. В дом можно было попасть, предварительно пройдя извилистую дорогу, обрамлённую высокими тополями, растущими в дикой долине, куда практически не доходил плуг, а пастбища казались заброшенными. Там, время от времени, мы видели целые ряды сухих, изъеденных молью, палок, которые, по мнению моей бабушки, всё же представляли собой виноградники. Если нам по дороге попадался какой-нибудь крестьянин, последний непременно снимал соломенную шляпу и, неизменно смотря в землю, приветствовал хозяев — «ваша милость», говорил он нам. Моя бабушка приехала в деревню уставшей и в плохом настроении, но, тем не менее, буквально за несколько дней расставила раскрытые зонты и вместе с Карамело, точно колдунья, обежала окрестности, попутно выказывая немалое любопытство. Я видела её внимательно рассматривающую кручёные ветки виноградных лоз и собирающую пробы земли, которые складывала на хранение в какие-то загадочные мешочки. Дом, напоминающий по своей форме букву U, был весь из необожжённого кирпича с кровельной черепицей, массивный и прочный на вид, без малейшей элегантности, однако ж, стены его смотрелись неплохо, много чего пережив на своём веку. Летом здесь царил настоящий рай, что создавали деревья с их изобилием плодов, благоуханием цветов, несмолкаемыми трелями суетливых птиц и гулом проворных пчёл. Зимой же, напротив, жилище, неизменно окружённое изморосью и хмурым небом, скорее напоминало некую старую ворчливую даму. День начинался очень рано и оканчивался лишь с заходом солнца, иными словами, тем временем, когда мы все вместе собирались то в одной, то в другой огромных комнатах дома, крайне мало освещённых свечами и керосиновыми лампами. В помещении было холодно, но мы всё равно сидели за покрытыми толстыми тряпками круглыми столами, под которые, позаботившись заранее, прислуга положила нагревавшиеся жаровни — вот таким способом мы и держали ноги в тепле. А изнутри предпочитали греться красным, прокипячённым с сахаром, вином с добавлением кожуры апельсина и корицы — ведь это, пожалуй, единственная возможность его проглотить. Тёти и дяди семейства дель Валье производили у себя же это тяжёлое для восприятия вино на потребу остальных членов семьи, хотя моя бабушка по-прежнему утверждала, что таким напитком не стоило промачивать себе глотку, скорее, он был нужен для того, чтобы добиться более густого оттенка. Все в этом земельном владении уважительно относились к выращиванию виноградных лоз, из которых затем производили собственное вино — одни бутылки получались лучше, другие хуже — хотя вот в этой конкретной вино было особенно тяжёлым. В деревянных корытах пауки ткали нежные кружевные скатерти, а вокруг них свободно бегали мыши, потому что живущим в доме котам было не под силу забираться столь высоко. Стены, побелённые известью либо же разрисованные где голубым, а где тёмно-синим цветом, блестели лишь краской, не неся на себе никакой декоративной нагрузки, и вместе с тем в помещении повсюду стояли статуи святых и имелись изображения распятого Христа. У самого входа стоял манекен с деревянными головой, руками и ногами, глазами из голубого стекла и человеческими волосами, олицетворяя собой Деву Марию. Её постоянно украшали свежими цветами и подсвечиваемым старьём, проходя мимо которой каждый из нас всегда совершал крестное знамение — так, никто не входил и не выходил, не поприветствовав при этом Мадонну и не попрощавшись соответственно. Раз в неделю ей меняли облачение, имелся даже целый шкаф, полный различных нарядов эпохи Возрождения, а на шествия ей надевали горностаевую накидку, весьма поблёкшую за столько-то лет. Мы кушали четыре раза в день и всегда подолгу, отчего никак не удавалось понять, когда же начинался следующий приём пищи. Так, моя бабушка вставала из-за стола лишь затем, чтобы поспать, либо когда отправлялась в молельню. К семи утра все собирались, чтобы присутствовать на обедне и причащении под чутким руководством падре Теодоро Фьеско, жившим вместе с моими дядями и тётями, уже весьма старым, чтобы обладать такой добродетелью, как терпение. На его взгляд, не было никакого непростительного греха, за исключением разве предательства Иуды. Даже ужасный Годой, по мнению священника, смог бы найти утешение, обратись тот к самому Господу Богу. «Как бы не так, падре, смотрите же, если существует прощение для людей подобных Годою, я предпочитаю пойти в ад вместе с Иудой и всеми моими детьми», — парировала ему Нивея. После захода солнца члены семьи звали детей, служащих и жильцов земельного владения, чтобы в скором времени устроить совместную молитву. Каждый брал зажжённую свечу, и все шли прямиком в сельскую молельню, что была построена в южной крайней части дома. Нивея пристрастилась к ежедневным обрядам, которые откладывали отпечаток на всё — на календарь, на времена года, на жизни людей; я же с удовольствием убирала цветами алтарь и чистила золотые дарохранительницы. Особое значение службе придавали священные слова, заключавшиеся в следующем стихотворении:

(моё)

«Боже, любить Тебя меня не побуждай

И не ввергай меня Ты в ад, вконец избитым,

Где бросишь навсегда за причинённые обиды

И равно не сули мне чаемый мной рай

Лишь Ты, Господь, один меня и побуждай

Распятым зреть Тебя,

К израненному телу шанс припасть мне дай

И смерть Твою, и поруганье осознать любя».

«И напоследок сподоби меня возлюбить Себя

И хотя прейдёт небо, я бы любил Тебя

И пусть исчезнет сам ад, возбоялся бы Тебя»

«И во имя любви к Тебе не вынуждай меня к жертве

И потому как все мои надежды мертвы

С прежней силой я готов и впредь любить Тебя». (серьёзный перевод)

Я глух, о Боже, к мыслям о любви

Небесной, мне обещанной когда-то;

Я глух и к мыслям о мученьях ада,

Боясь принизить благости твои.

Я слышу лишь Тебя, но не в раю,

А на кресте, язвимого толпою,

И муки, выносимые тобою,

Страданья, смерть высокую твою.

Тебя любить — великая отрада:

И без небес любви я не отрину,

Без ада — страха я не позабуду.

В любви моей мне не нужна награда,

С надеждой или без — мне все едино,

Как я любил, так и любить я буду.

Полагаю, что помимо прочего вся служба и стихотворение в особенности смягчили суровое сердце моей бабушки. Все заметили, что начиная с данного, произошедшего в деревне, события она стала чуть ближе к религии и начала ходить в церковь уже по собственному желанию, а не только потому, чтобы её просто там видели другие люди. Также перестала злословить на духовенство по привычке, как нередко поступала ранее, и когда мы возвратились в Сантьяго, то приказала выстроить красивую молельню с цветными витражами в своём доме на улице Армии Освободителей, где уже молилась так, как считала нужным. Католическая вера с её канонами женщину чем-то не устраивала, поэтому всё приходилось приспосабливать под себя. После вечерней молитвы, мы возвращались со своими свечами в просторную гостиную, где пили кофе с молоком. Женщины тем временем здесь же вязали или вышивали, а мы, являясь всего лишь запуганными детьми, слушали сказки о привидениях, что рассказывали дяди и тёти. Ничто нас так не пугало, как имбунче — злой дух или некое зловредное существо из туземной мифологии. Говорили, что индейцы выкрадывали новорождённых, чтобы затем превратить их в настоящих имбунче. Так, бедняжкам зашивали веки и анальное отверстие, растили их непременно в пещерах, кормили кровью, ломали ноги, выкручивали головы назад и запускали свою руку под кожу на спине, и с помощью подобных манипуляций овладевали максимальной удачей сверхъестественных сил. Из страха окончить свои дни, став пищей имбунче, дети не высовывали носа за пределы дома после захода солнца, а кое-кто, в том числе и я, спали, укрывшись с головой одеялами, мучимые наводящими ужас ночными кошмарами. «До чего же ты суеверная, Аврора! Никаких имбунче не существует. Ты и вправду веришь, что ребёнок сможет пережить столь жуткие пытки?» — подобным образом бабушка пыталась со мной рассуждать, однако ж, аргумента, способного избавить меня от вызываемого нервным перенапряжением стучания зубами, так и не находилось.

Вынашивая ребёнка, Нивея практически не переживала о впечатлении, которое производили на слушателей рассказываемые истории, занимая себя лишь тем, что высчитывала близость предстоящих родов, судя по частоте использования ночного горшка. Когда женщина поднялась тринадцать раз подряд за две идущие друг за другом ночи, то за завтраком объявила, что вот и пришла пора искать доктора, и действительно в этот же самый день начались характерные сокращения мышц. Необходимых средств поблизости так и не нашлось, разве что кто-то подсказал позвать акушерку из ближайшей деревни, кем на деле оказалась лекарка-травница с яркой внешностью, индианка непонятного возраста из племени мапуче, и почему-то вся бурого цвета — её кожа, косы и даже одежда были природных, естественных оттенков. Она приехала на коне, с сумкой, в которой находились различные растения, масла и лекарственные сиропы. Женщину целиком закрывала накидка, скреплённая на груди огромной серебряной заколкой, украшенной древними колониальными монетами. Тётушки не на шутку испугались, потому что лекарка-травница видимо сама недавно вышла из самых глубин Араукании, хотя Нивея приняла её, не выказывая ни малейшего недоверия. Подобное затруднительное положение женщину не пугало, ведь уже раз шесть той доводилось проводить схожие опыты. Индианка неважно говорила по-кастильски, хотя, казалось, что прекрасно знала своё ремесло, и как только сняла накидку, мы смогли увидеть чистоплотную лекарку. По традиции небеременные не входили в комнату роженицы, так что молодые женщины ушли вместе с детьми в противоположную крайнюю часть дома, а мужчины собрались в бильярдной поиграть, выпить и покурить. Нивея в сопровождении индианки ушла в главную комнату, куда также направились и некоторые, являвшиеся членами семьи, старшие женщины, чтобы, сменяя друг друга, молиться и помогать. Кто-то взялся приготовить кур тёмного цвета, чтобы затем сварить из них питательный бульон, способный поддержать силы матери до и после родов. Ещё решили вскипятить огуречную траву, сделав из неё настой, питьё которого неизменно отзывалось предсмертным хрипом или сердечной одышкой. Любопытство взяло вверх над угрозой бабушки устроить взбучку, если та застанет меня крутящейся возле Нивеи, поэтому я незаметно пробралась в задние комнаты и стала шпионить. Я видела служанок, ходящих с белыми тряпками и лоханями с горячей водой, пахнущей маслом ромашки и нужной для того, чтобы массажировать живот. Также они принесли одеяла и уголь для жаровен, ведь женщины ничего так не боялись, как ощущения жуткого холода в животе или, другими словами, малейшего охлаждения во время родов. Слышался продолжительный гул бесед и смеха; мне отнюдь не казалось, что по другую сторону двери царила атмосфера беспокойства и страдания — всё было наоборот: женщины вели себя так, словно веселились на каком-то празднике. Если учесть, что из своего потайного места я ничего не видела, а призрачное дыхание тёмных коридоров беспрестанно взъерошивало мне волосы на затылке, то практически сразу мне здесь стало скучно, и я отправилась играть с двоюродными братьями и сёстрами. Однако, под вечер, когда вся семья собралась в молельне, я вновь приблизилась к комнате роженицы. На ту пору голоса смолкли, а вместо них чётко слышались натужные стенания Нивеи, шёпот молитв и шум дождя, стучащего по кровельной черепице дома. Застыв на месте, я так и сидела в повороте коридора, вся дрожа от страха — ведь я была уверена, что сейчас вполне могли прийти индейцы и украсть малыша Нивеи…а вдруг явившаяся сюда лекарка-травница и была одной из тех ведьм, кого напускали имбунче на новорождённых? Как же Нивея не подумала об этой ужасающей возможности? Я вот-вот была готова побежать обратно в молельню, где находились люди, и горел свет. Но случилось так, что именно в этот момент вышла одна из женщин найти необходимые в данной ситуации вещи, оставив за собой чуть приоткрытую дверь, благодаря чему я, хотя и смутно, могла разглядеть происходившее в комнате. Меня никто не видел, потому что в коридоре царила тьма, тогда как внутри, напротив, преобладало освещение, создаваемое двумя лампами, горевшими на животном жире, и повсюду расставленными свечами. Три зажжённые жаровни по углам обеспечивали в этом помещении более тёплый воздух, нежели в остальных частях дома. Также тепло исходило и от чугунка, в котором кипятили листья эвкалипта, что насыщали воздух свежим ароматом леса. Нивея, одетая в короткую сорочку, жакет и толстые шерстяные гольфы, сидела на корточках на одеяле, вцепившись обеими руками в две мощные верёвки, свисавшие с потолочных балок, а сзади ту поддерживала лекарка-травница, которая, не переставая, тихонько шептала слова на другом языке. Объёмистый, и вдобавок отмеченный синими венами, живот матери в мерцающем свете свечей казался неким чудовищем, будто сам он являлся чужеродной частью тела роженицы, и его даже вряд ли можно было считать чем-то человеческим. Нивея тужилась — с головы до ног вся в поту, с приставшими ко лбу волосами. При этом она надула губы и закрыла глаза, под которыми виднелись тёмно-лиловые круги. Одна из моих тётушек молилась на коленях рядом со столиком, где располагалась небольшая статуя святого Рамона Нонато, заступника всех рожениц, единственного святого, появившегося на свет не совсем нормальным путём — ребёнка вытащили, разрезав сильно вздувшееся пузо его матери. Ещё одна женщина находилась рядом с индианкой, держа под рукой умывальный таз с горячей водой и стопку чистых тряпок. Наступила короткая пауза, во время которой Нивее удалось жадно глотнуть воздуха, а лекарка-травница встала впереди и своими тяжёлыми руками принялась массировать живот так, будто удобнее устраивала дитя внутри роженицы. Вскоре фонтан кровавой жидкости пропитал всё одеяло. Лекарка-травница отделила его с помощью тряпки, вмиг ставшей мокрой насквозь, и вслед за этим подобная участь постигла ещё несколько тряпок. «Будь благословлён, будь благословлён, будь благословлён», — слышала я, как говорила индианка на испанском языке. Нивея вцепилась в верёвки и стала тужиться с такой силой, что на шее аж проступили сухожилия, а вены на висках так бы и лопнули. Из губ женщины вырвалось глухое мычание, вслед за чем между ног показалось нечто, что сразу бережно взяла лекарка-травница и удерживала буквально мгновение, за которое Нивея успела перевести дыхание и начать тужиться заново до тех пор, пока не вышел весь ребёнок. Я подумала, что упаду в обморок от ужаса и омерзения, и, спотыкаясь, попятилась по длинному и злополучному коридору.

Час спустя, служанки второпях подбирали грязные тряпки, и остальные, пригодившиеся при родах, вещи, чтобы впоследствии всё сжечь — люди верили, будто таким способом можно было избежать кровотечений. В то же время лекарка-травница сама убрала плаценту и пуповину, чтобы спрятать их под фиговым деревом, как было принято у людей, проживающих в здешних краях. Остальные члены семьи собрались в гостиной вокруг падре Теодоро Фьеско, чтобы возблагодарить Господа за появление на свет этой пары близнецов, двух настоящих мужчин, которые с уважением и честью будут носить фамилию дель Валье, о чём в своей речи сказал священник. Две тёти держали на руках новорождённых, как следует завёрнутых в шерстяные пелерины и в вязаных шапочках на головках, пока каждый член семьи не подошёл по очереди, чтобы поцеловать малышей в лобик, приговаривая «Да хранит его Господь» и таким способом желая избежать невольного сглаза. Я не могла поприветствовать своих двоюродных братьев, как то делали все остальные, потому что я видела в них исключительно противных червей, да и воспоминание о синеватом животе Нивеи, выталкивающей наружу плод, казавшийся испачканной кровью массой, похоже, будет мучить меня вечно.

На второй неделе августа нас решил разыскать Фредерик Вильямс, как всегда сама элегантность и полное спокойствие, словно риск попасться в лапы политической полиции был лишь глупым помрачением народа. Моя бабушка встретила мужа, точно невеста — её глаза блестели, а на щеках играл румянец от переполнявших душу эмоций. Она протянула своему дорогому руки, которые тот и поцеловал с чувством несколько бóльшим, нежели уважение. И тогда я впервые поняла, что странная пара соединилась узами, слишком напоминавшими любовь. На ту пору, бабушке было около шестидесяти пяти лет — возраст, в котором все остальные женщины выглядели старухами, подорванными наложенными самой жизнью трауром и различными неудачами, Паулина дель Валье, напротив, до сих пор казалась непобедимой. Она продолжала укладывать волосы, кокетничала так, как уже не позволяла себе ни одна дама её круга, и увеличивала объём причёски за счёт накладок из волос. Одевалась со своей всегдашней суетностью, несмотря на появившуюся полноту, и красилась столь умело, что все считали естественным румянец на щеках и черноту ресниц. Рядом с ней Фредерик Вильямс смотрелся значительно моложе, и, казалось, что женщины находили его слишком уж привлекательным, и, желая лишний раз это подчеркнуть, вечно помахивали веерами и как бы невзначай роняли при нём свои платочки. Лично я никогда не видела, чтобы дядя отвечал взаимностью на подобные любезности, скорее наоборот, мне казалось, что смотрел он исключительно на свою супругу. Я спрашивала себя не раз о том, а были ли отношения Фредерика Вильямса и Паулины дель Валье всего лишь выгодной сделкой для обоих, являлись ли они столь платоническими, как считали окружающие, или же между ними уже давно возникла определённого рода симпатия. Полюбили ли друг друга эти двое? Никто и никогда так и не смог узнать ответ, потому что он предпочитал не касаться данной темы, а моя бабушка, кто, в конце концов, сподобилась рассказать мне вещи более чем частные, унесла его в мир иной.

Мы узнали от дяди Фредерика, что только после личного вмешательства президента был освобождён дон Педро Тей, и освобожден прежде, чем Годою удалось бы выудить у человека признание. Таким способом мы все смогли вернуться в Сантьяго, в наш дом, потому что на самом деле имя нашей семьи никогда не попадало в списки полиции. Девятью годами позже, когда умерла моя бабушка Паулина, и я вновь увиделась с сеньоритой Матильдой Пинеда и доном Педро Теем, я уже знала подробности случившегося, от которых добренький Фредерик вообще-то хотел избавить всех нас. После того, как снесли библиотеку, избили служащих и сложили стопками множество книг, чтобы предать их огню, увезли в злополучные казармы и каталонского библиотекаря, где к нему применили широко распространённую в ту пору манеру обращения с заключёнными. По окончании наказания Тей, не сказав ни единого слова, потерял рассудок. Увидев подобное, работники казармы опрокинули на него ведро воды вперемешку с экскрементами, затем привязали к стулу, и в таком состоянии он провёл оставшуюся ночь. На следующий день, когда библиотекаря вновь привели к его прежним мучителям, туда же прибыл и североамериканский министр Патрик Эгон в компании адъютанта самого президента и потребовал освобождения заключённого. Человека отпустили только после того как предупредили о следующем: мол, если он о случившемся обмолвится лишь словом, тогда непременно столкнётся с ребятами из взвода, отвечающего за расстрел. Мужчину, истекающего кровью и перепачканного дерьмом, отвели в экипаж министра. Там его уже ждали Фредерик Вильямс вместе с врачом, которые проводили библиотекаря в дипломатическое представительство Соединённых Штатов, где представили в качестве человека, кто получил приют в этой стране. Спустя месяц пало правительство, и дон Педро Тей покинул дипломатическое представительство, чтобы разместить у себя членов семьи отстранённого от должности президента, тоже нашедшего убежище под соответствующим флагом. Библиотекарь провёл несколько месяцев в муторном состоянии, пока не поджили раны от плетей и кости плеч не восстановили своей подвижности. Ведь лишь оправившись, он смог заново начать своё книжное дело. Жестокости властей, что стойко терпел библиотекарь, так его и не испугали, почему в голове даже и не мелькнула мысль вернуться в Каталонию, вместо чего, каким бы ни было стоящее ныне у власти правительство, этот человек по-прежнему находился в оппозиции. Когда я благодарила его много лет спустя за ту ужасную пытку, которую довелось вытерпеть бедняге, чтобы защитить свою семью, он мне ответил, что поступил подобным образом не из-за нас, а из-за сеньориты Матильды Пинеда.

Моя бабушка Паулина хотела пережить в деревне бушующую в стране революцию, но Фредерик Вильямс убедил её в том, что настоящий конфликт мог длиться целые годы, и нам вовсе не обязательно лишаться уже занимаемого положения в Сантьяго. По правде говоря, земельное владение с живущими на нём скромными крестьянами, существующими нескончаемыми сиестами и скотными дворами, полными испражнений и мух, представлялось ему судьбой куда худшей, нежели хорошо известные тюрьмы.

— В Соединённых Штатах война длилась четыре года, на столько же она может затянуться и здесь, — сказал он.

— Целых четыре года? Да за это время не останется ни одного живого чилийца. По словам моего племянника Северо, за несколько месяцев уже насчитывалось десять тысяч погибших в бою и более тысячи предательски убитых, — возразила моя бабушка.

Нивея хотела вернуться с нами в Сантьяго, несмотря на то, что всё ещё не отошла от сильного, вызванного рождением близнецов, утомления, на чём настаивала столь упорно, что моя бабушка под конец всё-таки уступила. В первые дни Нивее ничего не говорили о случившемся с типографией, но, увидев двух очаровательных близнецов, её окончательно за это простили. В скором времени мы все встретились по пути в столицу, везя с собой те же самые тюки, с которыми переезжали несколько недель назад, и к чему теперь прибавились ещё двое новорождённых, а вот птиц, наоборот, не стало — те, подавившись с испуга, умерли по дороге. Мы везли с собой многочисленные корзинки со съестными припасами и кувшин с пойлом, представляющим собой некую тошнотворную смесь из выдержанного вина вперемешку со свежей кровью телёнка, которое было прописано Нивее, чтобы не допустить анемии.

Нивея провела целые месяцы, ничего не зная о своём муже, и, как в моменты слабости нам же и призналась, начала кукситься. Она никогда не сомневалась в том, что Северо дель Валье вернётся с войны целым и невредимым прямо к ней под бочок. Женщина обладала особой разновидностью проницательности, что позволяла ясно зреть свою собственную судьбу. Ей всегда было известно и то, что рано или поздно станет супругой этому человеку, даже когда последний и объявил, что в Сан-Франциско женился на другой. Также не сомневалась и в том, что они вместе умрут в результате несчастного случая. Подобное я слышала не раз, а саму фразу со временем стали считать семейной шуткой.

Женщина боялась оставаться в деревне, потому что там её мужу было чрезвычайно трудно с ней общаться, поскольку в самый разгар революции, что ныне имела место в стране, почта, как правило, терялась, а в сельскую местность практически и не доходила.

Уже в самом начале своих взаимоотношений с Северо, когда Нивее стала очевидна её собственная плодовитость, та поняла, что если способна осуществлять повседневный уход за собой, пытаясь по-прежнему уединяться в стенах дома при каждой беременности и родах, оставшаяся жизнь так и пройдёт в заточении. Поэтому женщина решила больше не окутывать тайной будущее материнство и поскольку с выпиравшим брюхом ходила не иначе как гоголем, в целом, к великому ужасу «приличного» общества, напоминая потерявшую всякий стыд крестьянку, то и рожала без лишних кривляний. Затем она провела в одиночестве всего лишь три дня — вместо сорокадневного срока, как того требовал врач — , по истечении которых выходила куда угодно, и даже митинги суфражисток, к коим сама и принадлежала, неизменно посещала в сопровождении собственных малышей и нянек. Последние представляли собой девочек-подростков, чья жизнь никогда не выходила за пределы деревни и уготовила им лишь долю служанок вплоть до смерти, если только бедняжки случайно не забеременеют либо же выйдут замуж, что, собственно, было маловероятно. Эти самоотверженные девушки росли, чахли и умирали в стенах дома, спали в грязных, с жирными пятнами, комнатах без окон и питались остатками с главного стола. Они обожали детей, которых волею судьбы выпало растить, особенно мальчиков. Тогда как дочери, выйдя замуж, покидали дом, в какой-то степени считаясь частью приданого, и отправлялись прислуживать уже новому поколению. Во времена, когда всё, касаемое материнства, держалось в тайне, я в свои одиннадцать лет, благодаря нашей, совместной с Нивеей, жизни, обучилась тому, на что любая другая девочка моего круга даже не обращала внимания. В деревне, когда, как правило, животные начинали спариваться или рожать, девочек силой держали дома, закрывая даже ставни, ведь по-прежнему исходили из основ, заключающихся в том, что подобные естественные отправления травмировали наши чувствительные души и сеяли в наши головы одни порочные мысли. И были правы, потому что роскошное зрелище, которое демонстрировал храбрый дикий конь, взбираясь на очередную кобылу, что я увидела совершенно случайно в земельном владении своих двоюродных братьев и сестёр, до сих пор воспламеняло мою кровь. В наше время, когда на дворе уже давно стоит 1910 год, и когда двадцатилетняя разница в возрасте между мной и Нивеей практически исчезла, и теперь она, скорее, моя подруга, нежели тётя, я узнала, что ежегодные роды никогда не являлись для молодой женщины серьёзным препятствием. Беременная или же нет, она всё равно с откровенным бесстыдством шалила вместе с мужем. Как-то раз, ведя очередную доверительную беседу, я спросила, почему же родилось столько детей — а было их пятнадцать, правда, выжили лишь одиннадцать. Она мне ответила, что иначе было и нельзя, ведь ни одно из мудрых средств так и не дало результата, равно как и оказались бесполезными различные советы французских повивальных бабок. От огромного истощения женщину спасла неистовая физическая сила, которой наделила её природа, и жизнерадостная позиция — ведь только благодаря данным качествам и удалось не запутаться в затруднительном положении, сложившемся на личном фронте. Растила детей, прибегая к тому же принципу, по какому всегда занималась домашними делами: раздавая поручения направо и налево. Едва родив, женщина туго перевязывала грудь и передавала малышку кормилице; в доме жило практически столько же нянек, сколько было детей. Лёгкость, с которой рожала Нивея, её собственное отменное здоровье и благополучное разрешение от бремени спасло близкие отношения с Северо; любому было нетрудно догадаться о страстных ласках, что объединяли их обоих. Она мне рассказывала, что благодаря запрещённым книгам, которые некогда тщательно прочла в библиотеке своего дяди, научилась поистине фантастическим любовным позам, включая и самые спокойные, подходящие любящим друг друга людям, но ограниченным в движениях, как, собственно, и было в их случае. Его сдерживала ампутированная нога, а её — беременное брюхо. Уж и не знаю, каковым являлось любимое кривляние этой пары. Тем не менее, воображаю себе, что моменты самого высшего наслаждения случались как раз тогда, когда оба играли в потёмках, не производя ни малейшего шума, словно в комнате присутствовала монахиня, едва не засыпавшая от шоколада с валерьянкой и мучимая желанием согрешить.

Новости о революции проходили строгую цензуру правительства, однако ж, людям всё было известно ещё до того, как происходило на самом деле. Мы узнали о конспирации только потому, что о ней объявил один из моих старших двоюродных братьев, который практически незаметно появился в доме в сопровождении некоего жильца земельного владения, слуги и личной охраны. После ужина он вместе с Фредериком Вильямсом и моей бабушкой надолго заперлись в кабинете; я же притворилась, что читаю в углу, одновременно не упуская ни слова из их разговора. Мой двоюродный брат представлял собой светловолосого статного здоровяка — правда, с кудрявыми волосами и глазами женщины — , импульсивного и привлекательного молодого человека, который вырос в деревне и обладал необходимым навыком, чтобы объезжать лошадей. Это, пожалуй, единственное, что я о нём помню. Мужчина объяснил, что некоторые молодые люди, и он сам в их числе, всячески стремились подорвать несколько мостов, чтобы обстрелять правительство.

— И кому же пришла в голову столь блестящая идея? У них есть главарь? — саркастически спросила моя бабушка.

— Главаря всё ещё нет; мы выберем его, лишь когда объединимся.

— И сколько их придёт, сынок?

— Нас почти сотня, а вот сколько придёт, я точно не знаю. Далеко не все догадываются, для чего мы их зовём, об этом мы сообщим позже — из соображений безопасности, понимаете, тётя?

— Понимаю. Они ведь все такие же молодые люди, как и ты? — захотела узнать моя бабушка, всё больше беспокоясь.

— Среди нас есть ремесленники, рабочие, сельские жители и кое-кто из моих друзей.

— И какое у них оружие? — спросил Фредерик Вильямс.

— Сабли, ножи и думаю, что найдётся несколько карабинов. Мы, разумеется, должны раздобыть ещё и порох.

— Лично мне это кажется безрассудством в высшей степени! — не выдержала моя бабушка.

Они всячески пытались отговорить молодого человека, хотя подобные речи он слушал не иначе, как притворившись терпеливым. Однако было очевидно, что решение уже принято, а момент изменить своё мнение пока не наступил. Когда он ушёл, то унёс с собой в кожаной сумке огнестрельное оружие из коллекции Фредерика Вильямса.

Двумя днями позже мы узнали, что произошло в результате заговора, имевшего место в земельном владении, находившемся в нескольких километрах от Сантьяго. Ещё не наступил вечер, как повстанцы прибыли в домик пастухов, где, нисколько не сомневаясь, считали, что находятся в безопасности. В их небогатом жилище, за обсуждением, молодые люди провели не один час ввиду того, что располагали сравнительно небольшим количеством оружия и планом по переходу к повсеместному наступлению. Как раз его-то собравшиеся решили отложить и провести в домике ночь в весёлой дружеской обстановке, а на следующий день просто исчезнуть. Тогда люди даже не подозревали, что их выдали. В четыре утра на местечко всеми своими силами обрушились девяносто всадников и сорок пехотинцев из правительственных войск. Они совершили столь быстрый и точный манёвр, что попавшие в окружение так и не смогли защититься, почему и отступили, убеждённые, будто находились вне опасности, ввиду того, что до сих пор не совершили никакого преступления, разве что решили объединиться, не получив на то соответствующего разрешения. Подполковник, отвечая за целый отряд, окончательно свихнулся во вспыхнувшей тут же перебранке и, ослеплённый гневом, выволок вперёд первого попавшегося пленного, которого, применив пули и штык, разорвал на куски. Затем он отобрал ещё восьмерых и расстрелял тех в спину. Вот таким образом и продолжались зверские побои да убийства, и прежде чем забрезжил день разбросанными то тут, то там лежали шестнадцать тел. Полковник открыл винные погреба земельного владения, после чего указал пьяному войску, чересчур осмелевшему ввиду безнаказанности, на крестьянских жён. Обезумев, солдаты подожгли дом и столь дико поиздевались над управляющим, что были вынуждены расстрелять его в сидячем положении. Меж тем из Сантьяго продолжали поступать распоряжения, однако военные действия не столько сдерживали дух солдатни, сколько лишь ещё больше разжигали пыл насилия. На следующий день, после длящейся не один час адской обстановки, наконец, поступили распоряжения, написанные собственноручно, буква к букве, самим генералом. «Чтоб все сию минуту пришли в состояние готовности». Так войско и поступило. Затем трупы отвезли на пяти вагонетках и сбросили в общую яму, однако народ поднял такой невообразимый вопль, что, в конце концов, их вернули семьям.

Когда стало смеркаться, принесли тело моего двоюродного брата, которое потребовала моя бабушка, прибегнув к своему общественному положению и личным связям. Его доставили завёрнутым в испачканную кровью накидку и тайно расположили в комнате, где и устроили покойного как можно лучше и лишь затем показали матери и сёстрам. Сидя на лестнице и шпионя, я видела, как в доме появился кавалер в чёрном сюртуке и чемоданчиком со всем необходимым, чтобы избавиться от трупа. Служанки же, тем временем, обсуждали, что, мол, уже давно ходили слухи о некотором мастере по бальзамированию, кто способен устранить следы расстрела с помощью грима, корректирования и специальной, применяемой к матрацам, кривой иглы. Фредерик Вильямс вместе с бабушкой преобразовал роскошную гостиную в настоящую молельню, в которой обустроили даже алтарь с большими восковыми свечами в высоких канделябрах.

Когда на рассвете стали прибывать экипажи с членами семьи и друзьями, весь дом убрали цветами. Мой двоюродный брат, опрятный, прилично одетый и без намёка на страдания покоился в великолепном гробу из красного дерева с серебряными болтами. Женщины, находившиеся в глубоком трауре, плача и молясь, занимали двойной ряд стульев, тогда как мужчины намечали себе план мести, сидя в золочёной гостиной. Слуги то и дело подавали всем закуски, словно взрослые присутствовали на очередном пикнике, а мы, дети, также одетые в чёрное, по большей части играли, давясь смехом от того, что понарошку расстреливали друг друга. Мой двоюродный брат и кое-кто из его товарищей бодрствовали у себя дома целых три дня, пока церковные колокола безостановочно звонили по умершим мальчикам. Власти так и не осмелились в это вмешаться. Несмотря на строжайшую цензуру, царившую в те годы в стране, не осталось ни одного человека, кто бы ни знал о случившемся. Эта новость разлетелась повсюду, точно мелкий порох, а ужас произошедшего одинаково потряс как сторонников правительства, так и революционеров. Президент не хотел слышать никаких подробностей и отказался от какой-либо ответственности, как, впрочем, он реагировал и на свинство, характеризовавшее поведение большей части военных и ужасного Годоя.

— Их убили, расстреляв в упор, на совесть, точно скотину. А иного нельзя было и ждать, такой уж мы кровожадный и лютый народ, — напомнила Нивея, скорее находясь в бешенстве, нежели предаваясь печали. Далее она попыталась объяснить, что на нашем веку уже случилось войн пять, что при беглом взгляде чилийцы — люди безобидные и рисующиеся перед другими вечно униженными. Это чувствовалось в частности и в речи, в которой они использовали слишком уж вежливые, а порой и уменьшительные слова (не будете ли вы так любезны, передайте мне стаканчик водички, пожалуйста). Хотя при первой же возможности народ не гнушается стать настоящими людоедами. Лучше было бы знать, откуда пошли наши корни, чтобы чётко понять себе наши же зверские наклонности, — говорила она, — ведь предки были куда более жестокими и гораздо выносливее испанских завоевателей. Они, пожалуй, единственные, кто осмелился прибыть пешком прямо в Чили, в доспехах, раскалённых докрасна под солнцем пустыни, преодолевая по пути худшие природные препятствия. Со временем те смешались с арауканцами, столь же храбрыми, как и они сами, единственным народом всего континента, который ещё никогда не порабощали. Индейцы ели пленных и их главарей, так называемых токи-военачальников, использовали церемониальные маски, сделанные из высушенной кожи своих притеснителей, причём отдавали предпочтение носившим бороду и усы, потому как сами были безбородые и безусые. Подобным образом они мстили белым, которые, если успевали, то в свою очередь сжигали их живыми, сажали на пики, отрубали руки и вырывали беднягам глаза. «Хватит уже! Я запрещаю тебе рассказывать такие зверства в присутствии моей внучки», — прервала её бабушка.

Побоище молодых заговорщиков был точно взрыв, послуживший толчком к окончательным сражениям гражданской войны. В последующие дни революционеры высадили армию в девять тысяч человек, поддерживаемую морской артиллерией. Все вместе, они продвигались к порту Вальпараисо на полном ходу и, словно огромное полчище гунн, в видимом невооружённым глазом беспорядке. Как ни странно, в сложившемся хаосе присутствовал яснейший план, потому что в считанные часы войско раздавило своих врагов. Правительственный резерв тогда потерял троих из каждого десятка мужчин, а армия революционеров заняла Вальпараисо и уже оттуда спешно готовилась продвигаться к Сантьяго и подчинить себе оставшееся население страны. Меж тем президент руководил войной из своего кабинета при помощи телеграфа и телефона. Несмотря на это, приходившие к нему сведения оказывались ложными, а собственные распоряжения правителя терялись в туманности лучеобразных волн, ведь большинство телефонисток принадлежало революционным бандам. Президент услышал новость о поражении как раз во время ужина. Будучи невозмутимым, он закончил есть, после чего приказал членам своей семьи укрыться в североамериканском дипломатическом представительстве. Правитель надел шарф, пальто и шляпу и в сопровождении друга отправился пешком в аргентинское дипломатическое представительство, которое стояло всего лишь в нескольких куадрах от президентского дворца. Там нашёл приют один из находящихся в оппозиции к правительству членов конгресса, с которым он вот-вот пересёкся бы в дверях, причём первый входил вконец сбитым с толку, а второй в то же время выходил, чувствуя себя победителем. Иными словами, преследователь стал преследуемым.

Революционеры шагали по столице, окружённые возгласами одобрения того же населения, что несколько месяцев назад аплодировало правительственным войскам. Буквально за несколько часов жители Сантьяго высыпали на улицу, повязав на руку красные ленты, — большинство праздновало победу, прочие же прятались, боясь самого худшего по отношению к ним же поведения солдатни и исполненной гордостью черни. Новые власти обратились к людям с призывом сотрудничать в обеспечении порядка и мира, что толпа истолковала по-своему. Она незамедлительно сплотилась в банды с начальником во главе, и таким способом обежала весь город со списками домов, которые следовало ограбить, причём на карте был чётко отмечен точный адрес каждого. Позже говорили, что подобные списки были составлены низко и подло, а толчком к их появлению послужило науськивание народа на реванш дамами из высшего общества. Возможно, всё было именно так, однако ж, мне известно, что Паулина дель Валье вместе с Нивеей отнюдь не способны пасть столь низко, несмотря на всю свою ненависть к сверженному правительству. На деле же случилось ровно наоборот — женщины спрятали у себя дома пару преследуемых семей, пока вне его стен постепенно сходило на нет народное исступление, и возвращалось унылое спокойствие предшествующего революции времени, по которому все так скучали. Ограбление Сантьяго выглядело процессом методическим и, если посмотреть со стороны, даже развлекательным, особенно в глазах так называемой «комиссии». Этот придуманный эвфемизм обозначал сформировавшиеся банды, впереди которых шёл предводитель, звоня в колокольчик и отдавая распоряжения. Среди них были, например, и такие: «здесь можно грабить, но только ничего мне не ломать, ребята», «а вот здесь сохраните мне документы, и только потом поджигайте дом», «а отсюда можете уносить, что только ни пожелаете, и крушить практически всё». «Комиссия» благоговейно выполняла поступавшие сверху распоряжения, а если здесь же оказывались и хозяева, то приветствовали последних, выказывая в их отношении хорошие манеры, а затем старались грабить людей так, будто устраивали радостную гулянку, на которой вели себя точно веселящиеся дети. Бесцеремонно вскрывали письменные столы, доставали важные бумаги и документы частного характера, которые незамедлительно передавали главному. Также не щадили мебель, размахивая топором направо и налево, уносили с собой то, что им нравится, а под конец ещё и обрызгивали стены парафином, чтобы было легче их поджечь. Из определённого помещения, занимаемого в дипломатическом представительстве Аргентины, отстранённый от должности президент Балмаседа слушал гул от царивших на улице беспорядков и, закончив править политический наказ постоянно при этом боясь, что члены его семьи тоже пострадают от ненависти народа, пустил себе пулю в висок. Служанка, принёсшая тем вечером правителю ужин, была последней, кто видел его при жизни. Ведь уже на следующее утро, в восемь часов, прилично одетого президента нашли в его собственной кровати, причём голова покоилась на испачканной кровью подушке. Эта пулевая рана тут же сделала человека настоящим мучеником, и в последующие годы он неизменно считался символом свободы и демократии, личностью, которую уважали даже самые злейшие враги. Как говорила моя бабушка, Чили — страна дурных воспоминаний. За буквально несколько месяцев, что длилась революция, чилийцев умерло в разы больше, нежели за четыре года гражданской войны.

Как только царившие беспорядки достигли своего пика, в доме появился Северо дель Валье. Бородатый и измазанный глиной, он решил отыскать жену, с которой не виделся с января месяца. Мужчина крайне изумился, встретив любимую с ещё двумя детьми, потому что в сумятице революции женщина просто забыла рассказать, что, когда он ушёл, сама уже была беременна. Близнецы хорошели с каждым днём и через пару недель приобрели почти человеческий вид, перестав походить на голубоватые чучела в морщинах, каковыми были при рождении. Нивея подпрыгнула и обвила руками шею мужа, и тогда впервые в жизни мне удалось присутствовать при долгом поцелуе в рот двух влюблённых друг в друга людей. Моя бабушка, временно лишившись рассудка, захотела отвлечь меня от подобной сцены, что, впрочем, ей так и не удалось, поэтому я до сих пор помню ужасное впечатление, которое произвёл на меня известный поцелуй, также отметив собой начало моего пылкого подросткового преобразования. Буквально за несколько месяцев я стала настолько странной, что окружающие больше не узнавали ушедшую в себя девушку, каковой я ныне и являлась. Я чувствовала себя скованной в бунтующем и требовательном теле, которое росло и крепло, страдало и пылало. Мне казалось, будто сейчас вся моя сущность заключалась лишь в растянутом животе, этакой пещере, которую я воображала себе испачканной кровью полостью, где уже начинала бродить какая-то жидкость, и в ней постепенно развивалась абсолютно чужая и ужасная флора. Я не могла забыть очаровательную сцену рожающей на корточках Нивеи при свете свечей, вид её огромного живота, увенчанного выступавшей пуповиной, худые руки этой женщины, крепко вцепившиеся в свисавшие с потолка верёвки. Мне ничего не стоило внезапно заплакать без видимой причины, равно как и страдать, а также мучить окружающих своими притворными истериками неудержимого гнева или же просыпаться на рассвете столь усталой, что у меня не было никаких сил подняться с постели. Сны о детях в чёрных пижамах, становясь более настойчивыми, возвращались всё чаще; и вместе с ними мне грезился нежный мужчина, непременно источающий аромат моря, который окутывал меня своим объятием. Как правило, я просыпалась, вцепившись в подушку и отчаянно желая, чтобы меня хоть кто-нибудь поцеловал так, как целовал свою жену Северо дель Валье. Я просто взрывалась от окружающего меня жара и по-настоящему замерзала изнутри. И совершенно утратила всякое спокойствие, столь необходимое для того, чтобы читать либо заниматься. Вместо чего я бегала по саду, наматывая круги, точно бешеная, тем самым стараясь как-то подавить мучившее меня желание завыть. Я представляла себя погружённой в лагуну, где топтала водяные лилии, одновременно боясь мечущихся там же красных рыбок, являвшихся гордостью моей бабушки. Вскоре я обнаружила самые чувствительные точки тела, которые ласкала тайком, не понимая, отчего подобное считалось грехом, когда меня, напротив, таковые действия скорее успокаивали. Я сходила с ума, как и многие другие девушки, становящиеся, в конце концов, настоящими истеричками, и всё же не осмеливалась заговорить с бабушкой о своём нынешнем состоянии. С Паулиной дель Валье также происходили изменения: в то время как моё тело расцветало, её, напротив, сохло, что сопровождалось загадочными недомоганиями. Их, включая и своего врача, она ни с кем не обсуждала, как всегда оставаясь верной своей теории. Она же заключалась в том, что нужно всего лишь вести себя как подобает и как можно дольше прятать старость, загнав последнюю в угол и не издавая при этом старческих хрипов, вздохов и кряхтений. На неё тяжким грузом давила полнота, женщина страдала расширением вен. К тому же болели кости, не хватало воздуха и приходилось мочиться буквально по капле, иными словами, уже были налицо все те несчастья, о которых я догадывалась по незначительным признакам, но бабушка всё ещё держала подобные неприятности в строжайшей тайне. Сеньорита Матильда Пинеда, как никто другой, помогла мне пережить переходный возраст, но впоследствии полностью исчезла из моей жизни, выгнанная моей же бабушкой. Немного погодя уехала и Нивея вместе с мужем, детьми и няньками, столь же беззаботная и весёлая, как и приехала, оставив после себя огромную пустоту в этом доме. Теперь в нём было очень много свободных комнат и недоставало шума — без неё самой и детей особняк моей бабушки превратился в настоящий мавзолей.

Сантьяго отмечал низложение правительства нескончаемым потоком шествий, празднеств, котильонов и банкетов. Моя бабушка также не оставалась в стороне — она заново открыла дом и попыталась возобновить свою общественную жизнь и известные вечеринки. Однако вокруг стояла столь подавленная атмосфера, что ни сентябрю месяцу, ни даже всей весне, на которую он как раз и выпадал, так и не удалось ничего изменить. Множество мёртвых, бесконечные предательства и кражи лежали тяжким грузом на совести как победителей, так и побеждённых. Мы же стыдились следующего, а именно того, что гражданская война обернулась настоящей кровавой оргией.

Это был поистине странный период моей жизни, моё тело значительно изменилось, душа окончательно расправила свои крылья, и я всерьёз начала задаваться вопросом, кем же, собственно, я была и откуда вела своё происхождение. Встряхнувшим всех моментом стал, пожалуй, приезд Матиаса Родригес де Санта Круз, моего отца, хотя я ещё не знала, что он им был. Я встретила гостя как дядю Матиаса, с которым познакомилась в Европе годами ранее. Уже тогда этот человек показался мне безвольным, но увидев его вновь, я с трудом узнала своего дядю — тот был чуть ли не недокормленным пентюхом в своём инвалидном кресле. Его привезла красивая зрелая женщина пышных форм, похожей на молоко кожей, и одетая в простой наряд из поплина цвета горчицы, а также в видавшую виды шаль, что закрывала плечи. Самой заметной чертой этой дамы был дикий куст спутанных и седых кудрявых волос, к тому же собранных на затылке тонкой лентой. Она вся напоминала собой древнюю скандинавскую королеву в изгнании; ничего не стоило представить женщину на корме судна викингов, плывущего среди глыб векового льда.

