Елена Барбаш

Ева и её братья

Все персонажи романа вымышлены, а совпадения имён, сюжетных и жизненных ситуаций случайны.

© Автор Елена Барбаш, литературный редактор Елена Николаева

© ООО «Атлант», текст

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Израиль. 2009 год

Как всё это случилось с нами? Почему? Мне казалось, что я могу предотвратить, отвести, всё всем объяснить… А теперь уже ничего нельзя исправить. Что́ я скажу ребёнку, когда он спросит? Иногда мне кажется, что ему лучше не знать о нашей истории. А иногда наоборот: надо всё ему рассказать, всё как есть. Потому что если он будет знать, как погиб его отец, он избежит подобного. Он не даст себя опутать ни идеям, ни служению во благо. Ничто его не вынудит свернуть с пути.

А может быть, я ничего не могла изменить, потому что выбор был уже сделан когда-то, решение принято во спасение немногих, так как всех спасти невозможно. Это решение, подобно камню, выскользнувшему из-под неосторожной ноги, неотвратимо набирая скорость, повлекло за собой череду событий, вызвало лавину, которая погребла под собой всех, кого я любила.

Пока Ева, сидя над кроваткой сына, раздумывала об этом, завыла сирена – надо было срочно спускаться в бомбоубежище. Начался обстрел из Газы.

Часть первая

Ева

Ичкерия. 2000 год

Вторая чеченская война

В горах зарядил дождь. Крупные капли повисали на решётке зиндана, ледяными шарами срывались и пронизывали до самого нутра сидящих в глухой каменной яме.

Ева провела ладонью по рыжей копне волос, намокшей и оттого особенно кудрявой, и тихо произнесла, ища кого-то глазами в полумраке:

– Интересно, а если выкуп пришлют, они нас отпустят? Или всё равно убьют… А, Коль? – Она запнулась, но тут же проговорила севшим голосом, будто обращаясь к себе: – Фокус в том, что умирать не страшно, только зачем мне жизнь? Бездарная бессмысленная жизнь и под стать ей смерть. От рук зверьков этих бородатых.

Худощавый измождённый человек поднял голову, ободряюще улыбнулся и начал было:

– Ну что ты, Ев…

– Ничего, Коль, – перебила она, нехорошо оживляясь. – Как думаешь, нас зарежут, как баранов, или всё-таки пристрелят? Хотелось, чтобы пристрелили, так достойнее – мы же гордость современной российской полевой журналистики, спецкоры, все дела.

– Не юродствуй, Ева, – спокойно произнёс Коля; он вообще всё это время был удивительно спокоен. – И не бойся. В тебе сейчас говорит страх.

– Да не страх это, Коль, а бешенство. Они тут все поголовно гурий мечтают трахать в райских кущах, видимо, поэтому легко жизнями людскими распоряжаются, – распалялась Ева, – но кто они такие?..

– Ты прекрасно знаешь, гордость нашей журналистики, кто они такие. И если…

Но тут тягуче заскрипела открывающаяся решётка, и сверху на верёвке начал опускаться кувшин.

– Лепёшку хоть дадут сегодня? – подал голос третий обитатель каменного мешка, молоденький грязный солдатик, принимая сосуд.

Следом за кувшином из дождливого проёма показалась бритая башка в обрамлении бороды и гортанно выкрикнула:

– Эй, журналисты, пошевеливайтесь!

– Слышь, так будет жратва или нет? – настойчиво выкрикнул солдатик, задрав голову, но был проигнорирован.

В зиндан рывками спустилась деревянная, наспех сколоченная лестница, по которой ловко вскарабкались Ева и Николай.

Несмотря на пасмурную погоду, дневной свет ослепил их. Они стояли, оглушённые воздухом и открытым пространством, щурясь и пытаясь сфокусировать картинку. Тут же получили резкие тычки в спину дулом автомата – боевик повёл их к каменной низенькой хибаре, возле которой стояла пара джипов.

– Масуд, они здесь!

– Заводи! – раздалось из-за двери.

Ева с Николаем оказались в плохо освещённом помещении со спартанской обстановкой. Боевик с автоматом наперевес остался на улице. Всё как в дурном штампованном кино: на столе навалены патроны, спутниковый телефон, оружие, ноутбук в усиленном чехле, рация и какие-то карты, за столом, весь в чёрном и хаки, мрачный полевой командир. Косой рваный шрам на лице спускался от виска к щеке и исчезал где-то в бороде. Он откинулся, будто рассматривая пленников, качнул головой и заговорил:

– Не спешат ваши с выкупом. А значит, вы им не нужны. И мне не нужны. Что вас кормить? Продам.

Пленники онемели. Бородач окинул плотоядным взглядом рыжую, тонкую ясноглазую Еву, которая даже в замызганной рубашке и джинсах выглядела невероятно притягательно. Потом пристально в неё вгляделся, помотал головой, будто отгоняя морок, и пробормотал: «Вот шайтан».

– Баба, хоть и тощая, но лицом ничего – сойдёт, – собравшись, продолжал Масуд, будто рассуждая вслух. – Братьям послужит. Это же лучше, чем сдохнуть?

Ева почувствовала, как откуда-то из самых глубин её существа поднимается бешеная ярость. «Ублюдок вонючий!» – пронеслось в голове, и она было дёрнулась к горцу, но Коля схватил её за локоть и слегка сжал, удерживая от необдуманного порыва. В яме они провели около трёх недель – точнее сказать было сложно, дни в полумраке тянулись бесконечно долго, сливаясь друг с другом. Но одно было ясно – времени для сбора выкупа прошло достаточно, в стране отменный бардак, и никто не спешит спасать корреспондента и фотографа военно-патриотического издания. Так что нарываться себе дороже.

– Хотя зачем тебе твоя сучья жизнь? – Масуд уже обращался к Еве, заводя сам себя. – Что там у тебя в Москве – ни мужа, ни детей, да? С Всевышним поиграть решила? По горам шляешься, судьбу испытываешь? – Он почти орал. – Ты зачем сюда припёрлась?!

От неожиданности у Евы перехватило горло. Она окаменела, не в силах даже пошевелить губами – но не от страха: каждое слово полевого командира, его внезапная прозорливость поражали её в самое сердце, вызывая сокрушительный гнев. Нет, уж точно не ему выговаривать Еве всё это!

Слабая лампочка, освещавшая помещение, мигнула пару раз и взорвалась с шумным хлопком, обдав Масуда мелким крошевом осколков.

– А, шайтан! – вскочив, чертыхнулся он.

Помещение погрузилось во мрак. Дверь тут же резко распахнулась, впустив дневной свет. На пороге показались двое боевиков.

– Что случилось, командир?

Масуд кивком показал на потолок и отправил одного из них за новой лампой. Ева удовлетворённо хмыкнула. Это не осталось незамеченным. Масуд взял автомат и медленно развернулся к пленникам, но тут Коля неожиданно выдохнул:

– У вас такое лицо, уважаемый Масуд!

Горец, не обращавший до этого момента на фотографа никакого внимания, перевёл на него тёмный взгляд и глухо спросил:

– Какое – такое?

– Ф-фактурное!

– Чего-о-о? – возмутился было Масуд. Но Коля поспешил объясниться:

– Суровое, гордое и внушающее страх! Враги должны бояться вас, а братья уважать! – И тут же быстро добавил: – Хотите, я вас сфотографирую? Будет что показать. Листовки опять же…

По «фактурному» лицу было непонятно, пристрелят их тут же или просто скинут обратно в яму. Внезапно Масуд расхохотался и, буравя Колю чёрными глазами, спросил:

– А ты правда хороший фотограф?

– Не жаловались, – криво улыбнулся Коля. – У вас такие джипы… э-э-э… мощные во дворе стоят, пойдёмте к ним. И АКМ возьмите.

– Ну давай-давай, поглядим. – Сын гор, похоже, развеселился. – Может, и сгодишься на что. А баба твоя пока в яме посидит. – Он перевёл на Еву тяжёлый взгляд. – Может, поймёт, зачем ей жизнь?..

* * *

Ева резко села на кровати и откинула пряди с влажного лба. Её била крупная дрожь. Воспоминания о тех страшных неделях всегда накатывали неожиданно и слишком ярко – так, что она кожей ощущала холод каменного мешка. Она гнала их, стараясь не думать о том кошмаре. Ведь тогда всё закончилось благополучно.

Серия героических фотоснимков, сделанная Колей, привела полевого командира в восторг и наделала шуму в «братском» сообществе. Было решено сдавать Колю в аренду местным князькам, а Еву, как бесперспективную, незамужнюю и не слишком молодую женщину (30 с хвостиком уже не котировались), отпустить – так он откалымил за двоих и через полгода вернулся домой. Это было похоже на чудо.

Как случилось, что Масуд освободил Еву и Николая, так и осталось загадкой.

Ева спустила ноги с кровати, нащупала тапки и поплелась в ванную. Там она, будто давно не видела, уставилась на себя в зеркало. Оттуда на неё смотрела ведьма. Рыжая, зеленоглазая.

Ева была пугающе красива. И хотя назвали её Евой, по духу своему была она, конечно, Лилит. Какая-то особая гармония придавала её чертам абсолютную завершённость. Глаза втягивали в себя любого, кто случайно в них заглядывал. Кроме того, в них было что-то потустороннее – какое-то недоступное обычным людям знание. Собственно, совершенство её лица всегда уступало изумрудным омутам – они не отпускали, были ловушкой, ничей взгляд и не опускался ниже. Видимо, что-то такое почувствовал тогда полевой командир, и ему хватило осторожности не связываться с этой женщиной.

* * *

Ева с детства считала себя мутанткой. Удивительным гибридом двух разновидовых особей: рабоче-крестьянского папы от станка и парткома – и мамы, в чьих жилах смешалась кровь дворянская мелкопоместная и жидовская. Мамина мама – Евина бабушка Розалия – была еврейкой, русский купец и мелкий фабрикант выкрал её и увёз из Кишинёва в 1906 году. О бабушкиной семье больше ничего не было известно. Бабка – отрезанный ломоть. Чтобы выйти замуж за деда, который был её старше на 28 лет, она крестилась. И то ли семья от неё отказалась, то ли сама она не хотела вспоминать о родных, но только все расспросы пресекались на корню. У деда имелись молочный заводик и шестеро детей от первого брака. В новом браке Розалия родила Евину маму четвёртой, а всего у неё было шестеро детей. На круг детей от обоих браков у деда получилось двенадцать.

Заводик был справный, а при нём – трёхэтажный дом. После революции домик отошёл под школу, а заводик экспроприировали, но поскольку коммунисты ничего не понимали в процессе, то предложили деду директорство. Или расстрел. Бросить хозяйство, что налаживалось годами, было трудно, да, в общем, и пожить хотелось, так что дед согласился работать. Но кончил он, тем не менее, плохо, потому что в неудачный момент попытался объяснить партийному начальству, что масло получают из молока. За что был объявлен врагом народа и всё равно расстрелян перед самой войной.

До сих пор непонятно, как Евина бабка избежала репрессий, продралась сквозь войну и эвакуацию, сохранила дюжину детей – и своих, и от первого мужниного брака, – и даже умудрилась не все драгоценности продать.

Родственники говорили, что она в эвакуации жила у одной женщины, деревенской колдуньи, и та научила её кое-чему. Эти слухи аукнулись бабушке Розе (а заодно и Еве) совершенно неожиданным образом.

У бабкиных соседей пала скотина. Советская власть против частного скота успешно боролась, но так или иначе соседи держали и корову, и пару коз. Соседка убивалась два дня, а потом вспомнила, что накануне, когда гнала свою скотину с выпаса (незаконного, кстати), встретила Розу с внучкой, возвращавшихся с прогулки с мешком трав. Бабушка собирала и сушила травы, потом делала из них целебные настои и чаи. Но соседке показалось, что та неодобрительно посмотрела на неё и её животину. Ей даже послышалось, что Роза пробормотала что-то злобное – соседка никогда не продавала ей козье молоко для Евы. Она торговала молоком на рынке совсем по другим ценам.

Как уж связались в бедовой соседкиной голове эти два события, но только на третью ночь бабкин дом загорелся. Дело было летом, сухо, бабушка успела вытащить из дома сонную Еву с её любимым мишкой, с которым та спала, и увесистую металлическую шкатулку, больше похожую на сундучок, где лежало всякое разное: пожелтевшие фото, ветхая книга, украденная Розой, ещё когда она только собиралась бежать с Евиным дедом, старые письма, кольца. В этот сундучок баба Роза никому не разрешала заглядывать. Он хранил её тайны. Крыша рухнула и погребла под собой всю бабкину жизнь.

Ева страшно испугалась. У неё началась горячка. Очнулась она в больнице через три дня. Рядом сидела бабушка Роза. В Евиных воспоминаниях бабка навсегда осталась властной могучей женщиной, руки в кольцах, несокрушимой и величественной, удерживающей, как атлант, мир целостным и незыблемым.

А ещё пожар оставил по себе странные страшные сны. В этих снах тоже горели дома.

После пожара Евина мама взяла бабу Розу жить к себе. Но Роза не зажилась на новом месте. Вместе с её домом сгорело что-то в ней самой.

И первое Евино осознанное страдание связано с бабкиной смертью. Бабка умирала тяжело, и Еву отдали пожить в семью маминой подруги. Прошла неделя, а её всё не забирали. Потом приехала мама, взяла Еву в охапку и отвезла домой. Баба Роза ещё была жива. Она не могла умереть, не простившись с любимой внучкой. Когда Ева подошла к постели, бабка крепко взяла её за руку и произнесла: «Теперь ты…» И началась агония. Мать едва успела утащить Еву в другую комнату. На время похорон её опять переправили всё к той же маминой подруге. И только потом сказали, что бабушка умерла. Это было как предательство со стороны – Ева даже не понимала кого, ведь бабка – это навсегда, а мир рухнул.

Невозможно было жить дальше в этом жарком июньском дне. Во дворе детского сада не было ни души, и Ева влезла на лестницу, чтобы оттуда прыгнуть и улететь от несправедливости жизни и страшного одиночества. Она видела свою тень на земле и наметила точку, в которую врежется. И когда вечером того же дня заведующая детским садиком отчитывала воспитательницу за то, что пятилетний ребёнок упал с метровой высоты и разбил коленку, она даже и представить себе не могла, что это был не случайный полёт, а неудачная попытка ухода из жизни.

Итак, Евина жизнь началась. И проходила она в неравной и потому вечно неудачной борьбе с окружающей средой. Эта традиция неравной борьбы перешла к ней от бабки, минуя маму, которая всё несовершенство вокруг презирала до такой степени, что не удостаивала сопротивления. После работы она просто ложилась в кровать, закрывала глаза и ни с кем не разговаривала. Просыпалась только для того, чтобы послушать «Голос Америки». В реальности она отсутствовала, ситуацию, в которую вляпалась по жизни, разрешить не могла. Кошмар в лице коммуниста-мужа, детей-пионеров, советского производства не воспринимался ею как реальность.

Еву и сестру её Марию она кормила, одевала и растила молча. И имена им дала библейские, несмотря на советскую власть.

При этом была начальником выпускающей лаборатории на нефтезаводе. Без её подписи с завода ни одна цистерна не могла выйти. Уговорить мать подписать что-то, не отвечавшее её представлению о качественной продукции, было невозможно. Дверь в её кабинет всегда была открыта настежь, чтобы всем было ясно – здесь взятки не берут. Терпели мать по тем же причинам, что и деда до поры на молокозаводе: она была специалистом. Она запускала этот Рязанский нефтезавод. Но ей повезло больше: на дворе были шестидесятые, и расстрелять её было сложно, хотя многие были бы не против. Мрачная, молчаливая, вязкая воительница.

Когда Ева училась во втором классе, мать сшила ей красное платье вместо формы и отправила в нём в школу. Видно, что-то достало её на родном нефтеперегонном заводике или просто в жизни по самое не могу. А когда её вызвали в школу, она им сказала: «Денег нет. Какое есть платье, в таком и будет ходить». После этого смачного маминого плевка на советскую власть и школу Ева и ходила в красном, а потом в сером в горошек. И ей было приятно, потому что она всегда чувствовала своё внутреннее от однокашников отличие, а теперь отличалась ещё и внешне. Она была благодарна маме за то, что та позволила ей не быть как все. За то, что понимала её, когда в детском саду Ева отказывалась летом выходить гулять в одних трусах без майки. На школьном концерте не захотела играть на раздолбанном и расстроенном пианино. Был скандал. Когда за сорванный концерт вызвали маму, она сказала: «Дочка поступила правильно. Либо хорошо, либо никак». На собрания родительские не ходила. Не проверяла домашние задания. Сама собой подразумевалось Евина врождённая качественность. Они с сестрой просто обязаны быть умными, потому что они – её дети.

Впрочем, вызывали Евину маму в школу не только за красное платье. Её неоднократно приглашал пообщаться историк, которого Ева пугала подробностями, почерпнутыми непонятно где. Подробности касались не пойми какого времени начала XX века и не пойми какой страны, потому что Ева шпарила на разных языках, на каком-то искажённом немецком, а то вдруг на русском, а то переходила на ещё какой-то, похожий на румынский. Евины картинки были явно не из учебника, и детали одежды, которые она описывала, были какие-то странные: длинные чёрные сюртуки, чёрные шляпы…

– Откуда ты всё это берёшь? – спрашивал историк.

– Мне приснилось, – отвечала Ева.

Евина мама ничего не хотела про это знать, так что у неё было много причин избегать родительских собраний. И про свои сны Ева тоже никогда ей не рассказывала. Понимала почему-то, что нельзя.

Сначала эти сны не были частыми. Но по мере того, как Ева взрослела, сны стали вести себя навязчиво. Можно даже сказать, они Еве досаждали с того самого пожара, потому что она их видеть не хотела. А они неотступно приходили к ней, тревожили, сопровождали, разделив жизнь на дневную и ночную.

В этих снах мужчины носили странные головные уборы, длинные бороды, какие-то свисающие завитки волос по бокам, а женщины, наоборот, брили головы и поверх надевали парики. И молились, молились… Их жизнь текла размеренно по жёстким правилам от вечера пятницы до вечера пятницы, от праздника до праздника… Иногда сон кончался пожаром, который вдруг охватывал дома, и, наконец, мутный поток воды, как цунами, смывал картинку.

Не решаясь стучаться к матери, Ева пыталась найти у школьного историка хоть какое-то объяснение. Но ему меньше всего хотелось разбираться с Евиными закидонами, и выглядело всё это как-то болезненно, ненормально. Он бы отправил Еву к психиатру, была б его воля. Но Евина мама была в городе заметной величиной и без её согласия об этом не могло быть и речи.

А Ева со временем поняла, кто были эти люди. Прочитала о них то, что смогла найти в своей Рязани… Не понимала только, какое к ней всё это имеет отношение. Она знала, конечно, что по крайней мере на одну четверть она – еврейка. Но эта четверть принадлежала маминой маме, бабушке. А значит, и мама, и она были по еврейскому закону еврейками. Но в семье этот вопрос даже не поднимался. Его своим телом закрыла бабушка. Папа был русский, и Ева носила его звонкую фамилию Громова, и в пятой графе у нее было записано, что она русская. В школе её никогда не дразнили дети, евреев в Рязани почти не было, не было и бытового антисемитизма.

Как-то в город забрели кришнаиты. Раздавали на улицах бесплатно «Бхагавадгиту». Пели «Хари-Хари». Приглашали на совместную трапезу. У кришнаитов была строгая иерархия. Старые ученики, новые… Еве на тот момент было лет пятнадцать. От их вожака, который явно на неё глаз положил, Ева узнала, что у человека может быть много жизней. Она ему рассказала про свои сны… «Это в прошлой жизни было у тебя», – уверенно отвечал вожак. «Может, и правда, в прошлой жизни?» – думала Ева. Вожак становился назойлив, и она сбежала от кришнаитов, но приняла для себя решение: окончив школу, поступать обязательно на истфак.

* * *

Но был же ещё и Евин папа. А кстати, где он был всё это время? Он был при парткоме. Писал какие-то речи. Однажды Ева нашла черновик: «Дорогие мои товарищи! – Зачёркнуто. – Мои дорогие товарищи! – Зачёркнуто. – Дорогие вы мои товарищи! – Зачёркнуто. – Товарищи вы мои дорогие». Очевидно, папа тоже был занят поисками совершенства. И хотя мама говорила, что от коммунистов никакого толка и умеют они лишь молоть языком понапрасну, именно благодаря отцу в доме были заказы с хорошими продуктами, вырубались заповедные ёлки на Новый год, менялись машины. Он был единственной связью с реальностью.

И для Евы всегда было большим вопросом, как эти люди могли существовать вместе: мама несгибаема – папа готов к любому компромиссу; мама молчалива и мрачна, а у папы всегда улыбка на лице, он приветлив с каждым. Мама равнодушна к любому барахлу – папа постоянно занят добычей вещей, мечтал ездить на «Волге», писал письма в инстанции, почему ему необходимо на ней ездить, и в конце концов этой «Волги» добился. Мама зовёт папу паразитом, а он её Томочкой.

И в Евину детскую голову намертво врубилась такая вот схема отношений между полами, когда некий паразит-добытчик, не оценённый в полной мере, но всё пытающийся заслужить или выслужиться, суетится вокруг. Такой вот сценарий жизни. Родительский. Один железной рукой посылает второго добывать, а сам и с места не двинется. Тот, кто суетится, должен быть уравновешен тем, кто сидит и губы дует.

А началось со школы. Со второго класса процесс пошёл. Видимо, для полового воспитания девочку обязательно с мальчиком сажали. Тоненькая, с густой, медного отлива гривой, независимая Ева пользовалась популярностью. Все хотели с ней рядышком сидеть. Сосед по парте дарил Еве цветы, которые собирал по весне на клумбах, словом, позорил перед общественностью. Но он-то считал, что раз цветы такие ранние и от чистого сердца, то они с Евой поженятся, и вообще уже всё схвачено.

Второй всё норовил портфель отнять и донести. Ева ношу выдирала и била его этим портфелем жестоко, тоже чтобы не позорил. Однажды она так разозлилась, что, сама не понимая как, уронила на него гипсовую пионерку в школьном дворе. Она была уверена, что и не прикасалась к ней. Та сама упала. Хорошо, что Кеша взял всю вину на себя.

Их вызвала завуч и с ходу начала орать:

– Отпираться бесполезно, все видели, как вы завалили пионерку.

Почему она использовала такой пошловато-криминальный оборот, остаётся загадкой, но угрозы её были очень серьёзны. Пионерка стоила денег. Деньги должны были возместить родители, кто ж ещё. Ева с ужасом представила, как посмотрит на неё мать и что́ скажет. И главное – совсем не деньги. А позор.

Завучиха продолжала глумиться:

– Особенно тебе, Ева, должно быть стыдно. Ты дочь секретаря парткома.

И тут вступил Иннокентий:

– Это я случайно её уронил. Опёрся рукой, она и не выдержала.

Ева благодарно на него посмотрела.

Когда вышли из кабинета, Ева сама по собственной инициативе поцеловала его в щёку. Будь он немного постарше, он бы сказал – дорогого стоит. А так просто почувствовал себя на седьмом небе. Пошёл Еву провожать, она позволила ему донести её портфель.

– Не знаю, как у меня это вышло, – по дороге оправдывалась она. – Я, когда злюсь, что-то происходит. То упадёт что-нибудь и разобьётся, то…

Ей хотелось хоть с кем-то поделиться наболевшим, но…

– Ева, – расхрабрившись, перебил её Кеша, – я тебя люблю. Я всё для тебя сделаю!

И полез целоваться.

– Дурак, – забыв хорошее, крикнула Ева. – Отдай!

Вырвала портфель и убежала.

А Кеша вообще долго ещё её любил. Классе в восьмом он предложил ей уехать с ним в банановую страну. Он говорил: «Ев, там так тепло, там можно вообще не покупать одежды. Люди там едят одни бананы, которые падают на них с деревьев». В той жизни ей казалось это настолько нереальным, такого быть не могло, ну просто никогда, а Иннокентий сошёл с ума, однако мысль про банановый рай ей в голову запала.

Дальше – больше. Если мужчина появлялся в Евиной жизни, но не мешал ей сахар в чашке, она его просто не замечала и ещё при этом удивлялась, что же это он? и не собирается этого делать? Такая вот пчелиная матка, сидит посреди улья, кушает и ждёт, что ей рабочие пчёлки принесут нектар. Однако она ни у кого ничего не просила, все сами просто тащили наперегонки. Почему? А хотели пробиться внутрь и увидеть, что́ там таится. Причём рыжая Ева в силу своих природных красивостей была окружена воздыхателями в огромном количестве, а каждый думал, что он один и уникальный.

Но Лёлик был самый активный и делал всё. Был он молодой да ранний, работал на мамином нефтеперегонном заводике в первом отделе начальником.

Вышел он, как и все, из комсомольцев, а потом его пригласили в Высшую школу КГБ. Когда он появился на нефтеперегонном, ему было уже под тридцать.

Как ему удалось обойти Евину маму? Ведь та люто ненавидела всё связанное с этим государством и его безопасностью? А вот поди ж ты. Со всем начальством на заводе у него были установлены дружественные и сердечные взаимоотношения, от которых никто не мог уклониться. Он был гений общения. И слишком шустр для своего времени. Впрочем, время скоро поменялось. И ничего святого у него не наблюдалось. Кроме одного. И этим одним была Ева.

Шедший по коридору Лёлик увидел Еву, когда она заглянула за какой-то надобностью в материн кабинет во время обеденного перерыва. Он развернулся на 180 градусов и, как утёнок за уткой, последовал за Евой в кабинет начальника выпускающей лаборатории. Вряд ли Лёлик сам понимал, что́ делает и зачем. Но все, конечно же, забыли «зачем», потому что он тут же утопил всех в потоке обволакивающих слов. И столько было напора и натиска, и так всё было откровенно и очевидно, что мама, обалдевшая от того, что её не стесняются совершенно, молчала – скорее потерянно, чем осуждающе. А Ева даже не удивилась, потому что привыкла.

И когда Лёлик, как привязанный, вышел вслед за ней из маминого кабинета, забыв попрощаться, Ева спокойно на него посмотрела, да и пошла вперёд, не оглядываясь и на минуту не усомнившись, что новый почитатель не позволит себе отстать. И все сотрудники видели, как посреди рабочего дня Леонид Чебрисов, гебешник с мохнатой лапой, которая и подтянула ему в столь молодом возрасте столь серьёзную должность, уходит с работы, провожая рыжую дочку начальницы выпускающей лаборатории.

СССР. 1985 год

Ева между тем окончила школу. И, следуя своему намерению, решила, что поступать будет не куда-нибудь, а в Московский университет, на исторический. Ей надо было разобраться с тем, что она видела по ночам. Как будто с каждым новым сном дверь в другой мир приоткрывалась чуть шире. И Ева чувствовала себя исследователем. Ей надо было подготовиться.

Для родителей это стало полной неожиданностью. Они-то были уверены, что Ева будет поступать в «керосинку»[1]. Так что, когда Ева объявила о своём решении, мама, изменив несколько своим привычкам, фыркнула неодобрительно:

– Там политруков готовят.

Зато папа бросился искать знакомых, тех самых политруков, которые могут поспособствовать. Тут снова возник Лёлик. Так, как если бы между ними всё уже было решено о дальнейших планах. Попросил всех ни о чём не беспокоиться. Выпил с папой. Сказал, что Ева пойдёт по папиным стопам. Папа прослезился. Мама плюнула сквозь зубы и ушла в другую комнату.

Лёлик взял отпуск за свой счёт и поехал с Евой поступать. Снял ей квартиру в Москве. Понятно, что весь отряд Евиных обожателей стух за полной бесполезностью конкуренции – с таким-то соперником. И только Кеша, который был уверен, что уж его любовь Ева должна оценить, всё пытался ей что-то сказать. Но Ева в последнюю их встречу его слушать не стала, язвительно обозвав маминым сынком. Так и остался Кеша с комком своих признаний, застрявших в горле, и большой обидой.

И ничего не скажешь, помог Лёлик ей поступить на истфак. Но самому-то пришлось возвратиться в Рязань. До поры.

А как только Еве исполнилось восемнадцать, они поженились. Накануне свадьбы Еве опять приснился странный сон. У Евы было красивое свадебное платье, которое сшили в спецателье в Москве. Ретро. Она сама нарисовала эскиз, а мастера воплотили. Всё это устроил, конечно, Лёлик.

А в том сне она видела молодую девушку, которая тоже выходила замуж. В точно таком же платье, как у Евы. Перед свадьбой ей пришлось окунуться в грязный бассейн, а смотрительница бассейна её придирчиво ощупала. На этой свадьбе она с женихом стояла под каким-то балдахином. Гости все были из её прежних снов, в длинных чёрных пальто, лица расплывчатые. Неожиданно Ева поняла, что она и есть та невеста. А один из гостей с длинной седой бородой – её отец. Он был самым главным на этом празднике. Сначала было весело. Все пели и плясали. Ева ещё подумала во сне: «Как странно, ведь у папы никогда не было бороды…»

Потом Ева вдруг обнаружила себя о чём-то громко спорящей с мужем. Это уже не была свадьба. Вокруг сгущалась опасность. Речь шла о жизни и смерти. Нужно было выбирать: оставаться или уходить. Муж настаивал, торопил. А Ева почему-то не могла уйти.

Когда она проснулась, то хорошо помнила это ощущение: ты знаешь, что над тобою нависла смертельная угроза, но есть что-то важнее собственной жизни. И это связано с её отцом. Сон она не досмотрела в тот раз. Так и не узнала, чем дело кончилось.

* * *

Потом привычная жизнь рухнула. Началась перестройка.

Собственно, первые полтора года никто и не понимал, что она началась. И лозунги были какие-то не принципиально отличающиеся от предыдущих, такая же муть. Однако возбуждение нарастало. В то время как часть населения отводила душу на кухнях и демонстрациях, другая, более меркантильная, но малочисленная, почувствовала запах денег. Эти малочисленные с азартом бросились зарабатывать, кто где мог, пока эта лафа не кончилась, а думать глобально о несправедливости устройства общества бросили, потому что все мысли концентрировались на добыче. И вообще, происходящее стало им казаться потрясающе справедливым, почти как на Диком Западе у Джека Лондона.

Вот и для Лёлика всё складывалось просто отлично. Он вдруг почувствовал, что настало его время. Особенно после того, как вышел закон о кооперации. Собственно, никаких других законов уже можно было и не издавать. И этого одного с лихвой хватило для экспроприации прибыли у государства в пользу наиболее инициативных. Миллионы воль сплотились наконец-таки в желании заработать, и эта мощная волна психической энергии разнесла меньше чем за пять лет глиняные ноги колосса.

Лёлик организовал при нефтеперегонном заводе кооператив. Взял на себя всю ответственность, а начальство в долю, и через этот самый кооператив стал торговать бензином, который производил нефтезавод его тёщи.

В то время состояния наживались быстро, и уже через три года Лёлик купил себе и Еве роскошную квартиру в Москве, благо стоило жильё тогда недорого. Ева ездила в университет с водителем и охраной, как правило, по встречке с мигалкой. И охрана обращалась к ней «Ева Сергеевна». Нельзя сказать, что это ей не нравилось. Но она как бы раздваивалась. В университете она была одним человеком, а дома с Лёликом – другим.

* * *

В Московском университете Ева выбрала кафедру капитализма, где изучали Россию от Петра до 1917 г. Она пропадала в Историчке, собирая материал для курсовых и диплома. Ей уже давно стало понятно, что в снах своих она видела ортодоксальных евреев, и, судя по антуражу, дело происходило в начале XX века в России.

Судьба их была абсолютно трагической. Волны погромов, сменяющие одна другую, оставляли после себя истекающих кровью жертв, разорённые и сожжённые дома и местечки. Казалось бы, где Ева с её тепличной, беспечной жизнью и где – евреи, растерзанные столетие назад? Но тело, её тело отзывалось на описание чудовищных зверств острой резью в животе. Это было совершенно неожиданно и даже пугало её.

Мы не можем знать наперёд, что́ из трагедий наших предков заденет нас за живое. Живём в иллюзии автономности и свободы воли. А наше тело подчас оказывается умнее и памятливее, откликаясь фантомными болями, и «пепел Клааса стучит в наше сердце»[2].

Сама того не желая, Ева так глубоко погрузилась в эти события, что ей даже было стыдно за своих далёких соплеменников, которые, не смея защитить себя, своих женщин и детей, прятались от погромщиков на чердаках и в подвалах. Вечное ощущение неприкаянности, когда ты как бы не в своём праве, ибо не на своей земле, лишало их сил и воли к сопротивлению.

Но еврейская молодёжь не хотела мириться с этим извечным притеснением и создавала отряды самообороны в ответ на погромы начала века. Если бы не эти отряды, то Ева совсем перестала бы уважать народ, чья кровь в ней текла: вечно брели, как овцы на заклание…

Однако августейшая фамилия и кабинет министров с Евой были в корне не согласны. Почти официальная точка зрения, ставшая впоследствии основой нашумевших книг одного прославленного православного диссидента, утверждала, что как раз факт еврейского сопротивления и вызвал Кишинёвский погром и такое количество жертв. Потому что сильно это разозлило христианское население.

И мало того, что евреи осмелились сопротивляться, они ещё и воспользовалось погромом, чтобы дискредитировать царское правительство в глазах мировой общественности. Вынесли сор из избы и рассказали миру о том, что́ на самом деле творилось. Про выколотые глаза, отрезанные груди и загнанные в ноздри гвозди. Нет им за это прощения! Неопытное правительство не могло противостоять такому шквалу обвинений и проиграло информационную войну. Так и остался Кишинёвский погром несмываемым пятном на имидже Русского самодержавия.

Ева, не веря своим глазам – так поразила её эта извращённая логика, – закрыла источники. Один из них, впрочем, впечатлил её больше, чем другие. Это была копия письма Николая II литератору Павлу Крушевану, чьи антисемитские статьи в газете «Бессарабец» спровоцировали Кишинёвский погром. В этом письме монарх отпускал журналисту комплименты по поводу его прекрасных публикаций.

Кишинёв. 1903 год

В 1903 году еврейская Пасха заканчивалась 6 апреля и в тот же день начиналась православная.

За два месяца до погрома в небольшом городке Дубоссары исчез, а потом был найден убитым мальчик Михаил Рыбаченко, четырнадцати лет от роду. Единственная кишинёвская газета «Бессарабец», возглавляемая известным антисемитом П.А. Крушеваном, стала обсуждать возможную ритуальную подоплёку этого убийства. Сообщалось, что труп был найден с зашитыми глазами, ушами и ртом, надрезами на венах и следами верёвок на руках. Выдвигалось предположение, что мальчика умертвили евреи, дабы использовать его кровь при выпечке мацы. Статьи эти взволновали необразованных жителей города и усилили бытовавшие в народе предрассудки против евреев.

Но следствие быстро установило, что мальчика убил его родной дядя из-за наследства, а многочисленные раны были нанесены специально, «чтобы можно было сказать, что его убили жиды для добывания крови».

По требованию следователя в «Бессарабце» было опубликовано официальное опровержение напечатанных ранее домыслов, где приводились результаты вскрытия. Это помогло прояснить обстановку, но не успокоило волнения – многие горожане сочли его попыткой скрыть преступление под давлением евреев.

Тем временем в городе прошёл слух, что царь лично издал секретный указ, разрешающий грабить и «бить жидов» в течение трёх дней после Пасхи. За неделю до праздника в общественных местах города появились листовки, которые повторяли напечатанную ранее в «Бессарабце» антисемитскую клевету и призывали добропорядочных христиан к действиям против евреев во имя царя.

Когда стало понятно, что погрома не избежать, главный раввин Кишинёва, его помощник и делегация богатых и уважаемых евреев пошли к митрополиту Кишинёвскому и Хотинскому Иакову с просьбой публично выступить против кровавого навета и успокоить волнения в пастве.

Но митрополит Иаков верил в существование кровавых ритуалов и неоднократно высказывался в том смысле, что «бессмысленно отрицать факт, что еврейская секта „Хасидов“ практикует питьё христианской крови втайне от своих собратьев по религии». Он по невежеству своему не знал, что у евреев употребление крови в пищу запрещено категорически. Ответы его были уклончивы, и еврейские представители поняли, что он отнюдь не собирается их защищать и допускает обоснованность кровавого навета.

Затем вся делегация направилась к губернатору фон Раабену с просьбой о помощи и защите. Фон Раабен доброжелательно выслушал и заверил, что никаких беспорядков не будет, однако всё же приказал несколько усилить патрули в городе на время пасхальных праздников.

Воскресенье 6 апреля стало «пробным» днём. Из толпы, собравшейся на площади, полетели первые камни в прилегающие еврейские дома, и очень скоро начались разграбления еврейских лавок и квартир. Беспорядки весьма скоро приняли характер сплошных бесчинств, однако пока евреев только избивали, в тот день до убийств не дошло. Полиция арестовала шестьдесят человек. На улицы вывели воинские патрули из гарнизона, но никаких приказов солдаты не получили.

Время, когда одна рота в руках дельного человека могла остановить и потушить огромный пожар, было упущено. Устроители погрома поняли, что им потворствуют, а потому можно переходить к более активным действиям.

Одновременно с этим полиция в первый день Пасхи, в воскресенье 6 апреля, пришла на помощь погромщикам. Все группы еврейской самообороны были разоружены и оттеснены в большие дворы, где их участников арестовали и отправили за решётку. Еврейское население было обречено.

Москва. 1992 год

Жизнь с Лёликом позволяла Еве не думать о деньгах. Купить тогда можно было всё. Она ходила по недавно открывшимся кооперативным магазинам и тратила, тратила, тратила… Однажды купила откутюрные сапоги аж за восемьсот рублей. Это как сейчас тысяч десять зелёных. Ева почему-то была уверена в завтрашнем дне, и идея накопления капитала в её прекрасной рыжей голове в ту пору проигрывала потребительской идее.

Первый звоночек для Евы прозвенел, когда однажды она застала Лёлика не просто пьяным, а ещё и обдолбанным. С тех пор как у него завелись большие деньги, вокруг него вился рой дармоедов, модных, но бедных актёров и прочей околобогемной шушеры. Он всю эту прихлебательскую толпу водил в рестораны, там кормил – поил, с ними и кокаин нюхать научился. А ещё у Лёлика появились женщины. Он их трахал, потом дарил шубы, в общем, вёл себя очень благородно.

Еву вся эта ситуация раздражала. Да, «раздражала» – правильное слово. Она не страдала, она злилась. Несколько раз Ева брала кирпич, шла на Лёлика в атаку и била ему морду. Лёлик её боялся, почти так же, как Евин папа боялся Евину маму. Однажды её мама пыталась папу убить. Папа отбивался сковородкой, и там, где он случайно маму задел, вскоре возникла раковая опухоль. А через год после смерти мамы и отец за ней последовал на тот свет. Что-то такое важное они делали друг для друга, что не могли жить порознь.

Ева ещё в школе заметила, что, когда она очень злится, предметы перестают её слушаться. Однажды, когда Лёлик после бурной ночи под утро пришёл домой в дым пьяный, расхристанный и пахнущий женским секретом, тёмная волна гнева поднялась от самых Евиных стоп, расширила её зрачки и парализовала тело. И тогда на голову мужа упала хрустальная ваза, стоявшая на итальянской стенке. И лишь потом Еву отпустило и она начала Лёлика душить.

* * *

В ту ночь Еве приснился новый сон. Вереница пролёток, нагруженных чемоданами, растянулась на сотню метров. Она с мужем сидела в одной из них. Они медленно двигались по притихшему городу. Привычная тревога охватила её. При этом она за что-то сердилась на мужа. Он сделал выбор за неё, и она должна была подчиниться. В какой-то момент она вдруг поняла, что забыла дома что-то очень важное. Она просила мужа вернуться, но он был непреклонен. Она смотрела на собранные чемоданы, полные ненужного барахла, и недоумевала, как она могла оставить то, что действительно ценно.

Тут Ева проснулась. Она не понимала или не помнила, что именно забыла дома.

* * *

Утра после пьянки начинались после трёх часов пополудни с того, что Лёлик валялся в ногах. Сценарий был выверен и не менялся. Когда доходило до слов, то были они пошлы до сведения скул.

– Где ты шлялся, ублюдок? Кто эта дрянь, с которой ты сношался?

Вообще-то Еве уже было совершенно всё равно, кто именно был этой дрянью сегодня ночью. Но ритуал, ритуал…

– Рыжик, клянусь, больше никогда вообще это не повторится. Никогда. Про-о-о-ости, любимая (с подвывом). Вот, вот, возьми, примерь.

И откуда-то материализовывалась коробочка с кольцом (камень каратов в пять). Потом Лёлик падал на четвереньки и начинал целовать пальцы ног.

Ева себя подкупать позволяла. Вот только на душе у неё становилось всё тяжелее. Она понимала, что приближается к точке невозврата. Смутное предчувствие катастрофы иногда накрывало её волной паники и холодного пота. Лёлик раз за разом влезал во всё более опасные аферы. Покупал и продавал бензоколонки, поставлял горючее министерству обороны, спекулировал нефтепродуктами. Однако деньги утекали у него сквозь пальцы: в банных оргиях с генералами и депутатами, в ресторанах с прихлебателями, которых набегало за стол до десятка, с женщинами, роившимися вокруг него, как мухи вокруг мяса.

Еве было невыносимо жалко этих тысяч долларов, на которые можно было бы, например, построить дом. Но гораздо жальче было ей своих обманутых ожиданий. Вместо обещанного праздника она оказалась на помойке, в окружении всего того, что так презирала. А что такое для неё праздник, она как-то раньше и не задумывалась. Зато теперь отчётливо понимала: праздника не бывает без любви. А ещё – что ситуацию надо разрешать. Но привычка к сытой жизни удерживала её от реальных шагов. Это Ева тоже ясно осознавала, поэтому не переставала себя корить ещё и за малодушие. И так по кругу.

Очень скоро мрак и самоедство допекли её окончательно, она решила дать мужу последний шанс и поговорить «по-доброму». Ева улучила редкий момент, когда Лёлик оказался трезв и относительно свеж, заткнула поглубже букет упорно рвавшихся наружу матерных слов и начала с обволакивающего мурлыканья:

– Ну что, Лёль, как там дела твои многотрудные?

Лёлик вытаращился на жену – пару дней назад он здорово покуролесил и прощён до сих пор вроде не был, поэтому столь миролюбивый тон удивлял и настораживал. Радостно осклабившись, он пулемётом выдал:

– Всё отлично, Рыжик. Сейчас очень удачный контрактик ломится на нефтянку мою. Подпишу – и махнём на Мальдивы!

Ева отчётливо поняла, что говорить «по-доброму» не получится. Тошно. Она изучающе смотрела на него прозрачными зелёными глазами, слегка наклонив голову.

– Интересно, Лёлик, как тебя убьют – в бане с генералами расстреляют?

Лёлик замер на секунду, а потом вымученно засмеялся.

