Елена Шумара

Если я буду нужен

Моим родителям

…любовь приходит к нам по-разному, в разных обличьях, в разных одеждах, и, может быть, нужно очень много времени, чтобы понять, принять и называть её по имени.

Джон Фаулз. Коллекционер

В тот день я понял, что детство кончилось. Вернее, само-то детство никуда не делось. Просто оно выплюнуло меня на гладкий взрослый асфальт. Или его вытошнило мной, не знаю. Одно было ясно. Эта резкая боль – через глаза, горло, грудную клетку, живот, ниже – теперь никуда не уйдет. Она будет затихать и прятаться, а потом возвращаться и… снова, снова, снова.

Глава 1

Дети – цветы, или Мутный Сад

Мне – семь

Ровно в семь меня будили теплые материнские руки. Ощущения этого я не любил и не потому, что не умел просыпаться. Умел, и еще как. Мое сознание хорошо чувствовало наступление нового дня и дергало за все крючки: «Встать!» Утренняя мать напоминала вкус парного молока – белого, тягучего, сладкого. Я начинал тяжело дышать и отталкивать ее будто в полусне. А она смеялась и крепко держала меня за запястья.

Утренний я был горячим и влажным, как новорожденный котенок. Мне хотелось трогать себя и там, и тут, гладить против слипшейся шерсти. Но мать смотрела, и я только сжимал кулаки, собирая в горсть податливую простыню.

Пузатый чайник дышал паром, а на деревянном столе без скатерти лежали куски сыра и круглого ржаного. Кровяно пахло свеклой и блекло – капустой. Мать что-то резала, швыряла, кувыркала. Точила ножи об оселок в форме слона, и слон визжал, подняв к потолку свой толстый хобот.

– Борщ варю, – подмигивала мать.

Старый фартук с крылышками, прожженный в нескольких местах, твердо обнимал ее за талию, а крылышки, чуть смятые, слабо шевелились, словно крылья умирающей бабочки. Вечером – не всякий раз, иногда – в кармане фартука можно было найти конфету или орех. Я приходил за добычей в темноте, как вор, и запретность этого действия доставляла мне удовольствие, даже если карман оказывался пустым.

– Веди себя хорошо, мальчик, – говорила она изо дня в день, хотя знала, что там, вне дома, мне трудно быть хорошим. Знала, что, сколько бы я ни старался, ей придется снова идти в Сад и с виноватой улыбкой просить за меня прощения.

Я шмыгал носом и впивался зубами в бутерброд. В Саду тоже дадут борщ, с кусками серого мяса и неровными жирными кругами. Все будут послушно есть, и со всеми я, потому что иначе поставят в угол или запрут в чулане на весь тихий час. Впрочем, наказания случались, и я шел на них покорно – они, как борщ, слон и голос матери, были частью моей жизни.

В чулане мне нравилось больше, чем в углу. Темнота, почти полная, кутала, как ватное одеяло. Вещи же, в начале заключения такие простые, со временем делались призрачными и вовсе не похожими на самих себя. Конечно, в чулане стеной висела пыль, и через полчаса я начинал кашлять и задыхаться. Но стояние в углу сопровождалось брюзжанием, а порой и грубыми тычками, которые я особенно не любил.

К шкафам, набитым игрушками, подходить не разрешалось никому, даже Ирусе, воспиталкиной дочке. Безразличие, с каким Ируся глядела на шкафы, не давало мне покоя. Я представлял, как вечером, выпроводив нас за дверь, воспиталка сюсюкает: «Играй доченька, играй миленькая», – и доченька, чуть не срывая дверцы с петель, набрасывается на сокровищницу. Еще я представлял, как вдруг ожившие игрушки мстят за меня Ирусе. Одноглазый пират до синяков стреляет железными пульками, робот твердит: «Дура, дура, дура», а тяжелый паровоз с хрустом переезжает ногу в розовом сандалике.

На прогулках мы ходили по кругу. Не горстками или парами, а в одну линию, друг за другом. Так гуляли заключенные в одной книжке – я видел на картинке, и это меня чуть-чуть подбадривало. Узники, страдающие за правое дело, или жестокие преступники, которых боится даже охрана, – совсем не то, что семилетние мальчики, гуляющие в Саду.

Последние десять минут были вольными. Воспиталка дула в блестящий свисток, и под резкую трель все разбегались в разные стороны – к домикам, лесенкам, шинам, наполовину врытым в землю. Меня тянуло на качели, но занимал их обычно тот, кто больше всех толкался и кричал. А я ни того, ни другого не хотел.

Поэтому я смотрел, как развлекаются остальные, и немного помогал им. Раскачивал лесенки, чтобы по ним было не скучно лазать, кричал в окна домиков веселые слова или раскручивал карусели, отправляя в космос тех, кто успел втиснуться в деревянные креслица раньше других. Однажды в космосе бурно вырвало Мишаньку, и мне навсегда запретили играть на площадке. Свои десять минут свободы я тратил почти бездарно – стоял, вложив руку в потную воспиталкину ладонь, и смотрел вверх…

Лук слезился под ножом, скрипел, ложился ровными кольцами. Картошка рассыпалась кубиками, и, когда мать отворачивалась к плите, я складывал из кубиков разные фигуры. Затем все они – фигуры, плаксивый лук, кружево капусты, худенькая стружка моркови – отправлялись в кипяток и даже не просили о пощаде. Я махал им вслед, как героям, но под столом, тайно, потому что это не касалось никого, кроме них и меня.

Мать мыла руки и прежде, чем вытереться, со смехом брызгала мне в лицо холодной водой. Руки у нее были длинные, узкие, с сетью намечающихся морщин и нитками свежих шрамов. Нос – тоже узкий, с высокой горбинкой. И вся она казалась острой, долгой, покрытой тонкой бесцветной вязью. Я не умел читать эти знаки, но по утрам они успокаивали, помогали оторваться от дома и перешагнуть ту мутную черту, за которой начинался Сад.

Последнее утро детства было холодным. Я босиком стоял возле раковины, безответно крутил ручку с красным кружком, и пятки мои леденели.

– Отключили! – крикнула мать от плиты и глухо добавила: – Иди-ка сюда.

В кухне меня встретили два уголька. Так глаза матери темнели, когда она собиралась сказать о плохом. Я сел на пол и уткнулся лицом в ладони. Между пальцами было видно, как мать помешивает овощи в сковородке и убавляет газ.

– Ну что ты, мальчик?

Я засопел и дернул плечом, словно отгоняя писклявого комара. Реветь мне совсем не хотелось, но и слушать плохое – тоже.

– Еду кое-куда на месяц, – решилась мать.

– А это куда? – Я икнул, но все-таки поднял голову.

– Не важно, мальчик. Просто меня не будет тридцать дней.

– А ты оставишь конфет?

Мать улыбнулась:

– Немного.

– А борща?

– Борща… нет, борща не оставлю.

– Что же я буду кушать?!

Мать опустилась на пол и взяла меня за подбородок.

– Послушай, мальчик… Тебе не понадобится мой борщ. Весь месяц ты будешь в Саду, в круглосуточной группе.

Наверное, она ждала, что я начну кататься по полу, орать и лупить по стенам. Так бывало, когда меня загоняли в угол. Но только не в этот раз.

Про круглосуточную группу ходили всякие слухи. Говорили, детей там на ночь привязывают к кроватям. А кто особо провинится, того заставляют стоять по полдня с вытянутыми руками и приседать десять раз по десять раз. Я как-то попробовал, четыре раза по десять присел и бросил – начало болеть.

Попасть в такую группу, да еще на месяц… сдохну! Зато, если не сдохну, узнаю все – врут ли про кровати, отбирают ли на ночь трусы и сколько новая воспиталка сможет меня терпеть. Но главное даже не это. Из круглосуточной есть выход на черную лестницу, а с лестницы – на чердак.

Год, не меньше, снился мне тот чердак в самых волнующих снах. На прогулке, пока другие летали на качелях и ползали по лесенкам, я, прикованный к воспиталке, смотрел на заколоченные досками окна. Смотрел, пока задранная голова не начинала ныть и кружиться. А вдруг получится? Встать ночью, проскользнуть в дверь, взметнуться вверх и… провалиться в черноту, где живут старые-старые вещи. Где сквозь узкие щели тянет к тебе руки полная луна и булькают голуби, и привидение замученной директрисы глухо ворчит во сне.

Я позволил матери собрать чемоданчик, молча выслушал привычное «веди себя хорошо» и вышел за порог. В чемоданчике, помимо прочего, лежал бумажный пакет, а в нем – шесть конфет и орех.

В круглосуточную меня отправили с самого утра. Наша воспиталка сказала той, потряхивая челкой:

– Приглядывайте за ним, если не хотите неприятностей.

– А что? – Та лениво жевала резинку и смотрела без всякого интереса.

– Узнаете, – сказала наша, – когда он вам полгруппы передушит.

– Гольфиком, – уточнил я и тут же получил увесистый подзатыльник.

Наша воспиталка ушла, а чужая села на маленький стульчик и подтащила меня к себе.

– Значит, так. Сладкое, если имеется, сдать. На нервы не действовать. Приказов слушаться мгновенно. А то хуже будет, ясно?

Я кивнул и открыл чемодан. Чужая заглянула в бумажный пакет и брезгливо фыркнула:

– Да, мамаша-то у тебя щедрая.

Вместо того чтобы плюнуть ей на платье, я сказал себе: «Чердак». И пошел знакомиться с такими же, как я, оставленными без матерей и сладкого.

Компания подобралась печальная. Горохом рассыпались по ковру ясельные, у окошка девчонки тискали куклу – одну и ту же, по очереди, потный очкарик за воспиталкиным столом пялился в книжку. А в углу, прямо у входа, лицом к стене стоял белобрысый в растянутых колготках.

– За что? – спросил я белобрысого.

Он вздрогнул и пожал плечами.

– За что? – повторил я чуть громче, разрубив свой вопрос пополам: «За. Что».

Белобрысый быстро зашептал:

– У Жорки шорты треснули. А чего я, я просто дернул. Смешно же дергать, ну скажи, смешно!

– Смешно, – согласился я и дернул его за колготки…

Чулана с пылью в круглосуточной не было, поэтому до обеда мне пришлось стоять в углу, из которого ревущего белобрысого освободили досрочно.

Суп в тот день дали молочный – полупрозрачный, сопливый. Вермишель разварилась, пенки собрались белыми плевками. Я пустил в плавание кусочек хлеба без корки и смотрел, как он медленно теряет силы и опускается на дно.

– Адовы дети! Хоть бы хлеб жрали. – Бородатая нянечка отобрала моего утопленника и шлепнула на стол тарелку с ленивыми голубцами.

В животе некрасиво запело, и я съел половину – просто чтобы к ночи не кончились силы.

После тихого часа, привычно бессонного, я вместе с другими круглосуточными вышел на прогулку. Воспиталка палкой начертила на земле круг:

– Играй внутри.

Я шагнул в круг, а она бросила мне под ноги пластмассовую формочку.

На земле кверху лапками лежала большая муха. Большая уснувшая муха. Я перевернул ее носком ботинка, но она не очнулась.

– Зеленая, лети!

Муха не шевелилась. Только чуть подрагивали на низком ветру тусклые крылышки.

– Как девчонка! С формочкой! А-ха-ха!

Не оборачиваясь, я выкинул назад кулак. Сиплое ржание перешло в скулеж.

– Ударишь в спину – убью, – добавил я спокойно.

Он обежал меня и встал, высунув язык – ну конечно, белобрысый. Шапочка у него сбилась набок, на штанах висели комки грязи.

– Ну, выйди, выйди! Что, не можешь? – дразнился он.

– Эй! Вы чего, драться? – Легкий топот, и передо мной появились толстые щеки, вздернутый нос и ярко-синие глаза.

– Не подходи к нему, он бешеный, – буркнул белобрысый.

Толстяк наклонил голову, совсем как собака, почесал ногу и прошептал:

– Ух ты, – потом потоптался немного и добавил: – Ты кто, дурила?

Ничего такого он мне пока не сделал, и я ответил ему:

– Зяблик.

– Как это? – Толстяк сморщился, верхняя губа отогнулась, и оказалось, что у него нет двух или трех зубов.

– Это имя.

– Дурацкое имя! – крикнул белобрысый и на всякий случай отошел подальше.

– Дурацкое, – согласился толстяк.

– А сам ты кто, Васенька? – спросил я его.

Он улыбнулся, сверкнув черными провалами:

– Ванечка.

– Ванькой будешь, – отрезал я, и бывший Ванечка охотно кивнул.

Белобрысый обиженно засопел.

– Пойдем отсюда!

– Не, я остаюсь. – Ванька снова наморщил нос и протянул мне руку.

– Ну и фиг с тобой! – Белобрысый сунул ему в лицо отогнутый средний палец и побежал биться за место на качелях.

Я не завидовал их свободе. Мой круг был не только тюрьмой, но и защитой – для меня, для мухи, для этого весеннего дня, который весь переполз сюда, за свежую земляную царапину.

– Зяблик, смотри, как мы играем! – Ванька хохотнул и кинулся к песочнице. Девчоночьи куличи, ровным строем стоящие на бортике, превратились в грязные развалины. Худая с косичками закричала, а низенькая в голубом пальтишке горько заплакала.

– Это тебя тот кретин научил? – спросил я, когда Ванька вернулся.

– А кто такой кретин? – щербато улыбнулся он.

– Когда росту во, а ума ничего! Тебе что, три?

– Мне семь! – возмутился Ванька.

– Вот и играй, как в семь.

Воспитав Ваньку, я прислушался к плачу низенькой. Красивые затихающие всхлипы… если бы она продолжала, я бы взял ее сюда, в свой круг.

– А во что играть-то? – Ванька нетерпеливо подпрыгнул.

– Муху будем хоронить. Вот эту. Подорожника принеси.

Он сбегал на край участка и сорвал несколько листьев. Я выложил ими формочку, а сверху пристроил муху. Как положено, лапками кверху. Яму выкопал руками, чтобы оказать мухе больше уважения. Поранился, но ничего – с кровью было еще лучше.

– Ванька, ты – оркестр! Сыграй торжественное.

– Бу! – сказал Ванька. – Бу-бу-бу! – и завыл так тоскливо, что ленивые голубцы медленно поползли от желудка вверх.

За пропавшую формочку я проторчал в углу остаток дня. Было обидно, но сдаться и порушить мухину могилу я, конечно, не мог. Ваньке тоже попало – за то, что играл со мной, а куда делась формочка, не заметил. Отмазывался он как бог – щечки трясутся, глазки на мокром месте, голосок тонюсенький:

– Я не знаю, не знаю, не знаю…

А сам за спиной фигу показывает. Хороший был пацан Ванька, послушный.

Никто меня вечером к кровати не привязал. Трусы тоже отбирать не стали. Воспиталке наверняка хотелось, но она лишь бросила злой короткий взгляд и не менее короткое и злое:

– Спать!

И выключила свет.

Ванька, еще во время ужина подговоренный идти на чердак, замер в своей постели. Я тоже замер, но глаза закрывать не стал. Смотрел, как они лежат, – толстые червяки, засыпанные снегом. Скоро совсем затихнут, провалятся в свои простенькие сны, и мы пойдем…

Воспиталка отключилась быстро и даже сигнал подала храпом: иди, милый Зяблик, дорога твоя свободна. Я встал, сложил одежду толстым червяком, прикрыл червяка одеялом.

– Ванька.

Он пошевелился, чмокнул губами.

– Ванька!..

Толстая щека потерлась о наволочку и обмякла. Спит.

Ладно, каждому свое. Я знал, что там, на чердаке, мне будет лучше одному.

– Ты куда? – Белобрысый соскочил с кровати и начал суетливо напяливать тапки. – Меня возьми!

– Отстань! – отмахнулся я.

Белобрысый зашипел:

– Не возьмешь – кричать буду. Все равно не пойдешь, еще и влетит.

– Ладно. – Я улыбнулся одним ртом, широко растянув губы. Он, конечно, ничего не заметил, радостно хрюкнул и стал копошиться – сооружать своего червяка. Потом снял тапки и аккуратно поставил их перед кроватью.

Надо же, – подумал я, – кретин, а кое-что соображает.

Выход на черную лестницу нашелся в туалете. Мы смотрели из пахнущих хлоркой сумерек в полную тьму и молчали. Два босых призрака в трусах.

Первым очнулся белобрысый:

– Нам что, туда?

– Мне – да. А тебе, если надо, на горшок.

– Сам на горшок! – огрызнулся белобрысый и толкнул меня в спину. – Иди первый.

Я снова растянуто улыбнулся и шагнул в черноту. Белобрысый скользнул за мной.

– Свет оставь, – шепнул он.

– Ага, – ответил я и плотно-плотно прикрыл дверь.

Цепкие пальцы схватили меня за плечо, ободрав кожу. Было неприятно. Я сгреб эти пальцы в горсть и сильно сжал. Белобрысый охнул, выхватил руку и рыкнул:

– Придурок!

Стояли молча, не шевелясь. Белобрысый тяжело дышал. Скоро проступили очертания перил, а потом и лестницы. Я начал подниматься и понял – этот ковыляет сзади.

Дверь, ведущая на чердак, была теплой и шершавой. И запертой на ключ.

– Закрыто? – с надеждой спросил белобрысый.

– Да.

– Ну и ладно. Пойдем назад, – он дрожал так сильно, что стучали зубы, – холодно, я заболею.

Он трусил.

А у меня был шанс. Один шанс на десять раз по десять.

Я присел и перевернул коврик, лежащий у двери. Зазвенело.

Ключ вошел в скважину легко, ворочался же туго, со скрипом. Дверь подалась, дохнула влажным, и передо мной открылся лаз в тот, другой, мир. Я окунулся в него весь, сразу, от черных вихров на макушке до выстуженных пяток. Я вытянулся рыбой и поплыл, хватая ртом спертый воздух. Мои глаза искали, руки трогали, и стучало в маленький барабан буйное сердце.

– Эй, как тебя там?

– Зяблик.

– Стой. Дальше нельзя.

– Это тебе нельзя. Мне можно.

– Ну пожалуйста, пойдем! – захныкал белобрысый.

– Пойдем, – я махнул в глубину, – туда.

Он заревел. Потом поднял что-то с пола и швырнул в меня. Не попал, конечно.

– Последний раз спрашиваю – идешь?

– Скажу про тебя, все скажу! – В сумраке белобрысый был похож на заводную куклу, машущую кулачками.

Я пожал плечами и захлопнул перед его носом дверь. Рев сразу стих, как будто отодвинулся, и тот, другой, мир наконец обнял меня своими сильными руками.

Видел я довольно хорошо – из глубины нового мира вытекали слабые струйки света. Идти на свет сразу не хотелось. Я влез на старый ящик, сел, поджав ноги, и прикрыл глаза. Кто-то невидимый ходил вокруг, дул на волосы, чуть касался лопаток и шеи. Он был свой, этот кто-то, он не собирался меня обижать.

Побежали мурашки. Я понял, что замерз, и двинулся дальше. Дощатый пол скрипел, выпевая разом две мелодии – домашнюю и дикую. Пахло деревом, порошком для стирки, сухим молоком. И еще чем-то очень знакомым, но ни на что знакомое не похожим. Чердак вовсе не был заброшенным. Сюда приходили, и часто. Складывали и забирали вещи, говорили, невзначай роняли окурки, развешивали между балками белье и тихие звуки.

Звуки. В темном пятне у стены что-то стукнуло и зашуршало. «Крыса», – подумал я и с досадой посмотрел на свои голые ноги.

– Договоримся, – сказал я крысе, но на всякий случай шагнул назад.

Из пятна же шагнуло вперед и замерло, поливаемое светом уличного фонаря.

Девочка – одного со мной роста, в пышном платье, с бантом на макушке и тоже босая.

Я шумно сглотнул и выдохнул:

– Эй!

Внутри дернуло, обожгло, затопило горьким по самые края. Зачем она здесь? Кто пустил ее сюда? Сюда, где все придумал я, я, я?..

Мой мир не был мне верен.

Заболело в груди, стало тяжело дышать. Закричал:

– Я злой, злой! – И начал кашлять, хватаясь за живот.

Девочка молчала. Свет бил ей в затылок, и я не видел лица.

Грубо, рывком развернул ее к окну, заглянул в глаза.

Там не было ничего – только я, маленький семилетний я, очень напуганный и очень злой. В красивых глазах красивой девочки – урод, скрюченный, скользкий, мятый.

Больно, больно в груди и животе. Нечем дышать. Я схватил с подоконника что-то тяжелое и со всего маху саданул этого урода. Потом еще и еще раз. Девочка закричала, схватилась за лицо, из-под пальцев ее потекло темное…

Меня принесли с чердака, покрытого испариной и слезами. Я звал, просил прощения, рвался обратно. Но меня держали, и я видел только белые стены и мутные пятна чьих-то лиц.

Она пришла. Через девять лет, когда от моего разбитого детства не осталось ни осколков, ни воспоминаний. Я полюбил ее, как полюбил бы себя – того себя, у которого детство не закончилось в семь.

Глава 2

Кто ты такой?

Алине шестнадцать лет

Он смотрел тяжело, исподлобья. Тускло смотрел, вязко, с каким-то тошнотворным прищуром. Кривил рот, молчал и ждал. Ждал, когда она подойдет ближе…

Алина шумно вздохнула, как всхлипнула. Устало прижалась лбом к стене. Он был напечатанный, этот гадкий человек. Приколотый желтоголовыми булавками к стенду «Информация». Он пах бумагой и краской. И не мог дотянуться до нее.

Прошептала:

– Кто ты такой?

Облизала губы. Горько. Не страшно, но как-то маетно. Как во сне, когда бежишь, бежишь, а все на том же месте. И ноги ватные, и воздух натягивается, как полиэтиленовая пленка…

Разыскивается Хасс Павел Петрович, 50 лет.

Находится в состоянии психической нестабильности. Опасен для окружающих.

При встрече не вступайте в контакт. Позвоните в полицию.

– Алиночка, детка, вот тебе цветы! Ты что такая? Не нравится, да?

Мама. Белоснежная как невеста, вся в накрахмаленных кружевах. Рот – пунцовым бантом, русые кудряшки – пружинами. Строгая второклассная училка. Ну ладно, ладно, училка второклассников. Встретила своих птенцов, по партам рассадила, дань букетную собрала. Из этой дани Алине и перепало. Первосентябрьское б/у.

– Что-то ты бледненькая, а? – Мама втиснула в потную Алинину ладонь лохматые астры. – Где болит?

Не болело нигде. Но со стенда смотрело – муторно, дико. Мама скользнула взглядом по этому дикому, охнула и шлепнула Алину по лицу, закрывая рукой глаза.

– Мама! – Алина вывернулась из-под жарких пальцев.

– Не смотри, не надо!

– Да я не смотрю!

– Ты будешь волноваться, милая. А тебе нельзя, ты же знаешь, – мама вымучила улыбку, – иди на свой классный час, иди…

Но Алина уже волновалась. Дрожали руки, тяжелело в животе, и запах у астр был нестерпимо терпкий. Она начала считать ступеньки, сперва медленно, потом торопливо, сбивая дыхание: «…цать три…цать четыре…цать пять…» Колотилось сердце, и дети разных размеров мелькали цветными пятнами.

Однажды это было так же, только не на стене, а кажется, на самом деле – злые глаза, оскал кривых зубов, запах крови и старого пота. Крик, вой, земля, уходящая из-под ног. Кажется, было… Но где и когда? Память скулит, тасует картинки, подсовывает по одной, но все не то, не то… А было ли вообще?

– Стой, несчастная! Заблудился. С тобой пойду.

Алина резко обернулась, хлестнув волосами по жесткому чужому плечу. Новенький. Тот самый, неприятный, который ударил ее полчаса назад.

Случилось это на линейке. Стояли уже долго, устали. Табличка «10-Б» в руках круглощекого Ваньки ходила маятником. Алина, вялая, анемичная покачивалась не хуже таблички. На словах «школа гордится» закружилась голова, повело назад. Алина отступила и придавила каблуком чью-то большую ногу. И тут же в спину прилетело. Больно, до слез. Обернулась. Там стояли двое, оба незнакомые. Один – лохматый, весь в черной коже и металлических заклепках. Брови густые, взгляд недобрый. Второй… тут Алина ослабела еще раз. Тонкий, светловолосый, чистый-чистый. Как в облаке…

– Простите! – бросила она чернокожему, по светлому же скользнула глазами и вся вытянулась, будто расправила крылья. Тот приподнял бровь, как бы спрашивая: «Что?», и Алина поспешно отвернулась.

Чернокожий шаркнул ножкой и распахнул перед Алиной дверь:

– Вползай!

Алина, все еще обиженная за тот тычок, прошла молча.

На нее тут же навалилась ярмарочная пестрота – краски, запахи, вскрики, смех. Люди. Слишком много людей. Сейчас, когда так нужно забиться в нору и пережить назревающую панику. Люди… Давно не виделись и теперь судорожно запихивают друг в друга ненужные слова. Вздрагивают локоны, растягиваются напомаженные рты, гудят на низких нотах мужские голоса. Взгляды, резкие, как лазерные лучи, опутывают комнату тонкой сетью. Одни высматривают добычу, округлившуюся, созревшую за лето. Другие, та самая добыча, подтягивают повыше юбки, поводят плечами, довольно жмурят глаза.

На Алину не смотрит никто. Так не смотрит. Все ее платья, как приживалки в богатом доме, одинаково неказисты. Ноги под ними – сухие макароны. Грудь почти детская, рот лягушачий. Комаров таким ртом ловить. Или мух.

Жаль, что не смотрят… грустно, завидно. Хорошо, что не смотрят, и что парта – первая. Можно застыть, сделаться прозрачной. Подышать.

…Хасс Павел Петрович. Разыскивается. Ходит по городу, скалит пасть, тянет руки. Воет от скуки и голода. Смотрит в щели, стирает слюну в углу изогнутого рта. Ждет.

– Эй!

Алина дернулась, и свет залил ей зрачки.

Желтая солома над синими бусинами глаз… плотная россыпь прыщей.

– Ванька! Какого?..

– Не спи, дурила! Смотри, что у меня.

Из пухлого кулака на парту вытекла золотая цепочка.

– Откуда?

– На улице нашел, вчера. – Ванька улыбнулся, на щеках его появились глубокие ямки.

А там, наверное, тепло… Алина чуть не сунула в ямки замерзшие пальцы.

– Хочу подарить одной, – шепнул ей Ванька в самое ухо, – но не знаю, может, не возьмет.

Алина коснулась было цепочки, но отдернула руку. Натянула капюшон толстовки. Спряталась.

– Только не говори – кому. Не хочу знать. Не могу.

Не сейчас, не в эту самую минуту, когда рвется горло и отвратительный Хасс, ухмыляясь, выходит на охоту…

– Ладно. – Цепочка снова исчезла в Ванькином кулаке. – Не пристаю.

Он еще повозился рядом, потом нетерпеливо потряс Алину за плечо:

– Слушай, а ты того белобрысого знаешь? Знакомая морда.

Алина пожала плечами. Морда! На себя посмотри!

– Где-то я его видел… Черт, никак не вспомню, прямо ломает всего!

– Может, в кино? На какого-нибудь Брэда Питта похож.

– Да иди ты, – отмахнулся Ванька, – тоже мне, Питт! В жизни я его видел, Питта этого, а не в кине твоем. Но где, елки-палки, где?..

Он пересел за свою парту и с потешным недоумением уставился на новенького.

В класс вплыла Борисовна, вся праздничная, с высокой гулькой и темно-морковными ногтями. Пальцы в облупленных кольцах, на крупных ушах – бледные капли сережек. Алина вздохнула под капюшоном. Прежние, почти африканские серьги нравились ей куда больше. Покачиваясь, они хрипло тянули «и-и-е-е-е…», и Борисовна делалась похожей на седую негритянку с коровьими глазами.

Все встали, гремя стульями. Красавица Ермакова, староста, выбежала с букетом. Оттараторила заученное «Дорогая-алла-борисна-с-новым-учебным-годом-пусть-он-будет-очень-очень-хорошим…» и сделала глупый книксен. Верзила Горев фыркнул, а Ванька так воодушевленно уставился на загорелые Ермаковские ноги, что Алине захотелось его треснуть.

Борисовна чопорно приняла белые гладиолусы, кивнула:

– Спасибо, Инга! Очень красивые.

– Не, ну нормально?! – Тощий Дерюгин, почему-то прозванный в классе Медведем, шлепнул по парте дневником. – Как будто одна Ермакова с цветами пришла!

– Подарите и вы, Антон. – Борисовна протянула сухонькую ручку.

Той же чести удостоились отличница Карина Дасаева и подруга Ермаковой Анютка, похожая на приболевшую овцу. Остальные букеты было велено положить на стол. Алина шмякнула астры поверх общей кучи и снова затаилась под капюшоном.

Борисовна оглядела цветочный монумент, удовлетворенно кивнула и поманила кого-то с задних рядов:

– Вы двое, идите сюда.

Чернокожий и тот, светлый, вышли к доске. Светлый почему-то с рюкзаком.

– Ребята, вот наши новенькие. Игорь Ситько и Александр Чернышов.

Чернокожий, звякнув металлом, растрепал каштановые вихры и заученно пробасил:

– Че́рнышев! Ударение впереди, после «ш» идет «е», – потом добавил: – Зовите меня Алекс или Винт, последнее рекомендуется.

– Давайте-ка без винтов! – поморщилась Борисовна. – И о форме одежды подумайте. Что ж вы звените, как раб на галерах?

– Говорили, форма у вас свободная, – с чуть заметной агрессией ответил Винт.

– Свободная – не значит вызывающая. Садитесь!

Алекс, он же Винт, ушел вглубь, к уже выбранной парте. Игорь пробежал глазами по классу, улыбнулся и… помахал Алине.

– Одна ли вы, милая леди?

– Нет, – прохрипела леди, – со мной Кира, она скоро приедет.

– Как жаль, – покачал головой Игорь, – тогда разрешите… разреши… хотя бы на пару дней.

– Да мне-то что, садись.

– Спасибо! – Он подмигнул ей и тут же устроился рядом.

Зачем, зачем было к ней? Там, сзади, полно свободных мест. И слева пусто, перед учительским столом. Но нет! Ему надо сюда! Влез со своим теплом, запахом смолы и гвоздики, разложил чистенькие тетрадки, затаился как паук… Плохо видит? Вряд ли. Тогда в чем же причина? И это издевательское «леди»… Хотелось оттолкнуть, крикнуть: «Уйди!», а потом схватить за руку, сжать до боли и умолять: «Останься, пожалуйста, останься!..»

Алина скосила глаза. Мужская рука, а такая изящная! С ровными ногтями и тонкими линиями вен. Сильная, чужая, властная, не оставляющая никакого шанса на спасение. Почему хозяин этой руки – здесь? Не там, с одной из двенадцати, что разодеты в пух и прах, а здесь, с недокормленной мартышкой Алиной Седовой?

Рука сползла под парту, высунулась снова, и на Алинин раскрытый дневник легла шоколадная конфета в ярком фантике. Конфета? Ей?! Алина испуганно сжалась. Здесь явно был какой-то подвох. Но какой? Там, внутри – бумажка? Или Игорь хочет пошутить, дернуть за нитку, чтобы ррраз, и конфета с хрустом выскочила из пальцев? Или это благотворительная акция – сладкое некрасивым одноклассницам?

– Спрячь! – жарко прошептали Алине в ухо.

– Нет, – ответила она, немея от макушки до жесткого копчика.

– Почему?

– Потому что не хочу.

– Ну и зря.

Игорь легонько толкнул ее ногой и отвернулся.

«Ты правильно поступила, детка!» – сказал в голове твердый мамин голос, а другой, собственный Алинин, прорыдал: «Ты дура!»

«Да!» – ответила Алина обоим и погладила обожженное прикосновением колено.

Конфета так и осталась лежать на дневнике.

В дверь постучали. Борисовна сделала недовольную гримаску, крикнула:

– Войдите!

Милиционер, или на новый лад – полицейский. Немолодой, щуплый, с запахом нестиранной одежды и табака.

Борисовна напряглась, гулька качнулась и замерла в нелепом наклоне.

– Не жда-а-али! – протянул верзила Горев и по-петушиному хохотнул. – Рано вы, Клим Иваныч, примерный я пока! Вот грабану старушку…

– Горев! – Борисовна стукнула линейкой по столу. – Не позорьтесь!

– И то верно, – Клим Иваныч пригладил усики, – грабанешь, тогда и разговор будет. А сейчас другое дело у меня. Важное. Вот.

Бумажный шелест, и…

Хасс! Павел. Петрович. Смотрит с помятого плаката прямо Алине в глаза.

– Бродит тут у нас один тип. Мерзейший тип, больной на всю голову. Вы уж запомните его. Увидите – не бегите, чтобы не погнался за вами, а тихонько так, бочком уходите. И нам звоните сразу.

– А он маньяк? – слабым голосом спросила красавица Ермакова, заметно бледнея под макияжем.

– Да считайте, что маньяк, – охотно согласился Клим Иваныч, – нервный, броситься может, обидеть, особенно девочек.

– А я его знаю! – как-то радостно сказала Женя, которую в классе дразнили блаженной.

– Видела? Где? – мгновенно посуровел Клим.

Борисовна подалась вперед, и ее висящие на шнурке очки ударили Алину в переносицу.

– Во сне. Он большой, качается, и пена изо рта.

– Семакина, не нагнетайте, – устало вздохнула Борисовна и поймала расшалившиеся очки, – вечно вы… Ведь неглупая девушка, а что несете?

– Ну пена не пена, а бешеный он – это правда. И главное, прячется, зараза. А где – неясно. Мы уж и маргиналов подключили, а все никак. Но вы не паникуйте. Просто будьте осторожны. Городок у нас маленький. Найдется. Если, конечно, в соседний не сбежит. А сбежит – так нам и лучше. Другие ловить станут.

Борисовна сверкнула серебряным зубом – улыбнулась неловкой шутке. Отличница Карина крепко зажмурилась, а Женя сделала себе роскошные усы, зажав кончик косички между носом и верхней губой. Весь ее вид говорил: да чего вы боитесь, глупенькие, ведь это всего лишь маньяк.

Клим Иваныч давно ушел, но Алине казалось, что все они здесь – сам Клим, облачко его несвежего запаха и мятый, плохо пропечатанный Хасс. Она даже не слышала звонка с урока и, когда другие зашевелились, осталась сидеть, аккуратно сложив на парте руки.

– Ты чего? – Игорь заглянул к ней под капюшон. – Трусишь?

– Нет, – ответила Алина и отодвинулась.

– Да брось! – Игорь мягко потянул ее за рукав. – Нужна ты этому маньяку! Если уж он кого и съест, так скорее вон ту, с малиновой помадой. Кстати, о еде. Где тут у вас столовка?

Алина неопределенно махнула вниз.

– Понял, на первом этаже. До новых встреч, чудесная леди!

Убежал. И правильно. Какого черта он должен возиться с незнакомой девчонкой, которая распсиховалась из-за ерунды? С местной ненормальной, которая только и знает, что твердит «нет, нет, нет»… А ведь хотелось, чтобы повозился. Очень-очень хотелось.

«Ты неинтересная, – сказала себе Алина, – запомни и расслабься навсегда. Даже маньяк выберет Ермакову, а не тебя. Потому что у нее малиновая помада, мощная грудь и ноги от ноздрей. А у тебя – ничего, только лягушачий рот и „нет“, застрявшее в горле».

Но Хасс пришел не за Ермаковой. Алина была уверена в этом на все сто пятьдесят.

Одноклассники гудели – негромко, чуть успокаивающе. Алина плыла в этом звуке, словно на маленькой лодочке, то ровно, то мягко кружась, то утыкаясь носом в берег. Там, на берегу, шипело по-змеиному – хассс, хассс, хассс… Пока далеко и потому негромко, но сердце ныло, и хотелось лечь на лодочное дно и летаргически крепко уснуть.

Она снова была девочкой – босоногой, в пышном платье и с присыпанными песком волосами. Кто-то придумал песочный фонтан, и все купались в нем, хохоча и прикрывая глаза. Потом висели на заборе, кричали, а за забором метался и мычал грязный ватник со вспоротыми швами. Забор давил на живот, и Алину тошнило, как после каруселей. Ватник разевал черную дыру рта, видно, и его мутило тоже, и огрызки толстых ниток торчали, будто порченные зубы…

– Седова!

Алина вздрогнула и ткнулась носом в какую-то бумажку.

– Ваша карточка, Седова, с заданиями! И снимите, наконец, колпак! – Твердым ногтем Борисовна поддела край капюшона.

– Крепкие нервы, да? – Верзила Горев качнулся на стуле. – Все трясутся, от маньяка прячутся, а тут хоть кол на голове! Спит наша деточка.

– Я не думаю, Горев, что это предмет для шуток, – Борисовна сдвинула брови, – начинайте, Алина. Я вам вариант посложнее дала, можете не успеть.

Вариант посложнее… какой вариант? Алина глубоко вздохнула, надавила ладонями на глаза, привычно потерла разрезанную шрамом бровь. Вынырнула на свет.

Она снова на уроке. Ей шестнадцать. Этажом выше мама читает второклассникам Тютчева. Толстый Ванька за соседней партой тайком жует печенье. Вот здесь, рядом, красивая мужская рука мелко пишет в клетчатой тетради. Старый ватник, чей бы он там ни был, давным-давно превратился в гниль.

Двадцать третий кабинет – чистый, залитый солнцем, тонущий в зеленом, словно тропический островок.

Всюду листья, листья, длинные и круглые, резные, мясистые. Из зарослей выглядывают писатели. Пушкин соседствует с Милном, Стивенсон – с Кафкой, Тургенев с восторгом глядит на Аготу Кристоф, которая почему-то не Агата и не Кристи. Сама же Агата, обвитая плющом, гнездится у дальнего окна.

Голос у Вареньки, Варвары Сергеевны, чуть хриплый, теплый, будто обнимающий. Можно слушать, слушать его, свернувшись в клубок, и совсем ничего не бояться. Даже сейчас, когда стих такой лихорадочно-рваный. Да, кому-то больно, но не тебе же, не тебе…

Алина, согревшаяся, мягкая, рисовала на бумажном клочке лабиринт. В центре – точка, едва заметная, – сама Алина. В коридорах – разные звери, оскаленные, злые. На выходе – палка, палка, огуречик. Это Игорь. В руках у него меч с граненым клинком и цветок хризантемы.

Усмехнулась. Густо, беспросветно закрасила человечка. Получившемуся комку приделала зубы. Написала мелкими буквами: хасс.

– Все-таки боишься. – Игорь уставился в упор на горбоносый Алинин профиль.

Алина вспыхнула и невольно прикрыла шрам. Тут же обругала себя дурой.

– У тебя греческий нос, – сказал он очень серьезно.

– И что? – буркнула Алина.

– Ничего, просто красиво.

Ага, как же! Горбун – куда там красивее? Врет и совсем не краснеет!

Зато маково-ярко краснеет Алина. Краснеет и думает: «Я убью тебя, если ты врешь!»

После урока верзила Горев, почесывая стриженный затылок, спросил:

– Варвара Сергеевна, а вы про маньяка слышали?

– Ну почему сразу маньяк, Дима? Просто больной, несчастный человек.

– А если этот больной и несчастный бросится на вас? Вы красивая, мало ли!

Красивая. Алина съежилась. Никогда-никогда, даже в двадцать пять, она не будет такой легкой, праздничной, милой, как белокурая Варенька.

– Вот-вот! – поддержала Ермакова. Ее, разумеется, тоже беспокоило, как выжить красавицам в подпорченном Хассом мире.

– Да ну вас! – рассмеялась Варенька. – Сами себя пугаете. Сидите по вечерам дома, и ничего не случится.

Как только Варенька вышла, Ермакова захлопала в ладоши, требуя тишины.

– Объявляю конкурс! Кто будет провожать меня до школы и обратно? Медведь не участвует. Он хилый.

– Да пошла ты, – фыркнул Медведь.

Нерешительно поднял руку Ванька. Ермакова прыснула и покачала головой.

– Ну я могу. – Верзила Горев размял свои длинные сто девяносто, схватил Женин деревянный угольник и разломал пополам. – Во я какой!

Обломки угольника звонко стукнулись о парту.

– Прости, блаженная.

– Ерунда, – отмахнулась Женя, – я его совсем не любила.

– Ладно, сегодня Горев, – решила Ермакова, – а там посмотрим.

Солнце спряталось, и в классе сразу посерело. Оттенки зеленого пропали, смешавшись в общую кашу. Пахнуло прелой землей. Доска, испещренная бледными шрамами, запылилась и зашершавилась.

Шрамами… Алина снова прикрыла бровь. «Ты упала с велосипеда», – говорила ей мама. Но никаких велосипедов Алина не помнила. Разве что тот, Юркин дряхлый «Школьник», на котором они летели вдвоем и кричали от страха и глупого счастья. Вот только об этом велосипеде мама ничего не знала.

Игорь повернулся к Алине:

– А моя леди нуждается в провожатых?

– Леди вообще не нуждается, – отрезала Алина и мысленно отвесила себе пару оплеух.

– Но почему? – растерялся он.

Алина не ответила.

Голубые глаза… ясные, льдистые. Бывший гость Снежной Королевы. Вернулся домой, но не оттаял. Да только Алина – не Герда. И пусть этот Кай спасает себя сам.

– Не злись. – Ермакова подергала Медведя за патлы. – Ты же понимаешь, мне большой телохранитель нужен. Самый большой. А ты, если хочешь, вон Женечку проводи!

– Я че, дебил? – возмутился тот.

– Не надо меня провожать, – взметнулась Женя, – что вы!

– Вот блаженная! – восхитился Горев. – Всему верит!

– Эй, Женька! – крикнули с задней парты. – В магазине за углом детские головы продают!

Женя обернулась и спокойно сказала:

– Не может быть.

– Да она еще дурее стала! – Овца Анютка сморщила бесцветное личико.

– Болеет, – притворно всхлипнул Горев, – это болезнь, да, Седова? Скажи, ты же у нас того… умная.

Алина выплыла на поверхность. Ухмыляются. Все. Даже Ванька задорно глядит сквозь узкие щелочки. Ермакова так просто счастлива – малиновый рот растянут до ушей.

Уползла в глубь капюшона, бросила:

– Не знаю.

Женя медленно собрала вещи. Поднялась, надела на плечи старенький, кое-где зашитый рюкзачок. Помахала рукой.

– До завтра, ребята, и… будьте осторожны.

Когда за ней закрылась дверь, Винт треснул кулаком по столу и выпалил:

– По шее бы вам!

В классе засмеялись.

Маленькие цепкие лапки тянулись к ней со всех сторон.

– Алина, привет!

– Алина, мы скучали!

– Алина, смотри, что у меня!

Теплые, живые. Быстрые как полевки. Мамины второклассники.

Обнимают, подставляют под руку выгоревшие макушки, тянут за юбку…

Хорошо.

Алина улыбнулась – впервые за этот исчирканный событиями день.

Над школьным двором висела рваная туча с фиолетовыми краями. Было по-летнему душно, и от этого тянуло в сон. За углом слышались глухие удары и крики, пронзительно свистело – после уроков мальчишки играли в футбол. Игоря тоже утащили на стадион, и он успел только шепнуть «Пока!» и сунуть в карман Алининой толстовки ту злополучную конфету.

Детское озерцо пошло рябью, заволновалось, загудело. Кто-то схватил Алину за палец, царапнув острыми коготками.

– Климов, Климов!

Бесформенная каракатица, выкатившаяся из-за школы, распалась на части – взвинченная Алинина мама и двое размахивающих кулаками мальчишек.

– Дерутся, – восхищенно выдохнула тощая Тонька.

– Сама ты дерешься, – хмыкнул Иванчиков, прилизанный, с девчоночьи пухлыми губами. – А Климов бьет.

– Зачем? – спросила Алина без интереса, просто чтобы не молчать.

– Он чужой, – сверкнула Тонька щербатым ртом, – и Леночку обижал.

Мама тем временем чужого отогнала, и он, ссутулившись, побрел в сторону гаражей. Климова же грубо поддела за шиворот и потащила к крыльцу.

– Ну влетит ему сейчас. – Иванчиков даже голову в плечи втянул. – Говорили же, от дверей не отходить.

Сердитая, с раскрасневшимся лицом, мама и сама казалась чужой. Училка, вышедшая из берегов… Будто и не она вовсе вытолкнула Алину в мир. Да, кто угодно, но только не эта приплюснутая шахматная ладья – с тяжелым низом и крашеными кудрями. Алина даже не помнила, какого цвета ее настоящие волосы.

– Драться он вздумал! – Мама трясла марионетку-Климова, и та, бессильная, смешно сучила ножками.