Паулина дель Валье получила телеграмму, объявляющую о том, что её старший сын сошёл с корабля в Вальпараисо, и немедленно предприняла меры, чтобы вместе со мной, дядей Фредериком и остальной привычной свитой добраться в порт. Встретить его мы выехали в специальном вагоне, который английский менеджер по железным дорогам любезно предоставил в наше распоряжение. Он весь был обшит полированной древесиной и украшен заклёпками из отшлифованной бронзы, а на местах для пассажиров лежал вельвет цвета бычьей крови. Салон вагона обслуживал персонал, состоящий из двух девушек в униформе, которые относились к нам по высшему разряду, принимая чуть ли не за королевских особ. Мы расположились в гостинице, стоявшей на самом берегу моря, и стали ждать наш корабль, которому полагалось прибыть лишь на следующий день. Мы появились на пристани, выглядев так элегантно, словно присутствовали на свадьбе; и столь непринуждённо я могу заверить в этом любого, потому что в качестве доказательства располагаю фотографией, которую я сама и сделала тогда, на площади, незадолго до того, как пришвартовался корабль. Паулина дель Валье была одета в светлый шёлк с не одним изящно наброшенным газовым шарфом и жемчужными ожерельями. Она носила огромную шляпу с широченными полями, увенчанную пучком перьев, что изящно ниспадали на лоб, и держала над собой зонт от солнца, защищаясь таким способом от излишне яркого света. Её муж, Фредерик Вильямс, выделялся на фоне остальных тем, что был в чёрном костюме, шляпе-цилиндре и с тростью. Я же, напротив, присутствовала здесь вся в белом, с тюлевой лентой в волосах, напоминая собой свёрток ко дню рождения. Вскоре служащие натянули с корабля на землю пешеходный деревянный мост, и капитан лично пригласил нас подняться на борт и сопроводил с особыми почестями до каюты Матиаса Родригес де Санта Круз.

Аманда Лоуэлл оказалась последним человеком, с кем моя бабушка ожидала встретиться лоб в лоб. Удивление от того, что две женщины увидели друг друга именно здесь, со временем перешло в досаду; ведь появление бывшей соперницы впечатлило её куда больше, нежели жалкий вид собственного сына. Разумеется, в те годы я не владела достаточной информацией, чтобы разъяснить себе же странную на первый взгляд реакцию моей бабушки, и поэтому сочла, что та слегка окочурилась от жары. На флегматичном же Фредерике Вильямсе, напротив, при виде Лоуэлл не шевельнулся ни волосок — он поприветствовал даму кратким, но всё же любезным жестом, после чего сосредоточился на том, чтобы удобно усадить мою бабушку в кресло и подать той стакан воды. Матиас же всего лишь наблюдал эту, надо сказать, весьма занимательную сцену.

— Что же делает здесь известного рода дамочка! — пробормотала моя бабушка, когда той, наконец, удалось восстановить дыхание.

— Полагаю, что вам желательно дружески побеседовать в кругу семьи, а я, пожалуй, пойду прогуляюсь, — сказала королева викингов и покинула помещение с непогрешимым достоинством.

— Сеньорита Лоуэлл просто моя подруга, скажем, что она моя единственная подруга, мамочка. Более того, эта женщина сопровождала меня до самого конца, без неё я бы и не смог приехать. Ведь именно твоя так называемая соперница настояла на моём возвращении в Чили, потому как всё же сочла, что для меня лучше умереть в окружении родственников, нежели всеми брошенным в каком-то парижском госпитале, — сказал Матиас на непонятном испанском языке со странным саксонским акцентом. Только тогда Паулина дель Валье посмотрела на него так, будто впервые, и поняла, что от её сына остался лишь покрытый змеиной кожей скелет. Глаза молодого человека остекленели совершенно, оказавшись слишком глубоко вдавленными в глазные орбиты, а щёки стали столь впалыми, что под кожей можно было различить коренные зубы. Поддерживаемый диванными подушками, он склонился в кресле, тщательно укутав шалью свои ноги — в таком виде человек напоминал некоего смущённого и печального старичка, хотя, на самом деле, тому, должно быть, едва ли стукнуло сорок лет.

— Боже мой, Матиас, что с тобой? — придя в ужас, спросила моя бабушка.

— Ничего такого, что нельзя вылечить, мама. Я так понимаю, что нашлись более веские причины, по которым вернуться сюда оказалось столь важным делом.

— Эта женщина…

— Мне знакома вся история, что произошла между Амандой Лоуэлл и моим отцом, даже несмотря на то, что всё случилось тридцать лет назад и к тому же на другом краю света. И вам всё никак не удаётся забыть своё отчаяние по поводу подобной интрижки? Все мы уже в том возрасте, когда пора избавиться от чувств, на деле представлявших собой сущие пустяки, и остаться лишь с тем, что помогает нам жить. И одно из таких понятий, пожалуй, терпение, мама. Я многим обязан сеньорите Лоуэлл, она моя подруга вот уже более пятнадцати лет…

— Подруга? И что всё это значит?

— То, что слышите: подруга. Она мне не сиделка, она мне не жена и уже не любовница. Эта женщина просто сопровождает меня в путешествиях, в жизни вообще и теперь в частности, как то можете видеть и сами, она же будет рядом со мной и при моей смерти.

— Вот только не говори подобным образом! Ты не умрёшь, сынок, здесь мы тебя как следует вылечим, и вскоре ты будешь разгуливать повсюду сильным и здоровым человеком… — уверенно произнесла Паулина дель Валье, но, тем не менее, голос её прервался, и продолжить свою речь женщина так и не смогла.

Прошло уже три десятилетия с тех пор, как мой дед Фелисиано Родригес де Санта Круз крутил любовь с Амандой Лоуэлл. Моя бабушка видела последнюю лишь пару раз — и притом издали — однако, тут же её узнала. Ведь не зря каждую ночь женщина спала в театрального вида кровати, которую когда-то специально заказала во Флоренции, чтобы соперничать с известной дамой. Вещь каждое мгновение должна была напоминать своей хозяйке ярость, которую неизменно вызывала в моей бабушке скандальная возлюбленная её собственного мужа. И вот, наконец, перед глазами предстала эта опытная и напрочь лишённая тщеславия женщина, которая совершенно не была похожа на необыкновенную молоденькую кобылку, в своё время способную практически останавливать транспорт всего Сан-Франциско, стоило известной особе лишь пройти по улице, определённым образом шевеля задом. Теперь Паулина увидела дамочку не такой, кем она была на самом деле, но воспринимала ту лишь как свою опасную соперницу, которой женщина прежде и являлась. Бешенство, испытываемое к Аманде Лоуэлл, до сих пор пребывало в сонном состоянии, ожидая подходящего момента вырваться наружу, но ещё до разговора со своим сыном женщина искала данное чувство в закоулках души и не могла обнаружить. Напротив, та неожиданно открыла в себе материнский инстинкт, который никогда не был отличительной чертой моей бабушки и который теперь охватил её, пробудив в глубине души абсолютное, льющееся через край сострадание. Внушительная дама испытывала подобное чувство не только к умирающему сыну, но также и к спутнице, которая годами везде его сопровождала, преданно любила, заботилась, разделяя постигшее по болезни горе, а теперь она проехала целый свет только ради того, чтобы привезти человека сюда в его смертный час. Паулина дель Валье так и осталась в кресле, устремив пристальный взор на своего бедного сына, а по её щекам невольно и беспрестанно катились молчаливые слёзы. И совершенно внезапно внушительная сеньора куда-то уменьшилась, стала вдруг гораздо старше и слабее, тогда как я продолжала утешать женщину, тихонько похлопывая её по спине, не очень-то и понимая, что же случилось на самом деле. Фредерик Вильямс, должно быть, весьма неплохо знал мою бабушку, потому что вышел незамедлительно и бесшумно, чтобы, в конце концов, найти Аманду Лоуэлл и привести её обратно в небольшую гостиную.

— Простите меня, сеньорита Лоуэлл, — прошептала моя бабушка со своего кресла.

— Простите меня вы, сеньора, — возразила собеседница, робко приближаясь до тех пор, пока не остановилась прямо перед Паулиной дель Валье.

Они взялись за руки — одна стоя, а другая сидя — обе с увлажнёнными от слёз глазами, и застыли буквально на мгновение, отчего-то показавшееся мне вечным, пока вскоре я не заметила, как сотрясаются плечи моей бабушки, и поняла, что она уже тихонечко смеётся. Сеньорита также улыбалась, в смущении прикрывая рот, а немного погодя, увидев смеющейся свою соперницу, громко и весело расхохоталась, чем очень быстро заразила и мою бабушку. Так, за какие-то мгновения обе уже сгибались от смеха, невольно передавая друг другу состояние разнузданного и, порой, истеричного веселья, попутно забывая за искренними взрывами смеха годы напрасной ревности, злобу, уничтожающую всё доброе в человеке, обман мужа и прочие отвратительные воспоминания.

Немало людей приютил дом на улице Армии Освободителей в смутные годы революции, но, пожалуй, самым непростым и поистине взволновавшим меня моментом стал приезд моего отца, так явно ожидающего часа своей смерти. Сложившаяся в стране политическая ситуация относительно разрешилась и успокоилась лишь по окончании гражданской войны, после которой места в правительстве заняли либералы и заняли на долгие годы. Революционеры всё же добились перемен, из-за которых пролилось немало крови: ведь ранее правительство выдвигало своего кандидата, прибегая к взяткам и запугиванию, а также рассчитывая на поддержку гражданской и военной властей. Тогда как теперь подкупом в равной степени занимались крупные хозяева, священники и партии, и система в целом стала более справедливой, потому что уравнивала собой обе стороны и более не поощряла государственные фонды. И это называлось избирательной свободой. Революционеры пытались насадить в стране режим, наподобие того, что действовал в Великобритании, но который, судя по всему, не должен был длиться слишком долго. «Мы американские англичане», — сказала однажды моя бабушка, на что Нивея тут же возразила, мол, англичане не кто иной, как европейские чилийцы. Как бы то ни было, парламентский эксперимент в принципе не мог иметь место на земле гаучо; министры сменялись столь часто, что уследить за ними оказалось совершенно невозможным. В конце концов в политике развернулась настоящая пляска святого Витта, отчего к ней потеряли интерес все члены нашей семьи за исключением, пожалуй, Нивеи. Молодая женщина, чтобы привлечь внимание к женскому избирательному праву, обычно дежурила у ограды Конгресса вместе с двумя или тремя столь же восторженными, как и она сама, дамами, не обращая никакого внимания на издёвки прохожих, свирепость полиции и залитые румянцем лица собственных мужей.

— Когда женщины смогут голосовать, они сделают это разом и все вместе. У нас появится столько силы, что мы сможем склонить весы власти и даже изменить страну в целом, — говорила она.

— Ты ошибаешься, Нивея, они станут голосовать за тех, за кого им прикажет муж или священник, ведь большинство женщин куда глупее, нежели ты это себе воображаешь. Хотя, с другой стороны, кое-кто из нас правит как бы на заднем плане; ты можешь заметить, как нам удалось свергнуть предыдущее правительство. Да мне и не нужно никакого голосования, я и без него могу делать то, что только мне заблагорассудится, — парировала моя бабушка.

— А всё потому, что у вас есть капитал и образование, тётя. Но сколько таких, как вы? Мы должны бороться за право голоса, вот что идёт у нас первым пунктом.

— Ты свихнулась, Нивея.

— Да нет ещё, тётя, ещё нет…

Моего отца разместили на первом этаже в одной из гостиных, преобразованной в спальню, потому что человек уже не мог подниматься по лестнице. Также ему определили и проверенную служанку, ходившую, точно его собственная тень, и ухаживающую за больным днём и ночью. Семейный доктор предположил диагноз в несколько поэтической форме, «хроническое завихрение крови», — сказал он моей бабушке, потому что предпочёл не сталкивать её с правдой. Я же, напротив, полагала, что для всех остальных было очевидно следующее, а именно: моего отца истощило венерическое заболевание. Шёл последний этап его жизни, когда уже мало чем могли помочь всякого рода припарки, пластыри и сулема, другими словами, наступил тот этап, которого человек предполагал избежать во что бы то ни стало. Тем не менее, сын Паулины дель Валье был вынужден его выстрадать, ведь покончить с собой раньше, как годами то и планировал, так и не хватило смелости. Из-за боли в костях человек едва мог шевелиться, утратил возможность ходить, и у него практически ослабела способность мыслить. Несколько дней беднягу одолевали ночные кошмары, он совсем не просыпался, постоянно шепча непонятные истории. Хотя на подобном фоне были и моменты совершенного просветления, и, когда морфий существенно облегчал одышку, человек мог даже смеяться и что-то вспоминать. Тогда он, как правило, звал меня и просил присесть рядом. Бедняга проводил день в кресле перед окном, бесконечно смотря на сад, неизменно поддерживаемый диванными подушками, а также окружённый книгами, журналами и подносами с лекарственными средствами. Служанка сидела неподалёку и вязала, однако всегда была внимательная к его нуждам. Сама девушка была человеком молчаливым и угрюмым, тем единственным, кого только и терпел рядом с собой страдающий Матиас, потому что она относилась к нему без всякой жалости. Моя бабушка позаботилась о том, чтобы создать своему сыну весёлое и ненадоедающее окружение. Она повесила ситцевые занавески, стены же оформила обоями жёлтых тонов. А ещё следила за тем, чтобы на столах всегда стояли свежие цветы из её сада, и соорудила связку верёвок, к которым прибегала несколько раз в неделю, и с их помощью играла любимые классические мелодии сына. И всё же ничему не удавалось скрыть запах лекарств и определённость того, что в комнате кто-то явно себя гробил. Поначалу я питала отвращение к живому трупу, однако ж, когда я окончательно смогла победить испуг и по настоянию бабушки стала его навещать, вся моя жизнь разом изменилась.

Матиас Родригес де Санта Круз приехал в наш дом как раз тогда, когда я только-только вступила в отрочество, и сразу же дал мне то, в чём я более всего и нуждалась. Как-то раз придя в себя, но в то же время находясь под утешительным воздействием лекарств, этот человек объявил, что именно он мне и отец, однако подобное открытие прозвучало столь обыденно, что нисколько меня не удивило.

— Линн Соммерс, твоя мать, была самой красивой женщиной, кого я видел в своей жизни. И меня радует, что ты не унаследовала её красоту, — сказал он.

— Но почему, дядя?

— Не говори мне дядя, Аврора. Я твой отец. Красота, как правило, всегда оборачивается проклятием, потому что пробуждает в мужчине всё самое худшее. Ведь слишком привлекательная женщина помимо своей воли всегда провоцирует в представителях сильного пола желание определённого рода.

— Вы точно мой отец?

— Точно.

— Да ну! А я своим отцом всегда считала дядю Северо.

— Вот Северо и должен быть на самом деле твоим отцом, ведь он гораздо лучше меня. Твоя мать заслуживала такого мужа, как он. Я же всегда был сумасбродом, и я именно таков, каким ты меня и видишь, стал настоящим пугалом. В любом случае, он может рассказать о твоей матери куда больше, нежели я, — объяснил он мне.

— Моя мать вас любила?

— Да, хотя я не знал, что именно стоит делать с этой любовью, и попросту сбежал. Ты слишком молода, чтобы всё это понять, дочка. И, пожалуй, достаточно знать лишь следующее, а именно: твоя мать была чудесной женщиной и искренне жаль, что она умерла в столь юном возрасте.

Я не могла с этим не согласиться, мне так нравилось подробнее узнавать о своей матери, но, тем не менее, бóльшее любопытство у меня вызывали остальные персонажи первых лет моего детства, что неизменно являлись мне во снах или же в туманных воспоминаниях, неподдающихся какому-либо уточнению. В беседах со своим отцом часто возникал силуэт моего деда Тао Чьена, кого Матиас видел лишь раз. Достаточно было упомянуть его полное имя, и я вам скажу, что дед был симпатичным китайцем высокого роста, и мои воспоминания по капле, точно дождь, сразу же рвались на волю. Озвучив имя этой невидимой, вечно сопровождавшей меня фигуры, дед перестал быть некой выдумкой моей фантазии и превратился в призрака столь же реального, как и любое другое существо из плоти и костей. Я почувствовала огромное облегчение, удостоверившись в том, что человек мягкого характера с морским запахом, каким я себе его и представляла, не просто жил, но и любил меня, и если и внезапно исчез, то уж явно не движимый желанием бросить меня как можно скорее.

— Я понимаю, что Тао Чьен уже умер, — объявил мне отец.

— Как, уже умер?

— Кажется, это был несчастный случай, но я не уверен.

— А что произошло с моей бабушкой Элизой Соммерс?

— Она уехала в Китай. Ведь та верила, что тебе будет лучше остаться с моей семьёй и не ошиблась. Моя мать всегда хотела иметь дочь, отчего и вырастила тебя с куда большей нежностью, нежели в своё время её получили я вместе с моими братьями, — уверенно проговорил этот человек.

— И что означает имя Лай-Минг?

— Я об этом не имею ни малейшего понятия, а что?

— Потому что иногда мне кажется, что я слышу это слово…

Из-за болезни кости Матиаса уже потеряли свою силу и прочность; человек быстро уставал, и было нелегко вытянуть из него нужную информацию. Как правило, он слишком далеко заходил в, казалось, нескончаемые разглагольствования, не имеющие ничего общего с тем, что меня по-настоящему интересовало. И всё же постепенно передо мной всплывали лишние подробности прошлого, словечко тянулось за словечком, и происходило подобное за спиной моей бабушки, которая не уставала благодарить за то, что я навещаю больного человека, потому что у самой никак не хватало духу поступать также. Она лишь входила в комнату сына дважды в день, наскоро целовала в лоб и выходила чуть ли не на подкашивающихся ногах и с полными слёз глазами. Бабушка никогда не спрашивала, о чём мы разговаривали, и, соответственно, я не говорила ей об этом. Также я не осмеливалась упоминать темы наших бесед Северо и Нивее дель Валье, ведь я опасалась, что малейшая бестактность с моей стороны оборвёт раз и навсегда наши с отцом нравоучительные беседы. Должным образом не договорившись, оба знали, что о подобных разговорах не следует распространяться всем остальным — это со временем породило между нами странное сообщничество. Я не могу сказать, что полюбила своего отца, ведь для возникновения такого чувства совершенно не было времени. Хотя за быстро пролетевшие месяцы, что нам удалось пожить вместе, на меня неожиданно приятно свалилось сокровище, открывая совершенно новые подробности моей истории, в которой особенно ценными были сведения о моей матери Линн Соммерс. Он не раз повторял, что во мне течёт подлинная кровь всех дель Валье, и, казалось, для моего отца это было самым главным. Потом я узнала, что по подсказке Фредерика Вильямса, кто оказывал огромное влияние на каждого обитателя этого дома, мне ещё при жизни передали принадлежавшую ему часть семейного наследства. Из неё исключили лишь некоторые банковские счета да важные акции, обманув таким способом надежды священника, посещавшего дом ежедневно в надежде вытянуть из семьи что-нибудь и для церкви. На деле же он был человеком ворчливым, и весь пропах святостью — ведь сам не мылся и не менял рясу годами — прославившийся своей религиозной нетерпимостью и талантом разнюхивать среди своей паствы состоятельных умирающих, убеждая тех вкладывать свои деньги в благотворительные организации. Богатые семьи неизменно встречали его с неподдельным ужасом, ведь тот предвещал собой смерть, однако ж, никто не осмеливался захлопнуть дверь перед его носом. Когда мой отец понял, что находится на пороге смерти, он позвал Северо дель Валье, с которым при жизни практически не общался, чтобы примириться друг с другом относительно меня. Пригласив в дом известного нотариуса, оба подписали документ, по которому Северо отказался от отцовства, а Матиас Родригес де Санта Крус признал меня в качестве дочери. Таким способом этот человек защитил меня от ещё двух сыновей Паулины, его младших братьев, кто после смерти моей бабушки, случившейся девятью годами позже, завладели всем, чем только могли.

Бабушка приставала к Аманде Лоуэлл, выказывая суеверную привязанность, и полагала, что пока та находится рядом, Матиас будет жить. Паулина так ни с кем и не подружилась, кроме меня, да и то лишь временами. Ведь сама считала, что бóльшая часть людей существа безмозглые, и это вряд ли поправимо, но озвучивала подобное мнение лишь тому, кто хотел его слышать, а это был далеко не лучший метод приобретать друзей. И всё же, этой шотландской куртизанке удалось превзойти основные средства защиты моей бабушки. Нельзя было представить себе двух более разных женщин — Лоуэлл не добивалась абсолютно ничего, жила одним днём, держалась в стороне от всех, свободная, не знающая страха женщина. Она не боялась ни нищеты, ни одиночества, ни старческого слабоумия, была довольна происходящим вокруг и ко всему относилась легко. Свою жизнь женщина рассматривала как развлекательное путешествие, которое неизбежно вело её к старости и смерти. Копить добро не было никакой причины ввиду того, что в любом случае всякий рано или поздно окажется в своей могиле и без гроша в кармане, — утверждала дама. Далеко в прошлом осталась та молодая соблазнительница, которая посеяла по всему Сан-Франциско немало любовных приключений, также известная особа перестала считаться и красавицей, в своё время завоевавшей чуть ли не сам Париж. Теперь же она представляла собой перешагнувшую полувековой рубеж своей жизни женщину, начисто лишённую кокетства и нисколько не страдающую от угрызений совести.

Мою бабушку вовсе не утомляли рассказы этой дамы о своём прошлом, речи о знаменитых людях, с которыми та успела познакомиться, равно как и беглый просмотр альбомов с вырезками из различной прессы и фотографиями. На нескольких из них та выглядела ещё молодой, сияющей девушкой с сжимающим боа, что обматывало бóльшую часть тела. «Люди несчастливые умирают от испытываемого в путешествии недовольства; ведь повсеместно присутствующие змеи отнюдь не добрые попутчицы», — рассказывала она нам. Ранее дама придерживалась космополитической культуры и не скрывала собственной привлекательности — кстати сказать, вовсе и не задаваясь такой целью, способных нанести поражение женщинам гораздо моложе и красивее себя. Теперь же Лоуэлл стала неотъемлемой частью и душой устраиваемых моей бабушкой вечеринок, оживляя их своим отвратительнейшим испанским языком вперемешку с языком французским да к тому же с шотландским акцентом. Не находилось темы, на которую дама не могла бы порассуждать, книги, что ещё не прочла, важного европейского города, до сих пор ей незнакомого. Мой отец, который её любил и был многим обязан этой женщине, говорил, что она всего лишь любитель — знала обо всём, но чуть-чуть и ни о чём досконально, однако обладала чрезмерным воображением. Именно оно и помогало скрывать то, в чём явно недоставало знания либо же житейского опыта. Для Аманды Лоуэлл не существовало ни одного города галантнее Парижа, ни общества, способного перещеголять в хвастовстве французское; это, пожалуй, было единственным местом в мире, где процветал социализм с катастрофическим недостатком элегантности, и отсутствовала даже малейшая возможность пустить при случае кому-либо пыль в глаза. Со временем две женщины поняли, что не только смеялись от одних и тех же глупостей, среди которых, впрочем, была и мифологическая кровать, но и легко соглашались друг с другом по практически всем жизненным вопросам. Однажды, когда обе пили чай за мраморным столиком на веранде, оформленной кованым железом со стеклянными вставками, обе искренне сожалели о том, что не познакомились ранее. При незначительной помощи Фелисиано и Матиаса либо же и вовсе без оной они так и так стали бы добрыми подругами, — пришли к выводу эти женщины. Паулина сделала всё возможное, чтобы удержать гостью у себя дома, щедро одаряла ту подарками и даже представила обществу, словно женщина была самой императрицей, однако ж, на деле новая подруга оказалась птичкой, неспособной жить в плену условностей. Дама продержалась пару месяцев, и, в конце концов, призналась моей бабушке с глазу на глаз, что ей так и не хватило духу присутствовать близ сильно страдающего Матиаса. А, если уж говорить совсем откровенно, Сантьяго показался ей городом скорее провинциальным, даже несмотря на наличие роскоши и великолепия высшего общества по сравнению с его представителями, составляющими европейское дворянство. Она скучала — ведь настоящее место этой женщины находилось в Париже, где прошли лучшие годы её бытия. Моя бабушка захотела устроить ей прощальный бал, что непременно войдёт в историю города Сантьяго, и на котором присутствовали бы известные личности городского общества. Ведь никто не осмелился бы отклонить её приглашение, даже несмотря на ходившие слухи о туманном прошлом гостьи. Хотя Аманда Лоуэлл убедила хозяйку дома, что Матиас слишком болен, и что какое-либо празднество в подобных обстоятельствах было бы наихудшим вариантом, и вдобавок оно лишь усугубит таковое их стечение. Паулина предложила гостье свои наряды с лучшими намерениями, даже не представляя, как сильно оскорбила Лоуэлл, внушив себе, будто у обеих был одинаковый размер.

Спустя три недели после отъезда Аманды Лоуэлл заботившаяся о моём отце служащая издала тревожный вопль. Члены семьи сразу же позвали врача, и буквально в два счёта дом наполнился людьми. Рядами шли друзья моей бабушки, люди из правительства, многочисленные знакомые, множество монахов и монахинь. Не позабыл явиться и одетый в лохмотья священник, этот настоящий охотник за деньгами, кто теперь постоянно вертелся вокруг бабушки, питая надежду на то, что боль от потери сына в скором времени приведёт сеньору к лучшей жизни в царствии небесном. Однако Паулина вовсе не намеревалась покидать этот мир, она уже давно смирилась с трагедией, произошедшей со старшим сыном, и полагала, что его кончина принесёт облегчение, потому что быть свидетелем подобного медленно тянущегося страдания на деле оказалось куда хуже реального присутствия на похоронах несчастного. Мне не разрешали видеться с отцом, потому как считалось, что агония совершенно не подходящее зрелище для девочек, а я и так уже пережила немалое беспокойство в связи с убийством своего двоюродного брата и прочих, недавно случившихся неприятностей, так или иначе, меня затронувших. Хотя мне всё же удалось кратко с ним попрощаться лишь благодаря Вильямсу, кто открыл мне дверь в его комнату как раз в тот момент, когда вблизи не было ни души. Он провёл меня за руку до кровати, где покоился Матиас Родригес де Санта Крус, от которого не осталось уже ничего осязаемого, за исключением разве что нескольких полупрозрачных костей утопающих в многочисленных диванных подушках и вышитых простынях. Он всё ещё дышал, хотя душа человека уже где-то бродила, по-видимому, начав своё путешествие по другим измерениям. «Прощай, папа», — лишь это я ему и сказала. Тогда я, пожалуй, впервые назвала его так. Бедняга угасал ещё пару дней, а на рассвете третьего скончался, точно птенчик.

Мне было тринадцать лет, когда Северо дель Валье подарил мне современный фотоаппарат, в котором использовалась бумага вместо древних, вышедших из употребления, фотопластинок и который, должно быть, стал одной из первых, завезённых в Чили, технических новинок. Отец умер совсем недавно, ввиду чего ночные кошмары мучили меня столь сильно, что я вовсе не хотела ложиться спать и по ночам, словно обманчивое привидение, бродила по дому, сопровождаемая буквально по пятам беднягой Карамело, который всегда был глупым и трусливым псом. Со временем моя бабушка Паулина сжалилась, любезно приняв нас в своей огромной золочёной кровати. Сама она занимала чуть ли не всю её половину своим крупным телом, всегда тёплым и надушенным, тогда как я, съёжившись, располагалась в противоположном углу, не переставая дрожать от страха и с Карамело в ногах. «И что я буду делать с вами обоими?» — полусонная, вздыхала моя бабушка. Это, скорее, был вопрос риторический, потому что ни у меня, и тем более у собаки не было будущего, а в воздухе витало лишь общее согласие членов семьи на том, что рано или поздно «я пойду по плохой дорожке».

На ту пору в Чили выпустилась из высшего учебного заведения первая женщина-врач, остальные же поступали в соответствующий университет. Именно это и навело Нивею на мысль, что я смогла бы стать студенткой-медиком, хотя бы лишь затем, чтобы бросить вызов семье и обществу. Однако ж, всем было очевидно, что во мне не наблюдалось ни малейшей склонности к каким-либо умственным занятиям вообще. Вот тогда и появился Северо дель Валье с фотоаппаратом, который и положил мне на подол юбки. Это был замечательный Кодак, претенциозный до мельчайшего шурупа, элегантный, нежный и совершенный, специально сделанный для рук творческих людей. Я пользуюсь им до сих пор; и фотоаппарат ни разу меня не подвёл. Подобной игрушки не было ни у кого из моих сверстниц. Тогда я взяла его крайне почтительно и долго осматривала, не в состоянии понять, как же стоит этим пользоваться. «Посмотрим, сможешь ли ты сфотографировать смутные очертания своих ночных кошмаров», — в шутку сказал мне Северо дель Валье. Он даже не подозревал, что именно таковой и была моя единственная цель последние несколько месяцев и, поставив себе задачу разгадать истинную природу кошмаров, в конечном счёте, я влюбилась в целый свет. Бабушка отвела меня на Пласе де Армас, в мастерскую дона Хуана Риберо, лучшего фотографа во всём Сантьяго, человека по внешнему виду жёсткого, точно чёрствый хлеб, хотя изнутри весьма благородного и даже сентиментального.

— Вот я и привела вам внучку в качестве практикантки, — сказала моя бабушка, кладя чек на письменный стол мастера, в то время как я одной рукой судорожно вцепилась в платье, а другой обнимала свой новенький фотоаппарат.

Дон Хуан Риберо, размер головы которого был вполовину меньше оной моей бабушки, да и сам он по внешнему виду оказался в два раза худее последней, приладив удобнее пенсне на нос, внимательно прочёл написанную в чеке сумму. Затем вернул его, и, переведя взгляд и не скрывая бесконечного презрения, принялся осматривать меня с ног до головы.

— Сумма, в общем-то, не проблема… Вы лучше поскорее определитесь с ценой, — всё ещё колеблясь, сказала моя бабушка.

— Всё дело здесь не в цене, а в таланте, сеньора, — возразил он, указывая Паулине дель Валье на дверь.

Только теперь у меня появилась возможность бросить беглый взгляд на окружающую обстановку. Работы этого человека закрывали стены сверху донизу, повсюду висело множество портретов людей всех возрастов. Риберо был любимчиком представителей высшего класса, известным фотографом общественных изданий. Хотя вот что интересно: смотревшие на меня со стен его мастерской были отнюдь не заносчивые граждане с длинными волосами и не красотки-начинающие. Их место занимали индейцы, шахтёры, рыбаки, прачки, познавшие нищету дети, старики, а ещё много женщин и, в основном, из таких, кого моя бабушка выручала своими займами из Дамского клуба. Окинув взором мастерскую, легко можно было представить себе многогранное и истерзанное непростой жизнью лицо чилийского народа. Эти лица на портретах как следует перевернули всю меня изнутри, тут же захотелось узнать историю буквально каждого персонажа, внезапно я почувствовала удушье в груди, словно меня ударили в неё кулаком, и неудержимое желание расплакаться. Тем не менее, я подавила эмоцию и последовала за бабушкой с высоко поднятой головой. Уже в экипаже она попыталась меня утешить. Я не должна волноваться, — говорила бабушка, — мы ещё добьёмся, чтобы кто-нибудь другой научил меня пользоваться фотоаппаратом. Вообще-то, фотографы для того и нужны, чтобы приносить удовольствие да услаждать взор. Да что только вообразил себе этот голодранец тёмного происхождения, начав было разговаривать таким высокомерным тоном с ней, не кем иным, как самой Паулиной дель Валье. Бабушка всё продолжала разглагольствовать, однако ж, я ничего более не слышала, потому что тогда твёрдо решила для себя, что моим учителем будет только дон Хуан Риберо. На следующий день я вышла из дома задолго до того, как моя бабушка соизволила встать с постели, наказала кучеру, чтобы он отвёз меня к мастерской, после чего устроилась прямо на улице, уже было приготовившись ждать сколько потребуется, пусть даже и вечно. Дон Хуан Риберо пришёл туда около одиннадцати утра, обнаружил меня у двери и приказал немедленно вернуться домой. На ту пору я была девчонкой робкой — да и теперь я всё такая же — и очень гордой, не привыкшей ничего просить, потому что, сколько себя помню, меня лелеяли, точно королеву, и всё же врождённое мужество внутренне подталкивало меня быть очень и очень сильной. Тогда я даже не сдвинулась с места, так и оставшись сидеть возле двери мастерской. Спустя пару часов вышел фотограф, кинул на меня яростный взгляд и зашагал вниз по улице. Вернувшись с обеда, мастер увидел меня сидящую, словно пригвождённая, на том же месте с прижатым к груди фотоаппаратом. «Хорошо, — прошептал учитель, чувствуя себя побеждённым, — но я предупреждаю вас, моя юная, что у меня по отношению к вам не будет никакого особого почтения. Сюда приходят, чтобы только молча подчиняться и быстро всё осваивать, ясно?». Я согласилась кивком головы, потому что мой голос так и не прорезался.

Моя бабушка, способная договариваться о чём угодно с кем бы то ни было, в конце концов, смирилась с моим увлечением фотографией. Хотя и при том условии, чтобы я тратила столько же времени и на остальные школьные предметы, включая латинский язык и теологию, изучаемые, в основном, молодыми людьми, потому что, по её твёрдому убеждению, мне недоставало не умственных способностей, а, скорее, дисциплины.

— Почему вы не отправляете меня в общеобразовательную школу? — выспрашивала я её, воодушевлённая слухами о светском образовании для девочек, которое у моих тётушек всегда вызывало изумление.

— Такие созданы для людей другого класса, я же тебе этого никогда не позволю, — уточнила моя бабушка.

Таким образом, по дому вновь начали расхаживать многочисленные преподаватели. Некоторые из них были священниками, намеренными меня обучать лишь взамен на внушительные подношения моей бабушки религиозным организациям. Надо сказать, что мне всё же повезло; в общем, наставники обращались со мной снисходительно, так как не ожидали, что мой разум, наподобие мужского, охватит практически всё. Дон Хуан Риберо, напротив, требовал от меня гораздо большего, потому что, по его мнению, женщине нужно стараться куда усерднее мужчины, и только тогда общество начнёт её уважать, признав умственные либо же художественные способности представительницы слабого пола. Он обучил меня всему тому, что я знаю о фотографии, начиная с выбора правильных линз и заканчивая трудоёмким процессом проявления. Скажу более, другого учителя у меня никогда и не было. Когда, по прошествии двух лет, я перестала посещать мастерскую, мы уже были хорошими друзьями. Теперь учителю семьдесят четыре года, он закончил свою активную деятельность лишь несколько лет назад, потому что ослеп, однако до сих пор направляет в нужное русло мои всё ещё неуверенные шаги, тем самым, мне очень помогая. Серьёзность и ещё раз серьёзность — вот его девиз. Этот человек настолько увлечён жизнью, что даже слепота не мешает ему и дальше созерцать наш прекрасный мир. Со временем учитель развил в себе некоторую манеру проницательности. Так, как и у остальных слепых есть те, кто им читает, у моего наставника есть люди, за всем наблюдающие и рассказывающие о происходящем вокруг. Его ученики, друзья и дети навещают мастера ежедневно, чередуясь между собой и вслух описывая то, что радовало их самих: пейзаж, различные сцены и лица, световые явления. Они должны научиться наблюдать окружающую действительность крайне внимательно, чтобы затем смочь выдержать порой утомляющий допрос дона Хуана Риберо. Так и менялись их жизни, и теперь знающие учителя люди уже не могли ходить по миру с привычной легкомысленностью, потому что отныне были обязаны на всё смотреть глазами учителя и никак иначе. Я тоже часто его навещала. Наставник неизменно встречал меня в вечном полумраке своего жилища на улице Монашенок, сидя в любимом кресле перед окном с котом на коленях, от природы существом мудрым и радушным. Я держу дорогого мне человека в курсе насчёт технических новинок в сфере фотографии, крайне подробно описываю каждое изображение в книгах, которые заказываю в Нью-Йорке и Париже, и советуюсь по всем своим сомнениям. Поэтому он ежедневно находится в курсе всего того, что происходит в любимой профессии, а также по-прежнему увлечён различными тенденциями и теориями, знает по именам известных мастеров Европы и Соединённых Штатов. Наставник всегда излишне эмоционально выступал против неестественных поз, постановочных сцен в мастерской, не воспринимал обманчивые впечатления, возникающие при взгляде на сделанные снимки с нескольких, наложенных друг на друга, негативов, бывших столь модными буквально несколько лет назад. Я же верила в фотографию, как в личное свидетельство: ведь она представлялась мне способом видеть мир и, должно быть, способом наиболее честным. Ведь технология там использовалась в качестве средства для того, чтобы не исказить, а, наоборот, отразить реальность. Будучи на определённой стадии, заключающейся для меня в фотографировании девушек, позирующих в огромных стеклянных сосудах, он спрашивал меня, для чего всё это нужно, и вопрос звучал с таким пренебрежением, что я тут же останавливалась. Однако когда я описывала учителю портрет, сделанный мной с некой семьи нищих артистов цирка, обнажённых и ранимых людей, тот сразу же проявлял интерес к делу. Мне несколько раз удалось сфотографировать эту семью, позирующую на фоне жалкой колымаги, служащей ей одновременно и транспортом, и жилищем, прежде чем из этого средства передвижения к нам полностью голенькой вышла ещё одна девчушка четырёх-пяти лет. Тогда мне и пришло в голову предложить людям, чтобы те сняли одежду. Они выполнили просимое без всякого недоверия и продолжали позировать с прежней усиленной сосредоточенностью, как то и делали, когда были одеты. Эта, пожалуй, одна из моих лучших фотографий, одна из тех немногочисленных, которые в своё время получили награды. Вскоре стало очевидно, что меня более привлекали люди, нежели предметы с пейзажами. При изготовлении портрета всегда устанавливается связь с тем, кто тебе позирует, и какой бы та ни была краткой, в любом случае это определённого рода знакомство. Фотопластинка запечатлевает не только изображение, но и чувства, что пробегают между обоими в конкретный момент. Дону Хуану Риберо нравятся мои портреты, намного отличающиеся от его собственных. «Вы чувствуете привязанность к тем, кто вам позирует, Аврора, но всё же пытайтесь не властвовать над людьми, а, скорее, понять их; таким способом удастся запечатлеть на снимке и душу человека», — говорил учитель. Именно он и побудил меня оставить надёжные стены мастерской и выйти, наконец, на улицу, где уже с фотоаппаратом перемещаться с места на место, смотреть на мир широко открытыми глазами, тем самым перебарывая собственную робость, попутно избавляясь от страха и становясь ближе к людям. Со временем я поняла, что, в целом, окружающие относились ко мне хорошо и старались позировать как следует, несмотря на то, что я, возможно, была для них всего лишь какой-то соплячкой. Неизменно находившийся при мне фотоаппарат внушал уважение и даже доверие любому, кто обращал на него внимание, поэтому люди открывали мне свою душу и погружались в это дело целиком. Я была ограничена своим юным возрастом. Хотя даже много лет спустя, я бы не смогла путешествовать по стране, проникать в шахты, вклиниваться в различные забастовки, попадать в больницы, захаживать в хижины бедняков, посещать жалкие школы и пансионы за четыре песо. У меня бы не получилось и бывать на вечно покрытых пылью площадях, где неизменно чахли пенсионеры, временами наведываться в палатки и рыбацкие деревни. «Свет — это язык фотографии и душа мира. Не существует света без тени, как и нет счастья без боли», — говорил мне дон Хуан Риберо ещё семнадцать лет назад на уроке, который он и преподал мне в самый первый день в своей мастерской на Пласа де Армас. И до сих пор я не забыла слова наставника. Однако мне всё же не следует забегать вперёд. Я поставила себе задачу рассказать эту историю последовательно, словечко за словечко, как, собственно, и положено.

Я, воодушевлённая, всё носилась со своими фотографиями где только можно, одновременно смущаясь по поводу происходящих изменений в моём теле, которое постепенно приобретало необычные размеры. А меж тем моя бабушка Паулина решила не терять времени попусту, бесцельно занимаясь самосозерцанием, а скорее погрузиться в планирование всё новых выгодных дел, рассчитывая лишь на свой финикийский мозг. Именно это ей и помогло прийти в себя от потери сына Матиаса и придало тщеславия годам, дожив до которых многие люди уже стоят одной ногой в могиле. Дама словно молодела: вновь по-особому засиял взгляд, да и походка стала ловчее, а вскоре она окончательно сняла с себя траур и отправила собственного мужа в Европу выполнить крайне секретное задание. Верный Фредерик Вильямс отсутствовал месяцев семь и вернулся домой с багажом подарков для бабушки и, конечно же, для меня, разумеется, не забыв побаловать и себя отличнейшим табаком, бывшим единственным пороком, который мы за ним знали. Спрятанное в вещах, нелегально прибыло множество сухих трубочек примерно сантиметров пятнадцать длиной совершенно непригодного вида, однако ж, на поверку оказавшиеся виноградными лозами, служащими сырьём для вин Бордо. Именно ими моя бабушка и стремилась засадить чилийскую землю, чтобы впоследствии начать производить приличное вино. «Посоперничаем-ка мы с французскими винами», — объяснила она свою затею мужу ещё до путешествия. Фредерик Вильямс совершенно зря парировал ей тем, что французы имеют над нами вековое превосходство, что у них райские условия, тогда как Чили, напротив, страна атмосферных бедствий и политических катастроф, и вдобавок, на замысел такого масштаба потребуются годы серьёзного труда.

— Ни вы, ни я уже не в том возрасте, чтобы дождаться и увидеть результаты задуманного эксперимента, — тяжко вздыхая, напомнил он.

— С подобными рассуждениями мы так ни к чему и не придём, Фредерик. Вы знаете, сколько поколений ремесленников потребовалось бы для того, чтобы выстроить хоть один собор?

— Паулина, нас не интересуют соборы. В любой из последующих дней мы просто-напросто умрём.

— Но ведь нынешнее время не было бы веком науки и технологии, если каждый изобретатель думал бы о собственной смертности, вам не кажется? Мне хочется образовать целую династию, и чтобы фамилия дель Валье ещё долго упоминалась в этом мире, хотя бы и на дне стаканов пьяниц, которые бы и дальше покупали моё вино, — возразила бабушка.

Таким образом, смирившись, англичанин отправился во Францию, чтобы разузнать о виноградниках, а Паулина дель Валье, тем временем, осталась в Чили и принялась укреплять структуру предприятия. Первые чилийские виноградные лозы были завезены миссионерами ещё в колониальные времена, чтобы уже в самой стране производить вино, оказавшееся и вправду настолько хорошим, что данную продукцию запретила сама Испания, желая избежать её соперничества с винами, которые делают на родине-матери испокон веков. Как только страна приобрела независимость, винная промышленность начала расширяться. Паулина была далеко не единственной, кого посещала мысль производить качественные вина. Однако в то время как остальные люди покупали земли всё больше в окрестностях Сантьяго ввиду той выгоды, чтобы не пришлось добираться до них более одного дня, она, скорее, искала для себя отдалённые участки. И искала не только потому, что последние были значительно дешевле, а ещё и потому, что по своим характеристикам и расположению считались самыми подходящими. Не говоря никому о том, что на данный момент творилось в голове, женщина заставила себя проанализировать свойства почвы, капризы имеющейся здесь воды и постоянство ветров, начиная с полей, изначально принадлежащих семье дель Валье. Она заплатила поистине ничтожную сумму за обширные и заброшенные земельные участки, которыми никто не дорожил, потому что, за исключением дождя, иным способом эти земли было не полить. Самый вкусный виноград, из которого получаются вина лучших свойств и аромата, самый сладкий и душистый произрастает отнюдь не в благоприятных условиях, а скорее наоборот, на каменистых земельных участках. Это растение, проявляя истинное материнское упорство, побеждает все препятствия, чтобы только достичь своими корнями самых глубин и извлечь пользу буквально из каждой капли воды, — объясняла мне бабушка, — только так виноград и насыщается нужным вкусом.

— Настоящие вина, Аврора, они как люди — чем труднее обстоятельства, тем лучшие получаются результаты. Так жаль, что эту правду я открыла для себя столь поздно, ведь узнай я её гораздо раньше, я бы проявляла куда бóльшую суровость по отношению к собственным детям и к тебе.

— Со мной вы так и обращались, бабушка.

— Да с тобой я была ещё очень нежна. А вообще-то я должна была отправить тебя к монахиням.

— Это для того, чтобы я научилась только вышивать и молиться? Вот сеньорита Матильда…

— Я запрещаю тебе упоминать имя этой женщины в моём доме!

— Хорошо, бабушка, по крайней мере, сейчас я учусь искусству фотографии. И впоследствии именно этим я смогу зарабатывать себе на жизнь.

— И как только тебе в голову приходит подобная глупость! — воскликнула Паулина дель Валье. — Моей внучке, я повторяю, моей внучке никогда не придётся зарабатывать на жизнь. Чему тебя там учит Риберо — это всего лишь развлечение, но никак не будущая жизнь члена семьи дель Валье. Твоя судьба — не стать простым фотографом на площади, а выйти замуж за представителя твоего же социального класса и населить это мир здоровыми детьми.

— Вы сами сделали куда больше, нежели только что сказали, бабушка.

— Я вышла замуж за Фелисиано, у меня было трое детей и одна внучка. А всё остальное, что мне ещё удалось осуществить, я рассматриваю всего лишь как дополнение к основному.

— Как раз на это, честно говоря, и не похоже.