– Шутишь, Ева. Сейчас всё как никогда в ажуре. Надо рубить баблосики, пока они в руки идут…

Ева перебила:

– Или на стрелке с авторитетными бизнесменами взорвут? Тебе как больше нравится?

– Никак, мля!.. Что ты несёшь вообще, о чём ты? – взорвался Лёлик.

– О будущем, дорогой, о будущем. Которого нет. В нашем доме не звучат детские голоса, здесь нет ни жизни, ни смысла, ни любви. Да и дома, собственно, нет.

– Что?! Ты живёшь в шикарной хате в центре! – возопил он, демонстрируя чудеса тупости. – Ни в чём себе не отказываешь, хочешь – учись, хочешь – на шопинг в Милан гоняй. Всё у нас есть – и будущее, и деньги, и любовь! Я кручусь как могу – и только ради тебя, между прочим!

– Ради меня кокс нюхаешь и баб ублажаешь? – вкрадчиво поинтересовалась Ева, с удивлением отмечая, что её переполняет не ярость, а чудовищная брезгливость.

«Вот он, край», – подумала она про себя.

– Я… – Лёлик запнулся и молниеносно сообразил сменить тему. – Ты детей хочешь, Евушка?

– Я хочу развод, – отчеканила она и вышла.

К чести Евы надо сказать, что слов на ветер она не бросала и начала было готовить развод и пути к отступлению, когда в один судьбоносный для неё момент Лёлик исчез. Он не пришёл ночевать, его мобильный оказался отключён. Никто из его друзей и подельников не знал, где он. Ева сначала испугалась, но потом, обежав мысленным взглядом активы, успокоилась. И решила даже, что так лучше, потому что Лёлик никогда бы её не отпустил с миром и с таким количеством денег.

Позже к ней приходили те, из-за кого Лёлик, собственно, и исчез. Но к тому времени Ева успела продать квартиру и хорошенько спрятать деньги. Приход визитёров её даже слегка обрадовал. Была гарантия, что опостылевший Лёлик не всплывёт в ближайшие пару-тройку лет.

Одна только незадача: Ева оказалась беременна. Она обнаружила это, когда пошёл пятый месяц и в проступившем животике что-то стало конкретно ворочаться, толкаться и постукивать. Она пошла к врачу, и гинеколог, немолодая, ушлая и видавшая виды тётка, посмотрела на неё как на ненормальную.

На Евино счастье, всё у неё протекало легко и беспроблемно. Уютно устроившись на диване, Ева часто представляла себе малыша (она уже знала, что это мальчик), совершенно не вспоминая его папу. Она мечтала, как будут они гулять за ручку в Сокольниках, есть мороженое, кормить уточек в пруду. А ещё Ева радовалась тому, что у неё есть деньги и не надо искать работу. Рожать она уехала в Англию.

Москва. 1996 год

Евино счастье длилось четыре года. Нянечка, тётя Даша, взяла на себя все хлопоты, весь быт, оставив Еве чистую, не омрачённую бытовыми неурядицами и бессонными ночами радость материнства.

Ева гордилась своим Игорёчком. В четыре года у него была совсем мужская фигура, хорошо развитые плечи. А рыжие кудри Ева ему не стригла. Когда они выходили на прогулку, прохожие заглядывались на маму с сыном.

Когда сыну исполнилось четыре с половиной, он впервые спросил Еву про папу. Ева давно готовилась к этому вопросу. Она придумала целую историю: о том, что папа – путешественник, уехал изучать далёкие страны, и с тех пор от него нет никаких вестей, но он обязательно вернётся… Игорёк посмотрел на неё огромными глазищами и заплакал.

* * *

В ту ночь Еве приснился страшный сон. В нём была улица – два ряда маленьких деревянных домов, окружённых глухими заборами. Ворота у тех домов были распахнуты, и поэтому было видно, что́ происходит за ними. Падал снег, но потом оказалось, что это совсем не снег, а пух, но не тополиный, а какой-то другой, потому что на деревьях не было листьев. Во дворах валялись в беспорядке сломанные вещи, какие-то тряпки и лежали окровавленные люди в чёрной одежде. Вся эта картинка была какая-то не то чтобы чёрно-белая, а коричневатая, без ярких вкраплений. Ветер гонял пух по двору, и казалось, что во всём мире не осталось ни одного живого человека.

Но один живой человек всё-таки присутствовал в этих чудовищных декорациях. В долгополом чёрном пальто и шляпе с полями; он шествовал по мёртвой улице, глядя куда-то вдаль, старательно не замечая открытых ворот и дворов. Он уходил и уже почти исчез из виду, когда вдруг в один из дворов вприпрыжку вбежал Игорёк. Он-то был живым, ярким, в зелёной курточке, которую Ева недавно ему купила. Но краски вдруг стали блёкнуть, а движения сына замедляться. И он уже совсем медленно приблизился к лежащим чёрным телам, так, словно он не переступал своими маленькими славными ножками, а его что-то влекло туда, и лёг рядом с ними.

Ева пыталась прорваться в эту картинку, схватить сына, но нечто не пускало её туда, там не было для неё места. Только дом, двор, пух и лежащие фигуры: большие и маленькая. Во сне Ева поняла: если она сейчас же туда не прорвётся, случится что-то необратимое.

* * *

Через неделю Ева заметила, что с Игорем творится что-то неладное. Обычно его было не загнать спать днём. Но теперь он стал каким-то вялым. Несколько раз у него шла носом кровь. И наконец, в четверг его ни с того ни с сего вырвало. Ева уложила сына в постель и вызвала врача из американской клиники, только что открывшейся неподалёку. Пока врач ехал, она не находила себе места, металась от Игорька на кухню и обратно. На отравление не было похоже, и Ева запаниковала. Наконец раздался долгожданный звонок в дверь. Врач осмотрел Игорька, успокоил Еву, взял кровь на анализ, обещал позвонить завтра.

На следующий день он позвонил и пригласил их в клинику вдвоём. Сказал, что нужно дополнительное обследование и консультация специалиста. Ева схватила Игорька и помчалась с ним к американцам. Её встретили дежурными улыбками, ещё раз взяли у сына кровь и оставили в кабинете дожидаться специалиста. Пахло хоть и не так противно, как в детской районной поликлинике, но всё равно чем-то медицинским. Через пять минут вошла немолодая женщина, погладила Игоря по рыжей голове и представилась:

– Меня зовут Антонина Григорьевна. Я детский онколог.

Ева пришла в себя от резкого запаха нашатыря. Игорёк испуганно хныкал на руках у медсестры. Так начались Евины хождения по мукам.

Страшное слово «лейкоз» вошло в её жизнь. Но для того чтобы поставить окончательный диагноз, необходимо было сделать пункцию. Этот момент Еву безумно пугал, потому что после него исчезнет надежда. Но и оттягивать больше нельзя, сказала врач.

Ева не могла поверить, что это случилось с ней и с её Игорьком. Ведь всё у них было так славно. И продолжалось бы ещё много-много лет. «Тут, может быть, ошибка, сейчас она разъяснится», – думала Ева, лукавя сама с собой, когда на следующий день везла Игорька к экстрасенсу. Экстрасенс был проверенный, надёжный, не какой-нибудь там по газетному объявлению найденный. Это он 4 года назад, посмотрев на Лёликову фотографию, объявил, что тот, да, жив, но очень далеко, в Бразилии, и вернётся нескоро. А ещё он тогда сказал Еве странную фразу. Ты, сказал, цветочек, который распустится не сразу. А когда ты распустишься, то сможешь делать всё то же, что и я могу.

В этот раз, едва увидев Игорька, он перестал улыбаться. Поводив над ним руками, сказал коротко:

– Лейкоз. Срочно в больницу, может быть, успеешь, девка. Я помочь тут не смогу.

Вернувшись домой, как подкошенная рухнула Ева на кровать. Теперь, когда для спасительных сомнений больше не было места, её мысль билась в тисках всего лишь двух возможностей: переживет Игорёк первую химию или нет.

Первая химия всегда самая страшная. Самая сильная. Необходимо выжечь весь костный мозг до стволовых клеток, сжечь все бласты, чтобы вырос новый костный мозг, здоровый. Когда начинают лить химию, падает гемоглобин, лимфоциты. Гемоглобин падает к ночи, и утром человек может просто не проснуться. Это кому как повезёт. Через неделю после начала химии показатели самые низкие, иммунитет практически на нуле.

А много ли ребёнку надо? Ведь мамочки заходят в боксы, где лежат их полуживые дети, хоть и в бахилах, но с улицы, полной микробов и вирусов.

И хотя Игорёк с катетером в подключичной вене, благодаря Евиным деньгам, лежал в боксе один, через шесть дней после начала химии у него поднялась температура. Ева сразу почувствовала это, едва прикоснувшись губами к его прозрачному лобику. Она побежала звать врача, и Игорька сразу же забрали в реанимацию. Воспаление лёгких. Это и был последний раз, когда Ева видела его живым.

Ева просидела под дверью отделения реанимации, раздавая деньги всем входившим и выходившим сёстрам, санитаркам, врачам, три дня. Внутрь её так и не пустили; может быть, оно было и к лучшему. Она ловила крохи информации, пытаясь понять по выражению лиц, насколько близко к краю остановился Игорёк. Состояние тяжёлое. Но есть же надежда, есть? Мы делаем всё возможное. Вот возьмите. Не надо, спасибо. Мы и так всё возможное делаем. Сначала она задавала вопросы вслух, потом спрашивали только её глаза. Все три дня Еву била крупная дрожь.

Зав отделением вышел к ней на четвёртый день. Лицо его закрывала привычная маска сдержанного сочувствия – он делал свою работу. Организм не справился. Он не мучился. Ты молодая. У тебя ещё будут дети.

Жить дальше было невозможно. Нестерпимо. Дышать больно. Боль раздирала тело. Ева вцепилась в волосы и завыла, согнувшись пополам. Прибежали две медсестры, взяли её под руки, сделали укол.

Ева не помнила, когда и как добралась домой. Рухнула на четвереньки в прихожей, почему-то ползком дотащилась до серванта, где хранила лекарства, что-то глотала, чем-то запивая, и с этого момента начались выпадения из реальности.

* * *

Она снова попала в тот сон, который приснился ей перед болезнью Игорька. На этот раз ей удалось прорваться внутрь страшной картинки. Её ребёнок лежал рядом с женщиной, которая ещё была жива. Ева медленно приближалась к ним. Неожиданно Еву втянуло в тело этой женщины. Она ощутила жгучую боль в животе и в то же время полную отстранённость от происходящего. Она лежала на старинной книге с хорошо знакомым названием. От книги шло обволакивающее тепло, гасящее боль. Над ней нависла чья-то тень. Чьи-то руки обняли её. Ей очень важно было что-то сказать этому человеку, но губы уже плохо слушались. В следующий раз Ева вынырнула уже в реанимации. Нянька тётя Даша пришла вовремя, открыла дверь своим ключом, вызвала скорую. Еву успели довезти.

* * *

С тех пор Евины сны изменились. В них она не была собой. Она проживала чужую жизнь, не имевшую ничего общего с её собственной. Иногда ей снилось, а вернее, она чувствовала, что она девочка, сидит рядом с полузакрытой дверью и напряжённо слушает, что́ там происходит. До неё долетали обрывки фраз на незнакомом языке. Однажды ночью она вдруг поняла, о чём говорят собравшиеся за дверью мужчины. Это было как-то странно.

Иногда во сне она разговаривала с седобородым человеком – своим отцом, как она поняла позже. Как-то он заметил её, слушающую под дверью. Она очень испугалась, что её накажут, но вместо этого он внимательно на неё посмотрел и о чём-то спросил. Когда Ева проснулась, она не могла вспомнить, какой вопрос был ей задан, она помнила только, что она ответила правильно. И отец был удивлён и доволен.

В этих снах не было логики, не было последовательности. Она не всегда могла вспомнить их, когда просыпалась. Иногда она чувствовала себя в них взрослой, её звали Мириам, и у неё были дети.

Со временем странные сны стали посещать Еву всё чаще. Уже почти каждую ночь. В одном из снов Мириам сказала ей – найди Книгу! Какую книгу? Она совершенно не поняла, о чём речь. Однако, проснувшись, Ева знала, где искать. В той самой железной шкатулке, которая осталась от бабушки. Название этой книги было написано незнакомыми знаками, похожими на иероглифы. Ева всматривалась в них, ей казалось, что она почти понимает смысл написанного или вот вот-вот его ухватит. Перед ней было что-то очень знакомое из её снов.

И однажды, копаясь в интернете, Ева наткнулась на эти слова. «Сефер Йецира» – Книга Творения[3]. Она бросилась глотать найденную информацию, и вдруг в голове её пазл сложился. Она поняла, на каком языке разговаривала во сне, кого и чему её ночной отец учил за полузакрытой дверью.

* * *

С этой книгой Ева пошла за разъяснениями, но, главное, за утешением к известному раввину-каббалисту. Если её сны связаны с этой таинственной книгой, то кто, как не он, сможет ей разъяснить, что́, собственно, происходит. Ей очень хотелось кому-то излить своё горе и понять, почему умер её сын.

Раввин цепко её оглядел, оценил возможную стоимость, перспективы и вкрадчиво пригласил в общину. Про ребёнка спросил, был ли обрезан, а потом сказал, что душа его всё уже на этой Земле отработала, для чего была послана, и ещё что-то про искупительную жертву. Когда Ева вытащила книгу, раввин сильно удивился, спросил, откуда эта книга у неё. Потом сказал, что это величайшая реликвия и место ей в синагоге, а изучать её могут лишь женатые мужчины старше сорока лет.

Ева книгу не отдала и на раввина разозлилась. А ещё сильнее разозлилась на еврейского Бога, на этого злобного духа Синайской пустыни, потому что возложила на него персональную ответственность за смерть сына. Светоносный создатель Вселенной и этот мстительный, ревнивый и злобный дух, устраивавший периодически избиения присягнувшего ему народа за недостаток преданности, не имели ничего общего… А может, там просто никого нет. А если есть, то будь он проклят! Взгляд, конечно, очень гностический.

Тётя Даша приходила, помогала по хозяйству. Видя Евину муку, однажды предложила пойти с ней к батюшке. Пойдём, сказала, со мной в храм, может, полегчает…

Они пришли в красную церковь неподалёку от метро Рижская.

Каково же было Евино изумление, когда в батюшке она узнала своего одноклассника Кешу, того самого, что позорил её своей любовью. Он звался теперь отец Иннокентий.

После службы подошли к нему. Не сразу. В очереди пришлось постоять. Они последние были.

Иннокентий сразу её узнал. По лицу его пробежала волна удивления, замешательства, потом батюшка просиял. Но чуть позже понял, что не радость привела Еву к нему, не желание повидаться после стольких лет. Чёрная одежда, серое лицо, и только волосы – по-прежнему рыжие.

Он пригласил их с Дарьей в притвор. Сели на лавку, и Дарья, утирая глаза платочком, сказала:

– Вот, батюшка, сыночек у неё умер. – Потом добавила, глядя на Еву: – Я тебя на улице подожду.

Иннокентий и Ева остались одни.

– Не знала, что ты стал священником, – сказала Ева, помолчав, вспоминая, как именно они расстались.

– Уверовал, служу. А ты, Ева? Замуж вышла, в университет поступила? Слухи дошли.

– Нет больше у меня мужа, Кеша. Свалил. За бугор. От подельников подальше. Да и скатертью дорога. Сын был единственной моей радостью. Теперь и его нет. Жить незачем стало.

– А ты иначе об этом думай. Бережёт тебя Господь – мужа такого отвёл. Уповай на Него, и Он не оставит.

– Может быть, и прав ты, Кеша. Или как тебя теперь называть, отец Иннокентий?

– Да называй, как тебе удобней.

– Сколько сыну твоему было? – спросил Кеша, помолчав.

– Четыре годика всего.

Евины глаза наполнились слезами. Размякла она внутри, показалось ей, что сейчас найдёт она утешение, и рухнет в него, как в перину, и забудется… Кешин голос звучал так умиротворяюще, так доброжелательно…

– И некрещёный, поди?

– Да, я и сама некрещёная…

Отец Иннокентий сверкнул глазами.

– А ты не думаешь, что горе такое у тебя неспроста, а чтобы обратилась ты к Господу? Господь тебя позвал, в церковь привёл, потому что ребёночек твой, хоть и безгрешный, а не в раю теперь, не крестила ты его. А пожил бы, нагрешил бы – может, по папиным стопам пошёл, и хуже сталось бы?.. И если ты не примешь Христа, то не войдёшь в Царствие Небесное, не спасёшься. А когда крестишься, то сможешь за сынка читать святому мученику Уару, чтобы в рай он попал, ангелом светлым стал…

На этих самых словах Ева встала и посмотрела Кеше в глаза. Что-то такое было в её взгляде, что Кеша тоже вскочил. А Ева взялась рукой за тяжёлую лавку, на которой они сидели, и перевернула её. Кеша вжал голову в плечи, ожидая удара, однако его не последовало.

– А я левую щёку подставлю, лишь бы… – успел крикнуть он. Но никто его уже не услышал.

Ева выбежала из церкви, пронеслась мимо Дарьи, выскочила на проезжую часть. Пришла в себя от мерзкого визга шин об асфальт. Из успевшей затормозить в полуметре от неё машины вылезла дебелая блондинка и принялась поливать Еву матом. Время замедлилось и загустело. Голос блондинки был похож на звук старого катушечного магнитофона, который зажевал ленту.

Ева посмотрела на небо. Там было пусто.

Москва. 1996–1997 гг.

Ева на тропе войны

Однако пусто было не только на небе. Болезнь Игорька истощила Евины финансы. А что́, собственно, она умела делать? Чем мог заняться гуманитарий широкого профиля после истфака в эпоху первоначального накопления капитала?

Ева позвонила московскому другу отца, тоже бывшему парткомычу, который возглавлял скучный журнал «Военно-промышленное обозрение». Тот ей обрадовался, они встретились, и уже очень скоро Ева стала внештатным корреспондентом этого страннейшего коммунистического издания. Впрочем, ей было безразлично, где и чем заниматься, лишь бы платили деньги, чтобы можно было о них не думать. Она вначале и не вникала, кто оплачивает банкет, сиречь содержит журнал. Между тем журнал и его главный редактор были совсем не просты.

Каждое предприятие, чья военная продукция востребована, «крышуют» свои специальные генералы. Силовые генералы бывают Нордические и Соборные. Нордические считают, что в свое время Владимир зря крестил Русь и это был жидомасонский заговор. У них главная икона – Святослав, отказавшийся креститься, а русский народ является наследником «северной арийской цивилизации» и Гипербореи. А Соборные – наоборот, за православие, Третий Рим и Путина в храме Христа Спасителя по праздникам. Вне зависимости от идеологии, бо́льшая часть денег из госзаказа тем или иным образом оседает в их силовых карманах. «Военно-промышленное обозрение» принадлежало Нордическим.

Денег поначалу было совсем немного, поэтому Ева постоянно искала подработку. А ещё она искала забытья. Для этого существует много проверенных путей. Ева по ним прошлась, но скоро поняла, чего ей не хватает. И тогда стала проситься у парткомыча в какую-нибудь горячую точку.

Хотя он и был другом Евиного отца, но не его ровесником. Он, собственно, был первым, по кому прошлась Ева. Его звали Павел Семёнович. Был он белёс и упитан. И он, конечно, не собирался Еву отпускать ни в какое опасное место. Она ему была дорога, рыжая, хотя он был глубоко женатым человеком.

* * *

В ноябре 1997 года они вместе поехали в Египет отдохнуть и развеяться.

Как-то, нежась с утра в кроватке, Павел Семёнович щёлкал пультом, листая каналы. Почти все они были заполнены одним – вчерашним терактом в Луксоре: боевики египетской исламистской группировки «аль-Гамаа аль-Ислами»[4] убили пятьдесят восемь иностранных туристов и четырёх египтян, осматривавших памятники Луксора. Прямо на развалинах храма женщины-фараона Хатшепсут. И тут Ева предложила: «Раз уж мы здесь, может быть, съездим, сделаем репортаж, так сказать, из первых рук…» К слову, у них были с собой бейджи «Пресса» – так, на всякий случай. Взяли такси и поехали.

На месте всё было оцеплено. Пресса и телерепортёры толпились за ограждением. Но даже с этой дистанции были видны следы крови. Их не сразу, но пустили осматривать место трагедии.

Офицер полиции рассказал, как всё произошло. Утром очередная группа туристов подъехала на пассажирском автобусе. После досмотра и покупки входных билетов туристы вошли на первую террасу храма. В это время террористы подбежали ко входу в храм, где расстреляли полицейских, билетёров и гидов. Четверо из террористов бросились за туристами, двое остались охранять вход. Исламисты догнали группу и открыли по ней шквальный огонь. Боевики использовали оружие советского производства, украденное во время нападений на полицейские участки в Египте незадолго до теракта. Тех, кого не достала пуля, добивали ножами. Среди погибших была пятилетняя девочка.

На обратном пути спутники долго спорили о природе терроризма. Ева в первый раз увидела кровь так близко. Ей казалось, что зрелище должно было произвести на неё большее впечатление. Больше ужаса, больше ада! Она же этого и хотела! Думала, что почувствует себя живой! Но нет. Что-то перегорело в её душе со смертью сына. Она была подавлена, но не более.

Перед глазами вставали застывшие лужи крови, невольно запуская поток ассоциаций. Историческое образование здорово структурировало Евины мозги, поэтому аналогии между прошлым и настоящим, между погромами и террористическими атаками возникли сами собой. Те же беспомощные заложники трагически сложившихся для них обстоятельств гибнут ни за понюх, тот же фанатичный, ошалевший от безнаказанности сброд якобы действует во имя веры. Там – веры в распятого евреями Христа, здесь – веры в Аллаха и во имя джихада. И этот Бог, принимающий свои кровавые жертвы, и никогда не случающийся вовремя «аз воздам». Как же всё дико и бессмысленно! Ничто не меняется.

Когда Ева с главредом вернулись в Москву, то сделали об этом отличный репортаж, и так прошло её боевое крещение. Так Ева вышла на тропу войны.

Кишинёв. 1903 год

В течение всего дня 7 апреля, с рассвета до восьми часов вечера, в Кишинёве совершались зверства, каких не бывало в прежних погромах. Видя себя беззащитными, отданными на произвол дикой толпы, многие еврейские семейства прятались в погребах, на чердаках, а иногда искали спасения в домах соседей-христиан, но везде рука убийц настигала несчастных. Евреев избивали самыми варварскими способами: многих не добивали, а оставляли мучиться в предсмертных судорогах; некоторым вколачивали гвозди в голову или выкалывали глаза; малых детей сбрасывали с чердаков на мостовую и разбивали их головки о камни, женщинам вспарывали животы или отрезали груди. Многие женщины подверглись зверскому насилию. Один гимназист, на глазах которого хотели изнасиловать его мать, вступил в бой с негодяями и своей жизнью спас её честь: его убили, а матери выкололи глаза.

Пьяные банды врывались в синагоги и рвали в куски, топтали и грязнили пергаментные свитки Торы. В одной синагоге старый шамос[5], одетый в молитвенную ризу, своею грудью заслонил от осквернителей ковчег со священными свитками и был убит на пороге святыни. Весь день по улицам тянулись возы с ранеными и убитыми евреями к больницам, превращённым в полевые перевязочные пункты, но и это зрелище не заставило полицию остановить резню.

Русское общество, за единичными исключениями, нигде не вступалось за избиваемых; «интеллигентная» публика – чиновники с женами и детьми, учащиеся, адвокаты, врачи – спокойно гуляла по улицам и равнодушно, а порою и сочувственно наблюдала за ужасной «работой».

Москва. 1997–2005 гг.

У Евы оказалось бойкое перо, и она быстро проделала путь от внештатника до полноценного репортёра, а потом даже и обозревателя-аналитика. Её заметили.

Поскольку она не привыкла себе в чём-то отказывать, денег всё равно не хватало. И однажды, через несколько лет после начала журналистской карьеры, она изменила родному изданию с конкурирующим, где напечатала какой-то обзор под псевдонимом. Конкурирующее издание было идеологически противоборствующим родному, но Еву это не смутило. Она быстро поняла, что именно от неё хотят. Речь шла о событиях Второй чеченской войны. Их оценки государственниками и представителями «либерального» крыла были противоположны.

Еве было о чём рассказать. В Чечне она бывала. Именно там она познакомилась и подружилась с Николаем Симаковым. Николай, фотограф от бога, перебивался репортажными съёмками из горячих точек. За это хорошо платили. А деньги ему были ох как нужны: у него недавно родилась двойня.

Однажды в Чечне Ева попала в плохую историю. Её и Николая почти украли некие полевые командиры. Какие издания представляли журналисты, были они за свободу Республики Ичкерия или против шариатского государства, не имело никакого значения. Это был просто маленький и вполне легитимный бизнес. Николай тогда спас Еву и себя. С тех пор они крепко дружили. Ева перетащила Колю на постоянную работу в своё вполне платёжеспособное «обозрение» и дальше старалась работать с ним в паре.

А для своих новых работодателей Ева находила кучу доводов, в том числе и исторических, в зависимости от поставленной заказчиком задачи. Если либеральная интеллигенция видит в чеченцах борцов против режима – да ради бога, а если государственники хотят бороться против Исламского государства, тоже хорошо.

Её забавляла эта игра смыслами, выворачивание фактов наизнанку, калейдоскоп осколков добра и зла, который при встряхивании давал новую картинку – негатив предыдущей. Справедливость и несправедливость перемешивались ею в разных дозах и делали абсолютно убедительными для читателя все её доводы в зависимости от текущей идеологии издания. Она часто думала о себе как о проститутке, но не испытывала вины, скорее наоборот. Эта была малая часть её мести Тому, Кто отнял жизнь у её ребёнка.

По роду деятельности ей часто приходилось сталкиваться с фотографиями замученных людей с той и другой стороны, однако она не впускала ужас в своё сердце. Ничего личного, только бизнес.

Её сердце открывалось только во сне, когда приходила Мириам.

Часть вторая

Оружейный барон

Москва. 2006 год

Встреча

Их встреча случилась в конце июня. Ева устала. Долгая жара измотала её, как, впрочем, и всех москвичей. Но вчера она закончилась грозой и смерчем, и сегодня в воздухе было разлито озоновое благоухание. Гроза стала единственным радостным событием в Евиной жизни за последний месяц. Озон щекотал ноздри и противоречил ощущению бессмысленности, наполнявшему Еву от пяток до макушки. Надо было срочно изыскивать позитив, и, перебрав варианты, она остановилась на органном концерте. Не так уж много мест в Москве, куда не стыдно идти одной – и католический костёл как раз то, что нужно.

В воскресенье в центре было пусто. Но рядом с костёлом припарковаться, конечно, было негде, и ей пришлось пройти пешком метров сто. Принаряженный народ толпился в переулке перед входом, и у Евы спросили лишний билетик. «Ну вот, – подумала она. – Облом». Концерт давала известная немецкая органистка, но кто же мог подумать, что в отпускную пору это событие вызовет такой ажиотаж. Мало отдушин осталось у москвичей, чтобы хоть ненадолго сбежать из давящей атмосферы этого города: орган да джаз.

Однако отступать Еве было некуда. Возвращаться, несолоно хлебавши, в пустую квартиру… Да уж только не это. Она остановилась на ступенях перед входом и призадумалась. Когда-то в юности ей приходилось стрелять билетики в театр. Делать это надо на дальних подступах к заведению, а не там, где толкутся все. К Еве вернулась уверенность, она сбежала по ступенькам и двинулась к метро.

Прохожих было не слишком много, и ей сразу бросился в глаза высокий элегантный мужчина, шедший навстречу. «Нет у вас лишнего билетика на концерт?» – спросила она, уже зная ответ к паролю. Лишний билет у него был. Ева автоматически достала бумажник, но незнакомец жестом остановил её. «Я вас приглашаю». У Евы промелькнула мысль: «Мужик. Надо же, не перевелись ещё…» Она оценивающе оглядела своего спутника. «А впрочем, что мне с того?»

В костёле было прохладно. Народ неторопливо рассаживался. Еве и её кавалеру досталась скамья с подушечками.

– Как вас зовут? – наконец догадалась спросить Ева.

– Александр, – улыбаясь, представился новый знакомец.

– Спасибо, Александр, что вы меня подобрали, так не хотелось возвращаться домой ни с чем. Моё имя Ева.

А про себя подумала: «И кому же предназначался второй билет?»

Но тут вышла строгая тётенька в чёрном и начала объявлять программу. Все стихло, и через несколько минут на Еву, Александра и замерший в ожидании зал обрушились первые божественные аккорды.

В перерыве, пока обменивались вежливыми, ничего не значащими фразами, Ева с интересом оглядела своего спутника. Элегантно, но немного старомодно, слишком классически одетый, подстриженный «под скобку», он производил двойственное впечатление. Его уверенные, властные манеры диссонировали с ощущением надлома или глубокой усталости. Высокий лоб, тяжёлый подбородок и в то же время немного отсутствующий взгляд.

Всё это Еву заинтриговало, но мощная низкая звуковая волна фуги вновь подхватила и унесла её далеко, в пространства, для которых нет названия ни на русском, ни на каком-либо другом языке.

Вернувшись на землю, Ева поняла, что её правая нога ужасно затекла. Народ неторопливо потянулся к выходу, а она все ещё не могла наступить на предательскую ногу. Александр тоже остался сидеть и с интересом на неё поглядывал. Пауза затягивалась, и Ева наконец созналась в собственной немощи. Александр галантно предложил свою руку, и вместе они двинулись на улицу. Сотни иголок продолжали колоть её ступню, и Ева вспомнила Русалочку Андерсена.

– Давайте пройдёмся немного, хотите? – предложил Александр.

Это было последнее, чего Еве хотелось в данную минуту.

– Ох, нет, – смущённо промямлила она, – у меня каблуки не для прогулок.

– Тогда давайте где-нибудь посидим, – не унимался Александр.

– А вот это пожалуйста, – обрадовалась Ева.

Перспектива одинокого вечера прямо на глазах трансформировалась во что-то неожиданно приятное.

Тёплые июньские сумерки, пустая Москва создавали иллюзию нереальности, декораций, в которых начинал разворачиваться следующий акт пьесы, и вдруг заколотилось сердце от странной значимости происходящего. А ещё Еве показалось, что она чувствует на себе чей-то взгляд. Она оглянулась, но никого не заметила.

Отойдя совсем недалеко от костёла, наша пара наткнулась на весьма приличный ресторан с верандой. Когда они уселись и что-то заказали, Ева подняла глаза на Александра и попросила:

– Расскажите о себе чуть-чуть. Я всё гадаю, кто вы…

– Я торгую оружием, – с деланой небрежностью ответил Александр.

Повисла пауза.

– Хорошо хоть не наркобарон, – наконец нашлась Ева.

Она почувствовала неловкость, потому что уж о российской торговле оружием она кое-что знала не из газет и точно не собиралась подставлять свои уши под лапшу, однако решила пока не демонстрировать излишнюю осведомлённость в вопросе. Это умалило бы её женственность.

Ева с младенчества привыкла к тому, что мужчины в её присутствии пушили хвосты и выпячивали грудь колесом, и Александр делал то же, что и остальные. В конце концов, он спас её от одиночества на сегодняшний вечер, ей не хотелось разочарований и не хотелось судить его слишком строго. У него был такой высокий мощный лоб, такое интеллигентное лошадиное лицо, всё в её вкусе, и вечер начался так приятно…

Евин новый знакомец ничуть не чувствовал себя обескураженным своим признанием, и полились рекой рассказы о поездках, правительственных делегациях, суммах контрактов… С одной стороны, Ева обречённо поняла, что ей демонстрируют статус и остаётся только перетерпеть, но её профессиональное ухо уже отметило знакомые обороты, и значит, всё это могло быть правдой.

Мысленно послала ему призыв «Давай уже, заканчивай скорее» и невербально дала понять, что информация оценена, покивав и похлопав ресницами. Всё-таки жизнь её чему-то научила.

Выпили шампанского. Для похода в костёл, пусть даже и на концерт, одета она была не совсем комильфо: рваные джинсы, туфли на шпильках, обтягивающая майка. Завершала картину копна кудрявых рыжих волос, небрежно подхваченных заколкой. Хотела Ева того или нет (а скорее всего, хотела), выглядела она соблазнительно. Александр, впрочем, совсем не торопился к ней приставать, галантно соблюдая правила игры, то бишь приличия – и Еве это нравилось.

Когда он прекратил наконец хвастаться и удалось заговорить о сокровенном, выяснилось, что он уже полгода как один. «Расстался с женой, к сожалению». Ева в очередной раз проявила мудрость и расспрашивать не стала. Потому что была в его рассказе какая-то недосказанность, какой-то подводный камень, который он умело обходил. Если «к сожалению», то зачем расставаться, что это за обстоятельства непреодолимой силы, которые могут такого мощного мужика оторвать от его женщины?

У Евы уже довольно давно никого не было. Если не считать главного редактора, который стал скорее родственником, чем любовником. «Почему бы и нет», – подумала она.

Кроме того, её не оставляло странное чувство неизбежности происходящего. Как будто они произносят выученный текст, а роли давно расписаны, и оба об этом знают. И знают, что́ произойдёт дальше. И оба не в силах изменить ни слова и вырваться из пьесы.

Они устроились на открытой веранде и ели клубнику из одной тарелки. Вернее, как и ожидалось, Александр уже кормил её, слегка касаясь пальцами её губ.

Еве казалось, что она чувствуют на себе чей-то взгляд. Она пыталась незаметно оглядеться. Ей вдруг пришло в голову, что это Лёлик воскрес из небытия и её выследил. Но в обозримом пространстве ничего подозрительного не наблюдалось. Ещё одна пара сидела через три столика и ворковала. Ева отметила про себя, что девушка никакая, а мужчина интересный. Они пришли чуть позже.

Александр наконец обнял её, потом его рука проскользнула в прореху на джинсах, и Евиному колену стало щекотно. Сначала. Но он ласкал умело, и уже через несколько минут Ева поняла, что плывёт. Напряжение нарастало и достигло пика прямо там, в ресторане, и острое наслаждение молнией рассекло её тело. Саша довольно рассмеялся.

После ресторана они расстались. У Александра были какие-то дела. Он дал Еве свою визитку, присовокупив странное напутствие: «Смотри, может быть, ты и не захочешь со мной больше встретиться». Ресторанная челядь проводила их такими понимающими взглядами, что Еве стало не по себе.

Едва добравшись до компьютера, Ева тут же разыскала Сашу в «Яндексе». Оказалось, что она поторопилась с выводами и – о господи! – Саша не просто хвост пушил, он действительно торговец оружием. А заодно и его производитель. И конструктор. Опять вспомнился Лёлик. И неприятные догадки о возможном развитии событий сконцентрировались в навязчиво стучащей мыслишке: «Вот только этого мне и не хватало».

На следующее утро Евины мысли, не спрашивая хозяйку, продолжали крутиться вокруг вчерашнего. И тени сомнений в том, что ничего, кроме неприятностей, от этого знакомства не произойдёт, у Евы не было. Потому что неприятности и скандалы плотным коконом окутывали имя Александра Конькова. И она благоразумно решила свинтить, пока не поздно.

Лазая по интернету, она выяснила, что Александр был директором крупного оборонного предприятия под названием «Вулкан». Предприятие производило уникальные гранатомёты и управляемые бомбы, располагалось оно почти в центре Москвы на лакомом куске земли, до которого было много охотников. Против него возбудили уголовное дело и привлекли к суду за нецелевое использование копеечных средств – надуманное нелепое обвинение: дело явно было заказным. С ним обращались неоправданно жестоко даже по новорусским рейдерским меркам, невзирая на его многочисленные регалии.

Но Александр не сдавался. Он любыми средствами пытался защитить своё детище от захвата, даже и ценой собственного здоровья. Но силы были неравны, и когда Ева читала, как его силой извлекали из больницы, прочитанное отзывалось физической резью в животе. Бессмысленное, казалось бы, сопротивление, донкихотство, но оно оказалось крючком, который Ева заглотила и с которого ей было не соскочить.

Её заворожил масштаб личности этого человека, его нежелание мириться с тем, что он всего лишь пешка, всего лишь фигура на шахматной доске, а двигает фигуры кто-то другой.

Ева с молоком матери впитала ненависть к власти, равно как и чисто русское сочувствие к гонимым, не разбирая, прав ли, виноват. А он однозначно был гонимым, сопротивлялся произволу и несправедливости, а значит, они были по одну сторону баррикад. Хотя каких баррикад? Она слишком мало о нём знала.

В этой куче информации, почерпнутой в интернете, проскользнуло ещё что-то интересное, в чём Ева не смогла разобраться сразу, но что её чрезвычайно зацепило.

* * *

И надо же такому случиться – через два дня Павел Семёнович дал Еве задание написать цикл репортажей об Александре Конькове – уже долгие годы бессменном директоре КБ «Вулкан» – и о его любимом изобретении – гранатомёте с кумулятивным зарядом, пробивающем броню всех известных человечеству танков. Нордическими хозяевами издания Павлу Семёновичу было поручено сделать серию выстрелов в информационной войне против «Вулкана» и его директора.

Еве этого ничего знать не полагалось. Ей нужно было только отрекламировать Конькова с его гранатомётом. Однако после проведённого накануне небольшого расследования она была в курсе несколько больше, чем предполагал главред.

«И как такое может быть? – подумала Ева. – Так не бывает».

Ей стало страшно. Её затягивало в опасную историю, к которой даже приближаться не хотелось. Ева приняла решение перевести отношения в официальное русло.

Она позвонила Александру на мобильный. Он сразу узнал её.

– Привет, – как ни в чём не бывало начала она. – Можешь говорить?

– Для тебя всегда свободен, – галантно ответил Саша.

– А я по делу. Ты мне опрометчиво дал визитку. А я тебе свою – нет. А зовут меня Ева Громова. Я журналистка, обозреватель «Военно-промышленного вестника». И сегодня получила задание сделать о тебе и твоём гранатомёте серию статей.

Повисла пауза.

– Ты со мной специально познакомилась, – спросил Саша. – Зачем? Я бы тебе и так в интервью не отказал.

– Ты, конечно, можешь мне не верить, но всё произошло случайно, сама не понимаю как.

– Нет, голубушка, таких случайностей не бывает. Не надо меня за идиота держать.

– Мамой клянусь, случайно. Сама в шоке. – Ева уже начала раздражаться. – Короче, статью будем делать?

На работе Саша выглядел несколько иначе. В своём КБ он смотрелся почти типичным красным директором, в плохо сидевшем костюме и немодно повязанном галстуке. Ева подумала: «Интересно, это он специально? Мимикрирует?» И только умные, выразительные глаза да домашняя стрижка под горшок, с Евиной точки зрения нонконформистская, выдавали в нём недавнего Александра, которому удалось произвести на Еву столь сильное впечатление.

И да – его внешность разрушала цельный образ человека системы. Это Ева отметила ещё при первой встрече. Но про это ей писать не поручали.

Как опытный журналист Ева знала, что надо сначала расслабить и расположить к себе клиента. Она ожидала, что сделать это после таких неожиданностей будет непросто. Оттого и начала с тривиального: сколько госпремий, сколько патентов, какие ордена и звания.

– Ты мне, конечно, об этом рассказывал, но я не запомнила, тебя же не затруднит повторить?

Всё это у Александра Конькова имелось в избытке. Ева вынула диктофон и начала работать. Потом пошли вопросы по существу: какие преимущества у его гранатомётов, есть ли в мире аналоги, кто будет их потребителем… Ну и, ясен перец, аналогов не было, а потребители – весь мир. Собственно, из этого материала уже можно было слепить подходящий обзор.

Саша смотрел на неё с удивлением.

– То есть ты намедни весь вечер меня разыгрывала, что ли?

– Нет, просто притворялась женщиной. – Ева невинно потупила глаза. – Кстати, ещё тогда хотела тебя спросить: а зачем нам столько оружия в мирное время, мы же не собираемся ни на кого нападать?

Коньков посмотрел на неё как на идиотку.

– Вопросы национальной безопасности для России – это, прежде всего, вопросы военной безопасности, и они актуальны всегда. Да и мирное время – понятие условное. Ты прекрасно знаешь – у нас есть «кровные» друзья, которые со времён холодной войны навязывают всем однополярное мироустройство. Наша страна этого допустить не может – важно сохранять паритет и обороноспособность. Поэтому Россия всегда готова ответить на любые вызовы. Как и помочь стратегическим партнёрам с поставками оружия. Пример тому – успех нашего предприятия. Но мне сдаётся, что я говорю какие-то уж чересчур очевидные для военного обозревателя вещи, разве нет?

– Ты же видишь, я выключила диктофон. И официальную точку зрения я не хуже тебя могу огласить и сделаю это в статье, хотя к паритету твоё оружие отношения не имеет. Я спрашиваю лично тебя. Мне интересно, для чего это тебе? Ты же умище, талантище. Взрыв моделируешь, мог бы двигатели для космических ракет ваять или…

Тут Александр её перебил:

– А пойдём обедать, там и поговорим.

И они пошли. По дороге Ева еще раз вспомнила, что не надо бы связываться. Они вышли за проходную и сели на улице в маленьком ресторанчике неподалёку. Несмотря на скромный внешний вид, кухня была на высоте. Александр начал:

– Я надеюсь, ты мне всё-таки расскажешь, как так получилось, что мы с тобой случайно, – он выделил голосом это слово, – встретились в костёле? Тебя кто-то попросил следить за мной? Или ты по своей инициативе? Так сказать, горишь на работе?

Ева поперхнулась.

– Я похожа на агента спецслужб?

– Вообще-то похожа. Ты здорово умеешь перевоплощаться.

Это была чистая правда. Ева на интервью пришла в строгом костюме и скучной блузке. Волосы подобраны в тугой узел, минимум косметики – явно старалась мимикрировать в нечто безликое. Синий чулок, да и только. И так оделась она намеренно, потому что решила закончить отношения и слиться с пейзажем, но оказалось, что Александра это как раз заводит…

– А просто в случайность ты не веришь?

– Шутишь?

– Ах так? Сейчас я тебе приведу примеры фантастических случайностей, – Ева руками показала «кавычки», – которые известны всему миру. Ты знаешь, например, что среди пассажиров, погибших в авиакатастрофе 12 ноября 2001-го в Нью-Йорке, были те, кто спасся во время терактов 11 сентября. Их двое было: мужчина и женщина. Они оба по разным причинам покинули здания за несколько минут до теракта и оба погибли в авиакатастрофе в ноябре 2001-го на рейсе в Доминикану. Я-то думаю, что это не было случайностью, но для тебя, материалиста, это, конечно, совпадение.

– Ты хочешь мне доказать как раз обратное. Что наша встреча так же не случайна, как жизнь и смерть этих двух невезучих американцев?

– Может быть. Но вот чего я точно не делала, так это не следила за тобой. И вообще ещё два дня назад не знала о твоём существовании.