Тонька подобралась поближе, заглянула в Климовское лицо и взвизгнула:

– У него кровь!

– Та-а-ак! – Мама налилась багровым. – Живо в медпункт! Потом с тобой поговорю. А вы что собрались? Гулять, гулять!

Птенцы отпрянули от наседки и разбрелись по пятачку двора.

– Детка, ты домой собралась? – Мама смотрела на Алину с неприятной чуткостью.

– Да, у нас всё.

– А подожди-ка меня. Через часок-другой детей разберут, вместе пойдем.

– Долго, мам, я не хочу.

– Долго, зато безопасно. Я что-то так волнуюсь, милая… этот человек…

Холодным камнем Алина пошла на дно. Зачем, зачем она напомнила?

– Не ночь же, мама, что со мной случится?

Ветер дунул в глаза, протащил смятую банку из-под кока-колы, шевельнул готовую расплакаться тучу.

Может, и правда остаться? А потом – как второклассница, с мамой за ручку. Страх будет смотреть из каждого окна, но не подступит, не тронет, не заставит бежать, роняя остатки разума на пыльный асфальт.

– Пойду я. – Алина выдернула руку из маминых пальцев.

– Упрямая, – вскинулась мама и привычно вбила гвоздь до самой шляпки: – Вся в отца!

Да, она вся была в отца – упрямая, тихая, скрытная, витающая там, где никто не живет. Слишком много читала сказок, слишком мало хотела делать по указке. Но делала, конечно, делала. И была хорошей девочкой – для всех, кроме себя самой.

Правда, по маминой же версии, внешне она на отца не походила. Темные волосы, худое, длинное тело, выгнутый нос – все это от дедушки, давно уже спящего на местном уютном кладбище. А отец… Алина видела его так давно, что лица не осталось в памяти. Не осталось и фотографий – мама, одинокая и обиженная, выбросила их пятнадцать лет назад. Где он? Какой он? Алининой ли породы – боится темноты, любит клубнику со сметаной, не умеет плавать, пишет сам себе письма и прячет их в картонной коробке из-под обуви?..

– Через пустырь не ходи, – шпиговала ее мама полезными советами, – внимание к себе не привлекай и перед входом в подъезд оглянись, обязательно оглянись, поняла?

Ледяная рука мягко взяла Алину за жабры и потянула – идем. Пока, мама! Я – одна. Надеюсь, скоро увидимся.

Натянув капюшон, она решительно переступила черту, отделяющую школьный двор от территории врага.

На двери продуктового висел портрет – тот самый. Алина застыла, вглядываясь. Да, лет пятьдесят, круглое лицо, толстые губы, нос – бесформенная картофелина. И бешеные, совсем бешеные глаза. Таких у людей не бывает.

– Ну, чего встала-то? – Небритый мужичок в просаленной кепке толкнул ее в плечо.

Плеснуло перегаром, и Алину снова затошнило. Она отошла подальше, потирая ушибленное место. Нет, сегодня придется обойтись без кефира. Надо домой, скорее домой – в спасительную тишину прохладных комнат. Включить повсюду свет, задвинуть шторы. Помыть посуду и пол, перестелить постель, протереть и без того чистые полочки. Занять себя хоть чем-нибудь. Через пару часов придет мама, и мир немного оттает.

Но это потом.

А сейчас надо идти по людным улицам и оборачиваться, все время оборачиваться.

Как оно бывает, когда тебя выслеживают? Вот ты шагаешь, такая веселая, мирная, в пестрых гольфиках… тра-ля-ля… что же приготовить на ужин? И тут… Стой! И чьи-то руки сжимаются на горле, и вспухает пузырями пульс, и застревает в легких совсем не сахарный песок.

Так бывает, когда ты дура. Когда белокурый принц говорит тебе – я пойду с вами, милая леди. Но леди воротит сопливый нос и чешет одна. По самым людным улицам.

А вдруг она и правда понравилась ему? Как в сказке, с первого взгляда? Такая, какая есть, – Золушка без феи. Хоть и перепачканная сажей, но под сажей – клад.

– Склад, – усмехнулась Алина, – шурупов и гвоздей.

Слишком он хорош, этот Игорь. Хорош и опасен, потому что ноет от него – вот здесь, под значком-мухомором, приколотым с левой стороны. А значит, надо бежать прочь, и быстро бежать, как на стометровке.

– А-а-а-а-а!

Это был даже не крик. Визг. Вой. На каких-то несуществующих нотах. Рвущий, сбивающий с ног, выгибающий тело эпилептической струной. На секунду Алина потеряла все – зрение, осязание, слух, наполнилась кипящей кислотой.

Потом, преодолевая помехи, в ее пустой голове тихо сказали:

– Хасс. Режет.

И она снова начала видеть.

На газоне, широко расставив ноги, стояло существо. Низенькое, худое, в длинной сизой куртке. Подросток без пола. Существо орало, широко раскрыв рот, а рядом, согнувшись пополам, заливисто хохотал приятель существа.

Просто шутка. Вот они уже оба смеются, толкают друг друга, топчут кучерявые бархатцы. Ветер путает им волосы, треплет листы вывалившейся из портфеля тетради. В густую Алинину черноту вползают пятна серенького дня.

Туго закрученная пружина разжалась, и Алина побежала. Так, как никогда не бегала стометровку – собранно, резко, до сведенных судорогой икр. По мелкой пыли, покрывающейся первыми кляксами дождя. Через пустырь – вопреки всем маминым советам.

Она неслась подстреленным зайцем, прыгая через бугорки подсыхающей травы, осколки кирпичей, втоптанные в глину молочные коробки. За спиной то и дело слышалось «бух-бух-бух-бух-бух». Это мнимый Хасс в охотничьих сапогах мчался следом. Алина оборачивалась, обшаривала иссеченную дождем пустоту и прибавляла скорость. Когда в очередной раз она, чуть не свернув шею, оглянулась, толстый булыжник нырнул ей под ноги. Заспинное «бух-бух» смолкло, и Алина с размаху шлепнулась в грязь.

К чьим-то рыжим ботинкам на очень толстой подошве.

Сверху, почти с самой тучи, сказали:

– Только не реви!

Алина, баюкая ушибленную коленку, медленно подняла глаза. Самые обычные джинсы, серый свитер грубой вязки, черные волосы до плеч. Мальчишка лет шестнадцати, стоит себе, руки в карманах и даже не пытается помочь.

– Привет, – сказал мальчишка, – вставай.

Но рук из карманов не вынул.

Алина, неловко оправляя испачканную одежду, поднялась.

– Кровища? – хмыкнул мальчишка и носком ботинка поддел край Алининой юбки.

– Дурак, что ли?!

– Сама дура.

Он вытащил носовой платок, подержал его под дождем и протер разбитое колено. Потом тем же платком привязал к ранке мясистый подорожник.

– Все, жить будешь, не помрешь.

– Спасибо, – сдалась Алина и первый раз посмотрела ему прямо в глаза.

Черные-то какие! А лицо бледное, белое почти. Прямо вампир из книжки.

– Ну пока. – Мальчишка качнул тесемку Алининого капюшона и пошел к старым сараям, зябко поеживаясь внутри намокшего свитера.

И тут Алина разревелась. Громко, в голос. Сбросила рюкзак, пнула его ногой, еще и еще раз. Выдернула из кармана подсунутую Игорем конфету, отшвырнула в крапивные заросли. Спряталась за волосами, покрытыми водяным бисером, крикнула:

– Не хочу, ничего не хочу!

– Зовут-то тебя как?

Вернулся.

Тонкими пальцами раздвинул занавес ее волос. Щелкнул по носу.

– Алина, – проскрипела она.

Рыдать почему-то совсем расхотелось.

– А ты кто такой?

– Зяблик. Капюшон надень.

– Как это – Зяблик?

– Никак. Просто Зяблик, и всё. Проводить тебя?

Алина замялась, потом с благодарностью выдохнула:

– Да.

– А ведь ты чего-то боишься. Чего?

– Не знаю…

– Знаешь. Скажи! – Зяблик подал Алине рюкзак словно пальто.

– Джентльмен, – съязвила Алина, просовывая руки в лямки.

– Твой рюкзак – ты и неси, – улыбнулся он, – так что у нас там со страхами?

И правда, что? Ведь не было, ничего же не было. Вот только страх, да. Страх был всегда – едкий, жгучий, затекающий в глаза и уши соленой водой. Он приходил без причины, опрокидывал и снова исчезал на дни и месяцы. Но не такой, как сейчас, совсем не такой…

– Ничего! Были страхи да вышли.

– Не верю, но дело твое. Вперед!

Зяблик шмыгнул носом и кивнул в сторону Алининого дома, будто точно знал, куда нужно идти.

Дождь отодвинулся к реке, оставив после себя легкую морось и ошметки облачной ваты. Пустырь, скорее подмоченный, чем умытый, звонко чавкал под ногами. Алина сняла насквозь промокшие туфли и шла босиком, рискуя распороть пятки битым стеклом.

– Давай кто выше кинет. – Зяблик поднял небольшой камень. – Если ты, значит, скоро война. А если я, то мы с тобой умрем. В один день.

– На войне?

– На самом деле.

– Не буду кидать, – насупилась Алина.

– Как хочешь. А я кину.

Зяблик размахнулся, выбросил руку, и камень серой пулей взмыл вверх. Повисел немного и, разрезая плотный воздух, пошел обратно. Плюх! Алину обдало холодными брызгами.

– Ты что?! – возмутилась она.

– Грязному – грязь, – весело сказал Зяблик, – все честно.

Одежда липла к телу мокрыми тряпками, Алина мерзла и громко хлюпала носом. Сейчас бы горячего супа – куриного, с мягкими гусеницами макарон. И чтобы никто не стоял над душой и не твердил извечное «ешь, а то из-за стола не выйдешь». Сидеть на теплой табуретке, поджав под себя ноги в шерстяных носках, слушать сип закипающего чайника, и ложка за ложкой…

– И все же, от кого ты бегаешь? – Зяблик то ли улыбался, то ли просто кривил губы.

– От себя, – огрызнулась Алина.

– Это не ответ.

– Тогда скажи, почему ты Зяблик.

– Потому что.

– И это не ответ.

– А разве я должен тебе отвечать?

Вот нахал! Алине захотелось обидеться на него, прямо до слез. Но слез не было. Как не было и страха, сжиравшего ее еще полчаса назад.

– Где ты живешь? – спросил он.

– Космонавтов, одиннадцать. А ты?

– Космонавтов, одиннадцать.

– Как это? – оторопела Алина. – Я тебя не видела никогда!

– Ну, значит, я вру, – усмехнулся Зяблик.

И снова Алина не смогла обидеться на него, как ни старалась.

На скамейке возле подъезда, подложив полиэтиленовый пакет, сидела Татьяна Петровна из восьмой квартиры. Сморщенные ручки крепко держали книгу, обернутую в газету. Алина поздоровалась.

– Участковый приходил, – прошамкала соседка. – Говорит, полоумный у нас тут завелся. Фотку его приклеил на дверь, да я содрала. Поганый больно.

Согревшуюся было Алину снова зазнобило.

– Вы что, Татьяна Петровна? Его же ищут!

– А ты старших-то не учи! – Соседка, охнув, поднялась, запахнула сизый плащик и похромала к соседнему подъезду. Видно, собиралась содрать очередного поганого Хасса.

Зяблик, на время разговора словно растаявший в воздухе, потянул Алину за рюкзак:

– Пойду я. Ничего не хочешь мне сказать?

– Не знаю, – растерялась Алина. – Ну… платок твой… постираю, отдам.

– Это не ответ.

Он развернулся и сделал шаг. Потом другой, третий… На пятом Алина заволновалась, скрутилась тугим узлом. Крикнула ему в спину:

– Кто ты такой?!

Не оборачиваясь, он ответил:

– Зяблик.

И побежал по присыпанному желтеющими листьями асфальту.

Глава 3

Старые лица

Мне – шестнадцать

Под дверью Берлоги чернела дыра. Кто-то рыл землю – широкими гребками, торопясь, захлебываясь. Рыл недавно, и часа не прошло. Однако не дорыл. То ли спугнули его, то ли надоело. Я снял замок и потянул ручку. В Берлогу хлынул свет. Так и есть – никаких следов. Да и кто мог пролезть в такую щель? Разве что собака.

Собаки здесь, в Брошенном краю, не приживались. Осталась только одна. Владел ею Хрящ, тип во всех отношениях гнусный. Он был вороват, груб и злобен, впрочем, в злости и грубости я ему не уступал. Враждовать мы не хотели, а дружить, пожалуй, не могли. А потому держали нейтралитет, уже долгих шестнадцать месяцев.

И вот теперь Хрящевая собака подкопалась под мой сарай. Нехорошо.

Я любил свою Берлогу, все в ней было устроено под меня – и крепкий выскобленный стол, и топчан с полосатым матрасом, такие бывают в детских лагерях, и старые вещи, которые помнят всех владельцев. Всех, даже тех, что позорно сбежали в большие города и чуть менее позорно – на тот свет. В Берлоге я почти не жил. Если, конечно, считать за «жил» то место, где человек пережидает темноту. Ночи мои принадлежали матери. Едва ли она замечала дневные уходы и возвращения, но в сумерках начинала ждать. Сидела за швейной машинкой, укладывала строчку за строчкой и ждала. Ныть – не ныла, но чернела глазами и пела тонко, как стонала. Я знал это и шел к ней, запирая Берлогу на висячий замок.

Со вчерашнего дня осталось немного печеной картошки. Неплохая оказалась картошка, соседка притащила матери мешок – за то платье из голубого шелка. Ткань была как вода, почти прозрачная. Я мыл руки в этой ткани, я почти пил ее и не хотел знать, что с ней будет потом. Через два дня ткани не стало. Зато соседка постройнела, а слабый бюст приобрел новые формы. Такие вещи мать умела делать, как никто.

Я сдирал с картошки бурую кожицу, и пальцы пачкались золой. Хотелось закопать яму, но я ждал Хряща. В конце концов, был уговор – никаких собак на моей земле. Могла, конечно, приблудная забежать, но я уже винил Хряща и делать ему поблажек не собирался.

Он явился не сразу – картофельной шелухи нападало изрядно. Постоял, почесал затылок, оскалил кривые зубы. Вроде как поздоровался. Я поднялся, и приземистый Хрящ уперся взглядом в мой подбородок. Он был не намного старше меня, но давно уже не рос, разве что вширь. Впрочем, не толстел, а только креп и в драке, наверное, мог бы сломать мне шею.

Облезлый пес, похожий на волка, покрутился у его ног и улегся в пыльную траву. Вот он, преступник! Злиться я перестал, но дать Хрящу урок еще не передумал.

За спиной у него терлись двое. Дешевые малолетки с рынка. Один из них ковырялся в носу, второй пинал банку из-под кильки. Убогая свита. Так я Хрящу и сказал.

– Убогая свита, Хрящ.

– Убогая, Зяблик, убогая. Да дело не твое.

– Не мое, – согласился я и кивнул на дверь Берлоги, – а вот это мое, Хрящ.

– Подкоп, – хмыкнул Хрящ.

– Собачий подкоп, – уточнил я.

Хрящ скосил глаза на собаку, длинно сплюнул, потряс головой:

– Не мой рыл.

– Чем докажешь?

– Дык он привязанный сидел.

Я посмотрел на обрывок веревки, болтающийся на шее у пса.

– Сидел, да не высидел, Хрящ. Травану я его, без жалости. Ты меня знаешь.

– Знаю, Зяблик, – Хрящ поморщился, – ну не доглядел. Эй, Жир!

Тот, что ковырялся, толстяк с подбородками, вытащил палец из носа и пробасил:

– Чего-о-о?

– Закопать!

Жир с готовностью бросился к яме и стал руками закидывать в нее землю.

– Да подожди ты.

Я сходил за лопатой. Толстяк принял ее без особой благодарности, но дыру заделал знатно. Признавая инцидент исчерпанным, я махнул Хрящу и скрылся в Берлоге. Вечерние тени уже вползали через длинное окно под потолком, тянуло сырым и холодным. Молоко в прозрачной банке стало иссиня-серым. Я сделал два глотка и улегся на топчан. Через пару часов мать начнет ждать. Но это еще не скоро.

Утром, до Хряща и собаки, я был в новой стекляшке на проспекте Мира. Строили стекляшку долго, полгода она даже стояла брошенной, и остов ее торчал посреди города как крысья клетка. Но потом о ней вспомнили, одели в стекло и зеркала, и теперь она сияла, слепила и всеми шестью этажами дразнила – угадай, что внутри. Никто не пустил бы меня в стекляшку просто так. Но я привез документы в какой-то «Галан» для какого-то Ситько.

Работку я нашел не пыльную – вози себе пакеты, только не теряй. Называться курьером было средненько, но я решил не цепляться к словам. Дергали меня не часто, денег давали, а все остальное не имело значения. Город я знал получше многих, и не только чистую его часть. Пока другие, беленькие, мальчики ехали в автобусе, я шел помоечными кварталами, срезал по крышам и подвалам и везде встречал своих. Ну как своих. Тех, с кем я однажды договорился. И тех, с кем еще договорюсь.

Внутри стекляшка оказалась обычным офисным центром. Девица на ресепшене велела отдать пакет, мол, сама-сама. Некрасивая совсем девица – с широкими плечами и плотно накрашенным лицом. Тем не менее, смотрела призывно и украдкой поправляла мизинцем помаду. Стало неприятно, я расписался и пошел прочь. Но тут ко мне метнулся пухлый парень в растянутом свитере. Я узнал его не сразу, а когда узнал, обрадовался – Ванька, мой Ванька. Мы с ним в Саду срок мотали, а потом в соседних школах, черт их раздери. Но это когда я еще ходил в школу.

– Зяблик! – Ванька тряс мою руку, и щеки его подпрыгивали. – Зяблик, как ты?

Добрый был пацан, всегда. Но хлипкий совсем. Он стал не нужен еще лет пять назад. Но я приглядывал на всякий случай, чтобы не обижали.

– Уймись, Ванька, хватит, – сказал я, слишком уж он напирал. – Как тебя сюда занесло?

– С дружбаном пришел, у него тут папаня работает. Такой дружбан, Зябличек, ты с ума сойдешь!

– Ну это вряд ли. А где дружбан-то?

– Наверху. В офис пошел.

– А тебя не взял?

– Зачем? – удивился Ванька. – Я там никто. А он – сын директора.

Ну да, никто – это про Ваньку. Хотя для меня и сын директора – никто. До поры до времени, конечно. Пока не докажет, что сила есть, а там посмотрим – друг или враг.

Ямки на Ванькиных щеках углубились, глаза заблестели хитрым.

– Сюрпри-и-из!

Сюрпризов я не любил.

– Смотри, вот же, вот! – Ванька тыкал за турникеты и чуть не подпрыгивал. Некрасивая девица брезгливо кривилась. – Дружбан-то мой! Узнаешь? Мы теперь в одном классе.

Я узнал. С неприятным холодком между лопатками. В Саду я называл его белобрысым, а после не называл никак. Потому что не видел уже лет девять. Тогда, в Саду, он все время лез ко мне и через меня, а я всегда у него выигрывал. Характер-то там был, ничего не скажешь, но выдержка – дрянь. Сорваться мог в любую минуту. Пару раз я его здорово отлупил. А он меня – ни разу.

– Игорь. – Белобрысый протянул мне руку как чужому.

– Ты чего, Игорек? – Ванька снова заиграл ямочками. – Это же Зяблик, помнишь его, дурила? Мы же в садик вместе ходили!

– Не помню, – холодно ответил Игорек. Пальцы у него были липкими.

Вообще-то я его понимал. Забыть меня – лучшее, что он мог сделать. Я ведь его забыл и еще раз забуду, как только он выйдет за эту стеклянную дверь.

– Вы еще цапались вечно, – веселился Ванька, – помните?

– Ага, – сказал я, – привет, белобрысый. Коленочки не болят?

Как-то он здорово меня подставил, нарочно, за что получил с налета, после чего добрых полчаса отстоял на коленях. В туалете круглосуточной группы, на кафельном полу. Ныл, размазывал сопли, но стоял. Деваться ему было некуда.

– Пойдем, Ваня. – Белобрысый дернул плечом, и Ванька вдруг сдулся, даже щечки опустились. – А ты… ты… – он сжал кулаки, – постригись, ходишь как баба.

Я посмеялся его глупости, и они ушли. Один – задрав подбородок, второй сутулясь и немного косолапя. У выхода второй обернулся и помахал мне рукой. Хороший был пацан, но совсем, совсем ненужный.

Там, вовне, солнце еще проливалось в бурые лужи, но в Берлоге влажно и тяжело дышали сумерки. Сырел матрас, от него пахло прошлогодней соломой и спитым чаем. Сентябрь только начинался, и вечерами здесь было вполне терпимо. Печку я пока не растапливал, но ватное одеяло уже стащил с верхней полки. Серое с красными прожилками, оно холмиком лежало у меня в ногах. Я не устал, был легкий, но какой-то маетный, с камнями и ватой внизу живота. Хотелось валяться, глядя в подкопченный потолок, и в то же время – бежать, бежать без оглядки. Только я не знал, куда и зачем, и ждал чего-то, как брошенный пес, и боролся с чем-то вязким внутри меня.

Последний луч лизнул мою руку и пропал. В Берлоге почти стемнело. Я поднялся, допил молоко – оно было сладким, будто с сахаром – и вышел на холодное крыльцо. Дышалось легко, как бывает только осенью, слабенький закат подкрашивал небо. Тянуло спринтерски рвануть, петлять между сараями, кричать. И я рванул, но молча, чтобы никто не узнал, что я живу, что я есть и что мне хорошо.

Двор, куда выходили наши окна, к вечеру становился обитаемым. Наползали полуживые хмыри, старые и не очень, взбирались на обломки скамеек, пили дешевое пиво. Дуньев из шестой резался с мужиками в карты. На просмасленной кальке лежали обрезки жирной колбасы, Дуньев закидывал их в рот и вытирал руки о чьи-то простыни, сохнущие на веревке. Под чахлой акацией Санек окучивал баб, вечно пьяных, хриплых, шумных и все время разных.

Нынешняя баба казалась не вполне пропащей. Тонкие запястья, не пережженные волосы, скромный костюмчик в клетку. Санек целовал ее, а она крепко держалась за лацканы Санькового пиджака и вскрикивала раненой птицей. Смотреть на них было приятно, и я смотрел, но потом Санек показал мне кукиш. Вот еще, скромник нашелся. Я хмыкнул, сунул руки в карманы и… что за черт?! Больно! Пальцы на правой руке здорово кровили, куртка пошла бордовыми пятнами. Уцелевшей рукой я пощупал карман и понял – в кармане осколки стекла.

Я смотрел, как ладонь заливает кровью, как кровь капает в пыль, и больше не чувствовал боли. То острое, что было вначале, притупилось, затихло. И осталось только это – теплое, темное, текущее в щели между пальцами.

– Эй, парень! Ну-ка, покажи!

Кто-то схватил меня за локоть, и тишина, в которой я повис, лопнула. Боль сразу вернулась, обожгла, пошла во все стороны ручьями.

– Отпусти! – Я рванулся, но пальцы от моего локтя не отцепились.

Чужой, огромный, с песочной бородой и песочными же глазами. Никогда его тут раньше не было. А теперь – пожалуйста, явился, навис надо мной и держит, будто я что-то украл.

– Отпусти! – снова взвыл я и здоровой рукой толкнул песочного в грудь.

Тот отступил, растерянный, покачал головой.

– Не дури, парень! Я врач, давай помогу.

– Себе помоги, – буркнул я и пошел к подъезду.

Лицо у песочного неплохое было, светлое. Это и довело меня до бешенства. Да кто он такой, кто позволил ему стоять тут, лучиться жалостью и теплом?

– Брось его, мужик, – прохрипел за спиной Санек, – он с чужими не того… Без тебя справится, не сдохнет.

Я и сам знал, что не сдохну. Еще шестнадцать шагов и десять ступенек, и мать достанет свои травки, заварит, промоет, пошепчет, и раны мои затянутся навсегда.

– Кушай, мальчик, – на топкое болото щей лег сметанный сгусток, – хлеб бери, без хлеба нехорошо.

Здоровой рукой я взял хлеб, а забинтованной – ложку. Улыбнулся матери и начал есть, зачерпывая медленно и глубоко, чтобы войти в ритм и подумать, что же дальше.

Скверная получалась история. Кто-то подкинул мне в карман стекло – вроде раздавленный стакан, причем дорогой, тонкий. Но кто? Хрящ? Нет, не мог, слишком далеко стоял. Ванька? Абсурд, вычеркиваем. Этот сопливый блондин? Ну вряд ли, кишочка не тянет. Тогда остается… Жир. Почему бы и нет? Терся рядом, зыркал погано. Сам сделал или по наущению Хряща – пока вопрос, но в остальном…

Я положил ложку.

– Спасибо.

Мать погладила меня по голове и улыбнулась:

– Болит?

– Нет, все прошло.

– Вот и ладно. Теперь чаю, да?

Да, теперь чаю и понять, почему Жир это сделал. Вернее, за что. За унижение? Так ему не привыкать – Хрящ их, как котят, топит. Может, раньше пересекались? Не похоже, я бы помнил. Тогда почему? Ответа не было, и я сердился на себя и дул на чай так сильно, что он выплескивался на стол.

– Тише, мальчик, тише. – Мать встала за тряпкой, и край ее передника коснулся моего рукава. – Дождь будет. Промокнет Сомова.

– Какая Сомова?

– Помнишь, в том году платье палевое шила? С таким воротником? – Она провела исколотым пальцем вдоль ключицы, и я вспомнил. Вспомнил Сомову в легких туфлях на босу ногу, нитку жемчуга на шее и шепот: «Иди сюда». Вспомнил платье цвета пустыни, мягкое, горячее, душное, и как путался в его складках и хотел пить, и как бежал домой, чтобы зарыться в материн подол и разбить на осколки пустынные миражи.

Осколки. Все-таки Жир или нет? И если Жир, то зачем? Доказательств – ноль, и предъявить мне нечего. Цапаться с Хрящом за просто так – себе дороже. Можно, конечно, найти Жира и отлупить без объяснений. Но это опять – Хрящ, с которым без объяснений уже не выйдет.

И я решил подождать. Месяц, два, сколько будет нужно. Отомстить-то никогда не поздно, главное, понять, за что, кому и как.

– Пойдем, – мать потянула меня за ухо, – хорошее покажу.

В комнате горел торшер, неровно выкраивая из темноты машинку, ворох цветных лоскутов и старую коробку с пуговицами. Когда-то я любил рыться в этой коробке, погружая руки по самое запястье в шелестящее нутро. Раскладывал черное к черному, круглое к круглому, прятал по карманам, терял, но матери не признавался. А она не замечала, или замечала и ничего не говорила, потому что не хотела мне мешать. Но теперь – всё, теперь только ткани, чужие, временные, теряющие форму, уходящие в никуда. Смятые, вскрытые ножницами, пробитые строчками, но до этого – мои.

Скрипнула дверца шкафа, мать вынула на свет тяжелый сверток. Я не сдержался и надорвал бумагу. Из щели плеснуло изумрудным – бархат, плотный, мягкий и совсем теплый, как живой.

– Нравится? – шепнула мать, и я так же шепотом ответил:

– Да.

Мы еще постояли над развернутой тканью, а потом зазвонило – резко, как ударило. Мать дернулась, суетливо поправила платье и толкнула меня в плечо – уходи. Сомова явилась снимать мерки.

Дверь я прикрыл неплотно, хотелось посмотреть, какая стала Сомова теперь. Сначала они пили чай, говорили о зреющем дожде, ценах и Сомовском муже, который вот-вот вернется из-за границы. Но вскоре мать достала метр, а Сомова начала раздеваться. Я припал к щели, вцепился в дверную ручку, и дыхание мое стало слышным.

Пожалуй, я не видел ничего, кроме тонких полос кожи и кружев. Метр вился вокруг них, как змея, и голос матери, называющий числа, таял в сумеречной вате. Когда из окна потянуло свежим, под влажной рубашкой забегали мурашки. Я прикрыл дверь и бросился на кровать лицом вниз. Сейчас, сейчас Сомова уйдет, и будет можно.

Мать, заперев за Сомовой, навесила цепочку и скрылась в ванной. Полчаса, не меньше… Я прокрался в ее комнату, вытащил из шкафа пакет и зайцем метнулся к себе.

Бархат ворсился в ладони, шершавился. Я даже не вынул его из бумаги, просто открыл и гладил. А он матово играл под маленькой лампой и не давал мне дышать. За окном поднялся ветер, он рвался в заросли сирени, и та постанывала, не зная, впускать его или нет. Дождь уже готов был пролиться, но хмыри все еще галдели в глубине двора. Крики и хохот дергали меня, отвлекали от главного, я натянул на голову одеяло и вытянулся струной. Далеко, в заглазной темноте, заплясали птичьи перья, поднялась пыль, чьи-то руки схватили пустоту. Сверток с бархатом опрокинулся на пол.

Крики постепенно вернулись, разметав мою тишину. Похоже, там ярились, били бутылки, осыпая друг друга бранью и стеклом, собирались в стаи. Я влез на подоконник – посмотреть, но смотреть было не на что. Вдруг, как будто его включили, пошел дождь и смыл всю эту серую человеческую гниль.

В форточку дуло, но я сидел, мерз и смотрел на город, полускрытый за черными ветками. Он тоже смотрел, шипел дождем, мигал огнями и далекой электричкой кричал: «Ту-у-у!» Это был мой город, он принадлежал мне, как принадлежит мальчишке лопоухий щенок. Никто не мог тронуть меня здесь, я же был свободен и всевластен. По праву сильного, по праву того, кто видит больше и дальше других.

Утром я поехал в контору за письмами. Именно поехал – дождь все еще моросил, а у меня протекал ботинок. Автобус еле тащился, чихал, плевался пассажирами, чаще школьниками. Сонными, вырванными из теплой летней жизни, уже уставшими, несмотря на ранний час. Напротив сидела дамочка – явно училка, вся собранная, прочная, с прилизанными кудряшками. В школе я доводил таких до истерики, они волокли паразита к директору, но не получали сатисфакции. Даже директор, среднего ума тип, понимал, кто я, а кто они.

У промтоварного в автобус заскочил Ванька. Волосы его торчали, словно колючки на кактусе.

– Зяблик! Ты!

Он плюхнулся рядом, поелозил, сдвинув меня к стенке, и счастливо улыбнулся.

– Второй день подряд встретились. Здорово, да?

– Здорово, – согласился я. Все-таки обижать моего Ваньку не имело смысла.

– А мы вчера в ресторан ходили, знаешь, на Красноармейской – здоровый такой, «Нимфа» называется?

– И что там?

– Еда – высший класс! Я такой еще не ел.

– Не разорился?

– Игорек платил. – Ванька беспечно махнул рукой. – У него денег полно, папаня-то гендир. Кстати, злился он на тебя вчера! Даже водки выпил в «Нимфе», представляешь?

Ну да, конечно, герой, водки выпил. Я усмехнулся и приоткрыл молнию на куртке.

– Пижон твой Игорек.

– Да и пусть! Зато он добрый, обещал мне кроссовки отдать штатовские, настоящие. Он их и не носил почти.

– Это не добрый, Ванька, это по-другому называется.

– Как?

– Никак. – Я положил ногу на ногу, и училка напротив поджала губы. – Носи свои кроссовки и в голову не бери.

– Дурилы, – Ванька расстроено вздохнул, – детсад-то пуф, кончился давно, а вы все паритесь. Дружили бы теперь втроем…

– Не дружили бы, – отрезал я.

Автобус остановился, и в переднюю дверь ввалился пацан лет семи. Грязноватый, нечесаный, но, скорее всего, домашний. Тетки сторонились, когда он шел мимо них по проходу. Я ожидал чего-то в духе «не ел три дня, помогите христаради», но пацан молча уселся рядом с училкой и вытащил из кармана горсть крупных семечек.

Морда у него была хитрая, глазенки колючие. Сквозь драную штанину смотрело тощее колено. Забавный пацан, только, видно, голодный. Семечками-то не наешься.

Щелк! Училка напряглась, даже рот приоткрыла, но пацан спрятал шелуху в карман. Следующий щелк оставил ее равнодушной, и я даже пожалел о том, что скандал не состоялся.

На остановке у рынка автобус задержался – издалека, шлепая по лужам, бежала старушка в голубых ботах. Водитель пил кофе из картонного стакана и настраивал радио. Оно шипело, выкрикивало разными голосами, будило пассажиров, и те хлопали глазами, словно потревоженные совы. Когда старушка, пыхтя и крякая, влезла на первую ступеньку, пацан выбросил руку, схватил училкину сумку и кинулся к задней площадке.

Сперва ничего не происходило, только училка хлопала ртом, как рыба на песке. Потом у нее появился голос, и она заверещала:

– Отдай!

Автобус оживился, загомонил, кто-то повскакивал с мест, училка перешла в нижний регистр и с криком «Держи-и-и!» бросилась за пацаном. А тот уже несся вдоль ларьков, озираясь и прижимая сумку к груди. Я хохотал как помешанный, вокруг осуждающе бубнили. Ванька жался в комок, виновато охал и пятился к выходу. День начинался не так уж и плохо.

Конец же дня выбил у меня из-под ног хлипкую скамеечку, и я повис как в петле, задыхаясь и дергаясь, и ничего не мог изменить.

Когда Хасс явился первый раз, мне было пять. Невысокий, грузный, с бегающими глазками, он шагнул через порог, и я сразу понял, что у нас не заладится. Осмотрев комнаты, Хасс скрылся в туалете, долго пыхтел там, потом коротко спустил воду и вышел, повеселевший.

– Как, Паша? – спросила мать.

Толстой рукой он подтащил ее к себе, чмокнул в шею и кивнул:

– Хатка хорошая. Принимай хозяина, малец.

Малец – это было мне, но я ничего не понимал и молчал, пытаясь найти на лице матери хоть какой-то ответ. Ответа она не давала, только жалась к Хассу и улыбалась незнакомо – так, будто больше не моя.

Я чувствовал это и позже – все время, пока Хасс жил у нас. Наверное, тогда он еще любил мать, и ей хотелось купаться в этой любви, даже такой, грубой и неумелой. Немного согреться, взять себе, побыть за кем-то. Она готовила тот же борщ, но теперь мы ели его втроем, гладила рубашки, маленькую и большую, и покупала газеты – для Хасса. Газеты пачкали пальцы и пахли незнакомо, читать их было скучно. Часто по ночам я слышал, как мать стонет в соседней комнате. Пугался, забивался под одеяло, давился слезами, но не бежал ее спасать.

Наверное, Хасс хотел, чтобы меня не было. Совсем. Но я был, худенький черноглазый птенец. Вил гнезда, метил территорию, прятал разные вещи – просто так и от Хасса. Не пакостил особо, но и не делался ручным, и это доводило его до бешенства.

Вообще, в бешенство Хасс впадал легко. Лицо наливалось вишневым, он кричал, махал руками, много раз повторял одно и то же. Мог дернуть, толкнуть, даже ударить. После лежал, обессиленный, взмокший, и мать носила ему лед в полотняном мешочке.

– Сгинь, гаденыш, – шипел Хасс, если я входил в комнату, – морду твою в котел!

Мать уводила меня, наливала чаю, гладила по голове. Шептала что-то теплое, но я все равно плакал, и чай мой остывал нетронутым.

– Ничего, мальчик, – говорила мать, – ничего, ты главное слушайся.

Я вроде бы и слушался, но Хассу этого послушания было мало.

Когда мне исполнилось шесть и два, Хасс сорвался. Не из-за меня, я лежал с температурой и смотрел ярко-желтые кудрявые сны. В тот день его выгнали с работы – в обед он выпил водки, раздухарился и полез в драку, напугав бригадира до кишечной колики. Обиженный, злой и все еще пьяный он пришел домой – за разрядкой, которую мать не могла ему дать. Я проснулся от ее криков, вскочил и услышал дикое рычание. Всхлипнул:

– Медведь?! Мама, там медведь?

Никто моих всхлипов не услышал.

Надо было забраться обратно – под одеяло, в самую глубину, чтобы медведь не нашел меня. Но я слез с кровати и на четвереньках, путаясь в широких пижамных штанах, пополз в коридор. Медвежье рычание перекрыл голос Хасса: «Стой!», и я решил, что он защищает мать.

Бум-м, бум-м – кто-то лупил по стенам, с потолка сыпалась штукатурка. В приоткрытую щель я увидел – никакого медведя нет. Только Хасс. Он таскал мать за волосы, рвал на ней одежду и скалился:

– Стой, стой, стой!

Она слабо отбивалась, скулила, на руках ее была кровь.

В свои шесть и два я знал, что можно умереть. Но все равно побежал на них, громко крича и захлебываясь. Бил, царапал, грыз, пока не потерял сознание от боли. Но даже там, в небытии, не мог остановиться и простить.

Я сжал кулаки, и царапины от вчерашнего стекла остро напомнили о себе.

На рекламном щите, поверх банки с шоколадной пастой, был наклеен он. Тот же рыхлый нос, редкие волосы, глаза как у больной свиньи, так же вздернут левый угол губ. Вот только шрам на подбородке новый и морщин больше, чем в прошлый раз. Я смотрел, узнавал, читал, и асфальт плыл у меня под ногами.

Разыскивается Хасс Павел Петрович, 50 лет.

Находится в состоянии психической нестабильности. Опасен для окружающих.

При встрече не вступайте в контакт. Позвоните в полицию.

Куртка мокла, тяжелела, тянула вниз, по лицу бил холодный дождь, а я стоял, не двигаясь, ловил ртом крупные капли и ждал. Ждал, когда мир перестанет качаться и снова начнет работать мозг. Мимо шли люди, толкались, бурчали «встал на дороге», но мне было все равно. Я не мог и не хотел шевелиться.

Тогда, в шесть и два, мать приезжала в больницу, кормила клубникой и клялась, что больше мы его не увидим. Мы и не видели, вернее, она не видела. А я увидел, года через три, когда шел из школы. Возле старого рыбного он пил разливное пиво – торопливо, жадно, причмокивая на пол-улицы. По стенкам кружки и толстым пальцам, пузырясь, ползла белая пена. Из-за ларька, где я спрятался, было видно все – серый костюм с мятой полоской галстука, мутные глаза, небритый подбородок и два чемодана, перетянутых веревками. Я знал, что мал и слаб, что не могу прямо сейчас броситься и растерзать этот гнусный кусок сала. Нужно было выследить его, расставить силки, и вот тогда…

Я шел за ним до вокзала. Дрожал от возбуждения, строил планы, представлял всякое, о чем бы не решился сказать даже матери. А на вокзале он купил два пирожка, бутылку колы, газету и сел в поезд, идущий до Волгограда. Глядя на Хасса, заталкивающего на третью полку огромные чемоданы, я подумал: «Не вернется». Подумал и разревелся так, как не ревел уже несколько лет. Хасс уезжал, может быть, навсегда, а я оставался здесь – маленький, слабый и не отомщенный.

И вот он вернулся, да еще и знаменитым. Портреты по всему району, на каждом заборе: «Хасс, Хасс, Хасс». Полиция сбилась с ног. Ищут по проспектам и подвалам, ждут страшного, видят кошмары, но не могут найти. А я найду. Чего бы это ни стоило. Теперь мне шестнадцать, у меня крепкие руки, отличные связи и более чем здравый рассудок. На этот раз я успею, и он получит свое.

Глава 4

Да и нет

Сегодня на пересечении улиц Металлостроя и Куйбышева произошло нападение на Ольгу П. двадцати восьми лет. Потерпевшая утверждает, что к ней подкрались сзади и надели на голову полиэтиленовый пакет, после чего несколько раз ударили тупым предметом и начали душить. Судя по направлению ударов, нападавший был невысокого роста…

– Кыш, кыш, чего уставились? – Физрук Святогор прикрыл собой телевизор и замахал журналом. – Кыш, я сказал!

Молочно-бледные, девицы высыпались из его каморки в зал и встали неровным кружком. Держались за руки, касались локтей и бедер, чтобы чувствовать свое – теплое, живое, не полиэтиленовое. Даже Женю не оттеснили, приняли, ввязали в хрупкий узор.

– Металлостроя и Куйбышева… рядом совсем, – выдохнула Алине в ухо овца Анютка.

– А я через это место в школу хожу, – поежилась Карина Дасаева.

– И я, и я, – зашептали вокруг.

– Да хватит вам! – прошипела Ермакова. – Нагнетают стоят! Кто сказал, что это он? Мало разве идиотов?

Алина покачала головой – не мало, конечно. Но в глазах Ольги П., отекшей, потерянной, бледной, пульсировал страх, и этот страх летел с экрана жгучими солеными брызгами. Так боятся не идиотов, нет. Это ужас перед тем, что выше твоего понимания, перед тем, что приходит из ниоткуда и властно, неизбежно утаскивает тебя в никуда.

Резкий свист порвал душную тишину, пролетел под потолком, разметал девчоночий круг.

– Па-строились! Па-живее! – Святогор изображал приподнятость. – Мужики, еще живее, ползете как улитки в гору! Равняйсь, смирно, напра-во! Бе-гом! Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Молодцы!

И так теперь всегда – бежать, бежать, три-четыре, раз-два. Переставлять ноги, сглатывать комок, терпеть острую спицу в боку. Без отдыха, без остановки. Иначе – он, пакет из супермаркета, в котором уже ничто не имеет значения.

– Стой, раз-два! Переходим к упражнениям. Упражнение первое…

Ермакова, разминаясь, задела Алину локтем.

– Ой, прости!

– Да ничего.

– Если честно, я в полном ахтунге… а ты?

Алина потянулась к носкам кроссовок и буркнула куда-то в пол:

– Аналогично.

– И что делать? – Изящное приседание.

– Не знаю.

– Слышьте! – Мотая головой, к ним подобралась овца Анютка. – Кажись, у меня того… понос начинается.

Ермакова сморщила носик:

– Говорила тебе, не жри салат!

– Не-е-е, – проблеяла Анютка. – Это не салат. Я… боюсь.

– Мах ногой, раз-два! Мах другой, три-четыре!

Алина присела и сделала вид, что завязывает шнурок. Руки у нее ходили ходуном. Вот бы тоже больной живот – сбежать, спрятаться и не слушать этого всего.

– Маши, Седова, маши! И ты, Шишкина, маши, не останавливайся!

– Машу, машу, – просипела Анютка и задрала правую ногу.

– В Колумбии, – заговорили сверху Жениным голосом, – маньяков никто не боится. Потому что полиция опытная, и ловит их на раз-два!

– Раз-два, поворот, раз-два, поворот! Седова, совесть имей! Будешь филонить – двадцать отжиманий!

– Заткнись, блаженная! – вскинулась Ермакова. – Колумбия у нее. Тошно уже от тебя!

Тошно… Да, совсем тошно. Алина поднялась и крикнула:

– Святогор Юрьевич, мне плохо. Можно выйти?

– Да иди, иди, – сдался Святогор, – но двадцать отжиманий – должок!

Алина вцепилась в подоконник, давно не мытый и оттого волнистый, как речное дно. Задержала дыхание. Не хватать ртом воздух, не глотать, спокойнее, спокойнее. Так ее учил доктор – молодой, кареглазый, с девичьи круглой родинкой над верхней губой. Года два назад Алина была в него влюблена, а потом прочитала в интернете про какой-то там перенос. Вроде это правило такое – влюбляться в своих психотерапевтов. Алина подумала-подумала и разлюбила его, а через месяц доктор сказал, что больше ей не нужен. Как знал. Мама ужасно расстроилась тогда. Ходила к главному, требовала другого врача, кричала: «Они бросают девочку». А девочка радовалась нежданной свободе и ни о чем не жалела.

Школьный двор был пуст, ветер гонял по нему сухие листья. Тополя этой осенью ссыхались рано, еще зелеными, и дрожали полуголые, и грустно качали ветками. Алина прикрыла глаза. Не дышать глубоко, не сжимать пальцы, царапая ладони ногтями, не… Сквозь опущенные ресницы она увидела, что посреди двора стоит человек. Худой, длинноволосый, в толстом свитере и рыжих ботинках. Зяблик!

– Зяблик! – закричала Алина сквозь стекло.

Он, конечно, не услышал. Тогда Алина, гремя рамами, распахнула окно и крикнула во всю грудь:

– Зябли-и-ик!

«Ну заметь же, заметь меня, я здесь, на третьем этаже!»

Зяблик поднял голову, округлил рот в насмешливом «О!», помахал белоснежно-забинтованной рукой.

– Подожди, я сейчас спущусь!

Она кинулась вниз, перепрыгивая через ступеньки, задыхаясь. Охраннику бросила:

– Мне надо, ко мне там пришли!