Будучи во Франции, Фредерик Вильямс нанял специалиста, который приехал немного погодя, чтобы высказаться насчёт технической стороны дела. Это был человечишка ипохондрического телосложения, кто объехал земли моей бабушки на велосипеде, предварительно закрыв платком рот и нос, потому что полагал, что запах коровьего навоза вперемешку с чилийской пылью вызывает рак лёгких. Однако ни у кого не возникло и тени сомнения насчёт его глубоких познаний о виноградарстве. Местные крестьяне с ленцой наблюдали за этим господином, одетым как городской житель и проскальзывающим на своём велосипеде среди больших утёсов, и делающим время от времени остановки, чтобы подробнее разузнать о земле, напоминая собой идущую по следу собаку. Так как никто не понимал ни одного слова из его длиннющих диатриб на языке Мольера, моя бабушка лично, в шлёпанцах и с неизменным зонтиком от солнца, была вынуждена неделями находиться при рассекающим пространства на велосипеде французе и выполнять обязанности переводчика. Первым моментом, привлёкшим внимание Паулины, был тот факт, что, оказывается, все растения далеко не одинаковы; среди них, по меньшей мере, выделялось три различных, и всё же перемешанных между собой вида. Француз ей объяснил, что какие-то сорта всегда зреют раньше остальных, так что если климат и уничтожит самые нежные растения, то на количество плодов это не повлияет, потому что его восполнят другие сорта. Также специалист утверждал, что на задуманное дело уйдут годы. Ведь вопрос здесь не только в урожае лучшего винограда, но также и в производстве утончённого вина с его последующей выгодной продажей за границу, где то должно будет конкурировать с винами из Франции, Италии и Испании. Паулина овладела всеми знаниями, что могла почерпнуть у эксперта, и, когда почувствовала себя уверенной и хорошо разбирающейся в деле, то отправила человека обратно в его страну. На ту пору женщина была порядком измотана и, наконец-то, поняла, что для осуществления задуманного ею дела требовался кто-то моложе и более лёгкий на подъём, нежели она сама, кто-то наподобие Северо дель Валье, её любимого племянника, кому можно было доверять целиком и полностью. «Если ты продолжишь плодить детей по всему свету, тебе понадобятся деньги, чтобы их содержать. Трудясь адвокатом, ты таковые никогда не заработаешь, если не станешь грабить вдвое больше остальных; на вине же ты однозначно разбогатеешь», — соблазняла она племянника. Как раз в этом году у Северо и Нивеи дель Валье родился настоящий ангел, как малышку уже успели окрестить окружающие, красавица-девочка, прямо-таки фея в миниатюре, которую назвали Розой. Нивея высказала мнение о том, что все предыдущие дети были лишь некой тренировкой, чтобы, в конце концов, в этой семье появилось столь идеальное создание. Возможно, теперь Господь дал ей ребёнка в качестве награды, ведь на детей они никогда не скупились. Северо вся затея с французскими винами казалась абсурдной, однако молодой человек уже научился уважать коммерческое чутьё своей тёти и счёл, что попробовать предложенное всё-таки стоит — тогда он ещё не знал, что буквально за считанные месяцы эти виноградные лозы постепенно изменят всю его жизнь. Едва моя бабушка удостоверилась, что Северо дель Валье настолько же проникся производством вина, как и она сама, то сразу же решила сделать его собственным партнёром, освободить от обязанностей по деревне и отправиться в Европу вместе с Вильямсом и со мной. На ту пору мне уже стукнуло шестнадцать лет, иными словами, наступило самое время приобрести, наконец, внешний лоск, а заодно и приданое невесты, как не раз говаривала она.

— Я не собираюсь выходить замуж, бабушка.

— Это пока, но тебе всё же придётся так поступить и лучше бы до двадцати лет, иначе попросту останешься в девках, — заключила она решительным тоном.

Однако истинную причину путешествия бабушка никому не сказала. Она была больна и верила, что в Англии ей смогли бы сделать соответствующую операцию. В этой стране хирургия ушла далеко вперёд, с тех пор как появилась анестезия и асептика. В последние месяцы у сеньоры совсем не было аппетита, и впервые в жизни та стала невыносимо мучиться от тошноты и страдать несварением желудка, стоило лишь плотно поесть. Женщина уже полностью прекратила употреблять мясо, скорее предпочитала нежную пищу, сладкие каши, супы и пирожные, от которых даже не думала отказываться, хотя лакомство и падало в её брюхо, точно камни. Как-то раз она слышала разговор о знаменитой клинике, основанной неким доктором Эбанисером Хоббсом, умершим более десяти лет назад, где работали лучшие врачи Европы. Едва закончилась зима, и маршрут через горную цепь Анд снова стал более-менее удобным для езды, как мы тут же все вместе решили предпринять путешествие в Буэнос-Айрес, где уже запланировали сесть на океанский лайнер прямо до Лондона. Как и всегда, с нами поехали целая свита прислуги, тонны багажа, несколько человек вооружённой охраны, обязанной защищать всю компанию от бандитов, облюбовавших эти пустынные места, однако в этот раз нас не могла сопровождать моя собака Карамело, потому что лапы её сильно ослабли.

Дорога, прошедшая в горах в экипаже и, под конец, на муле сквозь обрывы, открывающиеся по ходу движения по обеим сторонам, точно намеревающиеся сожрать нас глубинные пасти, оказалась поистине незабываемой. Простирающаяся впереди тропа напоминала узкую бесконечную змею, скользящую среди этих гор несколько угнетающего вида и по праву считающихся спинным хребтом Америки. Здесь, прямо на камнях, росло несколько кустов, изнемогающих от жестокости климата и питающихся лишь слабыми струйками воды. Кругом не было сухого места, повсюду находились водопады, ручьи, таявший снег; даже звуки, и те создавала вода вперемешку со стуком звериных копыт о твёрдую кору Анд. Задержав в пути, нас окутала глубинная тишина, будто бы накрыв тяжёлым одеялом; мы оказались там единственными, кто столь назойливо стремился нарушить идеальное одиночество этих высот. Моя бабушка, борясь с головокружением и прочими недомоганиями, внезапно обрушившимися на неё, едва мы все вместе начали подниматься вверх, также продвигалась вперёд, поддерживаемая собственной железной волей и усердием Фредерика Вильямса, кто делал всё возможное, чтобы ей помочь. Она была одета в тяжёлое дорожное пальто, кожаные перчатки и шляпу путешественника с плотной вуалью. Ведь до сих про ни единый луч солнца, каким бы робким он ни был, не попадал на её кожу, и лишь благодаря этому факту женщина думала сойти в могилу, по крайней мере, без морщин. Я шла рядом совершенно потерянная. Мы предпринимали подобное путешествие и раньше, когда ездили в Чили, хотя тогда я была слишком молода, чтобы оценить по достоинству окружающую нас величественную природу.

Шаг за шагом продвигались наши изумлённые животные между пропастей, отличающихся резкими отвесами, с одной стороны, и высокими стенами из чистых горных пород, причудливо причёсанных ветром и отполированных временем, с другой. Воздух был настолько прозрачным, что напоминал собою тонкую занавеску, а небо казалось бездонным морем бирюзового цвета, которое временами пересекал кондор, паря по нему, расправив свои великолепные крылья, — полновластный господин простирающихся впереди владений. Чуть только зашло солнце, как пейзаж полностью преобразовался; голубое затишье здешней обрывистой и торжественной природы исчезло, освобождая место необъятности геометрических теней, что двигались неподалёку от нас, то и дело приближаясь и окутывая собою. Один неверный шаг и вьючные животные накрыли бы нас сверху, в любом случае оказавшихся в самой глубокой из этих пропастей, но, к счастью, наш провожатый верно подсчитал расстояние, и к вечеру мы оказались в грязной дощатой хижине, считавшейся убежищем путешественников. Мы освободили вьючных животных от груза и устроились сами на упряжах из овечьей шкуры и одеялах, освещённые пропитанными смолой пугалами, хотя света почти и не требовалось, ведь в объёмном куполе неба господствовала раскалённая луна, выглядывающая, точно сидерический факел, из-за огромных камней. Мы принесли дрова, которыми чуть позже разожгли костёр, чтобы всем нам согреться и вскипятить воды для мате. Вскоре этот горький и зелёный напиток на травах пошёл по рукам, и все стали его попивать из одной и той же трубочки. Так к моей бабушке вернулись хорошее состояние духа и цвет лица, вследствие чего она тут же приказала принести свои корзинки и, словно торговка зеленью на рынке, расположилась, где и была, и начала активно распределять съестные припасы, чтобы таким способом обмануть голод. Вмиг появились бутылки с водкой и шампанским, ароматные деревенские сыры, нежные холодные закуски из свинины, приготовленные ещё дома, хлеба и лепёшки, завёрнутые в льняные салфетки. Хотя, несмотря на такое богатое разнообразие, я отметила, что сама хозяйка ела крайне мало, а к алкоголю даже и не притрагивалась. Тем временем мужчины, ловко управляющиеся с ножами, забили пару коз, которых мы чудом привезли на вьючных животных, сняли с тех шкуру и стали жарить, растянув, будто распяв, меж двух палок. Я не знала, как прошла следующая ночь, ведь всю её я проспала как убитая и не просыпалась вплоть до рассвета, когда начались хлопоты, вызванные необходимостью добыть огонь, чтобы сварить кофе и употребить оставшееся мясо козы. Перед уходом на месте привала мы оставили дрова, мешок бобов и несколько бутылок ликёра для тех, кто в будущем решит путешествовать в этих краях.

Третья часть. 1896-1910

Клиника Хоббса, основанная знаменитым хирургом Эбанисером Хоббсом в собственной резиденции, представляла собой прочный на вид и вместе с тем элегантный домище в самом центре квартала Кенсингтона. Теперь от него остались лишь стены, заложенные окна да посеянные когда-то васильки, от чего со временем само здание превратилось в настоящее страшилище. Присутствие такового на изящно оформленной улице настолько беспокоило соседей, что продолжателям дела Хоббса не составило труда купить ещё и смежные дома и таким способом расширить клинику. И всё же они решили сохранить фасады времён короля Эдуарда, поэтому снаружи здания ничем не отличались от рядов домов здешнего квартала — все они были похожи один на другой. Изнутри помещение напоминало настоящий лабиринт из многочисленных комнат, лестниц, коридоров, внутренних дырок-оконец, из которых было невозможно ничего разглядеть. В отличие от старых городских больниц, здесь не было типичного операционного зала с открывающимся видом на арену для корриды — некий, расположенный в центре, круг, покрытый опилками либо песком и окружённый местами для зрителей. Вместо этого в клинике находились небольшие по размеру хирургические залы, стены, потолок и пол которых были оформлены облицовочной плиткой и металлическими листами. Раз в день они непременно чистились щёткой с применением щёлочи и обрабатывались мылом. Ведь покойный доктор Хоббс был одним из первых, кто согласился с теорией распространения инфекций туберкулёза, иными словами, всем известных палочек Коха, и приобщился к асептике, открытой английским хирургом Листером, которые бóльшая часть медиков из-за собственного высокомерия либо же простого нежелания всё ещё отвергала. Оказалось не слишком-то удобным враз поменять свои старые привычки, гигиена была отвратительной, сложным представлялось и изменить действенную быстроту, считавшуюся уникальной особенностью хорошего хирурга, потому что с помощью неё врач скрывал как свой риск возникновения шока, так и потерю крови у пациента. В отличие от многих своих современников, полагавших, что инфекции появлялись в теле больного внезапно и сами по себе, Эбанисер Хоббс тут же понял, что их источники живут вне его — на руках, на полу, на инструментах и вообще населяют окружающую среду. Поэтому доктор орошал брызгами фенола буквально всё — начиная с ран и заканчивая воздухом, что витал в операционном зале. Стольким количеством фенола надышался на своём веку несчастный человек, что, в конце концов, заработал себе покрытую язвами и ранами кожу и умер раньше времени из-за хронического заболевания почек, которое дало повод клеветникам доктора тут же уцепиться за его собственные, пусть и устаревшие, мысли. Тем не менее, последователи Хоббса подвергли анализу воздух и обнаружили, что источники заразы не витали где ни попадя наподобие хищных, готовых к лукавому нападению, птиц, а, в основном, сосредотачивались на грязных поверхностях. Заражение происходило ввиду прямого контакта, так что самым важным считалась необходимость основательно чистить набор инструментов и применять стерильные повязки, а врачи-хирурги были обязаны не только тщательно мыться, но и по возможности пользоваться резиновыми перчатками. Речь шла не о тех грубо сделанных перчатках, в которых работают преподаватели анатомии, когда вскрывают трупы, или же трудятся специалисты, в силу своей профессии имеющие дело с химическими веществами. Скорее здесь подразумевалось изделие нежное и мягкое, практически напоминающее собой человеческую кожу и изготовленное в Соединённых Штатах. У этих перчаток, надо сказать, происхождение весьма романтичное: некий, влюблённый в медсестру, врач захотел защитить девушку от экзем, вызываемых дезинфицирующими средствами, и приказал сделать первые резиновые перчатки, которые впоследствии хирурги признали пригодными для проведения операций. Вот всё это с особым вниманием и вычитала Паулина дель Валье в нескольких научных журналах. Соответствующую литературу одолжил даме её родственник, дон Хосе Франсиско Вергара, у которого на ту пору болело сердце, вследствие чего он и уединился в своём дворце Винья дель Мар, однако, остался всё таким же усидчивым и любознательным человеком. Моя бабушка не только тщательно выбрала врача, который должен был её прооперировать, и, живя ещё в Чили, не теряла с ним связи аж за несколько месяцев до столь важного события. Вдобавок она своевременно заказала в Балтиморе несколько пар знаменитых резиновых перчаток, которые и привезла с собой тщательно упакованными в баул с нижним бельём.

Паулина дель Валье отправила Фредерика Вильямса во Францию, чтобы тот всё выяснил насчёт древесины, идущей на постройку тоннелей для брожения вина, и детально изучил сырное дело. Ведь, по правде говоря, не было ни малейшей причины, по которой чилийские коровы оказались бы не способны давать молоко для изготовления сыров, столь же вкусных, какие получаются из молока французских, хотя те и другие одинаково глупы. Во время переправы по горному хребту Анд и позже, на океанском лайнере, будучи рядом, я могла наблюдать за своей бабушкой. Так, со временем я поняла, как что-то существенное начало в ней угасать, и это было отнюдь не волей, разумом или же алчностью, а скорее постепенно ослабевала присущая этой величественной даме жестокость. Женщина стала спокойнее, нежнее и столь рассеянной, что, как правило, разгуливала по палубе судна, полностью спрятав свои формы в муслиновое платье и нацепив жемчуг, однако ж, неизменно забывала надевать искусственные зубы. Было очевидно, что дама плохо спала; об этом говорили её тёмно-лиловые уши и вечно дремлющее состояние. Она очень похудела, и когда снимала свой корсет, то её тело сильно обвисало. Бабушка желала видеть меня постоянно рядом с собой, чтобы, по её словам, «ты не кокетничала с матросами». Подобная шутка, конечно, жестокая, ввиду того, что, учитывая возраст, мою робость было практически не скрыть; ведь даже при невинном мужском взгляде в свою сторону, я тут же краснела, точно варёный рак. Истинная причина заключалась в том, что Паулина дель Валье чувствовала себя слабой и нуждалась в моём присутствии, чтобы хоть так можно было отвлечься от смерти. О собственных недомоганиях она не упоминала, скорее напротив, больше говорила о том, что проведёт несколько дней в Лондоне, а затем проедет во Францию, где решит вопрос насчёт тоннелей и сыров. Я же с самого начала догадывалась о несколько других планах бабушки, как, впрочем, то и стало ясно, едва мы прибыли в Англию. Она прибегла к своей дипломатии, чтобы убедить Фредерика Вильямса погулять в одиночестве, пока мы будем ходить за покупками, а затем уж, чуть позже, вновь к нему присоединимся. Я не знаю, подозревал ли Вильямс о том, что его жена была больна, или, если и догадывался о правде, вполне понимал стыдливость любимой и предпочёл оставить её в покое. Дело в том, что мы разместились в гостинице Савой и, раз удостоверившись, что нам всего хватает, муж моей бабушки, хотя и без особого энтузиазма, сел на судно, идущее через Канал. Дама не желала, чтобы кто-то видел её постепенное угасание, и тем более вела себя крайне скромно перед Вильямсом. Вот что составляло часть женского кокетства, появившегося в характере женщины, стоило лишь выйти замуж, и которого вовсе не было, когда в этом доме он работал мажордомом. На ту пору хозяйка не имела ничего против того, чтобы показать служащему собственный характер, причём с худшей стороны, и щеголять перед ним в любом виде, однако со временем женщина пыталась произвести впечатление на человека, думая свести с ума мужчину своим лучшим плюмажем. Те их осенние взаимоотношения были даме крайне важны, и вовсе не хотелось, чтобы пошатнувшееся здоровье ударило как следует по твёрдому каркасу её ничтожности как человека. Отчего моя бабушка всеми способами и пыталась отдалиться от мужа, и я бы тоже отстранилась, веди она себя со мной так непреклонно. На самом деле, мне стоило чуть ли не войны добиться от бабушки разрешения сопровождать её в походах по врачам, хотя, в конце концов, та смирилась, видя моё упрямство и осознав собственную слабость. Дама сильно страдала и практически не могла глотать, но всё же не казалась чем-то испуганной; ведь, как правило, любила пошутить по поводу неудобств и трудностей в преисподней и сокрушаться о небесной скуке. Клиника Хоббса внушала доверие уже с самого порога, располагая к себе людей своим залом, по краям которого стояли стеллажи с книгами и висели написанные маслом портреты хирургов, совершенствующих любимое ремесло в этих стенах. Нас приняла безукоризненного вида акушерка и любезно проводила в офис доктора, представлявшего собой приветливый зал с камином, где горел огонь и потрескивали большие поленья, и стояла элегантная английская мебель, обтянутая кожей коричневого цвета. Внешний вид доктора Херальда Стаффолка был столь же впечатляющим, как и его слава. Это был настоящий тевтонец, высокого роста и не бледный, с немаленьким шрамом на щеке, который вовсе не портил, а, скорее, напротив, придавал человеку незабываемый вид. На секретере врача лежали письма моей бабушки, которыми они взаимно обменивались, доклады просящих советы и их дающих чилийских специалистов и свёрток с резиновыми перчатками, что бабушка отправила ему этим же самым утром, несколько ранее обратившись к услугам курьера. Правда, позже мы узнали, что это оказалось ненужной предусмотрительностью, ведь в клинике Хоббса ими пользовались уже три года. Стаффолк поприветствовал нас, словно мы прибыли сюда с визитом вежливости, сразу же предложив турецкий кофе с ароматом семян кардамона. Он отвёл мою бабушку в смежную комнату и, осмотрев её, вернулся в офис, где незамедлительно принялся листать внушительную книгу, а она же тем временем одевалась. Вскоре сюда подошла сама пациентка, и хирург подтвердил предварительный диагноз, поставленный ещё чилийскими врачами: моя бабушка страдала от опухоли в желудочно-кишечном тракте. Доктор добавил, что данная операция пройдёт не без риска ввиду возраста пациентки и ещё и потому, что она до сих пор считается экспериментальной. И всё же в таких случаях ему удавалось добиться идеального оснащения; сюда съезжались врачи со всего мира, чтобы только поучиться у него. Известный специалист изъяснялся настолько свысока, что тут же пришло на ум суждение моего учителя дона Хуана Риберо, считавшего самодовольство преимуществом невежд; тогда как мудрец всегда скромен, потому что отдаёт себе отчёт, до чего мало он знает. Моя бабушка потребовала, чтобы заранее и как можно подробнее объяснили всё то, что с ней здесь собираются делать. Это, впрочем, несколько удивило доктора, привыкшего за годы работы к тому, что больные вручают себя несомненной власти его рук, со своей стороны выказывая при этом пассивность, как правило, характерную курам-несушкам. Тем не менее, мужчина тотчас воспользовался подвернувшимся случаем, чтобы продемонстрировать собственную эрудицию, прочитав чуть ли не научный доклад, более переживая о том, чтобы впечатлить нас своим виртуозным обращением с ланцетом, нежели о дальнейшем благополучии несчастной пациентки. Врач наскоро набросал рисунок внутренних органов и кишок, на вид показавшихся весьма странным механизмом, и конкретно пояснил, где располагалась опухоль, а также изложил, каким способом станет её удалять и какой именно шов наложит по окончании операции. Всю эту информацию Паулина дель Валье восприняла бесстрастно, тогда как я, напротив, вышла из себя и была вынуждена покинуть кабинет. Я села в зале, оформленном портретами известных людей, и начала молиться сквозь зубы. На самом деле, тогда я больше боялась за себя, нежели за неё; ведь мысль остаться в этом мире в полном одиночестве пугала меня не на шутку.

Так я и пребывала в подобном состоянии, долго и сосредоточенно обдумывая собственное возможное сиротство, когда мимо прошёл некий мужчина и, должно быть, увидел меня очень бледной, потому как сам невольно остановился рядом. «Что-то случилось, девушка?» — спросил он на кастильском языке с чилийским акцентом. Я лишь сказала «нет» кивком головы, слегка удивлённая и не осмеливаясь заглянуть ему прямо в глаза. И всё же любопытство подтолкнуло посмотреть на него украдкой, отчего я могла себе заметить, что передо мной оказался молодой человек с выбритым лицом, высоко поставленными скулами, твёрдой челюстью и косыми глазами. Сам же, в целом, он напоминал портрет Чингисхана, сошедшего со страниц моей книги по истории, хотя и менее жестокий. Волосы, глаза, кожа — всё было медового цвета, однако ж, в голосе не почувствовалось и тени нежности, когда тот стал мне объяснять, что сам он чилиец, как и мы, и скоро будет помогать доктору Стаффолку в операции.

— Сеньора дель Валье находится в хороших руках, — произнёс доктор без малейшей скромности.

— Что случится, если её не прооперируют? — чуть ли не заикаясь, спросила я, что, как правило, происходило со мной, когда я очень сильно нервничала.

— Опухоль будет увеличиваться в размерах. Хотя вы не волнуйтесь, девушка, хирургия сейчас продвинулась вперёд и намного, а ваша бабушка, придя сюда, поступила очень хорошо, — заключил врач.

Я хотела выяснить, что же делал чилиец в этих краях, и почему у него вид настоящего татарина — было проще простого представить его с копьём в руке и носящего кожаную одежду — но, смутившись, я так и не осмелилась заговорить. Лондон, клиника, врачи и случившаяся с моей бабушкой драма оказались более серьёзными событиями, нежели те, с которыми я могла справиться в одиночку. Всё же мне стоило понять стыдливость Паулины дель Валье в отношении здоровья и её причины отправить Фредерика Вильямса за Канал именно тогда, когда мы больше всего в нём нуждались. Чингисхан лишь снисходительно пожал мне руку и ушёл.

Вопреки всем моим худшим прогнозам, благодаря хирургии моя бабушка осталась жива, и спустя неделю, за которую у неё то держалась, то нет высокая температура, состояние пациентки нормализовалось, и та смогла начать кушать твёрдую пищу. Я практически никуда не отлучалась от больной, разве что раз в день ходила в гостиницу, чтобы помыться и переодеться, потому что из-за запаха лекарств, применяемых здесь средств, в основном, обезболивающих и дезинфицирующих, в воздухе появлялась некая клейкая смесь, что так и приставала к коже. Я спала урывками и, главным образом, сидя на стуле рядом с больной. Несмотря на категоричный запрет моей бабушки, я всё же отправила телеграмму Фредерику Вильямсу в самый день операции, отчего он и прибыл в Лондон, правда, тридцатью часами позже. Я видела, как он потерял свою, уже вошедшую в поговорку, сдержанность, оказавшись перед кроватью, на которой лежала несколько отуплённая лекарствами его жена, стоня при каждом вдохе, с четырьмя волосинками на голове и без зубов, очень похожая на высохшую старушку. Он опустился на колени рядом с любимой и коснулся своим лбом безжизненной руки Паулины дель Валье, не переставая шептать её имя, а когда встал, его лицо было мокрым от плача. Моя бабушка, утверждавшая, что молодость это не период жизни, а лишь состояние души, и у любого человека здоровье именно то, которое он или она заслуживает, в наших глазах выглядела полностью разбитой на своей больничной кровати. Эта женщина, чьё желание жить можно было сравнить лишь с её обжорством, отвернулась лицом к стене, безразличная к своему окружению и основательно ушедшая в себя. Её огромную силу воли, её энергию, любопытство, чувство риска и вплоть до присущей этой сеньоре алчности — всё заслонили собой телесные страдания.

Находясь в больнице все эти дни, у меня было немало случаев видеться с Чингисханом, отслеживающим состояние пациентки, которое оказалось, как и ожидалось, более обнадёживающим, нежели о нём думали знаменитый доктор Стаффолк или пунктуальные акушерки данного заведения. На все опасения и переживания моей бабушки специалист давал не туманные ответы утешения, а излагал доступным языком разумные объяснения, и сам был тем единственным, кто старался именно облегчить её расстройство. Тогда как остальных больше интересовало состояние ранения и высокая температура, и на жалобы пациентки они не обращали никакого внимания, да и разве сама женщина стремилась к тому, чтобы у неё ничего не болело? В данной ситуации скорее было необходимо промолчать и благодарить за то, что ей спасли жизнь. Молодой же доктор-чилиец, напротив, не жалел морфия, потому как полагал, что длительное страдание, в конце концов, пробуждает в больном сопротивление его тела и духа, задерживая и делая более трудным выздоровление человека, как объяснил то Вильямсу доктор.

Мы знали, что лечащего врача бабушки звали Иван Радович, и происходил молодой человек из семьи медиков — в конце пятидесятых его отец эмигрировал с Балканского полуострова, женился на приехавшей с севера некой чилийке, работавшей учительницей. В их семье было трое детей, двое из которых, увлёкшись медициной, пошли по его стопам. Сам врач рассказывал, что отец умер от тифа во время Тихоокеанской войны, где целых три года выполнял обязанности хирурга, и мать была вынуждена обеспечивать семью в одиночку. Я могла как лично наблюдать за персоналом клиники, вполне удовлетворяющим мой изысканный вкус, так и слышать рассуждения, вообще-то не предназначенные для подобных моим ушей. Ведь никто, не считая, конечно, доктора Радовича, и никогда даже не делал вид, что как-либо замечал здесь моё присутствие. Мне недавно исполнилось шестнадцать лет, и я всё ещё ходила с перевязанными лентой волосами и в одежде, которую выбирала моя бабушка, отправившая меня приобрести несколько нелепые наряды девочки, чтобы на как можно больший промежуток времени удержать меня в детстве. Впервые я оделась во что-то подходящее своему возрасту только тогда, когда Фредерик Вильямс отвёл меня в Вайтелейс без её разрешения, предоставив в моё распоряжение этот огромный магазин. Когда мы вернулись в гостиницу, и я появилась перед бабушкой с собранными в пучок в волосами и одетая как настоящая сеньорита, та меня не узнала. И всё же, надо сказать, это случилось через несколько недель.

Паулина дель Валье, должно быть, обладала мощью здорового вола, ведь женщине пришлось пережить следующие события. Так, ей вскрыли желудок, извлекли оттуда опухоль размером с грейпфрут, после чего пациентку зашили, точно башмак, и менее чем за пару месяцев, она вновь стала такой, какой и была прежде. После ужасной передряги, которую волею судьбы выпало пережить, у моей бабушки остался лишь пояс морского разбойника, повязанный на середину живота, да страшная тяга к жизни и, разумеется, к еде. Мы уехали во Францию, едва она смогла ходить без трости. Женщина решительно отвергла рекомендованную доктором Стаффолком диету, потому что, как сама не уставала то говорить, мол, приехала в Париж из такого отхожего места в мире вовсе не для того, чтобы и здесь кушать исключительно кашку для новорождённых. Под предлогом изучения сырного дела и французской кулинарии, она жадно поглощала столько различных деликатесов, сколько эта страна была способна предложить своей гостье.

Едва устроившись в небольшой гостинице, что заранее снял Вильямс на Бульваре Асуман, мы разыскали и наладили связь с неотразимой Амандой Лоуэлл, ещё не вышедшей из образа королевы викингов, живущей в глуши. В Париже она чувствовала себя в своей тарелке, жила на подпорченном молью, хотя и уютном, чердаке, смотря в оконца-дырки которого можно было любоваться голубками, что обитали на крышах домов всего квартала, и безгрешным, простирающимся над городом, небом. Мы удостоверились, что рассказы дамы о богемной жизни и дружба той со знаменитыми артистами были сущей правдой; лишь благодаря ей мы посещали мастерские Сезанна, Сислея, Дега, Моне и некоторых других. Лоуэлл должна была научить нас оценивать по достоинству эти картины, потому что мы ещё достаточно не насмотрелись на работы импрессионистов и не обладали, так сказать, намётанным глазом, хотя практически сразу мы все окончательно этим прельстились. Моя бабушка приобрела добрую коллекцию работ, радующих глаз и веселящих душу каждого, кто приходил к нам в гости в Чили. Никто не в силах был оценить центробежную силу небес Ван Гога или же усталых танцовщиц кабаре Лотрека и считали, что в Париже можно выяснить всё необходимое у глупенькой Паулины дель Валье, лишь прибегнув к хитрости. Когда Аманда Лоуэлл заметила, что я не расстаюсь с фотоаппаратом и часами сижу, закрывшись в тёмном уголке, который быстро соорудила в комнате нашей небольшой гостиницы, то предложила познакомить меня с самыми знаменитыми фотографами Парижа. Как и мой учитель Хуан Риберо, женщина считала, что искусство фотографии никогда не сравнится с искусством живописи — слишком уж они разные. Так, художник отражает реальность, а фотоаппарат плазму. На снимках всё — вымысел, тогда как живопись скорее результат реального положения вещей в отличие от простой впечатлительности фотографа. Риберо не позволял мне прибегать к чувственным уловкам либо же к эксгибиционистским хитростям; по его мнению, не должно быть никаких специальных подготовок предметов или моделей, чтобы те казались готовыми картинами. Ему претила искусственная композиция, однако наставник не мешал мне ловко обращаться с негативами и их печатанием и, по большому счёту, не признавал световых эффектов или расплывчатых фокусов. Наоборот, в своей работе мастер стремился к честному и простому изображению, хотя вместе с тем и чёткому даже в самых незначительных мелочах. «Если ты стремишься лишь произвести впечатление какой-то картиной, тогда рисуй, Аврора. Если же желаешь постичь истину, научись пользоваться фотоаппаратом», — повторял мне наставник.

Аманда Лоуэлл никогда не обращалась со мной, как с девочкой, с самого начала та воспринимала меня всерьёз. Ведь и её пленяла фотография, которую до сих пор никто не считал видом искусства; надо сказать, для многих это было всего лишь очередной штуковиной из разряда взбалмошного старья, столь характерного нынешнему фривольному времени. «Я и так слишком потрёпана жизнью, чтобы ещё изучать искусство фотографии, а у тебя, Аврора, свежий взгляд и всё впереди, ты можешь объективно смотреть на мир и остальных заставить видеть его по-твоему. Понимаешь, действительно хорошая фотография всегда рассказывает историю, заставляет ясно взглянуть на место, событие, состояние души, и, в целом, намного богаче, нежели кипы страниц печатных изданий», — говорила мне эта женщина. Для бабушки же, напротив, моя страсть к фотографии была всего лишь очередным подростковым капризом, и она гораздо более интересовалась тем, чтобы подготовить меня к браку, начав хотя бы с подбора приданого. Она устроила меня в школу для сеньорит. Там я посещала ежедневные занятия и обучалась изящно подниматься и спускаться по лестнице, красиво складывать салфетки для званого обеда. Нам рассказывали и как сообразить подходящее ближайшему событию меню, организовывать салонные игры и оформлять цветочные букеты. Именно эти навыки моя бабушка считала вполне достаточными для того, чтобы в браке всегда быть на коне. Ей нравилось делать покупки, отчего целые вечера мы проводили в бутиках, выбирая женские наряды, хотя это вечернее время я бы потратила куда лучше, если бы бегала по Парижу с фотоаппаратом в руке.

Я даже не знаю, каким образом мне удалось прожить этот год. Когда стало всем очевидно, что Паулина дель Валье оправилась от своих болячек, а Фредерик Вильямс начал хорошо разбираться в древесине, подходящей для постройки тоннелей, где бы хранилось вино, а также в производстве сыров, от самых смрадных и до слишком дырчатых, мы познакомились с Диего Домингесом. Он случайно оказался рядом на очередном танцевальном вечере, что устроило дипломатическое представительство Чили, приурочив тот к 18му сентября, дню независимости страны. Перед этим я провела нескончаемые часы в руках парикмахера, соорудившего на моей голове башню из локонов и косичек, украшенных жемчужинами, что было настоящим подвигом, если принять во внимание, что мои волосы очень похожи на лошадиную гриву. Мой наряд представлял собой воздушное творение наподобие пирожного меренга, усыпанного бусинками, которые за ночь, конечно же, оторвались и разлетелись по полу зала дипломатического представительства, точно блестящая галька. «Видел бы тебя сейчас твой отец!» — воскликнула моя бабушка, когда я закончила приводить себя в порядок. Сама она нарядилась с ног до головы в свой любимый цвет, цвет мальвы, повесив на шею торчащий в разные стороны розовый жемчуг, а голову украсила накладными пучками, лишь отдалённо напоминавшими тон красного дерева. Невозможно было не заметить её безупречные фарфоровые зубы и вельветовую накидку, отороченную агатом сверху донизу. Женщина появилась на танцевальном вечере под руку с Фредериком Вильямсом; меня же вёл какой-то матрос с корабля, принадлежавшего чилийской эскадре. Молодой человек отдавал визит вежливости Франции, хотя в его внешности не было ничего примечательного. Так, мне не удалось запомнить даже черты лица и имя юноши, который по собственной инициативе взял на себя задачу проинформировать меня о применении секстанта в целях мореплавания. И воистину наступило столь желанное облегчение лишь тогда, когда Диего Домингес встал столбом перед моей бабушкой, представился той своей полной фамилией, вежливо спросив, можно ли со мной потанцевать.

Молодого человека, конечно же, звали совсем не так; в истории, что я пишу, я намеренно изменила его имя, потому что до сих пор не стоит распространяться обо всём том, что касается семьи юноши и его самого. Будет достаточно знать, что таковой вообще существовал, что его история правдива и когда-то действительно имела место, и что я его простила. В глазах Паулины дель Валье блеснул энтузиазм, стоило той лишь увидеть Диего Домингеса, потому что в кои-то веки у нас на горизонте появился вполне приемлемый претендент, сын известных людей, разумеется, богатый и с безупречными манерами поведения, к тому же настоящий красавчик. Бабушка одобрила наше общение, и лишь после этого он протянул мне руку, и мы целиком и полностью погрузились в танцевальную среду. После первого вальса сеньор Домингес взял мою записную книжку для танцев и заполнил её своим микроскопическим почерком, удалив одним росчерком пера как знатока в секстантах, так и всех остальных кандидатов. После этого случая я уже внимательнее посмотрела на молодого человека и, надо сказать, при выпавшей мне возможности разглядела его очень хорошо. Так, юноша отличался силой и пышущим здоровьем, был наделён природой приятными чертами лица, голубыми глазами и мужественной поступью. Но, несмотря на это, в своём фраке молодой человек казался весьма неуклюжим, хотя и уверенно двигался, и хорошо танцевал. Ладно, танцевал он, в любом случае, гораздо лучше меня, пляшущей точно гусь, несмотря на годы упорных занятий в школе для сеньорит. Вдобавок, подступившее смущение ещё больше увеличивало мою неловкость в движениях. В этот вечер я почувствовала, что как никогда страстно влюблена, и мной полностью завладело ошеломление первой любви. Диего Домингес, крепко держа за руку, вёл меня по танцевальной площадке, не переставая смотреть в глаза с интересом и практически не раскрывая рта, потому что все его намерения вступить в диалог неизменно разбивались о мои односложные ответы. Присущая мне робость была настоящим мучением, я просто не могла выдерживать его взгляд и совершенно не знала, на чём сосредоточить свой. Стоило лишь почувствовать жар дыхания молодого человека, обдававший мои щёки, как у меня тут же подкашивались ноги; мне приходилось отчаянно бороться с искушением немедленно выбежать оттуда и спрятаться под каким-нибудь столом.

Вне всяких сомнений я лишь исполняла свою грустную роль, а этот несчастный молодой человек втёрся в моё пространство ввиду собственного бахвальства во что бы то ни стало внести своё имя в мою записную книжку для танцев. В какой-то момент я даже сказала юноше, что тот вовсе не обязан со мной танцевать, если не желает. На что он просто разразился смехом, причём единожды за весь вечер, и спросил, сколько мне лет. Я ещё никогда не была в объятиях мужчины, как никогда и не ощущала давление мужской ладони на изгибе своей талии. Мои руки покоились одна на плече молодого человека, а другая в его одетой в перчатку руке — обе лишённые лёгкости лесной голубки, которой всё пыталась добиться моя преподавательница по танцам, потому что он решительно прижимал меня к себе. Когда выпадали краткие передышки, молодой человек предлагал мне бокалы шампанского, что я и выпивала, потому как не осмеливалась от них отказаться. Надо ли говорить, что в результате, я куда чаще наступала ему на ноги во время танцев. Когда уже под конец праздника заговорил министр Чили, чтобы произнести тост за свою далёкую родину и за прекрасную Францию, Диего Домингес занял место позади меня. И занял его столь близко, сколько то ему позволяла опушка моего платья для танца меренге, и прошептал куда-то в шею, что я «просто прелесть», или что-то ещё в таком духе.

В последующие дни Паулина дель Валье обратилась к своим друзьям-дипломатам, чтобы разузнать у них, и при этом ни капли не стесняясь, всё, что можно о семье и предках Диего Домингеса. Она хотела осуществить задуманное ещё до того как разрешить молодому человеку сопровождать меня на конной прогулке по Елисейским полям под присмотром её самой и дяди Фредерика, неподалёку расположившихся в экипаже. После четырёх мы все лакомились мороженым, устроившись под зонтиками от солнца, бросали хлебные крошки уткам и заодно договорились прямо на этой же неделе сходить в оперу. Так, от прогулки к прогулке и поедая мороженое, мы дожили до октября. Диего путешествовал по Европе, посланный отцом в обязательное странствование, в которое хотя бы раз в жизни пускались практически все молодые чилийцы высшего класса, чтобы слегка встряхнуться. Объехав несколько городов, посетив избранные музеи и соборы лишь бы выполнить долг и сполна насытившись ночной жизнью с пикантными выходками гуляющих, которые, скорее всего, излечили бы его навсегда от подобного порока и впоследствии предоставили бы почву, чтобы при случае нашлось бы чем похвастаться перед корешами, молодой человек был вполне готов вернуться в Чили, где, наконец, решил взяться за ум, начать работать, жениться и обзавестись собственной семьёй. Если сравнивать с Северо дель Валье, в кого я была влюблена в детстве, Диего Домингес на его фоне выглядел настоящим дурачком; а если молодого человека поставить рядом с сеньоритой Матильдой Пинеда, тот и вовсе оказывался малокультурным. Я же была далеко не в таком положении, чтобы проводить подобные сравнения: меня не покидала твёрдая уверенность в том, что непременно встречу идеального человека, и едва ли могла поверить в вот-вот произойдящее чудо, и мужчина вдруг обратит на меня своё внимание. Фредерик Вильямс высказал мнение, что, мол, совсем неблагоразумно хвататься за первого встречного, тем более, я ещё очень молода, и вдобавок не наблюдается никакого недостатка в поклонниках, из которых можно спокойно выбрать подходящего. Бабушка же, напротив, утверждала, что этот молодой человек есть лучший вариант, который только и может предложить брачное агентство, даже несмотря на неудобство, заключающееся в том, что он земледелец и живёт в деревне, расположенной от столицы очень и очень далеко.

— На корабле и железной дороге можно путешествовать практически везде, — сказала она.

— Бабушка, не забегайте вперёд так уж далеко, сеньор Домингес вовсе не из тех, кого вы уже успели себе вообразить, — объявила я ей, покраснев до ушей.

— Всё же будет куда лучше с этим не тянуть, нежели я буду вынуждена сделать так, чтобы он очутился между двух огней.

— Нет! — воскликнула я, испугавшись не на шутку.

— Я никому не позволю каким бы то ни было образом обижать свою внучку. Мы не можем терять времени. Если у молодого человека нет серьёзных намерений, он должен сейчас же освободить эту деревню от своего присутствия.

— Но бабушка… что за спешка? Мы с ним едва познакомились…

— Ты знаешь, сколько мне лет, Аврора? Так вот, уже семьдесят шесть. Немногие до стольки доживают. До своей смерти, я просто обязана удачно выдать тебя замуж.

— Вы — бессмертны, бабушка.

— Нет же, дочка, это только так кажется, — возразила она.

Уж и не знаю, умышленно ли бабушка обманула Диего Домингеса, либо же, напротив, тот уловил намёк и самостоятельно принял решение. Теперь, когда я могу оценить этот эпизод с определённой стороны и, будучи в спокойном настроении, я чётко понимаю, что молодой человек никогда в меня влюблён и не был. Тот просто чувствовал себя питающим какую-то надежду ввиду моей безусловной любви и вынужден был бесконечно сомневаться насчёт преимуществ подобного союза. Возможно, он меня и желал, потому что мы оба — люди молодые и принадлежали исключительно самим себе. А, быть может, юноша искренне верил, что со временем полюбит меня, и в итоге даже и женится ввиду то ли лени, то ли выгоды, но, скорее всего, что из-за того и другого сразу. Диего считался хорошей партией, впрочем, как и я, на ту пору имевшая в своём распоряжении оставленный моей матерью доход и полагавшая, что когда-нибудь унаследую состояние бабушки. Каковы бы ни были его причины поступить именно так, главное, чтобы молодой человек попросил моей руки и надел на палец кольцо с бриллиантами.

Опасные признаки сложившейся ситуации были очевидны любому зрячему человеку, но только не моей бабушке, ослеплённой опасением оставить меня в одиночестве, и не мне, сошедшей с ума от любви. Здравый смысл сохранял лишь дядя Фредерик, с самого начала утверждавший, что Диего Домингес совершенно не мой мужчина. Так как ему не нравился ни один претендент, кто осмеливался ко мне приближаться последние пару лет, нам только и оставалось, что не обращать внимания на этого человека и справедливо полагать, что причина подобной реакции кроется исключительно в отцовской ревности. «Сдаётся мне, что молодой человек несколько флегматичен», — объяснял он не единожды, на что моя бабушка неизменно парировала, говоря следующее: мол, никакое это не равнодушие, а всего лишь должное уважение, какое и следует иметь идеальному чилийскому дворянину.

Паулина дель Валье, совершая покупки, вошла в настоящий раж. В спешке и суете свёртки нераспаковаными попадали прямо в баулы и только потом, когда, уже находясь в Сантьяго, мы стали вынимать вещи, там оказалось по два экземпляра каждой, и причём половина приобретённого гардероба мне совершенно не подходила. Когда я узнала, что Диего Домингес должен был вернуться в Чили, то мы с ним договорились прибыть обратно на том же самом пароходе. Такой вариант предоставил нам ещё несколько недель, за которые, как мы то утверждали в один голос, мы перезнакомились друг с другом ещё лучше. У Фредерика Вильямса до неузнаваемости вытянулось лицо, и тот попытался было отговорить нас от подобных планов, но в мире не было ещё такой силы, способной противостоять сеньоре, особенно когда ей втемяшится что-либо в голову, которую и так не покидала навязчивая идея выдать замуж собственную внучку.

Я мало что помню о путешествии, большей частью его время прошло в туманных прогулках по палубе, за играми в мяч и картами, а также коктейлями и танцами. И всё подобное вместе, чередуясь, так и длилось вплоть до самого Буэнос-Айреса, где мы и расстались, потому что молодому человеку нужно было непременно купить несколько чистокровных быков и отвезти их на юг по шедшему вдоль Анд маршруту до своего земельного владения. У нас было крайне мало возможностей остаться наедине либо же побеседовать без свидетелей. И, тем не менее, я запомнила самое главное о его на данный момент двадцати трёх прожитых годах и о его семье, но вот насчёт предпочтений, убеждений и амбиций молодого человека практически ничего не удалось выяснить. Бабушка рассказала ему, что мой отец, Матиас Родригес де Санта Круз уже скончался, моя мать же была американкой, которую мы толком и не знали, ведь женщина умерла сразу же после моего рождения, что никак не противоречило правде. Диего никоим образом не выказывал любопытства, стремясь узнать как можно больше; также его не интересовало моё увлечение фотографией, и когда я объявила молодому человеку, что не намерена бросать любимое занятие, он сказал, что в этом нет ни малейшего неудобства. Более того, молодой человек тут же рассказал, что его сестра пишет акварельными красками, а невестка вышивает крестиком. За время продолжительного морского путешествия по водным просторам всем нам так и не удалось по-настоящему перезнакомиться, вместо чего мы оказались вконец сбитыми с толку да и вдобавок основательно запутались в прочной паутине, которой, хотя и с лучшими намерениями, окружила нас моя бабушка.

На океанском лайнере и преимущественно среди пассажиров первого класса мало что можно было сфотографировать, за исключением, пожалуй, дамских нарядов и цветочного убранства столовой. Поэтому я частенько спускалась на нижние палубы, чтобы сделать портреты остальных, в особенности же путешественников самого дешёвого класса, вынужденных тесниться в чреве нашего корабля. Там плыли рабочие и иммигранты, направляющиеся в Америку и желающие попытать счастье в этой стране. Здесь же можно было встретить русских, немцев, итальянцев, евреев и людей, едущих практически без денег, однако ж, с полными надежд сердцами. Мне показалось, что несмотря на неудобства и недостаток средств, все они проводили время куда лучше тех, кто плыл первым классом в обстановке несколько надменной, торжественной и скучной. Среди иммигрантов я заметила ненавязчивые товарищеские отношения — мужчины, как правило, играли в карты и домино, женщины же привычно объединялись группами, делясь между собой житейскими вещами. Их дети из подручных средств сооружали удочки и играли тайком. По вечерам пассажиры выбирались из своих кают, чтобы развлечься, играя на гитаре, аккордеоне, флейте и скрипках и устраивая на этом фоне весёлые празднества с песнями, плясками и пивом. Никто не обращал внимания на моё присутствие, люди не задавали никаких вопросов, и буквально за несколько дней, проведённых в их компании, я стала своей, что и дало возможность фотографировать пассажиров, как только мне заблагорассудится. На корабле я не могла разворачивать свои негативы, однако разбирала материал с особым тщанием, чтобы позже, в Сантьяго, было легче довести дело до конца. Как-то раз отправившись в очередную прогулку по нижней палубе, я, совершенно того не заметив, налетела в упор на человека, которого ожидала там обнаружить самым последним.

— Чингисхан! — воскликнула я, как только увидела мужчину.

— Полагаю, вы меня с кем-то спутали, сеньорита…

— Простите вы меня, доктор Радович, — умоляла я его, чувствуя себя полной идиоткой.

— А мы знакомы? — удивившись, спросил он.

— Вы меня не помните? Я внучка Паулины дель Валье.

— Аврора? Да ну, а я бы вас никогда и не узнал. Как же вы изменились!