– Ну и как? Ты рада, что мы познакомились?

– Рада. Но я о тебе на самом деле мало знаю. Вернее, я теперь знаю много о твоих победах, поражениях и кумулятивном заряде, но, честно говоря, меня интересует другое.

– Что же?

– Почему ты один? Что случилось с твоим двадцатилетним браком? Я всегда завидовала людям, которые могут так долго продержаться вместе. И тем жальче, когда всё это распадается.

– Жена подала на развод, когда у меня проблемы начались. Подала на раздел имущества. Видимо, боится, что конфискуют…

– Но почему, – воскликнула Ева, – почему она так…?

– Вот ты мне и ответь на этот вопрос. Кто вас, женщин, разберёт, – мрачно подытожил Александр.

На самом деле Александр лукавил. Татьяна – жена Конькова – подала на развод не сразу. Ей сначала прислали несколько фото, где Коньков был запечатлён вместе с переводчицей во время командировки в Индию. Но это было ещё полбеды. А потом ей кто-то стал названивать с неопределяющихся номеров и рассказывать подробно весь её день: где была, что делала. День Тани и сына в Лондоне.

Она сначала пыталась поговорить с Сашей по-хорошему. Просила его прекратить дразнить гусей, пожалеть семью. Но не тут-то было. Александр закусил удила. Слишком многое оказалось поставлено на карту. Это же не РЯДОВАЯ разборка про направление валютных потоков. Речь шла о том, тварь ли он дрожащая или. И он решил, что за это свое право он будет биться до конца. А жена должна быть тылом. Крепким.

Но Татьяна не захотела в этой войне участвовать, да и за время совместной жизни накопилось у неё много обид. Измены, аборты… Саша совсем её не берёг. Но вместе они были со студенческой скамьи, и, выйдя замуж за лейтенанта, бросать его генералом, со всеми положенными генералу славой и довольствием, было ей как-то не с руки. А вот сейчас настал подходящий момент. И тогда она выкатила Саше ультиматум. Саша в ответ только посмеялся, но на следующий день Таня подала заявление на развод.

Те, кто следил за ней, могли радостно потирать ладошки: цель была достигнута, ещё один удар по несгибаемому Конькову нанесён. Мужик, всю жизнь проживший в браке, оставшись один, слабеет.

Ничего этого Александр Еве рассказывать не собирался, справедливо полагая, что лучше в этой истории выглядеть жертвой. И правильно, потому что Ева про себя подумала: «Вот же сука». Но сказала вслух другое, поскольку позорить бывшую жену – это уж совсем последнее дело:

– Наверное, у неё были ещё какие-то причины. Вряд ли тут страх конфискации. Но мне спокойней знать, что ты свободен.

– Так значит, я тебе интересен не только с профессиональной точки зрения? – заулыбался Саша и положил руку Еве на коленку.

– Конечно. Единственное, что меня смущает, – это глубина твоего погружения в военно-политическую доктрину.

– Почему? Я, между прочим, член ЕдРа. И не последний член.

Ева расхохоталась, так двусмысленно это прозвучало.

Он позвонил ей через два дня, и, несмотря на решение быть благоразумной, Ева записала адрес, села в машину и поехала в гости. Что-то двигало ею, что-то более сильное, чем просто желание секса с красивым мужиком, и даже хорошо развитый инстинкт самосохранения не смог её остановить.

Всё случилось молниеносно. Саша обнял её на пороге, и Ева, не успев опомниться, оказалась в его постели. Ощущение силы и заботы обволакивало её, и она наконец расслабилась, забыла, кто она и откуда, притворилась обыкновенной женщиной, отдала всю инициативу Саше, позволив ему ласкать её, как ему заблагорассудится.

Они начали встречаться. Чем больше Ева его узнавала, тем больше он ей нравился. Она была совершенно очарована его интеллектом, необычайной начитанностью, блестящим логическим умом. Да, именно очарована, потому что, когда Александр начинал о чём-нибудь рассказывать, Ева замирала, ловя каждое его слово…

Она обнаружила, что в его присутствии чувствует себя неопытной девчонкой. Ева, привыкшая манипулировать мужчинами, привыкшая к тому, что каждый, ищущий её внимания и расположения, должен был расшибиться в лепёшку и выслужиться, без всяких упрёков часами ждала его, накрыв на стол, мечтая, чтобы он остался ночевать. Её истосковавшееся сердце строило планы, оставляя за скобками то, что она не понимала и не принимала в его жизни: государственнические потуги и скрепные устремления… У женщин это иногда получается: удаётся сконцентрироваться на любимом, каким-то чудесным образом напрочь позабыв о том, кто он и чем зарабатывает на жизнь. Любовь легко побеждает принципы.

Ева никогда даже намёком не давала ему понять о своих тайных знаниях, о ночных встречах с Мириам… С его оголтелым материализмом не было никакой надежды, что он когда-нибудь поймёт.

Однажды, когда они лежали, обнявшись, Ева водила своим нежным пальчиком по огромной ладони Александра. Пальчик как раз двигался вдоль линии жизни, а Ева думала о чем-то своём, как вдруг её подбросило. Она схватила Сашу за руку и поднесла его ладонь поближе к лицу. Так и есть. Линия жизни заканчивалась ямкой на середине ладони. И никакого продолжения. Всё было настолько очевидно, и никаких шансов на помилование, что у Евы даже перехватило дыхание. Она, стараясь не выдать волнение и не выглядеть идиоткой, оделась и, кое-как попрощавшись, выскочила на улицу.

Ничего не замечая вокруг, натыкаясь на прохожих, она шла вдоль проспекта, уходя всё дальше от своей припаркованной рядом с его домом машины. Страх и отчаянье овладели её рассудком. Через час она вернулась к его дому. Сев за руль, Ева сосредоточилась, и, когда наконец добралась до родной металлической двери, ей стало ясно, что перед ней только две возможности: либо сбежать немедленно, либо бороться.

Сбежать, забыть, как будто ничего не было, завести новый роман, она за это не отвечает, как здорово бы могло всё устроиться, если бы было возможно. Но – невозможно. Но, может быть, чуть позже, завтра? Нет. И завтра тоже нет.

Ева стояла, упёршись лбом в холодную дверь, и не могла смириться со своей беспомощностью. Она не хотела борьбы. Она устала от борьбы. В её жизни уже были страшные потери. На сколько хватит у неё сил, чтобы держать его, не давая неумолимой воронке затянуть его в смерть? Кто поставил эту точку ещё до его рождения? Зачем дал знать о грядущей беде неумолимым прочерком на ладони?

Юное ощущение всемогущества уже давно сделало Еве ручкой. Жизнь уже научила её, что исполнение приговора – всего лишь вопрос времени. Может ли она хоть чуть-чуть изменить предначертанное? Или все её старания лишь тем вернее приведут к предрешённому результату? Как у сбежавшего Эдипа…

Ева поняла, что, хотя с момента знакомства прошло уже достаточно времени, она, в сущности, ничего не знает об этом человеке. Он выбрал судьбу или судьба выбрала его? Что́ движет им? Не говоря уже о том, сколько жизней подряд надо будет это расхлёбывать. Тут до Евы дошло, что она лукавит сама с собой. Плевать ей на то, как он отягощает свою карму. Она не хочет его терять, кем бы он ни был. Просто не хочет.

В следующую встречу Ева спросила у Александра: что, собственно, происходит с его уголовным преследованием? «А то придётся мне передачи носить», – грустно пошутила она. Её издание напечатало уже серию хвалебных статей, которые, как она надеялась, должны были способствовать мобилизации общественности и прекращению страннейшего уголовного дела в отношении её любимого. С супостатами из конкурирующего издания, она, извиняясь и пятясь, отказалась работать, и это была жертва, принесённая на алтарь любви. Хотя за пару пламенных статей о необходимости вывода крупного промышленного производства из центра города она уже гонорар получила и проела. Там, правда, прямо не говорилось о Сашином КБ, но всем и так было ясно, в чём суть скандала.

Саша, ухмыльнувшись, сказал, что всё под контролем, он – под подпиской о невыезде, а тот эпизод с больницей… ну да, они с адвокатами решили отлежаться в клинике неврозов. Но пришлось клинику покинуть на время. Дела, сама понимаешь… Ты же не думаешь, что меня могут посадить или уволить? Не в той я уже весовой категории…

На что Ева, внутренне выдохнув, сказала:

– Да нет у тебя лишнего веса, тушка стройная, любимая…

– Да не это я имел в виду, – неожиданно затупил Саша. – Ты должна знать, что мне сам король Абдалла руку жал, в честь меня приём устроил…

Ева только вздохнула. Мужчины – как дети.

Правдой вся эта история была только частично.

* * *

Иордания – страна небогатая. Нефти и газа не досталось. Воды мало. Традиционно поддержку оказывала состоятельная Саудовская Аравия – соседи всё-таки. Но только до 1990 года. В 1990-м отказ Иордании выступить на стороне саудитов во время их противостояния с Ираком шокировал и возмутил Эр-Рияд. Саудовское правительство оценило такую позицию как удар в спину и отреагировало жёстко: все гранты и кредиты Иордании были закрыты, продажа нефти по низким ценам прекращена, импорт товаров из Иордании ограничен пошлинами. После победы над Ираком оскорблённый Эр-Рияд дружественные шаги Иордании навстречу отверг, и в 90-е годы отношения между этими странами были весьма натянутыми. А значит, и денег у Иордании совсем не было. В 2000-е годы взаимодействие между Иорданией и Саудовской Аравией вернулось в нормальное русло, но осадочек остался.

Поэтому мудрые, но бедные иорданские короли решили развивать свободные экономические зоны. А там, где свободные экономические зоны, – там и международные аферисты всех мастей. Один из уроженцев славной Одессы, а ныне обладатель южноафриканского гражданства Вячеслав Кравченко познакомился с королём Абдаллой в Лондоне и подарил ему маленького железного коня – мотоцикл «Урал-Турист». Король Абдалла подарок оценил, потому что был заядлым авто– и мотогонщиком. Так завязалось их близкое знакомство.

С другой стороны, Вячеслав хорошо знал кое-кого из Нордических, потому что не брезговал и оружием приторговывать где-то в районе Южной Африки. Так и возникла идея создания совместного российско-иорданского предприятия по производству гранатомётов. Конечную продукцию собирались продавать по дешёвке всем ближневосточным желающим, но в основном саудовцам и сирийцам. Иорданским это предприятие было чисто номинально, потому что король Абдалла мог вложиться только землёй и свободной экономической зоной. Вячеслав за свой счёт собирался построить ангары и за это забрать какое-то количество акций. Ну а всё остальное должен был предоставить «Вулкан».

Александр Коньков относился к числу тех могущественных и умных мужчин, у которых в глубине души до сих пор живёт маленький мальчик, мечтающий заслужить любовь и уважение отца. А любой монарх невольно ассоциируется с отцовской фигурой. Поэтому, когда король Абдалла в ходе испытаний искренне и тоже вполне по-детски радовался количеству поражённых целей и кучности попаданий, Александру всё это представлялось как одержанная победа и ещё один шаг наверх.

А что касается уголовного преследования, то Сашины неприятности имели простую и понятную подоплёку, метко описанную ещё Карамзиным, который одним точным словом определил то, что испокон веков происходит в России: «Воруют».

Москва. 2005 год

Украденная бомба

Утро для Александра Конькова, гендиректора КБ «Вулкан», началось прескверно. Ему доложили, что в Красноармейском филиале предприятия произошло ЧП: при проверке выяснилось, что со склада исчезло изделие N///, а проще говоря, управляемая бомба, начинённая особой взрывчаткой. Точно такую же используют в детонаторах атомных бомб. Странным образом никакого намёка на пропажу в отчётной документации не было, и следы её полностью потерялись. Высказывались версии, что, мол, её, видимо, разукомплектовали и сдали на металлолом. Вот это и встревожило Конькова больше всего.

Потому что вместе с бомбой исчезли 62 высокоточных станка специального назначения. Их под видом и по цене металлолома умудрились списать как износившиеся в хлам и реализовать по бросовой цене. Хотя реальная их стоимость исчислялась миллионами рублей.

Как было установлено, станки не переплавили, а отправили на другие предприятия через Кавказ куда-то в южные регионы. Самое удивительное, что такие станки в принципе без спецразрешения невозможно списать, а уж тем более продать, но кто-то исхитрился сделать и то и другое. Коньков боялся, что по такой же схеме вполне могли уходить на сторону и бомбы со всей убийственной начинкой.

Коньков попросил секретаршу принести кофе и задумался. На режимном предприятии провернуть такое дельце без покровительства высоких чиновников просто немыслимо.

Если бы это шло через его Нордическую «крышу», то Александр узнал бы первым. Значит, в коньковской вотчине завелась крыса. Очевидно, это был его зам Портнов, руководивший Красноармейским филиалом, – больше некому. Он не просто переметнулся к Соборным и шакалил на конкурентов, но и обкрадывал с их помощью КБ и Конькова лично на миллионы рублей. С этим необходимо было разобраться немедленно. Тем более что всё это могло выглядеть крайне подозрительно в глазах Нордических покровителей.

У оружейников есть, конечно, своя специфика, связанная с тем, что основную массу оружия имеет право продавать только великая и ужасная госкорпорация-монополист, которую держат Соборные, собирая всю выручку. Но исключения возможны – так, «Вулкан» с помощью Нордических обзавёлся лицензией на внешнеэкономическую деятельность, и экспортная торговля пошла абсолютно легально. А уж валютные доходы были и вовсе всем на зависть, но оставались при этом в КБ «Вулкан».

Этой лицензией, видимо, и воспользовался зам Конькова Портнов. Он мог действовать достаточно независимо и, при его-то сообразительности, оперативно подмахнул у своих новых покровителей специальное разрешение на вывоз станков.

В течение часа Портнов был уволен, а следом отправлено заявление в прокуратуру. А вот дальше начались странности.

Прокуратура должна была возбудить уголовные дела, в том числе по ст. 226.3а УК РФ – хищение боеприпасов и взрывчатых веществ по сговору. Но вместо этого расследование по пропавшей бомбе быстро заглохло. Что касается криминальных дел по «утилизации» станков, то строгие прокуроры квалифицировали их как превышение должностных полномочий.

Коньков обратился к своей «крыше», и тогда стало понятно, что на одной поляне столкнулись крупные игроки – словом, дело повисло.

Израиль. 2005 год

Моше Эттингер, начальник одного из отделов Моссада, закончил писать отчёт о проведённой операции. В секторе Газа была обнаружена российская бомба. Вернее, российская бомба, разобранная на запчасти. Корпус отдельно – взрывчатка с начинкой отдельно. На корпусе, естественно, маркировка производителя. Собственно, обнаружена она была случайно. Зашли-то в Газу для того, чтобы обезвредить известного полевого командира Мустафу. И в подвале дома, где он скрывался, обнаружился мини-цех. Среди прочего там была пресловутая бомба и пара уникальных станков, тоже российского производства. Эттингеру не составило труда выяснить происхождение всего этого богатства.

Богатство проистекало из КБ «Вулкан», которое уже попадало в поле зрения его отдела в связи с производством гранатомётов, про которые русские хвастались на всех международных оружейных выставках, что они пробивают броню любого западного танка. Гранатомёты-то ладно, но вот бомба, полная специальной взрывчатки, которую можно использовать в детонаторе небольшой атомной бомбы, прямо у нас под носом – это уже недопустимо.

Что это: утечка или поставка? Это был, наверное, основной вопрос, над которым размышлял Эттингер. Что ж, оставалось это выяснить.

У него под прицелом находился один из самых оборотистых силовых замминистров, когда-либо занимавших эту должность в российском правительстве.

То, что он заработал денег на роскошную виллу в Биаррице, купленную на имя родственницы жены, само по себе никого не могло удивить и, в общем-то, по нынешним временам в России компроматом не являлось. Но тайная видеосъёмка, проведённая Моссадом на этой вилле в те дни, когда замминистра там расслаблялся, не ведая дурного, обнаружила, что он не является пацаном в российском понимании этого слова. Зам проявился как пидарас, причем пидарас пассивный. Правда, вездесущая толерантность добралась и до российских берегов, так что гей-видео могло и не сработать.

Но у Моше на этот случай имелся и настоящий компромат, касающийся прошлогоднего отпуска в Гонконге. Правда, не видеосъёмка, а всего лишь фото и некоторые документы, подтверждающие его достоверность, но даже это фото делало зама невыездным. Зам попался на несовершеннолетнем. Поскольку закон в России действует для всех, кроме своих, то это не слишком могло ему повредить, а вот в Европе, где хранились замовы деньги и недвижимость…

Весь этот русский бардак в чём-то напоминал израильский, где враждующие партии на выборах в кнессет ничуть не брезгуют компроматом и скандалы совсем не редкость. Но имелось и существенное отличие. В Израиле скомпрометированное лицо скомпрометировано навсегда и уходит в отставку, вообще с политической арены. Часто попадает под суд и в тюрьму.

В России же своим можно было всё, а закон предназначался всем остальным. Войны кланов за переделы сфер влияния велись подло, без правил. Соблюдение лояльности гаранту являлось необходимым, но недостаточным условием выживания.

В общем, поразмыслив, Моше пошёл к начальству. У него созрел план, но требовалась административная поддержка.

Один из российских олигархов, близкий к силовому заместителю министра, как раз вспомнил, что он еврей, и решил репатриироваться. Это произошло аккурат после того, как в Лондоне ему показали на дверь и арестовали счета.

Евреем по галахическим законам[6] он не был. Его прадед по отцовской линии был евреем. Чтобы исправить эту несправедливость, для начала он отстегнул огромную сумму на благотворительность и на поддержку Иерусалимского университета. Деньги были с благодарностью приняты, равно как и документы – на ускоренное рассмотрение. Никаких трёх месяцев ожидания. Со дня на день он должен был получить визу.

И вот на приёме, устроенном Российским Еврейским конгрессом, к Виталию Левитову, изгнанному из Лондона олигарху, подошёл израильский атташе по культуре со словами благодарности за уже сделанные пожертвования. На ловца и зверь бежит, подумал Виталий. Он и сам собирался звонить послу, потому что уже давно видел себя членом совета попечителей Иерусалимского университета. Это высокая честь, чтоб все понимали, но и немалые взносы. И, конечно, способ стать своим в верхушке израильского общества. Многие бьются за это годами.

Почтенные суммы для Виталия мало что значили, а вот приобретаемый моральный капитал после лондонского фиаско был очень кстати. Виталий и атташе хорошо выпили за нового члена попечительского совета и расстались уже совсем друзьями. Атташе дал понять, что эта тема решается не послом, а именно им – Аароном Баркатом. Виталий пригласил атташе на свою дачу, где они и собирались обговорить все детали.

Виталий чувствовал, что ему необходимо отблагодарить Аарона. И когда тот приехал, они вместе прошли в зимний сад, где был накрыт роскошный стол. Выпив и закусив, перешли к делам. Виталий предварительно через свою службу безопасности узнал область интересов своего нового знакомого и поэтому приготовил ему поистине царский подарок: раритетную охотничью двустволку конца XIX века знаменитого тульского оружейника Гольтякова.

Аарон взял её в руки и просиял. Они выпили сначала за русское оружие. Потом за израильское. Слово за слово, заговорили об обстановке на Ближнем Востоке, об ИГИЛ, поднявшем голову, о глобальной террористической угрозе. О непрекращающихся терактах на новой родине Виталия. Под эти разговоры плавно перетекли в домашний спа с баней, бассейном и тренажёрами.

– Мой дорогой друг, – сказал Аарон, икая, – совсем недавно в Газе у наших исламистов была обнаружена русская бомба. А ещё почти полноценная сборочная линия. Такие поставки не просто разнесут регион в щепки, они обернутся глобальной катастрофой, вы это понимаете? Это прямая угроза Израилю, который теперь и ваша родина.

– Ну, вряд ли это поставки, – весомо заметил Левитов. – Впрочем, я могу это прояснить.

– Тогда, Бога ради, не упоминайте меня как источник, это секретная информация. Но вам стоит знать, что они произведены на «Вулкане». Да-да, все боеприпасы маркированы.

Виталий Левитов не вчера родился на свет и мгновенно понял, что́ является настоящей платой за скорое и беспроблемное гражданство и членство в попечительском совете. Ему показалось, что плата не так уж и высока, особенно если учесть тот факт, что лондонские неприятности были связаны с отмывкой крупных, очень крупных сумм.

Всё складывалось весьма удачно, потому что он как раз собирался в Биарриц, где намечалась гольф-тусовка, и на ней должен присутствовать замминистра, с которым у Виталия были отличные деловые отношения.

На самом деле вся эта операция была спланирована и тщательно подготовлена Моше и его отделом. И конечно, они заранее выяснили, когда Левитов собирается в Биарриц, где у него тоже был дом, по соседству с замминистра, и организовали банкет Еврейского конгресса за неделю до этой поездки. С Иерусалимским университетом договориться о богатом новом попечителе тоже особых проблем не составляло.

В Биаррице Левитов в непринуждённой обстановке в качестве анекдота рассказал Ивану Сергеичу про найденную в бункере у Мустафы российскую бомбу. И про маркировку тоже рассказал. Добавил небрежно: я думал, вся торговля оружием в России теперь через тебя идет…

– Я разберусь, – буркнул замминистра.

– Не благодари.

Настроение у замминистра сильно испортилось после этого сообщения. Отчётливо повеяло международным скандалом. Хорошо ещё, что эта бомба не обнаружилась у ИГИЛ.

Ему не составило труда выяснить, кто именно из его подчинённых дал разрешение на списание и продажу станков. А бомба шла, так сказать, бонусом. Того немедленно уволили. Афишировать эту историю было, по понятным соображениям, нельзя. Но всё это безобразие напомнило ему о том, что у «Вулкана» есть лицензия на внешнеэкономическую деятельность. И просто отозвать её пока не получалось. Пока Коньков является директором предприятия. Именно в этой лицензии и была загвоздка.

Вернувшись в Россию, Иван Сергеевич попросил досье Конькова. Там, в числе прочего, лежал донос от уволенной Коньковым бухгалтерши о перерасходе средств при ремонте трибуны для международной выставки в Красноармейске.

«Отлично», – подумал Иван Сергеевич и набрал номер прокурора. На следующий день против Конькова было возбуждено уголовное дело о нецелевом использовании средств. Маховик завертелся.

Ещё через две недели все газеты уже пестрели заголовками о деле против оборонного генерала. Собственно, все эти статьи Ева и видела потом в интернете.

Конечно, эту же подборку принесли Моше. Он облегчённо вздохнул и пошёл докладывать начальству.

Москва. 2006 год

От тюрьмы да от сумы…

У Конькова скакало давление (побудьте-ка год под следствием!), и это был хороший повод пересидеть неприятности в больнице.

Коньков заехал в своё КБ завизировать срочные бумаги и отдать распоряжения заму, чтобы спокойно – с чувством, с толком, с расстановкой, как и положено солидным людям, – госпитализироваться.

Он оглядел кабинет, захлопнул папку «На подпись» и уже собрался нажать на кнопку старомодного селектора, чтобы секретарша вызвала служебную машину, как в кабинет буквально ворвался свеженазначенный – взамен проворовавшейся тётки – главбух.

– Александр Владимирович! Петрушка какая-то! Счета заморожены – вот только что уведомление из банка пришло. Нам как зарплату платить послезавтра?

Коньков указал вошедшему на стул и устало откинулся в кресле, перебирая в уме варианты развития событий и время, которое понадобится на то, чтобы это разрулить. Выходило не быстро.

– Эпидерсия… – протянул он. – От с-с-суки!

– В каком смысле, Александр Владимирович? – ошалело переспросил главбух.

– В прямом! Подождите, дайте прикинуть.

Главбух с надеждой воззрился на замершего Конькова. Тот в задумчивости уставился куда-то чуть повыше его плеча и после паузы спросил:

– Вадим Казимирович, сколько времени может занять процесс залога квартиры?

– Пару-тройку дней, всё зависит от того, в порядке ли документы…

– У меня всегда документы в порядке, – чётко выговаривая слова, произнёс Александр и тут же повеселел. – Ага, значит, успеваем. Задержка в выплате будет максимум день. Отлично!

Он наклонился к селектору.

– Анечка, пусть подают машину.

Не дожидаясь ответа, он стремительно встал, обогнул стол, хлопнул главбуха по плечу и, обернувшись у двери, веско сказал:

– Мои люди не могут остаться без зарплат ни при каких обстоятельствах. Я всё решу и позвоню. Надеюсь, вы понимаете, что этот разговор должен остаться между нами?..

Ускоренная процедура залога роскошной квартиры Конькова в сталинке и вправду заняла пару дней – даже задержки в выплате зарплаты не случилось.

Теперь, когда вопрос был решён, можно было укладываться в больницу.

* * *

На его беду, отделение ЦКБ находилось за МКАДом. Московская область – не Тель-Авив и даже не Лондон, но, тем не менее, выезд Конькова за пределы Москвы оказался очень кстати его недругам: Александр нарушил подписку о невыезде и дал хороший повод начать новый виток прессинга. Особенно отличился следователь Пигоров.

Дело было так. Иван Сергеевич, тот самый замминистра, пришёл в полное недоумение от непонимания Нордическими их места в иерархии. Мало того, что экспорт у них идет напрямую, минуя великую и ужасную государственную корпорацию-монополиста, так ещё тут какой-то инженеришко, который бог знает что о себе вообразил, затеял разбирательство с бомбой, украденной из филиала его предприятия. Когда Коньков передал дело в прокуратуру, ему на следующий же день позвонили и объяснили, что не надо так горячиться. Но тот, похоже, не понял и устроил пресс-конференцию. Тогда и было возбуждено насквозь фальшивое дело о нецелевом использовании средств для постройки трибуны. Но Коньков и тут не понял. И снова дал пресс-конференцию уже под подпиской о невыезде. Журналисты приехали к нему в загородную больницу.

Именно тогда Иван Сергеевич и спустил по начальственной вертикали ёмкое русское слово, которое, обрастая деталями, дошло наконец-таки до следователя Пигорова. Начальство, зная его подлый характер, дало ему самые широкие полномочия.

Надо сказать, что Коньков умел наживать себе врагов. С первой же встречи с Ваней Пигоровым он на человеческий контакт не шёл, был чистоплюйственно вежлив и всячески подчёркивал разницу в общественном положении. Он, конечно же, оскорблён в своих лучших намерениях, однако священная корова государства для него неприкосновенна, и весь предназначенный истинным виновникам гнев достался крайнему Ване.

Следак Ваня хорошо понимал правила игры, устройство Системы и то, чего от него ждут. Такой системе нужны персонажи, в характере которых готовность подобострастно вылизывать начальству сочетается с острым желанием продать родную маму за небольшой по местным масштабам кусочек власти.

И тут Пигорову дали отмашку, что всё можно. Наконец настал приятный момент поквитаться с заносчивым фраером. Взяв с собой парочку дюжих бугаёв, Ваня в служебной «Волге» отправился в ЦКБ. Вломившись в палату к Конькову, Пигоров злорадно сообщил: «Подписку о невыезде нарушил? Быстро собрался и на выход».

Александр ехать категорически отказался. Он до последнего не верил, что с ним могут так поступить. И вокруг никто тоже не мог поверить. Прибежавший дежурный врач, повысив на Пигорова голос, на что требовалось отдельное мужество, пытался объяснить, что у Александра давление 190 на 110. Но его оттолкнули, а Конькова, подхватив под мышки, вытащили из кровати и поволокли по коридору.

* * *

Пока его тащили, перед глазами его стояла одна картинка. Родительская квартира в украинском городке, где прошло детство. Обыск. Всё – вещи, бельё, книги – перевёрнуто, сброшено на пол. Запах валокордина, плывущий в воздухе. Сдержанный, даже слегка заторможенный отец, кусающая губы мать. Домработница Анастасия капает матери лекарство на сахар. И они с сестрой – выкинуты из постелей, потеряны, не понимают, какое отношение имеют к их семье эти люди в штатском, почему перетряхивают их вещи, книги, игрушки…

Что они искали, что надеялись найти?

Отец Александра Владимир Коньков был директором крупного оборонного завода в Краматорске.

Несмотря на то, что мама Владимира была русская, его папенька, старый большевик, записал сына евреем. Что было очень странно, потому что при заключении брака взял он русскую фамилию жены. Казалось бы, уж ассимилироваться так ассимилироваться. Но, возможно, кровь не дала? А может, вера в интернационализм? Тогда, в 26 году, роман евреев с советской властью был ещё в разгаре…

С детства Володя имел склонность к точным наукам и вообще любил грызть гранит. Тысячелетнее изучение священных книг, видимо, всё же повлияло на генетику еврейских детей. Никакая ассимиляция не могла погубить желание учиться, которое было столь велико, что не важен был даже конкретный предмет. Влёк сам процесс. Да и не уничтожить феноменально живучую еврейскую ментальность, прорывающееся в мельчайших деталях поведения, и жестоковыйность, то бишь упорство, так раздражающее окружающих. В шестнадцать с половиной лет Владимир ушёл на фронт добровольцем. Война закалила его характер, который и до этого не был простым.

Пятая графа и очевидные таланты в сочетании с достаточно крутым нравом и неумением вовремя прогнуться плодили недоброжелателей в главке. И хотя сталинские времена закончились, местные обычаи изменились не сильно, и при заинтересованном подходе достаточно было любой анонимки. Приезжала комиссия с приказом об отстранении, «работала» день, улетала. Затем отца вызывали в Москву, разбирались и снова назначали. В один особо урожайный на доносы год таких вызовов случилось более десяти. Часто подключали прокуратуру и КГБ, проверяли личное имущество, переворачивая всё вверх дном. А его жену – Сашину маму – в это время донимали звонками разные «благожелатели», намекая на секретаршу и моральный облик.

Хотел Александр этого или нет, что-то большее, чем он сам, заставляло его повторять путь отца в ещё более удручающем варианте.

* * *

В Мещанском суде, несмотря на поздний час, как рояль в кустах, их ждал судья. Но тут от всего пережитого у Конькова начался гипертонический криз, и он потерял сознание. Пришлось вызывать неотложку и снова отправлять его в ту самую больницу, из которой он был так грубо изъят. Предварительное следствие под давлением его Нордических покровителей было приостановлено до выздоровления.

Пока Коньков лежал в ЦКБ, закулисная война продолжалась. Нордические ни о чём не договорились с Соборными, которые вели себя как-то странно, неконструктивно и даже отказывались от предложений разделить грядущую прибыль от реализации продукции «Вулкана». Поэтому было решено продолжать лечить Александра, чтобы избежать эксцессов с насильственным приводом в суд. А через месяц после ЦКБ он плавно перетёк долечиваться в клинику неврозов. И сколько ни бомбардировала прокуратура это заведение запросами о том, когда Коньков его покинет, заведение с достоинством отвечало, что быстро не получится.

В конце концов Ване Пигорову всё это до смерти надоело, и он решил Конькова прищучить при полном одобрении начальства. Он незаконно возобновил следствие и получил прокурорское предписание о принудительном помещении Конькова в психиатрическую лечебницу для экспертизы. И Конькова опять тащили по полу, изымая теперь уже из клиники неврозов. А чтобы Конькову не показалось мало, его заперли в дурке в палате на десять человек вместе с диагностированными психами и маньяками.

В психушке Конькова продержали почти месяц. Наконец комплексная судебно-психиатрическая экспертиза признала его здоровым.

Но вместо суда его неожиданно выпустили. Под подписку, как обычно.

Оказалось, что Нордические пошли ва-банк. Их спецы проследили путь бомбы и станков до пункта назначения и выяснили, кто получатель. Картина вырисовывалась занятная. Сначала бомба уехала на одну из южных окраин России, затем на какое-то время затерялась на Ближнем Востоке. И вот – обнаружилась в Газе. А это уже не просто скандал, а международный скандал. Уволенный замдиректора под некоторым нажимом дал показания, кто именно из Соборных одобрил эту операцию. Так у Нордических появился огромный рычаг давления, и теперь разговор пошёл совсем по-другому.

Израиль. 2006 год

Вторая ливанская война

25 июня 2006 года в районе сектора Газа боевиками был похищен израильский солдат, и отбить его не удалось. Израиль начал операцию по его освобождению: в сектор Газа вошла бронетехника, развернулись уличные бои, была задействована авиация. Чтобы помочь палестинцам, «Хезболла» нанесла удар по Израилю с севера. Утром 12 июля её отряды обстреляли из миномётов приграничный израильский посёлок, ранив 11 человек. Одновременно с этой отвлекающей акцией группа боевиков пересекла границу и напала из засады на два патрульных джипа армии Израиля. Трое военнослужащих были убиты, двое – Эхуд Гольдвассер и Эльдад Регев – захвачены в плен. Начатая через два часа операция по их освобождению привела к гибели ещё пятерых израильских солдат. А боевики «Хезболлы» начали массированный обстрел северной части страны.

Глава «Хезболлы» шейх Насралла тут же выступил с заявлением, в котором заявил, что Израиль может получить ТРЁХ своих военнопленных только в обмен на ВСЕХ освобождённых из израильских тюрем боевиков ХАМАСа и «Хезболлы». Он фактически объявил Израилю войну, продолжая обстрелы в надежде на международную, в частности арабскую поддержку и угрожая, что в случае бомбардировок Бейрута мало не покажется ни Хайфе, ни Тель-Авиву. Справедливости ради надо сказать, что поддержки этой он не получил ни от кого, кроме Ирана и Сирии.

Естественно, премьер-министр Израиля Эхуд Ольмерт, три месяца назад приступивший к своим обязанностям, на этот ультиматум не согласился. Боевики «Хезболлы» продолжали обстреливать весь север страны, но некоторые ракеты долетали и до центра. Люди каждые полчаса по сигналу тревоги спускались в бомбоубежища. По Израилю были выпущены тысячи ракет, унёсших жизни сотен граждан.

Поскольку Израиль – страна маленькая и демократическая, то разъярённые родители похищенных солдат ходили к премьеру Ольмерту напрямую и требовали, чтобы он сделал хоть что-то, угрожая призвать его к ответу.

Ольмерт не был кадровым военным, как его предшественники Шарон, Барак и Рабин. Он не хотел принимать непопулярные решения и рисковать жизнями израильских солдат: для таких решений у него были генералы. А весь генеральный штаб боялся спроса за человеческие потери и стремился избежать наземной операции. Поэтому первый израильский ответ был воздушный: ракетно-бомбовый. Но подавить с воздуха все пусковые установки боевиков не удалось. Атаки на израильские города продолжались, и правительству пришлось пойти на беспрецедентную меру: эвакуировать мирное население из северных районов Израиля.

Стало очевидно, что подавить «Хезболлу» только с воздуха не удастся. Но никто – ни премьер, ни генералы – не решались взять на себя ответственность за наземную операцию, чреватую смертями израильских солдат. А между тем все мировые газеты пестрели антисемитскими заголовками «Израильская военщина вторглась в мирный Ливан» и «Остановить агрессора». Израильтяне же, как всегда, пренебрегали международным пиаром и вместо того, чтобы клеймить террористическую ось зла от Тегерана до Дамаска, разбирались со своим правительством и спецслужбами.

Израильские СМИ ошибок никому не прощали, критиковали всех, невзирая на лица, должности и звания. Особенно доставалось обеим разведкам – и Моссаду, и военным разведчикам (АМАН), которые не обеспечили армию надёжными сведениями о количестве оружия у боевиков и местах их расположения. Моссадовцы, в свою очередь, ругали премьера за нерешительность и отсутствие внятных целей. Газеты, радио– и телепрограммы больно жалили армейское руководство за любые человеческие потери. Все знали, что, если у офицера во время выполнения операции погибнет солдат, его карьере придёт конец, потому что израильская армия коренным образом отличается от других армий мира отношением к человеческой жизни. На случай плена солдату даются инструкции выдавать любую секретную информацию, чтобы сохранить свою жизнь. И уже дело командиров менять явки, пароли и диспозицию.

Из-за международного давления со дня на день ожидалось решение ООН о прекращении огня. При этом Израиль должен был выйти из этой войны, обеспечив себе хоть какую-то минимальную безопасность от дальнейших обстрелов террористами своего Севера. То есть надо было разрушить инфраструктуру «Хезболлы». Только тогда, за двое суток до наступления режима прекращения огня, было принято официальное решение о наземной операции, хотя де-факто она началась 1 августа.

Эта нерешительность привела к человеческим жертвам, которых можно было избежать. А ещё – к потере сорока одного танка «Меркава»; их подбили из российского оружия, попавшего к боевикам из Ирана через Сирию. В течение 48 часов, предшествующих вступлению в силу режима прекращения огня, произошли самые ожесточённые боевые действия за всё время конфликта. Вся война продолжалась 34 дня.

Израиль. 2006 год

Это утро мало чем отличалось от всех прочих. День обещал быть жарким. Моше встал рано, выпил кофе, оделся в спортивное, воткнул в уши наушники, спустился на набережную и побежал. Если он ночевал в Тель-Авиве, то старался не пренебрегать пробежкой вдоль моря. Она наполняла его энергией и спокойствием. А они ох как ему нужны. С тех пор, как начались события в Ливане, газеты так увлечённо клевали его учреждение, что невольно тянуло печень и вспоминался Прометей, неприятности сыпались одна за другой, и, что самое ужасное, никто не был готов к такому повороту событий.

Моше пробежал свои 3 километра, вернулся домой, принял душ. Хотел снова сварить себе кофе, но посмотрел на часы и понял, что опаздывает. Погода была отменная, и после пробежки он заскочил на пляж искупаться и поплавать немного. Медуз, слава богу, не было. Но на это ушли лишние пятнадцать минут.

Он вообще после смерти жены старался не отказывать себе в маленьких удовольствиях. Плаванье относилось к их числу. В конце концов, он уже перешёл в разряд начальства, которое не опаздывает, а задерживается. Моше быстро собрался и прыгнул в машину. Кофе он купит по дороге, вместе с «Едиот Ахронот». Он любил хрустящие бумажные газеты.

Возле киоска толпился народ. Народ был взвинчен и громко обсуждал. Израильтяне вообще всегда лучше правительства знают, как нужно действовать. И знают они это громко. Сухой остаток заключался в том, что премьер – штатский (было использовано другое слово) и ничего не понимает в военных действиях, в Хайфе тысячи жертв (делить на 48), а я предупреждал: не надо было в прошлый раз уходить из Ливана, мои сёстры (тётя, брат жёны) живут на севере и не вылезают из бомбоубежищ. Что это за «Достойное возмездие»[7]? Во-первых, не достойное, а во-вторых, не возмездие. Наши спецслужбы существуют на наши деньги и совсем не ловят мышей. В армии бардак. И так по кругу.

Моше бросил взгляд на разложенную прессу. На первых полосах всех изданий крупными буквами шли заголовки об операции в Ливане. Моше ощутил изжогу, раздумал покупать газету, быстро сел в машину и поехал в офис, где его ожидали две неприятные новости.

Давид, один из членов его группы, включил компьютер.

Из анализа видео, сделанного со спутника, стало понятно: грузовик с оружием для «Хезболлы» из Ирана пересёк границу Сирии и Ливана. Этих грузовиков первоначально было два. Один из них был уничтожен на территории Сирии, второй прорвался. Как это могло произойти? Ведь авиация доложила, что разбомбили оба грузовика? Это была операция отдела Моше, и это его провал. Особенно сейчас, особенно во время войны.

Вторая новость была едва ли не хуже первой. На Международной оборонной выставке в Абу-Даби иорданский король Абдалла подписал договор о намерениях с директором российского предприятия «Вулкан» Александром Коньковым. Они собираются создавать в Иордании совместное предприятие по производству гранатомётов РПГ-32. Называться они, правда, будут «Хашим» – это клановое имя пророка Мухаммеда[8].

«Это не единичная машина с оружием, которую мы упустили, но впредь, конечно, не упустим, – подумал Моше. – Это неиссякающий источник оружия, потенциально опасного для нас, хотя русские в рекламных целях, конечно, преувеличивают его бронебойность». То, что из Иордании это оружие расползётся по всему Ближнему Востоку, не просто подразумевалось. Для Абдаллы и русских это – огромный плюс такого предприятия, потому что оружие, якобы пробивающее «Меркаву», – ключ к колоссальному влиянию.

Моше оторвался от бумаг и бросил взгляд на часы. В 11 начиналось совещание у начальства. Он скрипнул зубами, взял материалы и двинулся на публичную порку.

* * *

На совещании в небольшой переговорной присутствовали представители трёх ключевых отделов. Председательствовал Даниэль Зильберман – заместитель шефа Моссада.

Совещание было посвящено как раз координации действий этих трёх отделов на территории Ливана. Неприятности свалились не только на голову Моше. Нечем похвастаться было и его коллегам. «Катюши», из которых боевики били ракетами по всему Северу Израиля, оказались «неожиданно» мобильны и недостижимы для авиации. Откуда они взялись в таких количествах у «Хезболлы», оставалось совершенно неясным. То есть понятно было, что из Ирана через Сирию. Но когда? Как спецслужбы могли это проморгать? Разведка также имела слабое представление о разветвлённой системе подземных ходов и укреплённых бункеров, которыми была изрыта вся приграничная с Израилем территория Ливана. Вербовка осведомителей в рядах «Хезболлы» по сути провалилась, в результате боевики возникали буквально из-под земли, нанося огромный урон приграничным территориям Израиля, и безнаказанно скрывались. Кроме того, количество полётов беспилотников на небольших высотах с двухтысячного года было сокращено в несколько раз.

И самое главное – война близилась к завершению, планировалось со дня на день объявить режим прекращения огня и ввести миротворцев ООН, но ни одна из поставленных целей не достигнута, а это значит, что «Хезболла» сохранила боеспособность и может снова напасть в любой заранее не заданный момент. Наземная операция начата слишком поздно, и теперь есть риск не успеть всё зачистить до начала перемирия. И всю ответственность за это генштаб хочет свалить на спецслужбы.

Даниэль сидел невозмутимый, ни один мускул не выдавал его эмоций, но зато их выдавал цвет лица. Начальник был очень, очень бледен.

Все присутствующие были патриотами Израиля. Израиль и адреналин составляли, собственно, смысл их жизни. Но Даниэль вошёл в самый крутой вираж своей карьеры. Глава Моссада собирался в отставку по состоянию здоровья. Премьер будет назначать нового главу. Даниэль – главный претендент. Был до событий «Достойного возмездия».

Обстановка в комнате накалялась. Моше ждал своей очереди и думал: как могло случиться, что цель оказалась не поражена, и как этого не заметили лётчики? Может быть, пыль?

В этот момент в дверь постучали.

– Я же сказал, чтобы нас не беспокоили, – рявкнул Даниэль на секретаршу.

– Срочные и очень важные новости. Я обязана вам доложить немедленно и конфиденциально.

Даниэль встал и вышел из переговорной.

Он вернулся через 5 минут с изменившимся лицом.

– Моше, я должен тебе кое-что сообщить. Давай пройдём в мой кабинет.