Вылетела во двор, раскрасневшаяся, почти счастливая, и встала, озираясь. Никого во дворе не было. Только так же метались больные листья и висела в воздухе мелкая взвесь начинающегося дождя.

Охранник, пожилой, с неровной лысиной, выскочил вслед за Алиной, догнал ее, схватил за рюкзак.

– Кто пришел?

– Никто, показалось. Отпустите меня!

Он отпустил. Потом неловко, как бы жалея, погладил Алину по плечу.

– Время такое. Верить никому нельзя. Слышала про Металлостроя? Вот то-то же.

– Я думала, это мой друг, – шмыгнула носом Алина, – он нормальный!

– Вот и хорошо. Но если явится кто странный, незнакомый, говори мне, поняла?

Алина кивнула. Зяблик, разумеется, был странным и незнакомым, но она бы скорее откусила себе палец, чем стала кому-то о нем говорить.

В том, что Зяблик приходил, Алина нисколько не сомневалась. Он был, он стоял там в своих рыжих ботинках и махал ей рукой. Со встречи на пустыре прошло двенадцать дней, и за это время Алина видела его только два раза. На третий день они встретились в магазине. Зяблик, напевая «Мы красные кавалеристы, и про нас…», прошел мимо и прихватил из ее корзинки баночку с йогуртом. Алина крикнула: «Зяблик!», но он сделал вид, что не заметил.

Вечером пятого дня Алина брела мимо брошеного дома на Куйбышева. Солнце через битые окна прокалывало его насквозь. Алина загляделась на мшистые стены, некогда крашенные желтым, треснувшие доски, плети дикого винограда, убегающие вверх. Оттуда, сверху, со второго этажа, на нее смотрел Зяблик. Смотрел совсем недолго, только и успел, что прижать палец к губам и показать – иди своей дорогой.

В тот вечер Алина спросила у Яндекса, как выглядит зяблик. Птичка оказалась розовощекой и розовогрудой, с серой прической и пестрыми крыльями. Алина когда-то видела таких в парке. Почему зяблик? – в который раз удивилась она. Загадка не отгадывалась, и Алина решила подождать – до новой встречи с Зябликом.

Но с шестого дня по двенадцатый его не было. Нигде. И даже Игорь, от которого мягко влажнели ладони и сбивалось дыхание, не мог спасти ее от подступающей тоски.

Игорь так и сидел с Алиной на уроках, хотя некоторые звали его к себе. Особенно старалась фифа Ермакова – подходила, качая бедрами, смотрела ласково, крутила на пальце русый локон. Говорила: «Как, Игорек, не надумал ко мне перебраться?» Он, нисколько не смущаясь, отвечал: «Знаешь, Инга, наверное, нет». Ермакова улыбалась: «Ну зря, зря», – и в глазах ее плескалось разочарование. Алина сидела тихой мышкой, опасаясь, что однажды фифина обида прольется ей на голову помоями и дегтем. Но фифа, видно, не считала Алину соперницей. По правде говоря, не считала так и сама Алина, даже в те невозможные минуты, когда Игорь, чуть краснея, шептал что-то вроде «привет, принцесса» или «рад тебя видеть». Ей хватало мягкого голоса, запаха – тех же смолы и гвоздики, и робкой надежды, что все это будет здесь, рядом, хотя бы еще сорок коротких минут.

Через новую неделю Зябликового отсутствия Игорь прислал эсэмэску: «В 15.00 у Вареньки». Шла проверочная работа, и Алина не сразу прочитала сообщение. А когда прочитала, выронила телефон. Он упал под парту и привычно развалился на две части, выплюнув аккумулятор. Алина, чертыхаясь, полезла за останками. И тут же следом сполз Игорь – помогать. Собирая телефон, он тихо спросил:

– Придешь?

Алина помотала головой, и оба они выбрались наружу.

– Да или нет, скажи!

– Нет.

– Седова, Ситько, что за эквилибры? – укорила их Борисовна.

– Простите, – развел руками Игорь, – мы телефон лечили.

– В доктора играли, – пробасил верзила Горев, и с задних парт полетели короткие смешки. Борисовна постучала карандашом по столу и приоткрыла форточку.

Стало почему-то неприлично хорошо – неспокойно, негладко, но очень светло. Алина бросила писать и плескалась в этом свете, смеясь и разбрызгивая жаркие капли. Сегодняшнее «нет» оказалось другим – оно не было злым и отчаянным, как все предыдущие «нет». Оно не прятало ее за щетинящимся колючей проволокой забором. Оно брало за руку и вело к маленькой калиточке, за которой и у таких, как Алина, может быть немного счастья. Сегодня, уже сейчас, в пятнадцать ноль-ноль, Игорь будет ждать в кабинете Вареньки. Будет, будет, несмотря на сказанное «нет». И там… Она не знала, что случится, но хотела этого и дышала часто и глубоко – совсем не так, как учил ее доктор с родинкой.

Варенька поливала цветы из розовой лейки. Наклоняла носик к самым корням, и вода сразу уходила в землю. Игорь в накинутом пиджаке стоял рядом, Варенькины пышные кудри касались его плеча. Солнце гладило им макушки, и это было так по-домашнему, так тепло, что Алина вдруг испугалась. Спина намокла ледяным, словно туда засунули мороженое. Да, все предельно просто. Дура набитая! Тебя позвали сюда не любить. Тебя позвали стать, как там говорится, слово такое гадкое… наперсницей? Шелковая паутина, сплетенная полчаса назад, порвалась в десяти местах. Алина хрипло закашлялась.

Варенька поставила лейку и обернулась.

– А вот и ты, Алиночка! Отлично! Игорь сказал, вы хотите литературные журналы почитать. Но я их домой не даю, а здесь – пожалуйста. Кому какой номер?

– Вы нам покажите, где лежат, – попросил Игорь, – а мы выберем.

– Вот шкаф, смотрите, три полки, по годам. Выбирайте, а я на педсовет. И умоляю, поаккуратнее!

Шлейф Варенькиных духов медленно таял, и вместе с ним таяло и высыхало мороженое у Алины за шкиркой. Солнце било в глаза, и от этого Игорь плавал в ярких красно-зеленых кругах. Хотелось плакать.

– Так-так-так, все же пришла. – Игорь открыл шкаф, наугад вынул два журнала и бросил их на парту. – Садитесь, мисс, будем читать.

– Но я… думала…

– Что ты думала?

Алина пожала плечами и протерла слезящиеся глаза.

– Ты думала, я позвал тебя на свидание?

Это был сильный удар, наотмашь. Жесткими пальцами Алина застегнула верхнюю пуговицу кофты и выдавила:

– Нет, конечно.

– Ну и зря. – Игорь подошел близко-близко, такой чужой, непонятный и расстегнул кофтину пуговицу обратно. – Я ведь позвал, понимаешь?

Его руки легли Алине на плечи, сжали, поползли скользкими змеями по спине и шее. Чуть сильнее, чем обычно, запахло гвоздикой, сразу закружилась голова и заплясали по стенам солнечные зайцы. А со стен смотрели важные, сильные, хитро прищуренные, много раз обнимавшие кого-то писатели. Они смеялись над Алиной и ее детским страхом и показывали на нее пальцами. Запах гвоздики стал вязким, начал душить, в глазах потемнело. Алина вырвалась из Игоревых рук, подхватила рюкзак и, натыкаясь на парты, полетела вон из класса.

В дверях она врезалась в Алекса Чернышева. Тот сгреб ее в охапку, прижал к кожаной куртке, встряхнул:

– Куда? Почему бежим?

– Дурак! – закричала на него Алина. – Дурак, дурак! И трогать меня не смей!

– Ты что? – опешил Чернышев.

Но Алина уже не слышала. Рыдая в голос, она бежала по коридору и повторяла: «Мама, мама, помоги мне, пожалуйста, помоги».

Огромный дом в сто тысяч квартир вырос у Алины на груди. Высовывал языки лестниц, лизал нос и щеки, глядел слепыми окнами, душил занавесками. В животе у дома пело радио, тикали часы, булькая и пенясь текла вода по кишечнику водопровода. Двери были заперты на замки, и тех, кто не успел выйти, дом переваривал, как вчерашнюю кашу. Алина хотела туда, внутрь, жала кнопки домофона, но слышала только чавканье и хруст, хруст и глухое чавканье.

– Пей, пей. – Мама толкала ей в губы пластиковый стакан.

Горько, очень горько. И зубы ломит от холодной воды. Воды так много, что можно утонуть. Вот она уже по шею, и в окна дома врываются кудрявые буруны. Дом рушится, складываясь пополам, и под его обломками Алина почти теряет сознание. Надо бы бежать, но бежать некуда, и остается только глотать пыль и кашлять, и тонуть в мутной жиже, бьющей из лопнувшей трубы…

– Ну вот, вот, уже лучше, видишь?

Она видела, да – как одна ее рука держит другую, как черная муха мечется по стене, как дрожат бусинки пота на склонившемся над ней лице.

– Я вижу, мама.

– Хорошо, милая. Отдыхай, а я с тобой посижу.

– Не надо, пожалуйста. Теперь я сама.

Мама покивала, расправила на Алине плед и вышла. Дверь за ней плотно закрылась, и стало тихо.

Через минуты тишины Алина поняла, что лежит в кабинете завуча, Ильи Петровича. На спинке стула висел пиджак – полосатый, с каким-то значком на лацкане. В кресле, под ворохом газет, пряталась мягкая шляпа. Незнакомо пахло одеколоном и табаком, таких запахов в Алинином доме не было.

Ноги согревались, и плечи потихоньку превращались из каменных в живые. Ну что же. Она почти успокоилась, перестала трястись и падать, но в ту точку, с которой все началось, вернуться уже нельзя. Вернуться, чтобы не струсить, не вырваться и не сбежать от первого поцелуя, как от вавилонской чумы. Она приходила и раньше, эта многоэтажная мгла, что хватает и тащит, и вяжет – стоит только зазеваться, дать себе чуть-чуть воли, отомкнуть один из замков. Приходила случайно, мягкой походкой, виляя обрубленным хвостом. Ниоткуда, из тех невозможных мест, где хриплые Хассы рвут повзрослевших девочек на мелкие куски.

Но ведь не было же… никогда ничего не было.

Алину наблюдали разные врачи, с родинками и без, мгла светлела, редела, но все равно жила внутри и вновь сгущалась там, где ее совсем не ждали. Мама требовала у врачей лекарства, они выписывали, Алина пила. Мама каждый день вглядывалась в Алинино лицо. Мама указывала, запрещала, хищно нависала над. Алина впитывала и слушалась, и училась отличать обычное от своего – того, что нужно прятать на самом дне. Тем более, если на этом своем стоит жирная печать «нельзя».

– Игорь, – сказала Алина и всхлипнула теперь уже легко, без истерики.

Первый красивый мальчик, которому она понравилась. Да что там, просто первый мальчик, которому захотелось прикоснуться к ней. Не дружески, как Ванька – «эй, Алинка, – хлопок по плечу – привет, дай алгебру списать», а с настоящей взрослой нежностью. А она по привычке все испортила.

– Пожалуйста, пожалуйста, – твердила Алина, – пусть Игорь простит меня. Я обещаю, я исправлюсь, я не буду ему мешать.

Слезы катились, затекали в уши, щекотались там как маленькие мыши. Диван кожано поскрипывал. Из окна тянуло свежим, и бумаги на столе тихо перешептывались. Что-то было еще такое… кожаное. Ах, да! Алекс Чернышев, он же Винт. Встал, словно столб на дороге, растрепанный, злой, схватил до синяков. Вечно он где-то рядом, вечно смотрит с осуждением. А за что, позвольте спросить? Алина повернулась на бок, сложила руки под щекой. Ну его, этого Винта. Звонка, прозвонившего с восьмого урока, она уже не слышала…

Игорь, как ни странно, не обиделся. Шутил, подмигивал, приносил из столовой горячие пирожки с лимоном и давал Алине откусить. Она, обжигая губы, кусала, хоть и не любила кислого, а по утрам черной тушью красила ресницы. Но приходил вечер – с тенями, шорохами, гулкими шагами и пустотой. Хватал за волосы, шипел в спину, глядел полумертвыми глазами Ольги П., тянул на одной ноте: «Хас-с-с-с». Алина ждала, озиралась, искала в толпе и проулках. Но Зяблик не появлялся, как будто птица Алининой удачи прогнала его из старого гнезда.

В дверь звонили. Яростно, долго, нетерпеливо. Алина открыла и отпрянула, сметенная ярко-синим ураганом.

– Хо-хо-хо, девчонка! – Ураган, не снимая куртки, бросился ей в объятия. – Тощая-то какая, мать вообще тебя не кормит?

Они смеялись, держались за руки, одинаково морщили носы – крепышка Кира с глазами-блюдцами, гвоздиком пирсинга в ноздре и мелким бесом мальвинистых волос и бледная, но счастливая моль Алина, давние подруги, которые не виделись уже месяца полтора.

– И вновь я посетил! – Кира скинула пыльные «гады» и рванула в кухню, оставляя за собой дорожку дымного запаха. – Чего морщишься, попахиваю? Ну так из леса, вестимо. Вон, штаны еще не стираные.

– Как поход-то? – улыбнулась Алина.

– А суперско! Папахен рубил дровищи и песнопел как ангел! К нашей палатке стекались массы. Но я кремень. Я нынче, няня, влюблена.

– Да ты что?! – ахнула Алина. В прежние времена на такие вещи у Киры был наложен строгий мораторий.

– Вот так, да, неисповедимы пути-то. – Кира забралась с ногами на стул и хлебнула из Алининой чашки. – А ты, дитя мое, при мужике?

Дитя скромно оправило халатик и кивнуло:

– Кажется, да.

Кира слушала про первосентябрьскую линейку, про конфету, что теперь лежит в кустах на пустыре, про греческий профиль, Вареньку, жаркие руки на Алининой спине, и глаза ее из блюдец превращались в столовые тарелки.

– Ну ты, мать, даешь! Втюрилась! И, главное, какую особь отхватила, тихоня ты наша. Ладно уж, съеду с нашей парты, не боись. Сиди со своим Ромео.

– Спасибо! – Алина потерлась щекой о Кирино плечо. – А твой парень – он кто?

– Э-э-э… понимаешь ли, милая… он мне пока еще не парень. Предстоят бои.

– А шансы какие?

– Немалые, красотка, немалые. А пожрать есть чего?

Алина вытащила из холодильника колбасу и вчерашний арбуз, чуть розовый, но очень сладкий, с редкими глазками темных косточек. Соорудив трехэтажный бутерброд и криво покромсав арбуз, Кира резко выдохнула.

– Как на духу, малышка. Этот недопарень – Ванька Жук, дружбанчик твой толстощекий. Такая вот петрушка. Ну, за любовь! – И она вгрызлась в арбузный кусок до самой корки.

Алина вдруг вспомнила пухлую Ванькину ладонь, золотую цепочку и шепот: «Хочу подарить одной». Вот дела! Наверное, классно, когда твои друзья везде целуются и ходят за ручку. И ты как будто с ними, и тебе тоже хорошо.

– Думаю, Кирюха, бои будут недолгими. Есть подозрение, что и ты ему того самого…

– Откуда инфа? – оживилась Кира.

– Из сердца моего. Как говорится, чую.

– Чует она. Ну-ка, накинь колбаску.

Алина отрезала кусок колбасы и подбросила к потолку.

– А-а-ап! – Кира вскочила и поймала кусок ртом, футболка ее немного задралась.

– А это что?!

На животе с правой стороны, пониже пупка обнаружилась птичка с красной грудкой и пестрым крылышком.

– Точняк! Про татуху-то забыла! – Кира любовно погладила птичку. – Клевая, да?

– Это зяблик, – сказала Алина и тоже провела пальцем по картинке.

– Сама ты зяблик! А это снегирь, зерцала-то протри.

Алина послушно согласилась, мол, да, точно, снегирь. Собрала арбузные корки, протерла стол, задернула занавески, спрятав кухню от уличных сумерек. И поняла, что не расскажет про Зяблика даже Кире, вот этой Кире, которая держит ее за руку последние десять лет. Не расскажет, потому что Зяблик – личное, куда более личное, чем Игорь, и сказать о нем – значит потерять его навсегда.

– А я такое радио нашла, укачаешься! – Кира включила старый Алинин магнитофон и покрутила ручку настройки. Из динамиков полетели скрежет и вопли, словно кто-то пытался выкричать песок, осевший в горле.

– Жутко, – поежилась Алина.

– Мертвый металл, детка, не для слабаков.

Хлопнула входная дверь, мама вернулась с работы. Алина сквозь хрип мертвого металла слышала привычное – вот мама скинула туфли, повесила в шкаф плащ, взяла пакет с продуктами и понесла его в кухню. У зеркала в коридоре задержалась, но только на секунду, вздохнула и зашелестела тапками дальше. Что-то поставила в холодильник, сполоснула руки, зажгла под чайником газ. Сейчас она войдет и скажет: «Девочки, привет!», – а потом: «Кира, да ты поправилась!»

– …Да ты поправилась, Кира, молодец! Моя-то, видишь, глиста глистой. А с волосами что? Синькой красила?

Кира расхохоталась:

– Ну вы даете, теть Вик, синькой! А жиру нет, все мышца́, во, трогайте!

– Что орет-то у вас так? Будто режут кого.

– Радио, теть Вик. Наше местное, прикиньте! – И Кира выкрутила громкость почти на максимум. – Вы же учитель, вам в тренде быть надо, хоть малек послушайте.

– Ладно, ладно. – Мама села на краешек кровати. – Только потише, умоляю!

«А теперь минутка новостей, чуваки, – сказало радио и сипло хохотнуло. – Знаменитые „Братья Га“, гнусные рэперы с Поволжья тащат в этот город свои телеса. Билетики дешевые, закупайтесь и вэлкам на концерт!»

«Да-да-да, – затараторил другой голос, – пацаны зажгут в клубе „Предел“ на Коммунаров, 8. Концерт почти ночной, так что ходим кучками, господа и дамы. В нашем некогда тихом райончике все еще орудует маньячилло».

«Страшный и ужасный! – захлебнулся от восторга первый. – Хасс-с-с Павел Петрович. Наш, местного розлива. Здесь родился да не пригодился. В другой городишко съехал вместе с крышей. Наворотил там дел, говорят, чуть не скальпы снимал, а теперь вернулся, гадкий гад, и резвится. Йо-хо-хо, ходим кучками, господа и дамы, ходим кучками».

Кира выключила радио, посмотрела испуганно на маму.

– Теть Вик, это правда?

– Правда, Кира. Город совсем с ума сошел. Сегодня у меня сумку украли в автобусе, представляете? Мальчик, вот такой, как мои, лет восемь ему, не больше. Беспризорный, видно. Две пачки тетрадок пропало. Хорошо, телефон с кошельком в карман положила. Противно, аж слов нет.

– Еще бы! – Кира покачала головой. – Но вообще, согласитесь, теть Вик, сумка у вас беспонтовая была. Туда ей и дорога.

– Точно, – рассеяно подтвердила Алина, сумки и правда было не жаль. Она думала о другом – о том, что все они, Алина, Кира, мама, в страшной опасности. В городе чума пополам с холерой, улицы отравлены и утоплены, мир рушится, как дом из Алининых кошмаров. Жизнь утекает из сжатых кулаков.

А Зяблика все нет и нет.

Воздух был влажным и легким, будто разлитым из молочной кружки. За школой, в низинках, висели клочки тумана. Деревья ежились, теряли листья, и те с хрустом падали в мягкие лапы желтеющей бузины. Руки совсем замерзли. Алина бросила грабли и полезла в карман – за перчатками.

– Развели тут субботники! – Кира лысеющей метлой гоняла по площадке пыль. – У детей и без того треш с угаром – лето сдохло, а они…

– Здорово же! – широко улыбнулась Женя и поправила сползающую шапочку. – Мы вместе, и красиво так… и кленами пахнет. Вот в Канаде осенью…

– Ра-асцветали яблони и груши! – Тонкий голос эхом полетел над рощей. Варенька в теплой курточке и лихо заломленном берете сгребала в кучу яркие листья. – Ну что же вы, подтягивайте!

– А гори оно все! Поем и скачем! – Кира вскинула метлу, как знамя. – Тыгдым, тыгдым, тыгдым!

Женя, смеясь, побежала за ней.

– Выходи-ила на берег Катюша! – нестройный хор взвился и утонул в наплывающей мороси.

Начинался октябрь, ранний, хлесткий, с мокнущей обувью и кленовыми фейерверками. Город натащил в берлогу мха и ельника, взбил подушки, притих перед зимней спячкой. Притих и Хасс Павел Петрович. Портреты его сырели, слетали со стен, втаптывались в грязь. Поговаривали, что он ушел из города или даже вовсе умер. Но Алина почему-то знала – он здесь, рядом, и таяла под октябрьским дождем, и ничем не могла себе помочь.

– Да кто так гребет, кукла? – Сильные руки выхватили у Алины грабли.

Алекс Чернышев, он же Винт. Как всегда, взъерошенный, хмурый и самый-самый умный – последние три слова Алина мысленно взяла в кавычки.

– Вот, смотри! – Шварк, шварк. – И площадь уборки больше, и тебе легче.

– Сам и греби, раз умеешь. Нашелся тут!

Алина отвернулась от Чернышева и пошагала прочь – просто так, никуда, лишь бы подальше от этого зануды. Учит, учит. Что ей, учителей мало?

За углом Ванька в горчичного цвета пуховике, круглый, как колобок, запихивал листья в мусорный пакет. Челочка его прилипла ко лбу, и весь он был взмокший, усталый и какой-то несчастный.

– Ты чего, Ванька?

– Да посмотри, как Ермакова вокруг Игорька увивается!

Алина посмотрела. В живот воткнулся тяжелый крюк и стал тянуть вниз, к исчирканному метлами асфальту.

– А тебе-то, Вань, какое дело?

Ванька потянулся к Алининому уху:

– Никому не скажешь?

– Не скажу, не бойся. – Алина чуть отстранилась.

– Она мне нравится.

– Кто? – не поняла Алина.

– Ну Инга… Ермакова. Спать не могу, жрать не могу, все время ее хочу. Я-то ей не больно сдался – мордой не вышел, понимаю… Надо бы к чертям, а фигушки, не выходит. Как в капкане, что ли.

Вот те раз! Значит, в то время, пока Кира спит и видит Ваньку в нежно-розовых снах, этот самый Ванька… влюбился?! В беспросветную фифу Ермакову? Значит, и цепочка золотая, на улице найденная, вовсе не для Киры была. И не будут, значит, Алинины друзья ходить за ручку и целоваться там и тут.

– Не, ты посмотри, посмотри! – Ванька скрипел зубами. – Как она его обхаживает!

– Хватит, Вань. Давай работать.

Алина взяла охапку листьев, сунула в мешок. Потом еще и еще одну. Перчатки мокли, шапка лезла на глаза, и вскипала черным варевом непрошеная злость – на фифу, Игоря, Ваньку, на всех, кто мог бы любить, но почему-то не любит или любит не того. Ну почему, почему нельзя, чтобы радость перепала всем? Просто так, даром. Чтобы не надо было махать кулаками, врать, плести интриги и все равно проигрывать тем, у кого длиннее ноги, круглее попа и толще кошельки.

Вот сейчас, пока Алина вкалывает и потеет, хитрая фифа топчет каблучками ее, Алинино, счастье. Маленькое, пока не родившееся, испуганное, но уже живое. И потому придется ломать себя, бежать вдогонку, драться, в общем-то, ни на что не надеясь. Всего этого Алина не умеет, но ей придется научиться. И теперь, если Игорь захочет поторопить события, она не станет ему мешать.

– Воды, срочно воды! Жук, бегом, одна нога здесь, другая там!

Физрук Святогор кричал и раскидывал граблями кучу подожженных листьев. Из глубины кучи валил густой пахучий дым.

– Дерюгин, голову оторву за такие дела!

– А чего, нельзя, что ли? – Дерюгин злился. – Все жгут, а мне нельзя?!

– Зря вы, Святогор Юрьевич, – укорила физрука отличница Карина. – Медведь плохого не хотел. Только погреться.

– Да нельзя жечь-то, понимаешь? Вообще нельзя! Ни тебе, ни мне, ни медведю, ни зайчику, никому!

Прибежал Ванька с ведром воды и залил неслучившийся костер. Все стояли вокруг и смотрели, как тает над горелыми листьями последняя струйка дыма.

– Жалко, – вздохнула Женя, – красиво горело.

– Дымило, а не горело, – буркнул Святогор и добавил: – Седова, метнись-ка наверх. Там у Аллы Борисовны цитрамон вроде был. Голова от вас пухнет, бандиты.

Алина кивнула и поплелась за таблеткой. Вечерело. Туман сгустился, придвинулся, и казалось, что кусты у спортплощадки тонут в разбавленном молоке. Школа уютно светила окнами, звенела голосами – в актовом зале репетировал хор, обещала тепло.

В вестибюле сидел одинокий Климов из маминого класса. Уже одетый, он прятал нос в толсто намотанный шарф и читал учебник.

– Ты чего тут? – спросила Алина.

– Папа опаздывает. А одному нельзя, там маньяк детей ест.

– Да ну тебя! Перестань!

– Ест-ест. – Климов сдвинул бровки и легко толкнул Алину в живот, мол, иди, не мешай читать.

Алина было пошла, но тут входная дверь хлопнула так громко, что оба они вздрогнули, а Климов даже выронил учебник.

– Вы чего, испугались? – Игорь в распахнутой куртке, с кленовым букетом стоял на пороге и улыбался Алине. – Вот трусы-штаны. Держи цветочки-то!

Алина спрятала лицо в янтарные листья и едва не заплакала. От радости, конечно. И чуть-чуть от зло-радости. Потому что фифа Ермакова осталась мерзнуть в тумане. А она, Алина, здесь, с Игорем, и в руках у нее – подарок, самый первый и самый настоящий.

Борисовны в классе не оказалось. Но свет горел, и сумочка – сундучок из твердой кожи – все еще стояла на учительском столе.

– В сумке, наверное, цитрамон, – посетовала Алина, – ждать придется.

– А может, там? – Игорь выдвинул ящик и приподнял какие-то бумаги.

Алина полезла было в тот же ящик, но по дороге ткнулась Игорю в плечо, да так и осталась. Хотелось обнимать сильное гибкое тело, гладить его, вдыхать тонкие запахи. Но и этого Алина не умела. Мама не учила ее нежности – только долгу. А долг сейчас велел вести себя скромнее.

– Мир злокознен, – тихо сказали сзади, – все воруют, даже чада.

– Что?! – хором спросили чада и обернулись.

В дверях стояла высокая худая старуха и показывала пальцем на ящик, в котором Игорь искал цитрамон.

– Грешно красть.

– Послушайте, мы не крадем! – возмутился Игорь.

Старуха недобро зыркнула на него и медленно повторила:

– Грешно.

Потом подошла ближе. В ее некрашеных волосах, туго скрученных в узел, торчала шпилька.

– А ты, маленькая женщина, не склонна ли к разврату?

– Я? – Алина испуганно отступила. – Н-нет.

– Мужчину трогаешь, – покачала головой старуха и снова добавила: – Грешно.

Игорь фыркнул:

– Вы еще скажите, что у нас в стране секса нет!

– Ума у тебя нет. Девку на дно тянешь.

Игорь театрально схватился за виски и пробасил:

– Вот ужас-то како-о-ой!

– Лидия Васильевна, здравствуйте! – Борисовна вошла в класс, и Алина с облегчением вздохнула. Кто ее знает, эту старуху, может, она сумасшедшая. Со взрослым человеком как-то спокойнее.

– И вам не хворать, Алла Борисовна. Ученики-то меры не знают. В столе вашем роются аки кроты.

– Игорь? – вскинула брови Борисовна.

– Мы за цитрамоном, – Алина поспешила на помощь, – у Святогора Юрьевича голова разболелась.

– Ну так он в сумке у меня. Вот, держите.

Игорь взял упаковку и подтолкнул Алину к выходу.

– Мы пойдем, Алла Борисовна?

– Идите-идите, темнеет уже, пора сворачивать ваш субботник.

В коридоре Игорь зашептал:

– Что за бабка, интересно? Давай послушаем, о чем они там. Я дверь не до конца закрыл.

– Неудобно, – смутилась Алина.

– Неудобно спать на потолке, – отрезал Игорь и приник ухом к щели.

Алина, чувствуя себя преступницей, устроилась рядом.

– Лидия Васильевна, вы меня простите, но ваши методы воспитания плохо сказываются на девочке, – говорила Борисовна, – с ней никто не дружит в классе.

– Не нужны нам друзья-охальники.

– Всем нужны друзья, Лидия Васильевна. И никакие они не охальники. У них возраст такой – строят модели межполовых отношений.

– Сын мой во браке строил! – обиделась старуха. – Потому и прибрал его с женою бог – там, у бога-то, чище. А меня тут оставил за девкой глядеть. Уж пятнадцать лет гляжу, как умею, и дальше буду. Не указ вы мне.

– Но поймите, Лидия Васильевна, у Жени большие проблемы. Еще немного, и может случиться беда.

– Беда – она всегда рядом. Случится, значит, на то воля божья. А мы с Евгенией по совести живем. И вам того желаем.

– Пойдем. – Алина потянула Игоря от двери. Ей вдруг стало нестерпимо стыдно – так, будто она, хохоча, вломилась в комнату с раздетым человеком.

Свет в коридоре не горел, только на лестнице, и лицо Игоря было бледным, с черными кляксами вместо глаз. Громко тикали настенные часы. В приоткрытую форточку летел бодрый голос Святогора, видно, ему стало лучше и без таблеток. Алина держала Игоря за руку и молчала.

– Ты чего? – удивился он. – Опять испугалась?

– Не знаю, может быть.

– Да это блаженной бабка! Такая же долбанутая! – Он покрутил пальцем у виска. – Яблочко от яблоньки.

Отчего-то стало противно, Алина отдернула руку. Но тут Игорь обнял ее за плечи, и мир покатился с горки – вдаль, за холмы и реки, туда, где цветут яблони и птица зяблик поет свою чистую песню.

Климова в вестибюле уже не было – непутевый папа наконец-то приехал за ним. Игорь посадил Алину на скамейку, а сам побежал к Святогору – отдать лекарство и отпроситься домой.

– Сегодня вместе идем, – сказал он строго, – и не спорь!

Алина не спорила.

Она думала о том, что Женя совсем, совсем одна. Ни папы, ни мамы. Бабушка – вот такая, с трескучим голосом и мерзлыми глазами, конечно, не в счет. Женю не любят в классе, обижают на физкультуре, даже некоторые учителя смотрят на нее косо. А она живет. Каждое утро встает, умывается, надевает простенькое платье, приходит в школу. Там слушает насмешки, после возвращается домой, но даже дома ее некому защитить. У Алины хотя бы есть мама. С ней можно посидеть рядышком, поболтать – пусть о ерунде, не о главном, но зато вслух. Даже поплакать можно, без истерики, чтобы не напугать. А с кем болтает и плачет Женя? Сама с собой?

Хор в актовом зале помолчал немного и снова разлился многоголосьем. В подсобке уборщица уронила ведро, и оно с грохотом покатилось по полу. Со стенда на Алину угрюмо посмотрел Павел Петрович Хасс. Кто-то подрисовал ему фингал, и от этого он стал еще страшнее. Если бы у Алины был отец, пусть даже безголовый, как у Климова, все шло бы по-другому. Он бы забирал ее из школы и вел за руку домой, и никакие хассы не крались бы за ними в темноте. Но отец сбежал от мамы, когда Алине исполнился год, а потом и вовсе уехал из города. То ли за новой жизнью, то ли за новой дочерью. Старой, уже ненужной дочери оставалось лишь надеяться, что он вернется. Все ведь когда-то возвращаются. Даже Хасс, как сказало Кирино радио, сел в поезд и приехал. Не вернется только Женин папа, и Женя знает, что ждать его не имеет смысла.

Фонари на Куйбышева горели через один. Из черноты на свет вытекали островки травы, листья, смятые окурки, иногда – лица, чаще усталые или злые. Жимолость плотным забором стояла вдоль домов, щетинилась, тянула кривые руки, цеплялась за куртки. Там, за месивом кустов, слышались грубые голоса, хохот, женские взвизги. Но все это не касалось Алины, потому что рядом с ней шел Игорь и в глазах его плясали голубые искры. Кленовый букет, буро-желтый, с запахом легкой горечи, чуть царапал лицо. Алина смотрела поверх листьев на ровные линии уха, шеи, светлых, недавно стриженных волос и пьянела все сильнее, хотя понятия не имела, как это – пьянеть.

– А домой-то не хочется. – Игорь потянулся и вопросительно посмотрел на Алину.

– Не хочется, – согласилась она.

– Тогда гуляем?

– Ну… да.

Это первое «да» было таким тихим и неуверенным, что Алина сама себя не услышала. Но Игорь все понял, взял ее за руку и повел в темную улочку со слепыми окнами домов. С каждым шагом отдалялись голоса, сумерки становились гуще, и крепче сцеплялись пальцы, сильные, горячие – с холодными и тонкими, как птичьи лапки.

У пивной будки с косым подоконником они остановились. Мяукала кошка – грустно, будто жаловалась, в канаве булькала вода, старый вяз ворчал и ронял дождевые брызги.

– Не бойся, – шепнул Игорь.

И снова – змеи, ползущие по спине, но теперь знакомые и оттого почти не опасные. Чужое дыхание – на щеке, шее, почти на самых губах… Вот сейчас, сейчас оно случится, и Алина наконец станет целованной. И это важно, потому что все, все уже по сто раз, даже Кира… Мягкие губы, такие мягкие… а у нее, Алины, сухие, искусанные… помаду нужно, прямо завтра…

– We will we will rock you! – грянуло у Игоря в кармане.

– Вот черт! – Он отпустил Алину и вытащил орущий телефон. – Алло! Да, пап! Нет, пап, я еще не дома. Ну догадайся, почему! Скажи маме… ладно, ладно, сам скажу…

Голос Игоря был гулким, словно затертым. Темнота забирала его, рвала на кусочки, прятала по углам. Алина не слышала слов, только оттенки – раздражение, нетерпение, обиду. Стало ясно, что вечер испорчен. Но Алине не хотелось в это верить, и она нарезала широкие круги, согреваясь и надеясь на продолжение.

– Отец чудит, срочно домой требует. – Игорь, хмурясь, смотрел мимо. От прежней нежности не осталось и следа.

– Пойдешь?

– А что мне остается. Давай до угла вместе, а потом разбежались.

– Как разбежались? – Алина тревожно огляделась. – Темно же, я… не могу без тебя.

– Не дури, а? – Игорь начинал злиться. – Тут идти минут двадцать, до проспекта – вообще пять.

– Ладно, я поняла, – сдалась Алина.

Игорь кивнул, развернул ее на сто восемьдесят, легонько подтолкнул. Но обнять – не обнял и за всю обратную дорогу не сказал ни слова.

Как только Алина осталась одна, улица схватила ее, сжала в объятиях, окунула в чернильную тьму. Слева разевал мутную пасть пустырь, справа щерился забор – невысокий, деревянный, с рекламными заплатками. Из-за него выглядывали краны с яркими точками на макушках. Фонари светили впереди, на проспекте, а здесь, у Алины, все было контурным, тусклым, будто вовсе не живым. Никто не шел ни навстречу, ни сзади, и это значило, что ей придется выплывать совсем одной.

Лямки рюкзака резали плечи – Алина набрала в библиотеке книг, простых, почти детских, с крупным шрифтом и героями, которые не душат на темных улицах. Книги, пока не прочитанные, радовать не спешили, тяжелили, тянули мохнатыми ручками вниз. Ничего, пусть так. Отвлечься, не думать, не слушать – просто переставлять ноги и смотреть вперед, туда, где горит свет, ездят машины и спешат по своим делам обычные люди.

А потом она услышала, что сзади кто-то идет, шаг в шаг. Сразу намокло под грудью и зубы больно прикусили язык. Шххх – подсохший Игорев букет разлетелся по асфальту. Алина остановилась, сдернула капюшон, сделала вид, будто роется в карманах. Прислушалась – тишина, лишь гудит вдалеке засыпающий город. Пошла, и снова – туп, туп, туп.

А если это – он, тот самый? С косой ухмылкой, тусклым взглядом и пакетом, в котором нельзя дышать. Идет, не скрываясь, пыхтит, топает, потому что здесь, в сизой глуши, он в своем праве. И остается только одно – ждать, когда жесткие руки сцепятся у тебя на горле.

Алина резко обернулась. Метрах в шести кто-то стоял. Не Хасс – этот был худой, высокий и, кажется, длинноволосый.

– Привет, – сказал он и осветил себе лицо зажигалкой.

– Зяблик! – закричала Алина. – Зябличек, ты!

Хотела кинуться к нему, но не посмела – а вдруг пропадет, растает, как только она шагнет навстречу?

– Чего тебе здесь? – спросил Зяблик.

Пламя красило его лицо оранжевым, лизало то нос, то кусочек щеки.

– Меня тут… бросили, – всхлипнула она.

– Ты что, фантик, чтобы тебя бросать?

– Нет, но…

– Глупо. Бродят тут всякие, а ты – фантик.

Бродят? Кто?! Алина чуть присела, заозиралась, стала зачем-то снимать рюкзак.

– Иди, – тихо сказал Зяблик и дернул подбородком, – домой.

И Алина послушалась, пошла.

Сначала нетвердо ступая, вздрагивая, а потом почти легко, без страха – как будто не было ни черноты, ни бешеного ублюдка, костью застрявшего в глотке старого города. Она знала – Зяблик идет следом, хоть и не слышала больше его шагов.

Над подъездом горела яркая лампочка. Алина остановилась на грани света, чтобы видеть, что там, позади. Негромко, вполголоса, позвала:

– Эй!

Ответа не было.

Тогда она, вдохнув поглубже, выпалила:

– Поговори со мной! Ты мне нужен!

– Посмотрим, – ответила темнота и весело добавила: – Туп-туп-туп-туп-туп.

Рыжие ботинки на толстой подошве уносили Зяблика в ночь.

– Совсем с ума сошла? Не знаешь, что в городе творится?! – Мама, налитая красным, кричала, и руки ее тряслись.

– Да еще только десять…

– Только десять?! Ты за окно посмотри, тьма кромешная! Телефон выключен, сама пропала. Как это понимать?!

– Я гуляла.

– С кем, с кем ты могла гулять так поздно? Кира вон дома давно.

Ответить маме было нечего.

Алина, не поднимая глаз, стянула куртку. Та выскользнула из пальцев и разлеглась посреди коридора. Плевать. Бросила туда же шарф и шапку. Сковырнула с ног ботинки. Ушла в свою комнату, с грохотом хлопнув дверью, и лицом вниз упала на кровать.

– Я вообще-то не закончила! – Мама в плохо запахнутом халате влетела следом. Ее кудряшки, распустившиеся за день, висели паклей.

– Ну чего тебе? – простонала Алина. – Я устала.

– Ты… ты как с матерью разговариваешь? Это кто же научил тебя?

Алина, закипая, прошипела:

– Да кто меня мог научить? Только ты! Или это кровь отцовская играет, а? Сама говорила – вся в отца!

– Вот только о нем сейчас не надо! – Мама треснула кулаком по столу. – Даже имени его знать не хочу!

– Ужа-а-асное имя, – закривлялась Алина, еле сдерживая слезы, – Паша-Пашенька-Петрович!

И осеклась.

Паша. Пашенька. Павел Петрович. Три недели назад держал за шею Ольгу П., все крепче сжимая пальцы. Павел Петрович… уехал из города, сошел с ума и вернулся.

Но этого не может быть.

– Мама, – заплакала Алина, – мамочка, прости, пожалуйста. Мне очень, очень плохо. Никто меня не любит, все меня бросают, понимаешь?

– Детка моя, да что ты говоришь? – ахнула мама и прижала Алину к себе. – Перестань, я тебя люблю и никогда не брошу.

– Знаю. – Алина ткнулась носом в теплый живот, вдохнула знакомую смесь молока и детского крема. Взрослеть было отвратительно, и Алина обеими руками держалась за мамин фланелевый подол.

Папа старше мамы на четыре года, маме – сорок шесть, значит, папе пятьдесят. Вот черт! Тоже пятьдесят… Алина судорожно обкусывала ноготь. Фотографий папиных нет, ни одной, проверить ничего нельзя. Но если ее подозрения верны, то она, Алина, как бы это сказать… порченая. С гнилой кровью, которую надо вылить всю, продырявив кожу и вены. Но разве такое возможно?

Алина открыла браузер и в строке поисковика набрала:

Хасс Павел Петрович дочь

Застыла, поглаживая клавиши ноутбука. А хочет ли она знать? Папа – это веселый крепыш с льняными волосами, мягкими ладонями и морщинками у губ. По утрам он варит вкусную кашу и поднимает гантели. Еще у папы есть кисет с пахучим табаком, про который он говорит трофейный, и собака. У собаки длинные уши и жесткий хвост. Собака подает лапу добрым людям и лает на чужих. Собака лает, а не папа. И клыки со слюной и кровью – это вовсе не про него.

Плюк! В окошке соцсети повисло новое сообщение.

Игорь. Как ты добралась?

Алина. Нормально.

Игорь. Прости, пожалуйста. У меня строгий отец. Иногда я его ненавижу.

Алина. Ладно. У меня строгая мать, и я знаю, что такое ненависть.

Игорь. Вечером, говорят, опять на кого-то напали. Если бы на тебя, я бы умер.

Алина. Хах. Я умерла бы раньше. И, кстати, я растеряла твой букет.

Игорь. Я подарю тебе новый.

Алина крупно заколотилась, выдохнула в самый экран:

– Подари.

Снова открыла поисковик. «Хасс Павел Петрович дочь» – поддразнил он и замигал рекламой.

– Да пошел ты, – сказала ему Алина и нажала кнопку «Найти».

Глава 5

История стекла

Платье с шелестом легло на пол. Я прикрыл глаза и наступил на него босой ногой – словно вошел в озерную волну. Мария взяла мою руку так по-детски, за указательный палец, и положила себе на грудь. Пальцы сжались, и мне привиделся бутон большого цветка с туго собранными лепестками. Горячие губы скользнули вдоль ключицы, коснулись шеи, подбородка, шепнули «Мой». Я хотел ответить, но не смог – захлебнулся запахом пряной кожи. Там был сочный шиповник, что пылится на солнце в июле, и полынь там была, и болотный дурман. Голова кружилась, хотелось скорее, скорее, но я лишь терся о влажное плечо и прижимался животом к животу.

Потом шла война, без крови и ран, но с яростью и коротким криком. Волосы наши сливались, путались, лезли в рот. Ныли колени и бедра, вдоль позвоночника выступала соль. Мария ныряла под меня, угрем выкручивалась обратно, жалила языком. Мир рушился и строился заново – до той самой точки, за которой наступила тишина.

– Знаешь, – сказала Мария из этой тишины, – у тебя красивый пупок.

Я засмеялся и стряхнул с себя ее руку.

– Вот еще! – Рука вернулась и медленно поползла вниз.

– Нет, – отрезал я, – сейчас дядя Бичо, а это в другой раз.

Полгода назад, в апреле я забежал по делу на старые верфи – сомнительный райончик у реки. Типы там шастали мутные, и я на них особенно не пялился, мало ли что. Но один подвысохший стручок держал за воротник девчонку чуть старше меня, чернявую, с ярким ртом. И все бы ничего – и стручок был приличный с виду, и за плащ он цеплялся мягко, без напора, но девчонка его боялась. Я сразу это понял, как только посмотрел ей в глаза.

– Вино хорошее, французское, – говорил стручок, – тебе понравится.

Она пыталась улыбнуться, но губы ее кривились, и грудь тяжело ходила под плащом. Задрав брови домиком, мол, маленький и глупый, я ахнул и бросился к ним:

– Ирка, вот ты где! Батя обыскался, с ремнем по дому скачет. Завтра в школу, а ты шляешься…

Нехитрый прием сработал – стручок отпустил воротник, ссутулился.

– Дрянь малолетняя, – пробубнил, – под срок бы подвела.

Когда стручковая спина свернула за угол, девчонка толкнула меня в плечо и заорала:

– Да кто тебя просил?!

– Ну вот, – усмехнулся я, – пропал мужик твоей мечты.

– Дурак, – процедила она, – мечта моя – долг отдать, а этот денег обещал, много.

Получалось скверно. Девчонка заработать хотела, а я ей клиента спугнул. Вот только не похожа она была на работящую. Обычная девчонка, хоть и красивая. Губы полные – такие, что в животе тянет, и кожа с бронзой, и глаза… емкие, цвета июльского щавеля.