Разумеется, изменилась. Полтора года назад он знал меня одетой во всё девчачье, теперь же взору открылась вполне сложившаяся женщина, с висящим на шее фотоаппаратом и надетым на палец обещанным кольцом. С этого путешествия и началась дружба, которая со временем сильно изменит мою жизнь. Доктор Иван Радович, пассажир второго класса, не мог подниматься без приглашения на палубу первого, тогда как у меня была возможность спускаться и его навещать, что я нередко и делала. Молодой человек рассказывал мне о своей работе с той же страстью, с которой я говорила ему о фотографии. Несмотря на то, что он видел, как я активно использую фотоаппарат, я не могла ничего ему показать из сделанного ранее, так как всё оно находилось в глубине баулов. Правда, я обещала это сделать, но лишь по прибытии в Сантьяго. Однако так не произошло, потому что спустя некоторое время мне просто стало стыдно приглашать его по столь незначительному поводу. Это показалось мне проявлением тщеславия, да мне и самой не хотелось отнимать время у человека, занятого спасением человеческих жизней. Узнав о присутствии доктора на борту, моя бабушка тотчас пригласила молодого человека на веранду нашего номера выпить чаю. «Здесь, с вами, я чувствую себя в безопасности даже в открытом море, доктор. Если вдруг в моём животе даст о себе знать очередной грейпфрут, вы тут же придёте и удалите его из меня при помощи кухонного ножа», — шутила бабушка. За время путешествия приглашения выпить чаю повторялись неоднократно, плавно оканчивающиеся игрой в карты. Иван Радович нам рассказывал, что уже завершил свою практику в клинике Хоббса и возвращается в Чили, чтобы работать в больнице.

— А почему бы вам не открыть частную клинику, доктор? — намекнула моя бабушка, которая была предана ему всей душой.

— Да просто нужных денег и связей, что требуются на это дело, у меня никогда не будет, сеньора дель Валье.

— Я лично намерена его финансировать, если вам угодно.

— Никоим образом я не могу допустить, чтобы…

— Я бы всё равно так поступила и вовсе не ради вас, а потому что подобное заведение ещё и хорошее вложение средств, доктор Радович, — прервала его моя бабушка. — В нашем мире болеют все и каждый, отчего медицина становится неплохим бизнесом.

— Полагаю, что медицина всё-таки не бизнес, а всего лишь способ поправить здоровье, сеньора. Как врач, я только должен исполнять свои обязанности и надеюсь, что когда-нибудь быть здоровым станет вполне доступно каждому чилийцу.

— Вы — социалист? — спросила моя бабушка, невольно состроив гримасу отвращения, потому что после «предательства» сеньориты Матильды Пинеда она утратила всякую надежду на этот самый социализм.

— Я врач, сеньора дель Валье. Лечить людей, вот, пожалуй, и всё, что мне интересно.

Мы вернулись в Чили под конец декабря 1898 года и оказались в стране, полностью охваченной моральным кризисом. Никто, начиная с богатых землевладельцев и вплоть до школьных учителей или же добывающих селитру рабочих, не был доволен своей участью либо же политикой правительства. Чилийцы казались людьми, смирившимися как с отрицательными сторонами своего характера — пьянством, праздностью и воровством, так и с общественным злом, заключающимся в обременительной бюрократии, безработице, неэффективности правосудия и нищете. Это противостояло наглому хвастовству богачей и вызывало в людях всё возрастающую, хотя и скрытую ярость, распространяющуюся с севера на юг. Мы запомнили Сантьяго невыносимо грязным, с большим количеством жалких людей, заражённых тараканами жилых домов и мёртвых детей, ещё даже не начавших ходить. Вместе с тем пресса уверяла, будто бы показатель смертности в столице был таким же, как и в Калькутте. Наш дом на улице Армии Освободителей находился под ответственностью пары дальних тётушек-бедолаг, составлявших многочисленную родню, которая, как правило, есть у любой чилийской семьи, и кое-какой прислуги. Уже более двух лет тётушки заправляли хозяйством в здешних владениях, отчего те приняли нас без особого энтузиазма, сопровождаемые Карамело, ставшим столь старым, что пёс больше меня не узнавал. На месте сада теперь была лишь покрытая сорной травой территория, мавританские фонтаны стояли сухими, в гостиных пахло могилой, кухни же напоминали собой свинарник, а под кроватями лежали мышиные экскременты. И всё же ничто из этого не сбило с толку Паулину дель Валье, которая приехала сюда с намерением отпраздновать свадьбу века, и не думала допускать, чтобы какие-то факторы — то ли возраст, то ли стоявшая в Сантьяго жара, то ли мой нелюдимый характер — помешали предстоящему событию. В её распоряжении были все летние месяцы, когда многие отправлялись на побережье либо в деревню, и за которые она планировала обновить дом. Ведь осенью начиналась интенсивная общественная жизнь, и нужно было приготовиться к моему замужеству в сентябре, самом начале весны, «этом месяце праздников родной страны и невест», что должно было случиться ровно через год после моей первой встречи с Диего. Фредерик Вильямс своевременно нанял отряд каменщиков, столяров, садовников и прислуги, которые все вместе взялись за задание несколько подновить пришедшее в упадок хозяйство, придав дому в Чили привычный вид, однако ж, без особой спешки. Незаметно подошло и лето, пыльное и знойное, с характерным запахом персиков и криками продавцов-разносчиков, оповещавших людей об усладах сезона. Все, кто могли себе это позволить, отдыхали либо в деревне, либо на пляже, отчего город казался вымершим.

Вскоре нашим гостем стал Северо дель Валье, привёзший овощи целыми мешками, полные фруктов корзинки, а заодно и хорошие новости насчёт виноградников. Он прибыл к нам загоревшим, располневшим и красивым, как никогда. И посмотрел на меня, открыв рот, не переставая удивляться и мысленно представлять себе ту же самую девчушку, с которой он простился пару лет назад. Молодой человек заставил меня покрутиться волчком, и таким образом разглядел меня со всех углов и сторон, высказав, наконец, своё благородное мнение, заключавшееся в том, что я вылитая моя мать. Бабушка, услышав такое, с трудом восприняла подобный комментарий. Ведь в её присутствии никогда не упоминали о моём прошлом, для этой сеньоры моя жизнь началась с пяти лет, возраста, когда я пересекла порог её особняка в Сан-Франциско, а всего произошедшего ранее как бы и не было. Нивея оставалась в своём земельном владении, потому что вот-вот настала бы её пора снова рожать, а в таком состоянии женщине слишком уж тяжело совершать путешествие до Сантьяго. Урожай виноградников выдался в этом году крайне хорошим, планировалось даже собрать плоды для белого вина в марте, а для красного в апреле, попутно рассказывал Северо дель Валье. И тут же добавлял, что несколько лоз, из которых вышло бы красное вино, получились совершенно другими, нежели те, что росли вперемежку с остальными. Эти несколько, напротив, на поверку оказались более нежными, гораздо быстрее портились и созревали значительно позже. Несмотря на их отличные плоды, молодой человек думал вырвать те с корнем, чтобы таким способом решить проблему. Паулина дель Валье тут же навострила уши, и я даже увидела в её зрачках прежний алчущий огонёк, который, как правило, возвещал о сулящей прибыль идее.

— Едва начнётся осень, мы рассадим их отдельно друг от друга. Ты береги растение, и на следующий год мы сделаем из этого сырья особое вино, — сказала она.

— И зачем же нам вмешиваться в процесс? — спросил Северо.

— Если этот виноград зреет позже, то по своему вкусу должен выйти более утончённым и насыщенным. И вино из него, конечно же, получится гораздо лучше.

— Мы и так производим одно из лучших вин страны, тётя.

— Поступив так, ты доставишь мне несказанное удовольствие, племянник, ну сделай же то, о чём я тебя прошу… — умоляла моя бабушка вкрадчивым тоном, к которому, как правило, прибегала и только потом отдавала очередное распоряжение.

У меня не было возможности увидеться с Нивеей вплоть до самого дня своего бракосочетания, когда та прибыла к нам с ещё одним новорождённым на закорках. Женщина всё же решила второпях нашептать мне самое основное, что любая невеста вообще-то была обязана знать до медового месяца, и с чем никто так и не побеспокоился своевременно меня ознакомить. Но и даже девственность не предохранила меня от внезапного испуга, вызванного инстинктивной страстью, название для которой я, пожалуй, не подберу до сих пор. Ведь тогда я думала о Диего денно и нощно, и, надо сказать, мои мысли не всегда были целомудренными. Я, конечно же, желала этого мужчину, хотя и не очень хорошо понимала, почему так происходит. Я хотела находиться в его объятиях, чтобы молодой человек целовал меня, как то делал уже в паре случаев, и непременно увидеть его обнажённым. Я никогда не видела мужчину без одежды и, должна признаться, любопытство придавало мне бодрости. И на этом всё заканчивалось, остальное же представляло собой сплошную тайну. Нивея, наделённая природой бесстыдным благоразумием, была единственным человеком, способным обучить меня необходимому, чего, однако, так и не случилось даже и несколькими годами позже, когда, казалось бы, имелись и время, и возможность для того, чтобы упрочить нашу дружбу. Вот тогда она и поделилась бы со мной сокровенными тайнами своей близости с Северо дель Валье и описала бы мне в подробностях, хотя и умирая со смеху, позы, выученные ещё при просмотре коллекции книг её дяди Хосе Франсиско Вергары. На ту пору моя невинность осталась уже далеко позади, хотя я по-прежнему была крайне невежественна в эротических вопросах, как, впрочем, почти все женщины да и большинство мужчин тоже, судя по твёрдому убеждению Нивеи. «Без книг моего дяди, я бы и не знала, как бы у меня появилось пятнадцать детей», — говорила мне эта женщина. Все её советы, от которых волосы у моих тёть вставали дыбом, для последующей любви пригодились мне как нельзя кстати, хотя в отношениях с моим первым мужчиной эти сведения совершенно не помогли.

В течение трёх долгих месяцев мы жили, занимая четыре комнаты в доме на улице Армии Освободителей, где постоянно задыхались от жары. И всё же я не скучала, потому что моя бабушка практически сразу возобновила свою благотворительную деятельность, несмотря на то, что все члены Дамского клуба проводили лето за городом. В их отсутствие существенно ослабла дисциплина, бабушке же удалось заново взять в свои руки бразды вынужденного сострадания. И мы опять стали посещать больных, вдов и сумасшедших, распределять еду и контролировать займы для бедных женщин. Подобная деятельность, над которой подтрунивали даже в газетах, потому как никто и не думал, что женщины-концессионеры — все находившиеся на последней стадии нужды — когда-нибудь вернут деньги, сказалась на обществе столь хорошо, что само правительство мигом решило её продолжить. Так, женщины теперь не только добросовестно и ежемесячно выплачивали займы, но ещё и поддерживали в этом деле друг друга. Всё складывалось следующим образом: когда какая-то женщина не могла заплатить, это делали вместо неё все остальные. Я полагаю, что Паулине дель Валье пришла в голову мысль, что здесь вполне можно получать проценты и таким способом превратить благотворительность в доходное дело, хотя на этом месте я внезапно и решительно её остановила. «У всего есть свои границы, бабушка, и даже у алчности», — справедливо порицала я её.

Моя пламенная переписка с Диего всецело зависела от почты. Почти сразу же я поняла, что с помощью писем я оказалась способной выразить то, чего бы никогда не осмелилась сказать в лицо — письменная речь в этом отношении обладает куда большей свободой. Я удивлялась сама себе, начав читать любовные стихотворения вместо романов, которые ранее столь мне нравились. И если уже умерший и находящийся по ту сторону света поэт мог описать мои чувства предельно точно, значит, мне только и оставалось скромно согласиться с тем, что моя любовь вовсе не была каким-то исключительным чувством. И мудрить здесь что-либо было делом излишним, ведь все в этом мире влюбляются одинаково. Я представляла своего жениха скачущим галопом на лошади по принадлежащим лишь ему землям с могущественной охраной позади, благородным, крепким и статным, человеком с большой буквы. В его руках я была бы в полной безопасности — более того, он непременно сделал бы меня счастливой, окружил защитой и заботой, подарил бы детей и вечную любовь. Я представляла себе наше совместное будущее слащавым и не отягощенным всякого рода проблемами, по которому так бы мы с ним и плыли, не выпуская друг друга из объятий. Да, а чем бы пахло тело человека, который любит и любим? Должно быть, гумусом, как пахнет в лесах, откуда тот родом, либо же оно источало сладкое благоухание булочных, или, возможно, запах морской воды, наподобие того, что так часто овладевал мной во снах с самого детства. Вскоре потребность понюхать Диего стала столь насущной, точно приступ жажды, отчего в письме я умоляла молодого человека прислать мне нестиранными один из своих шейных платков либо же одну рубашку. Ответами моего жениха на столь пылкие письма была лишь изложенная в спокойном тоне хроника деревенской жизни — тот размеренно сообщал о коровах, посевах пшеницы и винограда, о летнем небе без дождя — и добавлял кое-какую, причём крайне скупую, информацию о своей семье. Разумеется, он так мне и не отправил ни одного своего платка либо рубашки. В заключительных строчках молодой человек не забывал напоминать, как сильно меня любит, и до чего мы бы были счастливы в недавно выстроенном из необожжённого кирпича и с кровельной черепицей доме его отцом специально для нас, ставших будущими собственниками. Ещё один отец построил гораздо ранее для его брата Эдуардо, когда тот обвенчался с Сюзанной, и как сделал бы и его сестре Аделе, стоит лишь ей выйти замуж.

Поколениями семья Домингес всегда жили вместе; любовь ко Христу, крепкий союз между братьями, уважение к родителям и тяжёлая работа — вот это, как говорили, и составляло главные принципы всех родственников Диего.

Сколько бы чего-то ни писала и как бы долго я ни вздыхала, читая стихи, у меня всегда оставалось время и на то, чтобы захаживать в мастерскую дона Хуана Риберо. Я ходила кругами по городу, фотографируя всё, что можно, а по вечерам усаживалась работать в отведённой для проявления снимков комнате, которую я сама и оборудовала в этом доме. Я экспериментировала, пробуя печатать фотографии на платине — эта техника считалась необычной, ведь самые красивые изображения получались только с её помощью. Данный метод довольно прост, хотя и более затратный, и всё же моя бабушка согласилась взять на себя необходимые расходы. Так, бумага разрисовывается мазками раствором на основе платины, и в результате выходят изображения, на которых видна тончайшая градуировка тона. Все они получаются яркими, ясными и глубочайшими и остаются такими даже по прошествии длительного времени. Хотя и минуло уже лет десять, но эти я по-прежнему считаю самыми необычными фотографиями из всей моей коллекции. Ведь смотря на них, передо мной тут же всплывает множество воспоминаний, причём с такой же безупречной чёткостью, какая до сих пор сохранилась и у этих, отпечатанных на платине, снимков. Так, на фотографиях я могу видеть свою бабушку Паулину, Северо, Нивею, друзей и родственников, вдобавок у меня есть возможность рассматривать и несколько автопортретов, какими их делали много ранее, ещё до тех событий, которые вынужденно изменили мою жизнь.

Когда наступил рассвет второго вторника марта, дом уже успели убрать по-праздничному. В нём было современное газовое оборудование, телефон и лифт специально для моей бабушки, а также привезённые из Нью-Йорка бумажные обои и новые, покрывающие мебель, гобелены. Паркет, казалось, только что натёрли воском, бронзу отполировали до блеска, вымыли весь хрусталь, а залы украсили коллекцией картин импрессионистов. Появился и новый штат одетых в униформу слуг под руководством аргентинского мажордома, которого Паулина дель Валье вызвала к себе в гостиницу Крильон, заплатив тому вдвое больше.

— Все будут нас критиковать, бабушка. Ведь мажордома нет ни у кого, здесь это дурной вкус, — предупредила я её.

— Да это не важно. Я не собираюсь вечно спорить с индианками из племени мапуче, что неизменно ходят в шлёпанцах и то и дело бросают волосы в суп, а ещё не подают, а как-то крайне небрежно кидают мне на стол свои блюда, — возразила она. Таким способом женщина решила произвести впечатление на столичное общество в целом и на семью Диего Домингеса в частности.

Так как новая прислуга примкнула к бывшему персоналу, что годами пребывал в этом доме, ни с одним человеком, разумеется, прощаться не собирались. Практически сразу появилось крайне много нанятых людей, праздно прогуливающихся где только можно и спотыкающихся друг о друга. Это дало повод к стольким слухам и низостям, что, в конце концов, Фредерик Вильямс всё-таки вмешался, пытаясь навести порядок, раз уж недавно нанятый аргентинец никак не догадывался, откуда стоит начать разруливать ныне сложившуюся ситуацию. Всё это вызвало настоящее волнение, ведь ещё никто никогда не видел, чтобы хозяин дома унижался до уровня простой прислуги, хотя, стоит отметить, повёл себя превосходно — чему-то да послужил его долгий опыт в данном ремесле. Я не считаю, что Диего Домингес вместе со своей семьёй, наши первые гости, оценили изысканность обслуживания вообще, напротив, те, скорее, чувствовали себя несколько скованными, очутившись среди подобного великолепия. Ведь сами принадлежали древней династии землевладельцев с юга, хотя в отличие от большинства хозяев чилийских поместий, проводящих в них много пару месяцев, в основном же, проживая на свои доходы в Сантьяго или в Европе, они рождались, росли и умирали здесь — в деревне. Эти люди чтили крепкие семейные традиции, были католиками до глубины души и простых нравов, лишённые различных утончённых манер, раз и навсегда установленных моей бабушкой для своего окружения. Вот почему на первый взгляд семья Домингес казалась несколько упаднической и практически ничем не походившей на христиан. Моё внимание привлекло то, что у всех были голубые глаза, за исключением Сюзанны, невестки Диего, этой подавленной на вид смуглой красавицы, напоминавшей собой испанскую живопись. Сев за стол, все разом смутились, увидев перед собой ряд находившихся на нём приборов и шесть бокалов. Никто так и не попробовал утку в апельсинах, а когда с пылу с жару подали десерт, то вся семья даже немного испугалась. Увидев торжественно идущий ряд прислуги в униформе, мать Диего, донья Эльвира, спросила, а зачем, мол, в доме присутствует столько военных. Очутившись перед картинами импрессионистов, гости просто замерли в изумлении, убеждённые в том, что настоящую мазню рисовала именно я, и что моя бабушка, впрочем, движимая лишь чистым маразмом, повесила их на стену. И всё же они по достоинству оценили недолгий концерт, прозвучавший на арфе и фортепиано, который мы им и предложили, сопроводив в музыкальный зал. Беседа пресеклась уже на второй фразе, пока не завели речь о чистокровных быках, что подтолкнуло к разговору о воспроизводстве скота, которое как раз крайне заинтересовало Паулину дель Валье. Она в свою очередь, нисколько не сомневаясь, планировала совместно с ними положить начало сырному делу, учитывая численность находившихся в их собственности коров. Если у меня и были некоторые сомнения относительно собственной будущей жизни в деревне вместе с родственниками своего жениха, настоящий визит развеял их окончательно. Я просто влюбилась в этих крестьян старой закалки, людей добродушных и совершенно нетребовательных. Мне оказались так близки и отец, сангвиник и неумолкаемый хохотун, и столь наивная мать, и старший брат, крайне любезный и мужественный человек. Мне стали симпатичны загадочная невестка и младшая сестра, жизнерадостная и весёлая, точно кенар. А главное, мне польстило, что все они вместе предприняли это, занимающее несколько дней, путешествие только для того, чтобы познакомиться со мной. Хозяева проявили по отношению ко мне своё врождённое гостеприимство, отчего я лишний раз убедилась, что их несколько смутил наш стиль жизни, хотя те вовсе его и не критиковали, потому что казались людьми неспособными допустить какую-либо дурную мысль вообще. Поскольку Диего выбрал именно меня, его семья сразу же сочла меня своей, и этого, впрочем, всем им было вполне достаточно. Простота её нравов позволила мне почувствовать себя раскованной, а ведь при общении с чужими людьми подобное случалось со мной крайне редко. Практически сразу я поймала себя на мысли, что достаточно свободно беседую с каждым из них, рассказывая всем о путешествии по Европе и о своей склонности к фотографии. «Покажите мне ваши снимки, Аврора», — попросила меня донья Эльвира, и когда я выполнила её просьбу, женщина не смогла скрыть своего разочарования. Полагаю, она ожидала увидеть нечто более ободряющее, нежели пикеты устроивших забастовку рабочих, какие-то жилые дома, одетых в лохмотья и играющих в канавах детей, охваченные беспорядками людские массы, бордели, страдающие лица эмигрантов, сидящих на своих тюках в трюме корабля. «Но, доченька, отчего же ты не делаешь красивые фотографии? Зачем тебе непременно так углубляться в эту глушь? В Чили ведь есть и прекрасные пейзажи, причём таковых, надо сказать, немало….», — прошептала эта святая сеньора. Я собралась было объяснить женщине, что на данном этапе меня интересует не красота, а именно эти, закалённые усилием и страданием, лица, но как-то вовремя поняла, что подходящий момент для подобной мысли пока ещё не наступил. Чуть впереди у меня, конечно же, будет время рассказать подробнее о себе будущей свекрови и остальным членам семьи.

— Вот зачем ты только показывала им эти фотографии? Семья Домингес — люди старомодные, и тебе не следовало пугать их своими современными идеями, Аврора, — стала упрекать меня Паулина дель Валье, когда гости уже ушли.

— В любом случае их уже испугала роскошь этого дома и картины импрессионистов, вы так не считаете, бабушка? К тому же, Диего и вся его семья должны знать, к какому классу женщин принадлежу я, — возразила я.

— Да никакая ты не женщина, ты всего лишь ещё девочка. Вот когда ты немного изменишься и обзаведёшься своими детьми, тогда тебе придётся и приноровиться к окружению мужа.

— Я никогда не изменюсь, и совершенно не хочу отказываться от своего увлечения фотографией. Ведь оно далеко не то же самое, что рисование акварелью, чем в своё удовольствие занимается сестра Диего, и вышивание, за которым проводит свободное время его невестка, фотография — это основная часть моей жизни.

— Ладно-ладно, вот сперва выйди замуж, — заключила моя бабушка.

Мы не стали ждать сентября, как то было запланировано, а вынуждено сочетались браком уже в середине апреля, потому что донья Эльвира Домингес страдала, хоть и не сильно, от сердечного приступа. Неделю спустя, когда та пришла в себя настолько, что смогла самостоятельно сделать несколько шагов, она твёрдо выказала своё желание увидеть меня супругой сына, прежде чем сама отойдёт в мир иной. Оставшиеся члены семьи незамедлительно согласились — ведь если сеньора и сыграет в ящик в ближайшее время, то, разумеется, стоило отложить брак, по крайней мере, на год, чтобы соблюсти положенный траур. Моя бабушка смирилась с тем, что больше не надо торопить события и всё же лучше забыть о роскошной церемонии, которую сама и запланировала, да и я, наконец-то, вздохнула с облегчением. Ведь мысль, согласно которой половина населения Сантьяго увидела бы меня входящей в собор под руку с Фредериком Вильямсом либо же с Северо дель Валье непременно под копной из белого органди, к чему изначально так стремилась бабушка, честно говоря, не покидала меня ни на секунду.

Что же я могу сказать о своём первом любовном свидании с Диего Домингесом? Да практически ничего, потому что человеческая память запечатлевает события в чёрно-белом варианте, теряя со временем различные оттенки серого. Возможно, наша с ним встреча и не была столь несчастной, как я её себе помню, хотя теперь малейшие нюансы, конечно же, забыты, а от события у меня осталось лишь общее ощущение полного краха и необъяснимых приступов ярости. После частной свадебной церемонии в доме на улице Армии Освободителей, мы поехали в гостиницу, чтобы провести там оставшуюся ночь, а потом отправились на пару недель в Буэнос-Айрес, где решили устроить себе медовый месяц. Наш выбор пал на этот замечательный город ввиду того, что пошатнувшееся здоровье доньи Элвиры не позволяло уезжать от дома слишком далеко. Когда я попрощалась с бабушкой, то сразу же почувствовала, как какая-то часть моей жизни закончилась раз и навсегда. Обняв её, я сама лишний раз убедилась, как сильно любила дорогого мне человека, и до чего та теперь уменьшилась в размерах. Одежда на женщине скорее висела, а не сидела, я же была выше её всего лишь на полголовы. Так, во мне зародилась мысль, что женщине осталось жить не слишком долго. Она уже стала небольшого роста, превратясь в ранимое создание и представляя собой настоящую старушенцию с дрожащим голосом и ослабевшими, чересчур мягкими, коленями. Мало что осталось от прежней замечательной матроны, которая более семидесяти лет жила по принципу — своя рука владыка — и манипулировала судьбами всех своих домочадцев как только ей заблагорассудится. На фоне этой сеньоры Фредерик Вильямс казался вечным сыном, ведь годы на нём практически не отражались, словно обыденная суматоха смертных обходила мужчину стороной. Вплоть до предыдущего дня добрый дядя Фредерик умолял меня, делая то за бабушкиной спиной, что, мол, если я всё ещё не уверена, то и не стоит выходить замуж. И каждый раз ему в ответ я лишь возражала, что я ни в чём другом и никогда не чувствовала себя столь уверенной. В любви Диего ко мне ни у кого не было никаких сомнений. По мере того, как приближался сам момент свадьбы, росла и моя нетерпеливость. Я смотрела на себя в зеркало, полностью обнажившись либо же едва прикрывшись тончайшими кружевными ночными рубашками, что купила мне бабушка ещё во Франции и, сильно переживая, то и дело спрашивала себя, а что если я вдруг показалась бы ему весьма и весьма симпатичной. Родинку на шее или же тёмные соски я считала своими ужасными недостатками. А желал ли молодой человек меня так, как хотела его я? Именно это я и выяснила в первую, проведённую в гостинице, ночь. Тогда мы оба очень устали, помню, что плотно поели: он выпил куда больше положенного, да и во мне со временем оказались три бокала шампанского. Войдя в гостиницу, мы с ним изобразили некоторое безразличие, и лишь след от риса, что ненарочно появился на полу, явно сказал всем окружающим о том, что перед ними молодожёны. Мне было так стыдно остаться с Диего наедине и постоянно думать, будто за дверями есть тот, кто непременно себе воображает, как мы занимаемся любовью. Вот почему, мучимая тошнотой, я заперлась в ванне, где и сидела до тех пор, пока по прошествии немалого времени в дверь тактично не постучал мой новоявленный супруг, чтобы выяснить, жива ли я ещё. Тот взял меня за руку и отвёл в комнату, где помог снять замысловатую шляпу, а также вынул шпильки из моего пучка и освободил меня от короткого замшевого жакета. Затем молодой человек расстегнул множество жемчужных пуговок на моей блузке, избавил меня от тяжёлой юбки и находившихся под ней множества коротких, пока, наконец, я не осталась одетой лишь в изящную батистовую рубашку, которую носила под корсетом. По мере того, как он сбрасывал с меня одежду, я чувствовала, будто куда-то утекаю, точно вода, будто я постепенно исчезаю и уменьшаюсь в размерах аж до самого скелета, чуть ли не превращаясь в воздух. Диего целовал меня в губы, хотя и несколько иначе, нежели я не раз ещё за месяцы до самих поцелуев себе те представляла. Мужчина делал это с силой и крайне быстро; и чем далее, тем его поцелуи становились всё более властными, а руки же в то время постоянно теребили ночную сорочку. Невесомую вещицу я крепко пыталась удержать на себе, потому что мысль предстать перед ним обнажённой в ближайшем будущем наводила на меня неподдельный ужас. Поспешные ласки и явное преобладание его тела над моим никак не давали мне расслабиться, напротив, я постоянно держалась начеку и от чрезмерного напряжения дрожала так, будто испытывала жуткий холод. Он то и дело спрашивал, что же со мной происходит и, чувствуя, что причиняет мне неудобство, приказывал пытаться расслабиться. Когда же молодой человек увидел, что данный метод лишь ухудшает дело, он, сменив тон, добавил, что мне нечего бояться, и что впредь обещает быть более внимательным. Вскоре Диего потушил свет и неведомым образом устроил всё так, что без всяких проблем проводил меня до кровати, где крайне быстро уже случилось всё остальное. Я, в свою очередь, совершенно ничего не сделала, чтобы хоть как-то ему помочь. Более того, всё время я лежала, замерев, точно загипнотизированная курица, напрасно пытаясь лихорадочно вспомнить советы Нивеи. В какой-то момент в меня проник его меч — тогда мне просто чудом удалось сдержать крик, и я тут же почувствовала во рту вкус крови. Разочарование — вот, пожалуй, как можно назвать самое яркое воспоминание, которое осталось у меня от этой ночи. И это ли страсть, на которую поэты тратят невообразимое количество чернил? Диего, стараясь меня утешить, говорил, что в первый раз всё всегда происходит именно так, и что со временем мы непременно приноровимся друг к другу, а наши отношения значительно улучшатся. Затем я почувствовала лишь целомудренный поцелуй в лоб и его обычное проникновение в меня в полной тишине. После него молодой человек заснул, точно ребёнок, а я же, напротив, не сомкнула глаза, лёжа в темноте с куском ткани между ног и жгучей болью, одинаково пронизывающей как живот, так и душу. На ту пору я была слишком невежественна, чтобы угадать причину собственного поражения, и даже сейчас мне ни о чём не говорило слово оргазм. Однако ж, я и ранее исследовала своё тело и прекрасно знала, где именно спрятано то сейсмическое удовольствие, способное выбить жизнь из привычной колеи. Диего, разумеется, почувствовал всё это, находясь во мне, ведь иначе просто и быть не могло, а вот я, пожалуй, ощутила от произошедшего одно лишь смятение. Сама для себя я вмиг стала жертвой огромной биологической несправедливости: для мужчины секс — плёвое дело, тот может добиться его даже насильно — , тогда как для нас, женщин, близость с мужчиной зачастую лишена какого-либо наслаждения и, как правило, приводит к серьёзным последствиям. Стоит ли здесь добавлять к божественному проклятию, обрёкшему каждую женщину на роды в боли, то проклятие, которым опутана любовь, не знающая удовольствия?

Когда на следующее утро Диего, наконец-то, проснулся, я уже была полностью одета и твёрдо решила вернуться к себе домой, где тут же зарыться в надёжные объятия бабушки. И лишь свежему воздуху да долгой пешей прогулке по центральным улицам города, практически пустым в этот воскресный час, удалось меня тогда успокоить. У меня до сих пор зудело влагалище, в котором я всё ещё ощущала присутствие Диего, однако ж, пусть и постепенно, весь гнев куда-то улетучился, и я была намерена встретить грядущее уже не как невоспитанная соплячка, а, скорее, как настоящая зрелая женщина. Я осознала, что все девятнадцать лет моей жизни меня лишь нежили да баловали. И вот данный период кончился раз и навсегда, что чётко обозначила предыдущая ночь, после которой я стала полноправной замужней женщиной и отныне была обязана действовать и думать, как подобает человеку зрелому, — вот к какому выводу пришла я тогда, глотая прорывающиеся слёзы. Ответственность за своё счастье лежала исключительно на мне. Мой супруг не принёс бы мне вечного счастья в виде подарка, обёрнутого в шёлковую упаковку, наоборот, мне и только мне пришлось бы ковать его изо дня в день, прилагая ум и немалое усилие. К счастью, я любила этого человека и верила, впрочем, как он сам меня и убеждал, что со временем всё между нами наладится к лучшему. Бедный Диего, думала на это я, он, должно быть, разочарован не меньше меня. Я вернулась в гостиницу лишь для того, чтобы окончательно собрать чемоданы и отправиться в свадебное путешествие.

Земельное владение Калефý, расположенное в самом красивом районе Чили, представляло собой дикий рай, оформленный вечно прохладным тропическим лесом, вулканами и озёрами. Оно принадлежало семье Домингес ещё с колониальных времён, когда произошла известная делёжка земель среди выдающихся дворян эпохи Конкисты. Семья увеличивала своё богатство за счёт покупки у индейцев всё большего количества земельных участков, платя за них лишь несколькими бутылками водки, и поступала так до сих пор, пока не приобрела одну из самых процветающих и находящуюся здесь же латифундий. Собственность никогда не делили; чтя традиции, она извечно и целиком наследовалась старшим сыном, кто был обязан обеспечить работой либо как-то иначе помогать своим братьям, беречь и своевременно отдать приданое сёстрам, а также всячески заботиться о жильцах поместья. Мой свёкор, дон Себастьян Домингес, один из тех, кто всегда выполнял то, что от них ожидали, старился, пребывая в умиротворённом состоянии духа и неизменно благодарный за всё то хорошее, что дала ему сама жизнь, в особенности же, ценя ласки своей супруги, доньи Элвиры. В молодости этот человек был настоящим бабником и склочником, о чём, подсмеиваясь над собой, он говорил лично. Доказательством же этому были несколько, ныне живущих в его земельном владении, крестьян с голубыми глазами. Правда, со временем нежная и одновременно твёрдая рука доньи Элвиры обуздала его, да так, что сам он ничего и не заметил. Мужчина взял на себя роль патриарха, не утратив при этом присущего ему добродушия, которым и пользовались жильцы, приходя со своими проблемами и вопросами чаще к хозяину, нежели к кому-либо другому. Ведь его двое сыновей, Эдуардо и Диего, были куда строже, а донья Эльвира вне стен этого дома и вовсе не раскрывала рта. Терпение, которое дон Себастьян проявлял по отношению к жильцам и с коими общался, точно с немного отстающими в развитии детьми, со временем сменилось строгостью, стоило лишь тому столкнуться лицом к лицу с собственными сыновьями, уже давно ставшими настоящими мужчинами. «Мы, как никто другой, люди исключительные, и, стало быть, на нас лежит больше ответственности. Для нашей семьи нет ни каких-либо извинений, ни предлогов; наш долг состоит лишь в том, чтобы выполнять все дела с Божией помощью и помогать нашему народу, ведь в конечном итоге за это с нас спросят на небесах», — говорил он. Мужчина, должно быть, подходил к пятидесятилетнему возрасту, хотя и выглядел куда младше, потому что вёл крайне здоровый образ жизни. Так, днём, как правило, он объезжал свои земли верхом на лошади, по утрам неизменно вставал первым, а ложился всегда последним. Окружающие видели его и за молотьбой, и за выездкой лошадей, и в загонах для скота, где он лично помогал клеймить и кастрировать животных. Хозяин поместья начинал свой день с чашки тёмно-коричневого кофе с шестью кубиками сахара и приличной дозы бренди. Только так и хватало ему сил для физической работы в деревне, продолжающейся аж до двух часов пополудни, когда этот человек шёл на обед, состоящий из четырёх блюд и трёх десертов, поданных вместе с неограниченным количеством вина, что съедалось и выпивалось в окружении членов своей семьи.

Нас было крайне мало в этом огромном домище; более всего мои свёкор со свекровью страдали от того, что у них родилось только трое сыновей. Так было угодно воле Господа, — говорили они в один голос. К ужину семья собиралась вместе, члены которой весь день рассеянно бродили кто где, занятые самой разнообразной работой, но, несмотря на свой труд, никто и никогда не пропускал вечернего приёма пищи. Эдуардо и Сюзанна жили со своими детьми в другом доме, построенном для них в двухстах метрах от главного, отцова дома. У себя молодые лишь завтракали, остальные же приёмы пищи, как правило, происходили за столом у свёкра и свекрови. Принимая во внимание то, что браку предстояло длиться немало лет, предназначенный для Диего и меня, дом был ещё не готов, отчего временно мы занимали лишь крыло дома моих свёкра и свекрови. Дон Себастьян всегда сидел на почётном месте в своём высоком, резном и расписном, кресле. Напротив, на другом конце стола, располагалась донья Эльвира, а по обеим его сторонам рассаживались сыновья со своими жёнами, две тётушки-вдовы, несколько двоюродных братьев или же близких родственников. Среди них была и какая-то бабуля столь преклонного возраста, что её приходилось кормить при помощи бутылочки с соской, а также прочий люд, которого всегда набиралось с избытком. При этом за столом ещё оставалось порядочное количество мест для гостей, как правило, заявлявшихся без предупреждения и, порой, задерживающихся в доме не на одну неделю. Посетители здесь всегда были желанными, ведь гости представляли собой главное развлечение в непреходящем деревенском уединении. Скажем более, на юге проживали несколько чилийских семей, вклинивавшихся на территорию как индейцев, так и немецких поселенцев, без которых данное место так бы и оставалось практически диким. Не один день требовался для того, чтобы объехать верхом личные владения семьи Домингес, простиравшиеся вплоть до границы с Аргентиной. По вечерам люди молились, и их календарь на весь год был расписан по датам религиозных праздников, которые непреклонно и с должными почтением и радостью всеми соблюдались. Мои свёкор со свекровью отдавали себе отчёт в том, что я выросла практически без католического образования, хотя проблем по этому поводу у нас не возникало. Да я и сама крайне уважительно относилась к вероисповеданию членов семьи, а они, в свою очередь, никоим образом мне его не навязывали. Донья Эльвира объяснила мне, что вера — это чудеснейший дар: «Бог сам называет твоё имя, сам выбирает тебя», — говорила она. Именно это и освобождало меня от чувства вины, читаемое в их глазах, — получалось так, что Господь ещё не произнёс моего имени, хотя если я и стала жить в такой христианской семье, то только потому, что вскоре подобное должно было случиться. Моё воодушевление, с которым я содействовала различной благотворительности, чем, как правило, занималась бóльшая часть местных жильцов, уравновешивало мой недостаточно религиозный пыл. Я полагала, что речь шла о живущем во мне сострадательном духе, являющимся определённым знаком моего доброго нрава. Тогда я даже не догадывалась, что всё совершающееся представляет собой своеобразную подготовку к дальнейшему вступлению в Дамский клуб моей бабушки, а также обыденный интерес, заключающийся в знакомстве с простыми деревенскими рабочими и последующем их фотографировании.

Помимо дона Себастьяна, Эдуардо и Диего, которые воспитывались в стенах закрытого учебного заведения и осуществили своё обязательное путешествие по Европе, никто в этих краях даже не задумывался об истинных размерах окружающего мира. В этой семье не приветствовались какие-либо романы, и я осмелюсь предположить, что дону Себастьяну просто не хватало духу подвергать цензуре чуть ли не каждый и не допускать того, чтобы кто-то прочёл хотя бы одно произведение из утверждённого церковью чёрного списка. Скорее, тот выбрал бы более решительные действия и избавился бы разом от всех этих книг. Газеты доходили сюда с такой задержкой, что приносили людям не новости, а информацию, успевшую стать историей. Донья Эльвира читала свои молитвы, а Адела, младшая сестра Диего, имела в своём распоряжении несколько томиков стихов, некоторые биографии исторических персонажей и заметки путешествующих — книги, которые она перечитывала снова и снова. Позже я поняла, что совершенно случайно наткнулась на непонятные романы, под обложками которых была лишь разрешённая её отцом литература. Когда из Сантьяго привезли мои баулы и сундуки, донья Эльвира попросила меня своим привычным ласковым голосом, чтобы я тщательно спрятала их от остальных членов семьи. Как правило, каждую неделю бабушка либо же Нивея посылали мне что-нибудь почитать, и все эти книги я хранила строго в своей комнате. Мои свёкор со свекровью вообще ничего не говорили, а лишь, полагаю, обнадёживали себя тем, что подобная дурная привычка сразу пройдёт, как только у меня появятся собственные дети. Ведь тогда уже не останется столько досужего времени, сколько до сих пор имеется в распоряжении моей невестки Сюзанны, пусть и матери троих прелестных, хотя и крайне невоспитанных, малышей. Никто, однако, не воспринимал в штыки моё увлечение фотографией; те, возможно, догадались сами, что было бы чрезвычайно трудно сбить меня с толку в этом деле. Хотя семья никогда не выказывала любопытства, пытаясь увидеть мою работу. И всё же мне определили комнату в глубине дома, где я, никому не мешая, могла оборудовать собственную лабораторию.

Я выросла в городе, в полностью устраиваемой меня космополитической среде бабушкиного дома, и, насколько я помню, всегда вела себя куда свободнее любой чилийки тех лет и даже нынешнего времени. Надо сказать, что, хотя мы и подходим к концу первого десятилетия двадцатого века, положение же вещей для девушек этих мест практически никак не осовременилось. Смена стиля, происходящая по мере того, как я обживалась в лоне семьи Домингес, показалась мне несколько грубой и простецкой, несмотря на то, что они сделали всё возможное, дабы помочь мне почувствовать себя в этом доме ещё удобнее. Со мной люди держались мило и вежливо, отчего полюбить их представлялось делом лёгким. Ласка всех членов семьи, несомненно, брала вверх над сдержанным и часто нелюдимым характером Диего, кто при посторонних обращался со мной, как с сестрой, и практически со мной не разговаривал, стоило нам остаться наедине друг с другом. Первые несколько недель моих попыток как-то приспособиться к сложившейся обстановке прошли крайне интересно. Дон Себастьян подарил мне красивую чёрную кобылицу с белой звездой во лбу, а Диего, представив мне приказчика, поручил объехать поместье и познакомиться с рабочими и соседями, жившими друг от друга на таком расстоянии, что на каждое их посещение уходило три-четыре дня. После этого меня, наконец-то, оставили в покое и представили свободу. Мой супруг вместе со своими отцом и братом ходили работать в поле и на охоту, из-за чего, порой, отсутствовали дома по несколько дней. Я с трудом выносила домашнюю тоску, заключавшуюся в нескончаемом баловании детей Сюзанны, в приготовлении сладостей и различных запасов, уборке и проветривании помещений, шитье и вязании. И тогда я поняла, что по завершении моей работы в школе или в фармакопее земельного владения можно спокойно надеть брюки Диего и отправиться скакать галопом. Свекровь меня предупреждала, чтобы я не скакала верхом, как мужчина, потому что в дальнейшем так можно нажить себе «женские проблемы». Этот её эвфемизм я никогда не могла разъяснить себе полностью, однако ж, вряд ли кто бы осмелился ехать верхом по местности, в основном, состоящей из гор и больших утёсов, на какое-то время при этом не прекратив соображать.

Я то и дело замирала не дыша от окружавшего меня пейзажа, что не переставал удивлять буквально на каждом повороте дороги, поражая собой моё воображение. Я продвигалась верхом в гору и спускалась по долине вплоть до густых лесов, настоящего рая из лиственниц, лавровых и коричных деревьев, маниока, мирта и тысячелетних араукарий, одним словом, всей той изысканной древесины, которую семья Домингес применяла на своих лесопилках. Меня пьянило благоухание влажного тропического леса, этот чувственный аромат красноватой земли, сока растений и корней, спокойствие густых зарослей, охраняемых молчаливыми зелёными великанами. Нельзя не отметить и загадочного шелеста леса, вбирающего в себя песню невидимых вод, танец заблудившегося в ветвях воздуха, неясный шум всё тех же корней и насекомых, нежные трели лесных голубей и крики хищных птиц, этих беспокойных каракар. Все тропинки вели к лесопилке, а дальше я должна была самостоятельно прокладывать дорогу среди густых зарослей, полностью доверившись инстинкту моей кобылицы, чьи лапы утопали в здешнем болоте цвета нефти, густом и ароматном, напоминающим собой живительные соки растений. Свет попадал сюда сквозь огромный свод деревьев в виде чётко очерченных лучей, но также по пути можно было встретить и обледеневшие зоны, где, затаившись, и незаметные людскому взору находились пумы и шпионили за мной своими горящими глазами. Прикрепив к седлу, я везла с собой ружьё. Однако ж при непредвиденных обстоятельствах у меня так и не хватило времени его вынуть, да и в любом случае я бы попросту не смогла выстрелить.

Я фотографировала древние леса, окружённые чёрным песком озёра, бурные реки, полные поющих свою песню камней. Мой фотоаппарат не упускал и горячие вулканы, упирающиеся в горизонт, точно поддерживающие пепельные башни сонные драконы. Ещё я делала снимки жильцов земельного владения, которые им и дарила, а те, смущаясь, принимали изображения, не имея ни малейшего понятия, что же стоит делать с картинками, что совершенно их не привлекали. Меня очаровывали лица этих людей с печатью ненастья и вечной нищеты, хотя им самим и не нравилось выглядеть так, какими они и были на самом деле, во всём своём тряпье и большим горем за плечами. Напротив, те желали собственноручно раскрашенных портретов, на которых позировали бы в единственном имеющемся костюме, как правило, свадебном, тщательно вымытыми и причёсанными рядом со своими не замызганными детьми.

По воскресениям здесь прерывалась вся работа, и начинались богослужения — когда мы имели счастье видеть священника — или «проповеди», которые являющиеся членами семьи женщины проводили сами, посещая жильцов в их же домах, чтобы иметь возможность наставлять людей в католической вере. Проповедники добивались своего как с помощью подарков, так и используя стойкие туземные верования, оказавшиеся тесно связанными с христианскими святыми. Я не участвовала в религиозных проповедях, и всё же извлекала из них пользу, таким способом знакомясь с местными крестьянами. Многие здесь были чистокровными индейцами, в речи которых до сих пор проскальзывали словечки из их родных языков, и кто не забывал собственных традиций. Мне попадались и метисы, хотя, как правило, все они были скромными и робкими в повседневной жизни, однако ж, стоило людям выпить, как те вмиг становились задиристыми и шумными. Алкоголь являлся горьким бальзамом, который был способен на несколько часов облегчить житейские трудности повседневности, пока сам разъедал внутренности выпивающих, точно дрянная крыса. Попойки и драки с применением холодного оружия, как правило, штрафовались наравне с прочими промахами, в число которых попадала рубка деревьев без соответствующего разрешения или же бесконтрольный выпуск домашних животных на пол-куадры дальше территории, издавна определённой за каждой семьёй. Грабёж либо же дерзость по отношению к вышестоящим наказывались избиением. Надо сказать, дону Себастьяну претили телесные наказания, также он отменил и «право первой ночи», той старой, уходящей своими корнями в колониальные времена традиции, которая позволяла хозяевам бесчестить дочерей местных крестьян, до того как последние вступят в брак с себе подобными. В молодости он и сам чтил данную традицию, но с тех пор как в земельное владение приехала донья Эльвира, все вольности этого человека сразу же закончились. Отныне не разрешались и посещения расположенных в соседних деревнях домов терпимости, и вдобавок женщина настояла, чтобы и собственные сыновья вступили в брак пока ещё молоды, ведь таким способом можно избежать различных искушений. Эдуардо и Сюзанна поступили так шесть лет назад, когда обоим было по двадцать, а вот Диего, на тот момент семнадцатилетнему юноше, определили девушку, уже успевшую породниться со всей семьёй. К несчастью, та умерла, захлебнувшись водой в озере, прежде чем была уточнена дата помолвки.