Даниэль выгнал секретаршу, предложил Моше присесть и начал:

– Я знаю, что сейчас нарушаю установленный порядок и тебе лично это сообщат чёрные вестники вместе с психологом. – Даниэль хотел набрать воздуха, но получился горестный вздох. – Твой сын погиб, пал как герой. В ходе продвижения наших частей в районе пересохшего русла реки Салук танковый батальон 401-й бронетанковой бригады, в котором служил твой Исаак, попал в «огневой мешок» расчётов «Хезболлы» и потерял одиннадцать танков «Меркава-4» в одном бою. Вместе с командиром танкового батальона погибли восемь военнослужащих. Среди них и твой мальчик. Мне очень жаль. – Даниэль на мгновение запнулся, не зная, что́ добавить. – Ты можешь взять три дня выходных.

– Этого не может быть. Это ошибка, – тихо проговорил Моше. – Там такой бардак. Тело идентифицировано?

– Нет, – ответил Даниэль. – Там нечего идентифицировать. Все, кто был в танке, превратились в уголь. Кумулятивный заряд.

– Я поеду туда.

– Не стоит. Останки привезут в Тель-Авив.

– Я поеду туда!!!

Выйдя из кабинета, Моше бросился звонить своему бывшему однополчанину Рону Кричевски, командиру бронетанкового дивизиона, где служил Исаак. Для Исаака не последнюю роль в выборе рода войск сыграл совет Моше, который начинал танкистом. Но мобильный Рона был стабильно недоступен.

Моше прекрасно понимал, что прорваться в Ливан будет сложно, почти невозможно. Во-первых, война, а во-вторых, Израильская армия никогда не допускает родителей на место гибели их детей. Были печальные прецеденты, когда мать пыталась покончить с собой именно в том месте, где погиб её ребёнок. Есть специальная похоронная служба ЦАХАЛ: два офицера вместе с психологом приходят к родителям и сообщают о гибели их сына или дочери. И потом, как можно скорее, желательно до захода солнца, происходят похороны. Душа не может успокоиться, пока тело не предано земле.

Но сын – это всё, что у оставалось у Моше. Его жена умерла от рака пять лет назад. У них был только один ребёнок.

Моше казалось, что шанс есть. Пока нет жетона – всегда остаётся надежда. Он боялся даже думать о том, что его мальчика больше нет.

Он попросил Давида срочно сделать документы для беспрепятственного пересечения границы. На это ушло полтора часа. И плевать, что за это его могут уволить! Всё равно!

Моше не находил себе места. Когда документы были готовы, он выскочил из здания, прыгнул в машину и погнал на север.

По дороге он пытался договориться с Богом. Господи, если это окажется неправдой, я сделаю обрезание и буду соблюдать Субботу и кашрут[9]. Господи, я буду соблюдать все 613 заповедей Торы, я уйду в отставку, если Ты так хочешь. Это не может быть правдой, наши танковые войска – самое безопасное место на войне, это знают все. Это не может быть правдой.

Его сердце не допускало мысль о смерти мальчика, с которым он виделся всего три дня назад. Того отпустили в командировку из его бронетанковой части, потому что он оказался уникальным донором костного мозга, единственным подходящим для девушки, больной лейкемией. Вечером после всех медицинских манипуляций они с отцом сначала поехали на кладбище – навестить мать, а потом встретились у отца Моше – Амира Эттингера.

Амир в прошлом входил в верхушку Моссада. Он прошёл долгий путь от рядового агента до высокопоставленного офицера, вышел в отставку поздно, но и на пенсии сохранял влияние и связи. Он души не чаял в единственном внуке и очень надеялся, что после службы в армии тот пойдёт по стопам деда и отца.

Собравшись за большим обеденным столом, они слушали рассказы Исаака о службе. И если раньше обычно умилялись, то сейчас недоумевали. Нерешительность командования приводила к неразберихе и бардаку в войсках.

Дело в том, что за три месяца до начала военных действий в армии проводились учения по сценарию, который удивительным образом напоминал начало конфликта: «Хезболла» похищает трёх солдат, начинаются военные действия, ЦАХАЛ в течение десяти дней уничтожает большинство ракет дальнего радиуса действия, но не может прекратить обстрел «катюшами». От «катюш» и боевиков Север Ливана очищают десантники, заброшенные в тыл террористам. А дальше входят танки. И Исаак принимал участие в этих учениях.

Начало войны полностью соответствовало утверждённому сценарию первой части учений: солдат похитили. Однако вслед за этим синхронность реальности с виртуальностью была нарушена.

Приказы о высадке в тыл врага давались и отменялись, когда солдаты уже были в вертолётах. Это повторялось пять раз. Тут уже не выдержали офицеры и высказали всё, что думали, в лицо прибывшим в расположение дивизии министру обороны и начальнику генерального штаба.

В общем, интересный получился разговор в тот вечер. Запоминающийся.

Именно поэтому Моше верил, что надежда есть. При таком бардаке легко могли перепутать всё что угодно.

* * *

Моше гнал, сильно превышая скорость, но поездка всё равно заняла шесть часов, с учётом всех контрольно-пропускных пунктов. Он не чувствовал ни усталости, ни голода. В расположение бронетанкового батальона Моше приехал уже затемно. Он показал дежурному на КПП свои документы и попросил сразу вести его к Рону.

– Вы можете с ним связаться? У меня дело, не терпящее отлагательства.

Дежурный стал звонить старшему офицеру. Через несколько минут тот подошёл к КПП.

Моше снова предъявил документы.

– Вам должны были звонить из штаба округа.

Никто, конечно, звонить не должен был, но при царящей неразберихе это вполне могло проскочить.

– Рон, тут к тебе из штаба округа приехали из Моссада. Моше Эттингер. Хорошо, сейчас проведу.

И, обращаясь уже к Моше:

– Пойдёмте.

На полдороге они встретили Рона. Рон отпустил офицера, потом крепко обнял Моше и, не выпуская его из медвежьих объятий, сказал:

– Зачем ты здесь, ты же знаешь правила, не надо было тебе приезжать!

– Тело извлекли?

– Нет. Из штаба приказали передислоцироваться и ждать подкрепления.

– Значит, он может быть жив, но ранен?

– Нет, не может. Там и тела фактически нет.

– Как ты можешь быть уверен?

– Моше, возьми себя в руки! Температура в танке при взрыве этого чёртова заряда больше 1000 °C. Он ничего не успел почувствовать.

Раскалённый гвоздь вонзился в мозг Моше. Он вырвал его, отметая саму возможность встречи с мыслью, что Исаак мёртв.

– Как вообще это могло произойти? Одиннадцать танков!

– Танки оторвались от пехоты, попали в огненный мешок. И у наших «Меркав» есть одна ахиллесова пята сзади, они же без TROPHY. Только откуда эти ублюдки про это узнали?

– Их инструкторы обучались в России. Почему командир не приказал сдать назад после первого поражённого танка?

– Экипажи не обучены движению задним ходом без разворота. Танки новые.

– Твою мать!!! Как так не обучены? Блядь! Да только я всё равно не верю, что он погиб!

Вдруг неожиданная мысль молнией рассекла сознание Моше.

– Ты сейчас туда поведёшь подкрепление? – спросил Моше. Но интонация была скорее утвердительная. – Мы же должны забрать тела!

– Забудь об этом, – ответил Рон.

– Если боевики знали маршрут танков и организовали засаду, то это моя работа – всё расследовать на месте!

– Просто забудь об этом. Я не возьму тебя.

Возбуждение, владевшее Моше всю дорогу, достигло апогея. Моше казалось, что если он будет действовать, то это изменит ход событий, а может быть, даже развернёт их вспять. Главное – не отступать, тогда не придётся встретиться с мыслью о том, что Исаак… Тут раскалённый гвоздь снова вонзился в его мозг.

– Как могло произойти, что танки настолько опередили пехоту? Кто планировал операцию?

Интуитивно Моше понял, что он на верном пути. Ещё чуть-чуть…

Рон выпустил его. Отошёл на два шага, оглядел.

– Хорошо, – холодно сказал он, – поехали, броник надень и каску!

До места добрались в сумерках. Соединились с оставшимися танками и подоспевшей наконец-таки пехотой на БМП.

Моше спросил, почему они двигаются так медленно, ведь с такой скоростью они – прекрасная мишень.

– Вязнем немного в песке, – ответил Рон.

Вся колонна уже двигалась по засохшему руслу реки. Песок, камни мешали разогнаться. На иврите это называется вади – ущелье. Нельзя сказать, что оно было глубоким, однако окружающий рельеф не давал полного обзора, и положение колонны казалось весьма уязвимым.

Боевики появились неожиданно. Словно из-под земли выскочили. Собственно, так оно и было. Они дожидались в катакомбах, которые успели вырыть со времён Первой ливанской войны огромное количество. Но на этот раз с танками была пехота. Завязался бой.

Моше ёрзал на сиденье.

– Даже не думай, – повторил Рон.

Вдруг совсем рядом раздался оглушительный взрыв. Машину сильно тряхнуло. Моше перестал слышать и видеть. Первым вернулось зрение. Он огляделся. Рон, очевидно, был контужен – тонкие струйки крови сочились из носа, он беззвучно двигал губами, похоже, переходил с бормотания на крик, отчаянно сжимал руками голову и силился уловить хоть какой-то звук.

Моше пошевелил руками и ногами, понял, что цел и тело его слушается. Он открыл люк БМП и выбрался наружу. Правда, он все ещё ничего не слышал. Может быть, поэтому ему показалось, что бой подходит к концу. Он увидел подбитые израильские танки, и характер повреждений не оставлял сомнений в судьбе экипажей.

Рядом с ним упал раненый израильский солдат. Моше нагнулся над ним, нащупал пульс на шее. Парень был жив. Моше повесил себе на плечо его автомат, а беднягу оттащил под прикрытие БМП. Затем двинулся вперёд, перебегая от укрытия к укрытию. Он по-прежнему ничего не слышал. Кто-то из солдат, а может быть, офицер подбежал к нему, присел рядом и что-то прокричал. Моше помотал головой и показал на БМП.

Метрах в тридцати от Моше раздался взрыв, и, когда всё улеглось, он увидел двух поднимающихся из-за камня боевиков. Они отбросили автоматы, подняли руки, явно собираясь сдаваться. Моше почувствовал на плече Галил[10], теплый, тяжелый Галил – продолжение его тела, его длинные руки, и сейчас он дотянется до ублюдков. Он стрелял и стрелял. Не мог остановиться, пока не расстрелял всю обойму. К нему подбежали солдаты, повалили на землю. Тогда к нему вернулся слух.

«Кровь отомщена? – спросил он сам себя. И сам себе ответил: – Нет».

Бой закончился.

Моше сидел на тёплом песке, сжимая виски, когда появилась похоронная команда. Он не мог заставить себя смотреть, как вытаскивают то, что осталось от танкистов. И встать он тоже не мог, ноги не слушались. К нему подошли, подняли, отвели в машину, которая повезёт останки в морг для подготовки к захоронению.

А танковый батальон продолжит свой путь, чтобы выполнить поставленное командованием задание.

* * *

Моше вернулся в Тель-Авив утром. Он обнаружил на мобильном пятнадцать пропущенных вызовов от отца. И СМС: «Я всё знаю». Похороны назначили на полдень. У семьи Эттингеров было место на кладбище Трумпельдор в Яффе. Туда, а не на военное кладбище в Беэр-Яакове, решил положить своего мальчика Моше. К прадеду Беньямину. На этом кладбище лежало много известных и уважаемых людей – даже отец Давида Бен-Гуриона Авигдор, с которым прадед дружил.

Его прадед, кишинёвский раввин, вместе с одним из своих сыновей, Иосифом, приехал в Палестину с первой волной алии, которая пока ещё тонкими ручьями просачивалась из России и Польши после погромов начала прошлого века.

Несмотря на то, что Иосиф родился сыном раввина, под влиянием старшего брата, оставшегося в России, он обрёл социалистические убеждения и, к большому неудовольствию отца, вступил в кибуц Дагания на озере Киннарет.

В Палестине эти поселения необходимо было защищать с оружием в руках. В обязанности Иосифа как раз и входила организация охраны первых еврейских «мошавов»[11] от арабских банд. Благо оружие в руках он научился держать ещё в России, где на пару со старшим братом участвовал в отрядах самообороны против погромов.

В 1918 году он вступил в Еврейский легион. Но британское командование под нажимом недовольных арабов довольно скоро приступило к расформированию Первого полка Иудеи и демобилизации солдат. Когда в декабре 1920 года было принято решение о создании подпольной вооружённой армии самообороны, Иосиф стал одним из первых командиров «Хаганы». В том же году он женился на девушке из мошава. А ещё через год у них родился сын. Они назвали его Амиром.

Итак, Иосиф родил Амира. В 1948 году, к моменту образования Израиля, ему исполнилось 29. Он женился только в 1958 году, а в 59-м родился Моше. Верный традициям семьи, отслужив в армии в танковых войсках, он отправил заявление о приёме в Моссад. И, пройдя все испытания, был принят.

Моше набрал номер отца. Тот ответил сразу.

– Я был там, отец.

– Как это случилось, почему?

– Я всё расскажу при встрече.

Похороны были торжественны. Собралось много народу. Все друзья, кого успели оповестить и кто был в центре страны. Израильтяне не хоронят своих мертвецов в гробах, только если прах повреждён. Гроб, покрытый флагом, несли шестеро солдат. Ещё шестеро дали залп в честь погибшего. С огромного портрета, напечатанного за ночь, улыбаясь, смотрел голубоглазый рыжеволосый юноша, который, казалось, не понимает, какое всё происходящее имеет к нему отношение. Портрет был сделан с фотографии на присяге.

Сначала выступало армейское начальство. Потом слово взял Амир. Он начал было говорить, но пошатнулся и упал, потеряв сознание. Моше не успел его подхватить, так неожиданно всё произошло. Вызвали скорую. Моше поехал с отцом в больницу. В реанимацию его не пустили. Он остался ждать врача в холле.

Присел на неудобный пластиковый стул, голова его опустилась на грудь. Почти сутки без сна (и какие сутки!) дали о себе знать. Моше лихорадило. Обрывки мыслей, сменяя друг друга, проскакивали в его помутнённом сознании. Внутренние предохранители не давали сосредоточиться на ужасной смерти сына и переводили стрелки на более безопасный путь: кто виноват в случившемся. Получалось, что виноваты все. И он в том числе. Сколько оружия он пропустил из Сирии в Ливан? Так что эти рельсы тоже вели к катастрофе. Чувство вины не давало вздохнуть полной грудью, и снова появился раскалённый гвоздь, выжигающий мозг.

Он потерял счёт времени. Два раза к нему подходила администратор и предлагала кофе.

Наконец вышел врач. Обширный инфаркт, но жить будет. Сделали всё возможное и будем делать всё возможное и невозможное. Сегодня точно никаких посещений, завтра звоните. Оставил свой номер мобильного.

Моше молча пожал ему руку, вызвал такси и поехал домой. Там он выпил коньяку и провалился в тяжёлый мутный сон.

Во сне он не помнил, что сын умер. Его живой сын шёл по улице с маленькими покосившимися деревянными домишками, совсем не похожими на израильские. Вокруг летали белые хлопья. Но не снег. Ужас сковал Моше. Он хотел проснуться и не мог. Если бы он сумел проснуться, то всё бы кончилось хорошо. Между тем Исаак вошёл во двор одного из домов. Моше пытался кричать ему, чтобы он остановился, но кричал он беззвучно, и Исаак не слышал. Во дворе лежали мёртвые искалеченные люди. Среди них – женщина с рыжими волосами. Исаак опустился на землю рядом с ней… Моше подбросило. Несмотря на кондиционер, он был в холодном поту.

Моше узнал этот сон. Он раньше часто снился ему. Только по этой улице шёл он сам. Но никогда не заходил ни в один двор. Знал, что почему-то этого нельзя делать. Жуткая реальность, раздирая сердце, снова навалилась на него. Он понял, что без снотворного ему не заснуть. Но снотворного не было. Только анаша.

Ливан. 2006 год

Ливанская война шла уже без малого месяц. Главреду «Военно-промышленного обозрения» позвонили его высокие покровители и сообщили, что, так сказать, полевые испытания изделия прошли более чем успешно и надо бы осветить этот факт в «Обозрении», потому что он однозначно повысит продажи. И главред скомандовал Еве лететь в Ливан вместе с миссией ООН, как только режим прекращения огня вступит в силу. Он спокойно принял новый Евин роман с Коньковым – может, в глубине души и сам хотел расстаться: больно хлопотно иметь такую любовницу. В командировку Еву он послал вместе с Николаем Симаковым, редакционным фотографом.

Ева вообще-то от этой поездки пыталась увильнуть – так ей не хотелось ехать на край света, расставаться с Сашей. И вообще какое-то предчувствие было неприятное. Только и успокаивало, что вместе с Колей.

За годы работы в своём «Военно-промышленном обозрении» единственным добром, которое Ева нажила, стал Николай. Она никогда не думала, что сможет так искренне, без заигрываний и вечных хороводов, дружить с мужчиной. Наверное, фокус был в том, что Коля с самой первой встречи не реагировал на Еву и её штучки привычным ей образом, а как-то сразу взял над ней опеку – совсем как старший брат, которого ей всегда не хватало. Ну а Чечня и чудесное спасение из плена, организованное Колей, дружбу эту укрепили, если не сказать зацементировали.

Ева знала и любила Колину жену Свету и двоих его славных близняшек-восьмилеток: Петра и Павла. Коля был отличный фотограф-репортажник и надёжный друг.

Ева с Колей и другими российскими журналистами прилетели в Тель-Авив, где их уже встречали. Прямо из аэропорта на автобусе двинулись в сторону ливано-израильской границы. В сопровождении солидного военного эскорта, разумеется. Ева задремала.

Сквозь дрёму она слышала обрывки неспешного разговора сидевших по соседству коллег – они комментировали всё, что мелькало за окном. А там фантастические виды перемежались с промышленными зонами и городками, застроенными типовыми уродливыми домами. Коллеги говорили о том, что Израиль – страна бедная и провинциальная. И бесконечные войны истощают и без того ограниченные ресурсы. Кто-то сказал, что европейцы расплатились Израилем за Холокост. А у палестинцев, которые в Холокосте не участвовали, согласия никто не спрашивал. И теперь они пострадавшие.

Но тут в их разговор вломился мужской голос с ярким одесским акцентом:

– Да бросьте, дамочки! Может, и не богатая – смотря с чем сравнивать, – но уж точно не провинциальная. Это ж такая особенная земля, таки надо это понимать.

Ева приоткрыла глаза. Это вмешался охранник – помимо внешнего эскорта внутри автобуса сидел колоритный израильтянин с длинной бородой, в вязаной кипе и с автоматом.

На секунду повисла пауза, как если бы на чистом русском языке заговорило мраморное изваяние. Но коллеги быстро опомнились.

– Конечно, – ответили они, – Святая Земля. Всё знаем, кэп.

– А раз вы всё знаете, где были ваши пострадавшие палестинцы, когда Господь даровал Тору или разрушал свой Храм? Совершенно верно – предавались в пустыне разврату и приносили детей в жертву Баалу. А во что они превратили эту землю, пока здесь жили? Вырубленные леса, комары, болота, уныние и пустыня. А теперь посмотрите направо, – с лёгкой полуулыбкой тоном экскурсовода добавил охранник.

Проезжали как раз рукотворный сосновый лес с капельным орошением, что на Иерусалимских холмах…

– А ведь тут каждая сосенка высажена, к каждой трубка с водой подведена, – не на шутку разошёлся охранник.

Опешившие было коллеги пришли в себя и тоже перешли на «высокий штиль»:

– То все было до Христа. Вы, евреи, игнорируете факт прихода Спасителя и начала новой эры. Для вас как будто не существует общечеловеческой истории. Все ваши проблемы от этого.

– Христос тоже был соблюдающим иудеем, – парировал охранник. – Это наш дочерний проект. Вы ещё кровавый навет вспомните.

Тут уж Ева не выдержала.

– Нет, вы серьёзно? – обратилась она к охраннику. – То есть этот самый Господь заставил заплатить за создание Израиля шестью миллионами жизней, а перед этим гонял вас 2000 лет, непонятно за что, а вы ещё ему и осанну поёте? Вот уж точно – стокгольмский синдром.

Постфактум Ева отметила, что произнесла «вас», а не «нас».

Охранник как-то сдулся, и стало видно, что ему скучно продолжать этот разговор.

– Иногда лекарства бывают горькими, – буркнул он.

Ева, однако, не унималась.

– Вы хоть понимаете, с кем вы на Синае подписались? Со злобным и мстительным духом пустыни…

Голос Николая, молчавшего всю дорогу, прозвучал неожиданно:

– Бог с нами разговаривает событиями. Это теперь Его язык, время Пророков закончилось. И замысел Его нам непонятен. Но я знаю одно: все мы созданы Богом по Своему образу и подобию, все равно возлюблены Им. И палестинцы, и евреи. Холокост – по воле Его, конечно, но и Христос – Его воля. А Христос есть любовь.

– Ах, как здорово Он всё организовал, – Ева фыркнула и уставилась в окно – на орошаемый сосновый лес.

По дороге они встретились с автоколонной миссии ООН и в таком внушительном составе прибыли на Север. Там их уже поджидали ранее прилетевшие журналисты ведущих европейских и американских изданий. Официально все были движимы единодушным профессиональным порывом – объективно и беспристрастно осветить очередной виток арабо-израильского конфликта. На деле же большинству нужно было показать разрушения, нанесённые бомбардировками Израиля в Ливане, некоторым – ущерб, причинённый Израилю ракетами «Хезболлы», а Еве нужен был прицельный репортаж о подбитых израильских «Меркавах».

* * *

Недалеко от границы колонна переформировалась. Ева с Колей пересели в один из армейских джипов и в сопровождении двух танков и бронетранспортёра пересекли границу с Ливаном. Уже через час они были на месте. Подбитые танки все ещё находились там. Заходило солнце, и Николай сделал несколько очень эффектных снимков в нескольких ракурсах. Сопровождающий говорил по-русски, и Ева воспользовалась случаем, чтобы обо всём его расспросить. Но он был скуп на комментарии и не мог ответить на вопрос, как так получилось, что одиннадцать непробиваемых «Меркав» были подбиты горсткой боевиков. Неподалёку от одного из танков валялся разбитый РПГ-28. Его Николай тоже сфотографировал.

Ева вылезла из джипа и отправилась побродить по ущелью, образованному руслом высохшей реки. Кто-то из охраны неотступно следовал за ней с автоматом наперевес. Солдаты имели инструкции не оставлять ни одного из журналистов без присмотра ни на минуту.

Ева немного отошла от основной группы и вдруг увидела невдалеке сидящего на камне молодого, рыжего, как и она сама, солдата. Что-то странное было в этой картине, но Ева не смогла сразу сообразить, что именно. Она улыбнулась солдатику, но он словно её не замечал. Его комбинезон отличался от одежды охраны и был заляпан машинным маслом. Ева обрадовалась, ей показалось, что это кто-то из танкистов, и она поспешила к нему. Вот кто ей сейчас на все вопросы ответит.

– Привет, – произнесла Ева.

– Привет, – ответил парень.

– Я журналистка. Буду писать о Ливанской войне. А ты, ты здесь воевал?

Парень ничего не ответил. Вдруг он поднял голову, и на миг их взгляды встретились. И хотя было очень жарко, Ева поёжилась под этим взглядом.

Ей показалось, что она слышит голос. Но слышит его изнутри, у неё просто возникла мысль: «Их много здесь! Они прячутся! Выбери автобус».

У неё закружилась голова, потемнело в глазах. Когда ясность вернулась к ней, на камне уже никого не было. «Надо больше пить воды», – сказала она самой себе и потянулась к бутылке. Сделав глоток, она огляделась. Парня нигде не было.

Она подошла к охранявшему её солдату и спросила по-английски:

– Ты сейчас видел кого-нибудь на этом камне?

– Нет, – коротко отозвался тот.

Ева нашла Николая и сообщила:

– А я сейчас разговаривала, кажется, с танкистом. Хотела взять интервью, но он быстро смылся куда-то. Откуда он вообще здесь взялся?

– Может, он из техслужбы? Эти танки надо как-то эвакуировать…

Но в голове у Евы крутился припев старой военной песни времен её юности: нам бы жить – и вся награда, нам бы жить. Нам бы жить…

Ева отчётливо поняла, что́ смутило её в первую минуту. Солнце клонилось к закату, все предметы в ущелье отбрасывали длинные тени. Парень тень не отбрасывал.

Ева приложила руку ко лбу. Явно ж солнечный удар. С учетом раннего перелёта позади был очень долгий и тяжёлый день.

– Коля, – тихо сказала она, – у него не было тени.

Она и раньше рассказывала Николаю про свои сны, и он всегда относился к этому с уважением. Встречаются такие мужчины, как правило, свободных профессий, которые любят искусство в себе, а не себя в искусстве. Фотографии – не репортажные, а те, которые Николай делал для души, – выхватывали из реальности мгновения настолько совершенные и законченные, что эта самая реальность начинала казаться вполне сносной. У них тонкие черты лица, и, может быть, им недостаёт брутальности. А ещё такие мужчины очень музыкальны, и в какой-то момент они начинают слышать не просто музыку, а музыку небесных сфер. С Колей у неё установилась какая-то тонкая и очень прочная душевная связь, такое понимание вне слов и мыслей, какое бывает у близнецов.

Вот и сейчас – Николай только посмотрел на неё, потом на танки и сказал:

– Верю.

* * *

Солнце уже почти зашло за горизонт, и колонна двинулась в обратный путь.

Николай не хотел упускать последние закатные кадры и сел в джип. Звал Еву с собой, обещал по ходу фотосессию на фоне умопомрачительного пейзажа. Ева фотографироваться любила, но что-то её остановило. В результате рядом с Николаем приземлилась бойкая английская коллега. А Еву ноги сами понесли к автобусу, где, как она видела, задние сиденья пустовали. Там она и прилегла. Автобус был тяжёлый, бронированный и хорошо амортизировал неровности дороги. Ева задремала.

Заходящее солнце окрасило пустыню тёплыми тонами, застрекотали цикады, зной постепенно стал отступать. По готовящейся к ночи земле двигалась кавалькада, которую открывали и замыкали два танка. Вдруг раздался пронзительный свист, и затем где-то впереди, где ехали джипы – оглушительный взрыв. Тяжеленный автобус, в котором ехала Ева, сильно тряхнуло, и он резко остановился. Еву подбросило, она вскочила, ей не хватало дыхания. Она бросилась к окну, но ничего не было видно, тогда она рванулась к двери, но её заблокировал водитель.

– Открой! – крикнула Ева.

– Нельзя, – закричал в ответ водитель.

Ева перегнулась через поручень, отделявший водителя от салона, и быстро нажала кнопку, открывающую дверь. Водитель не успел её остановить, и она выскочила из автобуса.

Зрелище, представшее перед ней, было ужасно. Первый джип взорвался и горел. То, что осталось от джипа, в котором ехал Николай, – искорёженная груда металла с продолжающими бессмысленно крутиться колёсами, – завалилось на бок. Клубы вонючего дыма мешали разглядеть, что́ произошло с людьми. Танки вертели башнями, выискивая источник опасности, готовые его поразить.

Николая выбросило с заднего сиденья и, казалось, придавило ему ноги. Но когда Ева подбежала ближе, задыхаясь в едкой чёрной гари, она поняла, что ног у Коли больше нет. Он лежал, истекая кровью, но был ещё жив. Не понимая, что́ делает и почему, Ева села на землю и положила его голову себе на колени. Он был без сознания, но ещё дышал. Ева не слышала криков, раздающихся вокруг, гулкая тишина опустилась на неё, она не могла оторвать глаза от лица Николая, понимая краем сознания, что видит его в последний раз.

Ева почувствовала легкую судорогу, прошедшую по Колиному телу. Она поняла: всё кончено. Закрыла ему глаза. И продолжала сидеть на земле, держа на коленях тело мёртвого друга. Вернее, то, что осталось от его тела. На какое-то время она впала в забытьё. Мимо неё с криками пробегали люди, где-то раздалась автоматная очередь. Она всё слышала, но сознание перестало это фиксировать. Ева была в глубоком шоке.

Непонятно, сколько времени она так просидела. Когда её подняли и увели в автобус, была уже глубокая ночь. Ева не помнила потом, как её доставили в госпиталь, как делали ей уколы. Очнулась она уже утром в палате под капельницей.

Сначала Ева не поняла, где находится. Но по мере того как она просыпалась, реальность наваливалась на неё, перехватывая дыханье, прижимая к подушке. Не открывать глаза, вернуться туда, в ватный сон. Дверь палаты отворилась, и вошёл доктор в белом халате с человеком в штатском, как потом оказалось, российским консулом.

Доктор осмотрел Еву, померил давление, позвал медсестру, и ей вкатили ещё дозу успокаивающего. Она благодарно провалилась в спасительное забытьё.

* * *

На третий день Еву наконец-таки выпустили из госпиталя. Ей надо было бы присутствовать на пресс-конференции премьера Ольмерта.

Коллеги подходили к ней, заглядывали в лицо, приносили соболезнования по поводу гибели Николая – или радовались, что ей так повезло, и хотели с ней выпить за её второе рождение. Она почти не реагировала на происходящее, едва слыша обращённые к ней слова, функционировала машинально. Все вопросы, которые она собиралась задать, были заданы её коллегами, она просто писала на диктофон, чтобы расшифровать позже.

Ей рассказали, что один из маленьких безумных полевых командиров, каких в «Хезболле» и около огромное количество, несмотря на режим прекращения огня, введённый ООН, решил всё-таки напоследок шмальнуть по ненавистным израильтянам, совершенно не ведая, что палит он по международным журналистам, просто не разглядев надписи «PRESS» на бортах транспорта. Шмальнул он из того, что было под рукой. Из РПГ-28. Весь его небольшой отряд положили на месте.

Кажется, журналист, который ей об этом рассказывал, улыбался. Безопасная обстановка разговора провоцировала снисходительное отношение к экзотическим безумствам исламистов. С самого начала существования Израиля весь этот кавардак на Ближнем Востоке, эти маленькие смешные войнушки казались остальному миру игрой в казаки-разбойники. Все же не Третья мировая. А зря! Потому что хотя Израиль страна маленькая и на отшибе, все происходящие в ней события – экзистенциальные. Можно по-разному к этому относиться. Можно, как по-настоящему религиозные евреи, считать, что они – передовой отряд человечества. А можно – как Ева, которая была уверена, что они у Господа нашего на роли мальчиков для битья. Лишь игнорировать то, что там происходит, нельзя. Иначе одиннадцатые сентября будут повторяться, а ИГИЛы – множиться. Без конца.

В разговоре с весёлым журналистом Ева машинально отметила, что выстрелы были произведены из РПГ[12]. Но отреагировала как-то вяло. На автомате она добралась до аэропорта Бен-Гуриона. Прошла многочисленные проверки безопасности и упала в аэрофлотовское кресло. В голове стучало: второе рождение, второе рождение. Закрытый гроб с телом Николая летел этим же рейсом.

Ева думала, зачем она уже четырежды осталась жива, когда самое время ей было умереть. Первый раз её спасла из огня бабушка, второй – тётя Даша вызвала неотложку, третий – Коля в Чечне. А теперь – этот странный солдат, то ли посланник, то ли морок. Ведь собиралась же сесть с Колей в джип и забацать себе фотосессию: закатные фото, грива, отливающая медью, – всё как она любила! Саше бы понравилось. И зачем теперь это всё?

При мысли о Саше в груди заныло. Представив, как придётся писать о бронебойной силе РПГ, Ева вдруг поняла, что правильные печатные слова найти ей будет сложно.

* * *

Еву начало знобить ещё в аэропорту, и она почувствовала, что заболевает, у нее начался жар. А тут ещё самолёт попал в зону турбулентности и проваливался раз за разом метров на пятьсот вниз. Ева сразу вспомнила про ту женщину, которая спаслась из башен-близнецов, но вскоре была взорвана в самолёте, летевшем в Доминикану, – она рассказывала о ней Саше на их первом интервью.

Ева уже не понимала, где реальность, а где только её лихорадочное сознание.

– Это такой у Тебя юмор? – обратилась она к Богу напрямую.

Ей показалось, что на этот раз Бог ей ответил, но Ева даже не удивилась. Видно, температура подскочила не на шутку.

– Конечно, – сказал он, – вы же обо Мне вспоминаете только в зоне турбулентности.

Ева краем сознания вспомнила, что это анекдот. А ещё мелькнуло: «Надо же – обидчивый».

«И зачем все эти ритуальные танцы – знаки, видения, предупреждение про автобус? Чтобы сейчас не скучно было помереть в коллективе?» – довольно отстранённо подумала Ева.

– Счёт не идёт на тела, – как-то двусмысленно ответил Бог, но на этот раз женским голосом.

К Еве подошла стюардесса и тем же голосом потребовала пристегнуться. Ева вынырнула и попросила аспирин, но стюардесса уже отошла, покачиваясь и хватаясь за кресла.

Ева периодически отключалась, не переставая дрожать, но при очередной воздушной яме внутри что-то резко взрывалось и выбрасывало её из забытья. Она пыталась вернуться в ту сложно наведённую иллюзию, которую прервала стюардесса. Очень хотелось понять наконец, зачем вот это вот всё, и прояснить отношения с Создателем.

Зона турбулентности закончилась, Еву перестало морозить, и она задремала. Было ли это божественной иронией или так совпало, но соседи сзади рассказывали анекдот про еврея, в критических ситуациях упорно не замечавшего знаков и помощи Божьей: «Я ж тебе три раза посылал»; а соседи спереди, видимо, ортодоксальные, спорили о времени происхождения Магендовида как символа.

Из этого разговора сонное Евино сознание выхватило слова про связь Верха и Низа, Неба и Земли, Материального и Духовного. Сразу откуда-то всплыла песенка «Замыкая круг, ты назад посмотришь вдруг…». Ева вообще о вещах глобальных часто почему-то думала отрывками из шлягеров. Не то чтобы она сильно любила попсу. Но возможно, шлягерами и становились те песни, текст которых имел высокую степень обобщения. Такую, что каждый имел возможность подложить свой собственный смысл.

Потом Еве вдруг вспомнился школьный урок геометрии, когда надо было вписать шестиугольник в окружность. Треугольники в магендовиде начали крутится друг относительно друга, всё быстрее и быстрее, Ева оказалась в центре, а они превратились в сферу, которая окружала маленькую Еву, оказавшуюся в самом сердце нового мира. Круг замкнулся.

Очнулась Ева, когда шасси самолёта коснулись посадочной полосы.

В аэропорту Еву встречал главред. Она вся горела, еле стояла на ногах. Он отвёз её домой, а сам вернулся в аэропорт, утрясти все необходимые формальности, связанные с прибытием останков Николая.

Ева вошла в квартиру, бросила сумку в прихожей, сделала шаг и в бессилии опустилась на пол. До кровати добиралась почти ползком. Усталость, какое-то дурацкое отупение и лихорадка взяли верх, и Ева забылась.

В горячечном бреду к ней снова явилась Мириам. Она шла по полю, усеянному камнями, поднимала их и относила на край надела. «Время собирать», – сказала она Еве. А потом из этих камней она выложила букву алеф и подняла голову.

– Настала пора учиться по-настоящему. Тебе предстоит постичь язык Творения.

С этого момента Еве начал открываться смысл того, что написано в книге Мириам.

Израиль. 2006 год

(продолжение)

На следующий день Моше разрешили недолго посидеть с отцом. Амир был слаб, но в ясном сознании. В слишком ясном.

– Расскажи мне всё. Как это произошло.

– Врач запретил.

– Неважно. Рассказывай! Мне надо знать.

Моше начал говорить. Он поймал себя на том, что это похоже на доклад. Отец был старше его по званию и для Моше до сих пор оставался непререкаемым авторитетом. Все его прогнозы, все советы всегда оказывались правильными. Анализ любой ситуации – окончательным. И чем дольше Моше говорил, тем острее чувствовал вину. Слова застревали у него в горле, и он усилием воли выталкивал их.

Он не щадил никого – ни себя, ни армейское начальство, ни разведку. Время от времени отец прерывал его и что-то переспрашивал. Эти танки, которые недавно поступили в батальон, были новой модификации. Поэтому танкисты просто не успели научиться их водить задним ходом. И да, их самоуверенно считали настолько защищёнными, что не повесили на них систему TROPHY, тем более что стоила каждая такая система $300 000. Не дождались пехоты по неясным причинам. Мы понятия не имели, сколько грузовиков с оружием прошло из Ирана через Сирию в Ливан. Боевики были отлично обучены иностранными инструкторами. Наша разведка всё это проебала.

Когда Моше закончил, отец спросил его:

– У тебя есть женщина?

Ошарашенный Моше замер, и только через несколько секунд до него дошло, о чём на самом деле спросил отец. Может ли он ещё родить сына.

Отец смотрел на Моше в упор. В полной тишине он чётко произнёс:

– Убей их всех.

Моше вспомнил Голду, отдавшую приказ главе Моссада Цви Замиру – «посылай своих мальчиков» – в ответ на убийство израильских спортсменов на мюнхенской Олимпиаде в 1972 году.

«Что ж, пару этих ублюдков я уничтожил своими руками… Но этого мало, ничтожно мало», – подумал Моше, остро ощущая, как ледяная ярость и предвкушение скорой мести наполняют его.

Вина становится чуть более выносимой, если ты назначил виноватых. Груз его собственной вины в гибели Исаака заключался, помимо всего прочего, ещё и в том, что это именно он посоветовал сыну выбрать танковые войска, считающиеся самыми безопасными в ЦАХАЛ. Это он попросил Рона взять его в свою бригаду. Он сам привёл сына к гибели.

Моше становилось чуть легче, когда он переключался на мысли о мести.

Палестина, март 1937 года

Иосиф Эттингер сидел на совете своего подразделения. Заседанием это можно было назвать с большой натяжкой. Члены совета собрались на кухне маленького домика на окраине Иерусалима. Арабы обстреляли школу «Кармель» в Тель-Авиве. Погиб еврейский мальчик, сын сестры одного из членов Эцеля[13].

Действовать решили незамедлительно. Иосиф вместе с Меиром Коэном, дядей убитого мальчика, вызвались быть исполнителями. Местом исполнения был выбран соседний арабский район вблизи Керем Хатейманим в Тель-Авиве.

На следующий день Иосиф и Меир, вооружившись старыми английскими револьверами «веблей», которые достались им из разграбленного британского полицейского участка, сели на автобус, идущий до Яффы. План их был очень прост. Поскольку добраться до организаторов теракта против детей было практически невозможно и даже конкретных убийц невозможно найти и поймать среди поддерживающего их населения, то они собирались стрелять по первым попавшимся арабам.

Прибыв в Яффу, они сначала отправились на похороны мальчика. Сестра Меира с оплывшим искажённым лицом буквально висела на руках мужа. Родня и друзья приветствовали вновь прибывших. Все прекрасно знали, какую организацию они представляют. Меир не мог сдержать слёз. Сам он был холост и племянника любил как сына.

Отбыв на прощании приличествующее время, Меир и Иосиф двинулись в соседний со школой «Кармель» район. В то время тель-авивские евреи практически не отличались от арабов. Все говорили по-арабски, все носили куфию[14]. Так что вся их маскировка состояла в том, что они накинули платки на голову. Меир периодически утирал им набегавшие слёзы.

На улицах было довольно много народа, в основном мужчины. Пили кофе, играли в нарды.

Иосиф обратил внимание на двух молодых людей, что-то приколачивающих к стене дома – кажется, какую-то вывеску. Они были практически неподвижны – хорошие цели. Иосиф быстро огляделся. Рядом, буквально за углом, показалась щель между домами – значит, стрелять можно незаметно. Он толкнул локтем Меира – пора действовать! Меир, боевой и опытный товарищ, медлил. Иосиф заметил, что после похорон тот словно был немного не в себе.

«Бедный Меир! Его разум помутился от горя. Я должен сделать всё сам!» – мелькнуло в голове Иосифа. Он схватил Меира под локоть, затащил в импровизированное укрытие. И выстрелил два раза. Один из мужчин упал замертво, второй был только ранен. На звук выстрелов из дома выбежали женщины. Начал собираться народ.

Нужно было срочно уходить. Иосиф подтолкнул Меира, продолжавшего пребывать в некоторой прострации, и они пошли по улице, стремясь затеряться в сутолоке. Им это вполне удалось. Они постояли в горланящей толпе и очень медленно, не привлекая к себе внимания, покинули ненавистный район.

Когда оказались в безопасном месте, Меир сел на землю и обхватил голову руками.

– Зачем это всё? – простонал он. – Что бы мы ни делали, мы моего мальчика не вернём.

Иосиф опустился на землю рядом с товарищем и обнял его.

– Чтобы другие дети остались живы, – твёрдо ответил Иосиф. – Око за око. Только так.

Израиль. 2006 год

Когда на следующий день Моше приехал в офис, первым делом он затребовал досье Конькова и всё, что было по «Вулкану».

Просматривая материалы, Моше обратил внимание на ближний круг Конькова. Сын в Лондоне. С женой в настоящий момент он разводится, а его любовница – русская журналистка еврейского происхождения. В досье было её фото. Сами коньковские корни тоже были подозрительны. Отец его, как и сам Александр Коньков, был директором оборонного завода, а вот дед – тёмная лошадка. Борис Евгеньевич Коньков был чекистом, и в 37 году то ли его расстреляли, то ли умер он от аппендицита в тюрьме. Но про него тоже было написано: предположительно еврей. И да, судя по фото, основания так думать были.

– Интересно, – подумал Моше. – Вот ведь…

Дальше шло грязное непечатное ругательство. А ведь он, наверное, знает про свои еврейские корни.

Всю свою жизнь Александр Коньков посвятил созданию оружия. Постепенно поднимался по служебной лестнице от рядового инженера до главного конструктора и гендиректора ведущего оборонного предприятия. Но он не просто задумывал эту летающую смерть, он хотел и сам её продавать. Это ведь совсем другие деньги. И он со своим кланом добился лицензии на внешнеэкономическую деятельность. «Интересно, как это ему удалось?» – подумал Моше, который неплохо знал ситуацию с продажей оружия в России, поскольку это входило в область его профессиональных интересов.

А теперь ещё это совместное предприятие с Иорданией. Источник оружия для террористов всего Ближнего Востока прямо у нас под носом.

Контракт с Иорданией надо сорвать во что бы то ни стало, любые средства для этого хороши.

«Мы начнём с санкций», – подумал Моше.

И написал докладную начальству, упомянув «акт о нераспространении оружия в Иран, Северную Корею и Сирию» от 1999 года. Но ведь его оружие уже попало к «Хезболле»? Оно было поставлено Ирану «Вулканом», обладающим лицензией на внешнеэкономическую деятельность, то есть непосредственно Коньковым.