– Чего уставился? – огрызнулась девчонка. – Сам что ли хочешь?

– Хочу, – честно ответил я.

– А деньги у тебя есть, братишка? – Она всхлипнула и пошла от меня, черпая грязь легкими летними туфлями.

Денег я ей все-таки дал. Во-первых, она мне нравилась – живая, с быстрой кровью, гордая по-своему. Ну и бесстыжая, конечно. Это я особенно ценил, хотя и привык не сразу. А во-вторых, семья у нее оказалась полезная. Родители умерли, но остался дядя Бичо, мрачный бугай с чернющими глазами. Серьезный человек, только неграмотный. Писать-читать он слегка умел, но в остальном… Впрочем, в квартале его уважали. Слово дядино было железное, кулаки – и того крепче. А уж про ребят, что к нему ходили, даже шептаться боялись. Трое его сыновей, такие же смуглые и крепкие, как сам дядя, работали в приличных местах – младший, Милош, вставлял стекла, а старшие гоняли фуры и редко бывали дома.

Кроме Марии, так звали мою сестричку, женщин в семье не было. И все тряслись над ней крупной дрожью. Я долго не мог понять, почему меня терпят, понимали же, что не в города играем в дальней комнате. А потом ясно стало – Мария им про деньги рассказала. Она ничего не умела скрывать долго. Задолжала по глупости одному упырю, а дяде признаться боялась. Думала, ляжет под кого, подумаешь – один раз, первый и последний. Руки мне потом целовала, что стручка того отогнал.

Дядя Бичо денег обратно не совал. Понимал – раз дал, значит, мог, тут и говорить не о чем. Получалось, я хорошо вложился, такое всегда окупается, причем с лихвой. И сейчас, целуя Марию в теплый висок, я знал – дядя в просьбе, скорее всего, не откажет. Надо только правильно попросить.

Хасса я искал примерно неделю и никаких результатов не получил. То есть совсем никаких. Мои приятели разных мастей клялись, что этот психопат им не встречался. Известные мне нычки пустовали, там, очевидно, давно никто не жил. Простые пути обрывались один за другим, и первые ноты отчаяния уже прозвучали гаденьким аккордом.

Боялся ли я, что менты найдут его раньше меня? Да, боялся. Еще больше боялся, что он снова усядется в поезд и покатит к чертовой матери. И потому я торопился и думал, все время думал, как же быть дальше.

Логика получалась такая. Если мы с ментами не можем отыскать Хасса в городе, значит, его кто-то прячет, и прячет хорошо. Он не ходит в магазин за продуктами, иначе его давно бы сдали, а жрать, ясное дело, нужно. Видимо, кто-то носит ему еду. Но куда? И кто этот человек? Первым делом я подумал о прежних знакомых Хасса. Почему бы кому-то из них не приютить старого товарища или, что еще вероятнее, любовника? Своих воспоминаний у меня не оказалось, и я пошел к матери.

Разговор получился коротким.

– Столько лет прошло, мальчик, разве я вспомню?

– А ты постарайся.

Я сидел на полу, положив подбородок ей на колени. Шел дождь, и его шепот был громче моего.

– Зачем тебе? – Мать погладила меня по носу.

– Надо, – ответил я, и она не стала возражать.

Свет торшера вычерчивал на ее лице желтый треугольник. Остальное тонуло в ночной тени, вязкой, как старое варенье. Я поцеловал теплую ладонь, спрятался в ней норным зверьком.

– Пожалуйста.

– Хорошо, мальчик, я подумаю.

– И еще. Этот ублюдок… он где-то здесь. Будь осторожна.

– Буду, мальчик, – улыбнулась она и столкнула меня с колен.

На заводе, где когда-то работал Хасс, я ничего не узнал. Сокращенные в годы упадка люди давно осели в других местах. Новый же отдел кадров знать не знал про Хасса Павла Петровича, документы которого затерялись много лет назад. Конечно, я надеялся на мать, но ждать, ничего не делая, не мог. И тогда появилась новая нить, тонкая, путаная, в чем-то даже опасная. Нащупать ее конец было непросто, и я долго прикидывал, как мне поступить.

Говорили, в городе или рядом с ним есть место – вроде район и район, но живут там только свои. Забрести случайно невозможно, прийти без провожатого – тоже. И главное, ментам туда хода нет. Так вот, если свои кого спрячут, привет, пропал человек, нипочем его не найти. Получалось, теоретически Хасс у них затаиться мог. За какие заслуги – неясно, но заслуги меня не касались. Время поджимало, и я торопился размотать все возможные клубки.

Вот за таким клубком я и пришел к дяде Бичо. Если он и не был своим, то знал наверняка, как до них добраться. И мне очень хотелось верить, что Мария, спасенная от долгов и стручка, стоит этой информации.

Дядя Бичо сидел за столом – большой, чуть оплывший, в войлочных ботах. Из-под маечного ворота торчали жесткие волосы.

– Подойди, – сказал он Марии.

Та порхнула птичкой, и дядя поцеловал ее в лоб.

– Чего довольная такая?

Мария прыснула и покосилась на меня.

– Здравствуй, Зяблик, – улыбнулся Милош, младший из братьев.

Старшие кивнули и взяли по куску хлеба из плетеной корзинки. Они были почти одинаковые – густобровые, темноглазые, с толстыми губами и руками. Только Петер говорил хрипло, почти рычал, а Петша бархатно выпевал гласные и слегка картавил.

– Поешь с нами? – Дядя Бичо смотрел ласково, и я подумал, что шанс наверняка есть.

Мария разлила по тарелкам суп – хороший суп, мясной. Я ел и слушал, как кричат во дворе пацаны, пиная мяч. Тяжелый, он бился в стенку с глухим бум-м-м, но Бичо и сыновья стенки не жалели. Здесь жили одной семьей и соседских детей не гоняли, ну разве что совсем обнаглеют. Дом Бичо держал свой, в один этаж, с сенями, кухней и теплыми комнатами. Мария спала в дальней, с окном, выходящим на заросли акации и дровяной сарай. Иногда и я там спал – без сил, без снов, с пустой и глупой головой.

Пацаны спорили, грозили друг другу братьями. Супница пустела, на смуглых лбах выступали капельки пота. А нога Марии в белом носочке гладила мою ногу – от пятки до самого паха.

– Хотел чего? – Дядя Бичо отложил ложку и прищурился.

Он всегда знал, по делу к нему пришли или нет.

– Человека ищу, – я решил не темнить, – спрятанного человека.

Бичо дернул подбородком, и все, даже Петша с Петером, поднялись из-за стола. Мария не спеша подвязала волосы, собрала посуду, хмыкнула куда-то в потолок – обиделась. Но эти дела ее не касались, и обижаться она не имела права.

Когда мы остались одни, Бичо поманил меня пальцем, потом тем же пальцем показал на табурет. Я подошел, скрипя половицами, и сел, куда велели.

– Кто? – Дядя дыхнул мне в лицо вчерашним луком.

– Хасс Павел Петрович.

– Это который? Псих?

– Да.

– Не видал. – Бичо откинулся на спинку стула, мол, не о чем больше говорить.

– Может, кто из ваших видал? – не сдавался я.

– Видал, не видал, – сморщился дядя, – у моих в каждом доме по бабе. А Хасс твой до баб охоч. Сдали бы, и весь сказ.

Я вцепился ногтями в табуретку. Оставался последний вопрос, и задать его нужно было так, чтобы получить ответ.

– А если его прячут… там? Дядя Бичо, вы же знаете…

– Гетто, что ли? – Он покачал головой и поднялся. – В гетто хода нет.

– И вам? – дернулся я. – Не может быть!

– Хода нет, – мрачно повторил дядя и двинулся к двери.

Он не хотел расплачиваться со мной, во всяком случае, расплачиваться так. Хасс жировал в этом чертовом гетто, спал на мягком, не боялся подступающей зимы. Стоило только руку протянуть, чтобы схватить его за шкварник. Но сколько я ни тянул, пальцы мои хватали пустоту.

– Дядя Бичо…

– Дружка своего спроси, Хряща. Он вхож.

– Хряща? – Я вскочил. – Хрящ не скажет, дядя Бичо.

– Скажет Хрящ. Ты ему про гнейс напомнишь.

– Что за гнейс? – удивился я.

– Не твое дело.

Не мое, так не мое.

– Спасибо, дядя Бичо. Вы очень помогли, честное…

– Машку не обижай. – Он кулаком толкнул дверь и вышел в темный коридор.

Пацан рычал, скалил зубы и, как маленький волк, бросался на обидчиков. Те хохотали, пинали его ногами, валяли в грязи. Дурак мелкий, подумал я, влез, куда не надо, теперь получай. В Брошенном краю чужих не жаловали, особенно здесь, на территории Хряща.

– Лежать! – кричали они и толкали пацана в грудь. – Ползи, червячина!

Командовал ими визгливый толстяк в черной кепке – тот самый Жир, что закапывал яму под Берлогой. Я подошел, встал позади него, покашлял. Жир воровато оглянулся, вытер рукавом нос и буркнул:

– Чего?

Остальные расступились, знали – при старшем лучше не рыпаться. Побитый пацан сидел на земле, перемазанный глиной, и мерно всхлипывал. На меня он не смотрел, видно, ничего хорошего не ждал. Лет восемь ему было, не больше. Тощий, с путаными светлыми кудряшками, ручонки – только возьми, хрустнут. Такому бы дома сидеть, а не шляться по здешним местам.

– Где Хрящ? – спросил я Жира.

– Уехал.

Жир нетерпеливо топтался, позыркивая на дружков. Ему хотелось, чтобы я поскорее ушел и расправа над мелким продолжилась.

– Когда вернется?

– А мне почем знать? Я ему что, мамка?

– Прикажут, – зашипел я, – будешь и мамкой, и бабкой, и черт-те чем еще.

– Ну не знаю, честно, – присмирел Жир, – через неделю приходи.

– Ладно. А это у вас кто?

– Кто надо. – Жир снова начал злиться, даже покраснел под кепкой.

– Отпусти, пусть валит.

Пацан вздрогнул, поднял лицо, и я его узнал. Дней десять назад он спер у тетки сумку в автобусе – хитрый, в рваных штанах, с голодными глазами. Да, таким дома не сидится. Если он вообще есть, этот дом.

– Эй! – возмутился Жир. – Мы́ его нашли.

– Вы нашли, а я забираю.

– Не имеешь права!

Он отвернулся, кивнул остальным – мол, бейте дальше, чего стоите.

Я влепил ему оплеуху. Кепка отлетела, на круглом затылке открылась смазанная зеленкой плешь. Под вопли Жира все побежали к сараям, смешно пригибаясь, будто я хотел в них стрелять.

– Ты не понял, что делаешь! – бесновался Жир, отряхивая с кепки грязь. – Отомщу, как два пальца!

– Уж не битыми ли стаканами ты мстишь? – тихо спросил я.

Жир замер, хрюкнул, потом решился:

– Может, и стаканами! Ты карманы-то проверяй.

Отлично, вот и прояснилось – Жирова работа. Куртка тогда лежала на ящике у крыльца, я только сейчас это вспомнил. А он копал рядом, злился и думал, как меня наказать. Придумал, гаденыш. Надо было врезать ему сильнее, до звона по всему Брошенному краю. Но, в принципе, хватало оплеухи и напрочь испорченной игры.

– Чеши отсюда, хренов диверсант, – усмехнулся я, а мелкому бросил: – Вставай.

Жир выругался и вразвалку пошел по пустырю – вроде как ничего не боится и спину не прикрывает. Но я знал, что он трясется от страха, и с трудом удерживался от того, чтобы пугнуть его вдогонку.

Мелкий по-прежнему сидел в липкой жиже, только реветь перестал. Колючие глазенки смотрели на меня с восхищением. Этого еще не хватало.

– Вставай и уходи. Сегодня уже не тронут.

Он поднялся, вытер кровь с разбитой губы и серьезно заявил:

– Ну нет, теперь я с тобой.

Голос у него был колокольчатый, как у девчонки, и шея совершенно цыплячья. Но кулачки сжимались по-взрослому, словно он всегда и все решал сам.

– А ты мне нужен? – спросил я.

Мелкий пожал плечами.

– Вот и ответ. Шагай и дорогу сюда забудь. Больше не помогу.

Темнело, но в сумерках я еще различал светлые вихры и микки-маусов на куртке, слишком легкой для нашей осени. Он тер губу, рыл сапогом ямку и ждал, когда его позовут. Но ждал, разумеется, напрасно. Я махнул ему и пошел к Берлоге – накануне там остался материн хлебный нож. Мелкий запыхтел и потащился следом. Ботинки его чавкали в размытой дождем глине.

Он плелся за мной, как собака или кот, вырванный из живодерских рук. Такого погладишь разок, и всё, потом не отвяжешься. Будет бежать, крутить хвостом и жалко ныть – возьми меня, возьми. Поэтому я решил вопрос разом, без сюсюканья. Обернулся и накричал на него, плохо так накричал, обидно. После третьего «пошел вон» мелкий сник, натянул капюшон и поплелся в сторону жилых кварталов. Я с облегчением вздохнул. Прицеп с ребенком был мне сейчас совсем некстати.

В прихожей стояли большие ботинки, размера сорок пятого, а то и сорок шестого. Висела куртка с мягкой подкладкой и на куртке – шарф. Из кухни непривычно тянуло грибами и рыбой. В дом явился чужой. Я понял это не только по запаху и ботинкам, но и по голосу матери – низкому, с крупинками смеха и стыда. Так она говорила с самцами, то есть годными, по ее мнению, мужчинами. Но сюда самцов еще не водила.

Моего прихода никто не заметил. Болтали, гремели вилками, наливали чай. Я стоял в дверном проеме и ждал. Наконец мать обернулась:

– Мальчик. Ты пришел.

Обернулся и самец.

Песочная щетина, песочные глаза, и в глазах – улыбка пополам с железом. Мол, пришел-то с миром, но уйти – не уйду, хоть тресни.

– Привет, боец, – весело сказал он. – Как раны, заживают?

Случайные встречи одна за другой вырождались в неслучайные. Сначала пацан из автобуса, теперь этот, песочный. Кто он там, врач, кажется? Не зря во дворе у нас ошивался в тот день, когда я руку порезал, – к матери приходил. Думаю, приходил и потом. Сидел вот так, на моей табуретке, чаек попивал, слушал ее крупитчатый голос. А я гонялся за призраком Хасса и ничего не знал.

– Ну, – песочный привстал, – будем уже знакомы? Я Денис Анатольевич, если нравится, просто Денис.

– Зяблик, – я пожал горячую ладонь, – если не нравится, не зови никак.

– Зяблик так Зяблик, – ничуть не обиделся он, – садись, мы тут наколдовали – пальчики оближешь!

Спасибо, одному мы уже лизали руки, и я, и мать. Вели себя тихо, ничего не просили, слушались как могли. И что? Он все равно нас предал и наследство оставил дрянное – матери шрамы, а мне слепой охотничий инстинкт. Вот этот инстинкт и зудел сейчас в самое ухо: «Ату его, Зяблик, ату».

Песочный положил на тарелку кусок рыбы – розовой, с седоватой пленкой по бокам. Из-под сырного припека торчали крупные кольца лука. Видно, он эту рыбу и принес, вместе с грибами, которые я на дух не переносил. Мать, тоже розовая, румяная, села напротив и стала смотреть – то на него, то на меня, словно выбирая, кто лучше. Еда оказалась пресной, чай горьким. Было душно, шумела вытяжка, и в висок мне туго ввинчивался шуруп.

– А мы в поликлинике познакомились, – улыбнулась мать.

– Ага, – песочный хлебнул из чашки, – я педиатр, детишек лечу.

От горячего он вспотел и снял рубашку. На плече, туго обтянутом футболкой, синел недавно набитый часовой механизм. Шестеренки цеплялись одна за другую, искрили. Стрелки циферблата, похожие на змей, показывали семь сорок пять. К запястью спускались сухожилия – вполне человеческие, но оплетающие стальной скелет. То-то детишки радуются, когда это видят.

– Зачем ты ходила к педиатру? – спросил я.

– Мишеньку водила, с третьего этажа. Сима Васильевна приболела, а больше там некому.

– Помнится, тот тебе тоже в клинике подвернулся.

Это была правда, мать разговорилась с Хассом в очереди к врачу. Тогда он еще мог показаться нормальным, и показался, и угробил два года нашей жизни – ее и моей.

Песочный на слове тот напрягся, но лишнего спрашивать не стал.

– Не ершись, парень, – он подлил себе кипятка, – расскажи лучше, чем занимаешься.

– Ничем.

– Так не бывает. Все чем-то занимаются.

– Курьером служу, бумажки туда, бумажки сюда.

Мать слушала нас с интересом, даже вперед подалась. Вырез на ее платье стал совсем глубоким, но песочный в вырез не смотрел.

– Сколько же тебе лет, курьер?

– Шестнадцать, доктор.

– А школа как же?

– Да никак. Дурачок я, слабоумный, не гожусь ни на что. Только бумажки туда-сюда.

Песочный смутился, беспомощно глянул на мать. Та покачала головой, придвинула к себе сахарницу, но сахар сыпать не стала – ложка звякнула о край и снова легла на стол.

– Зачем ты так, мальчик? Нехорошо говоришь.

Я пожал плечами.

– Он у меня умный очень. – Мать опустила глаза, словно ей было неловко. – Позапрошлой весной аттестат получил, за одиннадцать классов. Все пятерки. Дпломов – целый ящик, за математику и по другим предметам тоже.

– Вот это да, – присвистнул песочный, – а чего курьер-то? Учился бы дальше, в люди вышел.

– В люди?! А я уже в людях. Только для тебя они пшик, отброс, нелюди…

– Остынь, парень. – Песочный поднялся, ему явно не хотелось скандала.

А мне хотелось – с криком, яростью, кулаками, бьющими по столу и в лицо. Конечно, допускать этого было нельзя, и я, вцепившись в тарелку, ждал, когда схлынет мутная волна. Песочный молчал, и мать молчала тоже. Только за стеной визжало скрипками радио – негромко, будто скрипки хотели спать.

– Везучий ты, доктор. – Я оттолкнул тарелку, и рыба подпрыгнула в ней как живая. – Все решил, со всеми договорился, и ничего у тебя не болит. А со мной другое! Мне перекантоваться надо. Понять, как там дальше. Считай, что я… в санатории, в Крыму. Считай и не трогай меня, ясно?

Он стоял и слушал – простой, растерянный и очень светлый, как в тот раз, когда хотел починить резаную руку. Железо в его глазах таяло, не сменяясь жалостью. Хороший был человек, но здесь, в моем доме, лишний, и потому я по-волчьи гнал его прочь.

– Это из-за Петра, – тихо сказала мать, – умер Петр-то, вот он все и бросил.

Шесть лет назад я сидел на подоконнике в нашем подъезде. Там всегда хорошо читалось – за хлипкими квартирными дверьми говорили, кашляли, гремели посудой. Мимо ходили люди, большие и малые, с собаками и без. Они скользили как тени, словно их вовсе нет. Наплывали и исчезали снова, а я оставался на своем насесте, смотрел сквозь них и думал… Ну это если книжка оказывалась дельной.

По чести говоря, к десяти годам все дельное в детской библиотеке я уже вычитал. А во взрослую меня не записали. Никто не верил лохматому мальцу с дешевым ранцем. Куда ему, понять ничего не сумеет, а вещи казенные попортит. Конечно. Мои слабомозглые сверстники превращали учебники в хлам, а внешне я от них ничем не отличался. В книжном тогда работала злая тетка, действительно злая, иначе не скажешь. Книг она в руки не давала, на вопросы отвечала лаем, и я презирал ее, как и многих других отсталых теток.

В тот вечер мне досталась обманка. Называлась она звучно, но внутри оказалась насквозь гнилой. Половину текста я просто не понял, и вовсе не потому, что не хватало мозгов. Страницы липли друг к другу, пахли пылью и плесенью, листать их было противно. Дом дышал как обычно – глубоко и спокойно, на верхних этажах шаркали, курили, говорили о чем-то простом. А я злился, жалел потраченного времени и видеть никого не хотел. Особенно его, мрачного дядьку из сорок шестой. Но он встал рядом и выпялился из-под очков на мой неудачный трофей. Спросил:

– Как тебе?

– Дрянь какая-то. – Я швырнул книжку на подоконник.

Дядька гадливо подцепил ее, покачал в воздухе, будто взвешивая, и согласился со мной:

– Пожалуй, да.

Очки у него были старые, в толстой коричневой оправе, волосы с проседью. На плаще темнело пятно – такие, падая, оставляют беляши из домовой кухни.

– Иди-ка за мной. – Он мотнул головой и, чуть прихрамывая, стал подниматься по лестнице.

Сам не зная зачем, я поплелся следом. Двери обдавали нас вскриками реклам и детским ревом. Там, за ними, грели щи, стирали, смотрели новости и ложились спать. И только за сорок шестой дверью стояла тишина. Мрачный дядька жил один, и телик его помалкивал в хмуром ожидании.

Он поковырял ключом в замке и приоткрыл темную щель. Я почти шагнул в эту щель, позвали же как-никак, но дядька толкнул меня в плечо:

– Жди здесь.

Пока я размышлял, обижаться или нет, дядька появился снова.

– На, – он сунул мне тонкую книжицу страниц на двести, – осилишь до завтра, приходи, поговорим. А нет – и ладно, через мать передашь.

Я осилил.

Так началась моя новая пятилетка – рваная, трудная и очень, очень короткая.

Петр Николаевич, тот самый дядька, много работал, и виделись мы довольно редко. Может, потому разговоры наши, долгие и ясные, так запоминались. Горела лампа, бледная, с зеленым абажуром, свет ее резал сумерки неровными ломтями. В одном ломте – очки, в других – бумаги, исписанные мелко и невнятно, чернильница, желтоватые пальцы с папиросой. И сквозь все ломти – дым, сизый, завитый аккуратными кольцами. Жесткое кресло язвило обивкой, но вертеться в нем я боялся, только поднимался над сиденьем и тут же падал обратно. Копчик ныл, ноги немели, но я оставался в комнате и терпел, пока Петр не бросал: «Уходи».

С матерью он едва здоровался – молча приподнимал край шляпы и шел мимо. Мать спокойно отвечала: «Доброго дня», словно не видела небрежного к себе отношения. Через меня Петр передавал ей списки книг, только списки, больше ничего. Она покупала не задумываясь и без всякой обиды говорила: «Вот, мальчик, как сказали». Никому другому я бы не простил такого, а ему прощал. Раз за разом, зная, что предаю самое дорогое. Я не любил его, нет, конечно, не любил. Мы жили по негласному договору, и каждый из нас что-то с этого имел. Даже он, несмотря на то, что я был ему не ровня.

Пятилетка закончилась в мои пятнадцать. Я бежал наверх поделиться – закрыл всю физику, разумеется, с пятеркой. Отметки нас обоих волновали мало, но аттестат мне все-таки хотелось получить красивый. Дверь в сорок шестую, приоткрытая, поскрипывала на сквозняке. Из глубины квартиры неслись незнакомые голоса.

– Да, забираем на Чайковского, – глухо сказал женский.

Мужской крякнул:

– Взяли!

В коридоре зашаркали и как будто что-то покатили.

Сначала я увидел голые пятки, худые и шершавые, а потом и остальное, накрытое простыней. У остального не было лица, только выпуклость под легкой тканью. Двое парней в сизых куртках и таких же штанах потащили все это вниз, снова ногами вперед, и я долго еще видел синеватые ногти на голых, чуть скрюченных пальцах.

– Не стой тут, милый. – Тощая Сима запирала сорок шестую. – Уехал Петр, навсегда, и ждать его не надо.

Я бросился к себе, оскальзываясь на ступеньках, сжимая зубы и кулаки. Долго возился с замком, а когда наконец справился, понял, что не могу идти. Сидя на давно не чищенном коврике, я даже не ревел – только громко ругался и колотил по каменной плитке. Там меня и нашла мать. Втащила внутрь, отмыла, отпоила чаем с травой. Я хотел спалить свои книги, прямо в шкафу, будто в запертом доме. Но не спалил. Я забыл их, как забыл того человека – вместе с его очками, папиросами и голыми синеватыми ногтями.

Хрящ вернулся в город в начале октября. Холодало, осины девственно краснели, и я начал топить в Берлоге печку. Дрова мне разрешали брать у Бичо за помощь по хозяйству и прочие заслуги. Мария складывала в рюкзак пахучие поленья и грозила:

– Смотри! Если для девки топишь…

Она не знала, где стоит Берлога, и ревновала к ней не меньше, чем к воображаемым девкам.

Когда струйка дыма вытянулась и над времянкой Хряща, я отправился в гости. Пустырь между нашими территориями взмок, расплылся, и приходилось прыгать с доски на доску, чтобы не пачкать ботинки. В доме меня Хрящ не принял, отвел в сторонку – там стояли деревянный стол и лавки, кое-где покрытые влажным мхом. Прежде чем сесть, я подложил рюкзак. Хрящ же плюхнулся прямо так, словно штаны его вовсе не промокали.

– Случилось чего? – Поросячьи глазки глядели без приязни.

– У тебя пока нет. – Я откинулся назад, и спине сразу стало сыро.

– Ой-ой, – заелозил Хрящ, – чувствую испуг.

– Приятно слышать.

Это был первый раунд, примерочный. Оба мы размялись, показали мускулы, но драка как таковая еще не началась.

– Жир говорит, ты игрушку у него стырил? – Хрящ выложил на стол землистые ручищи.

– Взял, – поправил я, – Жир твой тявкает много, за то и наказан.

В лещине, растущей вдоль забора, загудело. Ветер ахнул, вырвался из кустов, слизнул со стола подсохшие листья. Полетел дальше, к пустырям, попутно сдирая платья с робких осин.

– Надо-то чего? – вдруг спросил Хрящ и поглядел нехорошо, в переносицу.

– В гетто надо. И лучше сегодня.

Он вздернул брови, согнутым мизинцем постучал по столу, а потом мне по лбу, условно, конечно. Коснись он меня, и разминка бы в два счета переросла в бои без правил.

– Что ты там забыл, болезный?

– Думаю, человечка одного прячут, моего человечка. Хочу вернуть.

– Ух, ты, – хмыкнул Хрящ, – твоего-о-о. Выслужиться надо, чтобы прятали, и не одним местом. Выслужился твой человечек?

– А сам ты выслужился?

– Я-то? Само собой, – гордо ухмыльнулся он, и в проеме рта зажелтели косые зубы.

– Ну так веди! Если тебе это можно, конечно.

Пробный удар прошел по касательной. Хрящ спрятал зубы, вытащил смятую пачку сигарет и бросил ее на стол.

– Твой интерес уяснил. Мой-то в чем, а, Зяблик?

– Скажи, сколько ты хочешь, деньги есть.

Хрящ мелко рассмеялся:

– Вот смурной! Денежек хочет дать.

– А что, денежки не нужны, Хрящ? – как будто удивился я.

– Нужны, Зяблик, нужны. Только цена тут другая.

– Какая же?

– Никакая. – Он поджег сигарету, вдохнул, выпустил вонючий дым. – Не место тебе там, понял?

Коц! Первый апперкот заставил меня закашляться и взять паузу. За спиной Хряща, метрах в двадцати, замаячили пацаны, и среди них – Жир, на этот раз в трикотажной шапке. Курили, поглядывали недобро, но с места не двигались. Ждали.

– А что бы ты сказал… ну, к примеру, про гнейс?

Ответный кросс пришелся ему в печень. Он чуть не выронил сигарету и смотрел ошалело, как разбуженный пес.

– Чего-чего?

– Гнейс. Знаешь такую штуку?

– Ну допустим. – Он уже совладал с собой и снова барином развалился на скамейке.

– Тогда идем в гетто. Сейчас.

– Вот что, болезный, – Хрящ подобрался, глазки его превратились в прорези, – за так не поведу, гнейс там или не гнейс, мне по барабану.

– А за как поведешь?

– Пфф, – фыркнул он, – сделаешь, что скажу, и в расчете.

Новый удар опрокинул меня навзничь. Куда-куда, а в рабство не хотелось совершенно, о чем я Хрящу и заявил. Тот пожал плечами:

– Ну вали, раз так.

Вариант вали не годился совсем. Фактически гетто было последним шансом, и не раскрутить этот шанс по полной я не мог. Заметив мои колебания, Хрящ зашептал:

– Не боись, чистюля, плохого не попрошу. Все по силам, почти все по закону.

– Смотри, обещал. – Я нехотя протянул ему руку.

Пожатие вышло вялым и потным, оно не годилось для толстошеего Хряща – так же, как не годились для меня навязанные им условия. Бой окончился вничью, но мне почему-то казалось, что он позорно проигран.

– Жир! – крикнул Хрящ через плечо. – Самогоныча тащи! Обмоем договор-то, а, Зяблик?

Я поднялся:

– Нет, Хрящ, не обмоем. Лучше скажи, когда пойдем.

– Ну уж не сегодня. Время настанет – пацанчика пришлю, любимого твоего. – Он кивнул на Жира, бегущего к дому за бутылкой. – А пока жди и помни – услуга за услугу.

При первых заморозках рябина, растущая у Берлоги, стала сладкой. Я обдирал темно-красные кисти и горстями закидывал ягоды в рот. После таких набегов хотелось мяса, и я отправлялся за пирожками в ближайшую столовку. Потом сидел на скрипучих качелях, жевал и смотрел на запад – с той стороны в любой момент мог появиться Жир. Но дни шли, а Жир не появлялся, и я уже подумывал, не напомнить ли Хрящу про уговор. Хотя, конечно, для меня это стало бы потерей чести.

Когда однажды в западных кустах мелькнуло яркое, я выронил пирожок и соскочил с качелей. Солнце царапнуло шапку с помпоном, вязаный шарфик, и я разочарованно сплюнул – этот мелкий придурок снова явился в Брошенный край. Ну-ну, хрящевые шестерки будут только рады. Я сел обратно и стал смотреть, как он вприпрыжку несется ко мне.

– Привет! – Остановился метрах в трех, помахал концом шарфа.

– Чего надо? – огрызнулся я.

– Вот, смотри! – Мелкий вытащил из кармана часы, вскинул их над головой. – Тебе принес!

Замер, хлопая глазенками. Наверное, ждал, что я растаю, набегу на эти часы, кстати, дорогущие, всплакну. А я не всплакнул. Ворованного мне было не нужно.

Тощий голубь подкрался к упавшему пирожку, клюнул его раз, другой. Отпорхнул испуганно и снова налетел. Сородичи паслись вдалеке, и он торопился урвать побольше, пока остальные не оттолкали его сильными крыльями. Мелкий смотрел на голубя с завистью, крупно сглатывая. Но броситься в пыль и отнять у птицы добычу не решался. Или считал, что это слишком даже для него.

Я поморщился и вытащил из рюкзака пакет – там еще немного оставалось.

– На, ешь.

Мелкий робко шагнул и остановился, как будто не верил. Потом двумя руками схватил пакет и прижал его к груди.

– Тепленькие…

– Да ешь уже! – Размазывать сопли я не планировал.

Он послушно уселся на ящик и скоро зачавкал, радостно жмурясь. Солнце грело мне затылок, а ему исцарапанный нос и старые сапожки на молнии. Пахло дымом – протопленная Берлога дышала во всю трубу.

– А что, дома не кормят? – спросил я.

– Когда как. – Мелкий засунул язык в пирожковое нутро.

– С кем живешь-то?

– Папка, мамка, как положено.

– Папка пьет?

– Еще бы, – улыбнулся он, словно гордился папкиными запоями. – Мамка не пьет, вкалывает, полы в больнице моет. Вечером что сготовит, то папка съест. А я как успею.

Наползла туча, и качельные перекладины стали по-зимнему холодными. Наевшийся мелкий дышал на мерзлые пальцы, пустой пакет валялся у его ног.

– Возьми часики. – Он шмыгнул носом и протянул свой глупый подарок.

– Иди ты, – отмахнулся я.

Туча шевельнулась, и крупные капли забарабанили по пыльной земле. Мелкий тут же натянул капюшон, но не сдвинулся с места. Только часы за пазуху спрятал. Дождь усилился, и я рванул от него под крышу, в тепло и сухость натопленной времянки. Скинул куртку и нырнул в одеяло, чуть колкое, тяжелое, выменянное прошлой весной на медный подстаканник. Хотелось лежать и лежать, слушать мерный стук, заснуть под него, но что-то мне мешало, и я, конечно, знал, что именно.

Этот мелкий урод все так же сидел на ящике и ежился внутри намокшего пальто. Надо было бросить его там, но я почему-то не смог.

– Эй, иди сюда! Хватит цирка-то…

Он вскочил, засуетился, бросился со всех ног. Ввинтился в Берлогу, толкнув меня от двери. Прилип к печке и, виновато улыбаясь, выдохнул:

– Здо́рово!

Я снова завалился на топчан и свернулся клубком. Пусть обживается, раз уж пришел. Теперь не выгонишь. Свет из окна лился жидкий, и мелкий в нем походил на скелет с черными провалами глазниц. Шапку он снял, высыпав кудряшки, молнии на сапогах расстегнул, в общем, вид имел вполне домашний. Глазки его шарили по комнате, то и дело загораясь. Особенно ему понравились подсвечник на три свечи и бидон с ягодами на боку, еще советский, мать говорит, ходила с таким за молоком и квасом.

– А там что? – Мелкий кивнул на вторую дверь, запертую на висячий замок.

– Жены, конечно, – усмехнулся я, – знаешь про Синюю Бороду?

– Не-а, – помотал он головой, – открой, хочу посмотреть.

Нехотя я сполз с топчана и выудил ключ со дна жестяного ведра. Замок открылся не сразу, сначала покряхтел – видно, пришла пора его смазывать.

– Где, где жены-то? – Мелкий озирался и хлопал ресницами.

В подсобке не было ничего, кроме полок со всяким хламом и присыпанного стружкой верстака. Печка выходила сюда одним своим боком, и волна мягкого тепла кутала нас с головы до ног. Здесь всегда стояли сумерки, даже в яркие дни, и в сегодняшних сумерках я видел, как маленький кудрявый зверек шныряет по углам, что-то нюхает, трогает мои вещи. Видел и почти не злился. В конце концов, юркий напарник из серии лишь бы не прогнали может оказаться весьма кстати.

– Ладно, оставайся, будешь пока при мне. – Я взял его за плечо, легонько встряхнул. – Только не воруй, узнаю – пойдешь к чертям.

– Не врешь?! – закричал он и резиновым мячиком запрыгал по комнате. – Ура! Ура!

Тогда я и решил, что он будет Мелким. Как его звали в гадюшнике, именуемом семьей, значения не имело. Все значения были здесь, в моей полутемной Берлоге, поливаемой октябрьским дождем.

Хитрый был взгляд у Клима Иваныча – вроде блеклый, из-под жиденьких бровей, а буравил насквозь. Сидел Клим на краешке табуретки и даже папку с бумагами на коленях держал, мол, на стол безгигиенно, как-никак обеденный. Он играл из себя простачка, мелкопоместного мента в низкой должности. И говорил соответственно – присаживаясь на гласные и роняя уголки губ.

– Не пойму я вас, Анна Николаевна, – качал он головой, – как же вы не боитесь?

Мать разливала чай по гостевым кружкам и тихо отвечала:

– А чего же бояться?

– Да хоть вы ей скажите, – Клим стрельнул глазами в песочного, – вижу, разумный человек. Уж не одно нападение! И все где-то здесь, рядом с домом вашим. Бродит он тут, понимаете? А ну как кинется на вас, Анна Николаевна?

– Искать надо лучше, – буркнул песочный, – чтобы не бродил.

Новость о том, что мать сожительствовала с Хассом, пусть и десять лет назад, выбила его из колеи. Он нервно крошил хлеб и глядел потерянно, как ребенок, забытый на скамейке.

– Обижаете, – Клим кашлянул в кулак, – ищем, ей-ей, ищем. И найдем, дайте срок. А вы, Анна Николаевна, обещайте по темному времени дома сидеть. Слыхали, что было-то на днях? Вашего возраста женщину – нагнал, повалил, одежду разорвал. Хорошо, жива осталась.

Вот спасибо, Клим Иваныч! Я шевельнулся в своем углу, протянул руку за кружкой. Тетку, конечно, жаль, будет теперь лечиться годами и дрожать по ночам. Но для меня эта новость – мед в уши. Значит, здесь еще Хасс, не ушел с концами, не уехал в теплые края.

– А ты, – Клим повернулся ко мне, – помнишь дядю Пашу?

– Чуть-чуть помню, – я старался говорить спокойно, – толстый такой и кричал много.

– Вот! Уже тогда болел, – наставительно сказал Клим, – а теперь совсем плохой. Бдительны будьте, Анна Николаевна, и если что увидите, звоните, ладно?

Он положил на край стола визитку, старую, жеваную, с заломленным уголком. Залпом выпил подстывший чай и, прижимая к себе папочку, пошел одеваться.

Песочный закрыл за Климом и прислонился к косяку.

– Вот так квас, – протянул он.

– Ты сердишься? – Мать взяла его за локоть.

– Не сержусь, дела прошедшие. Но твоя беспечность… глупо же, Анна!

Мать пошла в комнату, и он, ссутулившись, поплелся за ней. Зажгли торшер, я понял это по тихому щелчку, задвинули шторы.

– Ничего он мне не сделает. – За прикрытой дверью голос ее звучал гулко.

– Откуда ты знаешь?!

– Знаю и не боюсь. И ты не бойся.

Они перешли на шепот, быстрый, горячий. Мать просила, смеялась короткими вспышками, он почти ее не слушал. А я так и стоял в коридоре, только шапку на уши натянул, меховую, чтобы не знать, как у них будет дальше. В темном зеркале мой двойник, прикусив губу, мял областную газету, и пальцы его чернели и пахли краской.

Мать выскочила ко мне минут через десять.

– Я же нашла, мальчик!

Половинка воротника на ее платье перевернулась и слепо светила изнанкой.

– Что ты нашла?

– Открытку, с Новым годом!

Три рисованных зайца в колпаках плясали вокруг елки, у одного из них на морде стоял почтовый штемпель. Я перевернул открытку и прочитал:

Дорогие Аня и Паша!

Поздравляем с зимним праздником. Желаем здоровья, успехов в работе и мирного неба над головой. Не забывайте нас и приходите в гости.

Андрей и Лиля Пименовы

Написано было женским почерком, видно, Лиля Пименова это и сочинила. Причем сочинила в том году, когда мне исполнилось шесть. Сглотнув, я нащупал выключатель, и на открытку вылилась лужа света. Отправителем значился Андрей Семенович Пименов, проспект Крылова, десять, квартира пять. Получателем – Хасс Павел Петрович, проживающий по нашему адресу.

– Ты ведь этого хотел? – Мать смотрела на меня ласково.

– Да, спасибо. – Я погладил ее по плечу.

В тот год, когда мне исполнилось шесть, мы почти так же стояли в коридоре. Она – на коленях, а я на тощих маленьких ножках. Терлись носами, держались за руки. В комнате, совсем рядом, цедил холодное пиво Хасс. Цедил и кричал:

– Что вы там шепчетесь? Устроили маевку! К чер-р-р-товой матери разгоню!

Новый, песочный человек не кричал ничего. Затаившись в той же комнате, он ждал, когда я наконец уйду и оставлю их в покое.

Большой черный кот терся о мои ноги, пачкал штанины шерстью. Мяу у него было басовитое, с подфыркиванием. То ли ласки хотел, то ли корма, но я в чужом доме ни тем, ни другим не распоряжался. Андрей Семенович Пименов, худой, длинный, с печально обвисшими усами, варил в бежевой турке кофе.

– Пашка-Пашка, – качал он головой, – поизносился. Но ты, раз сын, плохого о нем не думай. Это все болезнь… без болезни бы он ого-го… Пашка-то наш.

Идея представиться хассовым отпрыском оказалась весьма удачной. Пименов вмиг потеплел, разулыбался и даже пригласил к столу. Сразу же спросил, не Веркин ли сынок. Наличие некой Верки меня порадовало, и я бодренько заявил, что приехал из другого города и матери моей здесь никто не знает.

– Ищешь, значит, батю… Это ты молодец. – Пименов плеснул в белую чашечку пахучего кофе. – На, попей. И сухарик бери, они у нас вкусные, с изюмом.

Кот поерзал задом по полу, напрягся, вскочил на стол. Сунул нос в вазочку с сухарями, поморщился и развалился кверху пузом на мятой скатерти.

– Андрей Семенович, помогите! Пусть больной, но ведь отец. – Я решил поддавить на слабое место.

– Как же тут поможешь? – удивился Пименов. – Полиция вон ищет, и то не находит. Ты подожди немного. Поймают его, тогда и сходишь на свидание. Сыну не откажут.

– Но где он может быть? – настаивал я.

– Да где угодно. Квартиру продал, лет семь назад, перед отъездом. Уезжал он, надолго. Может, в Ростов, а может, и вовсе на север… Друзей растерял, еще пока болел, не нужны мы ему стали. Разве что бабы… с этим у него проблем не бывало.

– Дайте, пожалуйста, адрес старой квартиры, – попросил я. – Мало ли, знакомые остались.

– Дам, отчего же не дать. Но вряд ли там что-то знают. С соседями он особо не дружил.

Пименов погладил кота, и тот зажурчал, довольно жмурясь. Кофе давно остыл, но мне не хотелось пить.

– А расскажите про этих… баб.

– Ну что рассказать, – Андрей Семенович хрустнул сухарем, – три штуки их, заметных. Одна – законная супруга. Чистенькая, из приличных. То ли Вика, то ли Дина… памяти на имена совсем нет… Может, вообще Аня?.. – Он задумался. – Хотя нет, Аня вроде дочка их была. Хорошая такая дочка, глазастая, на фото видел. Но не выдержал Пашка, сбежал, лет пятнадцать уж как, больно пилила его жена.

– Адрес знаете?

– Найду, на Космонавтов где-то, у меня записано. Кстати, вторая баба точно Анька была! И в том же районе проживала. Но у нее не ищи, она не спрячет. Накрыло его с Анькой, здорово накрыло. Едва не сел тогда. Поколотил и ее, и сынка… сейчас он взрослый уже, сынок-то, вроде тебя.

Взрослый сынок натянуто улыбнулся и запустил пальцы в кошачью шерсть.

– А? – сказал, проснувшись, кот. Пару раз лизнул пушистый бок и снова улегся лапами кверху.

– Третья – Верка. Добротная бабенка, с ней Пашка еще до жены хороводился. И после Аньки она его приютила, даром что больной. К Верке сходи, авось польза станет. Дом у нее на Химиков частный, приметный. Наличники резные и над крыльцом герб, может, графский, не знаю. Хотя домишко-то мелкий, в таких графья не жили.

Пименов приоткрыл окно, и в кухню ворвался запах прелых листьев. Клены во дворе росли густо, словно их посеяли нарочно. Все было желтым и бурым, с яркими прожилками – это алела черноплодка, еще в сентябре поклеванная птицами. Кот поежился, свернулся калачиком и начал похрапывать. Под скрипучее и-и-и, и-и-и Андрей Семенович завздыхал, длинное лицо его еще больше вытянулось.

– Знаешь, – он потянул себя за ус, – батя-то у тебя что надо. Оступиться каждый может, особенно собой не владея. Вот говорят – маньяк твой Пашка, а я его другим помню. Приходил, шапка набекрень – айда, Андрюха, в кабак. Байки травил про рыбалку, угощал направо-налево. Весело жили… Лилька моя его любила, все спрашивала – когда Пашенька придет.

Врал Пименов, ох врал, заливал по первое число. Видно, жалел непутевого сынка. Знал, что нет и не будет у меня бати, и хотел пилюлю подсластить. А, может, он и сам верил в того, выдуманного Пашку, с рыбой и байками. Верил и забывал про Аньку и прочих, испуганных и хворых от встречи с Пашкой настоящим.

– Андрей Семенович, – спросил я, – а вы сами спрятали бы друга вашего?

Пименов потер виски, отвернулся к окну.

– Спрятал бы, спрятал. Если бы он пришел ко мне, если бы попросил… даже такого, убогого. – Глаза его заблестели. – Но не пришел Пашка, кончена, видать, дружба. Ты, коли найдешь батю своего, не бросай, руку-то протяни. Ну и сюда забеги, ладно? Помогу чем смогу, обещаю.

Я вышел в кленовый двор с четырьмя адресами в кармане. Один из них был пустышкой, зато остальные три обещали новые перспективы. Особенно я надеялся на Верку, которая выхаживала больного Хасса и ждала его вопреки всем на свете женам.

– Закурить есть? – на меня выжидающе смотрела девчонка с охапкой листьев.

– Не курю.