Эдуардо, старший брат, был куда жизнерадостнее Диего. Он обладал талантом рассказывать анекдоты и петь, знал практически все ходящие в округе легенды и истории. Эдуардо нравилось вести беседы, и молодой человек умел слушать. Тот был очень влюблён в Сюзанну; стоило лишь увидеть девушку, как сразу сияли глаза, и он никогда не терял терпение, понимая своенравные состояния души возлюбленной. Моя невестка страдала головными болями, которые, как правило, сопровождались ужасным настроением. Девушка запиралась на ключ в своей комнате, ничего не ела и приказывала не беспокоить её ни по какому поводу. Но как только боль отступала она выходила на люди без следа недомогания, улыбающаяся и ласковая, и казалась всем окружающим совершенно другим человеком. Я поняла, что девушка всегда спала одна, и что ни муж, ни дети никогда не входили в её комнату без приглашения, ведь дверь была вечно заперта. Семья уже привыкла к мигреням и депрессиям бедняжки, а вот её желание личного пространства до сих пор казалось всем чуть ли не оскорблением. В равной степени людей удивляло и то, что я никому не разрешала без своего позволения входить в небольшую тёмную комнату, где обычно проявляла свои фотографии. Более того, я им уже не раз рассказывала об ущербе, который мог произойти с моими негативами даже от одного луча света. В Калефý не было запирающихся на ключ дверей, за исключением винных погребов и кабинетных сейфов.

Здесь, разумеется, совершались мелкие кражи, не влёкшие, однако, за собой больших последствий, потому что в целом дон Себастьян закрывал на это глаза. «Наши люди крайне невежественны, такие крадут не ввиду порока либо же нужды, а скорее, поддавшись дурной привычке», — говорил мужчина, хотя, сказать по правде, у жильцов было куда больше нужд, нежели таковые допускал сам хозяин дома. Крестьяне считались свободными, но на деле жили на этой земле целыми поколениями, и людям даже не приходило в голову, что всё могло бы быть иначе, ведь им так и так было некуда уходить. Немногие тогда доживали до старости. Большинство ребятишек умирало ещё в детстве от кишечных инфекций, укусов крыс и пневмонии. Женщины прощались с жизнью в родах либо же от истощения, а мужчин губили несчастные случаи, заражённые раны и отравления алкоголем.

Ближайшая больница принадлежала немцам, где работал доктором широко известный на всю округу баварец. Однако выезжал тот к своим больным лишь по серьёзным непредвиденным обстоятельствам; незначительные недомогания, как правило, лечили, прибегая к природным, хранящимся в тайне, средствам, молитве и приготовленным туземными знахарками смесям, которые знали силу местных растений лучше кого бы то ни было.

Под конец мая наступила зима и, немилосердная, развернулась повсюду дождевым занавесом, обильно омывающим пейзаж, точно терпеливая прачка, и простёрлась над природой своей рано наступающей темнотой, вынуждавшими нас собираться всем вместе уже в четыре часа пополудни, тем самым превращая вечера в нескончаемую однообразную вечность.

Теперь я не могла, как прежде, отправляться в свои долгие кавалькады или беспрестанно фотографировать населяющих земельное владение людей. Мы все находились словно в некой изоляции, дороги превратились в настоящую трясину, отчего нас никто не навещал. Я развлекалась, занимаясь в тёмной комнате проявлением своих снимков, используя различные техники, и делала семейные фотографии. Тогда я обнаружила, что всё существующее было связано между собой, представляя часть какого-то сложного рисунка. Кажущееся с первого взгляда запутанными случайностями при скрупулезном наблюдении в объектив фотоаппарата во всём этом постепенно просматривается идеальная симметрия.

Ведь ничто в нашем мире не случайно, и в нём нет места простой обыденности. Как в хаотической растительности лесов существуют строгая причинная связь и определённый эффект, на каждом дереве обитает множество птиц, на каждую птичку приходятся тысячи насекомых, а в каждом насекомом заложено бесчисленное количество органических частиц. Вот точно также и крестьяне, окружив себя трудом или семьёй, защищаясь от зимы в собственных домах, являются обязательными составляющими всеобщей огромной фрески. Сама суть зачастую бывает невидна; её улавливает скорее не глаз, а сердце, и лишь фотоаппарату иногда удаётся запечатлеть не суть, а только какие-то её признаки. Именно этого и пытался добиться в своём искусстве учитель Риберо, что старался передать и мне: превзойти простую документальность и достичь сердцевины, то есть самой души человеческой реальности. Подобные едва заметные связи, появляющиеся исключительно на специальной, предназначенной для фотографий, бумаге глубоко трогали мою душу и воодушевляли на дальнейшие опыты в этой сфере.

Замкнутое пространство, в котором я вынужденно оказалась ввиду наступившей зимы, лишь ещё больше увеличивало моё любопытство. Как всё окружающее, со временем становившееся более удушающим и стеснённым, устраивалось зимовать среди этих толстых стен из необожжённого кирпича, так и мой ум постепенно приобретал нужную хватку и бóльшую живость. Пристально и неотступно я начала изучать внутреннее пространство дома, его суть и пытаться разгадать тайны его жителей. Я по-новому смотрела на знакомую окружающую среду, будто видела ту впервые, но подобные действия, разумеется, так ни к чему и не привели. Я перестала руководствоваться лишь интуицией, а также не принимала во внимание возникшие ранее мысли. «Мы видим лишь то, что хотим видеть», — любил повторять дон Хуан Риберо и добавлял, что моя работа как раз и призвана показывать то, чего раньше никто не видел. Поначалу члены семьи Домингес позировали с несколько натянутыми улыбками. Однако ж вскоре все привыкли к моему еле заметному присутствию, и, в конце концов, сами перестали обращать внимание на фотоаппарат; я же, тем временем, могла ловить людей в объектив в их, так сказать, самом естественном виде, иными словами, такими, какими они и были. И цветы, и листья уже давно смыло дождём, дом со своими массивной мебелью и просторными пустыми пространствами заперли снаружи, и, находясь в нём, мы ощущали себя в некоем странном домашнем плену. Нам только и оставалось, что бродить по освещённым исключительно свечами комнатам, лавируя между жутко холодными потоками воздуха. Здесь повсюду скрипела древесина, напоминая вдовьи стенания, и даже слышались тайные шажочки мышей, вечно пребывающих в торопливой суете. В доме пахло болотом, мокрой кровельной черепицей и основательно испорченной одеждой. Слуги зажигали жаровни и камины, служанки приносили нам бутылки с горячей водой, одеяла и пиалы с дымящимся шоколадом. И всё же обмануть долгую зиму так и не представлялось возможным. Это случилось как раз тогда, когда я целиком погрузилась в одиночество.

Диего был всего лишь призраком. Я до сих пор стараюсь вспомнить некий совместно прожитый момент, но этот человек неизменно представляется мне каким-то мимом на подмостках, стоящим безмолвно и отделённым от меня широким рвом. У меня на уме — как, впрочем, и в моей коллекции фотографий той зимы — сохранилось множество его снимков. На них он запечатлён как за работой в поле, так и в стенах дома, вечно занятым с другими людьми и никогда не находившим времени побыть рядом со мной, отдалённым и чужим человеком. Сблизиться с ним никак не представлялось возможным; между нами обоими словно образовалась молчаливая пропасть, и все мои попытки обменяться мыслями либо же выяснить, какие чувства питает ко мне молодой человек, неизменно разбивались о такую настойчивую линию поведения любимого, будто здесь его просто не было. Мужчина утверждал, что между нами уже всё сказано, что, если мы и поженились, то исключительно по любви, и вообще он не понимал, отчего теперь возникала необходимость заново копаться и в без того очевидном. Поначалу меня, конечно же, оскорбляло его упорное молчание, хотя позже я поняла, что подобным образом молодой человек вёл себя со всеми, за исключением, пожалуй, племянников. Весёлым и ласковым он мог быть лишь с детьми, возможно, как и я, он желал иметь ребятишек, и всё же мы каждый месяц по-прежнему обманывались в собственных ожиданиях. Мы не говорили и о потомстве, ведь оно являлось лишь очередной из многих тем, так или иначе связанных с человеческим телом либо с любовью, чего ввиду стыдливости мы никогда не затрагивали в наших беседах. Лишь в нескольких случаях я пыталась сказать, как бы мне хотелось его нежностей и ласк, однако на это мужчина сразу же словно бы внутренне напрягался. По мнению молодого человека, приличной женщине не следовало возбуждать в себе плотские желания и тем более открыто о них говорить. В очень скором времени его недомолвки, мой стыд и наша общая гордость возвели между нами настоящую китайскую стену. Всё что угодно могло дать повод к разговору о происходившем за закрытой дверью. Однако ж имея такую свекровь, почти что небесное создание наподобие ангела, Сюзанну, с которой настоящей дружбы у меня никогда не было, Аделу, кому едва исполнилось шестнадцать лет, и находившуюся слишком далеко отсюда Нивею, я не осмелилась бы выразить таковые желания на бумаге. Мы с Диего продолжали заниматься любовью — надо же как-то назвать наше взаимное времяпрепровождение — в основном, по вечерам, но всегда словно бы в первый раз. Как ни странно, совместная жизнь нас нисколько не сблизила, хотя это напрягало только меня, а вот ему же, напротив, было очень комфортно, что, впрочем, полностью соответствовало действительности. Мы ничего не обсуждали и обращались друг с другом натянуто вежливо, хотя я бы предпочла нашей хитрой игре в молчанку уже не раз объявленную войну. Муж всячески избегал возможностей побыть со мной наедине; вечерами тот засиживался за партиями в карты до тех пор, пока я, побеждённая усталостью, не отправлялась спать; по утрам же выскакивал из кровати, как только пропоёт петух и вёл себя так вплоть до воскресений, когда остальные члены семьи вставали позже, и даже тогда он отыскивал предлоги, чтобы как можно раньше выйти из дома. Я же, напротив, жила, невольно подчиняясь состояниям его души. Так, я часто забегала вперёд, чтобы только угодить ему буквально по каждой мелочи, сама делала всё возможное, дабы привлечь к себе человека и обеспечить ему практически жизнь-сказку; в груди начинало бешено скакать сердце, стоило мне лишь услышать шаги любимого или звук его голоса. Я не уставала подробно его разглядывать, мужчина казался мне столь же красивым, как и герои сказок; лёжа в кровати, я щупала его широкую и сильную спину, стараясь не разбудить человека, гладила его волосы, обрамляющие голову густой и волнистой шевелюрой, его мышцы ног и шеи. Мне нравился запах мужского пота, смешанный с запахами земли и лошади, когда тот возвращался с поля, а также аромат английского мыла, что исходил от любимого после душа. Я зарывала лицо в одежду, чтобы только вдохнуть благоухание этого мужчины, раз уж никак не осмеливалась проделать подобное, приближаясь к телу. Теперь, по прошествии немалого времени и с обретённой за последние годы свободой, я понимаю, до чего же тогда я унижалась из-за любви. Я оставила в стороне всё — как собственную личность, так и свою работу, чтобы только и мечтать о рае домашнего очага, который, кстати сказать, всегда был мне не по душе.

Пока на дворе стояла затянувшаяся и праздная зима, семья была вынуждена как следует напрягать своё воображение, таким способом борясь с непреходящей в здешних местах скукой. Все эти люди обладали хорошим музыкальным слухом, сами играли далеко не на одном инструменте, и поэтому по вечерам, как правило, устраивали концерты-экспромты. Сюзанна по обыкновению услаждала наш взор, появившись завёрнутой в тунику из местами порванного вельвета, с турецким тюрбаном на голове и с подведёнными углём глазами, ставшими вмиг более чёрными, чем всегда. Выйдя, девушка начинала красиво петь своим хриплым голосом цыганки. Донья Эльвира и Адела организовали уроки шитья для женщин, а также старались поддерживать деятельность небольшой школы. Но лишь детям жильцов, что располагались в непосредственной от неё близости, удавалось противостоять погодным условиям и приходить на занятия. На них все ежедневно молились Богородице, делая это по-зимнему, что привлекало больше взрослых и детей, потому как по окончании служб здесь всех угощали горячим шоколадом и тортом. Сюзанне пришла в голову мысль поставить театральную пьесу и таким способом отметить приближающийся конец века. Согласившись, мы целые недели без устали писали либретто и разучивали собственные роли, одновременно готовя декорации в одной из житниц, а также занимались пошивом маскарадных костюмов и бесконечно репетировали произведение. Его темой, разумеется, мы решили взять предсказуемую аллегорию, демонстрирующую пороки и невезения прошлого, подорванные раскалённым лезвием науки, технологией и прогрессом двадцатого века. Помимо театральных постановок мы устраивали конкурсы по пристрелке словами из имеющихся в словаре, всякого рода чемпионаты, начиная с шахмат и оканчивая производством марионеток и постройками из фарфоровых палочек целых деревень, но, несмотря на данные занятия, у нас вечно оставалась куча времени. Я предложила Нивее стать моей помощницей в своей фотографической мастерской, а также мы с ней тайком обменивалась книгами — я одалживала те, что мне присылали из Сантьяго, а она снабжала меня таинственными романами, которые я и пожирала один за другим с неимоверной страстью. Со временем я стала прекрасно разбираться в детективах и практически всегда угадывала личность убийцы, ещё не дойдя и до восьмидесятой страницы. Репертуар был весьма ограничен и, как бы мы ни старались продлить чтение, книги заканчивались на удивление быстро. Тогда мы с Аделой начинали играть, обмениваясь историями, либо выдумывали друг для друга сложнейшие преступления и сами же их решали. «О чём вы обе там всё шепчетесь?», — часто спрашивала нас моя свекровь. «Да ни о чём, мама, мы сейчас как раз планируем злодейское убийство», — возражала Адела с невинной улыбкой кролика. И донья Эльвира смеялась, не в силах даже предположить, до чего определённым был только что данный её дочерью ответ.

Эдуардо, будучи первенцем, должен был наследовать всю собственность по смерти отца, но тот предпочёл объединиться с братом, чтобы в дальнейшем совместно ею распоряжаться. Я питала симпатию к своему деверю, это был нежный и игривый человек, который вечно со мной шутил или же приносил небольшие подарки — полупрозрачные агаты из русла реки, скромное ожерелье из запасов мапуче, полевые цветы, популярный журнал мод, что сам выписывал у местных жителей. Таким способом он лишь пытался как-то сгладить безразличие своего брата по отношению ко мне, ставшее очевидным каждому члену нашей семьи. Как правило, тот брал меня за руку и, проявляя беспокойство, спрашивал, хорошо ли я себя чувствовала, может, что-то нужно. А, бывало, что временами и интересовался, скучала ли я по бабушке, и не надоело ли мне в Калефý. Сюзанна, напротив, вечно охваченная пассивностью одалиски, если не сказать ленью, бóльшую часть времени не обращала на меня никакого внимания и вела себя дерзко, каждый раз стараясь как можно быстрее от меня убежать, даже, порой, не дав договорить. Пышная, с золотистого цвета кожей лица и большими тёмными глазами, девушка была настоящей красавицей, но что-то мне слабо верится, что она в полной мере осознавала собственную красоту. Ведь та, за исключением, пожалуй, семьи, прежде ни перед кем не наряжалась, а, стало быть, не придавала особого значения своим нарядам, и, порой, непричёсанной, проводила день, завернувшись лишь в надеваемый после сна халат и в тапочках на овчинном меху, вечно дремлющая и печальная. Иной раз бывало и наоборот, эта девушка появлялась на людях, вся сияя, точно арабская принцесса, с длинными тёмными волосами, уложенными в пучок, перехваченный гребешками из черепашьего панциря, и надев золотое ожерелье, подчёркивающее идеальные очертания её шеи.

Когда молодая особа пребывала в хорошем настроении, та с удовольствием начинала мне позировать, и даже за столом однажды намекнула, что хотела бы сняться обнажённой. Подобное заявление стало настоящей провокацией, упавшей точно бомба на столь консервативную семью — с доньей Элвирой чуть не случился очередной приступ, а Диего, будучи сам на взводе, поднялся на ноги так резко, что своими движениями опрокинул стул. Если бы тогда Эдуардо не обернул всё произошедшее в шутку, в семье разыгралась бы настоящая драма. Адела — наименее привлекательная из детей семьи Домингес — со своим кроличьим лицом и голубыми, практически невидными из-за веснушек, глазами, без сомнения, считалась самой симпатичной. Её весёлость оказалась такой же непреходящей, как и утренний свет. Все мы могли на неё рассчитывать, чтобы как-то поднять собственный дух, даже когда о конце зимы было рано и мечтать, потому что ветер ещё завывал среди кровельных черепиц, и нам уже порядком надоело бесконечно играть в карты при свете свечи. Её отец, дон Себастьян, обожал свою дочурку, не мог ни в чём отказать и, как правило, просил ту полушутя-полусерьёзно остаться на всю жизнь старой девой, чтобы было кому заботиться о нём самом в преклонном возрасте.

Пришла зима, а вместе с ней в земельном владении и уменьшилось количество жильцов на двух детей и одного старика, разом умерших от пневмонии. Также скончалась и бабушка, жившая в доме и, согласно подсчётам, уже более века, потому как приняла первое причастие ещё тогда, когда Чили, в 1810 году, объявила о своей независимости от Испании. Все похороны сопровождались скромными церемониями здесь же, на кладбище в Калефý, с течением времени ставшим настоящей топью ввиду характерных этим краям проливных дождей. Лить не переставало аж до самого начала сентября, когда повсюду вступила в свои владения настоящая весна, и мы, наконец-то, беспрепятственно смогли выйти во внутренний двор и выставить на солнце покрытые плесенью одежду и матрацы. Донья Эльвира, кутаясь в шали, все эти месяцы провела то на кровати, то на кресле, с каждым днём всё больше слабея. Раз в месяц эта женщина крайне тактично спрашивала меня, мол, нет ли каких новостей, и так как их не было, принималась ещё пуще молиться, чтобы Диего и я успели подарить ей внуков.

Несмотря на нескончаемые зимние ночи, наша интимная жизнь с мужем нисколько не улучшалась. Мы встречались лишь в темноте и неизменно молча, почти что врагами, и я вечно пребывала всё с тем же чувством краха и безудержной тревоги, которые тянулись с самого первого раза. Мне казалось, что мы обнимались лишь тогда, когда я брала инициативу в свои руки, однако здесь я могла и ошибаться, ведь, возможно, так было и не всегда. С приходом весны я возобновила свои одинокие экскурсии по лесам и вулканам, скача галопом по этим необъятным пространствам, постепенно успокаивая любовный голод и утомление, а изрядно побитый в ходе верховой езды зад, в конце концов, возобладал над уже в меру обузданными желаниями. Я возвращалась домой к вечеру, неся на себе влажность леса и лошадиный пот; и тут же заставляла себя приготовить горячую ванну, где затем отмокала часами в воде, источающей аромат листьев апельсина. «Осторожнее, доченька, кавалькады и ванны достаточно вредны для живота, ведь их сочетание вызывает бесплодие», — предупреждала моя вечно страдающая свекровь.

Донья Эльвира была женщина простая, сама доброта и услужливость, с полупрозрачной душой, отражённой в невозмутимых озёрах её же голубых глаз, именно такой матерью, какую я всегда хотела иметь. Мы часто проводили время вместе — она вязала для своих внуков и рассказывала мне снова и снова все те же самые небольшие истории о своей жизни и о Калефý. Я же, благодарно слушая, с тоской осознавала, что в нашем земном мире эта женщина уже долго не протянет. На ту пору я подозревала, что даже ребёнок не сократит дистанцию между нами с Диего, да мне ничего и не было нужно, разве только преподнести малыша донье Элвире, сделав женщине самый прекрасный на свете подарок. Стоило лишь представить свою жизнь в земельном владении без неё, как я тут же чувствовала безутешную тоску.

Век подходил к своему концу, и чилийцы, суетясь, стремились присоединиться к промышленному прогрессу Европы и Северной Америки. Семья же Домингес, напротив, впрочем, как и многие другие консервативные семьи, испуганно смотрели на вынужденный отход от заведённых, казалось, раз и навсегда обычаев, равно как и на современную тенденцию подражать всему иностранному. «Это всё чёртовы проделки и больше ничего», — говорил дон Себастьян, читая в очередной раз о продвинутых технологиях в порядком устаревших газетах. Его сын Эдуардо был единственным человеком, хоть в какой-то степени интересовавшимся будущим, Диего жил вечно погружённым в свои мысли, Сюзанна же постоянно пребывала в удручённом состоянии, а Адела, та, можно сказать, ещё даже не вылупилась из яйца.

В какой бы глуши мы бы ни жили, эхо всеобщего прогресса долетело и до нас, вот почему и мы совершенно не могли не обращать внимания на происходящие в обществе изменения. В Сантьяго началось настоящее помешательство на спорте, играх и времяпрепровождении на свежем воздухе, более свойственное эксцентричным англичанам, нежели привыкшим к комфорту баринам, этим потомкам из дворян, проживающих в Кастилии и Леоне на северо-западе Испании. Хлынувший поток искусства и культуры, берущих своё начало во Франции, принёс людям глоток свежего воздуха, а тяжёлый и давящий скрип немецкого машиностроения прервал затянувшуюся колониальную сиесту Чили. В стране вырос класс средних карьеристов, людей с образованием, стремившихся жить не хуже богатых. Социальный кризис, пошатнувший основы страны своими забастовками, бесчинствами, безработицей и нагоняями от конной полиции, разгуливающей с вынутыми из ножен саблями, был всего лишь далёким слухом, никак не отражающимся на нашей жизни в Калефý. Хотя мы по-прежнему жили в этом земельном владении, точно далёкие предки, спавшие в тех же самых кроватях разве что сто лет назад, двадцатый век совершенно неожиданно обрушился и на нас.

Состояние здоровья моей бабушки Паулины значительно ухудшилось, о чём мне регулярно рассказывали в письмах Фредерик Вильямс и Нивея дель Валье. Женщина постепенно и со смирением поддавалась многим недомоганиям, что несут с собой последние дни жизни, и ту уже не покидало явное предчувствие собственной смерти. Все они поняли, насколько состарилась эта сеньора, когда Северо дель Валье принёс ей первые бутылки вина, сделанного из созревавших гораздо позже виноградных лоз, которые, как мы все знали, назывались Карменере. Это было настоящее красное вино, нежное и пьянящее, с нотками танина, ни в чём не уступавшее самым лучшим винам Франции, которое окрестили, назвав Виноградник Паулины. Наконец-то в собственности семьи появился тот единственный продукт, который принёс её членам славу и деньги. Моя бабушка отведала его крайне тактично. «Жаль, что я уже не смогу как следует им насладиться, наше вино будут пить совершенно другие люди», — сказала она всего лишь однажды и впредь более об этом не упоминала. Отныне дама не делилась с окружающими своими приступами веселья и смелыми комментариями, которые по обыкновению сопровождали её успехи в предпринимательской деятельности; какое-то время пожив беззаботной и разгульной жизнью, она вновь стала женщиной непритязательной.

О самом очевидном признаке её немощности говорило ежедневное присутствие знакомого священника, ходящего в своей засаленной рясе и, как правило, окружавшего людей агонизирующих, чтобы вырвать у бедняжек их же капитал. Я не знаю, по собственной ли инициативе либо по подсказке этого старого предвестника несчастий, но моя бабушка всё-таки отправила в самую глубь подвала свою знаменитую мифологическую кровать, на которой прошла чуть ли не половина её жизни. На место же излюбленного предмета мебели та поставила солдатскую убогую постель с матрацом из конской гривы. Это показалось мне крайне тревожным симптомом, и, чуть только подсохла слякоть дорог, я объявила своему мужу, что, мол, мне нужно съездить в Сантьяго и повидаться с бабушкой. Я всё ждала каких-то возражений, хотя на деле получилось ровно наоборот: менее чем за сутки Диего организовал мне переезд на повозке до самого порта, где я беспрепятственно села на идущий до Вальпараисо корабль, а уже оттуда до Сантьяго спокойно продолжила бы свой путь на поезде. Адела горела желанием сопровождать меня в этом путешествии и столь сильно, что даже была готова сидеть в ногах своего отца. Она шутя покусывала его уши, дёргала за бакенбарды и так умоляла папочку, что, в конце концов, дон Себастьян не мог отказать своей любимице в этом новом капризе, несмотря на то, что донья Эльвира, Эдуардо и Диего не были согласны. Им не пришлось разъяснять причины, потому как я сама догадалась, что люди не считали подходящим то окружение, которое само собой образовалось в доме моей бабушки. И были уверены в том, что я ещё не достигла нужной степени зрелости и не смогу как полагается заботиться об их девочке. Мы же уехали в Сантьяго в сопровождении лишь пары немцев, с которыми успели познакомиться, волею случая путешествуя на одном пароходе. Мы привезли с собой шерстяную монашескую накидку из церкви Святого Сердца Иисуса, которой покрыли грудь, чтобы та защитила нас от всего плохого, аминь, деньги, зашитые в небольшой кошелёк под корсетом, и чёткие указания ни в коем случае не общаться с незнакомцами. В общем, мы набрали с собой куда больше вещей, нежели их необходимого количества для совершения кругосветного путешествия.

Мы с Аделой провели пару месяцев в Сантьяго, которые прошли бы просто великолепно, если бы не болела моя бабушка. Она приняла нас с притворным энтузиазмом, так и киша планами насчёт прогулок, походов в театр и даже путешествия на поезде в Винья дель Мар, чтобы там, на побережье, подышать свежим морским воздухом. Тем не менее, в последний момент женщина всё же решила отправить нас туда с Фредериком Вильямсом, а сама, отказавшись от затеи, не сдвинулась с места. На моей памяти так уже было, когда мы предпринимали путешествие в экипаже, чтобы навестить на виноградниках Северо и Нивею дель Валье, которые на ту пору впервые производили предназначенные на экспорт бутылки вина. Моя бабушка посчитала, что Виноградник Паулины звучало уж слишком по-креольски. Вот почему она хотела изменить имя на что-то звучавшее скорее по-французски, а уже затем продавать его в Соединённых Штатах, где, по мнению этой дамы, в винах практически никто не разбирался, однако ж, Северо никоим образом не хотел попасть в подобную ловушку. Я встретила Нивею, отметив, что женщина в целом погрузнела и стала носить причёску-пучок с уже кое-где пробивавшимися седыми волосами. Но всё равно она, как и прежде, оставалась человеком проворным, дерзким и сообразительным в неизменном окружении младшеньких любимых деток. «Полагаю, что, наконец-то, меня изменила сама жизнь, теперь мы с мужем можем заниматься любовью, совершенно не опасаясь, что у нас будут ещё дети», — прошептала она мне на ухо. И тогда даже себе не представляла, что несколькими годами позже на свет появится Клара, девушка проницательная, просветлённая и ясновидящая, самая, пожалуй, странная из всех девочек-малышек, рождённых в этом многочисленном и сумасбродном клане дель Валье. Маленькой Розе, чья красота вызывала немало комментариев, было всего лишь пять лет. Я очень сожалею, что фотография не может в полной мере отобразить её колорит; в целом же, девчушка кажется каким-то морским созданием с тусклыми глазами и зелёными волосами, напоминая собой старинную бронзу. Даже тогда она была просто ангелоподобным существом, немного отстающим в развитии для своего возраста, которое ходило повсюду как бы плывя. «Откуда же она к нам пришла? Должно быть, эта девочка — дочь Самого Святого Духа», — шутила её мать. Красавица-малышка стала для Нивеи настоящим утешением в горе от потери двоих её же младенцев, умерших от дифтерии, и от продолжительной болезни, которой всё же не выдержали лёгкие третьего ребёнка этой женщины. Я пыталась беседовать о детях с Нивеей — говорят, что нет ужаснее страдания, вызванного потерей ребёнка — однако ж, она сразу меняла тему. Самым бóльшим, что тогда она решила мне сказать, было следующее: оказывается, уже на протяжении веков женщины страдали от родовых болей, а также тяжело переживали погребение собственных детей, и она сама никакое не исключение. «Было бы чересчур высокомерно с моей стороны предполагать, что меня в какой-то степени благословил Сам Господь, послав много детей, которые в итоге значительно меня переживут», — сказала она.

Паулина дель Валье не была даже тенью того, кем когда-то являлась; женщина потеряла интерес даже к еде и делам всей её жизни. Та едва могла ходить, потому как всё чаще подводили колени, но, несмотря на это, теперь дама выглядела столь изящной, какой мы её не видели никогда прежде. На её ночном столике стояли многочисленные флакончики с лекарствами, а рядом, неотлучно, сменяя друг друга, находились три монахини, которые ухаживали за больной. Моя бабушка догадывалась, что впредь у нас больше не будет возможностей собираться всем вместе, поэтому впервые за годы нашей дружбы она стала отвечать на мои вопросы. Мы перелистывали альбомы с фотографиями, которые бабушка объясняла мне одну за другой, а также рассказывала о происхождении заказанной во Флоренции кровати и о своём соперничестве с Амандой Лоуэлл, которое, учитывая прожитые годы, выглядело скорее комично. Она говорила и о моём отце, и о немалой роли Северо дель Валье, что он сыграл в моём детстве, однако ж, решительно избегала всего, что касалось моих бабушки и дедушки по материнской линии и Чайна-тауна. Тогда мне лишь сказали, что моя мать была очень красивой американкой-моделью, и этим ограничились. Иногда, по вечерам, мы сидели в застеклённой веранде и беседовали с Северо и Нивеей дель Валье. Он, как правило, говорил о прожитых в Сан-Франциско годах и более ранних переживаниях военного времени, а она напоминала мне подробности случившегося во время революции, когда мне исполнилось всего лишь одиннадцать лет. Хотя моя бабушка никогда и не жаловалась на своё состояние здоровья, дядя Фредерик счёл нужным меня предупредить, что бедная женщина страдает острыми болями в животе, и той стоит немалых усилий одеваться самостоятельно по утрам. Верная личному убеждению, заключавшемуся в том, что человеку именно столько лет, на сколько выглядит сам, она до сих пор подкрашивала свои редкие волосики, что ещё виднелись на голове, однако уже не расхаживала гоголем, увешанная драгоценностями, точно императрица, как то делала всю свою жизнь. «Ей осталось очень и очень мало», — шептал мне своим загадочным тоном супруг бабушки. Дом выглядел столь же неухоженным, как и его хозяйка, на месте недостающих картин виднелись выцветшие следы бумажных обоев, стало заметно меньше мебели и ковров, а украшавшие веранду тропические растения превратились в сплошной спутанный и увядший клубок. Птицы же в такой обстановке и вовсе молчали в своих клетках. Предугаданное дядей Фредериком ещё в письмах насчёт солдатской койки, на которой спала моя бабушка, оказалось верным.

Она всегда занимала самую большую комнату в доме, а её знаменитая мифологическая кровать неизменно возвышалась в самом центре, точно папский трон, откуда хозяйка управляла своей империей.

Женщина проводила утра, закутавшись в простыни и окружённая фигурами водяных, которые вырезал и раскрасил некий флорентийский мастер уже сорок лет назад, изучая бухгалтерские книги, надиктовывая письма и бесконечно размышляя о делах. Под этими простынями враз куда-то исчезала полнота, и таким способом женщине удавалось создать относительно себя самой некую иллюзию хрупкости и красоты. Бесчисленное множество её фотографий было снято именно в этом ложе из чистого золота. Неожиданно мне в голову пришла мысль запечатлеть её теперь в скромной веленевой ночной сорочке и в старушечьей шали, лежащей на убогой постели кающейся грешницы, хотя, узнав о моём намерении, бабушка отказалась наотрез. Я заметила, что из комнаты исчезла красивая французская мебель, обитая шёлковой стёганой тканью, огромный письменный стол, изготовленный из розового дерева с вкраплениями привезённого из Индии перламутра, а также ковры и картины. Из всех украшений осталось лишь большое изображение распятого Христа. «Практически всю мебель и драгоценности она пожертвовала церкви», — объяснил мне Фредерик Вильямс, после чего мы вместе решили заменить монахинь медсёстрами и посмотреть, как она, пусть даже и силой, станет препятствовать участившимся визитам загадочного священника. Ведь помимо занятий привычными вещами, тот немало способствовал наведению на людей страха и ужаса.

Иван Радович, единственный врач, кому доверяла Паулина дель Валье, полностью одобрял подобные меры. Было хорошо вновь увидеть старого друга — ведь истинной дружбе нипочём ни время, ни расстояние, ни безмолвие, как любил говорить этот человек — и, посмеиваясь, я должна признаться, что в моей памяти он неизменно появлялся с чертами лица Чингисхана. «А дело-то всё в славянских скулах», — охотно объяснял мне доктор. Во внешности этого человека до сих пор присутствовал едва уловимый намёк на татарского вождя, хотя со временем общение с лежащими в больнице для бедных пациентами, где этот доктор и работал, несколько смягчило его нрав. Вдобавок, в Чили мужчина смотрелся не столь экзотично, как то было бы в Англии; здесь он мог бы сойти за арауканского военачальника, разве что сам выглядел немного чище и выше ростом. Это был молчаливый человек, который с жадным вниманием слушал даже беспрерывное пустословие Аделы, кто сразу же в него влюбилась, и, привыкшая к поведению родного отца по отношению к ней самой, прибегла к тому же методу, чтобы обольстить Ивана Радовича. К несчастью молодой девушки, доктор воспринимал её как невинную и изящную маленькую деточку, и в любом случае она в его глазах была маленькой деточкой и только. Обескураживающее бескультурье Аделы вкупе с беззастенчивостью, с которыми она утверждала самые чудовищные глупости, нисколько его не беспокоили; я же считаю, что таким способом молодой человек лишь развлекался, хотя простодушный восторг кокетки подчас вводил его в краску. Доктор вызывал к себе доверие, отчего мне было легко говорить с ним на те темы, которых я крайне редко касалась, беседуя с другими людьми, боясь им наскучить. К таковым, например, относилось моё увлечение фотографией. А его она интересовала, потому как сам занимался медициной вот уже несколько лет в Европе и в Соединённых Штатах. Молодой доктор попросил меня научить его пользоваться фотоаппаратом, чтобы иметь возможность вести запись своих операций, а также наблюдаемых у пациентов видимых симптомов, чтобы в дальнейшем разбавлять иллюстрациями свои конференции и занятия.

Вот под этим предлогом мы и отправились навестить дона Хуана Риберо, однако ж, нашли его мастерскую закрытой и с вывеской «продаётся». Соседний парикмахер нам пояснил, что учитель перестал работать, потому как у человека развилась катаракта на обоих глазах, но, тем не менее, дал нам адрес, по которому мы и пошли с ним повидаться. Мастер жил в одном из зданий на улице Монашенок, которое, надо сказать, знавало и лучшие времена. Теперь же оно представляло собой устаревшую, с изредка встречающимися в ней призраками постройку. Некая служащая провела нас через несколько сообщающихся между собой комнат, покрытых коврами от пола до потолка, на которых висели многочисленные фотографии Риберо. Так мы дошли до гостиной, обставленной старинной, из красного дерева, мебелью и обитыми плюшем шатающимися креслами. Нигде не было зажжённых ламп, отчего нам потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к скудному освещению, и только затем мы еле различили сидевшего с котом на коленях у окна учителя, в которое всё ещё проникали последние отблески уходящего вечера. Пожилой человек встал и уверенно подошёл ближе, чтобы поприветствовать нас; ничто в походке мастера не выдавало его слепоты.

— Сеньорита дель Валье! Простите, теперь вы сеньора Домингес, так ведь? — воскликнул он, протягивая ко мне обе руки.

— Аврора, учитель, всё та же Аврора, — возразила я, обнимая его. Практически сразу я представила наставнику доктора Радовича и рассказала о желании последнего научиться хорошо фотографировать, что в медицинских целях доктору было крайне необходимо.

— Я уже не могу ничему научить, друг мой. Небо наказало меня по самому больному месту, оно лишило меня зрения. Только представьте себе слепого фотографа, какая ирония!

— Вы ничего не видите, учитель? — несколько обеспокоенная, спросила я.

— Глазами я уже ничего не вижу, однако ж, всё ещё смотрю на этот мир. Скажите же мне, Аврора, изменились ли вы? И как выглядите теперь? Самый ясный образ, что сохранился о вас у меня, это девчушка тринадцати лет, стоявшая строго перед дверью моей мастерской, и упрямая, точно мул.

— Я и сейчас всё та же, дон Хуан, робкая, глуповатая и упорная.

— Нет, нет же, скажите мне, например, как вы причёсаны и какого цвета ваш наряд.

— Сеньора одета в белое, практически невесомое, платье с кружевной отделкой. Правда, я не знаю, из какой оно ткани, потому что совершенно в них не разбираюсь, а её талию подчёркивает жёлтый пояс в цвет банта на шляпе. Я вас уверяю, она выглядит настоящей красавицей, — сказал Радович.

— Вы уж так меня не стыдите, доктор, я вас умоляю, — прервала я его.

— Вот у сеньоры и зарделись щёчки… — добавил молодой человек, и оба одновременно рассмеялись.

Учитель позвонил в колокольчик, и практически сразу к нам вошла служанка, принеся по чашке кофе. Мы все вместе очень занимательно провели время, разговаривая о новой технике и фотоаппаратах, что вовсю используются в других странах, и о том, до чего ушла вперёд научная фотография, — казалось, дон Хуан Риберо по-прежнему был в курсе всех текущих событий.

— Аврора обладает как силой и сосредоточенностью, так и терпением — эти качества как раз и требуются каждому художнику. Вдобавок, я полагаю, что то же самое нужно и хорошему врачу, вы со мной согласны, правда же? Попросите её показать вам свою работу, доктор, она — девушка скромная, и никогда этого не сделает, если вы сами не будете настаивать, — намекнул учитель Ивану Радовичу, когда мы уже прощались.

И через несколько дней случай всё это осуществить подвернулся сам по себе. Моя бабушка проснулась на рассвете с ужаснейшими болями в животе, снять которые не удалось даже привычными успокоительными средствами. Нам только и оставалось, что позвать Радовича, кто незамедлительно и прибыл. Осмотрев пациентку, он прописал ей сильную по своему действию смесь на основе опиума. Мы оставили больную отдыхать в кровати, а сами вышли из комнаты, и уже за дверью врач мне объяснил, что в этом случае речь идёт об очередной опухоли. Все понимали, что больная уже слишком стара и вряд ли выдержит повторную операцию и, скорее всего, не перенесёт анестезию; в данном случае оставалось лишь стараться контролировать боль и всячески помогать бедной женщине, чтобы та спокойно умерла. Я лишь хотела знать, сколько времени осталось жить моей бабушке, однако ж, определить подобное оказалось нелегко, потому что, несмотря на возраст, она всё ещё была женщиной сильной, а опухоль росла крайне медленно. «Готовьтесь, Аврора, ведь летальный исход может наступить буквально через несколько месяцев», — сказал тогда врач. Услышав такое, я просто не могла не заплакать. Сколько себя помню, Паулина дель Валье была единственной моей опорой в этом мире, уйди она, как я сразу же окажусь в какой-то неопределённости, и тот факт, что Диего считался моим мужем, не только не облегчал моё ощущение полного краха, а, скорее, напротив, лишь увеличивал его. Радович передал мне её носовой платок и на какое-то время онемел сам, не глядя на меня и смущённый моим же плачем. Я заставила его пообещать предупредить меня своевременно, чтобы я смогла приехать сюда из деревни и побыть вместе с бабушкой в её последние минуты жизни.

Опиум оказал на больную своё действие, отчего она быстро успокоилась; когда бабушка уже спала, я проводила Ивана Радовича к выходу. В дверях он спросил, можно ли ему остаться ещё на немного, потому как у него в запасе есть целый свободный час, а на улице теперь невыносимо жарко. Адела проспала всю сиесту, а Фредерик Вильямс отправился поплавать в клуб, отчего огромный дом на улице Армии Освободителей казался застывшим кораблём. Я предложила доктору стакан оршада, после чего мы расположились на веранде, украшенной папоротниками и клетками с птицами.

— Посвистите, доктор Радович, — намекнула я ему.

— Что значит посвистите? И зачем это?

— Согласно индейскому поверью свистом можно призвать ветер. А нам крайне необходимо дуновение свежего ветерка, чтобы хоть немного облегчить жару.

— Я-то свистну, а вот вы, тем временем, принесите-ка мне свои фотографии, а? Мне бы очень хотелось на них взглянуть.

Я сходила за несколькими коробками, села рядом с доктором и попыталась объяснить ему свою работу. Первым делом я показала несколько фотографий, отснятых в Европе ещё тогда, когда меня более интересовала эстетическая сторона процесса, нежели содержание самих снимков. А затем мы перешли к платиновым оттискам, запечатлевшим на века виды Сантьяго, а также индейцев и жильцов поместья. Снимки семьи Домингес мы просматривали под самый конец. Он вглядывался в фотографии столь же внимательно, как и осматривал мою бабушку, время от времени спрашивая то одно, то другое. Особенно доктор задержал свой взгляд на фотографиях семьи Диего.

— А кто вот эта красивая женщина? — захотел узнать молодой человек.

— Сюзанна, супруга Эдуардо, моего деверя.

— А это, полагаю, и есть сам Эдуардо, правда? — сказал он, указывая на Диего.

— Нет, это как раз Диего. С чего вы предположили, что он муж Сюзанны?

— Я не знаю, мне всего лишь так показалось…

Этим же вечером я разложила фотографии на полу и часами на них смотрела. Тогда я пошла спать непозволительно поздно и к тому же немало огорчившись.

Я была вынуждена распрощаться с моей бабушкой, потому что пришло время возвращаться в Калефý. Когда наступил обласканный солнцем декабрь, столь характерный для Сантьяго, Паулина дель Валье почувствовала себя намного лучше — очень уж долго длилась эта зима, которая и навеяла на неё одиночество — и пообещала навестить меня вместе с Фредериком Вильямсом после Нового года, а не проводить всё лето на пляже, как поступали те, кто мог сбежать из Сантьяго в период самого солнцепёка. Женщина настолько хорошо себя чувствовала, что даже поехала вместе с нами на поезде до Вальпараисо, где мы с Аделой сели на корабль, отправлявшийся на юг.

Мы вернулись в деревню до Рождества, потому что никак не могли отсутствовать на самом важном в году празднике для семьи Домингес. Далеко не за один месяц до торжества донья Эльвира начала распределять подарки для крестьян, сделанные собственными руками дома или же купленные в городе: одежда и игрушки для детей, ткани на платье и шерсть для женщин, различные инструменты для мужчин. В это время, как правило, делили между собой животных, мешки с мукой, картофель, головки сахара, иначе называемые чёрный сахар, бобы и кукурузу, сушёные фрукты и высушенное мясо. Людям раздавали парагвайский чай на травах, соль и уложенные в формочки сладости из айвы, приготовленные в огромных медных тазах на разожжённом под открытым небом костре. Жильцы земельного владения прибыли сюда с четырёх сторон света, а кое-кто из них вместе со своими жёнами и детьми добирался на этот праздник не один день. Забивали крупный рогатый скот и коз, варили картофель и свежие кукурузные початки, готовили по особому рецепту фасоль в горшочках. Мне поручили украшать цветами и сосновыми ветками длинные, расставленные во внутреннем дворе, прилавки и подготовить кувшины с разбавленным подслащённой водой вином, что никак не опьяняло взрослых, и которое дети пили, смешав то с обжаренной мукой. Пришёл и священник, кто решил остаться здесь на два-три дня, совершая обряд крещения над новорождёнными, исповедуя грешников. Он венчал уже живущих вместе людей и порицал прелюбодеев. В полночь на 5 декабря мы все присутствовали на рождественской службе, проходившей на свежем воздухе перед наскоро сооружённым алтарём, потому что все желающие просто не вмещались в единственную небольшую часовню, находившуюся на территории поместья. На рассвете, после сытного завтрака, состоящего из кофе с молоком, свежеиспечённого хлеба, сливок, мармелада и созревающих летом фруктов, все двинулись в радостном шествии, посвящённом Божественному младенцу, в котором каждый смог облобызать Его фаянсовые ноги.

Дон Себастьян во всеуслышание объявил семью, более остальных выделяющуюся своим поведением и манерами, которой и вручил фигуру Божественного младенца. И отныне целый год, от Рождества до Рождества, хрустальная урна с небольшой статуей будет занимать почётное место в хижине этих крестьян, призывая на всех них божественное благословение. Пока она находилась в семье, ничего плохого с хозяевами не могло случиться. Дон Себастьян устраивал всё так, чтобы у каждой семьи в поместье была возможность какое-то время сохранить статую под своей крышей. В этом году мы ещё и решились на аллегорическую театральную постановку, посвящённую наступлению двадцатого века. В ней были задействованы все члены семьи, за исключением доньи Элвиры, уже слишком слабой женщины, и Диего, кто предпочёл взять на себя ответственность за техническую сторону дела, а точнее, за освещение и цветные занавески. Дон Себастьян, будучи в очень хорошем настроении, согласился исполнить печальную роль Старого года, вечно что-то бормочущего себе под нос, а один из детей Сюзанны — всё ещё в пелёнках — олицетворял собой наступающий Новый год.