И здесь Моше переклинило. Он понимал, что со своими генералами, которые допустили просчёты и халатность, будут разбираться многочисленные комиссии, некоторых заставят уйти в отставку, а некоторых и под суд отдадут. У него, кстати, лежал интереснейший материал на начальника генштаба, который 12 июля, в день начала войны, вместо того чтобы планировать операции, сливал свои акции на бирже. Здесь всё просто и понятно.

А вот поквитаться с Коньковым будет сложнее. Год назад, когда была обнаружена его бомба в Газе, предпринятые меры оказались явно недостаточными. Он на свободе и продолжает производить и продавать оружие, из которого убили моего сына… На этой мысли Моше завис. Раскалённый гвоздь опять вонзился в правый висок. Моше уже знал, что надо переключиться на планирование какого-то действия, тогда боль отпустит.

Он вспомнил, что сегодня ещё не звонил отцу. Отца должны были перевести из реанимации и вернуть ему наконец его мобильный.

Отец взял трубку сразу.

– Доброе утро. Как ты?

– Лучше. Врачи чудеса творят. Сегодня уже вставал. Как сам, сын?

– Мне в голову пришла одна идея. Я приеду сегодня, расскажу.

Амир лежал в отдельной палате под капельницей. И хотя выглядел он несколько лучше, но смерть внука ощутимо состарила его.

Моше обнял отца, ощупал взглядом его осунувшееся серое лицо.

– Как ты думаешь, – начал он, – ведь эти поставки оружия «Хезболле», Сирии и Ирану незаконны? Помнишь акт о нераспространении оружия в Иран, Северную Корею и Сирию от 1999 года? Ведь это нападение на Израиль?

Амир сразу всё понял.

– Это будет нелегко, – ответил он, но лицо его ожило.

Речь шла о «Списке приговорённых к казни лиц», требующем личного одобрения премьер-министра Израиля. Просьба внести кого-либо в этот список исходит от шефа Моссада и направляется премьер-министру. Он передает её на рассмотрение особой юридической комиссии. Она настолько секретна, что даже Верховный суд Израиля не имеет о ней ни малейшего понятия. Это военный трибунал, который судит обвиняемых без их присутствия. Он состоит из разведчиков, военных и чиновников министерства юстиции. На каждое дело назначаются два адвоката. Один представляет интересы государства или обвинения, а другой осуществляет защиту, хотя сам обвиняемый ничего о таком «суде» не знает. На основе доказательств суд решает, виновен ли обвиняемый. Если его признают виновным, как обычно и бывает на этой стадии, трибунал может принять одно из двух решений: либо тайно вывезти человека в Израиль и судить его обычным судом, либо, если это слишком опасно или невозможно, казнить его за рубежом при первой представившейся возможности.

Но перед ликвидацией премьер-министр должен подписать приказ о казни.

– Это будет нелегко, но я попробую, – повторил Амир.

Амир начал действовать ещё из больницы. Он мобилизовал все свои связи, всех обязанных ему людей, а таких за жизнь накопилось немало. Досье Конькова легло на стол сначала главы Моссада, а потом и премьер-министра. Премьер вернул досье. Он отказался даже поднимать вопрос. Глава же в приватной беседе намекнул Амиру, что лучше было бы перевербовать такой ценный кадр, особенно учитывая толику еврейской крови в его жилах. А уж если не удастся, тогда будем думать…

Так что, когда Моше в очередной раз пришёл к начальству с докладом про совместное российско-иорданское предприятие, начальство дало ему карт-бланш на разработку операции по нейтрализации Конькова. Операцию назвали «Блудный сын». А ещё Даниэль внеочередным порядком отправил Моше на детектор к казённому психологу.

Не понравился начальству его горящий взгляд.

Психолог был предупреждён о горе, постигшем офицера. Он должен был дать заключение о том, сможет ли Моше работать в ближайшее время в принципе, нуждается ли в отпуске или переводе на другую тематику.

У спецслужебных психологов имелись хитро составленные опросники на все случаи жизни. Но и Моше служил не первый год, не раз проходил такие тестирования, особенно когда ещё был оперативником и не так уж редко терял товарищей. Ему казалось, что он даже помнит некоторые вопросы. Однако на этот раз психолог была новенькой и вооружённой плодами научно-технического прогресса. Она посадила Моше перед ноутбуком, опутала его голову проводами и включила программу. Да, нужно было ответить на почти 800 вопросов. Но только Моше не знал, что интерактивная клавиатура отмечает силу нажатия клавиш, а провода не только измеряют пульс и давление, а ещё и снимают энцефалограмму и соотносят данные с вопросом, на который испытуемый отвечает.

Словом, Моше как мог пытался обойти систему, но система обошла его.

Психолог ласково выпроводила его из кабинета, села обрабатывать информацию и ужаснулась. Чувство тревоги, нетерпение, стремление избежать контроля извне, желание выйти из фрустрирующей ситуации любым путём и одновременно бессилие решить проблему – вот лишь малая часть выводов, которые легли на стол начальству, запустившему Моше к психологу.

Начальство призадумалось. Моше уже давно занимался этим направлением. Заменить его непосредственно сейчас было некем. С одной стороны, снять его с этой тематики после такого теста было бы самым разумным, с другой – отстранение могло его добить. А в-третьих, действовать надо быстро, пока совместное предприятие не успело развернуться, тем более что в результате действий Амира глава Моссада держал дело на контроле. И в-четвёртых, обезвреживание Конькова может стать тем недостающим звеном, которое обеспечит Даниэлю столь вожделенный пост главы организации после выхода на пенсию нынешнего.

Да в конце-то концов, даже если Моше выйдет за рамки и ликвидирует Конькова, ответственность за это будет нести только он. Если никто не увидит результатов тестирования. Но уж об этом он позаботится.

Даниэль вызвал психолога и приказал принести все результаты по Эттингеру.

Обезопасив себя таким образом, Даниэль поздравил Моше с прохождением проверки.

– Иди, работай, – сказал он, похлопав Моше по плечу. И добавил: – Да будет благословенна их память, да отмстится их кровь.

* * *

Через несколько дней план операции «Блудный сын» был готов.

Вкратце он был таков.

В 2005 году Франция уже во второй раз обрела очень и очень нетолерантного и консервативного министра внутренних дел. Он не давал спуска террористам из Северной Африки, несмотря на цвет их кожи. К тому же его мама хоть и была француженкой, но еврейского происхождения. Его даже называли агентом Моссада, но это, конечно, неправда, и книжку с таким названием в Бельгии издавать запретили. А вот французская спецслужба DGSE поддерживала очень тесные и дружеские контакты с израильскими спецслужбами.

Особенно эти контакты укрепились в 2005 году, когда во Франции начались массовые беспорядки, известные как La guerre de Banlieues (война предместий), – как реакция на гибель двух подростков североафриканского происхождения, пытавшихся скрыться от полиции. Погромы, поджоги и насилие над полицией продолжались с 28 октября по 15 ноября 2005 года. Моше неоднократно помогал французским коллегам информацией о местонахождении террористов, которые пытались оседлать волну этого возмущения. Французы чувствовали себя перед ним в некотором долгу. Однако Моше не хотел выступать просителем: ему нужна была помощь французов, но он собирался предложить им нечто существенное в обмен. Это существенное касалось французской военно-промышленной группы, выпускающей ракеты «воздух – земля».

Дело в том, что производители управляемых бомб и ракет «воздух – земля» являются непримиримыми конкурентами. Управляемые бомбы выпускал «Вулкан», а «Саржем Дефанс Секюрите» – навигационное оборудование для французских ракет.

Самые сладкие контракты на покупку военной техники сулила Индия. У неё в активе уже имелись и французские «Миражи», и русские СУ с МИГами, и ей надо было оснастить их однотипным вооружением.

А вот будут это ракеты или управляемые бомбы – большой вопрос. Французский многомиллионный контракт на поставку ракетного вооружения оказался под угрозой из-за российских управляемых бомб, потому что они были легче, дешевле и эффективнее. В общем, французы лелеяли хрустальную мечту ликвидировать конкурентов как класс. Так что у Моше имелось, что предложить коллегам.

Его план был прост. Создание совместного российско-французского предприятия по производству навигационных систем для авиационных ракет. В нём российский силовой замминистра получит свою хорошую долю акций в обмен на устранение Конькова, а лучше – на банкротство или закрытие «Вулкана». А от французских коллег и нужно всего ничего: на авиасалоне МАКС обеспечить ему легальную должность и место в делегации в качестве представителя «Саржема» вместо Жюльена Ламоре – заместителя генерального директора компании. DGSE должна была убедить совет директоров в том, что лучше решить вопрос с конкурирующей фирмой («Вулканом») и его управляемыми бомбами раз и навсегда и чужими руками.

Что же касается Конькова, то по обстоятельствам: либо нейтрализовать, отстранить от дел, но, может быть, перевербовать и при удачном стечении обстоятельств вывезти в Израиль или третью дружественную страну. Для Израиля, не последнего игрока на рынке оружия, этот конструктор мог бы быть чрезвычайно полезным кадром. Но в любом случае следовало убедиться, что замминистра честно выполняет взятые на себя обязательства, и проблема совместного российско-иорданского предприятия по производству гранатомётов закрыта.

К этому в качестве вишенки на торте добавлялся план по дискредитации Конькова в глазах иорданского короля Абдаллы, а заодно и нейтрализация международного афериста с впечатляющим сочетанием южноафриканского гражданства и незатейливой фамилии Кравченко, который ловко влез в это дело в качестве посредника и соучастника. Он, вероятно, будет путаться под ногами, но с ним можно разобраться и позже.

Моше пока представлял, как он будет дискредитировать СП с Иорданией, только в общих чертах. Стало очевидным, что нужно задействовать службу общей разведки Саудовской Аравии. Саудиты хоть и не афишировали свои связи с Моссадом, однако тайно дружили против Ирана. У Моше и здесь имелись должники. Идеально, конечно, было бы перенести это производство на территорию Саудовской Аравии и создать там совместное предприятие с Израилем по производству тех же гранатомётов – но это трудновыполнимая программа максимум. Ну а программа-минимум – имитировать переговоры с саудитами по поводу создания совместного предприятия, на что Иордания неминуемо обидится.

Моше уже понял, что Конькову нравится общаться с монаршими особами. Он отметил сияющее выражение его лица на фото вместе с королём Абдаллой на оружейной выставке в Абу-Даби. Тем лучше, подумал он, значит, вербовать и делать предложения, от которых трудно отказаться, будет очень важный шейх. Здесь и пригодится служба общей разведки Саудовской Аравии.

Поскольку Эттингер хотел подстраховаться со всех сторон, он не оставил без внимания и пассию Александра Конькова. С самого первого раза, когда он увидел её фото, что-то в облике рыжеволосой красавицы показалось Моше неуловимо знакомым. Её лицо было не просто красивым, оно обладало той невыразимой притягательностью, которая появляется, только когда на нём проступает душа.

Краткое досье на неё свидетельствовало о еврейской крови, хорошем образовании, внезапном исчезновении богатого и проблемного мужа, смерти сына. Как следовало из представленных материалов, Ева была историком: изучала еврейское сопротивление, погромы начала XX века в России. Сейчас, правда, промышляла журналистикой в консервативном рупоре ВПК.

Её еврейское происхождение давало надежду на лёгкий контакт: вербовка Евы в «сайаним» – добровольного помощника Моссада из этнических евреев в той стране, где проходила операция, – казалось просто делом техники. Так, по крайней мере, думал Моше.

Он решил совместить приятное с полезным. В Москву давно собирался с лекциями профессор Иерусалимского университета, мировая звезда – историк Ури Гершевич, друг отца Моше. Он обещал прочесть несколько лекций о Первой алии, собранные деньги должны были пойти на благотворительность. Моше попросил его сделать акцент именно на еврейском сопротивлении и погромах начала прошлого века как отправной точке этой Первой алии. Ну и заранее запасся пригласительными. Один из них через кафедру истфака его московский агент отправил Еве. После лекций намечался фуршет и тусовка. Прекрасная возможность познакомиться поближе.

Начальство план одобрило. Французы в этой ситуации становились ещё более обязанными Моссаду, и одним выстрелом убивалось несколько зайцев. Моше всё согласовал и через несколько дней улетел в Париж.

Москва. 2006 год

Ссора

Ева провалялась в горячке два дня. На третий пришла в себя, но из-за страшной слабости пока из дома не выходила.

Саша звонил каждый день, порывался приехать, но у него что-то там опять случилось, о чём он не хотел рассказывать по телефону, и поэтому он так и не появился. Ева была этому даже рада. У неё было время поразмыслить.

До поездки в Ливан она как-то не задумывалась, что Сашины проблемы могут иметь, так сказать, международный характер. Они никогда не говорили об этом.

Вспоминая свою поездку и журналистские разговоры в кулуарах пресс-конференции премьера Ольмерта, Ева поняла, что вряд ли израильтянам понравится такое резкое смещение стратегического равновесия в регионе, они хорошо запомнят пробитую броню «Меркав» во время Второй ливанской войны. И у них в общем-то нет сомнений, кому уйдёт конечный продукт совместного российско-иорданского предприятия. Потому что рано или поздно все вооружения, предназначающиеся для регулярных армий, попадают на склады террористических группировок. Поскольку Москва не потребовала от иорданцев никаких ограничений на поставки гранатомётов «третьим сторонам», ничто не мешало им продавать оружие Сирии и Ирану, которые, в свою очередь, поставляли его ХАМАСу и «Хезболле». Вот и спрашивается: Израилю это надо? Как известно, у них длинные руки.

И именно теперь, после поездки в Израиль и Ливан, стало ясно, что именно так зацепило её тогда, в первый раз…

Как и у всех полукровок, у Евы было болезненное отношение к своему еврейству. И хотя еврейкой она была всего на четвертинку, по еврейскому закону, если мать еврейка, то и ребёнок еврей – не важно, кто отец. Но ужаснее всего в этой ситуации было то, что Саша тоже был полукровкой. Только евреем был его отец. Это она успела выяснить.

Она-то просто субботу игнорировала, а вот любовник её не на ту чашку весов гирьку бросил. Его оружие попало к террористам и сработало против Израиля. Вряд ли это ему с рук сойдёт.

Да, определённо, умела Ева правильных людей выбирать.

* * *

Сашин дед, старый большевик с партийной кличкой Гомель, чекист, в 1925 году женился на старой же большевичке Нине Коньковой. И почему-то взял её фамилию. В 1926 году у них родился сын, которого назвали в честь недавно почившего вождя – Володей.

По удачному для его сына стечению обстоятельств, дед таинственно умер якобы от аппендицита в 1937 году. Как раз когда над его головой стали сгущаться серьёзные тучи. Если бы он выжил, то его бы наверняка расстреляли как врага народа или извели в лагерях, а так он навсегда остался старым большевиком. А сын его Владимир стал настоящим ГОСУДАРСТВЕННЫМ ЕВРЕЕМ.

Как и положено еврейскому мальчику, уже в школе Володя был хорош в точных науках. Но началась война, и в свои шестнадцать с половиной лет Володя отправился добровольцем на фронт. Получил четыре тяжёлых ранения, дошёл до Берлина и демобилизовался в 1947-м с должности начальника штаба полка, начав с рядового. В армии же вступил в партию. Вернувшись на гражданку, поступил на заочный в Московский инженерно-строительный институт и женился на дочке врага народа – сердцу не прикажешь, да и не привык он, фронтовик, жить с оглядкой. Но даже это не помешало ему по окончании получить назначение на Новокраматорский завод начальником цеха. Его карьера развивалась стремительно.

Его неприятности, все эти обыски, доносы начались не в сталинское время, а гораздо позже. Любая привязанность, по неумолимому вселенскому закону, влечёт страдание. В том числе и любовь к Родине. Уж как-то так складываются обстоятельства, что пожирает она своих преданных детей. Расплющиваются их иллюзии и энтузиазм самонастраивающимся механизмом государства, где каждый винтик хлопочет о том, чтобы стать винтиком покрупнее, притянуться опилкой к магниту власти и слиться с ней в экстазе, и чтобы следующие опилки правильными рядами выстраивались в нужном поле. А уж потом можно и отовариться в чуть менее доступном для остальных распределителе. И за это готов человек забыть всё, чему учили его в пионерах, что написано в детских книжках и во взрослых. Да и удобно очень, что загробную жизнь отменили и можно совершенно не заморачиваться по поводу воздаяния. Вследствие этого среди опилок последние девяносто лет наблюдается сильнейшая конкуренция, более не сдерживаемая ни первым, ни вторым, ни даже третьим законами термодинамики.

Так что в этой семье неприятности, можно сказать, наследовались из поколения в поколение. Как только кто-то из мужчин начинал слишком сильно любить Родину, отчаянно и честно ей служить, тут к нему и приходили с обысками. И от служения отстраняли. Ибо чистота его помыслов никого не волновала – скорее настораживала. Теперь настала Сашина очередь.

Еве вспомнились его, казалось бы, убедительные речи, произносимые весомо и начальственно, про стратегическое равновесие, про геополитические интересы России. Допустим, он Россию считает своей Родиной и для него это слово что-то значит. А Палестина, она где-то далеко… Однако у Евы возникло чёткое ощущение, что беда придёт именно оттуда. Ощущение сопровождалось, как это часто бывало у Евы, навязчиво крутящейся мелодией. На этот раз из «Ошибки резидента»: «Да вот только узнает ли Родина-мать одного из пропащих своих сыновей?» Двусмысленность и саркастичность этого текста, применительно к ситуации, очень мешала думать… Кто у него Родина-мать? И как её выбрать, если столько разных кровей в жилах намешано? Ведь он и против своей крови сработал, и, похоже, это его совсем не беспокоило. А его вообще что-то беспокоит? Еве удалось разозлиться.

Но Ева даже не представляла, насколько скверно обстоят дела у её друга.

* * *

Когда они наконец встретились и Саша рассказал, что его незаконно уволили с горячо любимого им предприятия и он подал в суд на восстановление, Еву даже как-то отпустило. Это не те неприятности, которых она боялась, памятуя об обрыве линии на его ладони.

– Что ж, – сказала она, – может, оно и к лучшему? А у меня Колю убили. В Ливане. Из твоего гранатомёта. Террористы. Того самого Колю, фотографа, помнишь?

* * *

Александр не мог его не помнить.

Однажды Ева с Николаем доделывали макет срочной статьи у неё дома. Коля крутил и перебирал свои фото так и эдак, время перевалило далеко за полночь, и работа ещё не была закончена, когда в дверь начали грубо стучать. Ева заглянула в глазок и с удивлением обнаружила за дверью Александра с охранником. Испугавшись беды, Ева открыла дверь. Эти двое отодвинули её, как предмет, и пронеслись дальше на кухню. Там охранник схватил ничего не подозревавшего Николая и заломил ему руки назад. Тот заорал так, что проснулись все соседи и их домашние животные. Ева, добежав до кухни, мигом оценила обстановку и набросилась на Сашу: «А ну быстро отпусти его!»

– И не подумаю, – злобно отвечал Александр. – Я знаю, кто это такой и как он оказался в твоем доме.

Тут неожиданно Николай перестал кричать и, несмотря на по-прежнему заломленные руки, заинтересованно спросил у Саши:

– Вы что, были на моей выставке?

Он стебался, конечно, но Александр, оторопев от такой наглости, размахнулся и со всей дури врезал Коле по морде. Ева молча вцепилась Саше ногтями в лицо. Охранник оставил Колю и стал оттаскивать Еву от шефа. Освободившийся Коля вцепился в охранника, спасая Еву. Отодранная от Саши Ева села на табуретку и загрустила. Саша стоял у окна и молча курил.

Коля понял, кто тут лишний, и ретировался.

Ева, сидя на табуретке, отчаянно держала себя в руках, потому что хотелось материться, но потом всё-таки не выдержала:

– Значит, ты за мной следишь, дорогой.

Саша продолжал молча курить. Потом произнёс сквозь зубы:

– Я знаю, что у тебя роман с твоим главредом.

– Был. Пока мы с тобой не встретились. Ты в общем-то тоже пока ещё не развёлся. И да – я, в отличие от твоей жены, работаю, у меня есть коллеги, и я пишу статьи, которые могут тебе помочь.

Повисла напряжённая пауза. Ева была чрезвычайно раздосадована нелепостью обвинений. Она слишком привыкла жить одна и не давать никому отчёта в своих поступках. Её мысли метались между «Неужели ж он не видит, что я его люблю» и «Это безобразие надо прекращать раз и навсегда». И хотя её звали Ева, но периодически в ней просыпалась Лилит, поэтому вторая мысль возобладала.

Неожиданно она вспомнила, чему учила её сестра Маша, которая увлекалась ведической женственностью: ведическая женщина должна приятно говорить и уметь показывать фокусы.

«Ну я тебе кое-что покажу, Отелло», – злорадно подумала она и посмотрела на охранника.

С тех пор как она стала во сне проваливаться в жизнь Мириам и прикасаться к Книге, её природная интуиция очень развилась. Она иногда этого даже боялась. Немного напуганная «случайным» знакомством с Александром, она затаилась и старалась в себе эти свои способности давить. Но сейчас был явно не тот случай.

Минут через десять Ева встала и со словами: «Ну что, мир?» – не дождавшись ответа, бросила: «Сейчас будет сеанс фокусов-покусов» – и подошла к охраннику: «Напиши на бумаге любое своё желание и положи в карман». Охранник достал пачку сигарет, ручку и что-то чиркнул. Ева отошла на три шага и, глядя ему в лицо, сказала: «Александр Владимирович тебе сейчас заплатит эти деньги». Саша, который на самом деле внимательно слушал, протянул руку, и охранник отдал ему смятую пачку. Там было написано: «300 долларов к зарплате».

– Я тебе что, недоплачиваю, что ли? – с удивлением спросил Коньков.

Он автоматически полез за бумажником. Потом, остыв, внимательно посмотрел на Еву, явно раздумывая, что это было.

Ева взгляд встретила спокойно и, выдержав паузу, произнесла:

– За ревность надо платить.

В постели они с Сашей окончательно помирились, а через пару дней вместе с Колей втроём пошли в ресторан.

* * *

– Как убили?

И Александр потрясённо умолк.

– Вот так. Обстреляли нашу колонну. Я чудом осталась жива.

Каким чудом – Ева не стала рассказывать.

– Откуда ты знаешь, что из моего гранатомёта?

– Расследование было.

– Если бы из моего гранатомёта, от вашей колонны ничего бы не осталось!

– Ты сумасшедший, что ли? Ты что несёшь?

Ева ошеломлённо замолчала.

– Мой гранатомёт броню танка прожигает, а от джипа вообще ничего бы не осталось. Или от автобуса.

– Мне неохота разбираться, почему мы не так сильно пострадали, как тебе хотелось бы. Есть официальное заключение.

– Мне совсем не хотелось, чтобы ты пострадала, но это было не моё изделие.

Ева почувствовала, что закипает. Невероятным усилием воли подавив волну бешенства, она внутренне собралась в кулак и заговорила угрожающе спокойным тоном:

– Саша, послушай. Я еврейка по маме. Ты – по отцу. Ты понимаешь, что ты работаешь против своей крови? Своими руками сеешь гибель! – Ева невольно набирала обороты. – Ты, талантливый учёный. Свою жизнь смерти посвятил! Твои стрелялки на ближнем Востоке – у террористов. Я не понимаю тебя! Зачем тебе это всё надо?

– Это – моё дело. Кто-то должен этим заниматься. Я здесь родился, здесь моя Родина. Её надо защищать. У нас есть интересы на Ближнем Востоке. Это стратегический регион. Геополитическое равновесие, понимаешь? Мы должны захватить рынок оружия там. В Иордании. Король Абдалла это понимает. Если мы не захватим эту нишу – другие захватят. Всё равно оружие туда поставлять будут, дабы иметь, что́ Израилю противопоставить.

И Саша уже переключился на свою любимую тему про то, что Абдалла был потрясён результатами испытаний, в честь него, Конькова, банкет устроил и на том банкете руку жал.

Ева почувствовала себя космически одиноко. Молча встала, оделась и ушла.

Это была их первая серьёзная ссора. Впрочем, Ева не рассматривала произошедшее как ссору, она была полна решимости больше никогда этого человека не видеть.

Не то чтобы она сильно злилась, скорее была ошарашена. Всё, что Александр успел произнести, было явлением какого-то иного, нечеловеческого порядка в Евином понимании.

«Было бы это моё оружие, от вашего кортежа вообще ничего бы не осталось», – такое сказать своей женщине… Эти слова крутились и крутились в Евиной голове. Столько самодовольства, равнодушия и эмоциональной тупости было в этой фразе…

В тот момент Ева даже не могла предположить, что Саша от неожиданности не придумал ничего лучше для своей защиты…

«Ну ладно, проехали, – подумала Ева. – Буду жить как жила».

Однако жить как жила у неё уже не получалось. Что-то произошло с ней там, в Ливане. Равнодушие, беспристрастность, пресловутый журналистский цинизм, пестуемый много лет – в общем, все плоды профдеформации, которые старательно нарабатывались годами, покинули её в одночасье. Она, конечно, отказалась писать статью про то, как гранатомёты пробивают броню – кто-то другой написал, и туда вставили фото, сделанные Колей… А Ева подумывала вообще уйти из «Военно-промышленного обозрения» и заняться чем-то ещё, например своей недописанной диссертацией. Но надо было на что-то жить. Главред её пока не торопил принимать решения, учитывая ситуацию. Надеялся, что шок пройдёт. Подкидывал ей нейтральные темы для обзоров.

Последний бредовый сон с Мириам запал ей в память. Ева не могла понять, что́ та хотела сказать, что́ значит «время собирать». Но, как назло, сны с Мириам больше не приходили. Ева открывала Книгу, водила глазами по древним буквам. Ей казалось, что она понимает смысл написанного; может, только казалось…

Но однажды ночью она резко проснулась. В её голове настойчиво зазвучал сигнал опасности. Еве снился человек, копошащийся рядом с чёрным «мерседесом». Сама она ездила на скромном «пежо». Но именно на таком мерсе с водителем и охранником ездил Александр.

Она вспомнила, как в последнюю их встречу Александр рассказывал, как его незаконно уволили, расторгли договор, подписанный недавно на пять лет, и он пошёл в суд. Процесс явно затеяли из соображений «не удалось посадить, так хотя бы уволить». Адвокат его уверял, что дело их однозначно выигрышное, никаких сомнений в том, что его восстановят, нет. Ева посмотрела на часы. Как раз сегодня суд. Надо же, она, оказывается, запомнила число.

Колебания были недолгими.

Ева была абсолютно уверена, что на Сашу готовится покушение. Она бросилась набирать номер, который Коньков доверил ей совсем недавно, что знаменовало новый этап их отношений. По этому номеру он отвечал в любое время суток.

Не поздоровавшись, Ева прокричала в трубку:

– Не подходи к машине завтра. Тебя хотят убить!

– Ева, который час, ты что, с ума сошла, что за истерики?

Ева поняла, как нелепо это всё выглядит. Взяла себя в руки. Уже спокойнее сказала:

– Помнишь историю с твоим охранником и прибавкой к зарплате? Иногда бывает, я кое-что вижу. У меня плохое предчувствие.

– Да ты совсем спятила после своего Ливана.

И Александр положил трубку.

Собственно, следующий день уже наступил. Заседание суда было назначено на 16.00. Утром водитель погнал Сашин мерс на техобслуживание. И попал по дороге в страшную аварию – отказали тормоза. Вылетел на встречку, пару раз перевернулся, но ушёл от лобового столкновения. Машина всмятку, водитель остался жив.

Александру пришлось ехать в суд на такси. По дороге он размышлял. Как физик он, конечно, допускал, что наука не всё может объяснить. С другой стороны, жизнь научила его, что не нужно изобретать лишних сущностей. Может быть, Ева что-то знала, может быть, её пытались подкупить, чтобы добраться до него, но она, возможно, действительно его любит и поэтому предупредила. Но тот случай с охранником… Она точно не могла с ним договориться.

Заседание суда отложили. И Саша набрал номер Евы.

– Ты была права. Моя машина попала сегодня в аварию. Спасибо, что предупредила. Откуда ты узнала? Не отвечай по телефону, давай встретимся. Я люблю тебя.

Последние слова вырвались у него неожиданно для него самого. Он до этого никогда их Еве не говорил. Да и не только Еве. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь их говорил женщине. Включая жену.

Ева встречаться с Сашей совершенно не собиралась. Она считала свой долг выполненным, а тему закрытой. До этого звонка.

Они встретились, и всё понеслось по новой.

Несмотря на установившуюся близость, их отношения сложно было назвать простыми. Ева превратилась в антенну, настроенную на состояние любимого. Она ловила малейшие нюансы его настроения, просчитывала его реакции, проживала его эмоции. Мысли её постоянно крутились вокруг Сашиной неразрешимой ситуации, выходом из которой ей казалось только бегство, но на это он никогда не согласится. Ева уже предлагала ему уехать вместе хотя бы на время в какую-нибудь нейтральную страну. «Чтобы стоять, я должен держаться корней», – пропел ей Саша в ответ, зная, что Ева любит Гребенщикова.

Между тем Александр сначала скептически, потом с осторожностью, а затем и с напускной шутливостью прислушивался к Евиным рассказам про её бабок, про то, как всё в этом мире устроено. Однажды он ей сказал: «А ты докажи! Завтра очередной суд. Можешь сделать так, чтобы меня восстановили?»

– Нет конечно, – быстро ответила Ева, – а даже если бы и могла, то всё равно бы не стала.

– Это почему? – уже со злостью спросил Александр.

– Я не могу. Мне нельзя. И давай больше к этому возвращаться не будем. Не по назначению меня хочешь употребить. Вот статьи в твою защиту – это всегда пожалуйста!

Ещё несколько раз Александр заговаривал с ней об этом. Ева честно пыталась объяснить, почему нельзя. Но так и не сумела.

– Во-первых, потому что ты будешь продолжать работать на войну, и я видела её результат, до сих пор под впечатлением. Во-вторых, потому что твои гранатомёты попадут к «Хезболле», а я этого не хочу. И многие другие тоже не хотят. И эти многие тебя убьют, и я останусь без тебя. А так ты худо-бедно жив. И в-третьих, если я буду этим пользоваться в своих мелкошкурных целях, то кончится это для меня плохо. Так понятно? Помнишь: «…Если будут они вызывать мёртвых или волхвовать, да будут преданы смерти»[15]? И с ветхозаветных времен ничего не изменилось.

Ева первый раз высказалась откровенно. Без обиняков. Её несло, и уже в процессе она поняла, что Саша уйдёт. Вот прямо сейчас встанет и уйдёт.

Но он не ушёл. Они сидели в каком-то ресторане, он крутил салфетку, не притрагиваясь к еде. Тогда Ева попыталась исправить ситуацию.

– Раз ты попросил меня что-то сделать, значит, ты веришь, что мы состоим не только из тушки, а материалистом просто притворяешься. А коли так, то ты, наверное, чувствуешь, что несёшь ответ за всё, что ты делаешь. Закон сохранения, понимаешь? Твой заводик делает осколочные бомбы, кроме гранатомётов. Не спорь, я в интернете видела. Представляешь, ты теперь связан со всеми, кого ранили эти осколки.

– Если твоей логике следовать, то Калашников связан со всеми, кого убили из его автомата.

– Есть нюансы, но в целом – ДА. Но ты думай лучше не про Калашникова, а про Сахарова.

– Зря ты женщиной прикидываешься, Ева, тебе не идёт.

– А кто я, по-твоему?

– Кассандра. Но закомплексованная.

– Почему?

– Вот оно тебе надо? Встретила мужика хорошего, держись за него. Будь с ним заодно. Тогда, глядишь, он бы на тебе женился. А ты меня жизни учишь. Как будто лучше меня её знаешь. Но мужик-то тебе нужен, это мы видели!

Ева заледенела. Она не ожидала, что дискуссия перейдёт на такой обывательский уровень. Что Саша её так прост в сердцевине своей. Пауза затягивалась. Наконец Ева уже совсем по-другому спокойно сказала:

– Хорошо, давай на этом языке разговаривать. Ради чего ты стараешься? Что тебе нужно, Саш? Слава, деньги, власть? Чтобы сильные мира сего с тобой считались, уважали тебя? Чтобы про рукопожатие Абдаллы повторять без конца, как заезженная пластинка? Ради этого ты готов жизнью пожертвовать?

– Чтобы я сам себя уважал, прежде всего.

– И что, осколочные бомбы твоему самоуважению сильно способствуют?

– Думаю, продолжать нашу дискуссию бессмысленно. Если хочешь и можешь помочь, помоги завтра выиграть суд. Не можешь – ну и нечего мне здесь нотации читать.

Ева поняла, что её поставили перед конкретным выбором. И что её не любят, по крайне мере, так, как ей мечталось. И что она сама виновата: зачем вообще рассказала Саше что-то про материи, слишком далёкие от его жизни. И этот момент рано или поздно должен был наступить, и Ева это знала и оттягивала его, как могла. Понимая всю бессмысленность слов, она всё же сказала:

– Я люблю тебя. Я буду тебя оберегать, как сумею. А ты уж сам решай, нужна я тебе такая или нет.

С тем и разошлись.

* * *

Александр остался один. Он злился, и в голову ему лезли всякие мысли. На самом деле слова Евы в какой-то степени своей цели достигли. Ему почему-то вспомнился один разговор с отцом.

Когда Саша окончил школу, ему страстно хотелось иметь мотоцикл. Он очень надеялся, что родители ему подарят за поступление в Бауманку. Он намекал, и не раз. Однако отец был, как всегда, суров и сказал: «Давай-ка ты в жизни всего будешь добиваться сам. Заработаешь – купишь».

Потом воспоминания унеслись уж совсем куда-то в детство. Ему было лет шесть, он упал с дерева, ничего, слава богу, не сломал. Но поцарапался. Было больно, текла кровь, мать промывала ранки, утешала его и целовала. Тут пришёл отец и разогнал их – нечего с ним сюсюкать, мужика надо растить, а не бабу. Ещё и подзатыльник дал. На самом деле отцовская суровость скрывала за собой обычную ревность. Когда он в своём детстве падал, его-то никто не целовал – на него орали или хуже!

А что́ было, когда он нечаянно сломал проигрыватель? Страшно вспомнить, как отец ругался. Тогда Александр вооружился отвёрткой, вскрыл эту «Электронику» и очень быстро разобрался, что просто слетела передающая крутящий момент резинка. Проигрыватель был починен. Но похвала оказалась очень и очень скупой.

И так было всегда. Он постоянно должен был доказывать отцу, что достоин называться его сыном, считаться мужчиной. И вообще, что достоин. И доказал-таки. Но что-то надломилось и теперь неотступно царапало где-то глубоко внутри. И он продолжал доказывать уже не отцу, а самому себе. Вечное чувство неудовлетворённости преследовало его, и вся жизнь его стала погоней за самоуважением.

А тут Ева со своими претензиями. Да пошла она! Это моё КБ. Моё. Я его выстрадал, я всё там придумал сам до последнего винтика. В моём деле я – лучший! Александра аж передёрнуло при воспоминании об их разговоре. Особенно неприятны были не наезды на то, что он работает в ВПК, а насмешки над рукопожатиями короля Абдаллы.

Ева верно почувствовала его слабость. Многие мужчины, которым не повезло с безоценочной отцовской любовью, ищут одобрение отца где угодно: в Боге, в йоге, у коронованных особ с недосягаемым социальным статусом.

А суд Коньков выиграл. Его восстановили в должности с выплатой зарплаты за вынужденный прогул.

Часть третья

Око за око

Москва. 2006 год

Маскарад

Итак, общность интересов Франции и Израиля состояла в том, что французские производители ракет люто конкурировали с русскими производителями бомбового вооружения, которое стоило на порядок дешевле.

Учитывая это и общую благосклонность министра внутренних дел к Израилю в его борьбе с мировым терроризмом, Моше получил во Франции очень тёплый прием.

Всё утрясли в течение трёх дней, и Моше с новыми документами вылетел в Москву в составе французской делегации.

По прибытии на паспортном контроле Моше предъявил паспорт на имя французского гражданина Мишеля Леви – представителя французской фирмы «Саржем», производящей бортовое оборудование и ракеты, и персональное приглашение на авиационно-космический салон МАКС.

Пассажир бизнес-класса в элегантном, идеально сидящем дорогом костюме, с роскошным новым кожаным чемоданом, в котором уютно устроился фотоаппарат «Никон» со съёмными объективами за 2000 евро, производил соответствующее впечатление.

Таможенники почему-то решили как следует потрясти богатого француза, хотя на дворе стоял 2006 год, а не времена холодной войны. Они переворошили его чемодан, открыли футляр фотоаппарата и заставили внести чудо-машину в декларацию. Внимания на маленькую чёрную шайбочку, которая выглядела как простая застёжка сумки для фотоаппарата, они не обратили.

Между тем в этой шайбочке как раз и хранились заветные пикантные видеоматериалы, касающиеся самого оборотистого силового замминистра из всех когда-либо занимавших эту должность в российском правительстве.

Моше был удивлён, но решил, что если бы ФСБ что-то заподозрила, то не стала бы предупреждать подозреваемого прямо на границе. В общем, он отнёс рвение таможенников к разряду классовых чувств.

И напрасно.

На самом деле сотрудники ФСБ, курировавшие МАКС, конечно же, обратили внимание на вновь назначенного, никому дотоле неизвестного представителя «Саржема», который приехал в Москву вместо внезапно заболевшего месье Ламоре. Изменения в списке участников от столь уважаемой компании и ускоренная процедура получения российской визы для нового члена делегации не могли остаться незамеченными. За ним приглядывали чуть более пристально, чем за всеми остальными.

Итак, новоиспечённый представитель французской компании «Саржем», лидирующей на рынке гражданской и военной авионики, обладал почти безупречной, с его точки зрения, легендой. И ему было что предложить заму министра в обмен на голову директора «Вулкана» и закрытие темы гранатомётов. Это что-то называлось совместным русско-французским предприятием по производству навигационных систем, в том числе и для авиационных ракет.

* * *

Чудесная погода способствовала притоку желающих увидеть авиашоу. Однако в этот день на лётное поле в Жуковском пускали только специалистов. Моше заранее условился о встрече с замом министра.

Он выбрал это место в Жуковском для первой встречи, потому что знал, что в путинской России пишут всех и везде. И замминистра не являлся исключением. Но здесь рёв взлетающих машин, общий шум и большие пространства сильно затрудняли запись.

Иван Сергеевич был приятно удивлён тем, что француз прилично владеет русским. Моше говорил по-русски свободно и без акцента, как и все в его семье, но, чтобы не вызывать подозрений, он по всем правилам своей шпионской науки слегка калечил знакомые ему с детства слова и по-парижски картавил.

Замминистра был окружен охраной и свитой, и поэтому вначале, наблюдая за фигурами высшего пилотажа, выписываемыми «Витязями», они касались только общих обоюдоприятных тем. Зрелище и впрямь поражало воображение. Самолёты раскрашивали небо красным, синим и белым дымом в самых невероятных сочетаниях и формах, начиная от легкомысленного сердечка и заканчивая российским триколором.

Когда шоу закончилось, Иван Сергеевич на правах хозяина повёл француза осматривать «Су» и «МиГи». Они несколько оторвались от свиты, и Моше решил заговорить о деле.

Он начал издалека. Объединение российского и французского потенциалов в области авиационной техники и ракетного вооружения создаёт новые коммерческие возможности при продвижении конечного продукта на мировом рынке, и в особенности в Индии. Ваши истребители «Су-30» и «МиГ-29» являются лучшими в своём классе. В то же время наше новое высокоточное ракетное оружие класса «воздух – земля» не имеет аналогов в мире. Но ракеты нуждаются в навигационных системах. Вы получите 51 процент акций в совместном русско-французском предприятии в области инерциальных навигационных систем, если прикроете наконец ваш бомбовый проект на «Вулкане». А мы поставим эти ракеты на ваши истребители и продадим их в Индию. И не только.

Взаимная выгода была настолько очевидна, что не пришлось даже упоминать Гонконг.

Что ж, первая часть операции «Блудный сын» протекала успешно. Пришло время переходить ко второй части.

Первоначально Моше планировал задействовать в этом своего давнего знакомого – офицера службы общей разведки Саудовской Аравии. Но в какой-то момент он понял, что ему нестерпимо хочется самому посмотреть Конькову в глаза.

Он чувствовал, что между ними образовалась какая-то связь, сродни той, что возникает между убийцей и жертвой в последний момент перед смертью, только вот кто тут жертва?

Мысленно он давно уже назначил Конькова персонально ответственным за гибель сына, вот только ещё не решил окончательно, что́ с ним делать. Ущерб, нанесённый Коньковым его семье, его стране, всему, что было ему дорого, очевидно невосполним. Прагматичная идея вербовки и вывоза Конькова вызывала почти физическую саднящую боль в груди. Он многократно напоминал себе о профессионализме, но у каждого из нас есть некая область в душе, которую если задеть, то слетают все прочие личины, многолетняя выучка, казалось, ставшая второй кожей, самодисциплина, рационализм. И мы остаёмся один на один с нашей раной, которая мутит рассудок и заставляет нас совершать безумные поступки. Нам кажется, что месть может заткнуть пробоину, из которой хлещет боль или вина. Ах, какая же это иллюзия. Одна из многих.

* * *

По логике вещей, Коньков обязательно должен быть на МАКСе, это Моше знал ещё в Израиле. В поле его зрения попал один из друзей Конькова – однокурсник по Бауманке Владимир Миньковский, нынче замдиректора одного из авиационных КБ, расположенных в Жуковском. Они с Александром не могли не встретиться на авиасалоне.

Жена Владимира страдала редкой формой рака щитовидной железы. Ей могли провести лечение в Израиле. Супруги посылали результаты анализов непосредственно в клинику Ихилов в Тель-Авиве, но выставленная цена была для Миньковского неподъёмной, несмотря на занимаемый им пост: он не воровал. Миньковский собирался занять денег на лечение жены, но судьба в лице Моше Эттингера ему улыбнулась.

Моше ещё перед вылетом во Францию через своих агентов в Москве быстро всё устроил. Жена Владимира Миньковского Елена должна была уже проходить бесплатное лечение в Тель-Авиве. В качестве ответной услуги Владимира попросили достать несколько пригласительных на первые три дня салона, закрытых для широкой публики, и познакомить арабского шейха с его другом Александром Коньковым. Миньковский жену любил и понял, что успех лечения как-то связан с тем, что он будет держать язык за зубами.

К тому времени, когда Моше прибыл в Москву, он уже не колебался – решил нанести визит Конькову сам. В конце концов, недаром первые десять лет службы он провёл «в поле» оперативником.