– Жалко, – вздохнула она, – а я вот венок плести буду.

– Давай.

Мы стояли у зарешеченной арки, выходящей на Крылова, и молчали. Девчонка наматывала тугие стебельки, пыхтела насморочным носом. Я, вглядываясь в пятно проспекта, ненавидел и строил планы. Там, за аркой, медленно проплывал красный трескучий трамвай.

Дом дяди Бичо глядел из темноты как дикий зверь. Глаза его были рыжими от занавесок, пошитых из грубого ситца. Распахнулась дверь, и на крыльцо выскочила Мария, видно, ждала и не могла усидеть в комнате. Фигурка ее качнулась, подалась вперед, взмахнула руками.

– Эй! Опять ты? Выходи, попался!

Я понял, что это не мне, и обернулся. В узкий коридор между домами скользнула сгорбленная тень. Догонять не имело смысла – фонарей здесь не жгли до полуночи. Мария, гневная, растрепанная, грозила кулаком, и в желтом дверном проеме казалась Медузой Горгоной.

– Повадился, дрянь такая, – ярилась она, – не первый раз уже!

– Свистнул что-то? – спросил я.

Мария усмехнулась:

– У нас не свистнут, дурачков нет. За тобой он шел, понятно?

– За мной?!

– Пойдем в дом, там скажу.

Мы вошли в пахнущие бензином сени. Мария закрыла дверь, и чернота прижала нас друг к другу. Теплая грудь коснулась моей груди, пальцы скользнули по позвонкам и дальше, под ремень.

– Ну что? – задыхаясь, спросил я.

Мария больно куснула мне ухо и прошептала в самую раковину:

– Он следит.

– С чего ты взяла?

Следующий укус пришелся в шею. Молния на куртке взвизгнула и начала раскрываться. По спине побежали мурашки, но вовсе не от холода. Я хотел знать, кто и почему ходит за мной в темноте.

– Стой! Я ничего не понимаю!

– И я не понимаю, милый… не понимаю ничего, когда ты так… пахнешь.

– Мария!

– Ну хорошо, – она немного отстранилась, – этот гад… идет за тобой, прячется, смотрит из-за угла. Думает, его не видно. В прошлый раз я не стала говорить, мало ли, показалось. А он снова тут как тут.

– Да зачем ему?

– Ясно зачем. Ты кого-то ищешь, а его это, видать, касается.

Вот те раз! Я присел на обувную скамеечку, потер виски и лоб. В задаче появился новый параметр, и он никак не стыковался с остальными. Впрочем, Мария могла додумать, перепутать – все-таки девчонка, к тому же впечатлительная, что с нее возьмешь.

– Как он выглядит? – спросил я.

Мария села на коврик, поерзала. Руки ее пролезли в мои штанины и, чуть впившись ногтями, замерли на икрах.

– Высокий, – уверенно сказала она, – но пониже тебя. Не тощий, хотя, может, куртка дутая, не знаю. Стрижка короткая… фу, стриженки, терпеть не могу.

Половина мужчин в нашем городе выглядела примерно так.

– Это всё? Подумай, может, хоть какая-то зацепка?

– Нет, милый, больше не скажу. Он только к ночи приходил, в темноте лица нет.

– Ладно, буду приглядываться. А ты не бойся, ничего со мной не случится.

Мария фыркнула:

– Вот ещё, бояться! Горло за тебя перегрызу, глаза повыца…

Взяв в горсть ее волосы, я тихо засмеялся. Ощупью нашел губы – полные, солоноватые, языком раскрыл маленький рот. Душные сени завертелись, тело стало сильным, запело, я забыл, где и с кем нахожусь. Так мы и плавали в пустоте, пока сонный Петша, кашляя, не выскочил к нам с тлеющей сигаретой.

Иней прихватил желтые листья, окаймил их белым, солью присыпал отцветающие астры. В летних ботинках мерзли ноги, но я все стоял в кленовнике на границе Брошенного края и не торопился идти дальше. Небо, низкое, мучное, тасовало облака. Пахло прелью и снегом, хотя до снега оставалось еще недели три. Иногда падали листья, и казалось, будто кто-то подкрадывается ко мне со спины. Я озирался, но видел только мирную кленовую заводь – здесь, в резном убежище, опасаться было некого.

Опасностью дохнуло позже, когда я подходил к Берлоге. Плач, надрывный, горький, летел от нее через чахлые акации. Пришлось ускорить шаг, почти бежать, оскальзываясь на бледной, инеем смятой траве.

Мелкий стоял у самого входа и ревел, растирая сопли по щекам.

– Зябли-и-к, ту-у-ут, – шумно всхлипывал он, – ту-у-ут…

Я хотел цыкнуть на него, чтобы не шумел, но потом увидел и закричал сам.

Замо́к был сорван и валялся в подсохшей луже, дверь – распахнута настежь. Из двери мертвецким языком торчало грязное одеяло. Оттолкнув Мелкого, я влетел внутрь. Подвывая, он бросился следом, плюхнулся на пол и обнял мою ногу, как большую куклу. Берлога, растерзанная, остывшая, дышала на нас смрадом. Вещи валялись на полу, многие погнутые или битые. Вспоротый матрас давился ватой, щетинился пружинами стул, и перья из подушки лежали повсюду снежной пылью. Я кусал ногти, оттягивал ворот, дышал все тяжелее и тяжелее. Потом жесткая рука взяла меня за горло и начала мотать из стороны в сторону. С хрипом я заметался по Берлоге, ломая то, что еще оставалось целым.

– Зябличе-е-ек, не на-а-адо!

Мелкий еще цеплялся за мою ногу, но уже совсем слабо. От крика и плача он крупно колотился, сипел и закатывал глаза. Я будто ткнулся лбом в железную стену, ударился, но вмиг протрезвел и сделался сам себе противен.

– Ну все, все… слышишь?!

Кудряшки у Мелкого были горячие, влажные, как после бега. Он терся щекой о мою куртку, успокаивался, и тельце его медленно обмякало.

А потом я увидел, что окно под потолком разбито. Осколки стекла лежали на топчане и полу, некоторые – раздавленные в крошку. Та же рука ударила меня под дых, но я сдержался, только пнул испорченный матрас и, крикнув Мелкому: «Иди домой!», выбрался из Берлоги.

Я знал, кто это сделал. К счастью, найти его не составляло труда.

Глава 6

Следы человека

Лежать. Тихо, не шевелясь. Зажмурив глаза до белых разбегающихся точек. Тогда они подумают, что Алина спит. Поснуют по комнате, обнюхают, подуют в затылок и уйдут. И черная каша, плотная, с комьями, станет воздухом, и Алина снова сможет дышать.

В дальнем углу, у шкафа, шевельнулось. Поскреблось, свило гнездо из пыли и ниток, затихло. Со стула шмякнулось студенистое, поползло, оставляя на полу широкий слизкий след. Сказало «фух» и мрачно уставилось в спину. Надо бы лампу, только руку протянуть, но рука не слушается, лежит под подушкой сломанной веткой.

Они выходят из щелей в середине ночи – голодные, злые, жадные до прерванных снов. Стоит очнуться, и ты уже добыча, и тебя едят тонкими сильными хоботками. Хуже этих гостей только люди, трущиеся в темноте под чужими окнами. Вот как сейчас – шарк, шарк, а потом скрип и слабый короткий кашель.

Зачем он пришел? Он, он, Алина точно слышала, что кашель мужской. Зашторено, и внутрь заглянуть нельзя, но этаж-то первый. Если он встанет на цыпочки, то дотянется до стекла, и тогда… дребезг, брызги осколков, сорванные занавески. И хриплое «здравствуй» из кривого, пахнущего гнилью рта.

Тук-тук-тук. Одеяло стало тяжелым, и Алина сбросила его на пол. Села на постели, прижав колени к груди, прислушалась. Ничего, даже мамин храп за стенкой стих. И вдруг вернулось – тук-тук-тук, и стекло заныло под чьим-то скребущим пальцем.

Алина схватила со стула халат, прикрылась, спустила с кровати одну ногу. Тук-тук-тук. Задышала часто, хотела крикнуть «Мама!», но голоса не было, и рот разинулся впустую. Брошенное одеяло казалось спящим сторожевым псом. Шагни через пса, и уже ничто не спасет тебя. Не спасет от того, кто стоит внизу в грязно-желтом облаке лещины.

Тук-тук-тук. Алина на цыпочках подкралась к окну. Просто сдвинуть край занавески и посмотреть. Телефон рядом, и если что, можно набрать ноль-два. За ним приедут, его заберут, и кошмар закончится навсегда. Она шевельнула легкую ткань и заглянула в щель. Оттуда, подсвеченные дальним фонарем, смотрели чьи-то темные глаза.

– Зяблик! – ахнула Алина и чуть не расплакалась.

Нырнув под занавеску, она дернула крючок шпингалета и приоткрыла тяжелую створку. Ночь, вязкая как смола, влилась в комнату.

– Что… тебе… надо, – выдавила Алина и добавила обиженно, – идиот!

– Ты хотела поговорить – давай поговорим.

– Вот самое время сейчас, ага!

– Ну как знаешь. – Зяблик пожал плечами и отвернулся.

– Нет, нет, – испугалась Алина, – не уходи!

– Тогда впусти меня в дом.

В дом?! Через окно, ночью, когда приличным девочкам полагается мирно сопеть в подушку? Когда мама спит совсем рядом и одновременно бдит – так, как это умеет только она?

– Ладно, через двадцать секунд.

Алина надела халат и прыгнула обратно в постель. Натянула одеяло до подбородка, стала ждать. Зяблик влез почти бесшумно и прикрыл за собой окно.

– Стульчик подставил, – ответил он на удивленный взгляд, – летать не умею. А ты умеешь?

– Какой стульчик? – звонко спросила Алина, ее вдруг затрясло – сильно, до клацающих зубов.

– Красненький, с выбитой спинкой. – Зяблик скинул ботинки и куртку, забрался с ногами на кровать. – Ты что, и стульчиков боишься?

– Я всего боюсь! – Алина ткнулась мокрым носом в пододеяльник. – Боюсь, что ты исчезнешь. Боюсь, что мама проснется, а мы тут сидим. Боюсь, что под кроватью морра. Мне очень страшно… одной. Почему тебя так долго не было?

– Потому что зяблик – птица вольная. Хочу прилетаю, хочу пою на рябинке. Не был – значит, не хотел.

Мама в соседней комнате забурчала во сне. Диван под ней поскрипел басом и умолк. Алина отмерла, разжала кулаки, но зубы ее продолжали мелко стучать.

– Сказать секрет? – Зяблик облокотился о спинку кровати.

– Скажи! – оживилась Алина.

– Только это будет не мой секрет, а твой.

– Ты не можешь знать. – Алина свернулась клубком и выставила ухо.

Он зашептал на низких нотах:

– Ты в меня влюбишься. Скоро. Если сегодня, здесь, вздохнешь восемь раз. Я, пожалуй, буду считать.

Алина засмеялась. Ноги начали теплеть, и горло перестало быть осклизлым.

– Вообще-то я уже влюблена. Тебе без шансов, ясно?

– Ух, ты! – В темноте сверкнули белые зубы. – Расскажи-ка, что за тип.

– Игорь? Он красивый, умный, сильный. И мы уже почти целовались.

– Один.

– Кто один? – не поняла Алина.

– Ты вздохнула первый раз. Я веду счет. А парнишка твой – хлыщ, поиграет и бросит. Срок вам – до Нового года, не дольше.

– Сам ты хлыщ, – обиделась Алина, – не знаешь человека, а говоришь.

– Ну ладно, ладно, – Зяблик толкнул ее ногой, – не злись. Два.

За окном кто-то побежал, потом завозился, чертыхаясь, и припаркованная рядом машина гневно завопила. Алина выскочила из-под одеяла, проскользила по полу, приникла ухом к двери – как там мама. Крик сирены оборвался, и из маминой комнаты донеслось глухое хр-р-р.

– Не проснулась, – выдохнула Алина и тут же стыдливо оправила халат. Но Зяблик на нее не смотрел – то ли смущать не хотел, то ли думал совсем о другом.

– Три. Залезай обратно, замерзнешь.

– А ты в какой школе учишься? – Алина села на краешек и укрываться не стала. Ноги ее наконец согрелись, а зубы успокоились и перестали плясать.

– Ни в какой. Четыре.

– Подожди, – она напряглась, – сколько тебе лет?

– Шестнадцать, я же говорил.

– Почему тогда не учишься?

– Не хочу. – Зяблик вытянул из кресла плед и набросил ей на плечи. – Пять.

– Ну хватит уже! – Алина хохотнула и кинула в Зяблика подушкой. – Сказала же, люблю другого.

Дзынь! За стенкой проснувшаяся мама уронила ложечку. Нашарила ногами тапки, встала, поплелась в кухню.

– А если она зайдет? – одними губами спросила Алина.

– Нет, – так же, губами, ответил Зяблик и устроился поудобнее.

Зашумел, отплевываясь, кран, забулькала в стакане вода. Мама попила, откашлялась и налила еще немного. Что-то сказала, кажется, назвала время и двинулась обратно. Алина, схватив Зяблика за руку, ждала – пройдет мимо или все-таки заглянет? Прошла. Скинула тапки, забралась в постель, утихла.

– Фу-ух! Я чуть с ума не сошла! – Алина вытерла взмокший лоб.

– Уверена, – хмыкнул Зяблик, – что не сошла? Шесть.

– Послушай, – вскипела она, – я столько не вздыхаю!

– Вздыхаешь, разумеется. Кстати, так обычно и влюбляются – ничего не замечают, а потом – раз, и восемь вздохов. И привет. Осталось два.

– Ну тебя, – Алина ткнула его в плечо и почему-то всхлипнула опять, – не пропадай теперь, слышишь?

– По обстоятельствам. Мне найти кое-что надо, занят буду позарез.

– А ты бери меня с собой!

– Поглядим. Если решу, дам знать.

– Как? Ты есть в какой-то соцсети? – с надеждой спросила Алина.

– В сети бывают рыбы, – усмехнулся Зяблик. – Вы – рыбы, я – нет. Семь. Ложись-ка, спать давно пора.

Он кинул обратно подушку, и Алина пристроилась на бочок как маленькая. Одеяло было холодным, будто полежало на льдине, но уютным. Глаза закрылись, и захотелось сию минуту, разом, нырнуть в глубокий сон.

– А я знаю, кого ты боишься, – сказал негромко Зяблик.

– Отстань, – улыбнулась Алина.

– Ты боишься Хасса Павла Петровича, человека и свинью.

– Что?! – Она хотела подняться, но не хватило сил.

Голос Зяблика вел ее по узкому коридору и спрашивал: «Почему боишься? У него большие уши? У него большие зубы? А копыта? Ты копыта его видела?» «Нет, нет, нет!» – отвечала Алина. Коридор становился шире, спускался вниз. Оттуда, снизу, шепнули: «Восемь», – и в коридоре выключился свет.

– Разве так можно, детка?!

Мама стояла у открытого окна – нечесаная, сонная, с отлежанной щекой. Ночнушка едва доставала ей до колен, и она походила на толстую девочку, не вовремя вынутую из постели.

– Ну что ты таращишься, а? Зачем ты открыла на ночь окно? По улицам шляются всякие, а у нас первый этаж! Думать надо, милая, мозги-то есть?

– Доброе утро, мама, – примирительно сказала Алина.

– Не подлизывайся. – Мама захлопнула створку. – Я сержусь и хочу, чтобы ты это знала. А одежду-то набросала! Сколько раз говорено – складывай аккуратно на стул. Нет, куда нам, мы слов не понимаем!

Она схватила свитер и начала трясти его, словно свитер весь, от горлышка до манжет, был в липких сахарных крошках. Затем пришла очередь джинсов. Взлетев, они больно шмякнули маму пряжкой ремня и выплюнули из штанины белый конверт.

– Ох-х, – сморщилась мама и швырнула джинсы на пол.

Алина потянулась за непонятным конвертом, но не успела – мамина рука уже схватила его, чуть замяв у левого края.

– А от З. Что за бред? Откуда это взялось?

Расцветая пунцовым, Алина вцепилась в край матраса:

– Это мы с девочками… играем. Ну знаешь, всякие анкеты – какой цвет ты любишь, с кем хочешь дружить. Песенки переписываем.

– В десятом-то классе! – Мама посмотрела на нее с досадой и вдруг обмякла, тряпичной куклой осела на кровать. – Делай ты что хочешь. Только окна на ночь закрывай, прошу тебя!

Алина спрятала в ладонях спасенное письмо. Конверт дышал и похрустывал, торопил – открой меня, открой. Но при маме она не могла и, сжимая теплый прямоугольник, гадала, что там, внутри.

Исполнив привычную арию «ты не здорова, и надо от всего беречься», мама пошла собираться – второклассников везли на воскресную прогулку. Алина сползла под одеяло, легла щекой на письмо. От конверта пахло поздней травой, что кочками растет на пустырях, желтыми кленами и как будто перьями птицы. Провертев дырку наружу, чтобы впустить немного света, Алина надорвала бумагу. Всмотрелась… Написано вкривь и вкось, видно, на мягком и впопыхах. Буквы прыгают, толкаются, кренятся на разные стороны…

Когда у девиц преострые коленки, они не суют их в нос заезжим менестрелям. Даже если пускают таковых в свою постель. Не фыркай, носки у меня были чистые. А у тебя? Кстати, ты вздохнула восемь раз и теперь моя. Со всеми коленками. Помни об этом.

Твой З.

Письмо выпало из пальцев и осталось лежать – так же тихо, как и сама Алина. Конечно, ни в какие восемь вздохов она не верила. Зяблик – друг, причем двинутый на всю голову, в таких не влюбляются. Если бы вот здесь, на его месте, ночью сидел Игорь, Алина изошла бы на мурашки. Вся. И бабочки бы порхали и не только в животе. Алина обняла подушку, потерлась о нее кончиком носа. Игорь… Самый-самый красивый! Зяблик тоже ничего, но до Игоря ему, простите, как до телебашни.

Чайник в кухне заверещал, и мама поспешила снять его с огня. Застучала по тарелке, видно, принялась за кашу. Алина стала гадать, какая сегодня каша – по запаху было неясно, – не справилась и мысленно попросила, чтобы пшенная. Бедная мама! Сидит там одна, намазывает масло на булку и даже не догадывается, что Алина нахально соврала. И соврет еще много раз, и радоваться будет, как гладко выходит. В последний раз Алина вертелась на этой сковородке, когда лечилась у психотерапевта с родинкой. После каждой встречи мама спрашивала: «Ну как?», и в глазах ее плясали тревога и любопытство. Алина, оскорбленная последним, сочиняла от души, а мама верила. Верила и хвалила доктора, и жаловалась, что девочка у нее сложная. А все потому, что без отца.

Мама никогда не говорила глупого «мужики козлы», но думала, похоже, именно так. Она не принимала мужской помощи, отваживала от Алины мальчишек и сетовала, что дочь похожа на деда, а он как-никак тоже мужик. С годами она полнела, обвисала там и тут и все гуще красила волосы – для себя, детка, только для себя. Однажды, лет пять назад, мама понравилась дядьке с кривым пробором и усами на пол-лица. Веселый был дядька, Алине конфеты приносил, а порой и пирожные. Мама тогда сильно посвежела, вытащила с антресолей туфли с каблуком. Платье пошила – с широким поясом, для талии. Талия и правда появилась, а дядька вскоре исчез. Как сказала мама, побоялся взять с ребенком. С тех пор тема мужиков, и так не слишком популярная, закрылась навсегда.

В кухне шло купание посуды. Звон стоял такой, что Куравлевы, соседи справа, наверняка попа́дали с кроватей. Алина потянулась и тут же спрятала обратно пятку, вылезшую из-под одеяла. За ночь в открытое окно надуло холодным. Вообще-то насчет окна мама была права. Зяблик ушел еще до утра, и кто угодно мог подпрыгнуть, подтянуться на сильных руках и сожрать спящую Алину вместе с ее плохо сложенными джинсами.

Например, это мог быть Хасс Павел Петрович. Да-да, тот самый, который выбирает своих жертв поближе к Алининому дому. Тот самый, что хохочет, словно гиена, и прячется неизвестно где.

– Ухожу! – Мама покрутила дверной барашек. – Каша на плите.

– Какая каша, мам? – крикнула Алина сквозь картонную стену.

– Манная, конечно. Сегодня же воскресенье. Вставай!

Привязанность каш к дням соблюдалась мамой почти неукоснительно. Но Алина порой надеялась на сбой кашного графика и расстраивалась, когда график побеждал.

– До вечера, детка!

Хлопнула дверь, проскворчал ключ, и Алине заложило уши от внезапной тишины. Она поежилась, натянула до подбородка одеяло и стала думать дальше.

Итак, Хасс. Влез бы, влез непременно. Или нет?.. Зачем ему это? Если только… если только он не вспомнил, что где-то здесь его бывший дом.

Алина вспотела затылком, вскочила. Может, не зря так волнуется мама? Может, она знает что-то… страшное? Да, в интернете ничего путного не нашлось. Но хорошо ли Алина искала? И постят ли вообще в интернете сведения о детях маньяков? Ах, мама, мама, скрытная ты душа! Погоди – упрямая, вся в отца, дочка вытряхнет из тебя то, что ей нужно.

Джинсы пустой синей кожей лежали на полу. Алина подняла их, потрясла, но ничего нового из штанин не выпало. Раздвинула занавески, выглянула наружу – никакого стульчика. Получается, притащил с собой, а потом унес обратно? Шших, шших и скрежет совка по асфальту. Тетка в оранжевой безрукавке, бледнощекая, вялая, подметала осень. Алина смотрела на нее, дышала в стекло и скрипуче выводила буквы – И, З, Х.

Чинный лебедь медленно плыл над крышами павильонов. Серый, чуть облупленный, он поднялся выше своих белоснежных сородичей и крякал им оттуда, мол, догоните, если можете. Но сородичи не догоняли – они везли на спинах ярко-шапочных малышей и потому осторожничали. Серый пошел было на спуск, но снова взмыл и замер, распластав по воздуху крылья. Алина, лучистая, в сбившемся набок берете, взвизгивала:

– Хватит, хватит! Спускайся!

А Игорь, в новой куртке, густо пахнущей кожей, смеялся и крепко держал рычаг управления. Внизу, нарезая круги, пыхтел паровозик, верещали подстреленные мишени, бились друг о друга машинки. Серый не слышал их, он цеплял крылом старые клены и не хотел идти на снижение.

Когда время полета вышло и лебеди дружно сели, Алина погладила Серого по твердой шее. Хотела попрощаться, но Игорь уже тянул ее дальше – к колесу обозрения, от которого она наотрез отказалась.

В аллее, сразу за парком аттракционов, Алина набрала каштановых лап, огромных, как обеденные тарелки. Они светились на солнце и очень шли к Алининому пальто. Игорь дергал это пальто – то за воротник, то за край кармана, много говорил и с криками: «Пас, прострел, слева заходи» раскидывал кучи листьев. У забора, заросшего акацией, он вдруг успокоился, погладил Алину по плечу, пролез между пуговиц – к теплому боку. Поцелуй получился напористым, быстрым, и голова у Алины закружилась сильнее, чем на каруселях. Потом предательски забурчал живот. Алина оттолкнула Игоря, пошла стыдливыми пятнами. Игорь хохотал, называл Алину нелепой, и она, ничуть не обиженная, хохотала вместе с ним.

– Ух ты! – Игорь посмотрел в глубь аллеи, напрягся и отодвинулся от Алины.

Там, среди каштанов, под руку с отцом вышагивала фифа Ермакова. Рядом шла мать – такая же точеная, как фифа, в изящном плаще и не менее изящном шарфике. Она курила тонкую сигаретку, и ванильный дым, летящий по ветру, щекотал Алине нос.

– Здравствуйте, здравствуйте! – Папа-Ермаков, солидный, явно подкачанный в спортзале, с интересом глядел на Игоря. Только на Игоря, Алину он словно не замечал. Зато ее жгла глазами фифа – поджав губы, кривясь, нетерпеливо постукивая сапожками. Ермакова-мама, едва кивнув, отошла к скамейке. Достала из сумки косметичку и принялась поправлять и без того безупречный макияж.

– Одноклассник, значит, нашей Ингочки, – Ермаков барски кивнул Игорю, – хорошо, будем знакомы. Говорят, отец твой нынче генеральный?

– Полгода уже, – подтвердил Игорь.

– Добро, добро. Ну, гуляйте, и мы своей дорогой двинем, да, девочки?

Старшая девочка послушно собрала сумку, поднялась, закурила новую сигарету. Младшая промурлыкала: «Пока, Игорек», а от Алины нагло отвернулась. Они уходили, никуда не спеша, красивые, в дорогой одежде, довольные собой. Фифа так же держалась за отца. Бедра ее плавно покачивались, а спина была ровной, как осиновый кол.

– Она тебе нравится? – спросила Алина.

Игорь пожал плечами и ничего не ответил.

– А ты ей – да.

– Ерунда это все. – Он мягко поцеловал Алину в ухо. – Главное, что я с тобой.

Октябрь не хотел уходить, рыдал, заливая город, и город закрылся от него перевернутыми блюдцами зонтов. Деревья трясли полуголыми ветками, листья падали и тихо тлели в ожидании первого снега. Алина и Ванька, подмокшие, с красными носами, болтали на площадке у Алининого дома. Ванька толкал ногой карусель, и та тяжело вертелась, разбрасывая брызги. Сумерки кольцом сжимались вокруг них, но Алина не боялась – слишком уж важный получался разговор.

– Дурила ты, Алинка, мозг во, – Ванька развел руки как бывалый рыбак, – а простых вещей не сечешь.

– Ну так объясни.

– Мужик, Алинка, он как веник, незамысловат. Если ему бабу не надо, он с ней крутить не будет. Если только умысла злого нет. А какой у Игорька умысел?

– Никакого, – согласилась Алина. – Только я целоваться не умею да и красотой не блещу, сам знаешь.

– Ну-у-у, – протянул Ванька, – красота она на любителя, а целоваться я тоже не умею. Что же теперь, не пробовать никогда?

– Бросит он меня, Вань, и к Ермаковой твоей сбежит.

– Да елки тридцать! – Ванька сплюнул и вытер рот рукавом. – Игорек хороший, дарит мне всякое и кормит, когда родаки денег жилят. Не обманет он, не бойся.

Алина вздохнула, улыбнулась своему вздоху – интересно, какой он, семьдесят пятый? Украдкой оглянулась. Двор был пуст, только кошка, вытянув хвост, перебегала его по дальнему краю. Ждать становилось все холоднее, и Алина мысленно ругала Киру, которая обещала явиться в шесть часов, но почему-то не явилась.

Договорились так. Алина вызовет Ваньку во двор, вроде как кое-что обсудить. А Кира случайно на них наткнется. Замерзший Ванька тут же согласится пойти в кафешку на углу, и они втроем пойдут. Но по дороге Алина вспомнит, что ей срочно надо домой, и… дальше Кира уже сама.

Хлюп, хлюп, хлюп. Сзади, от восьмиэтажки, кто-то несся по свежим лужам. Алина обернулась и сердито уставилась на Киру. Чем она, интересно, занималась? Когда Кира подбежала ближе, Алина поняла, чем. В синих, гладко уложенных волосах, появились красные сполохи.

– Привет, привет, унылые пингвины! Что за пикет, против кого дружим?

Ванька нисколько не оживился, только глубже зарылся носом в шарф и с надеждой спросил:

– Ну чего, домой?

– Дрейфующих снимают с льдин и ведут греть! – провозгласила Кира. – Предлагаю в «Маргаритку».

– Я за, – поспешно откликнулась Алина.

– Ладно, черт с вами, – Ванька тряхнул карманом, – бабка тут отсыпала чуток, угощаю.

Стемнело, но фонарей еще не зажгли. Проулок слегка подсвечивали окна – с завода многие возвращались рано. Кира, явно голодная, вслух мечтала о том, что она съест в «Маргаритке». Ванька подсчитывал, во сколько ему это обойдется, и недовольно сопел.

– Знаете, ребята, – Алина остановилась и потрясла телефоном, – мне тут сообщение пришло, домой надо.

– Ай, как жалко! – всплеснула руками Кира. – Я отдам твою порцию бедным.

Они засмеялись, и сквозь смех Алина услышала далекий женский крик. Ванька тоже услышал его и цыкнул на девчонок:

– Тише!

Крик летел с пустыря, расчищенного под новый дом. Алина часто срезала по этому пустырю, когда шла к автобусной остановке.

– Помогите-е-е! Убивают! А-а-а!

– Стойте здесь, – гаркнул Ванька. Он пошарил глазами по земле, схватил осколок кирпича и бросился на голос.

– Сам стой! – Кира подхватила палку, со свистом рассекла воздух и рванула следом.

– Люди-и-и! – кричали на пустыре. – Помоги– те-е-е!

Алина тоже побежала, но ноги слушались плохо, и она быстро отстала. В легких сипело, рот хватал воздух, но догнать своих все равно не получалось.

– Помогите, Хасс! Ха-а-асс!

Двор раскололся на две половины, из разлома полилась темная лава. Обжигаясь этой лавой, Алина помчалась из последних сил. Но не вправо, на пустырь, а обратно, к своему дому на Космонавтов. В ушах стоял пронзительный вопль, и заглушить его не могли даже ботинки, бьющие по мокрому асфальту. Не помня себя, она влетела в подъезд, потом в квартиру, с шумом захлопнула дверь и сползла по стенке на только что вымытый пол.

– Я трус, мама! – рыдала Алина и молотила себя кулаками. – Трус, трус!

– Перестань, детка, пожалуйста, – мама хватала ее за руки, – ты не трус, ты девочка. Разве может девочка победить такого, как этот Хасс?

– Кира тоже девочка… палку взяла… а я… сбежала… как последняя дрянь!

Полчаса назад Алина, почти теряя сознание, позвонила Кире. В голове рисовалось страшное – вот они с Ванькой лежат, растерзанные, и Хасс, роняя слюни, топчет их сапогами. И хотя в полиции на мамин звонок ответили «инцидент исчерпан», Алина никак не могла успокоиться.

Кира сняла трубку через шесть гудков и сразу принялась тараторить. Всё в порядке, все живы, никто не пострадал. Тетеньку спасать не пришлось, маньяк убежал сам, они его даже не видели. Тетенька помятая, конечно, но бодрая. Сейчас показания дает. Их с Ванькой тоже привезли в отделение, тут холодно, дали чаю и одеяло. Ванька над ней трясется, говорит, она геройка. Закрутански, пусть трясется, теперь уж она своего не упустит… Хасс ли это был? А кто его знает, он сзади напал. Почему тетенька кричала: «Хасс»? С перепугу, наверное. Ой, за ними пришли, пока!

Мама гладила Алину по спине, но Алина не унималась. Ее мучило страшное чувство вины – за все, что она сделала и не сделала там, на улице. Плюш маминого дивана казался гадким, шипел под пальцами хуже пенопласта. Хотелось корчиться от этого звука, заткнув уши, и тонко выть: а-а-а…

– Ну хватит уже! – Мама вдруг рассердилась. – Нечего себя винить! Там и без тебя люди были. И вообще, на будущее… не лезь никуда, твое дело – сторона. Позвонила в полицию и прячься. Позвонила и прячься, поняла?!

Алина кивнула, но без охоты, будто не веря, что так и правда можно. Села, утопая в плюше, залпом выпила стакан воды. Оказалось кисло – мама, как обычно, выжала в воду лимон.

– Мам… Почему ты плохо говоришь об отце?

– Когда? – растерялась мама.

– Всегда. Только ответь, не увиливай, ладно?

– Ладно. – Она выпрямила спину и чуть вздернула круглый подбородок. – Этот, с позволения сказать, отец испугался за свою свободу. Ребенок – он же обуза, ему жрать подавай, учи, лечи, попу подтирай. А у нас ручки беленькие, мы их не мараем.

– Я хочу знать, как он выглядел, – твердо сказала Алина. – Какие волосы, нос, губы. Я имею право знать.

Мама вздохнула и сунула Алине в кулак барбариску.

– Имеешь, разумеется. Но фотографий нет, я говорила сто раз.

– Мама!

– Ну что – мама? Русый, среднего роста, плотный, щекастый, нос такой… крупный.

Фантик надорвался, красноватая конфетка выпала и звонко стукнулась о паркет.

– А он… ничем не болел?

– Ты про водку? – усмехнулась мама. – Нет, хоть этим не увлекался.

– Я про шрам, – Алина ткнула себя пальцем в бровь и зашептала – Не папочка ли мне разбил лицо? В каком-нибудь очень нервном приступе?

– Да что за бред?! – Мама поднялась, руки ее задрожали. – Шраму твоему лет девять. Седов ушел, тебе едва год исполнился. Отними от шестнадцати девять и оставь меня в покое!

Она схватила пустой стакан и, крикнув на ходу: «Конфету подбери!», кинулась на кухню. Алина наступила на барбариску, покачалась, улыбнулась в потолок:

– Гладко, мама, очень гладко. Если он, конечно, Седов.

Барбариска хрустнула и рассыпалась в крошку.

Завтракать 10 «Б» всегда садился у окна. Столы там были красивые, из дерева, и мыли их с особым старанием. Малышню кормили на другой перемене, и никто не мешал большим поболтать о своем.

– Ёлки-размоталки! – Тощий Дерюгин уплетал котлету, вилка его так и мелькала. – Столовка, что ли, продукты тырит? Это порция разве?

– Возьми мою, – отличница Карина поставила перед Медведем тарелку, – после болезни мясо надо.

Дерюгин, и правда бледный, обнюхал Каринину котлету и кивнул. Пожалуй, котлета волновала его сильнее, чем сама Карина, и та глядела на Медведевы лохмы с тихой грустью. Алина бы тоже хотела отдавать Игорю свои завтраки, но генеральный папа не давал ему голодать. Игорь сам подкармливал Алину и вовсе не столовскими котлетами.

Ванька, собирая последние крошки, глядел на Дерюгина с завистью. Ему, конечно, хотелось еще, но бабкины деньги давно уже были растрачены.

– Слушай, Медведь, – вдруг подскочил он, – ты же болел!

– Ну?

– И не знаешь, как мы с Киркой тетку спасли!

– О не-е-ет! – горестно взвыли все. Кроме Жени – она отставила пустой стакан и придвинулась ближе.

– Слушай, бро, это просто бомба! Шли мы, короче…

– Доброе утро! – Борисовна в синем платье с кружевом, чопорная, как королева-мать, улыбалась классу. – Дайте-ка, я вас сосчитаю.

– Платье у вас, Алла Борисовна, отпад! – пропела Ермакова.

– Спасибо, Инга, – Борисовна разгладила воротничок, – вы тоже сегодня чудесны.

– Женщины умеют одеваться, Алла Борисовна, – фифа стрельнула глазами в Алину, – а жалкие подобия носят спортивные кофты.

После той встречи в парке Ермакова намертво вцепилась в Алину – по поводу и без она грубо язвила на Алинин счет. Все смеялись и повторяли фифины шуточки. Иногда смеялся даже Игорь, и это было так обидно, что хотелось рвать на фифе ее бледные волосы.

Борисовна не сдержалась, бросила взгляд в середину стола. Поджала гусиной гузкой губы, словно вместо Алины за столом сидела выдра.

– Инга, впредь прошу вас быть корректнее. – Крупные серьги качнулись, царапнув шею. – Каждый носит то, что ему по нраву. Приятного аппетита всем, до встречи на уроке.

Борисовна отошла, и Ванька схватил Медведя за рукав:

– Так вот, про тетку! Жалко, Кирки нет, рассказывает – ух! Короче, шли мы…

Алина заткнула уши. Она давно наелась той историей и не хотела переживать все заново. Ванька строил рожи и говорил артистически пылко, но Алина слышала только невнятное «бу-бу-бу» и старалась проглотить застрявший в горле ком.

Кто-то потряс ее за плечо, снял руки с ушей, и Ванькино «…стоит, почти голая, и трясется вся» обрушилось на голову тяжелым обухом.

– Эй, тебе плохо, что ли? Очнись!

Чернышев. Как обычно лохматый, хмурый, зашитый в кожу по самый подбородок.

– Отстань от нее, Винт, – сыто протянул Горев, – не видишь, по принцу своему гриппозному сохнет.

Игорь болел уже неделю, и Алина первый раз в жизни согласилась с верзилой:

– Сохну, не то слово. Это всё?

– Дайте послушать, – подала голос Женя, – интересно же! Дальше, Ваня, скорее.

– Не надо, Ваня, – простонала Алина, – хватит, в пятый раз уже!

– Тогда я расскажу. – Женя поднялась, покрутила вилку и загробным голосом начала: – Вечерами, когда на город спускается мгла, выходит на охоту он. Вепрь, а может, желтоглазый волк. Имя ему Хасс, и на клыках у него кровь.

– Девственниц, – хмыкнул Горев и вытряхнул в рот компотные фрукты.

– Ну нет, – пробасила Женя, – грешниц и блудниц. Жертвы он выбирает нюхом – от кого пахнет злом, того он надкусывает и выпивает. Одним большим глотком.

Алина подавилась чаем, закашлялась до слез, отпихнула от себя стол.

– Хватит, слышишь?! Ты надоела мне! Заткнись! – закричала она.

– А вот и зло, видите? – Женя показала на Алину расцарапанным пальцем.

– Только насчет девственности, – скривилась фифа, – вопрос.

– Одним большим глотком, – повторила Женя и села на краешек стула.

– Ты… ты… знаешь кто? – Алина прикусила губы, но не сдержалась, выплюнула: – Блаженная!

Вскочила, с грохотом перевернула тарелку. Макароны белыми пружинками запрыгали по столу. В тишине звякнул металлом Алекс Чернышев, он же Винт.

– Вот тебе и кренделя… Я думал, ты лучше, Алина Седова. А ты такая же, как все.

Ссутулившись, Винт вышел из столовой.

Сухой лист метался по двору, глухо царапая асфальт. Он искал своих сородичей, но те, влажные, прибитые к земле, не отзывались. На крыше трансформаторной будки, по уши замотанный в шарф, сидел Зяблик и выдирал страницы из какой-то старой книжки. Алина топталась внизу, на полусмытой дождем меловой сетке. Ей тоже хотелось на крышу, но подняться без приглашения она не могла.

– А ты – в Гондурас! – Зяблик запустил самолетик, и тот, покружив, спикировал Алине на ботинки. На площадке этих самолетиков валялось уже штук десять – плотных, желтоватых, усеянных мелким бисером букв.

– Зачем ты портишь книжку? – спросила Алина.

– Она и без того испорчена, – Зяблик заглянул на обложку, – Ивановым Эм Дэ.

– Мне не по себе, когда ты ее так… рвешь.

– Мне тоже, – сморщился Зяблик и отправил еще один самолетик – на Каймановы острова!

Сначала он вообще не хотел говорить, только сидел, сложив по-турецки ноги, и терзал несчастный томик. Потом стал кидаться самолетами, и каждый новый все резче вылетал из его руки. Зяблик злился. Это пугало Алину, но не настолько, чтобы развернуться и уйти домой.

– У тебя что-то случилось? – спросила она.

– А у тебя?

– Да, – вдруг призналась Алина, – я девочку обидела. Она такая… странная, как будто с приветом, но хорошая. И еще у нее родителей нет. Что мне делать?

Зяблик послал самолет в Чинталапа-де-Фигуэра, подышал на пальцы и серьезно сказал:

– Извинись.

– Но как?

– Очень просто. Скажи – извини, странная девочка и, если хочешь, откуси мой глупый язык.

Алина улыбнулась, но тоскливо, одним ртом. В таком духе могла бы просить прощения сама Женя. Или тот же Зяблик. А ей, Алине, требовались совсем другие слова.

– Аэродром закрывается! – Зяблик сунул остаток книжки в рюкзак. – Текущие рейсы откладываются на неизвестный срок. Пока!

– Как – пока? – расстроилась Алина. – Мы никуда не пойдем?

Зяблик встал, отряхнулся от листьев и пыли.

– Чтобы идти, нужен путь. Пути нет. Ждите. У нас прелестные залы ожидания.

Они сидели у спортзала на низкой скамейке, и Алина, измотанная за последние недели, обнимала Игоря обеими руками.

– Соскучилась? – Игорь довольно жмурился.

– Очень, так соскучилась, что плакала даже.

– Вот те раз! Нюня! А я подарочек принес. Может, не давать, а то опять заревешь?

– Давать, давать, – закричала Алина и по-детски захлопала в ладоши.

Заспанный Святогор выглянул из каморки, обиженно цыкнул:

– Не ори, Седова!

Потом добавил, зевая:

– И ты, Ситько, не ори. Никто не орите.

Хлопнул дверью и заперся изнутри на замок.

Алина прыснула, сложила руки ковшиком и стала ждать подарка. Не просто конфетки, а чего-то такого… особенного. Подарки в Алининой жизни случались нечасто и почти всегда оказывались не теми. Мама любила дарить полезные вещи – всякие заколки, перчатки, кружки, цветные карандаши. Каждый раз, ныряя под елку, Алина надеялась на чудо, а выныривала с новым глобусом или упаковкой трусов. Та же история была и с днем рождения. И теперь, зажмурившись, она ждала той самой сказки, которая ни разу не случилась в Новый год.

По ладоням прыгало что-то гладкое, так легко, словно целовало. Алина, открыв рот, прислушивалась и пыталась угадать – что. Не смогла, виновато нахохлилась и открыла глаза.

– Это мне?!

На тонкой цепочке качался синий камень, солнце каплями искрилось у него внутри. Прозрачный, чистый он тянул к себе и слепил до слез. Алина всхлипнула, отъехала по скамейке, занозя джинсы. Поверить в то, что камень теперь ее, не хватало сил.

– Ну вот, – засмеялся Игорь, – начинается. Носить-то будешь?

Полумертвый язык шевельнулся, и вышло что-то похожее на «да».

– Раз так, подбирай волосы.

Теплые пальцы коснулись затылка, побежали по цепочке от шеи и дальше, вниз. Погладили камень и будто случайно сползли на бугорок груди. Алина дернулась, покраснела и сказала еле слышно:

– Спасибо…

– Пожалуйста. Смотри, не потеряй, штучка дорогая.

Алина кивнула, вытерла слезы и, как с вышки прыгнула, чмокнула Игоря в горячую щеку.

– Нежности, нежности, – томно пропели сверху, – кино, да и только.

Ноги в замшевых сапожках, юбка – потрясающее мини, полоска живота, мягкая кофточка и в рамке русых волос – кислое лицо Ермаковой.

– Вот, кефирчик в столовке дают. Не бесплатно, конечно. – Фифа потрясла белоснежным стаканом. – Ой-ой! Какая я неловкая!

Кефир, жидкий, пахучий, выплеснулся Алине на колени. Брызгами задело лицо и волосы, выпачкало синий камень. Алина ахнула, стала тереть его рукавом, но только сделала хуже – рукав тоже оказался насквозь кефирным. В носу защипало, заплясали губы, и Алина заплакала в голос, как мамина второклашка. Позорно, при ухмыляющейся фифе и красивом мальчике, которому она нравилась еще пять минут назад.

– Ну извини. – Фифа поставила стакан на скамейку. – Жалко, пропал кефирчик… Пора мне, до завтра, Игорек.

Распухшая, злая Алина долго мылась возле столовой. Игорь стоял рядом и ничем не помогал ей, окефиренной. Влажная цепочка терла шею, джинсы липли к ногам, и Алине хотелось к маме, в уют ее детского кабинета.

– Жил да был черный пес за углом… за углом… и на пса натыкался весь дом… черный дом…

К раковинам, громко напевая, приближалась Женя. Голос ее кувыркался в пустом коридоре, натыкался на стены, оседал на пыльных стеклах. Она держалась за кончики косичек и дирижировала невидимым оркестром. Стертые до ниток кеды неумело пританцовывали на раз-два-три.

– Закрой меня, – запаниковала Алина, – я мокрая, она увидит!

– Ну и что? – удивился Игорь.

– Мы поссорились и… неважно. Закрой, пожалуйста!

Алина так и не придумала, как быть с Женей. Стыд за «блаженную» ел ее полными ложками, но она продолжала трусливо прятаться по кустам.

Женя встала у соседней раковины, включила воду, кругло вытаращилась на Алину:

– Что это тут у вас?

– Интересного ноль! – отрезал Игорь.

– Но ты же вся в воде. Хочешь, я дам тебе кофту?

Алина промолчала, а Игорь закатил глаза:

– Не надо ничего, иди отсюда.

– Ладно. – Женя кивнула и, плотно прикрутив кран, затанцевала дальше.