Каким-то образом услышав о бесплатной еде, здесь же появились и несколько малокультурных индейцев. Эти люди были совсем нищими — ведь на данный момент уже потеряли свои земли, а прогрессивные планы правительства обходили их стороной — однако ж, будучи гордыми, те прибыли не с пустыми руками. Они принесли несколько яблок, пряча их под накидками, которые нам и предлагали все насквозь потные и в сальных пятнах, а ещё мёртвого кролика, источавшего зловонный запах мертвечины, да несколько тыкв, приготовленных умело и с любовью. Кроме этого гости вручили и ликёр с добавлением в него небольшого количества фруктов фиолетового цвета, которые приходилось жевать и выплёвывать в ковш, смешанными со слюной, а затем в подобном виде оставлять всё это бродить на какое-то время. Пожилой вождь индейского племени, касик, шёл впереди вместе со своими тремя жёнами и собаками. Вдобавок его сопровождали ещё и два десятка членов племени, мужчины которого не выпускали из рук копий и, несмотря на длящиеся уже четыре века беззакония и беспорядки, сохранили свой устрашающий вид. Местные женщины были далеко не робкими и старались вести себя столь же независимо и могущественно, как и мужчины. Здесь между людьми наблюдалось равенство полов, чему с особой радостью аплодировала Нивея дель Валье. Они церемонно приветствовали нас на своём языке, называя «братом» как дона Себастьяна, так и его детей, которым говорили «добро пожаловать» и приглашали принять участие в пиршестве. Однако за людьми из племени приходилось пристально следить, потому что при малейшем проявлении невнимательности те сразу принимались за воровство. Мой свёкор утверждал, что местные жители обделены чувством собственности, ведь те привыкли жить общиной и делиться. Диего же, слыша подобное, ссылался на то, что индейцы, столь проворные до чужого добра, никому не позволяют прикасаться к собственному богатству. Опасаясь, что люди напьются, отчего опять станут неистовыми, дон Себастьян предложил касику бочку с водкой в качестве стимула, что заставил бы всех скорее уйти, потому что люди в любом случае не смогли бы открыть её на территории хозяина. Тогда индейцы сели в сторонке обширным кругом и стали есть, пить, курить из одной и той же трубки, а также вести длинные беседы, которые, впрочем, никто не слушал. Тем не менее, приглашённые предпочитали не смешиваться с жильцами из Калефý, хотя находившиеся здесь дети резвились все вместе. Этот праздник как предоставил мне возможность сфотографировать индейцев, подключив к делу свой утончённый вкус, так и подружиться с некоторыми женщинами. Общаясь с ними, я предполагала, что рано или поздно мне будет позволено навещать их в стоящем на противоположном берегу озера лагере, где все и устроились, чтобы провести это лето. Когда приходили в негодность пастбища либо же просто надоедал пейзаж, люди вырывали из земли поддерживающие навесы палки, сворачивали ткани палаток и с таким багажом отправлялись на поиски новых пристанищ. Если бы я проводила время вместе с ними, возможно, все бы и привыкли к моему присутствию и к фотоаппарату. У меня возникло желание запечатлеть на снимках местных жителей, занятых своими повседневными делами. Подобная мысль не могла не навести страх и ужас на моих свёкра и свекровь, потому что здесь так и витали разного рода волнующие кровь истории об обычаях и традициях этих племён, в которых от терпеливого труда миссионеров осталась, к сожалению, лишь видимость.

Нынешним летом бабушка Паулина не приехала меня повидать, как обещала мне то ранее. Путешествие на поезде или же на корабле она бы ещё и вынесла, но вот необходимость провести пару дней в запряжённой волами повозке, что довезла бы от порта до Калефý, пугала её не на шутку. Только еженедельные письма бабушки, пожалуй, и являлись моей основной связью с внешним миром; по мере того, как шли недели, я всё больше ностальгировала по прежним временам. Теперь я пребывала в несколько ином расположении духа, стала сторониться людей и ходила более молчаливой и замкнутой, чем обычно, таская за собой свои же неудачи, точно тяжёлый шлейф платья невесты. Со временем именно одиночество сблизило меня со свекровью, этой нежной и благоразумной женщиной, всецело зависящей от своего мужа, лишённой собственных мыслей и не способной ничему противостоять, даже если для этого и требовались минимальные жизненные усилия. И всё же подобные недостатки поглощались необъятной добротой, полностью скрывавшей собою её весьма скудные познания о чём бы то ни было. Стоило свекрови появиться рядом, как мои беззвучные притворные истерики сами собой распадались на мельчайшие частицы; донья Эльвира обладала чудесной добродетелью притягивать меня к себе и одним своим присутствием чудесным образом успокаивать моё душевное волнение, что, порой, чуть ли меня не душило.

В эти летние месяцы мы всецело были заняты сбором урожая, новорождёнными животными и заготовкой различных запасов; солнце садилось лишь в девять часов вечера, отчего дни, казалось, становились вечными. На ту пору дом, что мой свёкор строил для нас с Диего, был уже готов, выглядел прочным, свежим и красивым. С четырёх сторон он был окружён крытыми коридорами и пах свежей глиной вперемешку с только что срубленной древесиной и базиликом, который жильцы своевременно высадили вдоль стен, чтобы отвести неудачи и всякого рода колдовство. Мои свёкор со свекровью предоставили в наше распоряжение кое-какую мебель, принадлежащую далеко не одному поколению этой семьи, а всё остальное Диего купил сам, съездив в ближайший посёлок и даже не поинтересовавшись моим мнением по данному вопросу. Так, вместо широкой кровати, на которой мы оба спали до этих пор, он приобрёл две односпальные, украшенные бронзой, и зачем-то между ними поставил ещё и ночной столик. После обеда члены семьи, как правило, уединялись в своих комнатах аж до пяти часов вечера, соблюдая обязательный тихий час, потому как считали, что жара тормозила переваривание пищи. Диего неизменно растягивался в гамаке, висящем под естественно образуемым виноградником навесом, чтобы чуть-чуть покурить, а потом шёл на речку поплавать. Он предпочитал ходить туда один, а когда изредка я хотела составить мужу компанию, его это напрягало, так что на своём обществе я, в основном, и не настаивала. Ввиду того, что мы не проводили время сиесты, занимаясь любовью в нашей комнате, большей частью оно уходило у меня на чтение либо же работу в небольшой фотографической лаборатории, потому что, сколько я ни старалась, мне всё же никак не удавалось заснуть после полудня. Диего уже ничего меня не просил и ни о чём спрашивал и едва ли выказывал интерес, да и тот скорее из вежливости к моему роду деятельности или испытываемым мною чувствам. Этот человек никогда не терял терпения, видя мои переменчивые состояния души и выслушивая мои ночные кошмары, ставшие куда серьёзнее и случающиеся теперь гораздо чаще. Со временем ему пришлось смириться и с моим продолжительным угрюмым молчанием. Бывали дни, когда мы не перекидывались друг с другом ни словом, хотя, казалось, он этого даже не замечал. Я же замыкалась в безмолвие, точно в доспехи, внутренне считая часы, чтобы посмотреть, как долго мы всё-таки сможем выдержать невольно создавшуюся ситуацию, но под конец, я всегда отступалась, потому что возникшее между нами молчание давило куда сильнее на меня, нежели на него. Ранее, когда мы ещё разделяли нашу общую постель, я, притворяясь спящей, льнула к его спине, а он проникал в мои недра и заплетал свои ноги за мои. Вот так и сглаживалась порою пропасть, что уже неотступно возникала между нами.

В наших, теперь случающихся столь редко, объятиях я искала не удовольствие, ведь тогда я и понятия не имела, что оно вообще было возможно, а лишь утешения и какого-никакого общества, да и то скорее для себя. В какие-то моменты я и вовсе жила иллюзией, будто его нужно завоевать именно мне, но затем, как правило, наступал рассвет, и всё возвращалось на свои обычные места. Когда мы переехали в новый дом, между нами исчезла даже мнимая близость, потому что расстояние между двумя кроватями оказалось гораздо шире и стало более отталкивающим, нежели бурные воды местных рек. И всё же, время от времени, когда я просыпалась, крича от того, что меня преследуют дети в чёрных пижамах, до сих пор живущие в моих снах, он вставал, подходил и крепко меня обнимал до тех пор, пока я окончательно не успокаивалась. Пожалуй, это и были наши единственные случайные встречи. Ночные кошмары столь сильно его тревожили, что тот даже полагал, будто со временем они могут привести к слабоумию. Вот почему любимый своевременно раздобыл флакончик с опиумом и иногда растворял несколько его капель в апельсиновом ликёре, чтобы помочь мне заснуть в окружении счастливых сновидений. За исключением общих с остальными членами семьи дел, мы с Диего проводили наедине крайне мало времени. Он часто отправлялся в поход до Патагонии, пересекая по пути горную цепь, или же просто шёл в деревню покупать нам различную еду. Порой этот человек где-то пропадал по два-три дня без всяких объяснений, и тогда, вечно воображая себе какой-нибудь несчастный случай, меня охватывала сильная тревога. Видя такое состояние, меня обычно успокаивал Эдуардо тем аргументом, что его брат всегда таковым и был — отшельником, выросшим среди величия первозданной природы и с малых лет привыкшим к огромным пространствам. Ещё он пояснял, что у Диего душа бродяги и, если бы тот не родился в тесных и сжимающих каждого узах нашей семьи, то, возможно, стал бы моряком. Мы женаты вот уже как год, а я по-прежнему чувствую себя ущербной. Ведь я не только не способна подарить ему сына, не удалось мне и заинтересовать собой дорогого сердцу человека, а уж про влюблённость друг в друга тут лучше вообще умолчать: моей женственности явно недоставало чего-то существенного. Я полагала, что мужчина выбрал меня лишь потому, что пришла пора жениться, да и давление со стороны родителей обязывало молодого человека искать невесту. Я же была первой, а, возможно, и единственной, кто на ту пору появился у него на горизонте.

Диего меня не любил. Это я знала с самого начала, однако ж, поддерживаемая храбростью первой любви и прожив на свете только девятнадцать лет, подобное отнюдь не казалось мне каким-то непреодолимым препятствием. Я верила, что могу соблазнить мужчину, проявив настойчивость и пустив в ход присущую мне добродетель и женское кокетство, как о том написано в романтических историях. Терзаемая тревогой в попытках выяснить, чего же именно не хватает мне самой, я тратила кучу времени на то, чтобы наконец-таки сделать достойный автопортрет. Какие-то из них изображали меня перед большим зеркалом, что я переместила в собственную мастерскую, на других снимках я запечатлена стоящей прямо перед фотоаппаратом. Я сделала невообразимое множество фотографий: на одних снялась в одежде, а на других полностью обнажённой, я внимательно смотрела на себя со всех углов и сторон, и единственное, что я отчётливо там видела, было практически неосознанное чувство грусти.

Со своего инвалидного кресла донья Эльвира наблюдала за жизнью собственной семьи, не упуская ни малейшей детали. Со временем женщина всё поняла как про продолжительные отсутствия Диего, так и причину моего отчаяния — она просто обдумала то и другое вместе и пришла к кое-каким выводам. Её тактичность и характерная чилийкам привычка не говорить окружающим о своих чувствах мешали женщине прямо подойти к уже существующей проблеме. Хотя за то многое время, проведённое как вместе, так и по отдельности, между нами возникло чуть ли не родственное чувство, и мы стали друг для друга практически матерью и дочерью. Так, крайне тактично и постепенно, женщина рассказала мне о трудностях в отношениях со своим мужем на первых порах.

Она вышла замуж молодой, и даже спустя пять лет в семье не было детей — за это время женщине пришлось несколько раз пережить потерю ребёнка, причём каждая оставила свой непоправимый след как в теле, так и в душе. В то время Себастьян был ещё не совсем зрелым человеком, отчего и не мог полностью взять на себя ответственность за супружескую жизнь. Тогда этот запальчивый мужчина был настоящим гулякой и распутником, хотя данное слово она, конечно же, не использовала, и я даже готова поверить, что такового она и не знала.

Донья Эльвира чувствовала себя словно в изоляции, будучи очень далеко от своей семьи, одинокая и напуганная, убеждённая в том, что её брак был ужасной ошибкой, исправить которую под силу лишь смерти. «Но Господь всё же услышал мои мольбы, у нас появился Эдуардо, и с ночи до утра Себастьян был совершенно другим человеком — пожалуй, не сыскать на свете лучшего отца и мужа. Мы вместе уже более тридцати лет и каждый день я не устаю благодарить небеса за то счастье, что накрыло нас обоих. Нужно молиться, доченька, это очень помогает», — советовала мне женщина. Я, конечно, молилась, однако ж, надо полагать, без должного старания и постоянства, потому что каких-то перемен так и не случилось.

Различные подозрения витали в воздухе уже много месяцев, но я настойчиво отбрасывала их, испытывая отвращение к себе самой. Да я и не могла их принять, чётко не осознав нечто порочное в собственном же характере. Скорее напротив, я всё повторяла себе, что подобных предположений вовсе не существует, разве только это были происки самого дьявола, уже успевшие пустить корни и прорасти в моём мозгу, точно смертельные опухоли. С такими мыслями приходилось безжалостно бороться, однако ж злостная тревога оказалась способна на куда большее, нежели все мои добрые намерения.

Главным же моментом оставались семейные фотографии, которые я показывала Ивану Радовичу. Всё, не считающееся очевидным с первого взгляда — исходя из привычки видеть лишь то, что мы хотим видеть, как, бывало, говаривал мой учитель Хуан Риберо, — проявлялось на снимках в чёрно-белых тонах. Там же появлялся и недвусмысленный язык тела, жестов и взглядов. И начиная с этих первых заметных признаков подозрительности, я всё чаще и чаще прибегала к фотоаппарату. Под предлогом сделать альбом для доньи Элвиры я старалась запечатлеть чуть ли не каждое мгновение на моментальном фотоснимке. А уж затем, окружённая полным одиночеством, я лично проявляла их в своей мастерской и изучала с порочным вниманием. Так, постепенно, у меня появилась жалкая коллекция мельчайших доказательств, причём некоторые настолько тонки, что лишь я, отравленная отчаянием, могла их различить. С фотоаппаратом перед лицом, точно спрятавшись за маску, делавшую меня невидимой, я могла сфокусироваться на пейзаже и в то же время сохранять леденящее расстояние. К концу апреля, когда спáла жара и облака сгустились над горными вершинами местных вулканов, сама природа начала засыпать, готовясь встретить осень. Признаки, отчётливо проявившиеся на фотографиях, показались мне вполне достаточными, отчего я и позволила себе переключиться на ненавистную миссию, начав следить за Диего, и ввести себя как ревнивая женщина. Когда я наконец-то пришла в себя от когтей, что так и сжимали моё горло, и смогла как-то обозначить своё поведение, руководствуясь имеющимся словарём, я почувствовала, что неизбежно погружаюсь в некое болото, вылезти из которого не так уж и легко. Ревность. Кто её не испытывал, не может знать, до чего бывает больно даже просто представить себе разнообразные безумства, что совершают люди, ею движимые. За свои прожитые тридцать лет я страдала от этого чувства лишь тогда, и, надо сказать, ожог ревности оказался настолько сильным, что душевные раны не изгладились до сих пор. Надеюсь, что они не заживут уже никогда, став вечным напоминанием того, чего всеми способами стоит избегать в будущем. Диего не был моим мужчиной — никто и никогда не может принадлежать кому-либо другому — и даже тот факт, что я его супруга, не давал мне право на человека и его чувства. Ведь любовь — это добровольное соглашение, что начинается с пробежавшей между двоими искры и вполне может закончиться таким же способом. Ей угрожают множество опасностей, и если пара способна сберечь великое чувство, оно растёт, точно дерево, даёт тень и приносит плоды, но подобное происходит лишь в том случае, когда оба в нём заинтересованы. Диего же никогда так не поступал — вот отчего наши отношения были обречены с самого начала. Сейчас я, конечно же, всё понимаю, хотя тогда я была просто ослеплена, причём сначала чистым гневом, а уж затем и отчаянием.

Шпионя за ним с часами в руках, я отдавала себе отчёт в том, что отсутствия моего мужа совершенно не подтверждаются его же объяснениями, какие бы тот ни старался мне предложить. Когда, ничего не скрывая, он уходил на охоту с Эдуардо, то по обыкновению возвращался гораздо раньше или же намного позже своего брата. Стоило остальным членам семьи, как правило, мужчинам уйти на лесопилку или же в загон метить скот, он буквально сразу появлялся во внутреннем дворе, а позже, если я, сев за стол, затрагивала эту тему, оказывалось так, что моего любимого не было с ними весь день. Когда он шёл за покупками в деревню, как правило, возвращался оттуда ни с чем, потому что предположительно попросту не находил того, чего искал, хотя первоначально и отправлялся за, например, такими тривиальными вещами, как топор или ножовка. Те многие часы, что, собравшись вместе, семья проводила за определённого рода беседами, он во что бы то ни стало старался избегать. Вместо них только он один и организовывал бесконечные партии в карты либо же просил Сюзанну всем спеть. Если девушку валил с ног очередной приступ мигрени, тогда он в одиночку поспешно отправлялся на прогулку верхом с ружьём на плече. У меня не получалось следовать за ним без того, чтобы как не быть замеченной, так и не вызывать подозрений у членов семьи. Однако ж, в такие моменты я вся была настороже и следила за любимым, даже когда тот находился рядом. Так, я заметила, что порой он вставал среди ночи и шёл вовсе не на кухню что-то перекусить, как я думала поначалу. Прошло время, и я поняла, что, поднявшись, он быстро одевался, выходил во внутренний двор и куда-то исчезал на час-другой, после чего молча и крайне осторожно возвращался в постель.

Следовать за любимым человеком в темноте, куда бы тот ни пошёл, оказалось куда легче, нежели среди бела дна, когда на нас смотрела целая дюжина глаз. Главное заключалось в том, чтобы я никоим образом не уснула, вот почему приходилось избегать бокалов вина за ужином и капель с добавлением опиума на ночь. Однажды ночью, в середине мая, я заметила, как он удирал из постели, и в слабом свете небольшой масляной лампы, которую мы поддерживали вечно зажжённой перед Святым Крестом, я видела, как любимый надел брюки и сапоги, захватил с собой рубашку с пиджаком и куда-то отправился. Тогда я помедлила буквально несколько мгновений, а затем сама быстро встала с постели и пошла вслед за ним с чуть ли не выпрыгивающим из груди сердцем. У меня не получалось чётко разглядеть его в окутанном мраком доме, но вот когда он вышел во внутренний двор, то силуэт человека явно обрисовался в свете луны, время от времени появляющейся целиком на тёмном небосводе. Небо же было частично затянуто, и, порой, облака закрывали собой и луну, обволакивая нас сплошной темнотой. Я слышала, как лаяли собаки, и думала, что подойди они ближе, это сразу же выдало бы моё присутствие, но подобного на тот раз не произошло. Тогда я поняла, что Диего заблаговременно их привязал. Мой муж обошёл кругом весь дом и быстро направился к одному из скотных дворов, где находились лошади членов семьи, предназначенные для верховой езды, на которых никогда не работали в поле. Подойдя, он снял большой деревянный засов на двери в конюшню, куда затем и вошёл. Я же осталась ждать, защищённая покровом темноты, что давала крона вяза, росшего в нескольких метрах от конюшни, разутая и прикрытая лишь тончайшей ночной рубашкой. Тогда я так и не осмелилась сделать ещё один шаг, убеждённая в том, что Диего вновь появится верхом на лошади, и поэтому я уже не смогу за ним следовать. Волей-неволей прошло какое-то время, показавшееся мне нескончаемым, так как ровным счётом за данный его период ничего не случилось. И всё же я вскоре различила свет, шедший из щели, образуемой открытой дверью в конюшню, возможно, от свечи либо небольшой лампы. Я скрежетала зубами и судорожно дрожала и от холода, и от страха. Я вот-вот бы признала себя побеждённой и вернулась бы в постель, если бы не увидела ещё одну фигуру, приблизившуюся всего лишь на одну куадру с восточной стороны. Было очевидно, что та появилась отнюдь не из главного дома, хотя также вошла в скотный двор и прикрыла за собой дверь. Я помедлила примерно с четверть часа, прежде чем принять какое-то решение, и лишь затем напряглась и сделала несколько шагов, вся онемев и едва ли не потеряв способность шевелиться. Подавленная, я кое-как приблизилась к скотному двору, не зная и не представляя себе, как отреагировал бы Диего, обнаружив, что я за ним шпионю, однако ж, сама была уже не в силах отступить от намеченного. Я аккуратно толкнула дверь в конюшню, что, не сопротивляясь, и поддалась, потому что большой деревянный засов находился снаружи, тем самым лишив человека возможности запереться изнутри, и смогла, точно вор, беспрепятственно проскользнуть в образовавшийся небольшой проём. Внутри царила непроглядная темнота, хотя в глубине еле заметно мерцал слабенький свет, и вот на него я и пошла на цыпочках, даже не дыша, что, надо сказать, было абсолютно ненужной предосторожностью ввиду того, что солома в любом случае приглушала мои шаги. Некоторые животные проснулись, и я отчётливо слышала шевеление и фырканье в их стойлах.

Я видела животных, освещённых лишь неярким светом фонаря, подвешенного за балку и покачиваемого свежим лёгким ветерком. Здесь же находилось несколько одеял, лежащих на снопе соломы в виде гнезда, на которых девушка и выпрямилась во весь рост, накинув на себя не застёгивая лишь тяжёлое пальто, под которым в тот момент ничего не было. Так она и лежала — с распростёртыми руками и ногами, склонённой к плечу головой, чёрными, покрывавшими лицо, волосами и блестящей, точно светлая древесина, кожей в нежном оранжевом, исходящем от фонаря, свете. Диего, едва прикрыв тело рубашкой, стоял перед ней на коленях и, подлизываясь, молил ту о близости.

В позе Сюзанны не было ничего, кроме отрешённости, тогда как в жестах Диего выражалась чрезмерная страсть, и вот, увидев данное сочетание, я сразу же поняла, до чего чужой я была в ныне сложившейся ситуации. На самом деле меня даже не существовало, как, впрочем, и не было ни Эдуардо, ни троих детей, да и вообще никого, за исключением их двоих, неизбежно и пылко любивших друг друга людей. Меня же подобным образом мой муж никогда не ласкал. Было легко догадаться, что и ранее таковое случалось между ними и далеко не единожды, что любили они друг друга уже очень давно. И, наконец, я поняла, что брак со мной обеспечивает Диего некую ширму, которая успешно прячет его любовные дела с Сюзанной. Вот так, в одночасье, все части этой мучительной головоломки и заняли свои места. Мгновенно нашлось объяснение и его безразличию по отношению ко мне, и его отсутствиям, приходившимся на то же время, когда у Сюзанны случались мигрени, а также напряжённым отношениям с братом Эдуардо и лукавству, которое он позволял себе с остальными членами семьи. Стало понятно и как молодой человек устраивал всё так, чтобы всегда быть рядом с ней, касаясь буквально, так, чтобы её нога заплеталась за его, рука лежала в локте либо же покоилась на плече. Порой, из чистой случайности, она оказывалась в выемке его спины или шеи — всё это и было характерными чертами, которые мне удалось запечатлеть на фотографиях.

Я хорошо помнила, до чего Диего любил детей, и часто размышляла сама с собой, что, возможно, все они были не его племянники, а родные дети, по крайней мере, те трое с голубыми глазами, являющимися отличительной чертой членов семьи Домингес. Я по-прежнему стояла, не шевелясь, и даже немного подмёрзла, пока они сладострастно занимались любовью, упиваясь каждым касанием друг друга, каждым стоном, делая то не торопясь, словно вся оставшаяся жизнь была у них ещё впереди. Эти двое напоминали собой не парочку возлюбленных, явившихся на очередную поспешную тайную встречу, а скорее недавно ставших молодожёнами людей, переживавших ныне вторую неделю медового месяца, когда страсть ещё ничем не нарушена, но доверие уже возникло, а вместе с ним и произошло взаимное познание плоти. И всё же я никогда не пробовала вступать в близкие отношения с мужем подобным способом, как просто бы и не смогла выдумать их даже в своих самых смелых фантазиях. Язык Диего гулял по внутренней поверхности бёдер Сюзанны, от больших пальцев плавно двигаясь к верхним частям тела, задерживаясь между ног и спускаясь снова. Руки же, тем временем, медленно ползали по талии и, словно тесто, месили её округлые и пышные груди, попутно играя с торчащими и блестящими, точно спелые виноградинки, сосками. Тело Сюзанны, нежное и податливое, всё содрогалось и колыхалось, напоминая собой оказавшуюся на суше рыбу, а голова крутилась из стороны в сторону, не зная, куда деться от нахлынувшего удовольствия. Волосы практически не раскрывали лица, губы не смыкались в нескончаемом жалобном стоне, а руки то и дело искали Диего, пытаясь направить его по красивым очертаниям этого тела, пока язык любимого человека не заставил её чуть ли не взорваться от удовольствия. Сюзанна выгнула спину назад, вся поддавшись только что пойманному наслаждению, пересёкшему её, точно молния, и испустила хриплый крик, который он тут же и подавил, слившись ртом со страстными губами женщины. Затем Диего, не выпуская, стал удерживать её на своих руках, укачивая и лаская любимую, точно кота. При этом он не переставал шептать на ухо вереницу тайных слов с такими тактом и нежностью, на которые, хотя я бы так никогда не подумала, однако ж, оказалось, тот был способен ещё как. В какой-то момент она села на солому, сняла пальто и стала целовать мужчину, начав со лба, затем перейдя к вискам и векам и остановившись на долгом поцелуе в рот. Своим языком она исследовала лицо Диего от уха до уха, спускаясь, порой, и на кадык, одновременно царапая шею и зубами поклёвывая возмужалые соски; пальцы же, тем временем, беспорядочно бродили по волоскам на его груди. Затем мужчина полностью прекратил ласки, взамен чего быстро уткнулся ртом в одеяло, и тогда она, точно лошадь, вспрыгнула сверху на его спину. Дама начала нежно покусывать затылок и шею любимого, покрывая плечи мужчины быстрыми и шаловливыми поцелуями, и таким способом опускаясь до ягодиц, исследуя, вдыхая, пробуя его на вкус, попутно оставляя на теле мужчины свою слюну. Диего повторил всё ещё раз, а затем её рот охватил торчащий и трепыхающийся член мужчины в нескончаемом взаимном удовлетворении отдавать и получать самую потаённую близость, длящуюся до тех пор, пока он не смог больше противостоять ласкам. В этот момент он просто набросился на женщину, проникая в плоть, и оба начали кувыркаться, словно враги, в совершеннейшей путанице рук, ног, поцелуев, одышки, вздохов и взаимных объяснений в любви, которых ранее лично мне никогда не доводилось слышать от Диего. После чего оба сразу задремали в жарком объятии, укутанные одеялами и пальто Сюзанны, точно парочка невинных детей. В полной тишине я подалась назад и уже было подумывала о возвращении в дом, как вдруг ледяной холод ночи неумолимо завладел моей душой.

Передо мной будто бы разверзлась некая пропасть, в глубину которой потащило меня внезапное помрачение рассудка, а также искушение прыгнуть и затеряться в неизведанных дебрях страдания и ужаса. Ощущая предательство Диего и страх перед будущим, я словно куда-то плыла, лишённая каких бы то ни было ориентиров, безутешная и без малейшего понятия о том, где именно нахожусь. Бешенство, как следует встряхнувшее меня в самом начале, не властвовало надо мною слишком долго, напротив, то сразу же подорвало во мне чувство смерти и полнейшего страдания. Всю свою жизнь я отдала Диего, доверилась покровительству мужа и слепо верила традиционным словам, произносящимся заключающими брак людьми: мы связаны друг с другом до самой смерти. Сложилась полностью безвыходная ситуация без каких-либо вариантов вообще. Сцена, произошедшая в скотном дворе, открыла мне глаза на то, о чём я интуитивно догадывалась уже очень давно, хотя и отказывалась встать к данной реальности лицом к лицу. Первым порывом было побежать в большой дом, замереть, точно вкопанная, посреди внутреннего двора и завывать, словно умалишённая. Тем самым я разбудила бы семью, жильцов, собак, сделав всех невольными свидетелями супружеской неверности и инцеста. И всё же моя робость оказалась способна на большее, нежели отчаяние; молчаливая и на ощупь я кое-как дотащилась до нашей общей с Диего комнаты и, вся дрожа, села на кровать. Слёзы же, тем временем, сами собой текли по щекам, отчего промокли и грудь, и ночная рубашка. В последующие минуты или даже часы мне предоставилось время подумать о случившемся и полностью согласиться с собственным бессилием. И здесь речь шла не о плотских приключениях; было ясно, что Диего и Сюзанну объединяла проверенная любовь. Она готова преодолеть на своём пути все опасности и существовать и далее, как Бог на душу положит, сколько бы ещё препятствий ни было впереди, напоминая в этом неумолимое нет палящей лавы. Ни Эдуардо, ни я ни о чём никому не рассказывали, мы оба словно выпали из реальной жизни, оказавшись чуть ли не насекомыми в необъятности страстного приключения нас же и охватившего. Я должна была сказать об этом своему шурину, так я поначалу и решила, но, только представив себе, как подобное признание обернулось бы для этого порядочного человека неслабым ударом обухом топора, я поняла, что поступить так мне бы никогда не хватило смелости. В один прекрасный день Эдуардо узнал бы обо всём сам или, если повезёт, не узнал бы никогда. Возможно, человек о чём-то подозревал, впрочем, как и я, однако ж, не желал в этом убеждаться, поддерживая хрупкое спокойствие собственных иллюзий; ведь ситуация наполовину касалась и троих детей, и его любви к Сюзанне, а также нарушала монолитное единство семейного клана.

Диего вернулся как-то ночью, незадолго до рассвета. При свете небольшой масляной лампы он видел меня сидящей на кровати, побагровевшей от плача и неспособной произнести ни слова. Поэтому и подумал, что я проснулась, мучимая очередным ночным кошмаром. Он сел рядом и попытался привлечь меня к своей груди, как всегда то делал в подобных случаях, однако ж теперь я отстранилась от объятий инстинктивным жестом, и, должно быть, на моём лице появилось ужасное выражение злости, потому что и он сразу же отпрянул назад. Так мы и застыли, смотря друг на друга: он, удивлённый, и я, питавшая к человеку лишь отвращение, пока между двумя кроватями не заняла своё место неотвратимая правда, нападающая точно дракон.

— И что мы теперь будем делать? — это был единственный вопрос, который я только и смогла пробормотать.

Он не пытался ничего ни отрицать, ни подтверждать, напротив, лишь молча уничтожал меня стальным взглядом, намереваясь защищать свою любовь каким угодно способом, даже если ради неё и пришлось бы меня убить. Тогда некий каркас, сформированный гордостью, образованием и хорошими манерами, что жили во мне многие месяцы сплошной череды неудач, разлетелся на мелкие кусочки. Наши молчаливые упрёки превратились в лавину нескончаемых взаимных обвинений, которые он выслушивал бесстрастно и в полной тишине, но, тем не менее, внимательный к каждому слову. Я обвиняла этого человека во всём, что только приходило мне в голову, а напоследок ещё и умоляла взвесить услышанное от меня. Далее я сообщила ему, что лично я собираюсь как простить, так и забыть о случившемся, что мы уедем далеко, где никто нас не знает. А там мы, конечно же, сможем начать всё заново. Когда у меня наконец-то иссякли слова и слёзы, уже давно наступил белый день. Диего, как и прежде, сохранял расстояние, что разделяло наши кровати. И всё же он сел рядом со мной, взял за обе руки, после чего спокойно и серьёзно мне объяснил, что любит Сюзанну уже давно. Эта любовь, являясь для него самым важным в жизни, была куда главнее чести, мнений остальных членов семьи и даже спасения собственной души. Он мог бы пообещать, что расстанется с ней, но исключительно ради моего спокойствия — вот что он сказал мне тогда и оговорился, что подобное было бы ложным обещанием. Также добавил, что и сам пытался справиться со сложившейся ситуацией, ещё будучи в Европе, разлучившись с ней тогда чуть ли не на полгода, однако ж, ничто не принесло должного результата. И, в конце концов, этот человек сочетался со мной браком, чтобы посмотреть, а возможно ли таким способом разрушить ужасную и постыдную связь со своей невесткой. Однако ж брак, нисколько не поспособствующий решению отдалиться от неё, всё же облегчил ему много чего другого, потому что как-то сами собой притупились различные подозрения Эдуардо и остальных членов семьи. Тем не менее, мужчина был доволен тем, что наконец-то мне откроется вся правда. Ведь необходимость обманывать меня печалила и его самого, так как, не находя, в чём можно меня упрекнуть, он постоянно заверял, что супруги лучше меня просто нет, и как он очень сожалеет, что сам не в состоянии дать мне ту любовь, которую я, несомненно, заслуживала. Он всегда чувствовал себя подлецом, как только незаметно куда-то ускользал, чтобы побыть с Сюзанной; теперь же, напротив, наступило некое облегчение ввиду отсутствия необходимости ещё больше мне лгать. Ведь только сейчас ситуация окончательно прояснилась.

— А разве Эдуардо здесь ни при чём? — задала я вопрос.

— То, что случилось между ним и Сюзанной, — только их дело. А вот с нашими отношениями нужно, пожалуй, разобраться прямо сейчас.

— Ты уже сам всё это решил, Диего. Мне больше нечего здесь делать, поэтому вскоре я вернусь в свой дом, — сказала я ему.

— Но и этот дом твой, мы с тобой женаты, Аврора. То, что соединил Сам Господь, разрушиться не может.

— Вот именно ты и преступил несколько божественных заповедей, — объявила я ему.

— Мы смогли бы жить как брат с сестрой. Рядом со мной ты ни в чём не будешь нуждаться, я всегда буду уважать тебя, ты почувствуешь себя защищённой, и у тебя появится свобода, которую ты сможешь посвятить своим фотографиям или всему остальному, чем ты только захочешь заняться. Единственное, о чём я тебя прошу, не устраивать скандал по данному поводу.

— Ты больше не можешь просить меня ни о чём, Диего.

— Я прошу этого даже не для себя. Я человек толстокожий и, будучи мужчиной, вполне могу смотреть правде в глаза. Я прошу тебя об этом ради своей матери. Вот она никак не сможет противостоять случившемуся…

Также со мной перестала общаться и донья Эльвира. Отныне я совершенно не понимала, как ещё могла сама одеваться, плескать водой на лицо, причёсываться, пить кофе и выходить из дома, осуществляя повседневные заботы. Я не знала, ни каким образом я продолжала сталкиваться с Сюзанной за обедом, ни что за объяснения предлагала я своим свёкру и свекрови, когда те видели мои опухшие глаза. Этот день стал, пожалуй, самым худшим в моей жизни, я чувствовала себя избитой и ошеломлённой и вот-вот бы сорвалась на плач при первом же вопросе. Ночью меня мучил жар, и болели все кости, однако ж, на следующий день я стала куда спокойнее и даже смогла оседлать коня и пуститься в горы.

Вскоре начался дождь, и далее я уже скакала рысью до тех пор, пока не выдохлась бедная кобыла. Тогда я слезла с неё и пешком стала прокладывать себе путь среди сорняков вперемешку с жидкой грязью, идя под деревьями. Поскальзываясь и падая, я вновь поднималась, крича во всё горло, и одновременно нещадно мокла под проливным дождём. Промокшее пончо оказалось практически неподъёмным, отчего я оставила его в расправленном виде, продолжая дрожать от холода, одновременно вся горя изнутри. Я вернулась лишь на заходе солнца, безголосая и с первыми признаками жара, и, тут же выпив горячую настойку, легла в постель. Обо всём остальном я мало что помню, потому что в последующие недели была очень занята, борясь со смертью, и у меня совершенно не нашлось ни воодушевления, ни времени на всякого рода рассуждения о трагедии собственного брака.

С той ночи, которую я провела разутой и наполовину раздетой в скотном дворе, а также после скачки галопом под проливным дождём у меня началась пневмония, которая, хоть и постепенно, но, в конце концов, прошла. Меня доставили на повозке в принадлежащую немцам больницу, где я оказалась в руках медсестры-тевтонки, девушки со светлыми косами, которая спасла мне жизнь исключительно своей настойчивостью. Эта благородная валькирия оказалась способной поднимать меня, точно ребёнка, своими мощными руками дровосека, а также ей удавалось кормить меня куриным бульоном маленькими ложечками, проявляя терпение настоящей кормилицы.

В начале июля окончательно установилась зима и повсюду была сплошная вода, в виде бурных рек, случающихся наводнений, образовавшихся болот и шедших один за другим дождей. Вот тогда Диего с парой местных жильцов и отправились в больницу, чтобы найти меня, и привезли обратно в Калефý закутанной в одеяла и кожи, точно свёрток. Сверху повозки соорудили навес из вощёного брезента, а внутри поместили кровать и даже зажжённую жаровню, чтобы таким способом смягчить природную влажность. Потея в своём свёртке из накидок, я медленно и мысленно прокладывала маршрут к дому; Диего же, тем временем, поблизости ехал верхом. По дороге колёса застревали несколько раз; у волов не хватало силы тащить повозку дальше. Тогда людям пришлось положить брусья прямо на грязь и начать толкать сзади. Мы с Диего не перекинулись ни единым словом за прошедший в пути длинный день. В Калефý донья Эльвира вышла мне навстречу, плача от радости, слегка нервничая и поторапливая служанок, чтобы те следили за жаровнями и бутылками с горячей водой, а также своевременно подали суп из крови тёлки, который бы вернул мне цвет лица и желание жить. По словам самой женщины, она столько молилась за меня, что Господь, наконец-то, сжалился. Под предлогом, что я ещё слишком ранима и не до конца оправилась, я попросила разрешение спать в большом доме, и она предоставила мне комнату рядом со своей. Вот так, впервые за всю свою жизнь, я ощутила на себе материнскую заботу. Моя бабушка Паулина дель Валье, кто так сильно меня любила и столько для меня сделала, оказалась скупа на проявление нежности и ласки, хотя в глубине души была очень сентиментальной женщиной. Она говорила, что любовь, это так называемая слащавая, состоящая из привязанности и сострадания, смесь, которая особенно проявляется в определённые дни у восторженных матерей, бдящих у колыбели своих малышей. И она, конечно же, простительна, когда выставляется окружающим беззащитными животными, например, новорождёнными котами, однако ж, применимо к человеку разумному подобное выражение чувств является высшей глупостью.

В наших с ней отношениях всегда присутствовал бесстыдный и ироничный тон; взаимных прикосновений практически не было, разве что ещё в детстве, когда мы спали вместе. В общем же, надо сказать, что мы обращались друг с другом с определённой резкостью, что, впрочем, нас обеих вполне устраивало. Я прибегала к шутливой ласковости, когда хотела согнуть ей руку, и мне это всегда удавалось, поскольку нрав моей изумительной бабушки смягчился крайне легко, но произошло подобное скорее чтобы избежать проявления привязанности, нежели ввиду слабости характера. Донья Эльвира же, напротив, представляла собой существо простодушное, для кого сарказм, который обычно сквозил в нашей с бабушкой речи, был крайне оскорбителен. Эта любящая всех и каждого по своей природе женщина часто брала меня за руку, которую подолгу удерживала в своих собственных; она целовала меня, обнимала и с удовольствием расчёсывала мои волосы. Только донья Эльвира и советовала мне тонизирующие средства на основе костного мозга и трески, сама прикладывала припарки из камфары, помогающие от кашля, и добивалась, чтобы я как следует пропотела, испытывая жар, будучи натёртой эвкалиптовым маслом и укутанной в тёплые одеяла. Она заботилась и о том, чтобы я хорошо ела и больше отдыхала, для чего на ночь давала мне капли с опиумом и оставалась молиться рядом до тех пор, пока я не засыпала. Каждое утро женщина интересовалась у меня, были ли в этот раз ночные кошмары, и просила описать их как можно подробнее, «потому что страх преодолевается только тогда, когда ты проговариваешь его причину», — как она сама и утверждала. Эта женщина не отличалась хорошим здоровьем. И всё же я так и не догадалась, откуда и каким образом она собиралась с силами, чтобы ухаживать за мной и сопровождать, пока я притворялась слабее, нежели чувствовала себя на самом деле, исключительно ради того, чтобы продлить столь благостное общение со своей свекровью. «Поправляйся скорее, доченька, нужно только, чтобы муж был рядом с тобой», — обеспокоенная, как правило, говорила мне эта женщина, хотя Диего ей с убеждением повторял, что оставшуюся зиму, скорее всего, я скоротаю в большом отцовском доме.

Эти недели восстановления от пневмонии, проведённые под крышей их дома, прошли для меня весьма необычно. Свекровь одаряла меня такими заботой и лаской, которые я вовек не получила бы от Диего. Её нежная и безусловная любовь действовала точно бальзам; так, постепенно, я излечивалась от желания умереть, одновременно избавляясь от питаемой к мужу злости. Я вполне понимала чувства Диего и Сюзанны и неумолимое бедствие от последствия случившегося; его страсть, должно быть, являлась некой чудовищной земной силой, если не сказать землетрясением, что неизбежно куда-то их волочила. Я вообразила себе, как оба сопротивлялись возникшей взаимной притягательности, прежде чем окончательно покориться её чарам. А также представляла себе, сколько же табу пришлось преступить этой паре, чтобы остаться вместе, и до чего ужасно ежедневное мучение, заключающееся в притворстве насчёт демонстрируемых окружающим братских отношений, тогда как сами изнутри чуть ли не сгорали от взаимного желания. Я перестала спрашивать себя о том, как вообще было возможно, что эти двое оказались неспособными противостоять низменной по своей сути похоти. Более того, уже не задавалась вопросом, как его эгоизм помешал обоим увидеть крах, который в полной мере могло бы почувствовать ближайшее окружение, потому что даже я догадывалась, до чего бесстыдным образом вели себя определённые люди. Я же любила Диего отчаянно и могла понять, что именно чувствовала к нему Сюзанна; а вот сама, интересно, поступила бы я схожим образом в подобных обстоятельствах? Предполагаю, что нет, ведь утверждать обратное было совершенно невозможно. Хотя моё ощущение полнейшей неудачи никуда и не пропало, я могла спокойно отказаться от ненависти, взять некоторую паузу и на время очутиться в шкуре остальных главных действующих лиц подобной незадачи. В сложившейся ситуации лично я больше сочувствую Эдуардо, нежели жалею себя; у этого, влюблённого в собственную жену, человека уже есть трое детей, для него узнать о произошедшей драме, состоящей в кровосмесительной неверности, было бы ещё хуже, нежели для меня. Я должна была хранить молчание и ради деверя, хотя, надо сказать, тайна уже не давила мне на спину, точно мельничный камень, потому что вызванный поведением Диего и омытый заботливыми руками доньи Эльвиры ужас несколько притупился. К моей благодарности этой женщине примкнули уважение и любовь, что я и питала к ней с самого начала. Практически сразу я привязалась к человеку, точно комнатная собачка: я нуждалась в её присутствии, голосе, ощущениях её нежных поцелуев в лоб. И чувствовала себя обязанной защитить человека от катаклизма, что уже зарождался в лоне её семьи. Я намеревалась остаться в Калефý, скрывая собственное унижение, вызванное статусом отвергнутой супруги, потому что, стоило мне уйти из дома, как она бы выяснила правду и, не выдержав той, скончалась бы от боли и стыда. Вся жизнь этой женщины никогда не выходила за рамки её же семьи, нужд каждого из живущих в стенах её дома. Этим, на самом-то деле, и ограничивалось жизненное пространство хозяйки дома. Мой договор с Диего был таков, что я выполняю свои обязанности, пока донья Эльвира жива, а вот после я совершенно свободна и могу идти, куда захочу, и он более не имеет со мной ничего общего. Я была бы вынуждена смириться с социальным положением — надо сказать, постыдным для многих — и быть «разведённой женщиной», отчего не смогла бы вновь выйти замуж, но, по крайней мере, мне больше бы не пришлось жить бок о бок с человеком, который нисколько меня не любил.

В середине месяца, когда у меня не находилось предлогов оставаться и дальше в доме моих свёкра и свекрови, да и пришла пора вернуться к Диего и жить вместе с ним, я получила телеграмму от Ивана Радовича. Всего лишь парой строк доктор мне сообщал, что вынужден вернуться в Сантьяго, потому что кончина моей бабушки была уже не за горами. Хотя я и ждала подобной новости несколько месяцев, однако ж, получив телеграмму, моё удивление вперемешку с огорчением были столь же сильными, как и удар кувалдой; я была полностью ошеломлена и растеряна. Ведь я считала, что бабушка бессмертна. И просто не могла себе представить её маленьким, лысым и слабым существом, каковым она на самом деле и являлась. Напротив, я всегда смотрела на бабушку, как на амазонку с двумя шиньонами, этакую сладкоежку и лукавую даму, кого она и вправду представляла собой годами ранее. Донья Эльвира заключила меня в объятия и сказала, чтобы я не чувствовала себя одинокой — ведь теперь у меня уже другая семья, я полноправный житель Калефý, а она, в свою очередь, станет заботиться и защищать меня, как то ранее делала Паулина дель Валье. Женщина помогла упаковать два моих чемодана, вновь надела мне на шею подвеску, изображающую Святое Сердце Иисуса, и принялась давать мне множество советов; для неё самой Сантьяго был чуть ли не гротом распущенности, а путешествие туда представлялось опаснейшим похождением. Незаметно подошла пора вновь отправиться на лесопилку после вызванного зимой полного застоя, что оказалось сильным и правдоподобным предлогом для Диего не сопровождать в этот раз меня до Сантьяго, несмотря на настойчивые просьбы его матери непременно поступить ровно наоборот. И только Эдуардо вызвался довезти меня до самого корабля. В дверях нашего большого дома в Калефý, прощаясь друг с другом за руку, собрались все: Диего, мои свёкор со свекровью, Адела, Сюзанна, дети и даже некоторые из жильцов. Тогда я и сама не знала, что более их уже не увижу.

Перед отъездом я осмотрела свою лабораторию, куда не заходила с той самой зловещей ночи в скотном дворе, и обнаружила, что кто-то намеренно выкрал фотографии, изображающие вместе Диего с Сюзанной. Но поскольку тому был не важен процесс проявления, негативы остались нетронутыми. Да и мне самой совершенно не пригодились эти жалкие доказательства, отчего я их просто уничтожила. Я сложила в чемоданы лишь негативы, на которых запечатлены индейцы, люди, живущие в Калефý, и остальные члены нашей семьи, потому что не знала, как долго меня здесь не будет и не желала, чтобы снимки пришли в негодность.