* * *

По приезде Моше встретился с одним из своих агентов. Его настоящего имени Моше не знал, да это и не было ему нужно. Прикрытием Игоря служила работа в туристической фирме, и он был одним из тех, кто с момента начала операции вёл слежку за Александром Коньковым. Моше зашёл к нему в офис в условленное время, и Игорь выложил перед ним пачку рекламных брошюр всевозможных туров, среди которых были необходимые материалы. Также он передал Моше небольшой чемоданчик, где было всё необходимое для преображения в саудовского шейха: белое платье тсоуб, куфья и обруч эгаль, а также несколько перстней с поддельными бриллиантами в двадцать каратов, ну и мелочи для грима, накладные усики и бородка. Он же нанял переводчицу с арабского – красивую аспирантку МГИМО. Моше, как и практически все катца – офицеры Моссада, – свободно владел арабским. Он был кареглаз, смугл и черноволос. Крупные черты его лица были вполне семитскими, он был похож на мать. При надлежащем облачении он легко мог сойти за араба-саудита.

Игорь сделал на всякий случай и все сопроводительные документы: визитки с гербом, фальшивый паспорт, кредитки. Саудовец, которого подведут к Конькову, будет представлен как Ахман ибн Мухаммад. Шейха такого никогда не существовало, но означало это имя, что он, тем не менее, сын Мухаммада ибн Абдул-Азиз, внук короля Абдул-Азиза.

У «Вулкана» на МАКСе не было собственного места. Поэтому Коньков переходил от стенда к стенду и от павильона к павильону друзей и сочувствующих с достоинством и затаённым торжеством самодержца, вернувшегося из изгнания. И от желающих пожать ему, восстановленному в должности, руку не было отбоя.

Моше в одеянии саудовского шейха, в сопровождении переводчицы, Владимира Миньковского и неприметного человека, который, собственно, и контактировал с Владимиром по поводу лечения его жены, встретились с Коньковым около стенда ЦАГИ[16]. Миньковский с Коньковым обнялись, и затем Владимир представил Конькова Ахману ибн Мухаммаду – шейху, члену королевской семьи и крупному международному бизнесмену. Моше выглядел колоритно. Усики и бородка неузнаваемо его изменили. Выпуклые контактные линзы придали взгляду бархатную влажность. Коньков окинул шейха оценивающим взглядом, и Моше понял, что его маскарад удался.

Миньковский организовал место встречи и довольно быстро ретировался, сославшись на дела. Незаметный серый костюм тоже растворился. Моше начал с комплиментов:

– Мы только что стали свидетелями того, как созданное вами оружие пробивало броню танков агрессора. Потери Израиля были очень велики: 41 танк с экипажами, разумеется. Арабский народ будет вам вечно благодарен и никогда не забудет ваших заслуг…

Моше отметил, что Конькову приятно это слышать. Есть люди, на которых внешнее признание действует как косметическая инъекция: разглаживаются морщины, подтягиваются лицевые мышцы, взгляд становится сияющим.

– Я профессионал и стараюсь хорошо делать своё дело. Мое оружие – лучшее в своем классе, именно поэтому вы здесь. – Коньков приосанился. – А вот куда оно попадёт и против кого будет направлено – одному богу известно. Это война, а на войне всегда есть жертвы. Ничего личного. К Израилю я абсолютно индифферентен – ну воюют они за свой клочок пустыни силами якобы (Коньков нажал на это слово) самой подготовленной армии. Довольно забавно мне было слушать про непробиваемую «Меркаву». Что ж, если их танк непробиваем, значит, они знали, куда посылали своих сыновей. Я бы своего под мои гранатомёты точно не послал.

Это Коньков добавил, явно вспоминая разговор с Евой.

Моше замер. На секунду ему показалось, что Коньков его раскрыл. Настолько тот попал в самое сердце. Он почувствовал, как в нём поднимается волна гнева. Не волна – цунами. Он мог бы убить его прямо здесь, сейчас.

И тут, легка на помине, в павильон вошла Ева. Она тоже работала на МАКСе.

Накануне они с Александром договорились встретиться у того же стенда ЦАГИ, но не определились точно со временем. Выглядела она шикарно. На этот раз никаких скромных пучков. В узкой юбке, на каблуках, в ослепительно белой блузке, контрастирующей с её рыжей гривой. «Шейх» бросил на неё удивлённый взгляд. Коньков досадливо поморщился.

– Ева, дорогая, я сейчас ещё занят, давай через час.

Ева, оценив диспозицию, подумала: «Очередной шейх, опять руку будет жать», повела плечами и ушла по своим делам.

Коньков не обратил внимание на то, что вслед за Евой вошёл тот самый неприметный человек, который организовывал лечение в Израиле. А тот достал зажигалку, быстро сфотографировал ею Конькова с «шейхом» и ретировался так же незаметно, как и появился.

Моше за это время успел опрокинуть волну гнева, внутренне собраться и обратиться к собеседнику с тонкой улыбкой:

– Какая очаровательная женщина. Это ваша жена?

– Это ведущий обозреватель одного крупного военно-политического издания.

– Мой друг, женщины всегда чувствуют настоящий талант и умеют высоко ценить его и поощрять, в отличие от вашего руководства. Я слышал про ваши злоключения. Наша королевская семья пристально следит за развитием ситуации вокруг «Вулкана». Мне кажется, ваши коллеги не понимают, каким алмазом владеют. До нас дошли разговоры и о совместном проекте с Иорданией. Это достойнейшее и масштабное начинание! Но зачем вам эта бедная страна, которая даже не может инвестировать приличную сумму в ваше предприятие? Посредничество господина Кравченко тоже не укрепляет ваших позиций – сомнительная репутация его известна. Но вы можете получить всё и сразу, если найдутся солидные инвесторы.

Фраза эта прозвучала несколько двусмысленно, и Коньков не понял, имеет ли в виду шейх его переезд в Саудовскую Аравию или совместное предприятие.

В общем, речь Моше была практически цитатой из «Бесприданницы»: «Стыда не бойтесь. Я могу предложить вам такое громадное содержание…» – ну, и далее по тексту.

– Решение подобных вопросов требует обсуждения с участием моих коллег – я всё же в первую очередь конструктор оружия, совсем не финансист и не менеджер. – Коньков решил расставить все точки сразу и окончательно. – Если речь идёт о действительно солидных инвестициях, мы можем встретиться в расширенном составе и поговорить в более располагающей обстановке. Но есть вещи, которые бесценны. Любовь к Родине, многолетняя дружба. А неприятности – они преходящи. Вчера были, сегодня их нет.

Александр немного позировал, совсем чуть-чуть. Ему нравилось говорить на равных с этим восточным принцем. Ему нравилось, как он мягко, но весьма ощутимо его отбрил. И Ева кстати зашла. Совсем не плохо продемонстрировать этому повелителю гарема, что мы здесь тоже не лаптем щи хлебаем.

Встреча закончилась. Моше получил ответы на свои вопросы. Он подумал: «А чем, собственно, Александр Коньков отличается от тех бешеных собак, которых я пристрелил в Ливане?»

* * *

Через два дня в «Аль Джазира» было опубликовано фото Конькова, сопровождающееся комментарием со ссылкой на компетентные источники: руководитель «Вулкана» обсуждает возможность создания совместного предприятия по производству гранатомётов с членом королевской семьи Саудовской Аравии.

«Аль Джазира» – это популярное и авторитетное в арабском мире издание. Моше выбрал его, потому что оно принадлежало саудитам и там была возможность протолкнуть эту дезу. Эта статья точно попадется на глаза, во-первых, иорданцам, а во-вторых, Соборным.

Иорданская сторона занервничала. Их страна уже отдала России безвозмездно большой кусок земли под строительство комплекса для православных паломников у реки Иордан, да и соглашения межправительственные подписаны. Как же так?

Иван Сергеевич, Соборный замминистра, который уже успел нарисовать себе перспективы совместного предприятия с французами, вспомнил, что условием реализации этого проекта было закрытие бомбовой тематики. Но при живом Конькове, в смысле, при его директорстве на «Вулкане», закрыть её вряд ли удастся. Уволить же Конькова совсем, если будет подписан контракт с саудитами, тоже будет затруднительно. Недаром они подкатили к нему напрямую.

В общем, Нордические рамсы попутали окончательно – не только позволяют себе переговоры, которые нарушают уже достигнутые соглашения, но и, похоже, могут получить с Саудовской Аравией ещё бо́льшую прибыль, чем с Иорданией – и эти деньги опять пойдут мимо Соборных! Про скрепы, православных паломников на Иордане и прочие высокодуховные вещи, на которые Нордические нехристи положили хрен с горчичкой, вообще лучше молчать.

«Так не доставайся же ты никому!»[17] – подумал Иван Сергеевич, имея в виду совместное предприятие по производству гранатомёта «Хашим», и решил Конькова сажать несмотря ни на что.

То, что это сорвёт запланированный официальный визит в Иорданию, его вообще не волновало. Поскольку это предприятие Нордических. Пусть получат по заслугам наконец.

Но больше всех удивилась Контора. Потому что довольно скоро выяснила, что никакого члена королевской семьи с таким именем и внешностью не существует. И тем более он не мог присутствовать на МАКСе. Дело попало к старательному полковнику Емельянову. Он приказал поднять камеры наблюдения – нашли переводчицу шейха. Она заявила, что позвонил представитель шейха, нанял её, на русском сам говорил отлично, денег заплатили наличными, сколько запросила, интим-услуги оказывать не заставляли. Вот номер телефона, с которого он звонил.

Симка оказалась левая, в переходе купленная. Девушка подробно описала представителя, и с её слов составили портрет, но внешность была такая невыразительная и малопримечательная, что он мало что мог дать. На камерах этот тип был виден и совпадал со словесным портретом. Спецам повезло – видеонаблюдение одной из автостоянок зафиксировало номер машины, на которой он приехал. Так ФСБ вышла на Игоря.

Игорь легко пошёл на сотрудничество. Занимается туризмом. Сказал, что ему позвонили из посольства Саудовской Аравии, попросили найти переводчицу для ВИП-особы, которая путешествует инкогнито, и сопроводить эту особу на МАКС. Игорь и раньше иногда оказывал такого рода услуги для персон, желающих скрыться от назойливого внимания общества. Лишних вопросов не задавал. Платили наличными.

Взяли распечатки звонков со всех его телефонов. Среди прочих оказался звонок из гостиницы, в которой размещалось несколько делегаций, в том числе и «Саржема». Круг поиска сужался, сравнительный голосовой анализ выявил совпадение только с Мишелем Леви – внезапно появившимся новым представителем «Саржем».

На следующий день после вызова на допрос Игорь исчез. Это при том, что за ним установили наблюдение по всем правилам. Он от слежки как-то легко и изящно ушёл. Как будто в воздухе растворился. Через пару дней он объявился в Турции – но кто ж его там искал? А оттуда вылетел прямиком в Израиль.

После того как была обнаружена связь фальшивого шейха и Мишеля Леви, дело упростилось. Программа распознавания лиц определила его как Моше Эттингера, катса – офицера Моссада. Он был взят под особое наблюдение.

Но вообще полковник Емельянов был обеспокоен. Потому что у ФСБ и Моссад было негласное джентльменское соглашение, как в анекдоте: «Они не торгуют семечками – я не даю кредиты!» Моссад не безобразничает в Москве, мы не поощряем антисемитизм. Так что этот карнавал был настораживающе непонятен. Емельянов решил связаться с Даниэлем – замдиректора Учреждения.

* * *

Благотворительное мероприятие в Москве – это прежде всего светская тусовка.

Вот и лекция мировой звезды, профессора иерусалимского университета Ури Гершевича, организованная под эгидой Российского Еврейского конгресса в Балчуге, привлекла огромное количество состоятельных москвичей еврейского и иного происхождения. Билеты стоили недёшево, и после лекции предполагался обильный фуршет с напитками. Ева решила денег за билет не платить, а аккредитоваться от своего издания. Но тут совершенно неожиданно раздался звонок с кафедры истфака, где она время от времени появлялась с материалами своего диссера, и ей предложили пригласительный. Еве, конечно же, очень хотелось лично познакомиться с профессором. Но после лекции к нему было не пробиться. Он в окружении нескольких олигархов и их охраны ужинал тут же в ресторане. Место за столиком с ним стоило отдельных денег.

К Еве подошел высокий импозантный мужчина и почти без акцента заговорил с ней на русском:

– Добрый вечер. Мне кажется, мы с вами встречались. По крайней мере вы очень похожи на одну мою давнюю знакомую.

– Да, а как её звали?

– Ева. Мы вместе учились в университете. Но она только поступила, а я заканчивал. – Моше точно знал, что и когда закончила Ева. – Она была тогда замужем, такая юная, а я по-настоящему в неё втюрился, – продолжал Моше.

Ева остолбенела. Она была уверена в том, что никогда в жизни не знала этого человека. Впрочем, нет. Где-то она его видела. Недавно. Мельком. Ей вдруг всё это показалось очень подозрительным.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Михаил. То есть теперь меня зовут Мишель. Потому что я подданный другой страны.

– А меня Ева. Но я вас совсем не помню. А где мы познакомились?

Но у Моше и на это был готов ответ.

– В столовой. Я вас пропустил без очереди. А потом ещё несколько раз встречались то в библиотеке, то снова в столовой. Вы сказали, что замужем и у меня нет шансов. Я это запомнил. Вот так встреча!

Ева, конечно, ничего не помнила, но поскольку обожателей у неё всегда хватало, то это могло быть правдой. Михаил тем временем продолжал:

– Я обратил внимание, вы пытались поговорить с Ури. Хотите, я вас представлю?

– Боже, конечно хочу. Но как?

– Мы с ним знакомы. Историки должны помогать друг другу, – улыбнулся Моше. – Момент.

Он вошёл в ресторан, где ужинал Ури, и непринуждённо помахал ему рукой. Ури встал из-за стола, и они обнялись. Моше обернулся к Еве, приветливым кивком приглашая подойти, и представил её. На шее у Евы болтался бейджик «Пресса» с названием её издания. Моше ничем не рисковал, знакомя их, потому что Ури отлично знал специфику ремесла сына Амира и был трижды им предупреждён, что Моше работает во французской компании. Ева рассыпалась в комплиментах и попросила разрешения прислать профессору кое-какие материалы. Она всё-таки не оставляла надежды когда-нибудь защитить диссертацию. Ури дал ей визитку, и совершенно счастливая Ева вышла из ресторана в сопровождении Моше. Собственно, цель была достигнута, а тусоваться ей было скучно.

Моше увлёк её в ближайшее кафе, где они и приземлились. Моше заказал шампанское. Ева всё пыталась вспомнить, где же она видела это лицо?

– Ах, спасибо вам большое. Мне так важно было познакомиться с профессором. Меня до сих пор не покидает странное желание защитить мой вялотекущий диссер.

– О, я абсолютно верю, что вы защититесь, Ева.

– Да, а почему? Я вот мусолю его уже много-много лет…

– Все случается в своё время. Вот, например, наша встреча, – улыбнулся Моше. – Ева, вы верите в судьбу?

«Кажется, он настроен пофлиртовать, – отметила про себя Ева. – Однако забавно. Эдакий привет из прошлого. Может быть, он и Лёлика моего знал? – Внутри в районе Евиной подложечки началось какое-то движение. Опасно. – Хотя откуда? Может быть, видел пару раз, как тот за мной заезжал, и всё. Если наблюдал, конечно».

– В судьбу я верю, Михаил. Зачем-то она нас с вами снова свела. Но пить за это я всё равно не смогу. За рулём.

– Я вас отвезу. Не беспокойтесь ни о чём.

– Спасибо, не стоит. Расскажите лучше, как сложилась ваша жизнь.

– Я уехал сразу после университета. В Израиль. Потом переехал во Францию. Сейчас здесь в командировке.

– Значит, вы – еврей? Я тоже.

«На ловца и зверь… кажется, у неё развито еврейское самосознание», – подумал Моше, а вслух произнёс:

– Ева, я ещё тогда почувствовал, что мы одной крови и у нас много общего.

– И как вам жилось в Израиле, – спросила Ева, – почему вы оттуда дезертировали?

– Жилось непросто, как и всем там. Я нашёл работу во Франции, поэтому и переехал.

– А чем вы занимаетесь?

– Навигационными системами.

– Как, вы же историк?

– Не только, я потом ещё и в Технионе учился. А вы, Ева – или может быть, перейдем на «ты»? Как сложилась твоя жизнь? Как ты стала журналисткой?

Моше кивнул на бейджик, который Ева забыла снять.

Ева слегка замялась, было заметно, что ей не очень хочется рассказывать, как именно сложилась её жизнь. Но она всё-таки сделала над собой усилие.

– Тот ранний мой брак распался. Муж исчез. Больше я замуж так и не вышла.

– Как исчез?

Моше сделал вид, что не понимает.

– Не знаю. – Еве явно не хотелось вдаваться в детали. – Там были какие-то криминальные разборки. Это было уже очень давно.

– И ты до сих пор одна? Как тебе здесь живётся?

– Вот так и живётся.

– Что тебя тогда здесь держит, почему ты не уедешь, в тот же Израиль, например?

Моше решил её прощупать.

– Арабов не люблю, войну, религиозных евреев и социализм. Я как-то больше всего свою связь с этой землёй ощущала в пустыне. – Ева сама не ожидала, что это скажет. Но это была правда. – Ты ведь из Израиля тоже сбежал, – неожиданно произнесла она с вызовом.

– Я по совсем другой причине. Кончится мой контракт с французами, и я вернусь.

– Как ты сможешь жить в этой стране после Франции?

– О, чтобы Израиль понять, надо провести в нём достаточное время. Либо у тебя есть чувство, что это твоя земля, либо нет. Там много образованных, талантливых и умных людей! Тебе нужно приехать туда со мной. Я покажу тебе мой Израиль, познакомлю с друзьями. И заметь – евреи, между прочим, лучшие мужья…

Ева прервала эту вдохновенную тираду:

– Я совсем недавно была в Израиле по работе.

– Правда? Когда?

– Сразу после окончания войны в Ливане. Там убили моего друга и коллегу! – Ева ощутила, как невольно сжимается в комок от страшных воспоминаний. – До сих пор в себя не могу прийти. Эта поездка меня перемолола.

– Ты была в Ливане?

Для Моше это, очевидно, стало новостью.

– Да, меня отправила редакция отрекламировать наши гранатомёты, которые пробили ваши непробиваемые «Меркавы». Мне дико не хотелось ехать, предчувствие было, понимаешь? А на обратном пути нас обстреляли из тех самых гранатомётов какие-то шальные боевики. – Она помолчала. – Я осталась жива чудом. А Коля, наш фотограф, и ещё несколько человек погибли.

Моше слышал про эту историю. Но не знал, что Ева была на месте событий.

– Я понимаю, что тебе пришлось пережить!

Рука Моше как бы непроизвольно накрыла Евину и сжала её. Манипуляция, конечно. Но через эту женщину пролегал путь его мести.

– Думаю, не понимаешь! Наши кичатся гранатомётами, ваши – танками, а заканчивается всё неизменно ужасно – смертью. Смертью близких людей! Причём абсолютно бессмысленной. Когда друг умирает на твоих глазах от рук спятившего исламского фанатика – у меня нет ни объяснений, ни оправданий этой гонке. На Земле, даже обетованной, – глухо произнесла Ева, – нет ничего важнее человеческой жизни, уж прости за высокий штиль. Люди важнее идей.

«Смотря каких идей. Если речь идет о выживании народа, страны…» – хотел возразить Моше. Но вместо этого почему-то едва слышно произнес:

– Мой сын погиб в Ливане на этой войне. Сгорел в танке. – Было очевидно, что каждое слово даётся ему невероятно тяжело. – Это я ему посоветовал в танковые войска попроситься служить. Они самыми безопасными у нас считались.

Он ненавидел себя за эту слабость и в то же время ничего не мог с собой поделать.

Лицо Евы неуловимо изменилось. Из улыбки исчезло веселье, и она повисла на лице, как платье не по размеру. Ева долго молчала и, когда пауза стала уже совсем неприличной, тихо произнесла:

– Я тебе сочувствую, особенно твоей жене. – Ева оправилась и взяла лицо под контроль.

– У вас есть ещё дети?

– Нет. Детей Бог нам больше не дал, а жена моя умерла от рака несколько лет тому назад.

– И ты тоже живёшь совсем один? – продолжала допрашивать Ева, не замечая, что поменялась ролями с собеседником.

– Да.

Моше сознательно отдал инициативу Еве. Похоже, она из тех женщин, которые любят опекать своего мужчину.

Ева между тем собралась с духом и, зажмурившись, рухнула в пропасть:

– Я тоже потеряла ребёнка! Он умер от лейкемии, когда ему было четыре года.

Моше внезапно пронзила жалость к этой женщине. Это было непростительно, непрофессионально, даже глупо, но впервые с момента гибели сына он вдруг остро почувствовал себя живым.

Повисла пауза.

– У тебя больше не было детей?

– Нет. Муж перед своим исчезновением оставил мне этот подарок. Единственный.

Часы, проведённые под дверью реанимации, где умирал Игорёк, и всё, что было передумано и перечувствовано за эти часы, спрессовалось в секунды. Безжизненное исхудавшее тело сына, скулы, обтянутые голубоватой кожей, и огромные страдающие глаза всплыли в Евином сознании так, будто это было вчера. Ком в горле перекрыл дыхание, и она даже не поняла сразу, что горячее внутри глаз – это слёзы. Плотину прорвало, они покатились по щекам, Ева стала рыться в сумочке в поисках бумажных салфеток, но их не было. Моше откуда-то вытащил упаковку, пересел к ней поближе, обнял, прижал к себе и стал вытирать слёзы. Такого успеха он не ожидал. Уткнувшись в его плечо, Ева всхлипывала и очень боялась по-настоящему в голос разрыдаться: ком в горле провоцировал её на это. Ева почувствовала себя одновременно бесконечно уязвимой и абсолютно защищённой.

– Иногда мне тоже бывает очень одиноко. Удивительно, как мы встретились после стольких лет… Мы должны были встретиться, – твёрдо добавил Моше, выдержав подходящую паузу. – Главное теперь – снова не потеряться.

Моше вёл себя по-рыцарски – он не стал приглашать Еву к себе в тот вечер, а когда она успокоилась, проводил до машины, тем более, теперь в машине был датчик, сообщавший о передвижениях «объекта». Ева оставила свой телефон, и они договорились встретиться на днях и куда-нибудь пойти.

Моше тревожило, что он не может вспомнить, где и когда видел Еву. Её лицо было определённо ему знакомо до приезда в Россию. И то странное чувство доверия, которое вызывала эта женщина. Как будто они знали друг друга много-много лет… Поймал себя на мысли, что хочется положить голову ей на колени и чтоб она его по той голове гладила. Как будто от неё зависело, будет ли он прощён. Он внутренне встряхнулся: так расслабляться нельзя.

Израиль. 2006 год

Учреждение

Даниэль только что закончил разговор с полковником Емельяновым по специальной защищённой линии. Он был дико зол и раздосадован.

«Ну вот и приплыли, – подумал он. – Психолог предупреждала».

То есть он подумал об этом совсем в других выражениях. Времени на решение вопроса практически не было. Только такого скандала не хватало Даниэлю перед его новым этапным, да что уж там – судьбоносным назначением. Он сначала даже засомневался в достоверности сведений, предоставленных Емельяновым, настолько невероятной казалась вся эта история. Однако фото, присланное Емельяновым, рассеяло все сомнения. Это был действительно Моше. Видимо, в Москве состояние Эттингера усугубилось. Что ж, необходимо срочно вернуть его в Израиль.

Даниэль вызвал секретаршу и надиктовал ей срочные указания Аарону Баркату – атташе по культуре в Москве.

Москва. 2006 год

Следователю Пигорову в очередной раз сказали «фас». Он и рад был стараться, потому что для него происходящее между ним и Коньковым переросло в самую настоящую дуэль. Иван Пигоров совершенно не понимал, почему Коньков, несмотря ни на что, всё время выходит из воды сухим, в то время как за ним, Ванечкой, стоит настоящая государственная мощь. Дуэлью это всё было, конечно, только для него. Коньков к нему относился как к путающейся под ногами мелкой шавке. И надменное это отношение ситуацию усугубляло и обостряло, переводя в совсем уж личное поле, ибо следак чуял его классовым чутьём пролетария. Ну да ладно. В этот раз Пигоров раскопал недостачу в бухгалтерии. На его везение, под кучей документов, покрывающих эту недостачу, стояла подпись Конькова, ну и главного бухгалтера. Всё это тянуло на хищение, пусть и в не слишком крупных размерах. Дело в том, что у Конькова до Евы при живой жене была любовница. Он купил ей салон цветов. И этот салон постоянно озеленял «Вулкан». Там значились пальмы, фикусы и прочие декоративные растения на сотни тысяч рублей. Но они завяли. Очевидно, без полива. Потому что никаких их следов сейчас на «Вулкане» при проверке обнаружено не было.

Пигоров открыл новое уголовное дело, главным свидетелем в котором выступала бывшая любовница Конькова – Анжелика Митина. Сначала она опасалась давать нужные следствию показания. Но Пигоров убедил Анжелику, что если она хочет проходить не как соучастница, а только как свидетель, то подписать придётся. Бывшая любовница звонила Александру, пыталась всё рассказать, но трубку он не брал. Она ему писала, но ответа тоже не получила. Видимо, Коньков был уверен в своей «крыше», а может, недосуг ему было. Хотя деньги и смывают обиду, но где-то в глубине души Анжелика на него злилась: поматросил и бросил. В итоге она всё подписала. Абсурдность этого обвинения никого не волновала – видали и похуже.

И за Коньковым опять пришли.

Александр с Евой как раз выходили из его подъезда. Из подъехавшего микроавтобуса вывалилась команда «космонавтов» во главе с Ваней Пигоровым. Он заметил Конькова с Евой и подошёл к ним. Видимо, присутствие женщины рядом с Коньковым добавило ему радости, и это было написано на его лице. Он предъявил Александру постановление о задержании. Коньков в ответ тоже вынул из кармана какую-то бумагу, которую Ваня тут же разорвал на мелкие кусочки. Он кивнул «космонавтам», те схватили Конькова и поволокли в автозак. Тот как мог, упирался, но силы были неравны. Ваня победоносно взглянул на Еву и прошествовал вслед за своими.

Ева, оцепенев, наблюдала за этой сценой. Когда Конькова увезли, бросилась звонить главреду. Главред все быстро понял и связался со своей Нордической «крышей».

Для начала Конькова задержали на 48 часов. Но уже на следующий день отвезли в суд, который избрал меру пресечения – содержание под стражей. Дело было решено заранее. И правильный адвокат, которого успели организовать Нордические, не помог. И поехал Коньков в СИЗО № 1.

Телефон у него сразу отобрали. С адвокатского телефона на суде Александр успел позвонить Еве, чтобы не волновалась, и попросил организовать волну в прессе. Нордические эту волну всячески поддержали и развили.

* * *

Так Александр Коньков, оборонный «генерал», оказался в камере «Матросской Тишины». Теперь у него было время поразмыслить в тёплой компании из шестнадцати «экономистов» на пяти нарах. Повспоминать.

Думалось ему в камере почему-то больше о деде Борисе Евгеньевиче, чекисте и старом большевике. Который умер от аппендицита. Но по странным отцовским недомолвкам и одному документу, который Саша успел пробежать краем глаза, – свидетельству о смерти, выданному больницей Внутренней Лубянской тюрьмы, – можно было предположить, что не всё так просто обстояло с его смертью в 1937 году. «А тоже ведь был на коне, – думал Саша, – да, вот уж действительно в России от тюрьмы да от сумы…» Постепенно его мысли перетекли от Бориса Евгеньевича к его жертвам.

Александр знал о деде совсем немного. Но каким-то чудом сохранился его наградной пистолет – подарок Ягоды, с которым, говорят, он был близок.

Почему-то годом Большого террора считают 1937-й. Однако до 1937-го творилось точно такое же беззаконие, так же под пытками выбивались признательные показания для сфабрикованных дел. Александр знал, что дед принимал участие в разоблачении шпионско-диверсионной организации, работавшей на Японию и состоявшей сплошь из аграрников – членов Наркомата совхозов во главе с заместителем наркома земледелия СССР М.М. Вольфом. Правда, чекисты не доработали, и 14 человек из 40 на суде отказались от признательных показаний. Но это не помешало расстрелять всех.

Неожиданно для самого себя Саша начал сопоставлять ситуации. Он – такой же уважаемый человек, как и те, кто работал в наркомате. Да, собственно, как и дед, которого тоже, видимо, загребли вместе с любимым начальником Ягодой в 37 году. Также беззаконно сижу по сфабрикованному делу. Только что не бьют. Хотя в психушку уже запихивали, было дело. Закон как всегда – тайга, а прокурор – медведь. Или не прокурор. Расстрелять, может, и не расстреляют, но покушение уже было одно. Могут легко перевести к уголовникам, покалечить. Жизнь человеческая здесь ничего не стоит и никогда не стоила. А может, я расплачиваюсь за смерти мученические от рук деда? Так сказать, за грехи отцов… Так дед сам вроде долг закрыл.

Тут Саша вспомнил Евины призывы всё бросить и валить. Но даже мысль об этом была ему отвратительна настолько, что свело скулы, и он её спешно отогнал. Страх перемен не столько в образе жизни, сколько в образе мыслей прочно блокировал такую возможность.

Однако кое-что из сказанного Евой засело занозой в его сознании. Калашников или Сахаров. Оба сравнения были лестными. Но только на первый взгляд. Калашников – солдат. Это его предназначение. Миссия, так сказать. Защищать Родину. Солдат не размышляет. Выполняет приказы. Едет куда пошлют, делает что скажут. Хорошего солдата произведут в генералы. В той стране, в которой мы жили когда-то, стать генералом, добиться власти и почёта – вершина карьеры и самореализации. Страна продаёт за бесценок лицензию на автоматы всем, кто готов заплатить, да и слава труду. «Любите и почитайте историю нашей Родины» – писал Калашников, Александр его читал когда-то. Как раз эта «история нашей Родины» и стала комом в горле у Конькова. Он понял, что не хочет и не может быть таким, как Калашников.

Но и отказаться от всего ради идеи, как Сахаров, тоже не может. Не то чтобы он считал Сахарова чудаком, он даже чувствовал какое-то сродство с ним. Александр всегда думал, что деньги для него – не главное. Статус – да, надо быть честным с самим собой, важно, чтобы меня уважали. Но кто тот, чьё уважение мне нужно в первую очередь? Отец бы сказал, что это какие-то завиральные размышления и я забиваю голову дурью. Он мыслил оперативно, тактически. Времена были другие. Тогда у некоторых были сомнения в правильности действий власти, но не было сомнений в идее. А сейчас за какую идею мне сражаться? Деньги и возможность выбирать страну по карману полностью размыли патриотизм как факт. Пожалуй, единственное исключение – Израиль. Но только потому, что он для его граждан – островок безопасности, свободный от антисемитизма в океане ненависти. Не было бы этого давления антисемитизма извне – были бы евреи не бо́льшими патриотами, чем все остальные. Поймав себя на том, что думает об Израиле, Коньков удивился.

Потом мысль его потекла в более прозаическом направлении. Коллеги хорошо умеют считать и мимо кармана ничего не пронесут. Если договорятся с Соборными, а я этого не исключаю, то сдадут меня.

Между тем Александр зря так плохо думал о своей «крыше». «Коллеги» совершенно не собирались сдавать Конькова. Они отчаянно торговались с Соборными, пытаясь снова пригласить их в долю. Однако Соборные снова отморозились и говорили о несущественном.

– Может, он и талантливый, а только даже самому талантливому человеку непозволительно нарушать законы в России, а этих нарушений на «Вулкане» и вокруг совместного предприятия с Иорданией – вагон и маленькая тележка… А то пилил, понимаешь, с любовницей деньги государевы…

– Да какие там нарушения? – возражала «крыша». – Сотворили из мухи слона – только бы оболгать честного человека, который столько сделал для ВПК… При таком подходе надо полстраны пересажать.

– Следствие покажет, – настаивали Соборные. – К тому же, – понижали они голос, – нашим арабским друзьям может очень не понравиться информация о еврейских корнях нашего героя…

– Да какие там корни! – возражали Нордические. – Седьмая вода на киселе. Коньков – настоящий россиянин, патриот, его отец тоже работал в оборонке…

– Знаем, работал, – вставляли Соборные, – и дед его работал в ЧК. И что фамилию сменил – тоже знаем…

Между тем Пигоров томил Конькова, не вызывал на допрос, готовя финальный сокрушительный удар.

* * *

Тем временем Ева вместе со своим главредом пыталась достучаться до всех возможных изданий, связанных с ВПК. Где-то ей удавалось разместить статьи, клеймившие произвол и превозносившие достоинства её любимого. Главные редакторы и их хозяева, ещё не разобравшиеся в ситуации, были поражены происходящим не меньше самого Конькова. Они думали, что это рейдерский захват оборонного предприятия, и значит, лютый беспредел. Во многом так оно и было.

Ева делала, конечно, всё от неё зависящее, но понимала обречённость этой затеи. Было совершенно очевидно, что эти вопросы решались не общественным мнением и не письмами в защиту главного фигуранта дела, а совсем по-другому. Она разрывалась между жалостью к любимому, ощущением собственного бессилия и зашкаливающей яростью к системе.

Нам всем кажется, что мы свободные в своих решениях, автономные личности. Однако это не совсем так. Одни люди относятся к несправедливости и насилию индифферентно или прагматически, а другим сносит крышу. И те, кто не могут их вынести даже в ущерб собственным интересам, как назло, часто попадают в ситуации, когда им приходится неизбежно сталкиваться с этой несправедливостью и насилием в их самом неприглядном воплощении. Почему это так устроено? Мы притягиваем обстоятельства, которые нас когда-то ранили, дабы в очередной раз попытаться переиграть судьбу. И даже не обязательно, чтобы ранили нас. Могли ранить кого-то из нашей семьи. Их ненависть бурлит в наших сердцах. Пепел Клааса никак не развеивается…

Ева знала, конечно, как закончил свою жизнь её дед. Но не вспоминала. Тем не менее ненависть к системе передалась ей с молоком матери.

Трудно ненавидеть государство как конструкт в целом, хотя у многих получается. Но Еве, как и булгаковской Маргарите, было проще сконцентрироваться, выбрав конкретный объект для вымещения злобы. На место критика Латунского был назначен следователь Пигоров. И хотя он оставался всего лишь пешкой в чужой крупной игре, душная волна ненависти охватывала Еву каждый раз именно тогда, когда она думала об этом мелком поганом козле из прокуратуры. Саша при посещениях адвоката иногда успевал ей позвонить, и Ева знала, что он просто заперт в камере и никакие следственные действия с ним не производятся.

* * *

Ева купила себе новый, но почему-то очень тесный свитер. После первой же носки он порвался под мышкой по шву. Ева решила, что это не беда, взяла иголку, подобрала нитку в тон и стала зашивать. Рядом сидел её старый любимый мишка, тот самый, который спасся вместе с ней при пожаре, а теперь служил иногда подушечкой для булавок. Мысли её витали далеко и в основном около Саши. Потом они естественным образом перетекли на его дела и задели Сашиного оппонента.

Её чувство справедливости начало привычно бунтовать, гнев переполнил её всю, и, закончив со свитером, она непроизвольно с силой воткнула иголку в грудь ни в чём не повинного медведя. Раздался хруст, Ева пришла в себя, ей стало жалко свою игрушку. Она прижала плюшевого друга к груди и попыталась вынуть иглу, но та застряла в нём, и после долгих ковыряний Еве досталась только половина иголки.

Ночью Еве приснился странный сон. В этом сне ивритские буквы, которые она изучала, выскочили из её священной книги и облепили её родного теддибира[18]. Он на глазах вырос в ужасного монстра и начал душить непонятно откуда взявшегося следователя Пигорова. И не то чтобы Ева бросилась их разнимать, скорее она с наслаждением наблюдала за этой картиной.

Через пару дней адвокат Александра в телефонном разговоре случайно обмолвился, что дело передали другому следователю в связи с неожиданным и, прямо скажем, насильственным выбытием Пигорова из правоохранительных рядов. На него напали вечером в подъезде и нанесли тяжкие телесные повреждения, а попросту пырнули ножом в живот. При этом ограбили. Так что непонятно: то ли кому-то на дозу не хватало, то ли заказуха. Камера зафиксировала какого-то ханурика в бейсболке, закрывающей лицо. Пустой Ванин бумажник нашли в ближайшей мусорке, рядом – шприц без отпечатков. Сам Пигоров сейчас в больнице в тяжёлом состоянии, но жив.

Ева сначала порадовалась тому, что справедливость всё-таки иногда торжествует. Но что-то беспокоило её во всей этой истории. Что-то давно прочитанное и забытое. Что-то из детства. Это что-то просто-таки не давало работать. Ева сидела в офисе и пыталась редактировать статью, но вместо этого её красный фломастер рисовал на бумаге сказочных принцесс в пышных кринолинах. Это вообще была её излюбленная художественная тема ещё со времен «Анжелики», пришедшейся на трудное детство.

Вдруг Еву прошиб пот, и не холодный, а горячий. Она вспомнила «Королеву Марго». Тогда тоже носили фижмы, как у нее на рисунках. И там было колдовство с помощью иголки, насылаемая порча. Ева выскочила из офиса и побежала в книжный, дома она такую литературу не хранила. «Но я же не хотела, не хотела!» – заливался один голос внутри. «Ты свою душу погубила!» – отвечал ему второй. И оба были серьёзны. Какую душу?

Ева вспомнила о ночной Мириам…

Несмотря на столь однозначно всплывший сон, пробегая мимо храма, Ева на всем скаку свернула и бросилась внутрь. Но была остановлена бдительной старушкой при входе. «Ты, девка – в брюках, и космы свои рыжие прикрой. Срамотища!» Ева постояла с минуту, отчаянно борясь с желанием отодвинуть старушку с пути, потом вспомнила Кешу, развернулась и поплелась обратно в редакцию.

Она пыталась не дать себе заснуть. Боялась встречи с Мириам. Но незаметно для себя всё же забылась. Ночью Мириам пришла, конечно. Она залихватски, с присвистом спела хасидскую песню: «Нет, нет никого, кроме Бога одного». Но от этого у Евы возникло какое-то окончательное понимание общей картины мира. Есть только Тот – и Он всё создает. Всё есть ты. Но всё – и Тот, Кто создал этот мир и каждого из нас. И уж конечно, ты никого не можешь убить, если не будет на то Его воли.

Однако дальше Мириам и Ева неожиданно очутились на заросшем крапивой пустыре. Крапива во сне больно обожгла руку Евы. Она очень разозлилась на крапиву, через боль ухватила её за стебель и с остервенением выдернула с корнем. Рука нестерпимо заболела.

– Сильна, – похвалила её Мириам. – Однако рука твоя теперь долго будет болеть. Хорошо бы тем, у кого много сил, научиться их контролировать. Иногда ты не можешь изменить обстоятельства, в которых оказалась. Но зато ты всегда можешь обуздать себя. Не позволяй чувствам взять верх под воздействием внешних сил, иначе ситуация будет владеть тобой, а не ты ситуацией. И запомни. Голем – это тебе не игрушка. Не вздумай повторять. Их можно использовать только во спасение своего народа, да и то…

И Мириам исчезла.

Когда Ева проснулась, её правая рука сильно отекла и болела. Она разглядела на ладони мелкие нарывы, которые позже зарубцевались, оставив шрам, пересекающий Евину линию жизни.

Между тем следователь Спиридонов, сменивший Пигорова, был гораздо лояльнее. А на «Вулкане» вновь расцвели пальмы, появившиеся буквально за одну ночь. Анжелика Митина отказалась о своих прежних показаний, подписанных под давлением. Дело на глазах рассыпалось. Коньков был отпущен под подписку о невыезде.

* * *

Ева встречала Александра на выходе из СИЗО. Они сразу поехали к ней. Ева была так счастлива, что совсем потеряла голову. Ей хотелось абсолютной и безоговорочной близости, когда больше нет границ и тебя принимают чёрненькой со всеми твоими разгулявшимися тараканами и прочими земноводными, когда можно обнажить свою нежную розовую подбрюшину, не опасаясь удара. Совсем забыла Ева мамину любимую присказку: да-да, ту самую, про жопу всю и мужа пса. Ведь первая любовь – всё равно что цунами, накрывает ли она вас в восемнадцать или ближе к сорока.

В итоге Ева созналась, что до их знакомства подшакаливала в журнале «Оборона», где проводила детальный анализ того, почему ракеты «воздух – земля» гораздо лучше управляемых кассетных бомб и почему оборонные предприятия не должны находиться в центре города.

Саша только вышел из ванной, был он обмотан полотенцем и очень расслаблен. Да и выпили немного, закусили перед этим, повод был. А тут Ева со своими откровениями: «Знаешь, я давно хотела тебе сказать, меня это мучило…» Это как в измене мужу признаваться, когда нестерпимая вина жжёт сердце и просто необходимо её срочно с кем-то разделить.

Саша замер. Лицо его побелело. На несколько секунд время остановилось, и Еве показалось, что она падает в пропасть. Саша медленно подошёл к ней, взял за плечо и ударил по лицу. Она поняла, что он сделал это не сгоряча. Поняла, что прощена.

Саша взял её за шею и толкнул лицом вниз на постель. «А ты плохая девочка, оказывается. Мы тебя накажем». И таки наказал.

Еве было больно. Она кричала и вырывалась. Впрочем, кричать не очень получалось, потому что Саша сильно сжал её горло. Это уже давно перестало быть игрой. Странно, но Еву не покидало ощущение дежа-вю.

Когда всё закончилось, Ева обессиленно лежала и боялась пошевелиться, так болел низ живота и всё вокруг. Она вдруг провалилась на короткое время в сон и тут же попала в тело Мириам. В последние минуты её жизни. Она видела наклонившееся над ней красное, разящее сивушным перегаром лицо. Вокруг стояли такие же пьяные, страшные, смрадные мужики и выкрикивали непристойности. Двое наступили сапогами на её руки, ещё один зажал ей нос и лил водку в рот. Она задыхалась. Спасительная темнота нахлынула и смягчила пронзительную боль в низу живота. Мириам лежала в луже крови, в то время как её продолжали насиловать подоспевшие к потехе погромщики. Потом они ушли искать себе новую жертву. Но Мириам ещё была жива.

Здесь Ева вынырнула, проснулась. Собрав волю в кулак, она встала и поплелась в ванную. Краем глаза заметила выпивающего Александра.

Когда она вышла, он спросил её:

– Тебе понравилось?

– Одевайся и уходи!

– Если я уйду, мы больше не увидимся.

Ева, избегая смотреть в глаза, повторила:

– Уходи! Мне надо побыть одной.

Она легла на кровать и притворилась эмбрионом.

Саша неторопливо оделся, собрал свои вещи… Казалось, он ждёт, что Ева его остановит. Так и не дождавшись, он демонстративно положил ключи на стол и закрыл за собой входную дверь.

Сразу после его ухода Еву снова накрыло виной, она вспомнила, что он только что вышел из тюрьмы, вспомнила всё, что ему пришлось пережить. Борясь с желанием позвонить и вернуть его, она машинально перебирала вещи… И в то же время понимала, что «самадуравиновата» здесь не проходит, для танго нужны двое.