За маминой дверью звенели детские голоса. Алина, мокрая с головы до ног, думала – скорее бы он ушел и оставил ее здесь, слушать это чириканье и плакать без помех. Но Игорь не уходил. Стоял рядом, дышал как доменная печь и чего-то ждал.

– Пока? – спросила Алина.

– Пока, – ответил он и стал грубо целовать ее, прикусывая губы.

Алина растерялась, хотела вырваться – такую, мокрую, униженную, трогать ее было нельзя. Но тут мамина дверь больно ударила в плечо, и сама мама грозно зарычала с порога:

– Как это понимать, молодые люди?!

Игорь отпустил Алину, пригладил волосы, галантно поклонился:

– Здравствуйте, Виктория Ивановна. Я Игорь Ситько, мой папа на той неделе окна вам привез, помните?

– Помню, конечно. – Мама чуть сбавила тон. – Только окна никак не объясняют, почему…

– Мы дружим, – улыбнулся Игорь, – разве Алина не говорила?

– Алина никогда ничего не говорит, – сердито пробурчала мама.

– Тогда скажу я. – Игорь поправил галстук и взял Алину за руку. – Пожалуйста, Виктория Ивановна, разрешите нам встречаться.

«Крику сейчас будет!» – вздохнула Алина и мысленно заткнула уши. Предыдущего кавалера, кстати, так и не случившегося, мама довела до нервного тика. С тех пор прошло года три, но бедный Ян – красивое, кстати, имя – все еще обходил Седовых стороной. В классе он считался дешевым, зато смотрел на Алину с очевидным восторгом. За этот восторг она решила простить ему и мелкий рост, и кирпичные скулы, и даже привычку плевать сквозь зубную щель. Но мама, мама, мама…

Крика, однако, не было. Рыночным взглядом мама обежала Игоря – от тонкокожих ботинок до модной стрижки. Кажется, оценила одежду, рюкзак, чистые ногти. Заглянула в класс, как будто на детей – на самом же деле, Алина знала, на новые окна. Заметно смягчилась, погрозила пальцем:

– Только без глупостей! И чтобы в десять дома, каждый день!

– В девять тридцать, – взросло улыбнулся Игорь, – я лично прослежу.

Газет в почтовый ящик напихали столько, что они вылезали наружу. Мама ковыряла ключиком в скважине и ворчала на гадящую почтальоншу. Распахнув скрипучую дверцу, она вытянула газетный сверток. Потом слепо пошарила в ящике и вынула письмо в конверте с розочками. Прочитала – кому, скривилась.

– На, тебе от Инги Ермаковой. Все играете? Вот уж не думала, что Инга этим занимается. Разумная девочка, а туда же!

Алина представила, какие гадости написала ей разумная девочка, и понурилась. Письмо захотелось выкинуть тут же, не читая.

– Идем! – Мама застучала каблуками по лестнице. – Что за ребячество, скажи мне! Уже и парня завела, приличного, аккуратного, из хорошей семьи. А детство в попе не отыграло! Хочешь, чтобы он тебя бросил, да? Сегодня – стоит вся мокрая, прически никакой, тушь потекла! Кефиром ее облили! Почему других не обливают? Кто этот кефирный маньяк?

При слове «маньяк» обе съежились, и мама начала иссякать. Голос ее потерял напор и визгливость, со щек ушли красные пятна. В прихожей, не раздеваясь, она встала у зеркала, загляделась в отраженную глубь. Пальцем провела от брови до мягкого брыльца. Усмехнулась:

– Старею, детка.

Сняла пальто, повесила, аккуратно расправив складки. Сменила сапоги на тапки и пошаркала проверять – что там на кухне. Алина торопливо распечатала письмо. Лучше сразу прочесть, чем весь вечер дрожать и думать, как оскорбит ее фифа на этот раз. Внутри лежал обычный клетчатый листок. Буквы, зеленые и крупные, шагали мимо клеток.

Послезавтра, 15.00, улица Правды, 6.

Оденься прилично, не бабски. Нас ждут чердаки и подвалы. Там, конечно, темно, а кое-кому и тревожно. Но в темноте и тревоге вздыхается глубже.

Жду. Не опаздывай.

З.

Мама вынесла из кухни чашку с нарезанным яблоком, молча протянула Алине. Та кивнула, тоже молча, и ткнулась носом в мамино плечо. Стоять так было хорошо. Кляксы уходящего дня стирались почти без следов. Ловко Зяблик решил с письмом – написал в отправителях фифу. Только зря расстарался. В первом же подвале Алина испугается, устроит истерику, и Зяблик выкинет ее на солнце. Она будет сохнуть на берегу жемчужной медузой, плакать и знать, что обратно уже не возьмут. Ничего нового, детка. Твое место здесь, за окнами, надежно закрытыми на все шпингалеты. Где кормят манной кашей и берегут от чердаков и подвалов.

– Спасибо, мама. – Алина взяла из чашки яблочную дольку, уже чуть коричневую, сунула в рот.

Яблоко оказалось ватным.

Дома́ на улице Правды были старые, на три или четыре этажа. Стояли они сплошным строем, и арки их щерились зубьями ломаных решеток. Наверное, здесь еще жили – за пыльными стеклами торчали герани и кое-где оконные глаза прикрывали ситцевые веки. Табличку с шестого дома сбили – расколотая, она валялась на асфальте. Номер написали на стене бурой краской, и потеки этой краски сползли до самой земли.

Алина топталась возле дома и злилась. Часы показывали 15:15, а Зяблик все не шел. Пустынная улица, одетая в камень, пугала своей тишиной. Здесь не шумели деревья, не кричали дети и даже голуби не метались в поисках грязных крошек.

– Псс! – раздалось у Алины за спиной.

Она вздрогнула, обернулась и увидела голову Зяблика, торчащую из калитки.

– Наконец-то!

– Псс! – повторил он и приложил палец к губам. – Сюда, быстро!

Алина шагнула внутрь, и Зяблик прикрыл за ней дверь. В новых толстых ботинках, теперь темно-серых, в тусклой куртке и перчатках он вполне годился для этого места.

Двор, неуютный и такой же каменный, как улица, пах рыбой и пережаренным маслом. На уровне второго этажа от края до края была протянута веревка. На ней болтались простыни и на прищепках – пестрые семейные трусы.

– Куда мы идем? – поежилась Алина.

– Я же сказал – на чердак.

– А зачем?

– Искать.

– Что искать?

– Следы человека.

Зяблик снял перчатки и подобрал резинкой волосы. Приглаженный, он стал похож на черного лебедя – хрупкого, но всегда готового взметнуться и укусить.

На первом, почти подвальном этаже, с шумом распахнулось окно. Из глубины с пьяной хрипотцой спросили:

– Эй, мальки, куда путь держим?

– Наверх, – негромко ответил Зяблик.

Из окна высунулось подбитое лицо, за ним – еще одно, тоже вздутое, только без фингала. Парни лет двадцати, мерзкие, мятые, с паклей немытых волос. Алина боялась таких до мокрых подмышек.

– А, это ты, – зевнул фингальный, увидев Зяблика.

– С подружкой, – нагло оскалился второй. Зубов у него было меньше, чем положено.

– Я пройду? – Зяблик, в отличие от Алины, ничуть не боялся. Он натягивал перчатки и спокойно ждал от парней ответа.

Фингальный нырнул вниз, в квартиру, вытащил бутылку с коричневой жижей и отхлебнул из горла. Передернулся, протянул дружку. Тот, зажмурившись, тоже сделал глоток.

– У, забирает! Хрен с тобой, иди.

Зяблик потянул Алину в угол двора, к приоткрытой двери, за которой читались полоски лестничных ступеней. Едва переставляя ноги, она заковыляла следом. В спину ей смотрели четыре хищных глаза.

Лестница вела мимо мрачных обшарпанных дверей. Каждая из них – в россыпи звонков. Алина, прищуриваясь в полумраке, изучала надписи.

Короленко 3 р

Силин 2 р ум

не звони

откл навсегд

в храм

На стенах тоже имелись надписи, но их Алина читать не хотела. От рисунков она и вовсе вздрагивала – самое личное, тайное лежало, будто мясо на прилавке, грубо порубленное на куски. Зяблик по сторонам не глядел. Он упорно лез вверх, как альпинист на вершину, и наскальной живописи не замечал.

Последний лестничный пролет вел на чердак. У подножия его криво стояла детская коляска с одним колесом. Внутри, спеленатая ковровой тканью, спала большая смуглая кукла. Алина стала подниматься, и под ботинками у нее захрустело. Глянула вниз, вскрикнула, отшатнулась к стене. Ступени были усеяны пыльными шприцами.

– Ты потише тут, – сказал Зяблик, – мало ли что.

Он уже открыл дверь и светил фонариком в чердачное нутро. Высоко поднимая ноги, Алина бросилась догонять.

– Значит, так, – Зяблик осмотрел ее со всех сторон, подтянул потуже лямки рюкзака, – слушай правила. Не отставать, не топать, не кричать, что бы ни случилось. Если кого встретим, молчать. Команды выполнять сразу, не думая. Поняла?

Алина кивнула. Вот сейчас, в эту самую минуту, она еще могла отказаться. Пойти обратно, в вянущую осень, запереться дома или затеряться в школьной суете. Забраться к маме за пазуху, затихнуть, насытиться покоем и теплом. И всю оставшуюся жизнь жалеть о том, чего нельзя вернуть.

– Идем! – Алина вцепилась Зяблику в рукав.

– Нет, – он стряхнул ее пальцы, – так нельзя. У меня не будет свободной руки.

– Для чего?

– Для того чтобы защитить тебя. Иди рядом и не бойся, там светло.

Первые шаги они сделали в каменном мешке, и если бы не фонарь, то идти бы им пришлось на ощупь. Потом, за поворотом, открылся длинный зал, похожий на бальный, только с низким потолком. Из узких окошек лился слабый свет. Фонарь выхватывал из сумерек то шкаф с битыми дверцами, то гору тряпичных тюков. На полу валялись бычки, обрывки газет, мятые баллончики из-под краски. Зяблик шел небыстро, иногда замирал, прислушиваясь, и тогда Алине казалось, что рядом кто-то возится и дышит.

Из зала вышли на лестницу, с лестницы – снова в зал, уже поменьше. Здесь было куда грязнее, и по заляпанному полу то и дело метались крысы. Алина, помня о правилах, зажимала рот и мысленно молила Зяблика идти скорее. Тот, однако, не торопился, всюду водил фонариком и, кажется, хмурился. Один раз он даже ругнулся, но Алина так и не поняла, на что.

Грязный зал вывел в комнату с забитым фанерой окном. В полумраке угадывались какие-то вещи, вернее, кучи вещей, сваленных где попало. Зяблик шепнул Алине в ухо:

– Стой здесь, только тихо. Сейчас вернусь.

И пропал за низкой дверью, скрипучей, как ржавые качели.

Комната шевельнулась, дохнула картошкой и тряпками – такими в школе моют пол, заныла на разные голоса. Из углов потекло темное, опутало ноги, лизнуло в лоб и затылок. Алина была здесь чужой, и дом щупал ее, как овощи на рынке, и хотел узнать, какая она на вкус.

В комнату потянуло теплым – сильно, так тянет перед грозой с реки. Дверь, за которой скрылся Зяблик, поползла, покряхтывая, и захлопнулась, словно ее толкнули с той стороны. Щелк! Алина подкралась на цыпочках, дернула ручку и сползла на исхоженный крысами пол. Дверь была заперта.

Не отставать, не топать, не кричать. Первое правило вылетело к чертям. Алина отстала здесь, в сердце дома, без фонаря и сил идти обратно. Встав на четвереньки, она заглянула в зазор под дверью – ничего, только чернота и пыль. И что теперь? Одной через мрачные залы, по лестнице с мерзкими граффити, во двор, где ждут ее два дружка? Ну нет! Наотмашь ударила дверь, охнула, лизнула кулак сухим языком. Главное – не кричать. Зяблик скоро вернется и вынет ее из этой ваты, в которой все труднее дышать.

Телефон, есть же телефон! Алина вскочила, стала рыться в карманах, нашла. Экран загорелся, свет заметался по стенам, нащупал выход в зал и сгинул в его глубине. Там, в зале, что-то шелохнулось, сделало пару шагов. Алина прижала свет к животу, скакнула в дальний угол, и в ребра ей ткнулся палец велосипедного скелета. Сейчас он, неважно кто – он, выйдет из мутного проема, усмехнется криво, скажет: «Раздевайся». И жизнь, такая глупая, на этом кончится навсегда.

Дверь снова щелкнула, зевнула щелью, и в щель нырнул Зяблик с погашенным фонарем.

– Что ты шумишь? – прошипел он.

– Там, там… – Алина ткнула пальцем в оживший зал, – там…

И засмеялась мелким шепотом – так, будто просыпалась крупа.

Зяблик потащил ее в дверь и дальше, мимо сваленных в кучу матрасов. Комната тянула им вслед руки, скрипела, злилась, но осталась ни с чем. Через десять шагов они выпали на лестницу – широкую, с колоннами и кружевом перил. Солнце било в окна, и в лучах его кружилась легкая пыль.

– Всё, – сказала Алина, – домой.

– Не сейчас, – Зяблик отряхнул Алинины джинсы, – здесь у нас дело. Пойдем.

Квартир на лестничной клетке нашлось две, и обе откровенно ничьи. Вскрытые, они манили внутрь тихими голосами. Зяблик заглянул в первую дверь, принюхался и махнул Алине – можно.

– Что мы тут ищем? – спросила она.

– Следы человека, – снова сказал Зяблик, – свежие. Смотри во все глаза.

Алина побрела по комнате, приглядываясь. Диван – продавленный, но еще крепкий, на нем полуистлевшая нитяная салфетка. Пара туфель, у одной сломан каблук, вторая заляпана брызгами краски. Висящие лоскуты обоев, открытая форточка с битым стеклом. У окна столик под грязной скатертью, и на столике тарелка с едой. Понять, что за еда, невозможно. Слишком давно ее готовили. Рядом вилка, кружка в потеках и россыпь цветных таблеток. Как же так вышло? Вот здесь, за столом, сидел человек, ел, готовился выпить лекарства, и вдруг… что? Сердечный приступ, крик ребенка, внезапное нежелание жить?

На подоконнике обложкой вверх лежала раскрытая книга. «Путь к свету» – прочитала Алина. Из-под книги торчал листок, желтый, ссохшийся мелкими волнами.

15 мая голоса

18 мая межножье

22 мая душнота

30 мая огнь всепожирающий

9 июня конец

До «голосов» тоже что-то было, но под книгой, и Алина не осмелилась узнать. Даже Зяблику показывать не стала. Он искал свежие следы, а эти следы давно покрылись коркой времени.

– Опа! – Зяблик застыл над ободранным креслом.

Алина на цыпочках подошла, схватилась за край его куртки. На ручке кресла стояла пепельница – вполне себе новая, с горкой вонючих окурков.

– Тут кто-то есть?!

– Думаю, да, – кивнул Зяблик.

В животе у Алины громко уркнуло.

– А вдруг это… Хасс?

– Ага, с клыками и без совести, – Зяблик усмехнулся. – Нет тут твоего Хасса.

И, как показалось Алине, добавил себе под нос: «А жаль».

В третьей комнате на леске, привязанной к люстре, висела запертая птичья клетка. На донышке ее догнивали мелкие зерна.

– Интересно, кто здесь жил? – спросила Алина.

Зяблик подошел, качнул клетку, спрятал руки в карманы.

– Когда мне исполнилось шесть, материн хахаль принес в дом птицу. Сказал, купил по дешевке, вместе с клеткой. Птица сидела под тряпкой и молчала. Я хотел посмотреть, какая она, и стащил тряпку на пол.

– Пестрые крылья, – прошептала Алина, – а грудка розовая, да?

– Да… а когда не стало тряпки, она запела. Я плакал, так это было красиво. Но хахаль не любил песен. Он любил пиво с рыбой и пошел за всем этим в кухню, а потом с шумом и криком обратно. И тогда птица стала биться о прутья. С налета, не жалея крыльев. Я думал, она умрет.

– И что?! – заторопила его Алина.

– Ничего, – скривился Зяблик, – клетка похожая…

Он отвернулся и махнул ей, мол, иди дальше. Алина поняла и шагнула в смежную комнату, уже четвертую.

Там, на матрасе в синюю полоску, явно больничном, ничком лежал человек. Голова и плечи его были накрыты ватником, из брючин торчали шершавые ноги в тапках. Правая, в гнойных волдырях, мелко подергивалась. Алина отшатнулась и захрипела:

– Зяблик, Зяблик, сюда!

Он тут же появился – настороженный, с плотно сжатым ртом. Увидел человека, отогнул край ватника, выдохнул:

– Живой.

Живой пошевелился, сел и, не открывая глаз, выдал сиплую трель ругательств. Алина ни за что не сказала бы, сколько ему лет. Может, тридцать, а может, и шестьдесят. Морщины поперек лба, криво откромсанные волосы, облезлые щеки и нос, шишковатые руки с черными ногтями. Гнилой, опасный, может быть, преступник, но зато не Хасс, и это самое главное.

– Мы от Митрича, – сказал ему Зяблик.

Человек разлепил глаза, увидел Алину, причмокнул.

– От Митрича. – Зяблик повысил голос.

– И чего?

Он подтянул к себе сброшенный ватник, пошарил в карманах и выудил пару бычков. Закуривать не стал. Зяблик присел рядом и сунул ему под нос какой-то листок. Но тот в упор смотрел на Алину, чмокал и мял воротник ватника.

Дети, красные, злые, висели на заборе. Алина тоже висела, и забор жестким ребром впивался ей в живот. С той стороны, куда им было не достать, мычал и метался ватник со вспоротыми швами. Дети кричали: «Бей его!», кидались камнями, и он, прикрываясь рукавом, вторил: «Бей!» Дети смеялись, и он смеялся тоже. До икоты, до кашля, до капающей на землю слюны…

– Не видел. – Человек мотал головой, патлы ездили по его морщинистому лбу.

Зяблик пихал ему бумажку, что-то говорил, но он продолжал твердить: «Нет, нет, нет…»

Алина вернулась в третью комнату, к клетке, сжала пульсирующие виски. Снова ватник! Откуда он, чей? Картинка рассыпа́лась в крошку, крошки перемешивались, и в затылке ныло, как после сильного удара.

– Идем! – Зяблик схватил ее за шкирку и мимо человека, уже окутанного дымом, протащил в темный коридор. В конце коридора оказалась кухня, а в кухне – дверь на черную лестницу, узкую и довольно чистую. Там Зяблик остановился, потряс Алину и тревожно спросил:

– Все хорошо?

– Да, – ответила она, – просто я очень устала.

– Тогда домой.

Прыгая через ступеньки, Зяблик понесся вниз.

Это была очень странная лестница. Говорливая. Она цокала от каждого шага и бурчала Алине вслед. Двери, старые, заколоченные досками, отдавали теплом. За ними слышались голоса – невнятные, но разного тембра, чаще женские и печальные. Неужели кто-то живет там, в замурованных квартирах? Да, наверное, живет, иначе откуда этот звон посуды, эти запахи хлорки и котлет? Вот здесь, за некогда белой, а теперь покрытой белесой стружкой дверью, кухня. Стучит нож, бьет в жестяную раковину вода, бурно всхлипывает сковородка…

Алина наклонилась и в дырку от выломанного замка заглянула внутрь. И правда, на плите, одной из трех, готовился ужин. Кухня, узкая, набитая разномастными шкафчиками, тонула в легком чаду – видно, в сковородке подгорало. У высокой тумбочки, накрытой клеенкой, стояла девушка и что-то крошила на разделочной доске. Алина видела ее со спины – худую, в блеклом ситцевом халате.

Кашляя, в кухню вошел мужчина – про таких говорят ханурик. Выключил газ, прикрикнул на девушку, взял за плечо. Второй рукой потянул за подол халата, но девушка дернулась, и оба они застыли, словно не зная, как им быть дальше.

Тянущая за подол рука… Алина видела ее прежде! Видела и дергалась, как девушка из кухни, и так же не могла бежать. Вспоминать это страшно и сладко, мутные пятна встают на места, но целого рисунка нет. Только рука и ватник, жуткий ватник, который тоже тянет за подол…

Фигуры в дырке отмерли, начали шевелиться. Ханурик потащил с доски гирлянду недорезанного лука, сунул в рот. Стиснул хрупкий локоть, до синяков, не иначе, и отошел – жадно присосался к бьющей из крана воде. Девушка бросила нож, обернулась, и Алина узнала ее.

Зяблик, распустив волосы, раскачивался на турнике. Вперед – и ботинки с треском вгрызались в бузинные кусты, назад – с них летели листья и мелкие ветки. Пальцы его побелели, куртка задралась, но он все чертил полукружья и смотрел куда-то внутрь себя. Вечер был тихий, чуть морозный. Начинало темнеть, и дворик вместе с качелями, лавками и песком медленно падал в серые сны.

– Давай его убьем. – Алина прислонилась щекой к ледяной перекладине.

– Кого? – Ноги Зяблика прочертили новую дугу.

– Не важно.

То, что видела Алина в дырке, жгло, тревожило и как будто стыдило. Об этом нельзя было говорить. Говорить, не предав Женю с ее косичками, соседом-хануриком и старым коротеньким халатом.

– А ты неплохо держалась. – Зяблик спрыгнул с турника, поскользнулся и ткнулся коленом в мокрый песок. Прядь волос приклеилась к губам, и Алине захотелось коснуться этой пряди.

– Зачем ты потащил меня… туда? – Вопрос родился давно, в щупающей комнате с хитрым замком, но задать его вышло только сейчас.

– Да так, вместе веселее.

– Но я же ничем не помогла!

– Мне – ничем, – согласился Зяблик, – но есть еще ты сама.

Алина нахохлилась, втянула внутрь куртки руки. Слишком много сразу, столько ей, пожалуй, не переварить. Одно она знала точно и поспешила это сказать, пока Зяблик не сбежал от нее, сверкая пятками.

– Хочу, чтобы ты остался со мной.

– Не вопрос. Останусь, пока буду нужен.

– Мэри Поппинс чертова, – почти рассердилась Алина.

– Именно, – серьезно кивнул он, – останусь, пока не переменится ветер.

– Но ветра нет!

– А я про ветер, который у тебя здесь. – Зяблик ткнул ее тонким пальцем в грудь.

Алина прислушалась – там, за ребрами, назревал шторм.

Глава 7

Мне плевать

– Кто, кто это сделал? Кто?!

Я тыкал его носом в вывороченные матрасные кишки. Ворот в моей руке трещал и медленно полз вдоль шва. Под ногами хрустело стекло, и шея врага, красная, потная, громко хрустела тоже.

– Не я, не я, – выл враг, – пусти! Клянусь, не я!

Но я не верил, возил его мордой о грязный стол, и в рот ему набивались липкие перья. Отплевываясь, он простонал:

– Не бей… пожалуйста… найду кто, найду! Слово Жира!

– Слово?! – Я тряхнул его последний раз, и он повалился на пол. Воротник рваной тряпкой повис у меня в кулаке.

Толстый поганый червяк. Врать и пакостить – больше он ничего не умел. И все же выслушать его стоило. Выслушать и понять, чья вина и кому рвать руки за этот погром.

– Ладно, Жир, я спрашиваю – ты отвечаешь.

Он кивнул и отполз в угол, раздирая штаны и ладони осколками моего окна. Губы его дрожали – так бывает у детей, когда они собираются реветь. Ну что же, пусть ревет. Здесь, в Брошенном краю, его никто не услышит.

– Итак, битый стакан – твоя работа.

– Да, – всхлипнул Жир.

– Объяснись.

– Чего тут объяснять. – Он вытер нос рукавом. – Ты себя-то видел? Ходишь, нюхаешь, зыришь на всех как на дерьмо. А сам-то кто?

Злость разутюжила его, добавила в голос силы. Но он тут же свернулся обратно, в жалкий комок, и прикрыл голову. Дурак. Это была всего лишь зависть, а за нее обычно не бьют, разве что презирают.

– Ладно, стакан стаканом, но вот так, – я кивнул на дыру в окне, – уже перебор.

– Нет! – Жир подался вперед. – Не бил, чем хочешь поклянусь!

– Не клянись. Мы с тобой к Хрящу пойдем, там и разберемся.

– Ага, как же, – поник Жир, – убьет он меня, и без всяких разборок.

– Убьет, – согласился я, – у нас уговор: друг другу не гадить.

– Знаю…

В приоткрытую дверь потянуло свежим. Жир поежился, снова подтер хлюпкий нос. Дело его было патовое, и он не знал, как ему поступить. С минуту мы оба ждали, потом Жир дернулся к моим ногам.

– Не говори ему. Я тут всех знаю, я доищусь!

Видимо, он не врал. Это читалось в тусклых глазах и плечах, опущенных почти обреченно.

– Месяц даю, Жир. Не найдешь – пеняй на себя.

– Найду, – твердо сказал он.

Я швырнул ему в лицо испорченный воротник.

Ветер гнал меня по улице, толкая в спину. Гудели трубы, жесткими пальцами скребли по асфальту листья. На крыше углового дома с визгом метался ржавый флюгер. Я слушал, отсекая лишние звуки, оборачивался, но слежки за собой не замечал. То ли показалось тогда Марии, то ли соглядатай подмерз в клеклых сумерках и осел в местном кабаке. Дело шло к восьми часам, а я шел по Химиков, к Верке, то есть к Вере Ивановне, подруге или, скорее, любовнице Хасса. Накануне днем я уже побывал здесь. Окраинный район – битые мостовые, оборванные провода, просевшие частные дома. Когда-то в этом месте жили богачи, строились, думая, что на века, охотно и часто рожали. А дети разлетались по теплым многоэтажкам, бросали гнезда, и те, источенные дождями, тихо умирали под старыми липами.

Веркин дом, деревянный, некрашеный, и правда отличался от других. Весь усыпанный кружевом резьбы, издали он казался сказочным. С крыльца же было видно, что кружево подгнило и кое-где рассыпалось в щепки. Тогда, днем, я долго стучал в дверь, но мне никто не открыл. Соседи в огородах не торчали – все же почти ноябрь, на лавочках не сидели, и спросить, вернется ли Верка, не получилось. Расстраиваться я не стал, мало ли, работает человек. Надо явиться к вечернему сериалу, и, скорее всего, мадам окажется на месте. Так и вышло. Веркины окна, закрытые легкими шторами, светили голубым.

На стук откликнулась собака в соседнем дворе. Загавкала глухо, завыла, но быстро умолкла, видно, посчитала свой долг исполненным. В прихожей уронили ведро, ругнулись женским голосом, и дверь, наконец, открылась. Добротная бабенка, как сказал Пименов, стояла, чуть покачиваясь, и от нее несло водкой и чесноком.

– Чего надо? – прохрипела она.

Зыркнула злобно, плотнее закуталась в пеструю шаль.

– Вы Вера Ивановна? – Я шагнул вперед, чтобы свет упал на мое лицо.

– Ну, и чего?!

– Мне бы поговорить с вами. Только в доме, ладно? А то замерзнете.

– Ишь, какой! – усмехнулась Верка. – В дом ему. Так я тебя и пустила! Шляются тут. Пшел вон, а то закричу.

Ветер ударил в стену, взметнул немытые Веркины лохмы. Соседская собака опять разлаялась и стала рваться с цепи.

– Не надо кричать, Вера Ивановна. У меня правда разговор.

– Ту́т свой разговор говори! – Верка схватилась за косяк. – А то мужа позову, уж он тебе задаст.

Вот те раз! Если имеется некий муж, значит, Хасс позабыт-позаброшен, и в этом доме его не прячут. С другой стороны… а кто у нас, как говорится, муж?

И я пошел ва-банк.

– Вера Ивановна, мне ведь мужа вашего и надо! Позовите его, пожалуйста.

Верка прикрыла рот, шумно сглотнула. Нос ее обострился, глазки забегали, и вся она стала похожа на испуганную крысу.

– Отдыхает муж, устал на работе. Грех беспокоить.

Поверх ее плеча я заглянул в прихожую. Там валялись старые туфли и какие-то тряпки, стояли сумки в клетку, пустые бутылки и у левой стены – грубые мужские сапоги. Верка морской звездой растопырилась в проеме:

– А ну, не лезь! Спроси, чего надо, и вали.

– Хасс Павел Петрович, – заторопился я, – знаете такого?

– Пф-ф! Да что вам всем с того Хасса? То мент ходил усатый, теперь ты. Нету его. Сбрызнул, скотина, – Верка тряхнула хлипким кулаком, – одна теперь мыкаюсь. А я еще, между прочим, ничего… ой, как ничего…

Она придвинулась и коснулась меня грудью. Стало мерзко, я отступил на пару шагов, закашлялся. Одинокое мыканье совсем не вязалось с мужем, но указывать на это Верке, ясное дело, не стоило.

– То есть вы не знаете, где Хасс?

– Не-а, – Верка зевнула, – и тебе не советую. Доброй ночи.

Дверь захлопнулась с треском, и собака за забором хмуро рыкнула в ответ.

Я шел обратно по Химиков и думал. В основном о том, что хорошо бы к Верке приставить Мелкого, пусть поработает немного. А то все жрать да жрать. Тетка явно мне наврала, и сбрасывать ее со счетов было никак нельзя. Темнота сгущалась, волнами плескалась у ног. Сонный город вскрикивал разными голосами, пах бензином и пылью. Где-то, в хлюпкой осенней трясине, тонул Павел Петрович Хасс.

Я шел, думал, чиркал зажигалкой, обжигая пальцы. Громко стучал по брусчатке. И снова за мной никто не следил.

– Ты куда? – Песочный в драных джинсах и футболке с индейскими перьями вышел в коридор.

– По делам, – ответил я, глядя в пол.

– А мы уборку затеяли, – он потряс ведром – так, словно меня это тоже касалось.

В кухне засвистел чайник, и мать, веселая, в желтой газовой косынке, бросилась его выключать. Я радовался, что не могу остаться с ними – субботний поход к приличной Хассовой жене был запланирован еще в начале недели.

– Дезертируешь? – прищурился песочный. – Между прочим, здесь и твой дом тоже.

– Именно, – огрызнулся я, – мой! Сам и разберусь.

– Вот и разберись. Сегодня.

Разговаривать с ним не имело смысла. Я снял с крючка куртку, отряхнул испачканный рукав. Песочный тоже молчал, ждал, что я передумаю. К нему подошла мать, все такая же ясная, улыбнулась:

– Останься, мальчик.

Носки у нее были высокие, с помпонами. Купила у бабок на рынке или связала сама – для этого, чтобы смотрел, умилялся и стоял на задних лапах.

– Дело у меня, понимаете?

– Ладно, иди, раз так. – Она вдруг разом поникла, будто отцвела.

Я повесил куртку обратно на крючок.

Пылесос ревел и, глотая пыль, тыкался хоботом по углам. Песочный громко и неверно пел, шестеренки на его плече крутились как заведенные. Румяная, в легком халате, мать протирала книги и вторила ему тонким голосом. Неделю назад мы с Мелким почти так же возились в Берлоге – чистили, мыли, выносили порченые вещи. Я подсчитывал убытки и злился, и гонял Мелкого, для которого эта уборка была лишь забавной игрой. На днях зеленоглазый Милош помог со стеклами, и наново протопленная Берлога опять сделалась жилой.

Жжжиу! Песочный выдернул пылесос из розетки, куда-то его покатил. В тишине голос матери сорвался, и она засмеялась моим нелюбимым крапчатым смехом.

– Смотри, – зашипел я, – приучит тебя, а потом отвалит.

– Я все слышу, – отозвался песочный из коридора. – Во-первых, не отвалю, а во-вторых, если что, ты меня подменишь.

– Ага, держи карман! Когда – не если, заметь, когда – это случится, мы просто станем жить как раньше, то есть очень, очень хорошо.

– Посмотрим. – Песочный хмыкнул и снова включил пылесос.

Я с размаху пнул диванный пуфик, но легче мне не стало. Все шло как-то не так. Мир делался чужим, хватал за волосы, тащил, а я терпел и не знал, что делать дальше.

– …ты добычи не дождешься, черный ворон… ох, – мать присела на край табурета, – две минутки отдохну.

– Дай! – я отобрал у нее тряпку и, как больной зуб, вытянул с полки толстую книгу.

Наутро я, свободный от всех на свете уборок, отправился к Хассовой жене. Жила она в обычной девятиэтажке – серой с синей полосой. Таких у нас, на Космонавтов, было штук десять, не меньше. Сыном Павла Петровича решил не представляться. Женщины – они же с приветом, еще начнет ревновать к моей воображаемой матери, нервничать и смажет этим всю картину. Малолетнему сыщику, решившему поймать маньяка, нормальная женщина тоже ничего не скажет. Если, конечно, она нормальная, а не сидит в запое, как добротная Верка. В общем, ничего приличного в голову не шло, и я решил – разберусь на месте.

На месте же я вдруг испугался – то ли того, что вытащу пустышку, то ли своей глупой неготовности. Дыхание сбилось, и руки никак не хотели подниматься к звонку. Лестница молчала, будто брошенная, и только внизу, в подвале, тихо капала вода.

– Стервозина драная!

Дверь напротив приоткрылась, и на площадку вылезла тучная девица с огромной сумкой и телефоном. Волосы ее, черно-желтые, заколотые кверху, торчали фонтаном, как у болонки.

– Всем мужика хочется, но чтобы у подруги… ой! – Девица уставилась на меня густо крашенными глазами. – Погоди, Натаха, перезвоню… Привет! Я Катя с ресепшена, из стекляшки, помнишь? Ну Катя же, эй! Не узнал, что ли?

Она пощелкала пальцами и выставила в мою сторону бедро. Пальцы у нее были длинные, с яркими ногтями. На среднем блестело дешевое кольцо. Верно, месяца два назад, в стекляшке, эта Катя взяла пакет для папаши Ситько. И точно так же, как сейчас, водила мизинцем по розовым с блеском губам.

– Привет, Катя, куда путь держишь?

– К подружке еду на свадьбу. Видишь, тащу сколько. Не проводишь?

– Прости, не могу. Дела.

– Жаль. – Катя тряхнула пестрым фонтаном и опустила на пол сумку. – Ну хоть поболтаем, у меня пять минуток есть.

Вода в подвале умолкла, и лестница сделалась совсем могильной.

– Давай, – согласился я, – расскажи, кто тут у вас в сто второй.

– Училка, – поморщилась Катя, – вредная баба. Только закурю, вылезает, мол, закон, на улицу иди. А что за кайф на холоде курить?

– Мужика, небось, нет, вот и бесится, – подначил я ее.

– Ясно, нет, откуда у таких мужики? Хотя девку родила от кого-то. В мамашу вся – ходит, нос воротит.

Катя вздохнула, тронула мой рукав. Нарисованное лицо ее тоскливо сморщилось. Казалось, маска вот-вот лопнет, пойдет кривыми разломами, и на свет пробьется живая чистая кожа.

– Может, зайдешь когда, чайку попьем? Я готовлю хорошо, борщ могу или там рассольник.

– Почему нет? Как время будет. Пока, Катя, мне пора.

– Пока.

Катя закурила и пошла вниз, чиркая сумкой по ступеням. Внутри сумки бренчало, словно вся она была набита эмалированной посудой. Когда дверь подъезда хлопнула, я позвонил в сто вторую.

– Ты от Таисии Кирилловны, да? – Невысокая, пышечно пухлая, в махровом халате с маками, она смотрела на меня и улыбалась. – Проходи, пожалуйста.

В коридоре пряно пахло духами и рыбным супом. На тряпке в ряд стояли небольшого размера ботинки. Гардероб был приоткрыт, и я увидел в нем девичье пальто с тонким меховым воротником.

– Сейчас документы принесу, погоди минутку.

– Не надо документы! Я по другому делу. Совсем.

– Так-так, – удивилась она, – это что же за дела?

– Понимаете, тут у вас человек объявился, Хасс Павел Петрович…

Круглые щеки ее вмиг побелели, над губой заблестели капли. Она схватила меня за куртку, впихнула в ванную. Сама вошла следом, накинула крючок и прижалась затылком к двери.

– Дочка дома, не хочу, чтобы слышала. Боится его, плачет. Мы тут обе на нервах. Ты-то чего хочешь?

Сам не понимая почему, я сказал ей правду. Ну почти правду.

– В глаза ему посмотреть. А, может, не только посмотреть…

– Дурачок. – Морщинки у нее на лбу стали резче. – Кого-то он обидел, сестру твою, мать, да? Да?!

Я скреб край ванны, влажной после чьего-то купания, и молчал.

– Понимаю, больно. Но ты-то, ты что можешь? Сколько тебе, шестнадцать, семнадцать? Мальчик еще. Лучше будет, когда и с тобой беда случится?.. Не знаю я ничего. А знала бы, не тебе сказала, а полиции. Чтобы лежал в психушке, лечился и помнил: вылечится – сядет, и надолго.

Руки ее дрожали, и голос был сиплый, злой. Ни на секунду я не мог представить, что эта правильная пуганая тетка может прятать бывшего мужа. Тем более когда на кону стоит покой их общей дочери.

– Его найдут, – сказал я тихо, – вот увидите.

– Конечно, найдут, – она выпустила меня в коридор, повысила голос: – а тетрадки я потом с Комаровым передам, хорошо?

Где-то в глубине квартиры включили музыку. Шопен, бравурный и в то же время очень печальный. Девчонка делала вид, будто ей плевать, и строила стены, зная, что эти стены ее не спасут.

Отпирая входную дверь, мать девчонки горячо шепнула:

– Плохая история, милый, держись от нее подальше.

По средам «Алеко» закрывали рано – в десять, а то и в девять. Ашот, темнокожий, грузный, надевал очки и пересчитывал выручку. Губы его плясали, и по ним легко угадывались числа. Мария в синем переднике, с убранными волосами, терла столы и болтала без умолку. А я сидел за барной стойкой, пил чай из пакетика и ждал, когда она пойдет домой.

В «Алеко» Марию пристроил Милош. Его невеста работала через дорогу, в «Земфире», владел которой все тот же Ашот. Условия оговаривал лично дядя Бичо, и потому Марию там почти носили на руках – и персонал, и те, кто забегал вечерком выпить пару пива.

В первую среду ноября я к концу вечерней смены пришел за Марией. Хотя, если честно, идти никуда не хотел. Настроение было паршивое, и вечер в теплом одеяле, с липовым взваром и стуком швейной машинки казался мне куда приятнее. Десять дней минуло с тех пор, как я говорил с женой Хасса. И все эти десять дней Верка просидела дома, видно, затарилась хорошо. Хрящ то и дело уезжал за город, возвращался довольный, но в гетто так и не позвал. Про отлучки и настроение Хряща я узнавал от Жира – тот сделался совсем ручным и докладывал все подряд. Не докладывал только главного – кто устроил бедлам в моей Берлоге.

Соседи из Хассового дома рассказали не больше, чем Пименов. Квартира была материна, мать десять лет назад умерла. Сам же Хасс пожил еще три года и квартиру продал. С тех пор о нем не слышали ничего. Я вычел из шестнадцати десять и понял, что мать умерла как раз в тот год, когда Хасс окончательно съехал с катушек. В мои шесть с копейками. Не вынесла, видать, сыновних выкрутасов…

Ашот закрыл кассу, сбавил звук у телевизора и скрылся в подсобке. Мария тут же налетела, прижалась губами к губам. Я обнял ее как сестру и отвернулся к своей чашке.

– Народу сегодня было… – неуверенно начала она. – У одного парня с завода, ты его не знаешь, сын родился. Отмечали. Сын… здорово, правда? Я бы тоже хотела.

Телевизор бубнил чуть слышно, на экране мелькали нехитрые местные новости. Дикторша в розовом круглила рот и хлопала пустыми глазами.

– Я скучала, милый! Где ты пропадал?

– Да так… разные дела.

– Ненавижу твои дела! Брось их, слышишь? – Она толкнула меня в бедро, и табурет крутанулся на все сто восемьдесят. – У тебя другая женщина?

– Две, – усмехнулся я, – и у одной из них нет ноги.

– Глупости какие! Нашел, чем шутить.

– Ну ты хотя бы понимаешь, что я шучу…

Мария швырнула в стену тряпку. Сгорбившись, уселась на стол. Надпись «Алеко» на ее фартуке печально скомкалась. Я хотел подойти, тронуть смуглые виски, что-нибудь прошептать. Но не мог, силы оставались только на это – сидеть и пялиться в яркий экран.

– Не хочу так, – сказала Мария в пол, – хочу, чтобы все было как раньше.

– Будет, – пообещал я, – просто нужно время.

– Будет ли? – вздохнула она. – Ты уходишь, дальше и дальше. А я бегу за тобой и никак не могу догнать.

– Ну прости, я правда очень занят. Но это не значит, что ты не нужна.

Она кинулась ко мне, прижалась, и я стал целовать ее в шею. В конце концов, человеку нужны остановки, особенно если ему некуда идти. Барные запахи мешались с молоком и тмином, кожа чуть солонила и плавилась под моим языком. Я спустился ниже, оттянул ворот и впился в ложбинку под ключицей, зная, что останется след.

А потом с экрана посмотрел он. Правда, он. Хасс.

Картофельный нос, щели опухших глаз и кривая, на одну сторону, ухмылка.

– Громче, – закричал я, – громче! Где пульт?

Оттолкнул Марию и, перегнувшись через стойку, стал раскидывать бумаги Ашота.

– Да вот он, уймись! – Мария прибавила звук и дернула меня за свитер.

– …позже потерпевшая рассказала, что агрессии Хасс не проявлял. Тем не менее, полиция призывает к бдительности, и прежде всего в шестнадцатом микрорайоне.

Показали потерпевшую – тетку лет тридцати пяти, с черными волосами и бледной кожей. Она хмурилась и теребила обручальное кольцо.

– Ну подошел сзади… за одежду потянул, сильно, едва не упала. За руку схватил – видите, синяк. Но смирный был, твердил только: «А я, а я…» Как заведенный. Дальше что? Ну дальше вырвалась, побежала, он за мной. Отстал быстро и куда делся, уж не знаю.

Пятитонная гора рухнула с моих плеч. Я залпом выпил остывший чай и закружил Марию в вальсе.

– Он здесь, он здесь! Его не поймали!

– Кто он? Кто? – Мария смеялась и шла мимо такта.

– Хасс! Павел Петрович Хасс!

– Который… маньяк? – Она отшатнулась, сжала маленькие кулачки. – Вот радость-то! Ты посмотри – бедная женщина, глаза у нее какие… А если это случится со мной или с матерью твоей? Тоже затанцуешь?

Я пожал плечами.

Насвистывая, из подсобки вышел Ашот, уже в пальто и шапке. Погасил верхний свет, потряс ключами.

– Закройте, детки. И не сидите тут до ночи, в городе беспокойно.

Но Мария не слышала. Влажно глядя на меня, она почти кричала:

– Ты считаешь, это смешно? А это ничуточки не смешно, это горе, понимаешь? Как можно быть таким… чужим?! Уходи, сейчас же уходи! Видеть тебя не могу!

Губы ее истончились, зрачки разрослись чернотой. Стараясь не разреветься, она прикусила запястье. Я протиснулся мимо Ашота, застывшего в дверях, выпал на улицу и жадно хлебнул холодного ветра. По факту Мария была совершенно права. Но и я был прав, и никто не мог говорить мне, что чувствовать и как себя вести.

На столе стояла ровная стопка книг. Новых, с белыми наклейками цен. Большая часть – по всяким наукам, а в самом низу – два романа в ярких обложках. Солнце пятнило их сквозь тюлевую занавеску, но не грело, и они, прохладные, казались совсем неживыми.

– Чьи кирпичи? – громко спросил я.

За стенкой сразу притихли. Стукнула кружка, скрипнул диван, и кто-то – я знал, разумеется, кто – тяжело и медленно зашагал.

– Они твои. – Песочный с отросшей, но ровно стриженой бородой вошел и встал посреди комнаты. Руки он сунул в карманы, словно боялся, что я напихаю ему в ладони этих ненужных книг.

– Зачем?

– Для радости. – Песочный улыбнулся, и мне захотелось двинуть ему по зубам.

– Забирай и радуйся. – Я сел на пол, прямо где стоял, подтянул к подбородку колени. Другой бы понял, что разговор окончен, и сделал как попросили. Но этот плюхнулся рядом, участливый до тошноты.

– Ладно, парень, не сердись. Я же с миром пришел, и к матери твоей, и к тебе. Может, в чем и не прав, ну так пойму и сделаю хорошо. Думаешь, дурак Анатольич, не смыслит ни фига?.. Мне двенадцать было, когда отец погиб. Все кричали – наш цех безопасный, лучший на заводе. А вот оно как вышло… Но жить дальше можно, понимаешь? Больно, но можно. И книжки читать, чтобы мозг не прогнил.