Вместе с Эдуардо мы совершили путешествие верхом, прикрепив наши вещи к вьючному животному, время от времени останавливаясь в пути по каким-то лачугам, чтобы чем-то перекусить и немного отдохнуть. У моего деверя, этого богатыря медвежьего вида, был такой же мягкий нрав, как и у его матери, и такая же, почти что детская, бесхитростность. Лишь в дороге мы и располагали временем, чтобы побеседовать наедине, тогда как ранее мы вдвоём никогда друг с другом не разговаривали. Он мне признался, что с детства писал стихи: «И как же их не писать, когда живёшь среди такой красоты?», — добавлял он, указывая на близлежащие лес и воду, что нас окружали. Также молодой человек рассказывал, что сам напрочь лишён амбиций и, более того, любопытства к чему-либо другому, как это можно заметить у Диего; Калефý его старшему брату вполне хватало. Когда тот в молодости путешествовал по Европе, он неизменно чувствовал себя потерянным и глубоко несчастным; юноша просто не мог жить вдали от столь любимой им земли. Господь был к нему крайне благосклонен, говорил сам мужчина, оттого и попустил своему рабу жить среди настоящего земного рая. Мы распрощались в порту, крепко обнявшись, «пусть Господь всегда тебя защищает», — сказала я ему на ухо. Молодой человек пребывал в некотором смущении от столь торжественного прощания.

Фредерик Вильямс ждал меня на станции и, встретив, отвёз в экипаже в дом на улице Армии Освободителей. Муж бабушки немало удивился, увидев меня столь измождённой, и моё объяснение, что я была очень больна, так его и не удовлетворило. Продолжая разглядывать меня украдкой, тот, в конце концов, настойчиво спросил о Диего, была ли я счастлива, как поживает семья моих свёкра и свекрови и поинтересовался, приноровилась ли я к сельской жизни.

Будучи самым роскошным из прочего элитного жилья в этом квартале, особняк моей бабушки со временем стал таким же дряхлым, как и его хозяйка. На своих петлях висело лишь несколько ставень, а стены казались окончательно выцветшими. Окружавший его сад выглядел столь заброшенным, что даже весне никак не удавалось пробудить тот к жизни, отчего всё когда-то живое, по-прежнему окутанное печальной зимой, пребывало нетронутым. Изнутри всеобщее опустение было ещё худшим: некогда великолепные гостиные стояли практически пустыми, из них исчезли мебель, ковры и картины, также не осталось ни одной из знаменитых работ художников-импрессионистов, послуживших поводом к немалому скандалу годы назад. Дядя Фредерик объяснил подобное тем, что моя бабушка, готовясь к собственной смерти, поспешила практически всё у неё имеющееся пожертвовать церкви. «Однако ж, полагаю, что ваши деньги остались нетронутыми, Аврора, потому что она до сих пор складывает каждый сентаво и держит под кроватью бухгалтерские книги», — добавил муж бабушки, шаловливо мне подмигнув. Она, кто посещала храм лишь для видимости, кто всю жизнь питала отвращение к этому вечному скоплению священников-попрошаек и чересчур любезных монахинь, непременно вьющихся близ оставшихся членов семьи, своевременно составила завещание, согласно которому католической церкви причиталось внушительное количество как вещей, так и денег. Никогда не терявшая деловой хватки, своей смертью женщина намеревалась купить то, что при жизни ей практически не пригодилось. Вильямс знал мою бабушку лучше кого бы то ни было и полагал, что любил её практически так же, как и я. Вопреки всем предсказаниям завистников, этот человек не украл всё состояние своей жены, чтобы затем в старости её бросить. Тот, напротив, только и делал, что годами защищал интересы семьи, был моей бабушке достойным мужем и намеревался находиться рядом до последнего издыхания своей любимой. Вдобавок он был готов сделать и того больше, лишь бы все последующие годы доказывать окружающим своё благородство.

У Паулины уже практически отсутствовала ясность ума, а успокаивающие боль лекарства держали её в таком состоянии, когда у человека более нет ни каких-либо воспоминаний, ни желаний. За эти месяцы значительно ухудшилось состояние кожи, потому что больная не могла глотать, и её приходилось кормить лишь молоком да и то при помощи резиновой трубки, что вводили ей через нос. На голове у женщины едва насчитывалось несколько прядей волос, а её некогда большие и тёмные глаза сузились настолько, что превратились в две точечки среди обилия морщин. Я наклонилась поцеловать бабушку, но та меня не узнала, отчего отвернулась в сторону, продолжая своей рукой вслепую искать в воздухе руку мужа. Когда, наконец, та её обрела, на лице бабушки в полной мере отразилось выражение умиротворённости.

— Не страдай так, Аврора, мы дали ей внушительную дозу морфия, — пояснил мне состояние бабушки дядя Фредерик.

— Вы предупредили её сыновей?

— Да, я отправил им телеграмму два месяца назад, однако ж, те не ответили, и я не думаю, что приедут вовремя, ведь Паулине осталось не так уж и много, — сказал он, глубоко потрясённый состоянием своей любимой.

Так и случилось, Паулина дель Валье тихо скончалась на следующий день. Рядом с моей бабушкой находились её муж, доктор Радович, Северо, Нивея и я; родные же дети прибыли гораздо позже и со своими адвокатами стали драться за наследство, которое у них, впрочем, никто и не оспаривал. Врач отсоединил от моей бабушки трубку с питанием, а Вильямс одел ей перчатки на уже ледяные руки. Губы умирающей вмиг посинели, и вся она была очень бледна. Теперь каждый вдох-выдох был ещё более неуловимым и даже лишённым характерной одышки, а вскоре дыхание прервалось окончательно. Радович измерил больной пульс, затем подождал минуту, а, возможно, и две, и лишь потом объявил, что она ушла из этого мира. В комнате стояло нежное спокойствие и вместе с ним здесь свершалось нечто загадочное, скорее всего, дух моей бабушки отделился и витал кругами, точно запутавшаяся птица, над её телом, таким способом как бы прощаясь со всеми нами. С её уходом я почувствовала огромное опустошение, впрочем, это не новое чувство было мне уже знакомо. Тем не менее, я не могла ни дать ему название, ни объяснить, что всё-таки со мной происходит, даже и по прошествии пары лет. Именно тогда тайна моего прошлого полностью прояснилась, дав мне понять, что случившаяся много лет ранее смерть моего деда Тао Чьена окутала меня схожей печалью. Долгие годы эта рана сидела где-то глубоко, а теперь она вновь вскрылась, причиняя мне всю ту же обжигающую боль.

Ощущение сиротства, основательно поселившееся во мне по смерти бабушки, очень походило на то, в которое я углубилась, будучи пятилетней девочкой, когда из моей жизни, словно испарившись, ушёл Тао Чьен. Полагаю, что старые душевные травмы моего детства — эти незабываемые потери дорогих сердцу людей — годами прятавшиеся в глубочайших пластах моей памяти, именно сейчас подняли свою угрожающую голову медузы, чтобы целиком и полностью меня уничтожить. Так, моя мать умерла, едва родив, отец и вовсе не обращал внимания на то, что я вообще-то живу, моя бабушка по материнской линии довольно скоро и без всяких объяснений передала меня Паулине дель Валье под её ответственность. Но, в особенности же, меня сильно подкосила столь внезапная кончина моего самого любимого человека на свете, дедушки Тао Чьена.

Уже прошло девять лет со дня ухода в иной мир Паулины дель Валье, остались позади это и другие несчастья, отчего теперь, относительно успокоившись, я могу вспомнить свою величественную бабушку. Та отнюдь не исчезла в огромной темноте окончательной и бесповоротной смерти, как мне казалось на первых порах. Мне думается, какая-то её часть всё же осталась в здешних краях, по-прежнему витая вокруг меня вместе с Тао Чьеном, в виде двух диаметрально противоположных духов, неизменно сопровождающих меня и помогающих во всём. Первый подсказывает, как справляться с житейскими трудностями, а второй способствует принятию правильных решений на любовном фронте. Однако ж, когда моя бабушка уже не дышала на убогой постели, в которой та провела последние часы своей жизни, я и не подозревала, что она вскоре придёт в себя, отчего меня саму охватила лишь ещё бóльшая печаль. Если бы я была способна выставить напоказ собственные чувства, тогда, возможно, страдала бы меньше. Хотя, на самом-то деле, они так и остались во мне неким комком нервов, вечно будоражащим изнутри, точно огромная глыба льда, и мог пройти далеко не один год, прежде чем этот лёд начал бы таять.

Я не плакала, когда моя бабушка ушла в мир иной. Стоявшая в комнате тишина казалась нарушением раз и навсегда заведённого порядка, потому что женщина, жившая как Паулина дель Валье, должна была скончаться в сопровождении оркестра, что обычно играет в опере. Теперь же получилось всё наоборот: прощание с ней прошло в полной тишине и было, пожалуй, единственным тактичным поступком этой женщины, что она совершила за всю свою жизнь. Мужчины покинули комнату, а я с Нивеей крайне аккуратно одели её, собирая в последний путь согласно правилам кармелитского устава, висевшим в её шкафу уже как год. И, тем не менее, мы не устояли перед искушением прежде всего одеть умершую в её же лучшее французское шёлковое нижнее бельё цвета мальвы. Подняв тело бабушки, я поняла, до чего она стала невесомой; теперь это был всего лишь болезненный скелет с местами отслаивавшейся кожей. Молча я поблагодарила её за всё, что та при жизни успела для меня сделать, и сказала ласковые слова. Их я никогда так бы и не осмелилась произнести, если бабушка могла бы меня слышать. Я поцеловала её красивые руки, черепашьи веки, благородный лоб и попросила прощения за те притворные истерики, что катала в детстве, за то, что пришла проститься с ней столь поздно. Каялась я и за высушенную ящерицу, которую как бы выплюнула при ложном приступе кашля, а также и за многие другие оскорбительные шутки, что бабушка была вынуждена терпеть. Нивея же тем временем усмотрела серьёзный предлог в нынешнем состоянии Паулины дель Валье, который и позволил ей молча оплакивать своих умерших детей. После того, как мы одели мою бабушку, сбрызнув ту одеколоном с ароматом гардении, мы отдёрнули занавески и открыли окна, чтобы впустить в дом весну, как то ей бы непременно понравилось. На этот раз не было никакого плаксивого состояния, ни чёрных одеяний, ни намеренного закрытия зеркал — Паулина дель Валье всегда жила, точно бесстыдная императрица, и заслуживала напоследок быть вдоволь обласканной солнечным светом. Так всё понял и Вильямс, кто лично отправился на рынок и вернулся с полным свежих цветов экипажем, чтобы украсить дом.

Когда пришли многочисленные родственники и друзья — естественно, в трауре и с платками в руках — то все сразу стали возмущаться; ведь люди ещё никогда не видели бдение возле покойника, свершающееся в лучах солнца, без слёз и в окружении свадебных цветов. Они поспешили уйти, невнятно бормоча различные намёки и домыслы. И даже годы спустя всё ещё находились тыкавшие в меня пальцем и твёрдо убеждённые в том, что мне, оказывается, радостно от смерти Паулины дель Валье, и якобы я только и стремилась, что запустить свою лапу в оставленное умершей наследство. Тем не менее, я не унаследовала ровным счётом ничего — всем этим спешно занялись её дети вместе с адвокатами. Мне же не было никакой нужды что-либо предпринимать, ввиду того что отец оставил мне достаточно средств на достойную жизнь в будущем, а всего остального, что мне так или иначе могло потребоваться, я была в состоянии добиться, устроившись на работу. Несмотря на бесконечные советы и лекции своей бабушки, мне так и не удалось развить нужный нюх на хорошие сделки; я никогда не стану богатой, и меня это радует. Фредерик Вильямс также не вступал ни в какие склоки с адвокатами, потому что деньги интересовали человека куда меньше того, что дурные языки станут шептать все последующие годы. Вдобавок, за их совместную жизнь жена много чего дала своему любимому, а он, как человек предусмотрительный, всегда избегал различного рода опасности. Дети Паулины дель Валье никак не могли доказать, что брак их матери с бывшим мажордомом нелегален, отчего, окончательно смирившись, были вынуждены оставить дядю Фредерика в покое. Также они не могли посягнуть и на виноградники, потому что те были записаны на имя Северо дель Валье, ввиду чего, последовав примеру, показанному священниками, отступились от намеченного прежде и адвокаты. Но стоит ещё посмотреть на то, а не нарушится ли целостность добра, которое известным людям удалось бы прибрать к рукам, запугав больную бытующими в аду огромными металлическими котлами. Однако ж, до сих пор никто так и не выиграл суд у католической церкви, на стороне которой пребывает сам Господь Бог, как об этом всем было известно. В любом случае денег у семьи было вдоволь, отчего дети, родственники и даже адвокаты могли жить на них в своё удовольствие и сегодня.

Единственной радостью этих мрачных и давящих на всех и каждого недель стало очередное вклинивание в нашу жизнь сеньориты Матильды Пинеда. Та прочла в ежедневной газете о кончине Паулины дель Валье и, набравшись храбрости, снова появилась в доме, из которого её выгнали ещё во времена революции. Она пришла к нам с небольшим букетом в качестве подарка и в сопровождении библиотекаря Педро Тея. Сеньорита так повзрослела за эти годы, что поначалу я её даже не признала, тогда как он, напротив, остался тем же самым лысым человеком с толстыми сатанинскими бровями и горящими зрачками.

После похода на кладбище, пропетых служб, истёкших девяти дней, что ушли на молитвы, распределение подаяний и различного рода благотворительность, некогда указанных моей покойной бабушкой, наконец-таки сошёл на нет взрыв негодования по поводу пышных похорон. И только теперь мы вместе с Фредериком Вильямсом оказались одни в печальном и опустевшем доме. Мы зашли в застеклённую веранду, сели рядом и стали тактично сожалеть об отсутствии моей бабушки, потому что были не в состоянии как следует оплакать и вспомнить как большие её заслуги, так и не очень.

— Чем вы думаете заняться теперь, дядя Фредерик? — захотела я у него узнать.

— Это зависит от вас, Аврора.

— От меня?

— Я не мог не заметить некоторых странных перемен, произошедших с вами, милая вы моя, — сказал этот человек со столь свойственной ему тонкой манерой задавать вопросы.

— Я и так очень больна, а уход из жизни моей бабушки лишь ещё больше меня опечалил, дядя Фредерик. Вот, пожалуй, и всё, и в этом нет ничего странного, я вас уверяю.

— Сожалею, что вы меня недооцениваете, Аврора. Я, должно быть, слишком глупый, либо же любил вашу бабушку столь мало, что толком так и не смог понять состояние её души. Скажите же мне, что с ней случилось, а потом посмотрим, может, я и смогу вам помочь.

— Помочь мне уже никто не сможет, дядя.

— Испытайте же меня, а вдруг, — попросил он.

И тогда я поняла, что, оказывается, в мире нет больше никого, кому бы я смогла довериться, и что Фредерик Вильямс явно продемонстрировал, что способен сойти за отличного советчика, и на всю нашу семью был, пожалуй, единственным, обладающим здравым смыслом, человеком. Вот почему было бы очень хорошо поделиться с ним своей трагедией. И вправду, тот выслушал меня до конца крайне внимательно, ни разу не прервав мои излияния.

— Впереди ещё долгая жизнь, Аврора. Это теперь вы видите всё в чёрных красках, однако ж, стоит помнить, что время лечит и стирает многое. Данный этап напоминает собой поход по тоннелю на ощупь — вам кажется, что выхода нет, и всё же я вам обещаю, что он есть. Не останавливайтесь же на своём пути, деточка.

— А что же случится со мной, дядя Фредерик?

— Вы ещё полюбите, а в дальнейшем, возможно, появятся и дети, либо же вы станете лучшим фотографом этой страны, — сказал он мне.

— Но я чувствую себя столь запутавшейся и такой одинокой!

— Вы не одни в этом мире, Аврора, я теперь всегда с вами и будьте уверены, что никуда не денусь, пока вы во мне нуждаетесь.

Он ещё долго уговаривал меня, что не стоит возвращаться туда, где сейчас мой муж, что ещё возможно найти дюжину предлогов, чтобы чуть ли не годами медлить с возвращением. Вдобавок он был уверен в том, что Диего не настаивал бы на моём приезде обратно в Калефý, так как в своё время он меня убедил держаться от этого места как можно дальше. А что касается кроткой доньи Эльвиры, то, пожалуй, не останется ничего другого, кроме как утешать бедную женщину, прибегнув к частой с ней переписке. И здесь скорее речь шла о том, чтобы выиграть время: у моей свекрови шалило сердце, отчего она в любом случае не прожила бы слишком уж долго, что, кстати, и подтверждало не одно заявление различных докторов. Дядя Фредерик меня заверил, что отнюдь не спешит покидать Чили, ведь теперь его единственный близкий человек — это я, которую он любил, точно дочь или внучку.

— Так в Англии у вас никого нет? — спросила я его.

— Никого.

— Вы знаете, что о вашем происхождении ходят известного рода слухи. Так, говорят, что вы разорившийся дворянин, да и моя бабушка никогда этого не утаивала.

— А вот это уж совсем далеко от правды, Аврора! — засмеявшись, воскликнул он.

— А разве у вас нет спрятанного неведомо где семейного герба? — поинтересовавшись, засмеялась и я.

— Смотрите, деточка, — возразил он.

Мужчина разделся — он снял пиджак с рубашкой, задрал футболку и показал мне спину. Та была вся пересечена ужасающими шрамами.

— Бичевание. Не меньше сотни ударов хлыстом за кражу табака в австралийской исправительной колонии. Я отбывал наказание пять лет, прежде чем сбежать оттуда на плоту. В открытом море меня подобрало китайское пиратское судно, где меня заставляли вкалывать, точно раба. Но едва мы тогда добрались до суши, как я сбежал опять. И вот таким способом, можно сказать, одним махом, я, в конце концов, добрался-таки до Калифорнии. Единственное, что я перенял от английского дворянства, это акцент, который я, кстати, и выучил у настоящего лорда, волею случая ставшего моим первым хозяином в Калифорнии. Именно он и привил мне необходимые навыки, требующиеся профессиональному мажордому. Паулина дель Валье наняла меня в 1870 году, и с тех пор я всегда находился при ней.

— А знала ли бабушка всю эту историю, дядя? — спросила я, когда моё удивление несколько спáло, и мне удалось хоть что-то сформулировать.

— Разумеется, знала. На самом деле Паулину очень даже развлекало то, что люди несколько смущались, видя, как она связалась с мнимым аристократом.

— А за что вас приговорили?

— За кражу лошади — это случилось, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Вообще-то меня должны были повесить, но тут как нельзя кстати несказанно повезло, отчего мне смягчили наказание, и так, в конце концов, я оказался в Австралии. Вы не переживайте, Аврора, после данного случая в своей жизни я не украл ни единого сентаво, ведь плети окончательно излечили меня от этого порока, однако ж, надо сказать, что так и не отучили получать настоящее удовольствие от табака, — засмеялся он.

Вот таким способом мы и остались друг с другом. Дети Паулины дель Валье со временем продали особняк на улице Армии Освободителей, который в наши дни стал школой для девочек, откуда впоследствии вынесли даже то немногое, что ещё хранил в себе дом. Мне удалось спасти мифологическую кровать ещё до того как её похитили бы прибывшие практически сразу наследники. Я спрятала предмет мебели в разобранном виде на складе государственной больницы, в которой всё ещё работал доктор Иван Радович, где кровать и оставалась до тех пор, пока сами адвокаты не устали рыскать по углам в поисках прочих вещей из имущества, некогда принадлежавшего моей бабушке.

Мы с Фредериком Вильямсом приобрели для себя сельскую виллу в окрестностях города, представляющих собой гористую местность. Попутно мы насчитали двенадцать гектаров земли, окружённой дрожащими от ветра тополями, с насаженными здесь же благоухающими жасминами и омытой скромной речушкой, где всё росло само по себе. Вот именно на этой территории Вильямс и разводил собак вместе с породистыми лошадьми. Вдобавок он играл в крокет и занимался другой, но столь же однообразной деятельностью, как правило, свойственной англичанам; у меня же на этой земле располагалось собственное жильё, которым я, в основном, пользовалась в зимний период. Дом представлял собой старую развалину, но вместе с этим в нём было определённое очарование, а также имелось значительное пространство для моей фотографической мастерской и знаменитой флорентийской кровати, которая, выделяясь на окружавшем её фоне раскрашенными морскими созданиями, возвышалась прямо посередине моей комнаты. В ней я и сплю, неизменно оберегаемая бдительным духом моей бабушки Паулины, кто, как правило, своевременно здесь появившись, взмахом метлы отпугивает населяющих мои ночные кошмары детей в чёрных пижамах. Сантьяго уверенно рос в сторону Центрального вокзала, тем самым по-прежнему оставляя нас в окружении покоя, гармонично создаваемого холмами и пасторальным лесом преимущественно из тополей.

Благодаря дяде Лаки, кто обдал меня своим счастливым дыханием как только я родилась, а также великодушному покровительству своих бабушки и отца, я по праву могу сказать, что моя жизнь удалась. Я располагаю денежными средствами и свободой делать всё, что только ни пожелаю. Так, я могу полностью отдаться изучению географии Чили с её характерными отвесами и обрывами, и делать то, разумеется, с фотоаппаратом на шее, как, впрочем, я подобным и занималась последние восемь или девять лет. Люди коварно говорили, мол, в данной ситуации ничего другого и не стоило ожидать; некоторые же родственники и знакомые вовсе меня чурались, а если и случайно встречали на улице, тогда притворялись, что не знали меня. Просто они не могли терпеть рядом с собой женщину, которая вот так взяла да и оставила своего мужа. Подобного рода пренебрежения не покидают меня и во сне; я вовсе не обязана быть приятной и любезной со всеми и каждым, напротив, предпочитаю оставаться таковой лишь с теми, кто мне действительно важен, а их, надо сказать, не так уж и много.

Печальный результат моих отношений с Диего, казалось бы, должен навсегда внушить мне страх к опрометчивой и ревностной любви, однако ж, на деле так не случилось.

Конечно же, несколько месяцев я прожила будто с подрезанными крыльями, изо дня в день слоняясь с ощущением абсолютного поражения, неизбежно стоя перед необходимостью играть лишь одной картой и в результате потерять всё. Вдобавок ясно и то, что я приговорена быть женщиной замужней, одновременно живя без мужа — вот почему не так-то просто заново «перекроить» всю мою жизнь, как говорят мои тётушки, но данное странное моё положение даёт мне же великую свободу вести себя как только заблагорассудится. Расставшись с Диего, спустя год я снова влюбилась, а подобное говорит о том, что у меня дубовая шкура, благодаря которой я быстро восстанавливаюсь от душевных травм.

Моя вторая любовь отнюдь не была нежной дружбой, со временем перешедшей в настоящий роман, напротив, это, скорее, был просто порыв страсти, который по чистой случайности неожиданно охватил нас обоих. Надо сказать, что всё складывалось хорошо, ну, по крайней мере, до настоящего момента, а там, кто ж знает, как и что оно случится в будущем. Стоял зимний день, один из многих с характерным продолжительным и в то же время освежающим дождём, с рассыпающимися по небу молниями и таким знакомым беспокойством на душе. Дети Паулины дель Валье вместе с юристами-буквоедами в который раз надолго закрылись у себя, разбираясь с нескончаемыми документами, причём было их с тремя копиями на каждый и с одиннадцатью печатями, которые я подписывала даже не читая. Фредерик Вильямс и я покинули дом на улице Армии Освободителей и до сих находились в гостинице ввиду того, что всё ещё не закончились ремонтные работы в загородном доме, где мы живём и поныне. Дядя Фредерик случайно встретился на улице с доктором Иваном Радовичем, с кем мы не виделись уже порядочное время, и они оба пообещали пойти со мной, чтобы посмотреть на очередное исполнение испанской сарсуэлы, а соответствующая труппа в это время как раз и гастролировала по Южной Америке. Но так случилось, что в указанный день дядя Фредерик слёг в постель с простудой, и я в полном одиночестве прождала непонятно чего в зале гостиницы, причём руки мои были ледяными, а ноги постоянно болели, потому что обувь мне слишком жала. Снаружи, по стеклу окон лился нескончаемый водопад, а ветер, точно перья, тряс уличные деревья — этот вечер явно не располагал к прогулкам, и на какое-то время я даже позавидовала простуде дяди Фредерика, которая теперь позволила ему оставаться в кровати с хорошей книжкой и чашкой горячего шоколада. Однако ж, приход Ивана Радовича заставил-таки меня напрочь забыть о погоде. Доктор пришёл в насквозь промокшем пальто и как только мне улыбнулся, я сразу поняла, что, оказывается, человек-то на самом деле был гораздо привлекательнее, нежели я его себе помнила. Мы взглянули друг другу в глаза и, думаю, что тогда мы увиделись с ним впервые. По крайней мере, я за ним наблюдала, и то, что я увидела, меня весьма впечатлило. Затем последовало долгое молчание, в иных обстоятельствах показавшееся бы практически невыносимым, хотя тогда оно скорее явилось некой разновидностью диалога. Он помог мне надеть плащ, и мы медленно отправились к двери, ни на миг не выпуская друг друга из виду. Ни одному из нас не хотелось попасть под грозу, которая то там, то здесь разрывала небо, но и расставаться прямо сейчас не было никакого желания. Как нельзя кстати появился портье с огромным зонтом и любезно предложил сопроводить нас до экипажа, что уже ждал у двери. Только тогда мы вышли молча и всё ещё сомневаясь. Я не испытывала никакого ярко выраженного прилива сентиментальности, также не было никакого сверхобычного предчувствия по поводу того, что мы с ним родственные души. Я даже мысленно себе не рисовала того начала любви, о котором, как правило, пишут в романах — надо сказать, ничего такого между нами не было. Просто заметив собственное сильное сердцебиение как бы толчками, я поняла, что мне резко стало не хватать воздуха, что меня внезапно охватил жар и по всему телу от щекотки побежали мурашки. Я вся сгорала от огромного желания просто прикоснуться к этому мужчине. Боюсь, что со своей стороны я не наполнила нашу встречу ничем духовным, скорее, привнесла в неё лишь одно сладострастие, хотя тогда я была совершенно неопытна в данном вопросе, а мой словарный запас оказался слишком скудным, чтобы дать подобного рода волнению известное мне подходящее определение. Хотя нужное слово — это ещё ничего; самое же здесь интересное состояло в том, что на деле подобное внутреннее расстройство было способно на куда большее, нежели моя собственная робость и многое скрывающий экипаж, выбраться из которого оказалось не так уж и легко. Я просто зажала своими руками его лицо и, не думая дважды, поцеловала мужчину в губы с проникновением так, как много лет назад я видела целующимися столь же решительно и жадно Нивею и Северо дель Валье. Это ровным счётом ничего не означало и вышло как-то само собой. Здесь я не могу вдаваться в детали насчёт того, что именно произошло дальше, потому что не представляет никакого труда домыслить себе всё остальное, а вот если Иван прочтёт в этой книге подобное во всех подробностях, между нами непременно произойдёт огромная ссора. Правда, стоит сказать, что наши стычки столь же запоминающиеся, как и наши последующие страстные примирения — всё это никак нельзя назвать спокойной и приторно-сладкой любовью. Хотя, защищая это высокое чувство, можно сказать, что по своей сути оно крепкое и продолжительное, и даже кажется, что различные препоны такую любовь никак не спугнут, а, скорее наоборот, лишь её укрепят. В браке, порою, необходим здравый смысл, которого как раз нам обоим и не хватает. Тот факт, что мы не женаты, существенно возвышает нашу любовь друг к другу, ведь каждый из нас может посвятить время самому себе, и вдобавок мы оба располагаем собственным пространством. Когда же мы чувствуем себя на грани нервного срыва, нам всегда удобен вариант расстаться на несколько дней, после которых, почувствовав невыносимую тоску по взаимным страстным поцелуям, объединиться вновь. С Иваном Радовичем я научилась в любой ситуации не лезть за словом в карман, а, если надо, то и постоять за себя. Если ему и покажется странным предательство, — которого, надо сказать, никоим образом не хочет сам Бог — , но как то уже случилось у меня с Диего, я не стану изнурять себя плачем, который полностью охватил меня в прошлый раз. Теперь я поступлю ровно наоборот — задавлю все слёзы в себе, не испытывая ни малейших душевных мук.

Нет, пожалуй, я не стану говорить о близости, которой я делюсь со своим возлюбленным. Однако даже в этом вопросе есть эпизод, замалчивать о котором я просто не могу, потому что его никак нельзя предавать забвению, не допущение которого и есть основная причина, побуждающая меня писать все эти страницы. Мои ночные кошмары представляют собой целое путешествие вслепую к загадочным тенистым пещерам, в которых спят мои самые старые воспоминания, будучи запертыми в глубочайших слоях сознания. Фотография и ведение записей являются всего лишь некой попыткой уцепиться за конкретные моменты, прежде чем те рассеются навсегда, они же помогают и сосредоточиться на воспоминаниях. Вот два процесса, которые и придают смысл моей жизни. Мы с Иваном вместе уже несколько месяцев, и привыкли к нашим тактичным обыденным встречам лишь благодаря доброму дяде Фредерику, кто неизменно бережёт нашу взаимную любовь с самого момента её возникновения. Иван должен был прочесть очередную лекцию по медицине в некоем городе на севере страны, куда я его и сопроводила под предлогом сфотографировать там месторождения селитры, где у простого народа, как известно, были крайне нестабильные условия работы. Английские предприниматели отказывались вести диалог с рабочими, отчего и царила между ними атмосфера нарастающего насилия, которая просто не могла не достигнуть своего пика, что, впрочем, и случилось несколько лет спустя. Когда подобное всё же произошло, а оно имело место в 1907-м году, я оказалась там совершенно случайно. Вот почему мои фотографии представляют собой единственное неопровержимое свидетельство реально бывшего в Икике массового убийства, ведь благодаря правительственной цензуре из истории страны ловко исчезли две тысячи мёртвых, которых я собственными глазами видела на площади. Однако это уже другая история, которой нет места на страницах данной книги.

Впервые попав в город вместе с Иваном, я даже не подозревала о трагедии, свидетелем которой я невольно стану позже; ведь в этом городе мы оба решили провести наш непродолжительный медовый месяц. В гостинице мы зарегистрировались по отдельным номерам, и в первую же ночь, после того, как каждый завершил свой трудовой день, он пришёл в мою комнату, где я уже ждала своего мужчину с великолепной бутылкой вина под названием Виноградник Паулины. До этих пор наши взаимоотношения были всего лишь неким плотским приключением, исследованием обоюдных чувств, что лично я считала самым главным. Ведь благодаря им мне наконец-то удалось преодолеть унижение, испытываемое ввиду отказа Диего, и понять, что всё же я не стала женщиной-неудачницей, чего так боялась и поначалу думала сама на себя. С каждой встречей с Иваном Радовичем я всё больше ему доверяла, по ходу преодолевая собственные робость и стыдливость. Однако ж, я так и не понимала, что наша славная тесная дружба в какой-то момент открыла дорогу большой взаимной любви. В этот вечер мы не прекращали объятия, став совершенно безвольными от дневных многочисленных тягот и от выпитого хорошего вина, напоминая собой мудрую пожилую пару, занимающуюся любовью уже раз в девятисотый, отчего напрочь утратившую способность как удивляться, так и разочаровываться. И что же для меня было в нём такого особенного? Да полагаю, что и ничего, за исключением, пожалуй, не раз повторённого с Иваном взаимного счастливого опыта, уже, надо думать, достигшего критического количества раз, необходимых для того, чтобы окончательно разрушить всю некогда выстроенную мною же оборону. Случалось и так, что при очередном оргазме, будучи в крепких объятиях своего возлюбленного, я чувствовала подступавшие к горлу всхлипывания, что как следует встряхивали меня целиком и полностью. Они повторялись ещё и ещё даже спустя какое-то время и вплоть до тех пор, пока меня неизвестно куда не увлекал неудержимый след к тому моменту успевших накопиться слёз. Я плакала и плакала, увлечённая чувствами, одновременно покинутая и уверенная находясь в объятиях мужчины так, как я и сама уже не помнила; хотя подобное, несомненно, имело место в моей жизни и ранее. Где-то внутри меня сломалась некая перемычка, отчего застарелая боль, точно растаявший снег, вновь вышла из берегов. Иван как не задавал мне никаких вопросов, так и не пытался утешить. Напротив, он только крепко прижал меня к своей груди и просто дал мне возможность выплакать все свои слёзы, а когда, чуть успокоившись, я сама захотела с ним объясниться, то молодой человек совершенно неожиданно закрыл мне рот долгим поцелуем. Впрочем, в это время у меня пока не имелось какого-либо объяснения случившемуся, нужно было ещё таковое выдумать. И всё же теперь я знаю — ведь подобное имело место ранее и не один раз — , что почувствовав себя совершенно вне опасности, укрытой и защищённой со всех сторон, я снова вернулась в собственные воспоминания о первых пяти годах своей жизни. Другими словами, я очутилась в том времени, которое моя бабушка Паулина и все остальные люди скрывали от меня под загадочным покрывалом. Первым делом, уловив разумом очередную вспышку просветления сознания, я увидела образ своего деда Тао Чьена, шепчущего моё имя на китайском языке — Лай-Минг, Лай-Минг, слышала я, как он без конца повторял. Хоть это и был всего лишь кратчайший миг, однако ж, ясный и светлый, точно луна. Затем я, так и не заснув, вновь пришла в сознание из-за очередного и уже далеко не нового ночного кошмара, которые, сколько себя помню, никогда не оставляли меня в покое. Только теперь я поняла, что, оказывается, существует прямая связь между моим обожаемым дедом и этими демонами в чёрных пижамах. Рука, отпустившая меня во сне, это, несомненно, рука Тао Чьена. А тот, кто медленно наклоняется, это и есть сам Тао Чьен.

Отметина, неумолимо простирающаяся сразу во все стороны по брусчатке улицы, есть не что иное, как кровь Тао Чьена. Прошло чуть больше двух лет, как я официально живу вместе с Фредериком Вильямсом, однако ж с каждым разом я всё сильнее проникаюсь и дорожу своими взаимоотношениями с Иваном Радовичем, без которого уже не представлялось возможным постичь свою судьбу. Именно в этот период моей жизни снова и совершенно неожиданно появилась моя бабушка по материнской линии, Элиза Соммерс. Она вернулась такой же, какой и была, окутанная прежним сладким, с нотками ванили, ароматом — различного рода нужда или же забвение, казалось, обошли её стороной. Я узнала бабушку с первого взгляда, хотя уже прошло семнадцать лет с тех пор, как женщина была вынуждена оставить меня в доме Паулины дель Валье. За эти годы я не видела её даже на фотографии, а имя её в моём присутствии произносили крайне редко. Образ бабушки пребывал до того нечётким и вдобавок опутанным различными обстоятельствами моих смутных воспоминаний, отчего практически не изменился. Когда же она реально возникла на пороге двери нашего дома с чемоданом в руке, то мне на миг показалось, что мы распрощались только вчера, а всё случившееся за эти годы представлялось мне какой-то иллюзией. Единственное новшество заключалось в том, что бабушка как бы уменьшилась в росте, нежели я когда-то себе помнила, хотя подобный эффект произошёл скорее потому, что и я за годы разлуки с ней успела значительно подрасти. Ведь в последний раз, когда мы жили вместе, я ещё была пятилетней соплячкой и смотрела на бабушку снизу вверх. Между тем она оставалась столь же смелой, как настоящий адмирал, с теми же молодым лицом и строгой причёской, хотя волосы чуть заметнее были раскиданы прядями по голове. Женщина по-прежнему носила то же самое жемчужное ожерелье, которое лично я видела на ней всегда, и которое, а я теперь точно это знаю, не снимала, даже когда ложилась спать. На самом деле ей обо всём не переставал рассказывать Северо дель Валье, кто в это время поддерживал связь с моей бабушкой, но продолжал молчать, потому что рассказывать о себе та ему не разрешала. Элиза Соммерс клятвенно обещала Паулине дель Валье, что никогда впредь не предпримет попыток каким-либо образом связаться с внучкой, что, впрочем, и выполняла неукоснительно, пока смерть женщины не освободила её от собственного же обещания.

Когда Северо написал моей бабушке, чтобы рассказать о случившемся, та немедля упаковала вещи, заперла свой дом, как не раз поступала подобным образом и ранее, и села на корабль до Чили. Оставшись вдовой в 1885 году, ещё будучи в Сан-Франциско, она решила отправиться в продолжительное странствование до Китая, везя в Гонконг для захоронения забальзамированное тело своего мужа. Тао Чьен бóльшую часть жизни провёл в Калифорнии и был одним из немногочисленных, кто добился-таки американского гражданства. И всё же он постоянно заявлял о своём желании, заключавшемся в том, чтобы его кости были погребены именно на китайской земле, ведь только так душа точно не затеряется в необъятности вселенной и непременно найдёт дверь на небо. И даже такой предусмотрительности оказалось недостаточно, поскольку я уверена, что призрак моего уникального деда до сих пор присутствует в нашем мире где только захочет, ведь, пожалуй, и не найдётся иного объяснения такому моему чувству, будто дедушка находится где-то рядом, а точнее по-прежнему окружает меня собою. И это далеко не одно воображение, бабушка Элиза подтверждала мне его присутствие и другими доказательствами, например, знакомым запахом моря, временами окутывавшим меня саму, а также голосом, шепчущим единственное волшебное слово — моё имя на китайском языке.

— Привет, Лай-Минг, — вот такое приветствие я и услышала от своей необыкновенной бабушки, как только мы с ней увиделись.

— О поа! — только и воскликнула я в ответ.

Я не произносила этого слова — а на кантонском наречии китайского языка оно и означает бабушка по материнской линии — с тех давних времён, когда ещё жила вместе с ней на верхнем этаже специализирующейся на иглоукалывании клиники в китайском квартале Сан-Франциско. Надо же, я так его и не забыла. Она положила руку мне на плечо и тщательно меня осмотрела сверху донизу, после чего ещё раз подтвердила увиденное кивком головы и наконец-то меня обняла.

— Меня радует, что ты не стала столь же красивой, как твоя мать, — сказала она.

— То же самое говорил и мой отец.

— Ты высокого роста и этим пошла в дедушку Тао. А Северо мне говорит, что ты такая же сообразительная, как и он.

В нашей семье, как правило, при малейшей неловкой ситуации всегда подаётся чай, а так как я чувствую себя скованной и не нахожу себе места практически постоянно, то не мешало кому-нибудь и мне приготовить далеко не одну чашку. Великая польза этого напитка состоит в способности оказывать на меня благотворное действие, а, значит, я сама вполне могу справиться с собственными нервами. Я умирала от желания обхватить за талию свою бабушку и станцевать с ней вальс, а затем несколько торопливо и сбивчиво рассказать ей о своей жизни и, наконец, высказать вслух упрёки, что я годами невнятно бормотала где-то внутри себя, хотя на деле ничего подобного так и не произошло. Элиза Соммерс не тот тип человека, кто допускает непринуждённость и какого-либо рода вольности по отношению к себе самой; поначалу её достоинство оказалось даже несколько пугающим, и должна была пройти далеко не одна неделя, прежде чем мы смогли разговаривать друг с другом без всякого напряжения. К счастью, подоспевший чай, а также присутствие Северо дель Валье и Фредерика Вильямса, кто в этот же момент вернулся с очередной из своих прогулок по поместью одетым, как настоящий исследователь Африки, смягчили сложившуюся давящую обстановку. Как только дядя Фредерик снял свой тропический шлем и тёмные очки и увидел Элизу Соммерс, как в его линии поведения проявились заметные перемены: мужчина выпятил грудь, голос же сразу стал на тон выше, да и сам он нахохлился, точно птица. Удивление этого человека вмиг удвоилось, когда тот увидел баулы и чемоданы с явными признаками длительных путешествий и чуть позже выяснил, что настоящая сеньора небольшого роста не иначе как одна из немногочисленных иностранцев, держащих путь до Тибета.

Я точно и не знаю, единственным ли мотивом моей бабушки приехать в Чили было повторное знакомство со мною, однако ж, подозреваю, что её больше интересовало продолжить путешествие к южному полюсу, куда не ступала ещё ни одна женщина. Хотя, какова бы ни была причина, приезд моей бабушки стал для меня самым важным событием на данный момент. Ведь без неё моя жизнь по-прежнему была бы пересыпана многочисленными тёмными пятнами; без неё я даже не смогла бы толком записать свои воспоминания. И именно она, моя бабушка по материнской линии, своевременно мне и преподнесла недостающие детали, что и помогли мне справиться с головоломкой, на которую так походила вся моя жизнь. Она рассказала о моей матери, об обстоятельствах моего рождения и, главное, выложила чёткое объяснение моим ночным кошмарам. Та же бабушка сопровождала меня позже и в Сан-Франциско, чтобы вновь повидаться с дядей Лаки, теперь преуспевающим китайским торговцем, человеком упитанным и кривоногим, однако ж, в целом, надо отметить, весьма очаровательным. Там нужно было и отыскать необходимые документы, с помощью которых мы смогли бы увязать между собой все нерешённые вопросы такой сложной и запутанной моей истории. Отношения Элизы Соммерс с Северо дель Валье столь же глубоки, как и тайны, которыми они делились друг с другом в течение многих лет; ведь этого человека лично она всегда считала моим настоящим отцом, потому что он так любил её дочь, что даже женился на ней. Единственная заслуга в данном вопросе Матиаса Родригес де Санта Крус состояла в том, что он предоставил свои гены, да и то совершенно случайным образом.

— Не слишком уж и важен твой предок, Лай-Минг, с подобной задачей может справиться любой. Ведь именно Северо дал тебе свою фамилию и взял на себя ответственность за тебя, — уверила она меня.

— Тогда получается, что Паулина дель Валье была мне и матерью, и отцом, поскольку я носила её фамилию, и эта женщина полностью за меня отвечала. А все прочие люди, которых я встречала в детстве, появлялись в моей жизни и исчезали из неё, точно кометы, оставляя после себя лишь еле заметный след звёздной пыли, — парировала я бабушке.

— Но до неё, твоими отцом и матерью были мы с Тао, которые тебя, собственно, и вырастили, Лай-Минг, — объявила она мне и, надо заметить, что справедливо. Ведь эти бабушка и дедушка по материнской линии оказывали на меня столь сильное влияние, что все тридцать лет я носила в себе воспоминание о них, живущее во мне, точно нежное присутствие обоих. И я даже уверена, что следую за ними неотступно и буду так поступать всю свою оставшуюся жизнь.

Элиза Соммерс живёт совершенно в другом измерении, когда утверждает, что находится рядом с Тао Чьеном, чья смерть, пусть и является серьёзной помехой, разлучающей физические тела обоих, однако ж, не представляет собой того, что препятствует женщине продолжать любить своего супруга, как и всегда. Моя бабушка Элиза — одна из тех, кто нацелен лишь на величественную любовь, и, более того, я полагаю, что уже никому другому не найдётся места в её вдовьем сердце. Похоронив своего супруга в Китае рядом с могилой Лин, его первой жены, а также выполнив буддистские похоронные обряды, как этого он желал при жизни, женщина, наконец, ощутила себя свободной. Она могла бы вернуться в Сан-Франциско и жить со своим сыном Лаки и его молодой супругой, которую тот выписал из Шанхая по каталогу. Но незамедлительно всплывшая в голове мысль стать со временем боязливой и благоговеющей свекровью расценивалась как то же, что и в мгновение ока превратиться в настоящую старуху. Глядя в будущее, она не чувствовала себя ни одинокой, ни оторопевшей от страха перед ним ввиду того, что покровительственный дух Тао Чьена никогда её не покидал. По правде говоря, теперь они были даже ближе, нежели раньше, ведь эта пара больше не разлучалась друг с другом ни на одно мгновение. Женщина привыкла беседовать со своим мужем тихим голосом, чтобы не выглядеть обезумевшей в глазах окружающих. По ночам же она неизменно спала на левой половине кровати, чтобы уступить своему любимому значительное пространство справа, как и было у них заведено.

Приключенческий дух, подтолкнувший её в шестнадцать лет сбежать из Чили и добраться до Калифорнии, спрятавшись в трюме парусного судна, проснулся в этой женщине снова, как только та стала вдовой. Ей привиделся и момент поклонения волхвам в свои восемнадцать лет, что произошло в самый разгар золотой лихорадки, когда ржание лошади и первый луч света занимавшегося дня разбудили её посреди необъятности дикого и пустынного пейзажа. Только на рассвете женщина окончательно поняла подлинное восхваление свободы. Она провела эту ночь в полном одиночестве, под деревьями, окружённая множеством опасностей: здесь были и беспощадные бандиты, и дикие индейцы, а также ядовитые змеи, медведи и прочие хищные звери. Но, пожалуй, впервые в жизни женщина уже никого и ничего не боялась. Она выросла в тисках, с постоянно зажатыми телом, душой и воображением, сильно напуганная даже своими собственными мыслями. И лишь это приключение принесло ей долгожданную и вожделенную свободу. Женщине пришлось развить некую силу, которая, возможно, жила в ней изначально, но ранее она просто не обращала на это внимание ввиду отсутствия необходимости прибегать к своим скрытым ресурсам. Так, она оставила собственную семью, будучи ещё девочкой, отправившись по следам нелюдимого возлюбленного, села беременная на судно, причём «зайцем», на котором потеряла ребёнка и чуть не лишилась жизни. На нём девушка добралась до Калифорнии, переоделась во всё мужское и стала объезжать территорию из конца в конец практически без каких-либо оружия и средств, за исключением разве что отчаянного порыва любви. Она оказалась способна выжить в одиночку на этой земле, населяемой одними грубыми мужчинами, если не сказать настоящими самцами, в обществе которых преобладали ярость и насилие. Со временем девушка выработала определённую смелость и почувствовала на себе все прелести независимости. Та огромная эйфория, которую волей-неволей подарило первое в её жизни приключение, пожалуй, не забудется никогда. И даже, возможно, из-за любви; ведь женщина тридцать лет прожила в качестве неизменно тактичной супруги Тао Чьена, матери и кондитера. Всё это время она справлялась со своими обязанностями и никогда не высовывалась за пределы домашнего очага в Чайна-тауне, но заложенные в глубине души тяга к путешествиям и склонность к кочевому образу жизни, до сих пор пребывавшие там нетронутыми, были готовы выйти наружу в подходящий момент.