* * *

Самадура не заметила, как заснула. А на следующее утро встала с чётким намерением больше никогда не видеть этого человека. Но намерение это очень скоро сменилось целой гаммой противоречивых чувств.

В памяти Евы упорно всплывало Сашино задержание. Он, теперь, конечно, с юмором об этом рассказывал, но эта безобразная сцена происходила во дворе родного дома, где все его знали. Это было крайне унизительно. И то, что он сопротивлялся, Еве очень импонировало. Она любила в нём эту готовность отстаивать своё достоинство.

Заново ощущая тепло потока, идущего от сердца к сердцу, она мечтала, что выкрадет его и увезёт из России к чёртовой матери. Ей казалось, что она сможет победить войну, завладевшую Сашиным существом. Ей казалось, что любовь всегда побеждает. Может быть, потому что это была первая любовь в её жизни.

Она вспоминала его ласки, его запах, слова любви, близость. Но вслед за этим накатывал лютый ужас произошедшего, и Ева не могла понять, как в одном человеке могло всё это уживаться. И огромная обида комом подкатывала к горлу, перекрывая дыхание и укрепляя решимость больше никогда его не видеть.

И тут, откуда ни возьмись, раздался звонок с неизвестного номера. У Евы было правило отвечать на любые звонки – никогда не знаешь, откуда прилетит эксклюзивная информация. В трубке раздался хорошо знакомый голос:

– Здравствуй, Рыжик. Я вернулся.

Ева осела. Это был Лёлик. Муж. Пауза затягивалась. Наконец Ева собралась и холодно ответила:

– Здравствуй. Какими судьбами?

– Говорю же – я вернулся. Все вопросы порешал, никто больше претензий ко мне не имеет. Когда увидимся?

– Я не собираюсь с тобой видеться. У меня давно другая жизнь.

– Ну что ты, Рыжик, нам же так хорошо было вместе, вспомни… – начал было Лёлик, но Ева резко его оборвала:

– Что ты несёшь? Что надо вспомнить – загулы, баб, мутных знакомцев твоих? – с тихой яростью процедила она. – Ты меня бросил беременную, скот…

– Евочка, боже! Какое счастье! – восторженно заголосил Лёлик, пытаясь перехватить инициативу. – Ребёнок! Как ты его назвала?

– Наш сын умер от лейкемии. Я одна, слышишь, совершенно одна боролась за Игорька… Где ты был всё это время? – сорвалась на крик Ева.

На этот раз замолчал Лёлик. Стало очевидно, что обычные хохмы не прокатят и надо менять тактику.

– Ева, милая, я изменился. Меня так помотало! Я хочу семью с тобой, хочу всё вернуть! – Лёлик тараторил, перебивая сам себя. Слова катились градом, сминая друг друга. – Я богат, мы будем жертвовать на благотворительность, построим храм, Бог поможет, у нас ещё будут дети…

Ева прервала этот поток:

– Лёлик, я не желаю ни с тобой, ни с твоими деньгами иметь ничего общего. Ты вообще в курсе, что, когда ты сбежал, ко мне приходили твои подельники? Ты можешь понять, что я чудом жива осталась? Где ты был, придурок, в это время? О чём ты думал?

– Я должен был уехать, меня бы замочили…

– В общем, просто отвали…

– Ева, ты, между прочим, до сих пор моя жена. Давай вместе сходим на кладбище, где наш мальчик лежит, я всё-таки его отец! Заодно повидаемся, мне столько нужно тебе рассказать! Просто будем друзьями, зачем нам враждовать?

Вот это вот «ты до сих пор моя жена» Еву не на шутку напугало. Она, конечно, не стала Лёлику объяснять, что ей удалось объявить его без вести пропавшим и расторгнуть брак. Но ему от Евы явно что-то было нужно. Дружить ей с Лёликом абсолютно не хотелось, хотя она уже поняла, что от него так просто не избавиться. Надлежало проявить гибкость.

Она назначила дату и попросила её не беспокоить до этого.

* * *

Тем временем счастливо выбравшийся из СИЗО Коньков решил всех удивить и затеял со своими высокопоставленными кураторами неожиданный разговор.

К великому сожалению кураторов, мысли, посетившие его в тюрьме, имели продолжение. Александр совершенно не хотел думать о себе как о винтике системы, идеальном солдате и т. д. Эта опасная игра смыслами захватила его и заставила думать о своей жизни, о том, что́ он защищает, кто его друзья.

В какой-то момент Коньков сказал себе: «Ок. Моя совесть спокойна, если я делаю что-то для защиты Родины. Но я не хочу, чтобы моё оружие попало к террористам. Точка».

И тут же поймал себя на мысли о совести. Эта была новая парадигма. «Ого, – подумал он, – Еве бы понравилось». С другой стороны, Коньков прекрасно понимал, с кем имеет дело. Для животрепещущего разговора он выбрал куратора, с которым у него были максимально дружеские отношения, плюс того отличала приятная биографическая особенность: о нём точно было известно, что на одну половину он еврей, зато на другую – настоящий викинг. Звали куратора Владимир Красно Солнышко.

И вот в ресторане, хорошо выпив, Коньков спросил, как тому живётся с этими двумя половинками.

– Вообще не думаю об этом, – ответил Владимир. – А почему ты спрашиваешь?

– Знаешь, как-то мне не по себе от мысли, что мои машинки попадают к «Хезболле».

– И давно это с тобой? – участливо спросил Владимир. – Может, всё-таки съездить тебе отдохнуть куда-то?

– Спасибо, я вроде не устал. Просто хочу, чтобы в наше соглашение с Иорданией внесли пункт о запрете продажи странам, замеченным в содействии террористам.

– Тогда нам вообще некому будет продавать.

– Ну почему, Египет, саудиты и т. д., они все остаются.

– Саш, не лезь ты в это. На тебя и так косятся. Многие тебя не любят, сам знаешь, из каких неприятностей мы тебя постоянно вытаскиваем.

– Знаю. Спасибо. Только в эти неприятности я попадаю не самостоятельно, а потому что я ваш навеки. Вот поэтому и говорю с тобой откровенно. Помнишь, ко мне на МАКСе подходил саудит, предлагал с ними совместное предприятие сделать? В саудитах я больше уверен, они «Хезболле» не будут ничего продавать.

– Да фальшивый это был саудит! – Тут Володя осёкся, потому что сказал лишнее. Ему через смежников стало известно, кто на самом деле подходил к Конькову. А вот Конькову знать совсем не следовало, особенно после этого разговора. – В общем, если не хочешь неприятностей, давай закроем тему.

– Подожди, как это – закроем? Мой голос вообще ничего не значит? Это я, между прочим, всё придумал!

– В данном случае не важно, кто придумал, а важны наши геополитические интересы. Что ты как маленький.

– Да какая, к херам, геополитика, брось! Просто вы всё бабло хотите срубить, какое возможно. А хезболлатовское бабло – вонючее.

– Вонючее, не вонючее – не обсуждается. Закончили на этом. Не узнаю тебя просто.

Разговор этот Владимир Красно Солнышко запомнил и на следующий день обсудил с товарищами. Коньков становился неудобным. Было решено от него избавляться.

Надо сказать, что Нордические давно слушали телефон Конькова, а также телефоны некоторых Соборных. Идеальный вариант по замыслу предполагал, чтобы в случае разбирательства подозрения пали на кого-то из Соборных. Оставалось выбрать правильный момент.

Москва. 2006 год

Отель «Ласточка»

Аарон Баркат, израильский атташе по культуре, встретился с Моше Эттингером в одном из загородных отелей, где израильтяне арендовали помещения, когда очередная национальная забастовка парализовала работу посольства на Большой Ордынке. Отель принадлежал одному из больших друзей Израиля и был проверен вдоль и поперёк на предмет прослушки.

Аарон поздоровался и молча выложил перед Моше фото с авиасалона. Повисла пауза.

– Даниель настаивает, чтобы ты немедленно вернулся. Если тебе нужна любая помощь, – он голосом подчеркнул слово «любая», – мы тебе её окажем.

– Не стоит. Я возвращаюсь.

Тут Аарон не выдержал:

– Просто скажи, зачем ты это сделал? Что, некого послать было? Как ты понимаешь, русские тоже это видели.

– Нужно было срочно сорвать подписание соглашения о совместном предприятии.

Моше даже не особо задумывался о правдоподобности своих объяснений.

– Ты вообще как себя чувствуешь? Я слышал о твоей потере. Тебе надо отдохнуть.

– Всё в порядке. Немного устал. Мне нужно пару дней, чтобы закрыть дела, и я вылетаю.

Аарону не очень понравились глаза Моше, и он ему не поверил. И поэтому решил понаблюдать до отъезда. Он был вторым, кто принял решение пасти Эттингера. И конечно, его люди тут же обнаружили слежку Емельянова. Моше не подчинялся Аарону напрямую, и поэтому Аарон счёл за лучшее сохранять нейтралитет и обо всём докладывать в штаб-квартиру.

Москва, 2006 год

Между двух огней

Внезапно свалившийся на голову муж и оказался той соломинкой, которая переломила спину верблюда. Александр не звонил и не проявлялся. Зато позвонил Михаил и позвал на модный спектакль. Знал, что Ева любит театр и не откажется. Приглашение это пришлось очень кстати, потому что всё происходящее в жизни стало для Евы вконец невыносимо.

Большинство из нас не может проживать тяжёлые чувства. Нам это с детства запрещают, и поэтому мы не умеем. Чего плачешь, упал, отжался и пошёл дальше… И мы привыкаем к тому, что гораздо проще на злость, отчаянье, грусть и тоску отреагировать действием: напиться до беспамятства – всегда пожалуйста! Пошопиться до одури и притащить домой кучу ненужного хлама. Или выбить клин клином, избавляясь от любовных страданий. Вот и Ева – человек действия – решила, что Михаил отлично подходит на роль клина. Но главное в этих делах, чтобы чувства наружу не прорвались, главное – не разрыдаться, как в прошлый раз.

После спектакля они поехали в ресторан. Ева даже не пыталась отговориться и вернуться домой пораньше, поскольку Михаил обещал ей рассказать кое-что интересное про тот самый нефтеперегонный заводик, где её мама, уже давно умершая, была завлабом.

Откуда он узнал? Сказал, что его родственник был знаком с директором заводика. И вот они сидели в «Турандот», и перед Евой проплывали картинки прошлой жизни. Странно было слышать о всех этих хорошо знакомых людях из уст малознакомого человека. Родственник Михаила и о Лёлике знал понаслышке. Сам знаком не был.

Ева спросила, зачем Михаил вообще интересовался её прошлым.

– Ты мне нравишься. Мне хочется знать о тебе больше. Тогда ты была замужем, а сейчас у тебя кто-нибудь есть?

– Мой муж снова появился. Свалился как снег на голову. Хочет строить церкви и рожать детей.

Ева пробовала шутить.

– Когда? – удивился Михаил.

Он про это ничего не знал.

– Два дня назад.

– Он тебе угрожает?

– Нет пока, но он слишком настойчив.

– Я думаю, что смогу помочь решить эту проблему, – улыбнулся Моше.

– Как? – воскликнула Ева. – Ты же тут проездом, можно сказать?

– Сами мы не местные, – в тон Еве отшутился Моше, – тем не менее у меня здесь ещё с прежних времён много друзей среди твоих сограждан. И всё-таки вернёмся к моему вопросу: у тебя сейчас кто-то есть?

– Боюсь тебя разочаровать, но у меня опять кто-то есть, – ответила Ева, помедлив. – И это опять сложная история.

– Да, ты не ищешь простых путей, я уже понял. Но ведь все это было до! Ты тогда ещё не встретила меня. – улыбнулся Михаил.

И тут Ева подумала, как было бы здорово вначале встретить Мишу. И уехать с ним за границу, начать всё с чистого листа. И никогда ничего не слышать про гранатомёты, осколочные управляемые бомбы и их конструктора.

– И потом, ты всё же согласилась пойти со мной в театр.

Это была правда, от которой Еве сложно было отпереться.

– Да, иногда мне хочется всё бросить и сбежать.

– Что же тебя останавливает?

– Может быть, я люблю этого человека?

– Может быть?

– Ты цепляешься к словам.

– У вас много общего?

– Совсем мало. Только любовь.

– Он тоже тебя любит?

Ева задумалась.

– Не так, как я его.

Она опять почувствовала острое желание выговориться и рассказать о том, что её переполняло. «Господи, ну почему именно в твоей компании, Миша, со мной случаются эти дурацкие приступы откровенности?» – подумала она про себя. А вслух сказала:

– Она его за муки… полюбила. А он её за состраданье к ним.

Кривая ухмылка.

– И тебя это устраивает? – Моше вдруг понял, что он не просто пытается её вербовать, он хочет её отнять у Александра, разрушить их связь, завладеть её душой и телом. – И что же дальше? У вас может быть общее будущее?

– Может, конечно, может! – воскликнула Ева. – Если только он согласится уехать со мной. Но у него здесь очень интересная работа, положение в обществе. Он успешный руководитель, учёный. Правда, сейчас появились кой-какие проблемы… Но, может, оно и к лучшему. Может, именно эти проблемы перевесят и он всё-таки решится…

– А если нет? Сколько ты ещё готова ждать? И почему ты не можешь жить с ним здесь, раз он такой весь из себя успешный?

– Я не хочу здесь оставаться, совсем не хочу. Он – талантище, но работает… – Здесь Ева осеклась, потому что чуть не сказала лишнее. – Неважно, где он работает, просто то, что он делает, очень спорно.

– В каком смысле спорно? Тебе не нравится то, чем твой любимый занимается?

– Можно и так сказать.

– Ты веришь, что мужчина бросит свое дело, которому жизнь посвятил, ради очень большой любви? Ты думаешь, это в принципе возможно?

– А ты бы бросил?

– Я – нет.

– Обстоятельства так могут сложиться, что ничего, кроме моей любви, у него не останется. Просто не будет выбора.

Моше про себя усмехнулся. «Не сомневайся, Ева. Именно так и будет». Но вслух произнёс:

– Тогда борись за свою любовь, делай всё, чтобы развалить его жизнь и остаться его соломинкой, его спасательным кругом. Только вот будет ли он тебе благодарен, когда узнает…

Ева замолчала, откинулась на спинку дивана и стала жевать нижнюю губу. Быстро и безжалостно Михаил обнажил скелет ситуации, в которой она застряла. «А ведь всё так и есть. Либо я должна наступить себе на горло и оставаться в этой стране женой оборонного генерала, со всем сопряжённым говнищем, либо я опять должна наступить себе уж не знаю на что и уйти».

Потом с иронией и почему-то не обращаясь к Михаилу напрямую, а в третьем лице, произнесла:

– Умный парень Мишка побыл сегодня моим психологом. Что ж, спасибо ему за правду. И зачем ему это всё нужно?

Моше понял, что Ева боится в лоб задать ему этот вопрос и получить ответ, который поставит её перед неминуемым выбором. Он пересел на диван, оказался рядом с ней.

– Мне больно смотреть, как ты страдаешь, ведь это всё на твоём лице написано.

Моше обнял Еву за плечи и развернул к себе, намереваясь поцеловать. Ева резко отстранилась.

– Миша, ты сошёл с ума? Я же тебе битый час рассказываю, что люблю другого!

– До сих пор любишь его? Или свою мечту о любви? Иногда из, казалось бы, неразрешимой ситуации, бывает совсем неожиданный выход. Может быть, оставить всё позади? Начать с чистого листа? Ты ведь думала об этом.

Ева была поражена тем, как легко её мысли читаются. Она больше не доверяла себе. Она петляла, оттягивая решение.

– Неужели ты не устала от одиночества? Ради чего?

Моше, казалось, слился с Евой в один энергетический контур, он вёл её и уже чувствовал, что она готова сделать следующий шаг…

«Я стегаю мёртвого осла, пора заканчивать», – подумала она.

– Хорошо. Поехали к тебе.

И они поехали.

* * *

В назначенное время Лёлик не появился. А ведь Ева уже была готова ехать с ним на кладбище. Она себя вполне убедила, что он тоже имеет право прикоснуться к могиле сына. Однако телефон его был вне зоны доступа. На следующий день – также. Евина тревога немного отступила, по крайней мере она получила передышку.

Обещание Михаила решить вопрос с мужем поначалу было совершенно вытеснено ночью. При воспоминании об этой ночи Ева расплывалась во внутренней улыбке: Миша оказался прекрасным любовником, чутким и заботливым. Еве казалось, что она стоит на пороге новой дивной жизни. Все старые проблемы потеряли важность. Миша отлично вписывался в её жизненный сценарий, почерпнутый у родителей. Он догадался, что Еву надо баловать: прислал два роскошных букета. Миша красиво ухаживал, а Ева так изголодалась по вниманию и заботе за время романа с Коньковым, что даже такие элементарные вещи, как цветы, вызывали умиление.

В такой вот замечательный момент Миша как раз и позвонил. Между делом он поинтересовался, не беспокоит ли больше Лёлик. Тут-то Ева и вспомнила его обещание разобраться. Она поблагодарила искренне и за мужа, и за цветы, но, положив трубку, призадумалась. Ей вдруг стало ясно, что она практически ничего не знает о своём новом любовнике, которого вдруг стало необъяснимо много в её жизни.

Собрав в кучку всю ту скудную информацию, которая застряла в памяти, она позвонила своему «источнику» в органах. Был у нее один такой знакомый в МУРе, майор, который периодически сливал ей последние новости в надежде на доступ к телу. Еве каждый раз виртуозно удавалось удержать отношения на грани.

На этот раз она попросила пробить Михаила Леви. Ева точно помнила хронологию его рассказа. Когда она была на первом курсе, он заканчивал. Исходя из этого, она и назвала даты плюс-минус два года.

Ответ, который через пару дней дал муровский знакомец, её насторожил. Да, такой человек репатриировался в 1986 году и был лишён гражданства СССР. Но он никогда не учился в МГУ: ни на истфаке, ни на каком-либо другом факультете. Старательный майор даже не поленился отсканировать его выездные документы. Но на чёрно-белой копии фото получилось расплывчатое, и совершенно невозможно было понять, то ли это Миша в юности, то ли кто-то другой.

Между тем у Евы с Михаилом назрело новое свидание. Ева, может быть, даже чуть-чуть пришпорила события, потому что у неё накопилось много вопросов. Михаил подзадержался в Москве по делам своей фирмы и даже снял небольшую квартирку в районе Сокола. Ева приехала к нему, решив, что поговорят они после любви. Михаил приготовил ужин, запёк рыбу в соли с какими-то невероятными специями и белым вином. Всё было просто чудесно. Но Еву мучили подозрения, она волновалась и не стала следовать намеченному плану.

– Напомни мне, Миша, в каком году ты эмигрировал?

– В 1986, а почему ты спрашиваешь?

– И ты учился, как и я, на истфаке?

– Да, а что такое? – уже, казалось бы, удивлённо спросил Моше.

С Евой между тем происходило нечто странное. У неё вдруг перехватило дыхание, и она с трудом и свистом начала бороться за воздух. Моше с испугом смотрел на неё. Когда-то давно, в детстве, после смерти бабушки, у Евы были несколько раз приступы астмы. Но потом она их переросла, как говорили врачи. То, что сейчас с ней происходило, очень напоминало те приступы. Она задыхалась.

– Астма, – просвистела она, хватая ртом воздух. – Скорую!

Моше вскочил, принёс чайник с кипятком из кухни и бросил в кружку какую-то траву, по виду и запаху похожую на анашу. Поднёс чашку к Евиным посиневшим губам и приказал:

– Пей.

Обжигаясь и продолжая кашлять, Ева сделала несколько глотков. Тем временем Моше свернул самокрутку и стал обкуривать Еву. Сначала это усилило спазмы, но очень скоро её стало отпускать. Моше взял её на руки и отнес в спальню. Ева с наслаждением дышала. Так висельник, которому посчастливилось, потому что верёвка оказалась гнилой, заново учится дышать, прижавшись спиной к земле.

Ева постепенно успокаивалась. Она уже забыла про свои вопросы, но Моше не забыл. У него не было готовой легенды на этот случай, и он начал импровизировать.

– Тебе лучше? Отличная анаша! Я курю на ночь, если не могу заснуть. Я не защитил диплом, если ты об этом спрашивала. Не было времени. Мы должны были быстро уехать, вся наша семья. Дед умирал в Израиле. Надеялись успеть попрощаться.

– А как получилось, что твой дед оказался там, а вы все здесь?

– О, это долгая история, но если хочешь, я её тебе расскажу. Мой дед Иосиф был великий человек. Теперь таких не делают. Он из семьи раввина. У него были ещё брат и сестра. Он с отцом уехал в Палестину в самом начале XX века. Брат и сестра остались здесь, и следы их потерялись. Он был сионист. Сначала защищал мошавы от разбойных арабов, а потом сам Жаботинский послал его на переговоры с Петлюрой. Ты, как историк, должна знать, что Жаботинский хотел защитить украинских евреев от погромов во время Директории. Он хотел договориться с Петлюрой о создании отрядов еврейской милиции для защиты. Но ничего из этого не вышло. Однако дед съездил к Петлюре, договор подписал и потом тоже выполнял поручения Жаботинского, связанные с Советской Россией.

– Какие? – спросила Ева.

Моше продолжал блестяще импровизировать. Что-что, а историю сионистского движения он знал отлично.

– Была такая организация Помполит. Возглавляла её первая жена Горького Екатерина Пешкова. Эта организация занималась помощью политзаключённым, можешь себе такое представить? В Советской России! После гражданской войны, когда были страшные погромы, очень много евреев хотели уехать в Палестину. Но! После 1918 года уехать стало очень сложно. Сионистские организации в России признали контрреволюционными в двадцать втором году. И активистов начали преследовать как контрреволюционеров. В том числе и из-за этого подписанного с Петлюрой договора. Но в двадцать четвертом году вышло послабление. Им предлагали на выбор: на три года в Сибирь или сразу в Палестину. Естественно, все радостно рванули в Палестину. Но эта лафа скоро закончилась. И с двадцать пятого года они должны были обязательно отбыть три года ссылки. А уж потом на Землю Обетованную. В это время дед работал в Гистадруте[19]. Они запрашивали в Лондоне разрешение на въезд для русских евреев, потому что тогда это была английская подмандатная территория. А потом вместе с Памполитом и Пешковой делали паспорта ссыльным. Паспорта были дорогие. Деньги надо было добывать у богатых еврейских общин за границей. Уже тогда Россия поняла, что может дорого торговать своими евреями. Дед так и курсировал между Палестиной и Россией. Женился здесь на моей бабушке. Родился мой отец. Только вот однажды дверца эта прикрылась. Аккурат в 1934-м. И дед с семьёй застрял здесь, в России.

Ева слегка плыла и заворожённо слушала Моше.

– А когда война началась, ушёл добровольцем на фронт. Попал в окружение, потом в плен. Выжил. Знал несколько языков, немецкий в их числе. Закончил войну в Дахау. Американцы их освободили. Вернуться он не мог. Его как военнопленного укатали бы в Сибирь на десять лет без права переписки. Вот так и оказался он в Израиле, а мы – в Москве.

– Потрясающая история, – сказала Ева. – Здорово, когда человек знает свои корни. А у меня всё на бабушке обрывается. У неё какая-то тайна была, она никогда не рассказывала о своей семье. Знали мы только, что она еврейка, да и это она пыталась скрыть по возможности. Деда расстреляли в тридцать восьмом. И то, я это всё не так давно выяснила. Ладно, я в душ.

Пока Ева была в душе, Моше успел поставить на её телефон полезную программку, позволяющую видеть всю Евину переписку и звонки, а при желании – и отправлять сообщения незаметно для хозяйки. Вернувшись, она легла в постель и прижалась к Моше, который сидел с краю.

– Подожди, теперь моя очередь.

Моше сделал шаг в сторону ванной, но случайно смахнул бумажник, лежавший на тумбочке. Выпало фото. Ева сначала равнодушно скользнула по нему взглядом, но что-то зацепило её внимание. Она наклонилась, чтобы лучше разглядеть: с фотокарточки на неё смотрел рыжий юноша из Ливана, тот самый, который не отбрасывал тени.

Моше нагнулся за бумажником. Ева схватила его за руку.

– Миша, кто это, откуда у тебя это фото?

Моше очень серьёзно ответил:

– Это мой сын, он погиб в Ливане, я говорил тебе.

– Можно взглянуть?

Моше протянул Еве фотографию. Она впилась в неё взглядом – сомнений не осталось. Это был он.

– Помнишь, в нашу первую встречу я тебе рассказывала про мою командировку в Ливан? Нас возили по местам боёв, и в том числе мы были в старом высохшем русле реки, где были подбиты израильские танки. Там, в вади на камне сидел этот парень. Это он меня предупредил, чтоб я не садилась в джип!

– Подожди, какого числа ты там была? Когда это случилось?

Ева назвала дату.

– Этого не может быть. К тому моменту он уже был мёртв!

Ева не ответила. Она размышляла, стоит ли рассказывать про тень. В общем, более сумасшедшей, чем сейчас, она уже вряд ли будет выглядеть.

– Знаешь, это какая-то мистика, потому что у него точно не было тени, и рта он не открывал. Его голос я слышала внутри себя. Потом он как-то быстро исчез, словно испарился.

Что-то неуловимо изменилось в лице Моше. Он осунулся и сразу постарел на несколько лет.

– Тебе показалось, Ева. Этого не может быть.

– Послушай, ты, конечно, вправе думать, что я безумна, но мир устроен не так, как нам кажется. Мы, конечно, заперты в нашем теле, но мы больше, чем тело. Мне с детства снятся странные сны, они мало чем отличаются от реальности.

Ева на мгновение задумалась – стоит ли сейчас выкладывать всё.

– Знаешь, я во сне то беседую с одной мудрой женщиной по имени Мириам, то становлюсь ею. Там ещё есть страшное в этих снах, резня! Когда мой сыночек заболел, я этот сон хорошо помню, он лёг рядом с погибшими в этой бойне. Скоро после этого он умер.

– Погоди, можешь рассказать подробнее?

– Там улица с тёмными деревянными домами, пух в воздухе, все чёрно-белое, пустое, сын вошёл во двор одного из домов, я не могла его остановить…

– Мне снился точно такой же сон после смерти Исаака. Как, ты говоришь, звали женщину в твоём сне?

– Мириам.

– Так звали мою прабабку, которая погибла на погроме. Как звали твою бабушку?

– Розалия.

– Это имя женщины часто брали, чтобы скрыть свое еврейское имя. Сестру моего деда звали Ривка. Вся семья родом из Кишинёва.

– Но этот сон… Как может быть, что нам снится один и тот же сон? Я-то думала, что я одна такая с поехавшей крышей… Впрочем, многие еврейские семьи пережили погромы… Вот внукам и снятся с тех пор кошмары.

– Ты же знаешь, откуда взялся израильский девиз – «больше никогда»? Больше никогда не будет ни погромов, ни Холокоста. Вот поэтому я тебе и предлагаю уехать со мной в Израиль. Я тоже верю, что у реальности есть изнанка. Да и в Бога, наверное, верю. Но я – не ортодоксальный, соблюдать не могу. Не моё это. Хотя прадед мой раввин. А фото… – Моше замолк, глядя на снимок. – Ты скорее всего обозналась. Там же жарко было, для тебя непривычно.

Ева не стала спорить. Она была твёрдо уверена, что это тот же человек.

Они с Мишей занялись любовью, но Ева никак не могла сосредоточиться. Её мысли всё возвращались к той улице с тёмными домишками. И ей было как-то не по себе. После встречи с Коньковым она уже боялась таких совпадений.

Потом они лежали, обнявшись. Ева гладила Мишины пальцы, такие умелые и чувствительные, когда её настигло тревожное дежа-вю – такая же ночь, Сашина ладонь и безнадёжно обрывающаяся линия жизни. Ева зажмурилась. Сейчас ей меньше всего хотелось подобных открытий. Но пальцы сами заползли в Мишин кулак, шутя разжали его, и Ева с ужасом увидела точно такой же обрыв. «Нет-нет, такого не бывает! – залепетала про себя Ева. – Ладно Коньков с его ворохом проблем… Но Миша, он же успешный, благополучный, здесь-то что должно случиться?» А она уже начала мечтать про начало новой жизни… Она ещё молодая, может успеть родить… А вдруг врут всё эти линии?

Миша как будто прочёл её мысли, спросил:

– Выйдешь за меня замуж? У нас с тобой ещё могут быть сыновья… В Израиле хорошая медицина.

И Ева твердо ответила:

– Выйду.

Моше внутренне удовлетворённо кивнул – у Конькова больше не было любимой женщины.

Но Моше поторопился праздновать. Потому что, когда Ева осталась наедине с собой, у неё начался всё тот же бесконечный мучительный внутренний диалог, только в нём прибавилось страха и какой-то обречённости. И это ощущение, что её затягивает в водоворот, из которого не выплыть, то самое, что она в первый раз испытала при знакомстве с Александром, снова вернулось с утроенной силой.

Этот внутренний раздрай, как всегда у Евы, нашёл разрешение в действии.

* * *

Когда-то, ещё до разрыва, они с Александром собирались пойти в тот костёл, где познакомились. Там выступал грузинский хор с органом. Саша заранее взял билеты, потому что ожидался аншлаг. Но он не звонил. И Ева тоже.

Однако, когда до концерта оставалось два часа, ноги сами понесли Еву в костёл. Она не надеялась (ха-ха) встретить там Сашу. И не думала об этом. И когда увидела его, стоящего на ступеньках, с билетами в руках, просто подошла к нему и спросила: у вас не найдется лишнего билетика? Ева видела всю эту картинку будто со стороны и с удивлением наблюдала за тем, что́ же она вытворяет.

В костёле Саша положил руку ей на бедро, и так, замерев, они просидели все два часа. Напряжение между ними можно было резать ножом. Потом поехали к нему. Всю дорогу молчали.

Все было как в прошлый раз. Саша ударил её, опрокинул на кровать, только теперь он связал ей руки. В этот момент Ева поняла, что она хочет этого, что ради этого она примчалась в костёл. Крутой замес боли и запредельного возбуждения отключил сознание и вынес её в какое-то иное состояние, где не было времени, мыслей, а только наслаждение и слияние.

Только в этот раз после они не ссорились, а Саша как ни в чем не бывало рассказал Еве, что у него, вернее, над ним состоялся суд, который дал ему полтора года условно за преступление, которого он не совершал. А под конец новая судья, которую назначили вместо той, что неожиданно взяла самоотвод, сказала ему: «Идите и работайте. Вы нужны стране». Так что он по-прежнему гендиректор «Вулкана».

Пришедшая в себя после всего пережитого Ева мучилась виной и стыдом. Обещание выйти замуж за Моше никак не вязалось с произошедшим. Происходящее более всего напоминало ей наркотическую зависимость. Потому что никаких причин встречаться с Сашей снова не было, за исключением этого сумасшедшего кайфа, воспоминание о котором парализовало её волю и привело в костёл.

Она слонялась по комнате и разглядывала корешки на книжных стеллажах. Пока Саша что-то готовил на кухне, она заприметила жёлтый бархатный фотоальбом. Открыв его на случайном листе, она увидела старинную отретушированную, но сильно выцветшую фотографию семейства с тремя детьми. Фото было внушительное. Надпись полустёрта. То, что удалось разобрать слова «Рав Эттингер с супругой»… Этого отца семейства Ева явно уже где-то видела. Да и супругу его тоже. Она была очень похожа на Мириам из её снов.

«Вот оно что, – подумала Ева обречённо. – Значит, всё-таки я была права. И всё не случайно…»

Когда Саша вернулся, Ева спросила его, кто это.

– Какие-то родственники дальние, – ответил Коньков. – Я совсем недавно нашёл на даче, разбирая архивы деда – старик их тщательно прятал, кстати. Знаешь, странно, что всё так закончилось. Относительно благополучно, – неожиданно добавил Саша. – Я тут немного не сошёлся во мнениях с товарищами, думал, они меня сдадут.

– А в чем именно не сошёлся?

– Решил не распространять оружие по миру. А Родину защищать буду, хоть она, конечно, и уродина.

– Так, может, и поедем тогда? – с надеждой спросила Ева.

– Это вряд ли, – спокойно ответил Коньков. И замурлыкал: – А она нам нравится, Спящая красавица, к сволочи доверчива…[20] Эх, за державу обидно!

«Лёд тронулся, – отметила про себя Ева. – А зря говорят, что тюрьма не исправляет. Не просто исправляет, а переформатирует».

Когда Ева выходила, погружённая в свои мысли, она не обратила внимания на припаркованную недалеко от подъезда «тойоту». Между тем в ней сидел человек Моше, который следил за Коньковым. Он сфотографировал выходящую из подъезда Еву. Через три минуты Моше уже знал, что его невеста снова встречалась с Коньковым наедине.

Израиль. 2006 год

Центральный офис Моссад

Даниэль откинулся в кресле. У него были свои способы борьбы с гневом: глубокий вдох, а потом длинный, очень длинный выдох. И так 3 раза. Он только что закончил изучать московский доклад Аарона Барката. Из него явствовало, что, несмотря на обещание быстро покинуть Москву, Эттингер не собирается возвращаться, продолжает операцию «Блудный сын» и активно разрабатывает подругу Конькова, или что он там с ней делает… В силу широкого спектра полномочий он и не должен был согласовывать все свои действия со штаб-квартирой, но, судя по этому докладу, он стал полностью неуправляем.

Даниэль понимал – если Моше грохнет конструктора, что само по себе неплохо, большого скандала не избежать. Что ж, из любой ситуации всегда есть выход. Даниэль вздохнул и набрал российский номер.

Было сказано всего несколько слов: «Он сделал свой выбор и теперь действует автономно. Так что на ваше усмотрение».

* * *

Ева добралась домой. Когда она бывала в растрёпанных чувствах, ей нужны были тактильные ощущения, что-то в руках, что можно жамкать. Её это успокаивало. Любимый медведь часто оказывался крайним в таких ситуациях, однако выдерживал натиск. Но не в этот раз. Всё-таки ещё бабушкин подарок, и он обветшал. Все мы стареем.

Ева расхаживала по комнате, прижимая медведя к груди и перебирая пальцами его уши. И вот тут шов на его боку хрустнул и расползся. Из него посыпалась труха, и с ней выпал мешочек. Ева подняла его с пола и открыла. Там лежало старое фото и сложенный вчетверо листок, исколотый Евиными булавками. Ева взглянула на фото и замерла. Это было то же самое фото, что она видела у Саши, только состояние получше. «Рав Эттингер с супругой и детьми. 1900 г. Ателье М.Г. Гунера, Кишинёв».

Ева открыла письмо и начала читать.

Дорогая Евочка!

Когда и если ты прочтёшь это письмо, меня уже давно не будет на этом свете. Я хочу, чтоб ты знала о своём происхождении то, что мне пришлось в силу известных обстоятельств много лет скрывать. Может быть, к тому времени, когда ты вырастешь, времена изменятся и быть евреем больше не будет так опасно; впрочем, в этом я сильно сомневаюсь. Мне приходилось всю жизнь скрывать, чья я дочь и кто мои братья. Мой отец Беньямин был главным раввином Кишинёва, а моя мать Мириам, его жена, была правнучкой цадика… Мое еврейское имя – Ривка. У меня было 2 брата: Борух и Иосиф. Моя мама погибла ужасной смертью во время погрома 1903 г. Брат Борух ушёл в еврейское сопротивление, а Иосиф вместе с отцом избрали алию в Палестину. Но это я уже не застала, потому что приняла для себя решение отказаться от нашей веры и бежать как можно дальше, где меня никогда и никто не сможет найти. Я познакомилась с русским мелкопоместным дворянином Иваном Чернышовым. Он был вдовцом с шестью детьми и уже не первой молодости. Но я согласилась креститься и выйти за него, потому что кто ещё женится на выкрестке. Мой ужас был так велик, что этот брак казался мне единственным выходом из ситуации, я искала защиты. Я сменила имя на Розалию и начала новую жизнь.

Твой дед был хороший, добрый человек, но моим надеждам не суждено было оправдаться. Моего мужа и твоего деда Ивана казнила безбожная власть. И я осталась с двенадцатью детьми на руках, и из них половина были не мои. Но я всех вырастила, никто из них не умер! Так что у тебя теперь много двоюродных братьев и сестер. Ты моя любимая внучка. С детства я замечала, что у тебя есть Дар. Весь вопрос, как ты им распорядишься.

Тебе надо знать твои корни. Твое еврейское имя – Хава.

Целую тебя, храни тебя Господь.

Ева, поражённая, опустилась на пол.

Такой родной и совершенно живой голос бабушки звучал со страниц письма, будил детские воспоминания… Она думала, что годы, события и беды вытеснили его из памяти, но нет, всё как вчера. И огромная любовь наполнила Евины глаза жгучими слезами.

И одновременно головоломка в её голове сложилась. Значит, они с Сашей родственники. Ну да, его деда звали Борис. Значит – Борух. Троюродные.

Спустя минуту Еву зазнобило: она вспомнила рассказ Миши о его семье: дед Иосиф и прабабка Мириам. И сестра Иосифа – Ривка.

Какое-то время она пребывала в прострации. Потом обратилась к Богу: опять шутишь? Как-то очень захотелось понять, что́ он этим всем желает сказать, зачем свел её с троюродными братьями при таких странных обстоятельствах? По крайней мере теперь хоть становилось ясно, почему её так тянуло к этим мужчинам, и она не могла никого выбрать из них двоих. И это ощущение, что попала в водоворот, – вот оно про что.

Потом Еве стало страшно. Когда так близко и осязаемо соприкасаешься с Божьим промыслом или с Божьим юмором, так или иначе – с огромной Силой, которая по своему усмотрению вершит судьбами мира и твоей, и ты не знаешь, какая роль и участь тебе уготована, то как вынести это? Тут Ева вспомнила уроки Мириам и начала читать «Шма Израэль…»[21]. Она мысленно видела Мириам. Постепенно она успокоилась. Поняла, что проще довериться и положиться. Бог разговаривает с ней через события её жизни. Точно так же, как и с миллиардами других людей. И слово «случайность» не имеет права на существование. Мы просто не видим связей и корней. А все колёсики и механизмы идеально подогнаны друг к другу великим Мастером и служат Его замыслу.

Размышляя, она сама не заметила, как заснула. Во сне к ней явилась Мириам. Она улыбалась:

– Я здесь в последний раз. Теперь ты всё знаешь, и я могу отдохнуть. Ты соберёшь то, что было разбросано, а мне пора.

– Но Мириам, как же я могу собрать то, что не я разбросала? Что я должна сделать? И у меня нет таких сил. Не уходи, не оставляй меня!

– Моё время закончилось. А что́ делать, ты скоро поймёшь сама.

Кишинёв. 1903 год. Погром

Ребе Беньямин Эттингер, главный раввин Кишинёва, с женой Мириам и тремя детьми жил в маленьком одноэтажном домике, крытом черепицей, на пересечении Гостиной и Александровской. Б-г послал им двух сыновей и дочь. Старшему Боруху только что исполнилось 19, среднему Иосифу – 15, а Ривке – 14.

Когда стало понятно, что погрома не избежать, ребе Беньямин вместе со своим помощником Янкелем Гершковичем, адвокатом Кёнигшацом, владельцем двух галантерейных магазинов Вайнштейном и доктором Слуцким пошли к Кишинёвскому митрополиту Иакову с просьбой публично выступить против кровавого навета и успокоить волнения.

Но митрополит Иаков, хоть и был лицом духовным и кандидатом богословия, однако, по свидетельству хорошо знавших его, «характер имел тяжёлый и всегда интересовался, как выгоднее сдавать на хранение деньги». Да это бы и ладно, Б-г ему судья, но был он при этом антисемитом, верил в кровавый навет. Тогда вся делегация отправилась к губернатору фон Раабену с просьбой о помощи и защите. Фон Раабен их принял и заверил, что погрома не допустит.

Тем не менее многие состоятельные евреи покинули свои квартиры и сняли номера в городских гостиницах для себя и своих семей. Ребе Беньямин Эттингер также счёл за лучшее снять на пасхальные дни номер в одной из гостиниц, куда и перевёз Мириам и детей.

Проснувшись утром 7 апреля, ребе Беньямин обнаружил, что в постели он в одиночестве. Мириам не было ни в номере, ни в гостинице. Не было в номере и старшего сына Боруха. Зато нашлась записка, прочитав которую, Беньямин с ужасом понял, что худшие его опасения подтвердились. В ней говорилось:

«Отец, довольно нам подставлять, по словам пророка, спину под палки и щёку под пощёчины![22] Нам надлежит встать на защиту наших жизней и организовать самооборону, дабы наши ненавистники увидели, что мы – не стадо баранов на бойне и кто на наши жизни посягнёт, тому придётся рисковать и собственной. Я уверен, ты поймёшь и одобришь».

Ребе положено знать всё, что происходит в общине, и, конечно, Беньямин знал, что местное отделение Сионистского союза во главе с уполномоченным Бернштейном-Коганом пытается организовать самооборону. Молодёжь добывала из-под земли оружие, назначались квартиры под штаб обороны, и для ударных батальонов прокладывалась телефонная связь. Вот только то, что его старший сын Борух активно в этом участвует, стало для него новостью.

Но куда делась Мириам? Надо сказать, что Мириам не хотела пережидать погром в гостинице. Она была единственной дочерью известного хасидского ребби и правнучкой цадика. И выйти замуж могла только за раввина. А пока она не была замужем, отец, за неимением сына, передавал Знание ей. Вернее, он с детства позволял ей слушать у приоткрытой двери, когда занимался с учениками. И когда ей исполнилось 12, она не хуже, а может быть, даже и лучше многих его учеников разбиралась в тонкостях толкования священных текстов. Но самое главное, она, затаив дыхание, тихо сидела под дверью и на тайных занятиях, где отец её учил взрослых мужчин Каббале – эта мистическая часть иудаизма закрыта для всех, кроме женатых мужчин после 40 лет. Закрыта – потому что от высоты священных знаний может помутиться разум. А тут семья, дети – это очень заземляет. Отец, конечно, знал про шалости Мириам, но смотрел на них сквозь пальцы. Однажды он её проэкзаменовал и остался доволен.

Но всё-таки отец мечтал найти в лице зятя сына и преемника. И поэтому на свадьбу подарил ей священную каббалистическую рукопись – уникальную XVI века Книгу Творения – Сефер Йецира – драгоценную реликвию, передававшуюся в его семье из поколения в поколение. Ходили слухи, что это тот самый экземпляр, который принадлежал знаменитому каббалисту рабби Лёву Махаралю из Праги, тому самому, единственному, которому удалось оживить Голема для защиты еврейской общины, воспользовавшись знанием четырёхбуквенного непроизносимого имени Б-га, почерпнутого из этой книги.

Но Беньямин был приверженцем миснагедов, он учился в литовской иешиве, где считалось, что нет знания выше Талмуда. К тому времени, когда Мириам и Беньямин Ицхак встретились, вражда хасидов и миснагедов уже угасла, и ей не зазорно было выйти замуж за литвака[23]. Поэтому её отец и не препятствовал их браку.