Вот это он зря, про мозг. Без мозга бы я промолчал, а тут пришлось вспылить:

– Да пусть сто раз сгниет! Тебе-то что?

– Ничего, – из глаз его уходило тепло, – просто люблю твою мать. А ты… учился бы, парень. Черт-те как ведь живешь, так недолго и под откос.

Снова здорово. Он упорно считал меня чем-то низшим, вязнущим в своем же дерьме.

– Учиться… А где у нас тут учиться? В путяге?

– Зачем в путяге? – Песочный пожал плечами. – В области вузов полно.

– Ах, в области, – усмехнулся я, – сплавить хочешь…

Он отвернулся. Видно, хотел, да только стыдился сказать. Думаю, и мать хотела того же – чтобы я ушел, а песочный остался и свил гнездо, в котором можно вырастить новых птенцов.

Солнце слабело, лучи его уже не пробивались через тюль. Комната выцвела, и человек в ней выцвел тоже. Большой, даже, может быть, славный, но бесконечно чужой. Он хотел сделать доброе дело, но не знал как, и выбрал неправильный путь.

– Читать-то будешь? – В голосе его скрипнули камни.

Я покачал головой:

– Ты, кажется, забыл про Крым. Так вот, напоминаю – я пока там и возвращаться не собираюсь.

Взял книги, как были, стопкой, и понес в коридор. Там сложил в мешок для мусора, мешок завязал и выставил на лестницу. Завтра снулый дворник заберет их и кинет в бак, и тема для нас с песочным закроется навсегда.

Давным-давно, в таком же ноябре, мать продала муслиновый шарф – мягкий, в серых прохладных тонах. Продала и пошла в книжный со списком Петра Николаевича. Пакет принесла тяжелый, и я весь вечер бродил с ним по дому как с младенцем. Мать смеялась, говорила – ну хватит, брось. А я только стискивал руки, и книжные углы впивались мне под ребра…

В новом, совсем пропащем ноябре никто не ждал меня наверху. Не листал бумаг, не дышал дымом и не жег зеленую лампу. А книжный пакет, пусть теперь и другой, все еще был здесь. Я вышел в стылый подъезд, чтобы забрать его – не для чтения, а просто так. К счастью, ни мать, ни песочный этого не заметили.

Мелкий заглянул в кастрюльку и сморщился – картошина там лежала последняя. Он сунул ее в рот и сделался похожим на давно немытого хомяка.

– Фто за фигня? Фсе сожвали, фто ли?

Бросился в угол, где хранились банки с консервами, но и там ничего не нашел.

– Иди сюда, – строго сказал я, – рассказывай.

– Ну подожди! – Он уже прожевал картошку и рылся в каком-то пакете.

– Мелкий!

Ответа не было, и я чуть не треснул его тяжелой подушкой. Что за черт! В конце концов, он не домашний зверек, чтобы просто жить за мой счет. Я скинул одеяло, сел и дернул путаные вихры. Не слушая писка, подволок к себе тощее тельце, зажал между колен.

– Слушай, ты! Здесь не дом малютки, и права твои – птичьи. Либо делай, что говорят, либо… сам знаешь. А то ходишь только жрать!

Мелкий перестал рваться, сник. Губы его надулись, будто зацелованные.

– Не жрать, – всхлипнул он, – к тебе хожу… я виноват, что тут еда?

Зазвенели стекла – ветер дунул в них и снова отступил в рябинник. Берлога простуженно задышала. Мелкий хлюпнул носом, вздохнул и обнял меня за шею.

– Ну ладно, ладно, – я отодвинул его и вытер мокрую щеку.

Видно было, что он не голодный. Не поесть искал, развлекался – шарить по моим вещам полюбилось ему с первого дня. Свинтус малолетний… Я вынул из кармана шоколадное яйцо и положил на стол.

– Расскажешь – развернешь.

– Ух, ты! – Мелкий скосил глаза и торопливо забубнил: – Знаешь, эта тетя твоя в ларьке работает. Чипсики вкусные, объелся, прям живот болел.

– Деньги где взял? – нахмурился я.

– Где надо. – Он ткнул меня кулачком в плечо. – Выиграл, в карты!

– Дальше.

– Утром в ларек идет, вечером взад. Ночью в домике, я видел.

Ему хотелось схватить яйцо, но я не давал. Сначала дело – потом яйца.

Речь шла о Верке, которая наконец начала выползать на улицу. Мелкий следил за ней почти неделю, но, похоже, так ничего и не узнал.

– Гости были, хоть какие-то?

– Не-а.

– Может, с черного хода?

– Не-а, черного нет, только крыльцо на улицу.

И то хорошо, значит, он справится один.

– Ни на шаг от нее, понял? Пока не скажу перестать.

– Каникулы кончаются, – снова надулся Мелкий. – Что мне, в школу не ходить?

– Разберемся. – Я вручил ему киндер и разжал коленные тиски.

Печка весело трещала, и по Берлоге волнами гуляло тепло. Мелкий, перемазанный шоколадом, катал по столу толстый трактор.

– Вот бы еще камаз, большой, прямо по колено!

– Дорого, – лениво отозвался я и натянул на ухо одеяло.

– Если папке сказать про камаз, прибьет. – Он тихо засмеялся.

– А мамке?

– Мамка не купит, она деньги папке отдает. Папка мужик, ему и деньги.

Здорово. Таскается с тряпкой, хлоркой травится, или чем у нас теперь в больничках моют, руки – в кашу, спины никакой. А упырь этот дома – водки ждет и сынка колотит, чтобы игрушек не просил. Даже наш, не к ночи будь помянут, Хасс у матери не брал. Святой, великолепный Хасс.

Я весь уполз в одеяло и вжался лицом в матрас. От него пахло сеном и грубой тканью, мать из такой никогда не шила. Хасс… На стороне его Верка не прячет, ясное дело, иначе хоть раз метнулась бы покормить. Но у себя, в доме…

– Ты в окна ей смотрел?

– Кому? – Мелкий покатил трактор по краю топчана.

– Тете, которая с чипсами.

– Не-а, у нее завешено всегда.

Вот это и странно. Верка что-то прячет внутри, и надо бы знать, что именно. Иначе хищный клюв нетерпения пробьет в моей голове нехилую дырку.

– Зяблик, можно я останусь тут ночевать?

– А папка твой мне срок припаяет, за похищение детей.

– Ага, как же! Он и не заметит. Ну пожалуйста!

Я втащил его к себе, под одеяло. Пусть поспит пару часов. Послушает ветер, что рвется в каждую щель, потрется щекой о подушку. Посмотрит легкие сны. А когда совсем стемнеет, встанет, соберет вещички и пошагает домой, к папке.

Обитатели Кирпичников давно разошлись по домам. Улицы, пустые, вылизанные тьмой, сонно сопели нам в спину. Местных парней я не боялся – во-первых, кое-кто меня знал, а во-вторых, с девчонкой все равно бы не тронули. Кодекс у нас чтили даже кирпичные.

– Ну вот, фильм не посмотрели. А говорят, хороший. – Мария прильнула ко мне, чмокнула в плечо. Через куртку я ничего не почувствовал, или, возможно, дело было вовсе не в куртке.

– Сама виновата.

– Нет, ты виноват, – она шлепнула меня по спине, – завтра еще поведешь.

– Завтра не обещаю.

– Опять?! Опять не обещаю? – Лицо ее сморщилось, сделалось некрасивым. Злая капризная кошка. Мне захотелось бросить все, вот прямо сейчас, и уйти. Но оставить ее так, ночью, посреди чужого квартала… После скандала в «Алеко» мы не виделись две недели. Не то чтобы я скучал, дел было по горло – и на работе, и вообще. Однако эта холодная война начала меня угнетать. Пришлось затиснуть гордость в дальние карманы и выкинуть белый флаг.

Пойти в кино Мария согласилась сразу, даже приплясывать стала от радости. В кассе громко спросила последний ряд, «вы понимаете, девушка, надо». Я не противился. Мириться – так мириться, пусть делает, что хочет. Как только погасили свет, она впилась мне в губы и потянулась к молнии на джинсах. Экран грохотал, ржал лошадьми и приторно выпевал: «Love me darling don’t cry». А я, вцепившись в чьи-то волосы, летел по кипящей бурунной реке…

И вот теперь, когда мир, казалось бы, наступил, она снова шипела, выгнув тонкую спину.

– Хватит! – взорвался я.

– Вот именно, хватит! Хва… – она застряла на полуслове, – подожди-ка… иди сюда! Быстро!

Обняла, резко развернула спиной к дороге. Сама все еще по-кошачьи фыркнула и вгляделась в желченную фонарями мглу. Шепнула:

– Это он, ну тот, который следит.

– Точно?

– Он, клянусь! Давай поймаем? У меня нож!

Нож имелся и у меня. Однако пускать его в ход просто так, без всякой проверки, я бы, конечно, не стал.

– Спокойно. Там, за поворотом, щель между стен. Лезем, ждем. Поняла?

– Да, милый. – Мария поправила шапку и пошла, невинно чирикая. Пальцы ее в моей руке даже не напряглись.

Сначала не было ничего, только Мария дышала в затылок. Тополя, голые, с черными ветками, мертвенно молчали. Листья их, прибитые дождями, лежали студнем и тоже не мешали слушать. В щели я помещался в пол-оборота, и правое плечо мое перемазалось кирпичной крошкой. Пахло мочой, подгнившей землей и слегка сиренью – Марии подарили новые духи.

Потом вдалеке завыл чей-то кот, в ответ ему хлопнуло окно, и опять стало тихо. В этой тишине я услышал: шик, шик, шик. Он шел. Медленно, таясь, боялся спугнуть свою добычу – нас. Встал. Заозирался, видно, удивился, куда мы делись. Пошел снова, и свет фонаря полоснул его по лицу. Мария сжала мне локоть: «Он».

Он?! Я ругнулся, выпрыгнул из щели и замер, сцепив пальцы на голой, противно холодной шее. Тупой, бессмысленный тип! Идти сюда, в Кирпичники, ночью? Чуть меньше везения, и утром папаша Ситько рыдал бы ментам о пропаже любимого сынка.

Белобрысый вертелся, царапал меня ногтями, и светлые волосы его лезли из-под шапки. Я ослабил хватку.

– Отпусти, придурок, – тут же прохрипел он.

– Сам придурок! – Мария залепила ему пощечину. – Хватит за ним ходить!

– За кем? – Белобрысый растерянно потер щеку.

– За мной, разумеется, – мрачно улыбнулся я.

Он скинул мои руки, отбежал и выкрикнул:

– Нужен ты мне!

В доме у обочины включили свет, и это было совсем не здорово. Хорошо, если в сортир пойдут, а то ведь могут и не в сортир…

– В двух словах, Ситько. Зачем?

– Да я просто шел, не за тобой! Понимаешь ты или нет?

Он врал. Не смотрел в глаза, и на бледных щеках его расплывались красные пятна. Все мы, даже Мария, знали, что парни вроде Ситько в Кирпичники не суются.

В проулке за домом коротко свистнули. Мария шагнула ближе, взяла меня за рукав. Ситько трусливо заозирался. Свист повторился, и грохнула дверь, но не в ближнем доме, а глубже, за огородами. На соседней улице завели мотор. Может, и не про наши души, но кто их знает, кирпичных. Я огляделся. В щель мы втроем не влезли бы точно. Канава? Да, вон там, в тени, куда уже не достает фонарный свет.

– За мной, оба! – Я схватил Марию за руку, мы продрались через кусты и прыгнули на полметра вниз. Засели как в окопе – невидимые, но видящие всех. Следом, охая и ругаясь, свалился злющий Ситько, закудахтал:

– Из-за тебя все, придурок, вечно втянешь…

– Заткнись, – шепнула Мария и ткнула его в бок.

Мотор заурчал совсем близко, и сквозь кусты мы увидели тачку, вроде «девятку», с открытыми окнами. Из дома напротив вышли двое, сели в машину, и та покатилась по сонной дороге – медленно, с дальним светом, будто сидящие в ней кого-то искали. Я искренне надеялся, что не нас…

Все стихло, причем давно, но белобрысый сидел в канаве и выбираться не спешил.

– Идем, – позвал я его.

Он не ответил, только сильнее вжался в землистый край.

– Значит, так. В штаны будешь дома класть. А сейчас иди вперед, чтобы я тебя видел. Быстро иди. Очень быстро. В город выйдем – вали на все четыре. И помни, еще раз встречу, заклюю. Понял?

– Понял, – буркнул белобрысый, выбрался на дорогу и рванул по сырой обочине в сторону центра.

– Плохой человек, – Мария смотрела ему вслед, и губы ее кривились как от горького, – подлость может сделать.

Я и сам это знал. Вернее, помнил – с тех самых пор, когда мы носили колготки и спали в соседних кроватях. Но что он может, тухлый папенькин сынок? Такой меня точно не съест. Такие лишь машут ручками, ноют и стоят на коленях в углу.

Маршрутка скакала на битом асфальте, звякала дверьми и обшивкой. Под мелко дрожащими креслами каталась пивная бутылка. За окнами в дымном киселе проплывали деревья и чуть дальше – серые трубы завода. Мы ехали втроем – хмурый водитель в кепке, пахнущий чесноком Хрящ и я. Дорога вела в другой город, через вереницу полуброшенных деревень. Лишь изредка мелькали в низких домиках огни, а на остановках никто не садился. Когда-то мы с матерью тащились здесь, в такой же трепаной маршрутке, и меня безбожно мутило. Соседи косились на бледно-зеленого пацана и подбирали полы пальто.

При Хряще, развалившемся сразу на двух сиденьях, я переносил тряску куда более стойко. Сосал леденец, смотрел в окно и в сотый раз прикидывал, как повести разговор в гетто. Да, мы ехали именно туда! Хрящ сдержал-таки слово, и теперь все зависело от моей хитрости и в еще большей степени – от удачи.

Вдоль шоссе потянулся черный лес. Деревья там давно облетели, и над обочинным буреломом торчали склизкие пальцы веток.

– Стой, шеф, приехали! – Хрящ натянул шапку и, качаясь, потащился к выходу.

Я тоже поднялся и тут же повалился обратно – послушный шеф слишком резко ударил по тормозам.

Подморозило. Трава хрустела под ногами, когда мы лезли через канаву. Вдалеке торчала табличка «Мятловка» с облупленной буквой «л», но домов поблизости видно не было. Тревожный холодок потек от затылка вниз. Куда ведет меня Хрящ, и гетто ли конечная точка пути?

– Эй!

Хрящ обернулся, длинно сплюнул в кусты. К сапогам его липли влажные листья, на шапке висел лоскут паутины.

– Чего тебе?

– Разве гетто в лесу? – Я ковырял носком ботинка землю, чувствуя, что там камень.

– Узнаешь, – усмехнулся Хрящ.

– Да пошел ты!..

– Ладно, не пыли. – Он снова сплюнул и поправил рюкзак. – Трухнул, так езжай к мамаше, мне же легче.

– Глупо, Хрящ, – поморщился я.

– Глупо, Зяблик. Но ты решай – туда или сюда.

Он вынул сигарету, прикурил и, тяжело ступая, побрел от дороги. Бурая куртка его быстро таяла меж стволов. Чертыхаясь, я бросился за ним, на хруст шагов, догнал и пошел след в след.

– То-то же, – буркнули впереди.

Вместо камня, который оказался мелковат, я подобрал палку. Крепкая, с бородавками сучков, она хорошо лежала в руке и обещала хоть какую-то защиту. Хрящ видел это, но ничего не сказал. Он шел, явно зная куда, и без остановки курил.

В ржавых, полных воды папоротниках штаны мои вымокли, и я начал подмерзать. Шли мы уже час с лишним, но лес все не кончался. Видимо, Хрящ путал следы и словно леший водил меня кругами. Задавать вопросы не имело смысла, и я молчал и размахивал палкой, чтобы совсем не закоченеть.

Через полчаса деревья расступились. Открылось поле с подшерстком сухой травы, а за полем – деревня домов на пять или шесть. В сумерках она походила на стаю спящих китов. Хрящ прислонился к осине, сделал затяжку и прохрипел:

– Значит, вот что. Веду к кому просил, по уговору. Спросишь за человечка своего, и обратно. Ну и… должок у тебя теперь. Окей?

Он дохнул мне в лицо, и я захлебнулся чесночным смрадом.

– А правду-то скажут, Хрящ?

– Правду? – хмыкнул он. – Может, и скажут, дело ихнее. А соврут, так сожрешь и в ножки еще поклонишься.

– Как же, как же, двадцать раз.

Здесь, в мокром пустом осиннике, мы могли разорвать друг друга на куски. И тот, кого порвали меньше, бросил бы второго и пошел, и ничего бы ему за это не было. Но Хрящ сунул руки в карманы, а я отшвырнул свою палку. Мы оба хотели в гетто, пусть каждый по-своему, но каждый по-своему сильно.

Темнело быстро, и когда поле осталось позади, все уже выкрасилось серым. Дома казались нежилыми, и только в одном из них в ряд горели окна. Возле дома стояли три машины, не слишком свежие, но явно на ходу. Приехали недавно – от них тянуло теплом и средством для мойки стекол. Хрящ кланялся, смотрел номера, пыхтел, и из-под куртки у него торчала мятая майка. Видно, номера не подвели. Хрящ кинул мне: «Жди», – и, снова согнувшись, потрусил к дому. Крыльцо находилось с той стороны, и я не видел, как он вошел.

Дорога, липкая, вся в ямах, была пуста. Пустым оказался и двор, в который я заглянул через шаткий забор. Посреди двора, давно некошеного, лежал бывший трактор, и через его пробитую стенку торчало тонкое деревце. Окна дома, низкие, ничем не завешенные, манили меня к себе. Посмотреть в любое из них, вот хоть в правое, с наличником, и узнать самому. А потом пусть врут, сколько захотят.

Стараясь не ступать в квадраты света, я подкрался к крайнему окну. Увидел комнату и в комнате длинный стол. За ним – штук десять мужиков в похожих шерстяных свитерах. Все они молча ели из жестяных мисок, а хмурая женщина в черном по очереди подносила им хлеб. Взгляд мой бегал с лица на лицо, с затылка на затылок. Но ни в ком из сидящих Хасса я не узнал. Может, он в другом доме, давно поел и теперь спит? Надо вернуться на дорогу, надо…

Руки, сильные, злые, схватили в кольцо, сжали голодным удавом. Стало трудно дышать, и жгучая боль потекла по обоим плечам. Я дернулся, куснул злую руку, кажется, попав в кость, и выскользнул из кольца. Рванул за дом, через двор и с разбегу нырнул в темное море сухостоя. Трава, высокая, крепкая резала лицо и пальцы, но я бежал и бежал, пока меня не ударили в спину. Тогда я упал, ребрами в камень, хрипнул и затих, подтащив колени к груди.

– Вставай. – В копчик ткнулся носок ботинка, и на голову мне напялили пахнущий пылью мешок.

Оказалось, стоять я могу и даже могу идти. Заломленную руку щемило в районе локтя, но было вполне терпимо. Беспокоило другое, и сильно – захотят ли теперь со мной говорить. Под ногами скрипнули доски, и сделалось чуть теплее, наверное, мы вошли в дом. Лязгнул засов, взвизгнула дверь – все почему-то внизу, и меня, наконец, отпустили. Я стоял, совсем слепой и не знал, как быть дальше. Потащил с головы мешок – тишина. Обернулся – та же тишина, но уже с чьим-то жестким дыханием. Глаза, привыкшие к темноте, поняли, что мы с ним, дышащим, в сарае – небольшом, с пятнами барахла и черной, бездонной ямой подпола.

– Лезь вниз, – сказали из дальнего угла.

– А если не полезу?

– Ничего не узнаешь.

Вот ведь черт! Неуклюже, ребра все-таки болели, я начал спускаться. Подпольный холод лизнул мне икры, бедра и вскоре проглотил всего. Сверху хлопнуло, скрежетнуло, и стало совсем тихо. Причем тихо до звона в ушах – так, как бывает глухой деревенской ночью.

Посветить мне было нечем. Зажигалка, как назло, кончилась, а телефон исчез – видно, выпал из кармана, когда меня повалили в сухостое. Ощупью удалось найти немногое – ящик с железяками и набитые соломой тюфяки. Колкие, с горклым запахом, тюфяки эти оказались весьма кстати. Я повалился на них, но быстро вскочил обратно – начал замерзать.

Через пятьдесят прыжков и столько же приседаний сверху снова заскворчало. Крышка подпола открылась, и внутрь ворвался слепящий свет фонаря.

– Эй, – негромко сказал Хрящ, – не спишь?

– Уснешь тут, – буркнул я.

– Ты того… стой, где стоишь, ясно? Говорить с тобой будут.

Ну наконец-то! Я зажмурился, чтобы лучше слышать, и мне показалось, будто у люка шелестнуло длинное платье.

– Спрашивай, – пропел чей-то голос, непонятно, мужской или женский.

– Где Хасс Павел Петрович?

– Зачем тебе Хасс? – В голосе хрустнула льдистая корка.

Врать или нет? Я дохнул на замерзшие пальцы, открыл глаза. От яркого света хлынули слезы.

– Он обидел мою мать. Хочу рассчитаться.

– Похвально, – об пол стукнули каблуком, – я бы тоже хотел.

Значит, мужчина.

– Но у нас его нет. Здесь, в гетто, никто не бывает просто так.

– А если ты врешь?! – Слезы все еще текли, хотя Хрящ перестал светить мне в лицо.

– У меня тоже есть мать, – голос совсем истончился, – я не вру.

Скрипнули петли, и крышка с грохотом упала. Хрюк, хрюк – дважды повернулся ключ. Обдирая ладони, я бросился вверх, стал стучать и ругаться, но Хрящ и певучее существо, конечно, за мной не вернулись. Оставалось лишь сползти обратно и закопаться в вонючие тюфяки. Надышав немного тепла, я насухо вытер глаза и провалился в сон.

Крышка оказалась со щелями, и утром эти щели прорезались, плеснув на ступеньки серым. Я вылез из тюфячного склепа, весь деревянный, и сразу взобрался к крышке – снова стучать и ругаться. При первом же стуке крышка прыгнула, при втором и вовсе отлетела. Почти не дыша, я выбрался из люка. Никого. По крошеву старого пола прокрался к двери, выглянул – и там никого. Куда же они подевались?

Двор, запущенный, хмурый, мало отличался от вчерашнего. Все тот же трактор с проросшим боком, жухлая трава и рыжие колтуны малинника. Но дом… Я обошел его кругом, и мне захотелось спрятаться. Стекла, все до одного, были выбиты, двери сорваны с петель, а внутри вместо длинного стола валялся полусгнивший мусор. Да не приснилось же!.. От правого окна я побежал за дом, через двор и, как накануне, попал в пересохший бурьян. Вот он, мой коридор, протоптанный в траве! А вот и камень, помявший ребра. И телефон.

Как ни странно, телефон работал. Я отыскал себя на карте – километров за шесть от Мятловки, и вышел на дорогу. Машины разъехались, оставив в грязи глубокие колеи. Значит, все-таки не приснилось? Вдалеке, в мутной хмари, торчала мельница с рваными крыльями, и я вдруг вспомнил городскую легенду, мол, свои живут у мукомольни.

– Карр, карр! – В кряжистых березах вдоль обочины забили крыльями вороны. Они прыгали с ветки на ветку и словно гнали меня прочь. Да я и сам торопился уйти.

Когда впереди, за деревьями, стало слышно шоссе, пошел снег, первый в этом ноябре. Он таял, не касаясь земли, белый, как сахарная вата, но совсем не сладкий. Я ловил его языком и старался ни о чем не думать. Но мысли скакали в моей голове и трескуче, вороньи каркали.

Ближе к десяти утра я, насквозь промерзший, с шершавым горлом, ввалился в дом. Хотелось одного – встать под горячий душ, надолго, и чтобы никто не лез ко мне, хотя бы несколько часов.

– Где ты был?!

Ну конечно, песочный, как без него. Брови насуплены, кулаки – с коровий череп. Еще бы ремень прихватил, папаша суррогатный.

– Мать не спит всю ночь, волнуется! Тебе совсем на нее плевать?

Да что ты знаешь про нас, простейшее существо… про борщ и шепот, и тканные свертки, и узкие руки в шрамах… Я открыл дверь и молча показал ему – уходи. Наверное, он отлупил бы меня, с удовольствием, поверх ночных синяков. Но тут вышла кое-как одетая мать, и оба мы перестали скалиться.

– Анна! – Песочный кинулся к ней. – Зачем ты встала, только уснула ведь! Видишь, он пришел, всё в порядке, ложись.

– Хворый пришел. – Мать коснулась моей щеки. – Буду лечить.

– Ах, бедняжка! Давай его пожалеем.

Они смотрели друг на друга, две встрепанные птицы, и ссорились без слов. Ссорились из-за меня. А я стоял, заслоненный крыльями, и знал, что клевать меня не дадут. Ни сейчас, ни когда-нибудь еще.

– Пойми, – говорила мать, – ему надо, он с детства… сам по себе.

– Да-да, я в курсе, в Крыму! Санаторничает!

Едва попадая в рукава, песочный напялил куртку. Застегнулся, бледнея с каждой пуговицей, гаркнул:

– Совсем в своем Крыму обнаглел! А ты потакаешь!

В тапках и толстой куртке он выглядел жалким. Захотелось толкнуть к нему ботинки, но я не стал. Пусть все сделает сам. Тапки полетели по коридору, песочный зашнуровался и бросился вон.

– Шапка, Денис! – крикнула мать, но он уже хлопнул дверью.

С потолка ссыпалась белая горсть штукатурки.

Мать кроила, а я сидел рядом на детском стульчике и пил молоко с маслом. Хрум, хрум – резали ножницы, оставляя махристый край. На ощупь ткань была мягкая, чуть холодящая, и мне нравилось касаться ее щекой.

– Цвет хороший, – я погладил васильковые складки, – тебе идет.

– Себе и шью, – улыбнулась мать, – друзья Дениски в гости зовут. Говорит, приятные люди, так я вот, чтобы в грязь-то лицом…

– Думаешь, вы помиритесь?

– Конечно, мальчик. Он как спичка пыхает, а горит ровно. Смотри-ка, зима совсем!

Я обернулся. Снег стал куда гуще утреннего, выбелил ветки сирени. На крыше старенькой «Волги», почившей под нашим окном, собрался тощий сугроб. Здесь же, в комнате, цвело васильковое поле, и на макушке моей лежала теплая рука.

– Ты правда волновалась?

– Да, ближе к полуночи, а потом прошло. Не сразу, но прошло.

Она распутала колтун у меня на затылке, наклонилась, шепнула:

– Не бывай там больше, мальчик. Обещаешь?

– Обещаю, – честно ответил я.

Гетто закрылось. Сгнило, выстарилось до корней. Вернуться туда нельзя, как нельзя найти тех, кто вовсе не хочет найтись. Петр смеялся: мозг у тебя самоварный, сам себя варит. Кидай ему в котел, а то свихнешься. Этим утром, с васильками и снегом, кидать в котел было нечего. Я застрял в пустоте, как между рамами муха – жужжал, бил крыльями и никуда не мог долететь.

Хрум, хрум.

– Готово, – мать приложила к себе половинку лифа, – нравится?

– Да.

Может, и прав песочный. Я плевал. На всё и на всех. Подумаешь, не спала, отоспится завтра. Дошьет свое платье и ляжет, времени у нее полно. Это я тороплюсь, это мне очень надо, пока зверь еще бродит рядом… Дыхание сорвалось. Собрав обрезки ткани в комок, я ткнулся в него лицом.

– Ма… – голос не слушался, – ма…

– Не надо, мальчик, – она тихо звякнула ножницами, – я слышу тебя и так.

Пришел декабрь, холодный, с толстыми корками льда. На площади у завода поставили елку – без огней, но с шарами и бантами. Контора писала письма, и я носил их по городу то в рюкзаке, то просто за пазухой. Писем было много, словно Михеич, наш нервный шеф, крепко в кого-то влюбился.

Седьмого числа под дверью конторы я обнаружил Жира. Прилично одетый и даже стриженый, он пил какао из местного автомата.

– Ты к кому такой гладенький? – усмехнулся я.

– К тебе, конечно, – Жир бросил стаканчик в урну, – узнал кой-чего, вот и пришел.

– Почему сюда?

– Так вчера на дороге к сараю ждал, весь обмерз. Здесь хоть тепло.

– Ладно, – я сел на диванчик и махнул ему, – излагай.

Жир плюхнулся рядом, перекосив сиденье, достал из кармана бумажку:

– На, тут все написано.

Я развернул и, с трудом разбирая корявые буквы, прочел:

бландин короткие

кросавчек

нос худой

выше хреща ниже зябл

прикид дарагой

кеды америка

– Что это?

– Башмак, который твой сарай развалил. Так он выглядел, зуб даю. Не сам валил, конечно, кто же к нам такого пустит. Денежку кой-кому дал. Не-не, даже не думай. – Он понял, что я хочу спросить – кому, и зажал ладонями уши.

Ладно, пусть живут. А портретик-то знакомый. Один в один – белобрысый Ситько. Все как будто сошлось: стычка в стекляшке еще в сентябре, потом через месяц погром и слежка… Зачем? Ладно, положим, в Саду ему было не сладко. И трусы его кочевали с крыши на дерево, и зуб я ему выбил, вообще-то молочный, однако орал он часа четыре. Про чердак и говорить нечего. Всякое случалось. Но, во-первых, начинал всегда он, причем подленько так, из-за угла. А во-вторых, нам уже по шестнадцать и беситься из-за детских ссор…

Я смял бумажку.

– Как поживает Хрящ?

– А чего ему сделается? – ухмыльнулся Жир. – Весь в делах. Велел напомнить тебе про должок, скоро отдашь.

– Передай-ка Хрящу… – пальцы сами сложились в кукиш, – вот ему передай!

– Ладненько, передам. Ты скажи главное – мы-то в расчете?

– В расчете.

Жир, довольный, выбрался из диванной ямы, снова пошел к автомату. Дзынь, дзынь – монеты падали одна за другой, и с каждым дзынем я уходил все глубже. Там, в глубине, я планировал вылежать и решить, как собрать этот глупый бесцветный пазл.

Вот оно! Наконец-то! Двадцать минут назад, только-только я разогрел ужин, запел сотовый. Звонил Мелкий, на взводе, но очень довольный.

– Зяблик, скорее, тут к твоей тете пришли!

– Кто?!

– Дядька какой-то. Жирный, маленький, меньше тети даже. В дверь стучал, чуть не сломал. Злой, наверное.

В такси, старом с дребезгом «мерсе», я сел за водительским креслом. Шофер густо кашлянул, спросил, правда ли, что на Химиков. Услышав «да», рванул как помешанный, с хрустом и визгом колес. Свет фонарей бил мне по глазам, я жмурился, шептал: «Быстрее, быстрее», – и крупно, по-зимнему дрожал.

Когда мы свернули на Химиков, я расплатился и вылез в уличный смог. Почти побежал вниз – к дому с гербом и кружевом. Навстречу мне тоже бежали, топая и сопя.

– Он там, там! – кричал Мелкий сквозь ветер и шелест шин.

Я подхватил его на руки и так, на руках, донес до Веркиного крыльца. Занавески на окнах были отдернуты, как по заказу, из комнаты лился тусклый свет.

– Ну, смотри. – Я поднял Мелкого к стеклу и сам заглянул внутрь.

Внутри горел торшер с тканым абажуром, дымилась картошка, только снятая с огня, и шесть бутылок пива ждали кого-то на низком столике. Кого?! Недавней осенней ночью, в кинутой богом деревне, я так же стоял у окна. Впивался ногтями в рамы, дрожал и верил, что все должно выйти по-моему. А вышли лишь дуля с маком и скверный-прескверный долг.

– Он! Зяблик, он! – Мелкий едва не свернул мне шею.

Низкий, ниже Верки, толстый, как паровоз. Нос – нашлепка на пол-лица, битые в драке губы. Злой, увечный, вынутый с самого дна. И все же не Хасс. Опять, опять не Хасс!

Мелкий выскользнул у меня из рук, запрыгал по снежной каше:

– Он, он? Я молодец, скажи? Правильно сделал?

– Да, правильно, Мелкий. Ты молодец.

На всякий случай я оттащил его подальше – если заметят, Верка устроит скандал, на этот раз и правда с мужем. А синяков мне хватает и так.

– Езжай домой, – я сунул ему денег на автобус, – завтра вкусного принесу.

– Ура-а-а! – Он облизнулся и порскнул через улицу, к остановке.

Натянув капюшон, я ткнулся в гладкий березовый бок. Постоял, обдирая белую кожу, продышался и пошел прочь. Делать здесь больше было нечего.

Когда я добрался до дома, пешком, сквозь мокрую снежную завесь, стало совсем темно. Окна мои не горели – мать поехала в гости, к тем самым песочным друзьям. Фонарь над подъездом светил плоховато, и у того, кто сидел на скамейке, почти не осталось лица. Я поздоровался, мало ли, свой. Тот замычал и поднялся. Выставил лоб, пошел на меня, но неуверенно, будто слепой. С силой, на кашле, сипнул:

– А я.

Узнать его было легко.

Свиные глаза, мутные, как под пленкой. Кривой, сползший в сторону рот. На подбородке – канава шрама и тонкая нитка слюны. Павел Петрович Хасс. Явился.

Крупно сглотнув, я перегнулся вдвое. Взвыл, подавил тошноту и вдруг рассмеялся – громко, до пятого этажа. Хасс затоптался, охнул и тоже взорвался смехом, диким, будто звериным. Внутри его смеха бурлило: «А я, а я, а я».

– Да что – ты? Что?!

Хасс перестал смеяться, вытер ладонью рот. Строго спросил:

– Где… а… я…

А… я… Аня? Ну конечно, Аня! Вот кого он искал! И мог ведь найти, и встреча эта добила бы всех троих.

– Пойдем, – я взял его за рукав, – пойдем со мной, скоро ты будешь с Аней.

Глава 8

Из приличной семьи

Глаз. И еще глаз. Внешние уголки подкручены вверх. Неплохие глаза, особенно если подкрасить. Нос – все тот же горбун, но теперь не простой, а греческий. Это Игорь говорит, а Игорю, конечно, виднее. Рот большой, ох, какой большой. А в помаде так просто огромный… Но ничего, значит, без помады. Алина вытерла губы и неумело припудрилась.

Платье для дискотеки она выбрала сама. Сказала маме не мешать, и та первый раз в жизни послушалась. Сапфировый Алине очень шел – мягко голубил глаза и вовсе не подчеркивал худобу. Пышная юбка, чуть выше колен, делала женскими бедра. И даже грудь, извечная беда, в новом платье будто подросла.

Алина забралась под кровать и вытащила коробку, ту самую, с секретами. Открыла. Из коробки пахнуло цветами и пылью. Цветами – от старых духов в плетеной бутылочке. Раньше, кроме бутылочки, там жили записки, от Алины самой же Алине, кусочек ткани и книжка. В книжке – стихи и сухой пятилистник сирени, это чтобы вернулся папа.

Папа. Совсем не похож на Алину. Или похож?

Она посмотрела на часы. Половина шестого, до начала дискотеки час, не меньше. Кинулась к ноутбуку, набрала: «Хасс Павел Петрович фото». Развернула на весь экран, притащила к зеркалу.

Ну?! Похож или нет?

Круглое лицо, и щеки такие жирные. Небось из-за ушей торчат, если сзади смотреть. А у нее, Алины, овал, худой и без всяких щек. Ура, минус. Но линия губ… вроде его… плюс! Брови изогнуты… ах, как плохо изогнуты! Тоже плюс, черт возьми. Нос, к счастью, греческий, не то что Хассова картошка. Минус. И волосы – минус тоже, у Хасса они жидкие и прямые. Минусов больше, куда больше, чем плюсов, но плюсы-то есть. Значит, есть и возможность…

Нет, не теперь! Алина захлопнула ноутбук. Вернулась к коробке. Отодвинув письма Зяблика, достала мешочек темного бархата, а из мешочка – Игорев камень. Поцеловала его, счастливо улыбнулась. Сегодня она не будет сидеть на стульчиках для уродин. Так, как сидела всегда. Да-да, сидела и делала вид, будто это в порядке вещей. Сегодня Игорь возьмет ее танцевать! Возьмет не раз и не два. Они станут кружиться, или что там надо, когда танцуют. А фифа от зависти сжует свои колготки.

Камень каплей стекал к глубокому вырезу, приятно холодил кожу. Вид у Алины сделался дорогой, словно ее одевали не дома, а в салоне на Петрушевича. Обтертые губы припухли, в глазах горело, и непохожая на себя Алина шепнула в зазеркалье:

– Да ты, детка, кажется, вамп.

Алекс Чернышев, он же Винт, лохматый как тибетский мастиф, застрял в дверях. За спиной его выла музыка, порхали девчонки в платьях и елка, вся в серебринках, мигала цветными огнями. Алина хотела пройти, но Винт стоял, несдвигаемый, и мрачно глядел ей в шею.

– Чего тебе? – напряглась Алина.

– Ничего… пытаюсь сдержать комплимент.

– А ты не сдерживай, – улыбнулась она, и Винт сразу скис, отступил в кабинет. Кожаная куртка печально скрипнула.

Там, в кабинете Борисовны, уже раздвинули парты, развесили дождик, белый и золотой, рассыпали по тарелкам печенье. Ванька в костюме и бабочке что-то кричал, и все рядом с ним хохотали.

– О, кто эта юная леди?

Она обернулась на голос. Возле двери с бутылкой лимонада стоял Игорь, в новых зауженных брюках и васильковой рубашке. Челка его, залитая лаком, остро торчала вверх.

– Это я, – прошептала Алина, краснея.

– Белиссимо! Позвольте представиться, – Игорь щелкнул каблуками, – поручик Ситько. Не хотите ли оранжаду?

– Можно…

– Тогда – к столу.

Он повел ее под руку, как взрослую. И головы, в кудрях и помаде, так и вертелись им вслед.

– Ребята, вы космос! – Ванька, вспотевший, с бабочкой набекрень, бросился обниматься. – Нереальные оба!

– И оба в синеньком, м-м-м. – Воздушная, как безе, фифа поджала губы. – Неплохо-неплохо, – кивнула она Алине, – жаль, материальчик дешевый.

Обидеться Алина не успела. Верзила Горев, поцыкивая, оглядел ее с макушки до пяток и принялся крутить хвостом. Подобрался было и Дерюгин, но замер на полуслове и пальцем показал на дверь.

В класс, широко улыбаясь, входила Женя. Серое платье ее с завышенной талией и бубенчиками по подолу годилось разве что для колядок.

– Смотрите, у нее червяки! – крикнула овца Анютка и спряталась за Дерюгина.

– Не червяки, а змейки, – Женя качнула клипсы, – ужики, они всегда черные.

– Ну-ка, заклинательница, – Горев выкрутил музыку в ноль, – танцуй!

– Без песни? – удивилась Женя.

– Ну хочешь, спой сама.

– Ладно, – Женя пожала плечами и запрыгала по классу, – это полька! Раз-и, два-и, раз-и, два-и!

Платье тихо зазвенело.

– Круто! – заржал Горев. – Бренчит!

Овца захихикала тоже и дернула Женю за юбку:

– Бренчит, бренчит!

– Хватит вам, – Винт, взъерошенный, хмурый снова включил музыку, – сами танцуйте, если хотите. Женя!

Женя сбилась, помахала Винту, мол, иди, попляшем. Но тот покачал головой и спрятался в дальнем углу, за елкой. Алина вдруг поняла, что Винт прав, что Женин танец, такой искренний и такой странный, не нужно показывать никому.

– Знаешь, – смущаясь, она расправила Женин воротник, – у тебя клевый наряд.

– Не ври, – улыбнулась Женя, – я знаю, наряд не ахти. Но мне нравится. Пойду попью. Раз-и, два-и, раз-и…

Она поскакала к столу за лимонадом.

Борисовна давно ушла в учительскую. Все откричали «Свобода!», взмокли от быстрых танцев, попадали на скамьи. Кто-то погасил верхний свет, и в мерцании гирлянд лица стали почти незнакомыми. Ванька с Кирой, вдвоем на диджейском стуле, порылись в ноутбуке, в два голоса крикнули:

– Медляки!

Под кислый баритон возле елки затоптались пары.

– Потанцуем? – Игорь протянул Алине руку.

– Конечно! – Она покраснела опять, но в этот раз никто не заметил ее красноты.

Они вышли на середину – туда, где все их видели. Обнялись. Алина ждала какого-то взрыва, но взрыв не случился. Веки закрылись, и в темноте с точками от гирлянд против слов «Первый танец» поставилась жирная галка.

Впрочем, нет, то был не первый танец. Первый случился раньше, в детском лагере «Космос», из которого Алина слала маме закапанные слезами письма. В лагере крали вещи, дрались и мазались пастой пять раз в неделю. Ходили в общую мойку без душа, с тазами и кранами. А вечером в пропитанном по́том клубе устраивали дискач. На дискаче под конец смены ее пригласил красногубый Леха. И пока он пыхтел Алине в ухо, кто-то по-тихому плюнул ей на спину…

– Эй, ребятня! – Верзила обезьяньи запрыгал рядом. – Зырьте, чего есть!

Он отогнул полу пиджака, и Алина увидела бутылку с толстой птицей на этикетке.

– Finest scotch whisky… Ты что? Это же крепкое!

– А то, – Горев приосанился, – папочка знает толк в извращениях.

– Папочка гений! – просиял Игорь. – Давай!

– Не на… – крикнула было Алина, но Игорь уже сделал глоток прямо из горла.

Тут же к ним подскочил Дерюгин, за ним – Карина, овца и Кира с Ванькой. Бутылка пошла по рукам. Томная Ермакова сунула в круг стакан, и ей тут же налили. Пачкая край стакана красным, она отпила и залилась чуть хриплым смехом.

– Что тут у вас, ребята? – Женя, звенящая, с испариной на лбу, втиснулась между Игорем и овцой.

– Водичка, Женек, – сладко пропела фифа, – хочешь водички?

– Хочу.

– Три глотка. – Горев протянул ей бутылку.

Женя послушно глотала, а остальные считали как на свадьбе – раз, два, три…

– Вкусно, – она вытерла рот ладонью, – только жжется. С крапивой, что ли?

– С крапивой, с крапивой. – Фифа оттолкала ее из круга. – Иди танцуй.

Все это было глупо и некрасиво. Почти как на дискаче, только пахло не средством от комаров, а чем-то словно недавно прокисшим. Алина скользнула за елку, сжала колючую ветку и глубоко задышала.

– Привет, – сказали голосом Винта, – не бойся, я тебя не выдам.

Погасла гирлянда над доской, и стало еще темнее. Ванька, уже без бабочки и пиджака, что-то пел Кире на ухо. Та хохотала, блестя глазами, и, кажется, повторяла за ним концы строк. Женя в обнимку с пальто кружила по классу. В ритм она попадала плохо, но двигалась кошачьи плавно. Пальто поднимало руки и гнулось совсем как живое, красиво и жутко одновременно. А фифа, уронив с плеча тоненькую бретельку, гладила Игоря по щеке.

Потом они танцевали, и фифа липла к нему всем телом. В полумраке пальцы их сплетались, Алина видела это – так, как если бы горела тысяча ламп. Горев, обмякший, с почти пустой бутылкой, глядел на них, открыв рот. Из бутылки капало на пол, но он ничего не замечал. «Try, baby, try…» – кричали колонки, и губы Алины кололо сухими иглами. Игорь покачнулся, схватился за фифу, ткнулся носом в обнаженное плечо. Фифа засмеялась, и он засмеялся тоже. Оба встряхнулись, вздернули головы и поперек музыки завертелись в грубом танце. Игорь сжимал фифины бедра, нескромно и слишком крепко.

– Хочешь, попить принесу? – Винт, скрюченный на полу, тронул Алину за ногу.

– Что?.. Нет, не хочу. Я ничего не хочу.

Все как обычно. Если вдруг просветлело, значит, близко беда. Значит, кто-то сильнее тебя точит ножи и вилки, чтобы закусить тобой кружку пива. Дура, вырядилась, платье у нее! Да выкинуть это платье! Прямо сейчас.

Алина вылезла из-за елки и, толкая танцующих, побежала к выходу. У двери, полуслепая от слез, врезалась в Женю, та стеклянно посмотрела и зашлась в тихом сиплом кашле.

Пальто черной грудой были свалены в кабинете Вареньки. Не зажигая света, Алина стала рыться в этой груде, как в куче мертвецов. Тянула за шеи, кидала на пол, топтала и никак не могла найти своего. Горло саднило, тушь ползла по щекам, и вместо вдохов получались большие глотки.