С исчезновением из нашего мира Тао Чьена, единственного смысла её жизни, настало время двигаться дальше, пусть даже и как Бог на душу положит. «По своей натуре я всегда была склонна к постоянным путешествиям, я только и хочу, что брести туда, куда глядят мои глаза», — вот что она сообщала в письме своему сыну Лаки. И, однако ж, женщина решила, что первым делом должна выполнить обещание, данное своему отцу, капитану Джону Соммерсу, состоящее в том, чтобы не оставлять тётю Розу наедине с её старостью. Поэтому из Гонконга она отправилась в Англию, намеренная находиться при даме её последние годы. Хотя это, конечно, самый минимум, который она могла сделать женщине, всю жизнь бывшей для неё, точно мать. Розе Соммерс было уже за семьдесят, отчего начало пошаливать её здоровье в целом, однако та всё ещё продолжала писать свои любовные романы, мало чем отличающиеся друг от друга. Со временем она стала самой знаменитой англоязычной писательницей-романтиком. Находились и любопытные, которые приезжали сюда издалека, чтобы лишь смутно различить её небольшую фигуру, выгуливающую в парке собаку, и говорили, мол, сама королева Виктория в свои годы вдовства утешалась тем, что читала её слащавые истории о вечно побеждающей любви.

Приезд Элизы, кого она любила точно дочь, стал для Розы Соммерс огромным утешением, так как среди прочего уже подводил и пульс, и с каждым разом женщине стоило всё больше усилий сжимать перьевую ручку. Вот с тех пор тётя и стала диктовать ей свои романы, а некоторое время спустя, когда даму подводила трезвость мышления, и та впадала в забытьё, Элиза притворялась, что пишет под диктовку. Тогда как на самом деле уже давно придумывала их лично, да так, что ни редактор, ни читатели об этом никогда не стали бы даже подозревать, ведь она строго следовала определённому стилю. После смерти Розы Соммерс Элиза осталась в том же домике посреди предпочитаемого богемой квартала — надо сказать, жилья весьма ценного, потому что сама территория считалась престижной — и унаследовала накопленные приёмной матерью деньги вместе с её книжонками о любви. Первое, что она предприняла практически сразу, так это отправилась навестить своего сына Лаки в Сан-Франциско, где познакомилась со своими внуками, показавшимися женщине в меру уродливыми и совершенно не интересными. Позже она поехала по самым экзотическим местам, таким способом, наконец, выполнив своё предназначение быть вечно странствующей женщиной. Она сама была одной из таковых, кто постоянно настаивал на том, что нужно перебираться в места, откуда другие люди, как правило, предпочитают бежать. Ничто её так не удовлетворяло, как наличие среди вещей марок и переводных картинок с изображениями самых отдалённых стран, какие только существуют на нашей планете. Ничто так не переполняло женщину гордостью, как возможность почувствовать жажду странствования или же быть укушенной какой-то неизведанной тварью. Годами она всё куда-то ездила со своими баулами настоящего исследователя, но, тем не менее, неизменно возвращалась в Лондон, в свой небольшой домик, где её всегда ждало письмо Северо дель Валье с подробно изложенными новостями моей жизни. Когда она узнала, что Паулина дель Валье уже покинула наш мир, то решила вернуться в Чили, в страну, где сама же и появилась на свет, но о которой не думала вот уже более полувека, чтобы там вновь повидаться со своей внучкой.

Возможно, во время долгого морского путешествия на пароходе моя бабушка Элиза вспоминала свои первые шестнадцать лет, что прожила в Чили, этой благородной и вытянутой, точно полоска, стране. Размышляла она и о своём детстве, прошедшем под присмотром добродушной индианки и красавицы мисс Розы. Было время и подумать о своей кроткой и стабильной жизни вплоть до появления первого возлюбленного, кто, сам того не желая, оставил её беременной, после чего бросил женщину, манимый золотом Калифорнии и уже никогда не подавший каких-либо признаков жизни. Так как моя бабушка Элиза верила в карму, она неизбежно должна была прийти к выводу, что как раз такой долгий период и был необходим для последующей встречи с Тао Чьеном, кого неизменно будет любить в каждом из своих перевоплощений. «Это практически и не христианская мысль», — отметил Фредерик Вильямс, когда я попыталась донести до него, почему Элизе Соммерс никто не нужен.

Бабушка Элиза привезла мне в качестве подарка полуразвалившийся баул, который мне и вручила, хитро подмигнув своими тёмными зрачками. Внутри находились пожелтевшие рукописи, принадлежащие, судя по подписи, некой Анонимной Даме. Это были порнографические романы, сочинённые лично Розой Соммерс в годы её молодости, что составляли очередную, тщательно охраняемую семьёй тайну. Я прочла их внимательно, правда, из чисто поучительных целей с тем, чтобы было чем развлечь Ивана Радовича. Вот такого рода развлекательная литература — и как вообще приходили в голову старой деве, да ещё и в викторианскую эпоху, подобные смелые вольности? — и различные откровения Нивеи дель Валье помогли мне побороть собственную робость, которая поначалу в наших с Иваном взаимоотношениях была почти что непреодолимым препятствием. Разумеется, что в тот грозовой день, когда мы договорились пойти на сарсуэлу и не пошли, я, сидя в экипаже, подалась вперёд и поцеловала его, прежде чем тому удалось противостоять моим действиям. Да и теперь я не намного осмелела, в результате чего мы лишь потеряли драгоценное время, столкнув друг в друге огромную неуверенность в себе с моей стороны и его нерешительность, потому что молодой человек никоим образом не хотел, по собственным словам, «погубить мою репутацию». Не слишком-то легко оказалось убедить его в том, что моя репутация уже достаточно пострадала и ранее, когда он в моей жизни ещё даже и не появился на горизонте. Ведь лично я никогда не планировала ни возвращаться туда, где сейчас находится мой муж, ни отказываться от своей работы либо же обретённой собственной независимости, на что столь косо смотрит живущее в этих краях общество. После унижающей человеческое достоинство моей совместной жизни с Диего, мне казалось невозможным вдохновиться каким-либо желанием и даже самой любовью. К тому же к моему безразличию к сексуальности присоединилось и чувство неполноценности, ведь я выросла такой ужасной, неадекватной и практически лишённой женственности. Я очень стыдилась собственного тела и страсти, которую успел разбудить во мне Иван. Роза Соммерс, эта дальняя родственница, приходящаяся мне лишь тётушкой-прабабушкой, с кем я практически не была знакома, сделала мне подарок, предоставив, пусть и через свои книги, эту шаловливую свободу, которая, как показала практика, столь нужна для занятий любовью. Иван, как правило, всё воспринимал слишком серьёзно; наделённый славянским темпераментом, он делал трагедию практически из всего. Порой, молодой человек уходил с головой в отчаяние от того, что мы не сможем жить вместе вплоть до смерти моего мужа, после которой, разумеется, и сами будем уже очень старыми. Вот когда подобные большие чёрные тучи омрачали мою душу, я немедля прибегала к рукописям некой Анонимной Дамы, где всегда находила для себя необычные средства, какими можно доставить удовольствие мужчине или, по крайней мере, заставить того рассмеяться. Задавшись целью раскрепостить человека и тем самым подготовить к последующей близости нас обоих, я постепенно теряла стыдливость, одновременно приобретая до сих пор мне не знакомую уверенность в себе. Я вовсе не чувствовала себя какой-то там соблазнительницей; не таким уж и сильным, надо сказать, был эффект от всех этих рукописей. Хотя, по крайней мере, я уже не боялась брать инициативу в свои руки, чтобы суметь пробудить в Иване нужный пыл, кто иначе мог бы навсегда привыкнуть к раз заведённому порядку. Это было бы расточительностью, если бы мы занялись любовью, точно опытные супруги, не будучи даже женатыми. Преимущество оставаться любовниками состоит в том, что нам обоим приходится крайне бережно хранить наши же отношения, потому что окружающие будто бы только и сговариваются о том, как бы нас разлучить. Решение не расставаться ни на миг всегда должно быть словно только что принятым обоими — лично нас именно это и поддерживает в тонусе, не лишая определённой быстроты и подвижности.

Вот такую историю мне и рассказала бабушка Элиза Соммерс.

Тао Чьен так себе и не простил смерть родной дочери Линн. И совершенно напрасно и его жена, и сын Лаки постоянно твердили, что до сих пор нет такой человеческой силы, способной помешать свершению самой судьбы. Чжун и и так сделал в данной ситуации всё возможное, и даже известной на сегодняшний день медицине не под силу предостеречь либо же задержать одно из многих и столь роковых кровотечений, во время родов отправивших на тот свет далеко не одну женщину. Тао Чьену подобное напоминало хождение по кругу, одновременно представляя собой возможность очутиться вновь там, где не был вот уже более тридцати лет, а именно в Гонконге как раз в то время, когда его первая супруга Лин родила девочку. Бедная женщина, как и многие другие, начала истекать кровью и, отчаявшись спасти любимую, он предложил небесам всё что угодно в обмен на жизнь его дорогой Лин. Ребёнок тогда умер в первые же несколько минут, отчего молодой человек сразу же подумал, мол, вот какова цена за спасение жены. На тот момент он никогда себе даже не мог и представить, что много лет спустя, уже на другом краю света, ему придётся заплатить ещё и потерей собственной дочери Линн.

— Не говорите так, отец, пожалуйста, — противостоял ему Лаки. — Ведь здесь речь идёт не о смене одной жизни другою; это всего лишь туземные суеверия людей определённого склада ума и культуры. Смерть моей сестры никак не увязывается с кончиной вашей первой супруги и, менее того, с вами. Подобные несчастья случаются в нашей жизни сплошь и рядом.

— И чему же тогда послужили годы обучения и всей моей прожитой на данной момент жизни, если я не смог-таки её спасти? — сетовал Тао Чьен.

— Но ведь в родах умирает множество женщин; вы же для Линн сделали всё, что смогли…

Элиза Соммерс не меньше своего супруга была подавлена болью от предначертанной судьбой потери их единственной дочери. Правда, помимо этого на женщину ещё давила немалым грузом ответственность за оставшуюся теперь сиротой маленькую девочку и, естественно, забота о ней. Пока Элиза, борясь с утомлением, чуть ли не засыпала стоя, Тао Чьен, не смыкая глаз, провёл ночь, занимаясь медитацией. Он бродил кругом по дому, точно сомнамбула, тайком плача и всхлипывая. Оба уже и не помнили, когда занимались любовью последний раз, а являясь теперь дýхами этой семьи, навряд ли смогли бы спать вместе и в ближайшем будущем. Раздумывая неделю, Элиза, наконец-то, остановилась на единственном решении, что пришло ей в голову: она сочла нужным и правильным передать внучку на попечение Тао Чьена. И заявила тому, что, мол, сама уже не способна вырастить малышку, что она и так потратила двадцать с лишком лет своей жизни, заботясь о Лаки и Линн, их собственных детях, точно рабыня. Теперь же у неё просто не нашлось бы сил, чтобы заново пережить все эти этапы с маленькой Лай-Минг. Тао Чьен почувствовал свою ответственность за оставшуюся без матери новорождённую, кого должен был кормить каждые полчаса разбавленным водой молоком через пипетку, потому что малышке едва удавалось глотать, и кого приходилось качать на руках буквально без передышки, потому что девочка, мучимая коликами, плакала днём и ночью. Судя по внешнему виду, симпатичной новорождённая отнюдь не была, скорее, та представляла собой морщинистое мельчайшее создание с желтушного цвета кожей. Черты лица ребёнка оказались несколько приплюснутыми ввиду сложных родов, к тому же малышка появилась на свет без единого волоса на голове. Но как только прошли сутки, в которые Тао Чьен заботился о ней беспрерывно, тот смог смотреть на дитя без всякого испуга. Спустя двадцать четыре дня, что пришлось носить её в висящей на плече сумке, кормить с помощью пипетки и спать вместе с девочкой, та стала казаться ему даже несколько миловидной. И, точно мать, растя её первые два года, он сам влюбился в собственную внучку, всё больше убеждаясь, что со временем она станет даже красивее Линн, хотя предполагать такое не было ни малейшего основания. К этому времени малышка уже не походила на моллюска, кем была, только-только родившись, но и по внешнему виду совсем не напоминала свою мать. Повседневная жизнь Тао Чьена, ранее ограничившаяся лишь медицинскими консультациями да считанными часами близких отношений с женой, изменилась целиком и полностью. Всё его время вертелось теперь вокруг Лай-Минг, этой требовательной девочки, которая жила не иначе как прилипнув исключительно к нему. Ей нужно было рассказывать сказки, а также укладывать спать песнями, заставлять кушать, водить на прогулки, покупать самую красивую одежду в американских магазинах и расположенных на территории Чайна-тауна. Со временем пришла пора представить девочку и людям на улице. На деле же оказалось так, что прежде общество никогда не видело столь умного ребёнка, воспитываемого одним лишь дедом, ослеплённым бесконечной любовью к родному существу.

Он пребывал в полной уверенности, что его внучка — настоящий гений и, стремясь это доказать, в равной степени говорил с ней и на китайском, и на английском языках. К ним, бывало, мужчина присоединял и тарабарщину на испанском языке, обычно употребляемую бабушкой, порождая тем самым немалое смущение в ребёнке. Лай-Минг реагировала на различного рода направленные на неё действия Тао Чьена как любое двухлетнее существо. И, тем не менее, даже мельчайшие детские достижения казались ему неопровержимым доказательством присутствия в маленьком человечке высшего разума. Он сократил время работы в консультации до нескольких часов во второй половине дня; вот почему ничто не мешало проводить практически весь день вместе с внучкой, обучая ту всё новым различным уловкам, точно дрессированную макаку. Крайне неохотно Тао Чьен позволял Элизе водить малышку в свой чайный салон по вечерам, когда сам был вынужден отправляться на работу, потому что уже успел вбить себе в голову мысль, что, мол, вполне мог бы практически с детства начать постепенно знакомить девочку с медициной.

— В моей семье целых шесть поколений чжун и, Лай-Минг, безусловно, будет представлять собою седьмое, поскольку у тебя к этому делу нет ни малейших способностей.

— А я-то думал, что докторами могут стать одни лишь мужчины, — попытался было внести ясность Лаки.

— Так оно и было прежде. Вот Лай-Минг, пожалуй, и будет первой в истории медицины женщиной чжун и, — возразил Тао Чьен.

И всё-таки Элиза Соммерс не позволила, чтобы в столь раннем возрасте её внучке забивали голову всякими медицинскими теориями; для этого ещё будет время впереди. На данный же момент стоит больше думать о том, как бы вывозить малышку за пределы Чайна-тауна хотя бы на несколько часов в день с тем, чтобы ребёнок потихоньку приспосабливался к американскому образу жизни. Это один из немногих вопросов, в котором дедушка с бабушкой были единогласны: Лай-Минг должна органично вписаться в мир белых людей, в котором у той, несомненно, появится больше возможностей, нежели она будет иметь, если останется среди китайцев и в будущем. Подобная мысль подтверждалась и тем, что в малышке было чересчур уж мало азиатских черт лица; по внешнему виду девочка получилась скорее испанкой, чем лишь ещё больше сблизилась с семьёй своего отца. Возможность того, что однажды сюда вернётся Северо дель Валье с намерением разыскать свою предполагаемую дочь и увезти её в Чили, было невыносимо даже и допускать, вот почему об этом никто и не упоминал. Напротив, все сошлись на том, что молодой чилиец станет уважать прежнюю договорённость, и в данной ситуации это только лишний раз докажет его собственное благородство. Никто не касался предназначенных девочке денег; более того, приумножая, их откладывали на счёт, таким способом копя на её будущее образование. Каждые три или четыре месяца Элиза посылала краткую записку Северо дель Валье, рассказывая тому о «его подопечной», как сама она называла девочку, чтобы чётко прояснить тот факт, что он до сих пор не признал своего права на отцовство. Ответа не было целый год: именно столько мужчина пребывал в трауре и был занят на войне, и лишь затем всё улеглось, а, значит, и появилась возможность отвечать на письма хотя бы время от времени. Паулину дель Валье они больше не видели, ведь женщина так и не вернулась в чайный салон и, соответственно, не претворила в жизнь свою угрозу силой отнять внучку у родственников по материнской линии, а последним ещё и как следует испортить жизнь.

Вот так и прошли в мире и взаимопонимании эти пять лет в доме семьи Чьен, пока неминуемо не произошли определённые события и обстоятельства, принёсшие в семью большое горе. Всё началось с посещения каких-то двух женщин. Те сразу же заявили о себе, что они пресвитерианки, и попросили разрешения поговорить наедине с Тао Чьеном. Чжун и принял их у себя в консультации, поскольку подумал, что женщины пришли сюда по поводу собственного здоровья, а иного объяснения столь внезапному появлению в его доме двух белых женщин просто и не было. Они казались сёстрами, молодо выглядели, были высокими, с бледно-розовыми лицами и ясными, точно вода в бухте, глазами. Более того, от одинаковой жизненной позиции обеих веяло такого рода уверенностью, которая, как правило, сопровождается живым религиозным рвением. Появившись здесь под своими, данными при крещении, именами Дональдина и Марта, женщины пустились в объяснения, что, мол, пресвитерианская миссия в Чайна-тауне до настоящего момента претворялась в жизнь с бóльшими осторожностью и тактом, чтобы своими действиями никоим образом не оскорбить сообщество буддистов. Теперь же они рассчитывали на новых членов своей организации, намеренных внедрить хотя бы минимальные нормы христианского приличия на данной территории. Это место, как сами и говорили, «было отнюдь не китайской, а самой настоящей американской землёй, на которой никоим образом нельзя было допускать какого-либо рода нарушения существующих испокон веков закона и морали». Здесь же велись разговоры и о китайских куртизанках, правда, всё больше и чуть ли не шёпотом обсуждалась торговля девочками-рабынями исключительно в сексуальных целях. Миссионерки знали, что американские власти получали с подобных дел неплохие взятки, отчего сами предпочитали закрывать на это глаза. Некий человек указал им на то, что Тао Чьен, пожалуй, стал бы единственным, обладающим нужным присутствием духа мужчиной, чтобы рассказать им правду, а заодно и помочь всё ещё находящимся там бедняжкам.

Чжун и ждал этого момента не одно десятилетие. В своём неторопливом труде по вызволению несчастных девушек-подростков этот человек рассчитывал лишь на тайную помощь кое-кого из знакомых квакеров, кто бы взялся спасти малолетних проституток Калифорнии и в дальнейшем помочь им начать новую жизнь вдали от одноруких и их пособников. Ему удалось выкупить бедняжек лишь благодаря тому, что тогда сам лично смог финансировать подпольные организации и принять у себя дома тех, кто оказался слишком болен и не был в состоянии работать в борделях. Доктор всеми силами пытался исцелить их тела и утешить души, хотя удавалось то не всегда; ведь многие, якобы уже спасённые, умирали своей смертью в мгновение ока. В доме имелись две комнаты, которые, как правило, занимали китайские куртизанки, практически всегда находившиеся в положении. Тао Чьен нутром чувствовал, что по мере того, как в Калифорнии росло китайское население, положение девушек-рабынь всё ухудшалось и ухудшалось, а он сам в одиночку мало что способен был сделать для того, чтобы свести на нет существующую проблему. Эти две женщины-миссионерки были посланы сюда самим небом — во-первых, нечего было рассчитывать на покровительство всемогущей пресвитерианской церкви. Во-вторых же, стоит отметить, что у них у самих были некоторые полномочия; так, женщины могли бы расшевелить прессу, общественное мнение и даже американские власти, чтобы покончить с этой бесчеловечной торговлей. Таким образом, он рассказал им во всех подробностях, как покупали или похищали бедных созданий в Китае, у него на родине, и как в китайской культуре недооценивались девушки вообще. И, более того, часто в этой стране можно было наткнуться на задушенных в колодцах новорождённых либо же задавленных прямо посреди улиц, будучи искусанными крысами или собаками. Таковых не любили даже в семьях, вот отчего не составляло труда забирать бедняжек себе буквально за гроши и перевозить в Америку, где успешно на них же и разживаться, получая за это чуть ли не тысячи долларов.

Девчонок переправляли, точно животных, в ящиках, кое-как погруженных в трюма судов, и лишь пережившие в пути обезвоживание и холеру прибывали в Соединённые Штаты с ложными брачными договорами. В глазах чиновников, занимающихся мигрантами, все они были либо невестами, либо малолетними; их жалкое состояние физического здоровья и непреходящее выражение ужаса на лице, по-видимому, ни у кого не вызывали подозрений. Сами девчушки никому не были особо важны. Всё, произошедшее с ними, «лежало на совести небожителей», а, значит, не входило в обязанности белых людей. Тао Чьен объяснил Дональдине и Марте, что продолжительность жизни китайских куртизанок, раз окунувшихся в это ремесло, составляла три или четыре года. Они обслуживали до тридцати мужчин в день, очень и очень многие умирали от венерических заболеваний, абортов, пневмонии, голода да и просто дурного людского обращения. Так, китайская проститутка двадцати лет считалась здесь редкостью. Их жизни никто и никогда себе не отмечал, но поскольку девушки въезжали в страну по законным документам, должен был вестись учёт хотя бы их смертям на тот маловероятный случай, что кто-либо когда-нибудь станет о них спрашивать. Многие девушки попросту сходили с ума. Они считались легкодоступными и дёшево стоили, отчего бедняжек могли заменять одну на другую буквально в мгновение ока. До их здоровья, не говоря уж и о попытках продлить девушкам жизнь, никому не было дела.

Тао Чьен сообщил миссионеркам приблизительное количество находящихся в Чайна-тауне девочек-рабынь, когда всё более-менее улеглось, начиная с самых отдалённых мест, где располагались бордели, в наибеднейших из которых с девчушками обращались, как с животными в клетках, и заканчивая наиболее роскошными под начальством знаменитой А-Той, с недавних пор ставшей в стране главной поставщицей свежей молодой плоти. Она покупала одиннадцатилетних созданий в Китае и, путешествуя оттуда до Америки, передавала их морякам, поэтому по прибытии те уже умели говорить «платите вперёд», а также отличать настоящее золото от простой бронзы, и таким способом практически никогда сами не оставались ни в дураках, ни в убытке. Попавшие к А-Той девочки выбирались среди самых красивых и, соответственно, занимали лучшее положение, нежели многие другие. А вот их добивали, точно скот, а потом заставляли обслуживать самых несчастных мужчин, да ещё выполняя все требования последних, включая наиболее жестокие и унижающие человеческое достоинство. Вот отчего многие становились совершенно дикими существами и начинали вести себя, точно кровожадные животные, кого приходилось привязывать цепью к кровати и постоянно затуманивать голову различными наркотическими веществами. Тао Чьен дал женщинам-миссионеркам имена трёх-четырёх китайских торговцев, людей состоятельных и престижных, среди которых находился и его собственный сын Лаки. Вот кто оказались способными помочь женщинам в их задаче, вот кто были единственными, полностью согласными с тем, что нужно в корне уничтожить подобный вид торговли.

Дональдина и Марта дрожащими руками и с глазами на мокром месте записывали всё, что говорил Тао Чьен, после чего поблагодарили человека и, уже прощаясь, спросили, можно ли на него рассчитывать, когда настанет момент действовать.

— Я сделаю лишь то, что смогу, — ответил чжун и.

— Мы тоже, сеньор Чьен. Цель пресвитерианок не отдыхать ни минуты вплоть до полного завершения подобного растления и спасения этих бедных девочек, пусть бы нам и пришлось открывать, прибегнув к топору, двери растлевающих несчастные души притонов, — уверили они его.

Узнав о том, что сделал его отец, Лаки Чьен так и застыл на месте, удручённый дурными предчувствиями. Молодой человек был знаком с окружающей обстановкой Чайна-тауна гораздо лучше самого Тао и понял, что вот уже и свершилась непоправимая неосторожность. Благодаря собственным проворству и умению расположить к себе, Лаки рассчитывал на друзей, охватывающих собою все уровни китайского общества. Он сам годами занимался прибыльными делами и вдобавок имел скромный, хотя и постоянный, заработок, проводя время за столами и играя в фан-тан. Несмотря на свою молодость, этот человек стал любимой и всеми уважаемой личностью, к нему изменили отношение даже однорукие, которые впредь не причиняли Лаки никакого беспокойства. Годами он помогал родному отцу вызволять китайских куртизанок, стараясь не впутываться в крупные неразберихи, тем самым соблюдая свой с отцом негласный уговор. Молодой человек чётко понимал, что нужно быть предельно осмотрительным, чтобы выжить в Чайна-тауне. В этом городе ключевое правило заключалось в следующем, а именно: никоим образом не соединяться с белыми — этими боязливыми и ненавистными ничтожествами — и разрешать все вопросы, в особенности же затрагивающие различные преступления, исключительно со своими соотечественниками. Рано или поздно он бы всё равно узнал, что отец о многом информировал женщин-миссионерок, а те, в свою очередь, полученные сведения докладывали американским властям. Уж более проверенного средства навлечь беду нельзя было и придумать, и не хватило бы даже всей его удачи, чтобы хоть как-то защититься. Так он и сказал об этом Тао Чьену, и так оно и случилось в октябре месяце 1885 года, когда мне исполнилось пять лет.

Судьба моего деда решилась в памятный вторник, в который сопровождаемые тремя богатырского телосложения ирландскими полицейскими и старым журналистом Джекобом Фримонтом, до сих пор работающим в сфере преступлений, две молодые женщины-миссионерки средь бела дня прибыли в Чайна-таун. Вся уличная деятельность вмиг замерла, и толпа отправилась вслед за шествием столь презираемых ими ничтожеств, надо сказать, редким явлением для всего квартала. Те, в свою очередь, двигались решительным шагом в некий жалкий дом, из узкой, закрытой решёткой, двери которого высовывались разрисованные рисовой пудрой и кармином лица двух китайских куртизанок, предлагающих себя клиентам нежным мяуканьем и выставленными напоказ грудями маленьких сучек. Увидев приближающихся к ним белых людей, девчушки сразу же исчезли внутри, испуганно и бешено крича, а на их месте появилась гневливая старуха и стала отвечать полиции целой вереницей ругательств на своём собственном языке. По указанию Дональдины в руках одного из ирландцев вмиг появился топор, и люди тотчас стали долбать дверь снизу, что всё вместе вызвало у толпы крайнее изумление. Белые люди ворвались внутрь сквозь узкую дверь. Изнутри сразу же послышались жалобные крики, суматошная беготня и раздаваемые приказы на английском языке. Не прошло и пятнадцати минут, как здесь же опять появились подстрекатели-нападающие, поторапливая полдюжины запуганных девочек, старуха, которую тащил, пиная ногами, один из полицейских, и трое мужчин с поникшей головой, двигающихся чуть ли не под дулом пистолета. На улице разыгрался беспорядок, среди которого нашлось несколько любопытных, кто, угрожая окружающим, всеми способами стремились продвинуться вперёд, однако ж, сами вмиг впали в ступор, как только услышали несколько выстрелов в воздух. Эти ничтожества, арестовав, запихнули девочек и остальных в закрытый полицейский экипаж, который лошади, практически сразу перейдя на рысь, вмиг унесли прочь.

Вплоть до вечера люди Чайна-тауна продолжали обсуждать случившееся за день. Ведь до этого случая полиция никогда не вмешивалась в жизнь квартала лишь бы никоим образом не затрагивать белых напрямую. Среди американских властей наблюдалась особая терпимость к «обычаям жёлтолицых», как они сами охарактеризовывали определённого плана людей. Никто не утруждал себя попытками выяснить что-либо о курильщиках опиума, об игорных домах, а уж менее того и о девочках-рабынях, считающихся лишь очередной из форм царящего среди небожителей преувеличенного растления наравне с употреблением в пищу по-особому приготовленных собак под соевым соусом.

Единственным человеком, выказывающим не удивление, а, скорее, снисхождение был Тао Чьен. Знаменитый чжун и вот-вот стал бы жертвой пары драчунов, работающих на одного из одноруких в ресторане, где он сам вместе с внучкой всегда обедал. Но как раз в этот момент мужчина решил выступить с речью и причём достаточно громко, так, чтобы быть непременно услышанным даже среди устроенного в помещении шума. Он высказал своё удовлетворение от того, что городские власти, наконец-то, вмешались в дело, касаемое китайских куртизанок. Хотя большинство кушающих за другими столами и считало, что в практически состоящем из мужчин населении девочки-рабыни — непременная статья городских расходов, они и сами выступили вперёд с тем, чтобы поддержать и защитить Тао Чьена, бывшим самой уважаемой личностью в обществе. И если бы не своевременное вмешательство хозяина ресторана, дело бы дошло до настоящей потасовки. Возмущённый, Тао Чьен удалился оттуда, уводя за руку внучку, а в другой неся завёрнутый в кусок бумаги обед.

Возможно, от произошедшего в борделе эпизода и не было бы особых последствий, если двумя днями позже не повторилось бы нечто похожее разве только на другой улице. Те же самые миссионерки-пресвитерианки, уже известные нам журналист Джекоб Фримонт и трое ирландских полицейских, ныне приведших с собой для большей защиты ещё четырёх офицеров с двумя крупными и храбрыми собаками, то и дело рвущимися со своих цепей. Вся операция длилась лишь восемь минут, за которые Дональдина и Марта успели увести с собой семнадцать девочек, двух пособниц, парочку драчунов, а также нескольких клиентов, которые, хватаясь за брюки, спешно уносили оттуда ноги. Слух о том, будто бы намечается осуществление пресвитерианской миссии и повсеместное установление правления ненавистных людишек, разнёсся по Чайна-тауну, точно порох, достигнув и грязных комнатушек, где отчаянно пытались выжить несчастные девушки-рабыни. Впервые в их жалких жизнях появился слабый проблеск надежды. Ни к чему так и не привели угрозы избить их палками при проявлении малейшего сопротивления со стороны девушек либо же рассказываемые им устрашающие истории о том, будто их заберёт белая нечисть и станет высасывать у бедняжек кровь. Ведь с этого момента девочки всеми силами искали способ поставить в известность о происходящем миссионерок и, в особенности, о том, что касается недель, когда участились налёты полиции, которые подробно освещались в публикуемых в газетах статьях. На этот раз издевательское перо Джекоба Фримонта окончательно завязало с положительными известиями, решив как следует встряхнуть сознание горожан выразительной и, несомненно, трогающей сердца речью об ужасной судьбе малолетних девочек-рабынь, которую те испытывают на себе в полной мере в самом сердце Чайна-тауна.

Спустя непродолжительное время уже старый журналист в любом случае неизбежно бы умер, так и не удосужившись оценить воздействие на общество, что не могли не оказать его собственные статьи. А вот Дональдина и Марта, напротив, собственными глазами рано или поздно увидят результат его рвения. Только по прошествии восемнадцати лет, путешествуя по Сан-Франциско, познакомилась с ними и я; на лицах женщин всё ещё сохранилась приятного оттенка розоватая кожа, а во взгляде чувствовался тот же мессианский пыл. Они до сих пор ежедневно обегали Чайна-таун, находясь вечно начеку, однако ж, окружающие более не называли их проклятыми ничтожествами, и уже никто, проходя мимо, не плевал в женщин. Теперь, обращаясь к ним, скорее говорили, вот кремень, любвеобильная мать и, приветствуя, даже им кланялись. Так, женщинам удалось вызволить немало юных созданий и пресечь нахальную торговлю девочками, хотя и не получилось раз и навсегда покончить с прочими формами проституции. Да, надо сказать, мой дедушка Тао Чьен был бы вполне этим доволен.

Во вторую среду ноября, как впрочем, и каждый день, Тао Чьен отправился за своей внучкой Лай-Минг в чайный салон своей супруги, располагавшейся на Площади собрания. По вечерам девочка оставалась с бабушкой Элизой до тех пор, пока чжун и не заканчивал свою работу в консультации и не отпускал последнего пациента, после чего неизменно шёл её забирать. До дома нужно было пройти всего лишь семь куадр, однако Тао Чьен взял себе за правило обходить две главные улицы Чайна-тауна именно в это время, когда как раз в магазинах зажигались бумажные фонарики, а люди заканчивали работать и отправлялись прикупить продукты к ужину. Он шёл за руку со своей внучкой прямо через рынок, где на прилавках лежали горами привезённые с противоположного берега моря экзотические фрукты и отливающие блеском и висящие каждая на своём крючке утки. Там же имелись и разные виды грибов, насекомых, даров моря и такое разнообразие животных и растений, которое, пожалуй, больше нигде нельзя было увидеть собственными глазами. Поскольку никто не располагал временем готовить пищу у себя дома, Тао Чьену приходилось тщательно выбирать блюда к ежедневному ужину, впрочем, всегда практически одни и те же, потому что Лай-Минг в отношении еды была девочкой очень разборчивой. Дедушка пытался всячески её искушать, давая пробовать по кусочку нежнейшие блюда кантонской кухни, которые продавались в уличных ларьках, однако, в конченом счёте, они всегда шли друг другу на уступки и, в основном, сходились на немногих вариантах лапши быстрого приготовления и свиных рёбрах.

В этот день Тао Чьен впервые надел новый костюм, сшитый лучшим китайским портным в городе, который производил одежду лишь для самых элегантных мужчин. Он одевался на американский манер вот уже много лет, хотя только получив гражданство, Тао Чьен всячески старался придать своему виду изящество и изысканность в знак уважения к своей второй родине. Этот человек смотрелся потрясающе в своём идеально тёмном костюме, подходящей к нему рубашкой и с галстуком пластрон, а также в пальто английского сукна, шляпе-цилиндре и перчатках из шевро цвета слоновой кости. Вид маленькой Лай-Минг полностью отличался от наряда на западный манер её деда. На девочке были тёплые брюки и шёлковый стёганый пиджак в отливающих блеском жёлто-голубых тонах. Вся одежда выглядела настолько объёмной, что, в целом, Лай-Минг двигалась, точно медведь. Заплетённые в тугую косу волосы украшала чёрная вышитая шапочка, какие были тогда в моде во всём Гонконге. Оба привлекали внимание окружающей разношёрстной толпы, в своём большинстве состоящей из мужчин, одетых в обычные брюки и чёрные туники и столь похожих друг на друга, что всё китайское население, казалось, облачено в одинаковую форму. Люди то и дело останавливались, чтобы поприветствовать чжун и, ведь если они и не были его пациентами, по крайней мере, знали специалиста в лицо и по имени. Торговцы на рынке, чтобы хоть как-то удостоиться расположения известного человека, неизменно ласково обращались и с его внучкой, предлагая той небольшие подарки: то светящегося жука в небольшой деревянной клетке, то бумажный веер, а то и какие-нибудь сладости.

С наступлением сумерек в Чайна-тауне приходила пора и весёлой атмосфере с несмолкаемым шумом от переходящих в крик разговоров, различных торгов и зазываний продавцов. Здесь сильно пахло фритангой, различными приправами, рыбой и мусором, потому как всяческие отбросы зачастую скапливались прямо посреди улицы. Дед с внучкой гуляли по павильонам, в которых обычно делали свои покупки, беседовали с группой мужчин, играющих в маджонг сидя на тротуаре. Также захаживали и в каморку к травнику, чтобы забрать кое-какие лекарства, которые чжун и выписывал из Шанхая. Они ненадолго задерживались и вблизи игорного дома, чтобы, пусть и стоя в дверях, хотя бы посмотреть на столы, предназначенные для игры в фан-тан. Ведь было достаточно одного взгляда, как Тао Чьен сразу же ощущал в себе тягу сделать ставку, однако теперь избегал этого, словно чумы. Ещё они любили выпивать по чашечке зелёного чая в магазине дяди Лаки, где заодно смогли полюбоваться последней партией предметов античного искусства и резной мебели, которую только что привезли. После чего оба не медля развернулись кругом и заново, спокойным шагом, отправились в обратный путь до своего дома.

Вскоре на бегу к ним подлетел какой-то молодой человек, разжигаемый особым волнением, и стал умолять чжун и, чтобы он прямо сейчас бежал на помощь, потому что неподалёку произошёл несчастный случай — какого-то человека лягнула в грудь лошадь, отчего бедняга сильно харкает кровью. Тао Чьен, не выпуская руку внучки, поспешно последовал за ним по боковой улочке, а затем ещё по одной и по следующей. Они пробирались по узким переходам среди непонятного рельефа местности этого квартала до тех пор, пока оба не очутились совершенно одни в каком-то переулке-тупике, едва освещённом бумажными фонарями, выглядывающими из некоторых окон и сияющими точно диковинные светлячки. Юноша внезапно куда-то исчез. Тао Чьену удалось понять, что он попал в ловушку, из которой попытался отступить, однако делать то было уже поздно. Из тьмы незамедлительно вышли несколько вооружённых палками мужчин и его окружили.

В молодости чжун и изучал боевые искусства, поэтому за поясом под пиджаком всегда носил с собой нож, однако ж, теперь он не мог защищаться, продолжая держать девочку за руку. Оставалось лишь несколько мгновений, чтобы спросить у нападавших, что же им всё-таки нужно и что вообще произошло. Он услышал имя А-Той, пока люди в чёрных пижамах с закрытыми чёрными платками лицами всё танцевали вокруг него, а чуть позже он сам получил первый удар в спину. Лай-Минг ощутила, словно кто-то тянет её назад, и попыталась крепче ухватиться за деда, но любимая рука почему-то разжалась. Она видела, как дубинки летали над телом деда, побивая его, заметила хлынувший из головы человека поток крови, и как тот упал лицом в землю. На глазах девочки эти люди продолжали его избивать, пока дедушка не стал каким-то залитым кровью тюком, брошенным на вымощенную брусчаткой улицу.

«Когда Тао доставили на наскоро сооружённых носилках, и я увидела, что именно с ним сделали, нечто цельное внутри меня разбилось на множество осколков, будто на что-то твёрдое упал гранёный стакан — вот оно раз и навсегда и лишило меня способности любить. Я сохла изнутри. И уже больше никогда я не стану прежней. К тебе, Лай-Минг, я чувствую огромную нежность, как и к Лаки с его детьми, я испытываю её и к мисс Розе, однако ж, я могу питать любовь лишь к Тао Чьену. Без этого человека ничто в мире мне особо не важно, с каждым прожитым днём длиннейшее ожидание того, когда я воссоединюсь с ним вновь, становится на один день меньше», — признавалась мне бабушка Элиза Соммерс. И добавляла, как ей меня жаль, потому что уже в пятилетнем возрасте мне довелось воочию видеть страдания человека, кого я любила больше всего на свете, однако ж, находясь в здравом уме, полагала, что и подобное душевное потрясение изгладило бы время. Женщина верила, что моей жизни рядом с Паулиной дель Валье вдали от Чайна-тауна будет вполне достаточно для того, чтобы я всё-таки окончательно забыла Тао Чьена. И тогда даже не представляла себе, что определённая сцена в известном переулке навсегда запечатлится во всех моих последующих ночных кошмарах, также как и не думала, что запах, голос и еле заметное касание рук моего деда будут ещё долго преследовать меня при каждом пробуждении.

Тао Чьен оживал лишь в объятиях своей жены, а спустя восемнадцать часов восстановилось и сознание, и буквально через несколько дней тот смог заговорить. Элиза Соммерс вызвала на дом двух врачей-американцев, которые в некоторых случаях и сами прибегали к познаниям чжун и. Они с печалью на лице осмотрели больного: у того уже полностью отказал позвоночник, и маловероятно, что несчастный выживет вообще, а если и да, то с наполовину парализованным телом. И даже наука здесь бессильна, — говорили специалисты. Они ограничивались лишь промыванием ран да незначительным вправлением костей. Правда ещё зашили пациенту голову и перестали давать внушительные дозы наркотических веществ. Меж тем всеми забытая внучка незаметно съёжилась в углу рядом с кроватью своего деда и продолжала звать того одними губами. Девочка никак не понимала, отчего дедушка ей не отвечал, почему ей не позволяли подходить ближе, и почему больше нельзя было засыпать, как и всегда, укачиваемой его такими любимыми руками.

Элиза Соммерс аккуратно давала лекарства больному, проявляя то же терпение, с каким пыталась заставить того с помощью воронки проглотить хоть немного супа. Она не допускала, чтобы любимого охватило отчаяние; спокойная и без слез, женщина дежурила рядом со своим мужем целыми днями, пока он не смог заговорить одними лишь опухшими губами и сквозь разбитые зубы. Чжун и знал, не оставляя места каким-либо сомнениям, что в подобных условиях он не мог и даже не желал жить дальше, о чём так и объявил своей жене, попросив ту больше не давать ему ни еды, ни питья. Глубокая любовь и абсолютная близость, которые эта пара разделяла друг с другом более тридцати лет, позволили им предвидеть мысли своего спутника жизни; так, в многословии у них обоих уже не было никакой необходимости. Если Элизу подчас и терзало искушение умолять мужа продолжать жить, даже будучи выйдя из строя и лёжа в кровати, та спешила проглотить слова такого рода. Ведь женщина слишком уж сильно любила своего благоверного, чтобы просить о подобной жертве. Со своей стороны, Тао Чьен не должен был ничего объяснять, ведь он и так знал, что жена выполнит всё самое необходимое, чтобы помочь мужу умереть достойно, как и сделал бы он сам для любимой, если бы всё сложилось иначе. Женщина думала, что было бы излишне и настаивать на перевозке его тела в Китай, потому что самой уже не казалось то действительно важным, и вдобавок покойный муж не желал взваливать подобный груз на плечи Элизы, которая, несмотря ни на что, решила поступить именно так. Ни одному из них не хватило духу обсудить между собой и без того казавшееся очевидным. Элиза открыто сказала любимому, что оставить теперь его умирать от голода и жажды было выше её сил, потому что подобное состояние могло длиться ещё много дней, а, возможно, и недель, а она бы не допустила, чтобы муж столь долго страдал бы от агонии. Тао Чьен указал своей любимой, как следует всё сделать. Человек попросил её сходить в консультацию, заглянуть в определённый кабинет, отыскать и принести оттуда голубой флакончик. Жена активно помогала ему в клинике первые годы их отношений и поступала так до сих пор, когда чжун и подводил помощник. Она умела читать знаки, написанные на различных сосудах на китайском языке, а также научилась ставить уколы.

Лаки вошёл в комнату, чтобы получить благословление отца, и тут же удалился, сотрясаемый всхлипываниями. «Ни Лай-Минг, ни ты не должны волноваться, Элиза, потому что я ни в коем случае вас не покину; напротив, всегда буду рядом, чтобы защищать обеих, поэтому и впредь ни с одной из вас ничего плохого не случится», — прошептал Тао Чьен. Она взяла на руки и подняла внучку, приблизив ту к деду, чтобы они смогли проститься друг с другом. Девочка, увидев это опухшее лицо, отстранилась, поначалу испугавшись, однако всё же запомнила зрачки, смотревшие на неё с известной и всегдашней преданной любовью, и только после этого заново узнала деда. Она вцепилась в плечи столь дорогого сердцу человека и, в то время как целовала и в отчаянии звала, замочила его горячими слезами, и плакала, пока её не отдалили буквально в мгновение, а затем вывели наружу, где та и угомонилась лишь на груди своего дяди Лаки. Элиза Соммерс вернулась в комнату, где была так счастлива со своим мужем, и нежно закрыла за собой дверь.

— Я сделала, что и должна была сделать, Лай-Минг. Я тотчас легла рядом с Тао и долго-долго его целовала. Его последнее дыхание так и осталось со мной…

Эпилог

Если бы не моя бабушка Элиза, которая специально приехала издалека, чтобы пролить свет на затенённые углы моего прошлого, и если бы не это множество фотографий, успевшее скопиться у меня дома, каким образом я смогла бы рассказать эту историю?

Тогда мне просто пришлось бы выдумать её, опираясь исключительно на воображение и не принимая во внимание ускользающие нити различных, но всё же чужих жизней и какие-то иллюзорные воспоминания. Память — это сплошной вымысел. Мы отбираем только самое яркое и самое тёмное, неосознанно обходя то, что приводит нас в смущение, и таким способом вышиваем пространный гобелен наших собственных жизней. Прибегая к фотографии и письменной речи, я отчаянно пытаюсь превзойти мимолётное состояние своего существования, поймать определённые моменты до того как они рассеются и прояснить смущение, что окутывает пеленой моё прошлое. Каждое мгновение исчезает; не успеешь и оглянуться, как оно уже становится прошлым, наша реальность, преходящая и меняющаяся, она — сплошная печаль. С помощью фотографий и страниц настоящей книги я не даю умирать воспоминаниям; ведь они для меня ключ к ускользающей реальности. Хотя, несомненно, отражая правду, они доказывают собой, что конкретные события жизни имели место, и все эти герои, так или иначе, оставили след в моей судьбе. Благодаря снимкам я могу воскресить в памяти свою мать, умершую, как только я родилась, моих закалённых жизнью бабушек и мудрого деда китайца. А ещё своего отца и остальных, каждого в отдельности, однако ж, объединённых между собой семейными связями, всех этих людей, в жилах которых течёт смешанная и горячая кровь. Я пишу лишь для того, чтобы приоткрыть давнишние тайны моего детства, охарактеризовать свою личность и создать собственную легенду. Ведь в конце жизненного пути, единственное, что остаётся у нас в избытке, это сплетённые нами же в течение лет воспоминания.

Каждый выбирает свой стиль, чтобы рассказать собственную историю жизни. Так вот, здесь я бы хотела предпочесть долговременную чёткость оттиска на платине, хотя, пожалуй, ни единый момент в моей судьбе не обладает этим блестящим качеством. Я живу, окружённая расплывчатыми оттенками, завуалированными тайнами и различного рода неопределённостями; к стилю, которым я бы хотела рассказать о своей жизни, пожалуй, больше всего подходит тот, что называется портрет в сепии…

КОНЕЦ

Desde el septiembre de 2014 año hasta el agosto de 2016 año con las pausas necesarias.

La redacción tenía lugar al otoño 2016 año.

Content

Исабель Альенде
Портрет в коричневых тонах

Первая часть. 1862-1880

Вторая часть. 1880-1896

Третья часть. 1896-1910

Эпилог