Но на многое Мириам смотрела иначе, чем муж. Ей казалось иногда, что его вера слишком догматична и формальна и он не чувствует того экстатического восторга при соприкосновении с проявлениями Божественности в мире, которые она видела вокруг во всей полноте.

Когда же стало ясно, что погрома не избежать, она предложила мужу остаться со своим народом в беде и молиться вместе со всеми и за всех о спасении, а не прятаться в гостинице вместе с другими богатыми и уважаемыми евреями.

– Ведь ты – глава общины, – говорила она мужу. – Твоя молитва сильна, даже если погибнем, исполним заповедь – освятим Имя Всевышнего[24].

Самопожертвование для неё было моральным императивом, так ей подсказывало её сердце, а значит, и её Б-г.

Но Беньямин решил иначе. Он хотел спасти детей. И, как еврейская жена, она вынуждена была подчиниться.

А что ему оставалось перед лицом смертельной опасности? Беньямину казалось, он сделал всё, что мог – ходил к губернатору, предупреждал, просил. А может быть, надо было валяться в ногах, не уходить, пока не будет решения? Как мог он защитить всех этих людей? Беньямин заранее смирился со своим бессилием и решил спасти хотя бы своих: жену и детей. Но была ли опасность неминуемой? Вот в чём вопрос. Каждый должен заботиться прежде всего о своей жизни, иное будет самоубийством. Но был ли он уверен, что, если он останется, его убьют? Наверное, его решение было бы правильным, если бы он не был раввином. «С одной стороны, с другой стороны…» – в результате они поехали в гостиницу.

Пока ехали в пролётке, Мириам вспомнила, что, второпях собираясь, оставила дома Ту Книгу – самый ценный свадебный подарок отца. В её голове созрел отчаянный план. Не зря Мириам годами училась под дверью отцовской иешивы. Она спасёт свою общину. Она сделает Голема. И тот защитит от погромщиков.

Пока муж спал, Мириам встала, быстро собралась и вернулась на покинутую семьёй квартиру. Она уже заканчивала приготовления к ритуалу, оставалось совсем немного. В этот самый момент и нагрянула толпа погромщиков.

Ах, Мириам, Мириам – святая душа! Даже если намеренья чисты, когда крадёшь огонь у Господа, будь готов к судьбе Прометея. Ей казалось, что она исполняет волю Всевышнего, отчётливо прозвучавшую в её сердце, но она забыла, что каждое праведное действие возбуждает такую же или бо́льшую силу противодействия вселенского Зла и праведник гибнет в праведности своей[25].

Но Беньямин узнал обо всём только вечером. Потому что утром, выбежав из гостиницы, он столкнулся с городовым Григорием Погоржельским, которому он изрядно заплатил накануне, и тот замахал на него руками. «Сидите в гостинице, господин раввин, и не высовывайтесь!!! Вы мне заплатили, чтобы вас не тронули, но если вы будете разгуливать по улицам, я ни за что не ручаюсь».

– Но где мне искать мою жену?

– Нельзя вам в квартиру, там беспорядки, толпа-с. Погибнете. Уже есть убитые. Сидите в гостинице, господин раввин. А я попробую что-нибудь узнать.

С тем и ушёл.

Что оставалось делать Беньямину? Из гостиницы он пытался телефонировать всему городскому начальству, но господин губернатор оба дня 6 и 7 апреля провели за картами и водкой и не изволили брать трубку, а полицмейстер Ханжонков разъезжали по улицам верхней части города и делали праздничные визиты.

В это время в городе на Новом базаре происходил разгром лавок и питейных заведений. Появились первые раненые и убитые.

К чести Беньямина, в поисках жены он всё-таки попытался дойти до своего квартала. Но ему пришлось повернуть назад. Потому что погром расширялся, охватил прилежащие к базару улицы – Купеческую, поднялся на Подольскую и, набирая силу, затопил всю нижнюю часть города – Николаевскую, Харлампиевскую, Екатерининскую улицы, район старого рынка, прилегающие к нему улочки и переулки, сплошь заселённые евреями, и на улицах Азиатской и Ставриевской (в прошлом Еврейской улицы, потом Кагульской) достиг апогея. Началась резня. Пьяная бесчинствующая толпа убивала евреев разными способами: их сбрасывали с крыш, разрывали крючьями, втыкали иголки в нос и горло, женщин и девочек насиловали.

На следующий день 8 апреля в три с половиной часа губернатор Раабен передал командование начальнику гарнизона генералу Бекману с правом применить оружие. Солдатам гарнизона были розданы патроны, свежеиспечённый комендант города генерал Бекман приказал приступить к арестам, и в течение двух часов погром прекратился.

Когда вечером 8 апреля Беньямин добрался до своего дома, окна там были выбиты, рамы сорваны, печи разрушены, от мебели и посуды остались осколки. Листки из священных книг валялись на полу, горы пуха лежали во дворе и кругом дома, пух носился по воздуху и устилал деревья, как иней.

Мириам он нашёл на пороге, и то, как она лежала, не оставляло сомнений в произошедшем. Она ещё была жива, когда Беньямин наклонился к ней, чтобы опустить юбку, и прошептала: «И рассеет тебя Господь…» Глаза её закрылись. Уже ничто не было важно. Мириам умерла.

Беньямин лёг рядом с ней, прижался к ней всем телом в последний раз. Она была ещё теплая, пять минут назад она ещё дышала. Он понял, что никогда больше не почувствует этого тепла, и ему сделалось так холодно и страшно, как никогда не бывало в жизни. И ещё он вспомнил, как хотела она остаться со всеми… Вот и осталась.

Лежит в пыли Рав Беньямин, в пуху лежит, обнимая мёртвую жену. И только крутится у него в голове её последний шёпот. Лишь начало стиха успела Мириам произнести: «И рассеет тебя Господь…»

Что происходило дальше, сколько он так пролежал, обнявшись с мёртвой женой? Ночью Борух, старшенький сын, их нашёл. Закусив губу, он отрывал отца от мёртвой матери. Потом влил в него некошерной водки.

Беньямин всё вспоминал последнее, что Мириам успела произнести. Он был уверен, что всё расслышал и понял её правильно: она прокляла погромщиков. Но Мириам говорила о другом. Она произнесла начало стиха: «И рассеет тебя Господь по всем народам, от края земли до края земли, и будешь там служить иным богам, которых не знал ни ты, ни отцы твои… Сынов и дочерей родишь, но их не будет у тебя, потому что пойдут в плен»[26]. В момент конечной смертной муки она прозрела судьбу своей семьи, а может быть, и всех российских евреев.

* * *

Борух появился только ночью, потому что уже в первые часы погрома полиция окружила места, где собирались бойцы самообороны; их разоружили и арестовали. Отпустили только вечером 8-го. Борух нашёл отца, лежащего рядом с матерью и обнимающего её. Боль была слишком сильна, и, чтобы не чувствовать её, Борух стал думать о мести. Они сидели рядом с Мириам до рассвета.

Утром уцелевшие с носилками обходили то, что осталось от их домов, отыскивая раненых для отправки в еврейский госпиталь. Туда же на подводах отвозили погибших. И Борух с отцом шли за подводой, в толпе таких же убитых горем, истерзанных, причитающих евреев. Кто-то, узнав Беньямина, вцепился в его рукав и зачем-то пытался узнать у Рава, как Б-г мог всё это допустить.

– Б-г испытывает свой народ, – тихо ответил Беньямин и, опустив голову, молча, едва переставляя ноги, поплёлся дальше, опираясь на плечо Боруха.

Во дворе еврейской больницы лежали погибшие. Их было много, вид их страшен; разбитые окровавленные головы и лица, чудовищные рваные раны на телах, нанесённые крючьями и палками, свидетельствовали о безжалостной резне, произошедшей накануне.

До гостиницы они добрели только днём. Иосиф и Ривка всю ночь не спали. Никто не произнёс ни слова, только Ривка упала на кровать и завыла на одной тонкой пронзительной ноте.

Иосиф подошёл к брату и тихо проговорил: «Завтра я пойду с тобой». Они обнялись, и тут Иосиф не выдержал. Маленькая слеза, показавшаяся в уголке его глаза, прорвала плотину, и братья, уткнувшись другу в плечи, неумело зарыдали.

Через две недели от имени «Союза еврейских писателей» было выпущено воззвание, призывающее к созданию отрядов еврейской самообороны во всех общинах, которым угрожали погромы.

За Субботней трапезой Борух сказал отцу: «Я буду сражаться. Где был твой Б-г, когда нас убивали? Он не испытывает нас, его просто нет. А если есть, то будь он проклят!» Встал из-за стола и вышел. Вслед за ним поднялись Иосиф и Ривка. Земля не разверзлась, а рав Беньямин остался за столом в одиночестве.

Ещё через три дня Борух тайком от отца взял брата на собрание своей дружины. И когда через несколько месяцев после кишинёвской резни состоялся еврейский погром в старинном белорусском городе Гомеле, братья вместе с другими добровольцами поехали туда.

Погром в Гомеле не застал евреев врасплох. Бунд и партия По‘алей Цион[27] извлекли должный урок из кишинёвских событий и приняли беспрецедентное решение: организовать вооружённое сопротивление, способное в случае погрома защитить жизнь и честь общины. На этот призыв откликнулись сотни молодых людей, среди которых были Борух и Иосиф.

Борух вскоре вступил в Бунд. Один из девизов Бунда звучал так: «Там, где мы живём – там наша страна». Другими важнейшими своими принципами союз провозгласил социализм и свободу от религии. Многие бундовцы, и Борух в том числе, продолжали принимать участие в еврейской самообороне. На пожертвованные американскими евреями деньги закупалось оружие. И однажды Иосиф обнаружил в доме за старым буфетом несколько револьверов.

Братья с самого начала договорились, что их дела ни при каких обстоятельствах не должны касаться отца и сестры. Отец их рав Беньямин, оправившись несколько после чудовищной гибели жены, стал поговаривать об отъезде в Палестину, благо появилась такая возможность. Сопротивление казалось ему делом бессмысленным и тупиковым. Иосиф прислушивался к отцу. Несмотря на молодость, ему борьба российских евреев за свои права в России казалось делом безнадёжным – в отличие от сионистских идей По‘алей Цион.

Хранение оружия в родительском доме было сродни самоубийству. Ясно понимая серьёзность угрозы для всей семьи, Иосиф бросился к Боруху. Гнев и страх застили глаза – и, забыв о всякой осторожности, он много чего наговорил брату, да ещё в присутствии своего старшего товарища из По‘алей Цион. В тот раз они с Борухом капитально разругались, и Иосиф обидно обозвал брата «смазкой для колёс русской революции». Так или иначе, тот обещал оружие из дома забрать в течение двух дней.

Но не успел – нагрянула полиция с обыском, Боруха увели. Ну а дальше как водится: суд, тюрьма, Сибирь.

Вся эта история имела скверный запах, и у Боруха были все основания думать, что брат его предал. Хотя, конечно, его одолевали сомнения – он не мог поверить, что Иося, его родной младшенький, такой же убеждённый социалист, как и он сам, мог так с ним поступить.

Иосиф писал Боруху. Тот не отвечал. Через знакомых до Иосифа дошли слухи, что брат считает его виновным и предателем. Он поехал в Москву на свидание, чтобы объясниться. Борух вышел к нему, дал пощёчину и обозвал Каином. Он не стал слушать ни объяснений, ни клятв.

Иосиф силился понять, кто мог донести на них? Единственным свидетелем их разговора был Герш Малкин, который, как и все в По‘алей Цион, недолюбливал бундовцев и считал, что они ведут евреев в направлении, противоположном их интересам и опасном. Поэтому он просто нанёс дружеский визит в Охранное отделение и поделился информацией.

Через две недели Герш Малкин был найден застреленным на конспиративной квартире. Борух так и не узнал о казни предателя. С братом они расстались навсегда. Врагами.

Уже совсем скоро пути Бунда и По‘алей Цион так же разойдутся окончательно. Они и до этого жёстко соперничали между собой за, как сказали бы политтехнологи, электоральную базу. И, видимо, в запале идеологической борьбы, считали, что все средства хороши. Даже в отношении соплеменников.

Вскоре раввин Беньямин Эттингер с младшим сыном Иосифом уехали на землю предков. Правильно будет сказать, что Иосиф увёз отца на Святую Землю. Потому что после того, как его сестра Ривка сбежала с русским купцом и поменяла имя на Розу, а Борух был сослан, ничто не удерживало Рава Беньямина в России.

Никогда ни одна страна в мире не давала евреям чувства безопасности и своей земли, везде они были неприкаянными, изгоями. Иосиф остро ощущал эту оторванность от корней и после постигшей семью катастрофы всей душой стремился в Палестину. Он хотел строить свою страну на своей земле. Судьба Иосифа сложилась так, что ему пришлось защищать свою ещё не созданную отчизну. Вся его жизнь была служением национальной сионистской идее.

Многие участники самообороны из Гомеля, так же как и семья Эттингеров, вернее то, что от неё осталось, переселились в Эрец-Исраэль, где в 1907 году учредили тайное общество «Бар-Гиора», на базе которого в 1909 году была создана ассоциация Ха-Шомер – Хагана, прообраз Армии обороны Израиля.

Борух в это время отбывал ссылку в Сибири. Он никогда больше не встречался ни с кем из своей семьи.

В ссылке он разорвал с Бундом и примкнул к социал-демократам, к их большевистскому крылу. Его душа жаждала мести. Око за око. По ночам ему снилось окровавленное тело матери, и он просыпался в ярости от своего бессилия. У него давно был составлен расстрельный список, который возглавлял помазанник Божий. Список был длинный. Однако до одного из главных подстрекателей погрома Борух дотянуться не смог. Божественное правосудие его опередило. Крушеван умер в 1909 году в 49 лет, по числу убитых в погроме евреев.

После октябрьского путча Борух получил возможность поквитаться. Его как боевого и проверенного товарища определили на работу в ЧК. Он женился на таком же боевом и проверенном товарище из рабочих, взял фамилию жены. Стал называться Коньковым. А в 1925 году у них родился замечательный сын.

Борух, возможно, и рад был бы что-нибудь узнать об отце и сестре, но время не располагало к поддержанию родственных связей.

Москва. 2006 год

Поединок

Моше размышлял. Он только что выслушал доклад своего агента, и у него не осталось сомнений в том, что Ева снова встречается с Коньковым. Что ж, едва затеплившаяся надежда снова рухнула, и Моше опять остро почувствовал свою неприкаянность в этом мире. Один на один со своей болью. Всё вернулось на исходную позицию. И хотя первый его порыв был разбить мобильный, он быстро взял себя в руки. По крайней мере так ему казалось. Всё закономерно. Именно это и происходит, если забываешь азы и позволяешь себе непрофессионализм. Моше совершенно не считал, что все бабы суки, он прекрасно помнил Евины слова о том, что она любит Конькова. Непонятно только, как он сам мог так расслабиться и разрешить чувствам взять верх. Ну хорошо. По крайней мере теперь можно без зазрения совести эту ситуацию использовать.

А использовать её придётся, потому что Моше также узнал, чем закончился суд над Коньковым: Нордическим удалось сменить судью, старая проверенная взяла самоотвод, а новая, купленная с потрохами, дала всего полтора года условно. Никакого реального срока, и Коньков вернулся директором на свой «Вулкан».

Моше связался с замминистра, но тот разводил руками и как-то вяло отвечал в ключе «не извольте беспокоиться, всё сделаем в лучшем виде, но чуть позже, даже то, что Коньков на свободе, совершенно не помешает нашим планам по освоению индийского рынка». Видно было, что у него много разных проектов и совместное предприятие с французами может подождать.

Моше понял, что настало время действовать решительно. В конце концов, руководство дало ему свободу манёвра. Или ему так хотелось думать. Мог ли он в тот момент определить, что́ двигало им: жажда мести, ревность или интересы Израиля? Моше видел руку судьбы в том, что все предпринятые им усилия не увенчались успехом. Ему начало казаться, что извечный ветхозаветный принцип «око за око» требует своей жатвы. Нестерпимое чувство вины блокировало все попытки быть рациональным. Каждое утро начиналось с мыслей о том, что ещё один день кровь его сына остаётся неотомщённой.

Но до сих пор периодически поднимающий голову профессионализм был тем спасательным кругом, который удерживал Моше от непоправимых поступков. Находя непростой баланс, Моше говорил себе, что собирается похитить Конькова и вынудить его согласиться на работу для третьей страны. Однако он отлично помнил свою первую попытку вербовки в роли сказочного арабского шейха. Что ж, если Конькова нельзя купить, то его можно шантажировать или убить.

Моше не собирался ставить в известность о своих планах московскую резидентуру. Он, конечно, держал где-то на краешке сознания приказ возвращаться, но твёрдо решил довести дело до конца. Решение было принято, оно казалось Моше спасительным, и его не устраивал никакой контроль, ограничивающий свободу действий.

Программка, установленная на Евин телефон, пришлась как нельзя кстати. Для начала Моше, как ни в чем не бывало, позвонил своей неверной девочке и спросил про её планы. Ведь он так хочет её видеть, а ему, возможно, скоро придётся ненадолго вернуться во Францию. Ева отвечала как-то странно, в том смысле, что ей тоже необходимо его увидеть и как можно скорее, потому что у неё есть ошеломляющие новости, которые и Михаила касаются. Моше понял так, что она собирается во всём ему признаться, и искренне надеялся избежать неловкой и ненужной сцены. Жениться на Еве он раздумал.

Ева назначила встречу через пару дней, потому что следующие два дня она плотно занята: будет выезд на объект. Моше вслух посетовал немного на злую судьбу, которая не дает им видеться так часто, как хотелось бы, а про себя эту злую судьбу поблагодарил. Ключи от Евиной квартиры у него уже были – сделал дубликат со слепка замка. Затем воспользовался своей чудо-программкой и отправил Конькову нежное СМС с приглашением. Коньков ответил быстро и чётко: «Буду у тебя завтра в 12».

«Вот оно как у них, без лишнего сюсюканья, отлично, – отметил Моше, почувствовав укол в сердце, – и даже не придётся думать, куда деть тело, если что. Найден мёртвым в квартире у любовницы».

* * *

Моше зря злился на Ивана Сергеевича, замминистра. Тот совершенно не собирался нарушать данное слово. У Ивана Сергеевича был помощник для особых поручений. Замминистра помощника вызвал и объяснил, что ему совершенно не важно, как именно тот его поручение исполнит, и что он про это ничего не хочет знать. Важен лишь факт: Коньков не должен оставаться директором «Вулкана».

Помощник был давний и проверенный, ему дважды повторять нужды не было. Соборные за Коньковым следили и его писали. Просмотрев записи, Помощник решил, что одного специально обученного человека будет достаточно, с учетом того, что Коньков – абсолютно физически не подготовленный ботан. Специалист такой в наличии был. Осталось выбрать подходящий момент. Он увидел пришедшее на телефон Конькова СМС от Евы и решил, что час настал.

Ирония была в том, что об этом немедленно узнали Нордические, которые давно уже слушали телефон помощника, всё поняли и решили подстраховать коллег. У них наготове был свой человек – снайпер с огромным послужным списком.

Но тут совершенно неожиданно возник полковник Емельянов. Он был далёк от этих подковёрных игр, финансовые ручейки не затекали в его карман, и знал он только, что Коньков – человек Нордических. Поэтому он и пошёл к Нордическим. Чисто предупредить, потому что дело вообще-то было не его. И надо ж такому случиться, что разговаривать ему выпало с Владимиром Красно Солнышко. Тот в своём послужном списке имел ГРУ, ряды которого покинул сравнительно недавно, с почётом, сохранив все нужные связи. Емельянов сразу начал с главного и поведал о нездоровом интересе, который Моше Эттингер питает «к вашему секретоносителю, а также к его рыжей бабе».

Тут-то у Владимира в голове картинка и сложилась. Понял он, откуда у Конькова эти завиральные мысли про ограничения продаж.

– Спасибо, – поблагодарил он Емельянова. – Это очень ценная для нас информация. Но дальше позвольте, мы со смежниками сами разберемся. Так сказать, наведём погоду, тьфу… порядок в доме! А вы наблюдение можете снимать. И конечно, – тут голос его окончательно потеплел и окрасился крайней признательностью, – я ваш должник.

А про себя подумал: «Как же удачно всё складывается. У следствия будут две версии: Соборные и Моссад. Надо только винтовку с патронами правильную подобрать».

Емельянов откланялся, мысленно откостерив ГРУ. Он-то надеялся, что ему предложат самому заниматься этим делом, которое, с учётом всех обстоятельств, сулило не так уж мало. И пошёл себе по своим служебным надобностям, даже не подозревая, что в этот момент специалист Соборных уже направляется на квартиру Евы, а снайпер Нордических выбирает точку на чердаке дома, откуда простреливается подъезд Конькова.

* * *

В назначенный день Моше занял наблюдательную позицию напротив дома Евы. Он видел, как в десять она вышла, прыгнула в припаркованную машину и отъехала по своим журналистским делам. Выждав полчаса, он поднялся в её квартиру, без проблем открыв дверь. Осмотревшись, он удобно устроился на кухне, сделал себе кофе. Весь его расчёт был на то, что Коньков не будет дополнительно созваниваться с Евой. Да это, собственно, было и не в его характере: уже договорились, планов не меняем. Евин телефон он контролировал, она тоже Конькову не звонила. Моше отметил, что абсолютно спокоен и как-то даже немного разочарован тем, как легко всё сложилось. Вот только это новое колющее ощущение в районе сердца. Впрочем, это слева, значит, невралгия. Старый добрый ПБ[28] с глушителем лежал перед ним на столе. Любое оружие в России достать не проблема, и Моше его передали уже в первые дни пребывания в Москве.

И ещё у Моше было странное, незнакомое ему, но хорошо знакомое путешественникам чувство скорого возвращения в родную гавань, куда стремится душа. Не очень склонный к интроспекции, он отнёс его к разряду «я делаю что должен, и будь что будет».

И вот наконец раздался звонок в дверь. Моше был готов. С пистолетом в одной руке он открыл дверь и остался стоять за ней. Александр вошёл в квартиру.

– Ева, ты где?

Александр прошёл в глубь квартиры. Моше аккуратно прикрыл дверь.

– Здравствуйте, Александр Владимирович.

* * *

Еве с утра было как-то не по себе. Она всё оттягивала разговор со своими братьями, потому что ситуация была ужасная, смешная, неловкая. На инцест это не тянуло, всё-таки они были троюродными. Но сознаваться, что ты имеешь двух любовников единовременно, в России как-то не принято. А кроме того, Ева боялась честно сказать даже самой себе, что она любит их обоих, по-разному, конечно, но любит. Впрочем, это было понятно, потому что тут вмешался голос крови. Вот и свалить бы всё на этот голос, а самой не испытывать такого жгучего стыда при одной мысли о том, что придётся говорить об этом, и вообще их надо будет познакомить. «А может, не знакомить?» – пыталась торговаться со своей совестью она. Но понимала, что познакомить очень надо: всё-таки они одна семья – потомки Мириам и Беньямина.

Но конкретно сегодня что-то уж совсем кошки скребли на дне колодца, и до тошноты противное ощущение где-то под ложечкой Еву не покидало с самого утра. Она позвонила сначала Конькову, потом Михаилу, но никто из них на звонок не ответил. Между тем она уже час сидела в редакции в ожидании автобуса, который должен был везти её и нового фотографа на военный полигон.

Автобуса всё не было. Потом выяснилось, что показательные стрельбы начнутся не раньше, чем через четыре часа, и Ева решила, пока суд да дело, вернуться домой. Тем более её не оставляло чувство тревоги, которое абсолютно не с чем было связать.

Недолго думая, Ева прыгнула в свой автомобильчик и была такова.

* * *

– Здравствуйте, Александр Владимирович.

Коньков обернулся и увидел направленное на него дуло. Он поднял глаза и встретился взглядом с Моше.

– Кто вы, что вам надо?

– Мое имя вам абсолютно ничего не скажет.

– Где Ева? – В этот момент телефон Александра грянул голосом Армстронга Let my people go. – Ага, вот и она, – протянул он растерянно и попытался залезть в карман за телефоном.

– Поднимите руки и держите их так, чтоб я видел. Ева на работе, перезвоните ей позже. Давайте присядем, нам надо поговорить.

Нежданный гость жестом показал на диван. Тембр голоса Моше показался Конькову смутно знакомым. Где-то он его уже слышал. Да и внешность кого-то ему напоминала. Но тогда на МАКСе Моше говорил на арабском и был в гриме, поэтому Коньков не сразу распознал, что перед ним всё тот же шейх. И когда понял, рассмеялся.

– Вы снова меня покупать пришли? А пистолет тогда зачем?

Кстати сказать, Коньков тоже был вооружён. В связи с поганой межклановой обстановкой и после всего пережитого он не доверял уже никому, даже собственной охране. Пистолет был сзади за поясом брюк, и у Конькова, когда он собирался, мелькнула мысль, что Еве это может понравиться в свете нового характера их сексуальных отношений. Однако теперь было не до утех – похоже, придётся использовать оружие по его прямому назначению. Только бы добраться до него незаметно.

– Ну почему сразу покупать… Есть разные варианты взаимодействия. Скажем так. Мы не заинтересованы в том, чтобы совместное предприятие с Иорданией заработало в ближайшее время.

– Это я уже понял. Вы – это Израиль, судя по всему. И то, что вы практически открыто в этом признаётесь, означает, что живым я отсюда не выйду, если откажусь с вами сотрудничать. Интересно, а Ева тоже на вас работает?

– Я всё понимаю, кроме одного. Ты такой умный, талантливый, и в тебе течёт еврейская кровь. – Моше сменил интонацию и сразу пошёл ва-банк. – Но вот зачем ты живёшь? Ради чего? Ради Родины – она тебя сдала, ты и сам это знаешь. Ради семьи? Ты своего сына уже потерял. Он отлично живёт в Лондоне и знать твою Родину не хочет. Жена ушла, ты ей предпочёл доступ к валютному потоку, брак свой развалил. И ты стал причиной непоправимых несчастий во многих израильских семьях, и в моей в том числе.

– Я? Стал причиной несчастий? А вы ничего не путаете? Это каким же образом?

Коньков игнорировал этот панибратский переход на «ты» и продолжал невозмутимо разглядывать Моше.

Тот, конечно, использовал все известные ему приёмы, чтобы сохранять спокойствие. Он честно пытался. Однако издевательский тон Конькова привёл к тому, что ярость уже переполняла его и клокотала где-то у самого горла. «Зачем я разговариваю с ним? – мысленно задавал он себе вопрос, сидя за столом напротив Александра и постоянно держа его под прицелом. – Просто пристрелить как собаку. Чего я жду, что хочу услышать?»

– Мой сын сгорел в танке, подбитом из твоего гранатомёта, проданного тобой Ирану или Сирии и попавшего к террористам. Ты виновен. И я тебя приговорил.

– Я виноват, что ваш сын сгорел в танке? А ещё в чём я виноват? В том, что вы денег пожалели на защиту своих «Меркав»? Или, может быть, в том, что оружие из Сирии вашей же спецслужбой было пропущено и попало к «Хезболле»? Или что у вас премьер и начальник штаба – мудаки? Воевать не умеют?

Коньков на самом деле был неплохо осведомлён об обстоятельствах поражения израильских танков.

Как только Коньков это произнёс, Моше сразу понял, что именно этого и ждал. Ему нужно было, чтобы его обвинил не собственный внутренний голос, а кто-то другой извне! Потому что внутренний голос нестерпимо жёг сердце, и ответить ему было нечего, а вот эти абсурдные оскорбительные слова со стороны злейшего врага могли быть прекращены одним выстрелом.

В этот момент дверь распахнулась и на пороге появилась Ева. Моше обернулся, и этого было достаточно, чтобы Коньков успел выхватить пистолет из-за пояса и направить его на Моше. Картина эта привела Еву в ужас: её братья и одновременно любовники держат друг друга под прицелом. Первая мысль, стремительно пронесшаяся в голове – что дуэль из-за неё.

– Так, стоп, все назад! – закричала она. – Вы что, совсем охренели, братишки!!!

Мужчины посмотрели на неё, но пистолеты не опустили. Повисла пауза. Первым очнулся Коньков:

– Это с какого перепуга?

– Так сложилось исторически, – не удержавшись, съязвила Ева и тут же пожалела об этом. – Вы братья! Троюродные. А я ваша сестра.

– Ева, ты бредишь? – подал наконец голос Моше.

– Миша! Ты был прав! Настоящее имя моей бабушки – Ривка. А Мириам и моя прабабка тоже. – Ева слышала себя будто со стороны, отчётливо понимая, что совсем не в такой ситуации думала она объясняться с братьями. – Это я хотела тебе рассказать! Саша, твой дед Борис, на самом деле Борух, тоже сын Мириам и Беньямина Эттингеров! Я нашла бабушкино письмо! Вот оно. – Ева непослушными руками вытащила из кармана мешочек с фото и письмом, достала пожелтевшую карточку и протянула мужчинам. – Саша, помнишь, ты мне сказал, что это твои дальние родственники? Это – твои прадед и прабабка!

Моше с изумлением смотрел на фото. У его отца в Тель-Авиве было такое же.

– Откуда у тебя это, Ева? – спросил он.

– Нашла в моей старой игрушке, подаренной бабушкой Розой. То есть Ривкой. Она всю жизнь скрывала от нас, кто она на самом деле и откуда.

– Так его зовут Михаил? Откуда ты его знаешь? – обратился Коньков к Еве. – Это ты его сюда привела?

Удивительным образом из всех троих он сохранял наибольшее хладнокровие и, похоже, не очень верил Еве.

Моше первый опустил пистолет.

– О господи, Ева! Объясни всё своему любовнику.

И Ева заговорила – сначала жарко и сбивчиво, потом всё более ясно и быстро, будто боялась опоздать. Поглощённые её историей, мужчины не услышали, как тихо щёлкнул открываемый кем-то замок входной двери – Ева так торопилась, что не закрыла щеколду. Она уже успела рассказать про погром и гибель Мириам, как в комнату ворвался человек с пистолетом. Окинув цепким взглядом всех троих, он задержался на Конькове. Этого было достаточно, чтобы Моше со своей годами тренированной реакцией бросился на убийцу, оказавшись между ним и Александром. Хотел он защитить брата или сработал инстинкт? Тот самый инстинкт овчарки, охраняющей своё стадо, тот самый, который привёл его на службу в Моссад? Пока Ева рассказывала историю семьи, Моше вынырнул из цепкого безумия, в котором пребывал всё время после смерти сына. С пугающей ясностью он осознал степень своей ответственности за происходящее. Он ничего больше не хотел, только хоть как-то исправить ситуацию, минимизировать ущерб.

Раздался выстрел, и Моше рухнул к ногам Евы. Тогда, неожиданно для себя самого, Коньков выстрелил в ответ. Он неплохо управлялся с оружием, не снайпер, конечно, но с трёх метров сложно промахнуться. Нападавший упал как подкошенный, издав какой-то сдавленный булькающий звук, и затих.

Ева в ужасе сжала виски руками, потом бросилась к Моше. Он был мёртв, пульс на шее не прощупывался. Красное кровавое пятно растекалось на груди.

Ей бы броситься на пол и завыть. Но она впала в какое-то отрешённое состояние, как будто видела всю картину сверху, каждую мельчайшую чёртову деталь. «И от судеб защиты нет…» – гулко било в виски. Необратимость произошедшего разломала время на до и после. Мир снова рухнул.

Ева оглянулась на Конькова.

Тот держал в руке ещё дымящийся пистолет и, похоже, находился в шоке. Потом заговорил с какой-то странной ухмылкой, и в голосе явно зазвенели срывающиеся истерические нотки:

– Вот он, грёбаный парадокс – всю жизнь придумывал оружие, делал его, продавал, но никогда ни в кого не стрелял… – Коньков посмотрел на Еву безумными глазами. – Я человека убил! Ты понимаешь, Ева?

Ева пришла в себя и поняла одно: она не может себе позволить слабость. Не сейчас.

На пистолете Конькова не было глушителя. Это означало, что кто-то из соседей мог уже позвонить в полицию! Ева сориентировалась молниеносно – она будто наблюдала за собой со стороны: быстро собрала деньги, кредитки и загранпаспорт, схватила Конькова за плечи и стала трясти.

– Сейчас не время для мерехлюндий! Очнись, немедленно бежать!

– Почему бежать, зачем? Я же только защищался. Надо вызвать полицию!

Александр пытался любой ценой ухватиться за остаток прежней жизни, в которой он был уважаемым директором КБ, а не убийцей.

– У тебя условный срок. Ты в тюрьму захотел снова? Ты оттуда уже никогда не выйдешь!

Коньков замолчал. Он немного пришёл в себя и просчитывал варианты.

– Хорошо. Куда ты там собиралась?

– Теперь у нас один путь. На машине через Украину. Надо взять твои документы и деньги. Времени очень мало!

Они заперли Евину квартиру, сели в её машину и поехали к Александру. «По крайней мере его я спасу, – думала Ева, – хотя бы одного из моих братьев».

Напряженное молчание прервал голос Саши:

– Ева… А зачем Михаил это сделал?..

– Что сделал?

– Ну, встал между нами?

– А сам как думаешь?

После испытанного шока Александр не мог сосредоточиться. Обрывки его мыслей закручивались в воронку вокруг двух ужасных вопросов: зачем Моше это сделал и есть ли в случившемся его вина. Моше искупил кровью своё безумие, в которое его погрузила смерть сына, к этой смерти привела череда ужасных совпадений, и я – одно из звеньев этой цепи… Но если бы выпало хотя бы одно звено, этот мальчик… мой племянник был бы жив, но я не мог на это повлиять никак. И далее по кругу.

Домчали быстро, без пробок. Ева осталась ждать в машине, а Коньков поспешил подняться к себе.

* * *

В это самое время в доме напротив, на чердаке, ожил простенький мобильный снайпера. Лаконичное сообщение – «работаем». Он коротко кивнул самому себе, вытащил и разломал симку, раздавил телефон мощной рифлёной подошвой и занял исходную позицию.

Дверь подъезда открылась, из неё показался Коньков, сделал пару шагов, но вдруг покачнулся и упал. Ева сначала не поняла, в чём дело. Она подумала – сердечный приступ. Выскочила из машины и кинулась к нему. На Сашином высоком лбу краснело аккуратное отверстие, под головой расплывалось густое бордовое пятно. Ева бессильно опустилась рядом и закричала на одной тонкой протяжной ноте. Одна за другой самые дорогие линии жизни оборвались на её глазах. Не удалось ей обмануть судьбу.

Был разгар рабочего дня. Народа вокруг гуляло немного. Два-три человека остановились возле Евы, кто-то вызвал ментов и скорую. Скорая приехала первой. Еве вкатили какой-то успокаивающий укол, и к приезду полиции она была вялая, но по крайней мере в состоянии говорить. Её доставили в убойный к следаку. То, что́ она выложила, выглядело невероятным, но отправленная на её квартиру опергруппа всё подтвердила. Ева рассказала что знала про Михаила, а знала она только легенду, и дело забрала себе ФСБ. В этом диком и почти невероятном деле Ева оказалась единственным свидетелем, с неё взяли подписку о невыезде и потом тягали ещё много раз, в основном по поводу Моше.

Эпилог

Где-то через месяц Ева обнаружила, что беременна. Критические дни не пришли, и тест показал две полоски. Волна радости и надежды окатила её от ступней до макушки и разбилась о чудовищные воспоминания, слишком свежие и слишком болезненные. В тот самый момент Ева для себя решила, что не останется в этой стране. Она не хотела даже, чтобы ребёнок здесь рождался. Но это уж как повезёт. Пока следствие не закончено, выехать за границу она не могла.

Мысленно возвращаясь к событиям последних недель, переломившим судьбу, Ева с горечью размышляла о том, что человеческая жизнь ничего здесь не стоит, и её могут в любой момент безнаказанно отнять. Исторические параллели возникали невольно – так было от веку, не только со времен Октябрьской революции, а и гораздо раньше – с Чингисхана. И не важно, как они назывались: татаро-монголы, опричники, чекисты или кровавая гебня, – если всё время происходила одна и та же дичь. Нет, она должна уберечь своего ребёнка.

Ева подала документы в израильское посольство на репатриацию. Старинное фото её семьи и бабушкино письмо сделали своё дело, но не только. Ей пришлось признаться, что она проходит свидетелем по громкому делу об убийствах. Поскольку смерть Моше была одновременно и его провалом и произошло это всё на Евиной квартире, в посольстве её тоже с пристрастием расспросили о произошедшем и сделали свои выводы. По тем вопросам, которые там задавали, Ева поняла, что вся доступная ей информация о Моше – не более чем легенда. И в общем она догадалась, кто такой Моше на самом деле.

Ева призналась, что беременна от израильского гражданина и назвала известную ей фамилию Моше – Леви, поэтому, если ребёнок родится в России, то ей нужна виза и на него тоже. На самом деле она не знала наверняка, кто отец ребёнка – Саша или Моше, поскольку выставленный по УЗИ срок беременности предполагал, что зачать она могла от обоих.

Пока длилось следствие, у Евы было время поразмыслить. Беременность помогала ей избежать ненужных душевных метаний. Сначала Ева, конечно, обвиняла во всём произошедшем себя, но со временем поняла, что не она причина гибели близких людей. Это стало ей окончательно ясно после допроса в посольстве Израиля. Сопоставив всю известную ей информацию, она сделала вывод, что Моше охотился за Коньковым то ли для того, чтобы прекратить продажу его гранатомётов на Ближний Восток, то ли ради мести за смерть сына.

Если бы Ева раньше поняла, что они – потомки одной семьи, возможно, всё сложилось иначе. А может быть, не в её силах было остановить эту вражду, финал которой так явственно просматривался на их ладонях. Они служили другим богам, что и предопределило их судьбу. Ева не смогла спасти своих братьев, но ребёнок, который родится, будет их продолжением.

Время между допросами она коротала над своей диссертацией. Часто вспоминала рассказы Моше об Израиле. Думала, что, переехав, обязательно разыщет отца Моше, ещё не зная, что он уже сам нашёл её, задействовав московскую резидентуру.

Следствие длилось больше полугода, и сын родился в России. На восьмой день Ева сделала ему обрезание. А через неделю дело было приостановлено с хитрой формулировкой «за неустановлением лица, подлежащего уголовной ответственности». Ева сочла это сигналом свыше и решила на этом закончить историю своего богоборчества.

Ещё через две недели она с сыном улетела в Израиль.

В аэропорту сразу по выходе из зоны прилёта к ней подошёл седой как лунь пожилой статный мужчина.

– Ну здравствуй, Ева! – Он ласково кивнул на кряхтящий свёрток в её руках. – Как ты назвала моего внука?

Продолжение следует…

Примечания

1

Нефтехимический институт. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Ш. де Костер «Легенда об Уленшпигеле».

3

Др.-евр.

4

Исламский Джамаат.

5

Служитель.

6

Соответствующим Галахе – традиционному еврейскому праву, признаваемому законодательством Израиля.

7

Операция ЦАХАЛ (Армии обороны Израиля) в Ливане.

8

Хашим ибн Абд Манаф (464–497), прадед пророка Мухаммеда, считается родоначальником династии Хашимитов, правящей в Иордании.

9

К а ш р у т – в иудаизме свод законов о пригодности (кошерности) или недозволенности чего-либо (напр., пищи) с точки зрения Галахи.

10

Израильский автомат.

11

Кооперативные сельскохозяйственные поселения в Израиле.

12

РПГ – ручной противотанковый гранатомёт.

13

Отделившийся от «Хаганы» Эцель принял как руководство к действию принцип «Око за око» в виде ответных операций против арабского насилия, повторяющих форму или место нападения. Необходимо было заставить арабских террористов ответить за пролитую кровь евреев, чтобы цена террора стала для них неприемлемой. «Хагана» вместе с руководством еврейского ишува предпочла политику сдержанности, не отвечая на погромы евреев ответными акциями.

14

Мужской головной платок.

15

Лев. 20: 27.

16

Аэрогидродинамический институт им. Н.Е. Жуковского.

17

А.Н. Островский «Бесприданница».

18

Teddy bear – плюшевый медведь (англ.).

19

Отдел рабочей эмиграции в Палестине.

20

Песня группы ДДТ.

21

«Слушай (Внемли), Израиль», начало молитвы.

22

Я предал хребет Мой бьющим и ланиты Мои поражающим. Ис. 50: 6.

23

Течение хасидизма во многом опиралось на Каббалу и отличалось крайним мистицизмом. Хасиды верят, что слияние с Бгом может быть достигнуто не изучением Торы и Талмуда, чего требовали традиционные раввины, а страстной экстатической молитвой, старательным исполнением всех религиозных заповедей и благочестивым поведением. Согласно учению хасидов, среди благочестивых евреев ведущую роль играет «цадик» (праведник), наделённый силой чудотворения и предвидения. Миснагеды (литваки) – противники хасидизма, ортодоксы, жёстко следующие букве Торы и Талмуда. Сейчас вражда двух направлений иудаизма угасла.

24

Это было бы воплощением принципа Киддуш Хашем – освящение Имени Всевышнего; обязанность утверждать величие Бога самоотверженным исполнением Его наставлений и служением вере вплоть до самопожертвования. В народном сознании гибель во имя веры утвердилась как главное значение понятия Киддуш ХаШем.

25

См.: Еккл. 7: 15.

26

Втор. 28: 64; 28: 41.

27

Бунд – «союз», полное название – (Algemeiner Jiddischer Arbeter Bund in Lite, Poiln un Russland), еврейская социалистическая партия, действовавшая в Восточной Европе с 90-х годов XIX века до 40-х годов XX века. По‘алей Цион («Рабочие Сиона») – еврейская социал-демократическая рабочая партия, ориентировавшая своих членов на отъезд в Палестину.

28

Пистолет бесшумный.

Content

Елена Барбаш
Ева и её братья

Часть первая Ева

Ичкерия. 2000 год Вторая чеченская война

СССР. 1985 год

Кишинёв. 1903 год

Москва. 1992 год

Москва. 1996 год

Москва. 1996–1997 гг. Ева на тропе войны

Кишинёв. 1903 год

Москва. 1997–2005 гг.

Часть вторая Оружейный барон

Москва. 2006 год Встреча

Москва. 2005 год Украденная бомба

Израиль. 2005 год

Москва. 2006 год От тюрьмы да от сумы…

Израиль. 2006 год Вторая ливанская война

Израиль. 2006 год

Ливан. 2006 год

Израиль. 2006 год (продолжение)

Палестина, март 1937 года

Израиль. 2006 год

Москва. 2006 год Ссора

Часть третья Око за око

Москва. 2006 год Маскарад

Израиль. 2006 год Учреждение

Москва. 2006 год

Москва. 2006 год Отель «Ласточка»

Москва, 2006 год Между двух огней

Израиль. 2006 год Центральный офис Моссад

Кишинёв. 1903 год. Погром

Москва. 2006 год Поединок

Эпилог

Примечания