– Вот ты где! – В дверном проеме, похожий на привидение, стоял Игорь. Рубашка его криво торчала из брюк. Он бросился к Алине, схватил, развернул к окну. – Ревешь опять? А чего ревешь-то?

– Ермако-о-ова, – провыла Алина, – ты-ы-ы… с не-е-ей…

– Как маленькая, – рассердился он, – мы просто танцевали! Танцевали, и всё!

Душный запах ударил Алину в лицо. Захотелось вырваться, убежать, но Игорь крепко держал ее за локти.

– А знаешь, милая леди, – он вдруг потащил Алину в угол, к журнальному шкафу, – я докажу, вот прямо сейчас! Докажу, что не эту хочу, а тебя!

В шею впились липкие губы, и пальцы, жесткие, как щипцы, больно сдавили грудь. Понеслись хороводом портреты – бледные, будто с вырванными глазами. Музыка захлебнулась, и вместе с ней захлебнулась Алина, смятая в чьих-то руках.

– Нет, пожалуйста, нет!

Юбку схватили и потащили вверх. Громко треснули швы, и ноги Алины как на катке поехали в разные стороны.

Ватник, простроченный в клетку, махал рукавами. Под мышкой у него зияла прореха, жженая, цвета топленого молока. «У-у-у!» – кричали дети, и он в ответ им кричал: «У-у-у!» Алина, верхом на заборе, с песком в жестяном ведре, весело махала совочком. Ватник укал и укал, пока не пошел на Алину, мыча и роняя слюни. «У-у-у…» – шептала Алина, уже не смеясь, хотела бежать, но не могла отлепиться от влажной заборной доски…

– Отвали от нее!

Щипцы, теснящие грудь, ослабли, чиркнул по коленям отпущенный подол. Алина шумно вдохнула, на этот раз не перегар, а воздух и вырвалась из щипцов совсем. Увидела, как мечутся в полутьме двое и как один из них с размаху бьет второго по лицу.

Второй девчачьи взвизгнул, съежился и почти упал. Крикнул:

– Придурок! Чего тебе надо?

– Тронешь ее – убью! – рявкнул первый, и Алина поняла, что это Винт.

Держась за скулу, второй, то есть Игорь, яростно зашипел:

– Да кому она нужна, трогать-то? Лезла ко мне, шлюха, юбку задрала. А мне не надо так, я не хочу! Ясно тебе? – Он повернулся к Алине. – Я не хочу!

– Игорь… – Слезы брызнули, как сок из сжатого лимона. – Ты что…

– И правда, что я? Мне твоя грязь не прилипнет! Кончено между нами, слышишь? – Он толкнул Винта, выхватил куртку из общей кучи и вылетел в коридор.

– Я не понял, – Алекс потер плечо, – что случилось-то? Он врет?

– Не твое дело, ясно?! Не твое, не твое, не твое!

Алина рыдала, била Винта в живот, и во рту ее было солоно. Винт терпел, ловил Алинины кулаки и с каждым ударом мрачнел.

– Все ты, ты виноват! Зачем ты полез? Ненавижу тебя!

– И я тебя ненавижу. – Он сказал это так, что Алине стало страшно.

Винт, хлопнув дверью, ушел, и в Алинины уши ватой вползла тишина. Плакать не было больше сил. Думать – тоже, но в голову лезли всякие мысли, досадные и дурные. Алина собрала с пола пальто, расставила стулья, сдвинутые в драке. У окна заскулила, ткнулась носом в курчавые ветки плюща. Как же так? Игорь наделал дел, а сказал на нее, Алину… такое сказал… что нельзя повторить. Но простить его нужно, за все – и за боль от щипцов, и за плохо пахнущий рот, и даже за мерзкий ватник, вылезший снова как табакерочный черт. Лишь бы он не бросал ее, лишь бы взял обратно это жуткое «кончено». Потому что быть брошенной хуже, куда хуже, чем просто ничьей.

Внизу, по чистому снежному полотну, бежал человек. Без шапки и в куртке, распахнутой настежь. Рюкзак он держал в руке, но, видно, не крепко. Тот выпал, и человек, обозлившись, принялся пинать его ногами. «Игорь, не надо, – сказала Алина в стекло, – рюкзак здесь совсем ни при чем». Он как будто услышал, вытер снегом лицо, отряхнул рюкзак и медленно побрел к воротам.

Алина тоже решила уйти. Пока не собрались остальные с вопросами и смешками. Она оправила платье, вытерла слезы, полила из маленькой лейки плющ. Завтра все успокоятся, попросят прощения и жизнь вернется в прежнее, светлое русло.

Следующим утром Варенька потащила мятых танцоров в парк, проникаться зимой. На встречу Алина опоздала – долго торчала у зеркала, красилась, три раза переоделась. Теплые вещи не шли к синему камню, а надеть его было нужно – на счастье.

Когда она выходила из автобуса, позвонила Кира:

– Ты где, подруга? Мы двинулись!

– Бегу! Куда двинулись-то?

– Варенька сказала, к пионерам. Слушай… тут адова возня. Тебя спрягают.

– В каком смысле?!

– В эротическом, – хмыкнула Кира. – Что ты вчера завернула?

– Ничего… я – ничего.

Значит, уже обсуждают. Но кто рассказал – Винт или Игорь? И, главное, что рассказал и кому. Если то, вчерашнее, гадкое, то лучше бежать домой, прямо сейчас. Бежать и ни с кем никогда не встречаться.

Статуи, серые, облупленные там и тут, будто водили широкий хоровод. Длинный мальчик-горнист, девочка-санитарка, овчарка с гранатой в пасти и при ней толстощекий крепыш. Напротив стреляющий, раненый, спасший знамя… У всех шапки из снега и раскрошенные носы. Голос Вареньки радостной птицей летел от них по пустой аллее.

– …в плену осеннем… а так хотелось морозной крошки, белым-бела́…

Алина влилась в темную лужицу одноклассников. Забегала глазами – где же Игорь? Тот стоял поодаль, прислонясь к постаменту горниста. Скула его празднично синела.

Тихонько подкрался Горев, толкнул Алину локтем, шепнул:

– Привет, богиня секса!

С другой стороны хрюкнул Дерюгин.

– А ты всем даешь, киса? Я бы в очередь встал!

– Нет, – обернулась Ермакова, – не всем. Только тем, у кого при деньгах папа.

– Вы что? – испугалась Алина. – Вы что говорите?!

– Правду режем, матку, – Горев шлепнул ее по спине, – ох… пардон за каламбур, пошловат, признаю.

Она смотрела на них, но больше не видела лиц. Только бледные пятна с цветными каемками. Звуки метались то ближе, то дальше, и Варенькин голос звенел как Женины бубенцы.

– …веселый скрежет лопат услышать… а где-то в Тобольске крестьянский сын…

– Серая мышь, – врезался фифин фальцет, – дочка училкина. Доложили нам, какая ты… порядочная.

– Прям тошнит, – проблеяла ей в тон Анютка.

– Ладно вам, люди! – Чья-то рука в жесткой варежке потащила Алину к скамейке. – Сядь-ка, а то упадешь.

Села, протерла глаза. Ванька, румяный, с запахом мятной резинки. Куртка и джинсы в снегу.

– Чего ж ты, Алинка, такая дурила? Думала, без ля-ля, – он постучал ладонью в кулак, – не сложится? Э-хех… все перепортила.

– Откуда ты знаешь?

– Игорек нашим сказал. Пристали – откуда фингал, откуда, он и сказал.

– А Винт?

– А что Винт? – Ванька поморщился. – Дурак твой Винт. Не разобрался, что к чему, и драться. Нет его сегодня, не пришел, стыдно, небось. Ладно, сиди. А я к Варе, мне двойбан исправлять. – Он побежал обратно, втерся к самому центру и замер, глядя Вареньке в рот.

Скамейка стояла как раз напротив горниста. Игорь, хоть и подбитый, но все еще очень красивый, мрачно смотрел на Алину. Когда гомонящий класс тронулся вслед за Варенькой, они оба не сдвинулись с места. Аллея молочной рекой текла между ними, слишком холодная, чтобы ее переплыть. Игорь, однако, вошел в эту реку первым. Десять секунд надежды. Он сядет вот здесь, так близко, что станет почти тепло. Он скажет, что испугался, что хочет вернуть и вернуться. Он будет…

– Отдай мне обратно кулон.

Не будет.

Алина, дрожа, поднялась.

– Зачем ты наврал про вчерашнее, Игорь?

– Наврал? – усмехнулся он. – А то ты меня не хотела.

– Я не хотела тебя.

В кустах за спиной у Алины, свистя, завозились синицы. Одна из них прыгнула на скамейку и тут же взлетела опять. Игорь побледнел, губы его вытянулись в нитку.

– Комплекс на комплексе и комплексом погоняет! Время убил, нервы, деньги, в конце концов, а все без толку. Она не хотела! Камень отдай.

Алина молчала. Камень, взятый на счастье, счастья, увы, не принес.

– Эй, партизаны! Отряд отступает в леса! – Кира, без шапки, с копной красно-синих волос, хлопнула Игоря по плечу. – Проблемы?

– Скажи, пусть отдаст мой камень.

– Да отдай ты ему! – рассердилась Кира. – Пусть хоть подавится!

Алина, виток за витком, размотала шарф, дернула молнию на куртке. Холод сразу просунул руки, влез под мышки, цепко схватил за шею. Игорь шмыгнул носом и подставил ладонь. Камень лег в нее, тусклый, будто замороженный. Тощей змеей свернулась рядом цепочка.

Это был конец.

Всю ночь шел снег. Липкий, глубокий, чуть синеватый, теперь он жадно цеплялся к колготкам. Алина ставила ноги в ямы, протоптанные кем-то до нее, и злилась на все вокруг. На снежную кашу – за то, что лежит, на дворничиху – за то, что проспала и не расчистила дорожку, и больше всего на себя. За то, что идет, спотыкаясь, в школу, хотя в этой школе ее обгрызут до костей.

Вот если бы не дойти… свалиться в сугроб и замерзнуть, совсем. Они будут ждать и точить зубы, и дружно готовить ей гадости. Но им не отломится ничего…

– Тс-с-с!

Кто-то сильный схватил ее сзади за капюшон. Встряхнул, прижался, пахнущей мылом рукой мягко накрыл рот.

– Сдавайся!

Сразу все отнялось, занемело, покрылось сухой корой. Так цепенеет в кошкиных лапах птица, зная, что дни ее сочтены.

– Девочка, отомри!

Кто это? Кто-то знакомый, но шепота не узнать. Вырвалась, прыгнула на газон, утопла почти по колено. Снег простоквашей набился в ботинки. В серенькой хмари увидела – Зяблик, в толстом шарфе и шапочке-колпаке. Крикнула:

– Идиот!

Он рассмеялся.

– Ах, как смешно! Между прочим, я испугалась!

– И прекратила ныть.

– Допустим. – Алина выбралась с газона и стала вытряхивать снег из ботинок. Умереть в сугробе ей уже не хотелось.

Зяблик лепил снежок, насвистывал и никак Алине не помогал. Темные волосы его казались на холоде жесткими, как проволока. Возьми такую прядь, и обрежешь пальцы. Перчатки были в цвет шапки, с фиолетовым и синим, явно не магазинные. Кто-то из своих вязал, бабушка или мама. Алина улыбнулась – надо же, у Зяблика бабушка, словно он самый обычный мальчик.

Обычный мальчик бросил снежок в урну, отряхнул перчатки и спросил:

– Ты чего так поздно? Уже почти двенадцать.

– А мне к пятому уроку, русичка с физичкой заболели.

– Отлично! Ну что, поехали?

– Куда? – удивилась Алина.

– Кое-куда. Или ты в школу хочешь?

– Нет, только не в школу!

– Тогда, – он залез в карман ее куртки и вытащил телефон, – звони маме.

Алина послушно набрала номер.

– Алло, мамочка, – подсказал ей Зяблик, – у меня понос, представляешь?

– Мам, – загудела в трубку пунцовая Алина, – знаешь, у меня понос…

– Вот те раз! – расстроилась мама. – С чего бы это?

– Не знаю…

– Прости, детка, не могу вернуться, диктант четвертной, потом проверять до вечера. Съешь таблетки и сиди дома, поняла?

– Да, мам, хорошо, – она вздохнула в трубку и нажала «отбой», – и что теперь?

– Теперь ты – моя, отныне и до ужина. Идем!

Зяблик двинулся к автобусной остановке. Он шел и даже не оборачивался, видно, знал, что Алина рано или поздно побежит за ним.

В автобусе сели у печки. Алина скинула ботинки и пристроила ноги на теплую решетку. Напротив ехали женщина и малыш. Женщина молодая, но очень толстая, с сальными волосами и хмурым лицом. Малыш краснощекий, в шубе и шапке с меховой оторочкой. Ему было жарко, он ерзал и задевал сапожками материны брюки. Мать покрикивала на него, мол, сиди смирно, но он все так же кряхтел и выкручивался.

– Ну, докладывай. – Зяблик снял перчатки, растер подмерзшие пальцы.

– Что докладывать?

– Почему опять прокисла.

– Я не прокисла, – обиделась Алина, – мне противно.

– А что так?

– Одноклассники… взбесились. Бросаются на меня, как шавки. Гав, гав! Ненавижу!

Малыш, извернувшись, ударил мать в колено. Та индюшачьи вспухла, забордовела, принялась кричать:

– Да сколько можно! Достал, сил нет! Вон, маньяк по твою душу спешит! – Она кивнула в окошко. – Вон, гляди, гляди!

Мальчишка охнул, сжался в комочек, уголки его губ поползли вниз.

– Не бойся, – подмигнул ему Зяблик, – это не за тобой.

– А ты чего лезешь? – нахмурилась тетка. – Сказала за ним, значит, за ним.

– По секрету, – Зяблик наклонился к малышу, – маньяки мам любят больше. Мамы вкуснее.

– Козел, – парировала мать, а малыш испуганно обхватил ее обеими руками.

Дело шло к половине первого. Людей в автобусе почти не осталось. Город редел, разбавляясь белыми пустырями, делался беднее и ниже. Алина прижималась лбом к стеклу и представляла, как Игорь, с уже побледневшим синяком, входит в класс. Как фифа кричит ему: «Сюда, Игорек!» – и он с облегчением проходит мимо первой парты. Той самой их парты, с изнанки которой вырезано иг + ал =…

Автобус дернулся, фыркнул и встал у потрепанной остановки.

– Конечная! – крикнул водитель, и пассажиры лениво потянулись к выходу.

Район был окраинным, но еще не сельским. Блочные пятиэтажки с нашлепками балконов, редкая паутина деревьев, кубики гаражей. Замершая стройка, обнесенная косым забором, и напротив нее – горелый торговый центр.

– Зачем мы сюда приехали? – поежилась Алина. – Опять кого-то ищешь?

– Кого искал – того нашел. А здесь – край земли и нет твоих знакомых. Идем, – он махнул в проем между домами, – начало прогулки там.

Дорожка, хорошо утоптанная, привела их в тихий двор. Посреди двора стояла деревянная горка, широкая, с высокими бортами. Зяблик попытался забежать на нее, но поскользнулся, упал и с хохотом съехал вниз.

– Скользкая, зараза! Давай кататься.

– Я не буду, – насупилась Алина, – у меня кости тонкие, упаду – сразу перелом.

– Принцесса на костях, – прыснул Зяблик. – А на санках будешь?

В кустах неподалеку и правда лежали санки – большое корыто, крашенное под мухомор. Алина долго смотрела на него, крутила в голове разные оттенки «нет», но в конце концов кивнула:

– На санках буду.

– Вот и славно. – Зяблик подхватил корыто и потащил его к лестнице. Забрался наверх, уселся и крикнул: – Ну чего ты, залезай!

Алина, оскальзываясь, поднялась на площадку, втиснулась в санки перед Зябликом, и тот крепко обнял ее за живот.

– Может, не надо?

– Надо, пациент, надо! – Он толкнулся ногами, и санки с силой поволокло вниз.

Алина зажмурилась, по-рачьи вцепилась в Зябликовы запястья. Холод хлестнул по глазам, прихватил дыхание, но где-то в середине горки жесткий ком в груди лопнул. Алина поймала ветер, раскинула руки и закричала на весь двор:

– А-а-а!

Санки быстро остановились, но Алине не хотелось подниматься. Она сидела, прикрыв колени юбкой, а Зяблик все так же держал ее за живот.

– Расскажи-ка про класс. Чего они хотят?

Алина отряхнула с юбки снег.

– Не важно. Просто новая жертва. Сначала та девочка, помнишь, странная такая. Теперь я. Им надо кого-то гнать, вот мы и бежим.

– А ты не беги. Пойми, кто там главный, и врежь ему пеналом.

– Ага, а он мне – сдачи.

– Ну и пусть, – Зяблик крепче прижал ее к себе, – зато все будут знать, что ты опасна.

– А я опасна? – обернулась к нему Алина.

– Очень, – ответил он и, будто ожегшись, отдернул руки.

Они скатились еще раз десять, и с каждым разом Алине все больше хотелось колкого ветра в лицо, скрипа санок о горочное дно и этих рук… таких же сильных, на животе. Двор оживал, зевая форточками, и мятые его жильцы то и дело поглядывали наружу. Первым в мороз выскочил парень, небритый, в куртке и растянутом трико. Оставляя кривую дорожку следов, трусцой побежал вдоль дома.

– Похмеляться! – хмыкнул Зяблик и, словно корзину с фруктами, водрузил на голову санки.

Дверь тут же хлопнула опять.

– Кататься, кататься! – Девочка лет семи, крепкий толстоногий гриб, запрыгала по сугробам. Бабушка, тоже гриб, только старый, с вялой провисшей шляпкой, заголосила:

– Дитятко, не спеши, баба не поспевает!

Дитятко, не жалея бабу, ринулось к кустам, в которых Зяблик нашел санки. Встало, растерянно озираясь, и вскоре зашлось громким воющим плачем.

– Что, дитятко, что?!

– Санки-и-и! Пропали-и-и!

– Как так пропали? – заквохтала бабушка. – Кто ж их взял-то?

– Они! – Девочка тыкнула пальцем в Алину с Зябликом, и лицо ее, залитое слезами, сделалось некрасивым.

Бабушка сдвинула брови:

– Эй, вы, лбы большие! Дитяткины санки воровать?! Ужо я вас приложу! До Киева поскачете! Ты, волосатый, положь санки-то!

Она кричала, и над губой ее мелко прыгала бородавка – коричневая, с пучком седоватых волос. Девочка, руки в боки, стояла рядом и подтопывала ножкой. Алине стало стыдно, и правда, взяли чужую вещь, да еще и без спросу. Открыла было рот – повиниться, но тут Зяблик рявкнул:

– Бежим!

Санки глухо упали в снег, и лбы, большие и виноватые, с гиканьем поскакали прочь. Голос бабушки таял, а снег поскрипывал под ногами – мороз становился все крепче. Рдяные, чуть влажные от бега, влетели в соседний двор, тесный, с бязевыми простынями на веревках. Согнувшись пополам, широко задышали, и пар повис между ними бледными облаками. Зяблик пришел в себя раньше, вытер снегом лицо.

– Вот ты и преступница, детка!

Слепил снежок, лохматый, как школьный пирожок с капустой, кинул в Алину:

– На!

Снежок ударил в плечо, рассыпался, запорошил подбородок.

– Ах, ты так?! – Она зачерпнула снега, но бросить не успела. Зяблик снизу подбил ее руки, и оба они покрылись густой белой пылью. В этой пыли заметались, осыпая друг друга снежками, вялыми от мороза. Хохотали, прятались за хрусткими простынями, прыгали над обрубками тополей. Снег предательски лез в рукава, комьями вис на варежках, и Алина, как в детстве, откусывала эти комья. Когда стрельба перешла в рукопашную, они повалились в сугроб – сначала Алина, за ней Зяблик. Он упал, прижав Алину к земле, и теплым дыханием ей опалило губы. Оба замерли, будто птицы, севшие на ладонь – клевать или нет? Зяблик улыбнулся – в глазах его было черно, как в лесной воде, – и перекатился на спину.

– А что, – спросил, – любовник тебя не защищает?

– Какой любовник?! – Алина двинула кулаком в жесткий бок.

– Понятно, не защищает – трусоват.

– Во-первых, он мне не любовник, а во-вторых…

Зяблик приподнялся и с интересом посмотрел на нее:

– Ну?

– Баранки гну! Не буду ничего говорить!

– Тогда я скажу, хочешь? – Он снова улегся и, как подушку, подгреб под голову снег.

– Хочу. – Алина сделала себе такую же подушку.

– А все очень просто. Держаться за ручки ему надоело, большего захотелось. Ты, конечно, сказала «нет», он вспылил и решил взять без спроса. Не смог. И в панике наговорил про тебя вранья.

Алина, чувствуя, как леденеет спина, выдавила:

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю фактов. Но знаю таких, как твой бывший дружок. Ведь бывший, надеюсь?

– Надейся, – вздохнула Алина, – не прогадаешь.

Они полежали еще, молча и почти не шевелясь. Деревья над ними глухо стучали ветками, и холод проступал через куртки, как чернила сквозь промокашку. Алина терпела, поднимала то плечи, то бедра, но страх заболеть победил, и вскоре она вскочила:

– Хватит, застудимся! Я не хочу в Новый год по больничкам!

– Да-да, помню, кости. – Зяблик тоже поднялся. – Тогда, быть может, чайку? В соседнем дворе отличная забегаловка. Ты только в стаканы на свет не смотри.

Алина отмахнулась, мол, плевать, лишь бы согреться. На выходе из двора она обернулась и тут же споткнулась о присыпанный снегом камень. Зяблик чертыхнулся, скорее весело, чем сердито, и взял ее за локоть.

По столу, липкому от пролитого кофе, ползла черная муха – то ли проснулась в жирном кухонном тепле, то ли так и не смогла заснуть. Она тыкалась хоботком в подсохшие лужи и, довольная, терла тонкие лапки. Алина, грея руки о стакан, следила за мухой и боролась с острым желанием пристукнуть ее тарелкой.

Ноги медленно согревались, и пальцы, прежде совсем немые, начали тихо ныть. Казалось, еще немного чая, и от Алины пойдет густой белый пар. Впрочем, пара в кафешке и так хватало – он рвался в зал из окна раздачи, чуть кисловатый, пахнущий гречей и сосисками. Зяблик помалкивал, доедая третий пирожок, и щеки его слегка горели.

– Эй, – Алина помахала салфеткой, – а где же песня про восемь вздохов? То все уши прожужжал, то ничего.

– А зачем жужжать? – Он слизал повидло с пирожкового бока. – Видишь, ты сама спросила, значит, есть интерес. Раз есть интерес, значит, процессы идут.

– Да какие там процессы, – скривилась Алина, – меня парень бросил, мне влюбляться некогда.

– Ничего, найдешь время.

– Ну хорошо, предположим, твои мечты сбылись – я влюбилась. Ты-то влюбишься сам?

– Конечно, нет, – Зяблик сыто откинулся на спинку стула, – и запомни, это не мечты, а неизбежность, как дождь, смерть или контрольная по физике.

За соседним столиком расшумелись – дядьки, пожилые и, кажется, сильно нетрезвые. Поминали какую-то Ирку с завода, грозились изрядно ей наподдать. Потом перекинулись на детей, в основном, ругали, и только один с рыжими усами все твердил: «Моя другая, моя хорошая».

– Папаши, – усмехнулся Зяблик и вдруг словно посерел, подернулся мутной дымкой, – ладно хоть такие, у меня никакого не было… Твой-то не пьет?

– Без понятия, – призналась Алина и вдруг неожиданно для самой себя зашептала: – знаешь, я боюсь, что мой отец… плохой, очень плохой.

– Насколько плохой?

– Возможно, он преступник!

– Да ну, – Зяблик подался к ней и тоже зашептал, – рассказывай.

– Я боюсь, что мой отец – Хасс. Ну тот, который маньяк, помнишь?

– С чего ты взяла?

– Долго рассказывать, но, поверь, аргументы серьезные.

– А боишься чего? Что сама по наследству с приветом?

– Ну… да, и этого тоже.

– Да и пусть, – Зяблик перестал шептать, – с приветом-то интереснее.

Дядьки дружно захохотали, и тот, усатый, громко пообещал не давать спуску Ирке. Буфетчица в грязном фартуке вынесла с кухни бутылку водки, шмякнула им на стол. Одобрительно отгудев, дядьки примолкли, и Алина снова наклонилась к Зяблику:

– А еще я боюсь, что он на меня нападет.

– И? – Зяблик поднял брови.

– И… конец…

– Убьет?

– Нет… – Алина крупно сглотнула, – другое. Ты понимаешь?

– Допустим.

– И еще кое-что, – она до белых пятен сжала кулаки, – у меня в голове ад. Как будто я в детстве забыла одну вещь, ужасную вещь, и теперь эта вещь хочет вспомниться и лезет, лезет… бр-р-р! У тебя такое было?

– Нет, – Зяблик одним глотком допил чай, – я ничего не забываю.

За спиной у Алины кто-то постучал в окно. Она обернулась. К стеклу прижался мальчишка, совсем мелкий, с белыми кудряшками, смятыми шапкой. Нос его свинячьи сплющился. Мальчишка растопырил пальцы: на одной руке все пять, на другой два, словно показывал число семь.

– Смешной какой. – Алина помахала ему, и мальчишка тут же исчез.

– О-о-чень смешно-о-й, – зевнул Зяблик и хмуро добавил: – просто обхохочешься.

Та же буфетчица, на этот раз с подносом, собрала с их стола посуду. Зыркнула на Зяблика, потом на Алину, покхекала.

– Чего сидите-то три часа, место занимаете? Поели – свободны, а нет, так еще закажите.

Она повозила по столу тряпкой, стряхнув на Алину крошки, и потащила в кухню поднос. Зяблик поднялся:

– И правда, пойдем, дела кой-какие есть.

– А где? – сомлевшей Алине дел уже не хотелось.

– На кладбище. – Он натянул колпачок. – Минут двадцать ехать, смотри не усни.

Наползала вечерняя серость. В серости этой кладбище не было страшным – просто заснеженный парк с темной щетиной деревьев. Дорожка, плотная, со следами тракторных гусениц, вывела к правлению. Там Зяблик остановился, посмотрел на сотовом время, сказал:

– Я зайду минут на двадцать. Погуляй тут пока.

– А зачем ты идешь?

– Любопытному на рынке прищемили… что-то в крынке.

– Ну и ладно, – обиделась Алина, – храни свои секреты.

– Пошел хранить. А ты жди. Только не стой на месте, замерзнешь.

Он поднялся на крыльцо, постучал ногами, стряхивая снег. Заглянул как в зеркало в оконное стекло.

– Эй, – хрипнула Алина ему в затылок, – зачем я тебе, что ты возишься со мной?

Зяблик пожал плечами и нырнул в раскрывшуюся щель. Дверь за ним громко захлопнулась.

Алина потопталась, почитала объявления на стенде, подстыла. Бродить просто так было скучно, и она решила найти могилу дедушки. Мама приводила ее туда раз в год или два – для уборки и просто постоять. Дедушку Алина почти не помнила, но на могилу его ходить любила. Там было тихо и зелено, и чирикали разные птицы. И мамино лицо, часто такое тусклое, начинало лучиться теплом. Алина вспоминала, как идти – вроде по главной аллее вглубь до старого тополя, от тополя налево, до третьей дорожки, и по ней метров сто или двести.

Тополь нашелся быстро – черный, с желтыми блинами подпилов, он одиноко торчал на перекрестке. Алина повернула и сразу оказалась по щиколотку в снегу. Пошла дальше, притопывая, чтобы снег не лез в ботинки. Памятники здесь стояли густо, многие покосились, и кое-где лежали вырванные с корнем кресты. Третья по счету дорожка, узкая, как канавка, повела вдоль кустов с гибкими ветками. Алина цеплялась за эти ветки и всматривалась в могилы за ними. Семеновы, Боевы, Кипаридзе… где же дедушка? Встала, пытаясь припомнить, и вдруг услышала тихое «у-у-у…». Кто-то, кого Алина не видела, тонко печально стонал. Сделала шаг назад, чуть не упала в кусты, и снова протяжное «у-у-у…», рядом, словно из-под земли. Алина, с едкой горечью во рту, заозиралась и очень скоро нашла – метрах в трех от тропинки, у могилы с треснувшей плитой сидела бабка в тулупе. Сидела прямо в снегу, без всякой скамейки и скорбно тянула: «У-у-у…» Боясь потревожить ее, Алина стояла не шевелясь, а плач все рос, делался громче и… на самой высокой ноте оборвался. Бабка подняла голову и тяжело уставилась на Алину. Глаза ее были темные, будто вовсе без белков. Прикусив губу, чтобы не закричать, Алина бросилась бежать. Но почему-то не назад, к тополю, а дальше по тесной канавке. Она неслась, подворачивая ноги, и кладбище гудело ей в самые уши: «У-у-у, у-у-у, у-у-у…»

Показался перекресток, большой, широкий, может быть, с людьми. Но тут подкачал развязанный шнурок – ужиком прыгнул под ноги, утянул на обочину, в снег. Пока Алина чистила пальто, плач сошел на нет. Сделалось тихо, как утром, когда все еще крепко спят. В тишине этой хрустнули ветки, и влажным ватным одеялом лег Алине на спину чей-то взгляд. Она огляделась – никого, только кресты и блеклые пятна тряпочных цветов. Двинулась к перекрестку, и ватное одеяло тяжким шлейфом потащилось за ней. Крикнула, разгоняя страх:

– Зяблик, ты?!

Вышло слабо и жалко, звук растекся между могилами, а взгляд лишь плотнее прижался к спине. Зашагала скорее, на перекрестке свернула наугад – туда, где пошире, и, захлебываясь: «Зяблик, Зяблик», потрусила по жесткой аллее.

Впереди показалась спина – синяя, такая живая среди черно-белых плит.

– Стойте, – закричала Алина, – пожалуйста, стойте!

Ее услышали, обернулись, и в синем пятне вспыхнули алые огоньки гвоздик. Теплые волны пошли от затылка к лопаткам, стало легче дышать. Алина помчалась на огоньки, и вскоре в мутной предвечерней мгле ей удалось разглядеть знакомое лицо. Борисовна, в строгом пальто с лисьим воротником и старомодных сапожках.

– Алина?! Как вы сюда попали? Одна, и в такое время?

– Я… я… – Алина искала слова, – кажется, заблудилась. Тут где-то дедушка мой… потерялся.

– Но Виктория Ивановна сказала, вы больны. Или нет?

– Понимаете, – снова замялась Алина, – живот… он болел, а потом прошел. И мне захотелось… к дедушке.

– Что-то здесь не так, – нахмурилась Борисовна, – я не знаю что, но… впрочем, дело ваше.

Гадкий взгляд, лизнув напоследок спину, исчез. Вдали, будто только проснулся, запел, заворочался город.

– А я к маме, – Борисовна качнула тяжелую гроздь гвоздик, – у нее день рождения. Хотите со мной, раз уж заблудились? Тогда и к выходу вместе.

Двадцать минут, отведенные Зябликом, подходили к концу. По-хорошему, надо было бежать обратно к правлению. Но Алина бежать не могла. Во-первых, не ясно куда и страшно, очень страшно, а во-вторых… разве можно бросить Борисовну? Вот так, одну, с букетом, перевязанным темной лентой?

– Спасибо, Алла Борисовна. Давайте сумку, я понесу.

Из сумки они достали жесткий веник, совок и термос с пузатой крышкой. Пока Алина пила пахнущий дымом чай, Борисовна чистила памятник. Чуть розоватый, с прожилками, он выступал из-под снега липкой конфетой.

– Я не люблю дни рождения. – Борисовна уронила перчатку, но поднимать ее не стала. – Суета, готовка, подарки эти, вечно купишь что-нибудь не то. Но мамин день – другое. Гостей не звали, ехали за город вдвоем, холода не боялись. Мы вообще всегда были вдвоем. Как подруги… больше, чем подруги.

Алина прижала кружку к губам, будто пьет. Она не знала, что отвечать, и пряталась, и стыдилась себя за это. Но ответа, похоже, от нее и не ждали. Борисовна сметала снег, говорила без остановки, и голос ее, учительски громкий, гулял по пустому кладбищу.

– Мама умница была, инженер высокой пробы. На заводе уважали, премии, грамоты всякие. А она, хоть работу и любила, про меня не забывала. Мы с ней книжки вслух читали, чаще стихи, но и прозу тоже, Ремарка любили. Ты же читала Ремарка, правда?

Алина кивнула, удивленная. Ни разу она не слышала, чтобы Борисовна, вечно застегнутая до самого верха, кому-то говорила «ты».

– Супы варили, ах, какие супы! – Борисовна смахнула со скамейки снег и села, подложив под себя куцый веник. – В кино по воскресеньям, в третий ряд, и всегда нам одно и то же нравилось. Может, потому я и замуж не пошла. Мужчины – они же цветы, поливай да хвали. А у нас по-другому сложилось, честнее, что ли. Теперь-то сосет одиночество, да поздно уже. Жизнь почти прожита.

– Не надо так говорить! – возмутилась Алина. – Знаете… вот, кажется, конец, ну прямо всему, а потом раз, и новый друг. И смеешься опять, хоть и не хочется.

– Новый друг? – Глаза Борисовны блеснули. – А что, может быть, может быть…

Алине вдруг стало стыдно за давешнее вранье. Стиснув кружку, она села рядом с Борисовной на холодную скамью.

– Знаете, а я ведь про живот наврала. Просто настроение было… совсем не для школы. Не могла я туда идти, честное слово!

– Случается такое, – Борисовна пригладила рыжий воротник, – в плохие дни от всех убегаешь. Вот только смотри, не увлекайся. С твоими данными учиться и учиться.

– Конечно, Алла Борисовна, я больше не буду. Не говорите маме, ладно?

– Не скажу, – улыбнулась Борисовна и мягко ткнула ее кулачком в плечо.

Сумерки кутали их в легкий плед, один на двоих. Воткнутые в снег гвоздики из красных превращались в серые. Мороз отступил, и в свете фонарей заметались белые мушки. Алинин страх, еще недавно бритвенно острый, таял, как эти мушки, падающие в чай.

Борисовна, готовая уходить, прикручивала на термос крышку. Сухонькие ручки в желтых отсветах казались облитыми глицерином. Вдруг она замерла, глядя куда-то вбок, и термос дрогнул в ее руках.

– Иди сюда, быстро.

– Что случилось? – Алина в один прыжок подлетела к Борисовне.

– Там, за могилой, видишь, высокая, со звездой, кто-то есть.

– Кто?!

– Я не знаю, но этот человек прячется.

Прячется?! Алина всмотрелась в тусклую мглу, но не увидела ничего, кроме темных надгробий. Кружка накренилась, и чай, уже остывший, вылился ей на варежки.

– Не нравится мне, – Борисовна вынула из кармана сотовый, – город теперь неспокойный. Кто тут есть, отзовитесь!

Тишина. Ни голоса, ни шагов.

– Послушайте, уважаемый! Если у вас добрые намерения, вы сейчас же выйдете на свет и мы перед вами извинимся. Если нет, я позвоню в полицию!

И снова тихо. Только ветер, мокрый от снежных слез, ерзает в тополях.

– Как хотите, – в голосе Борисовны звякнуло железо, – я набираю номер.

За надгробьями шумно дохнуло: «Уф-ф», и кто-то, явно тяжелый, быстро пошел в темноту. Под ногами его хрустело, все дальше и дальше, и вскоре ветер опять остался один.

– Ну и дела. – Борисовна наконец прикрутила крышку. – С тех пор как объявился этот Хасс, покоя не стало! Словно и у прочих обострение… Алина, ты что? Испугалась?

Алина стояла, почти деревянная. Ноги дрожали, и пальцы на них муторно подводило.

– А вдруг… вдруг это и есть Хасс?!

– Да какая разница. Ушел, и спасибо. И мы сейчас пойдем. Держи сумку, вот так, открытую, я вещи соберу. Послушай! Мы в конце пятидесятых на Правды жили, в шестом доме. Небольшой такой дом, всех соседей знали. И был у нас Вова – крупный, крепкий, но, увы, психически не здоровый. Гукал, мычал, плевался как верблюд. Мы, малыши, ужасно его боялись, даже во двор не ходили, если он там слонялся. А Вова-то не так и плох был. Если передвинуть что или простыни развесить, мигом отзывался. Собаки его любили, головы подставляли, как дети. А он гладил и на своем, неясном языке болтал. Но это мы уж после поняли, когда повзрослели… К чему я говорю: Хасс опасен, да только Хасс – еще не весь мир. Может, наш замогильный – вроде Вовы, бродит себе и зла никому не желает.

Алина, сжимая сумочные ручки, шагала к дорожке, уже занесенной белой мукой. Вот этой, простой и теплой Борисовне можно было многое рассказать. Нет, не сегодня, конечно, – потом, когда станет особенно больно.

Дон, дон, дон-н. В сумке, неловко уложенные, толкались совок и термос.

Книжка автобусных дверей сжалась, и Алина с Борисовной вышли на своей, домашней остановке. Снег падал и здесь, но совсем другой, мотыльковый – крупный и мягкий. Начинался девятый час, и проспект, днем такой крикливый, утихал перед скорым сном. Алина, вздремнувшая в дороге, терла глаза и крепко держала Борисовну под руку. Та тоже устала, но топала бодро и, как медом, кормила Алину летними сказками.

– Мы тогда в Одессе отдыхали, год шестьдесят третий, кажется… Мама отпуск взяла и повезла меня на море. Все тогда на море ездили – и модно, и не слишком дорого. Сняли комнатку в частном секторе, у тети Зилы. Яркая была эта Зила, цыганка, скорее всего. В доме мы только спали, весь день гуляли, купались, лежали под абрикосами. Сколько я тогда абрикосов слопала, может, больше, чем за всю свою жизнь! Еще Зила кур держала, злых таких, пестрых, с желтыми лапами. Ох и гонялись они за нами! Клевались. Зила хохотала – белы вы больно, куры людьми не считают. А ты, Алина, бывала на море?

– Нет, Алла Борисовна, но хочу. Говорят, оно зеленое и с киселем из медуз. Правда?

– Правда, – кивнула Борисовна, – медуз там много. Некоторые даже жгутся. Но красивые, знаешь, как лужицы бензина. И вот вроде студень студнем, а живые. Море их на берег бросит, а я бегу – и всех обратно в воду. Так иной раз и бегала целый день. А ракушки!.. Ох, подожди-ка. – Она вдруг свернула на дорожку, протоптанную в снегу. – Жук! Иван! Что вы делаете?!

Алина пошла за ней и вскоре увидела Ваньку, лохматого, в криво застегнутой куртке. На плечах у него кто-то сидел.

– Все в порядке! – крикнул Ванька. – Это мы шапку с дерева достаем.

– Ага! – хохотнула сверху Кира. – Робингудничаем, Ал-Борисна, страху ноль!

– Верните Киру на землю, – вскипела Борисовна, – немедленно, Жук! А если уроните? Ведь голову разобьет!

Ванька нехотя присел, и Кира, смешно кособочась, слезла с его шеи.

– Вот вы, Алла Борисовна, запрещаете, а шапочка моя тю-тю, на дереве погибнет, – горько вздохнул Ванька. Потом оживился, завилял как игривый щенок:

– Слушайте! А есть у вас что подкинуть? Я б ее бах, шапочку, и все дела!

Борисовна застонала, вынула из сумки совок:

– Держите. Только умоляю, подкидывайте скорее. День был длинный, я устала, хочу прилечь. А мне еще Алину провожать.

– Да вы идите, Ал-Борисна, – заспешила Кира, – мы ее сами проводим, делов-то. Папаху отстрелим, и домой.

– А это я вам завтра занесу. – Ванька прицелился и швырнул совок в рыхлую кашу веток.

Борисовна ушла, пожав Алине руку, и вместе с ней ушло неохватное чувство защищенности. Словно зонт, под которым Алина пряталась от дождя, сломался, вывернув спицы. Кира, откричав: «Куда кидаешь, эй, мазила», увела ее в сторону.

– Ты как с Борисовной срослась, подруга? И зачем тебя провожать?

– Долго говорить, – Алина клюнула Киру в щеку, – давай не сейчас.

– Давай, – легко согласилась Кира, – но, я просекаю, ты школу-то закосила. Кивни, если так, амиго.

Алина, смеясь, кивнула.

– Тогда я злой полицейский. – Кира ткнула ей в ребра два пальца. – Кто твой подельник, детка, с кем загуляла?

– Я не скажу!

– Карцер, неделя. Это Ситько? Хотя… Ситько-то учился, как бобик.

– Вот именно… Кстати, как он сегодня?

– По-прежнему фингален. И все же, Бонни, кто твой новый Клайд?

– Йе-е-е! – заорал Ванька. – Я снайпер, Кирка, снайпер! – И заскакал на одной ноге, размахивая шапкой.

Допрос оборвался, чему Алина была очень рада. Да, Кира – друг, лучший друг, но знать про Зяблика ей, увы, нельзя.

Пока они шли к дому, Ванька шумно хвалился меткостью. Совок, который он нес как кинжал, вычерчивал сложные линии. Кира, румяная, с хитро гнутыми губами, поддакивала Ваньке и то и дело касалась его руки. Во двор повернули с песней, слишком громкой для сонного вечера. Алина ждала. Глядела по сторонам и думала: «Где ты, Зяблик? Ты же не мог меня потерять».

Когда горланящие Кира с Ванькой отправились восвояси, Алина еще раз осмотрела двор, сникла и вошла в пахнущий хлоркой подъезд.

На ручке двери, перевязанный бечевкой, висел бумажный бантик. Такими играют котята – целятся, крутятся, хвать, а бантик уже убежал. Алина сняла его с ручки и думала бросить в мусорный бак. Но лампочка плюнула на бумагу, и буквы, пляшущие как Дойлевы человечки, слабо мигнули зеленым. Охнув, Алина сняла бечевку и раскрутила бант.

Так-так. Сбежала. Не ожидал. Неужто кладбище – не для тебя? Окей, нуар убавим. Добавим страсти и винных пятен. И кстати, про «зачем». Ты славная, и мне с тобой не скучно. Лелей свои кости и помни:

я, как и страх, всегда рядом

Твой З.

Выше по лестничной клетке, через пролет, кто-то чуть слышно фыркнул. Зяблик?! Сделала шаг, другой, сдвинула с уха шапку.

– Кто т-м т-пчется? – крикнули сверху, глотая гласные. – Лезь сь-да, треть-м будь-шь!

Потом громко дзынькнуло, покатилось, и тот же голос ниточно взвыл:

– Да едрить ть-бя, Колян!

Не слушая, что будет дальше, Алина пырнула дверь ключом.

В коридоре на табуретке, вынутой из кухни, сидела мама. Прямо посреди коридора, даже не прислонясь к стене. Сидела криво, на полсиденья, крутила сотовый, так, будто мылила руки, и молча смотрела куда-то в счетчик. Алина, спустив с плеча рюкзак, молчала тоже. Скворчало радио, икали, как наплакавшийся ребенок, часы. И пахло печеной картошкой, шафранной, теплой, с крупинками соли на кожуре.

– Мам… ты чего?

– Я жду свою дочь, у которой болит живот.

– Он больше не болит.

– Не знаю, что с тобой происходит, – мама так и смотрела мимо, – но раньше ты мне не врала.

Алина виновато хлюпнула носом и спрятала в рукав письмо. На всякий случай, чтобы не врать еще раз. Подошла к маме, как была, одетая, обняла ее. Но та не шевельнулась.

– Не вешайся. Ты тяжелая.

«Ты тяжелая, – говорила она и не брала Алину на руки. – Я знаю, детка, ты устала, но ты тяжелая…» А мимо несли легких детей – розовых, сонных, с пальцами в мокрых ртах.

– Мам, обними меня, – Алина присела на корточки, – тяжелую обними.

– Прости, но я не хочу.

Радио тонко пропикало девять. Соседи включили вечерние новости, и дом наполнился тихими свежими голосами.

– Мам…

– Я понимаю, – выкрикнула она, – шуры-муры важнее матери!

– Какие шуры-муры?

– А то непонятно, с кем ты шлялась!

– Я шлялась с Аллой Борисовной, – ровно сказала Алина, – а Игорь, если ты о нем, бросил меня еще вчера.

– Бросил? – Голос мамы стал рыхлым как пляжный песок. – Не удержала, значит… Все в игрушки играешь, женщины в тебе нет!

– А в тебе?

– Что? – Она наконец посмотрела Алине в глаза.

– Ты ведь тоже не удержала – папу. Может, мы обе с тобой… бракованные?

За стенкой переключили канал. «Карусель, карусель – это радость для нас», – запели сплюснутые голоса. С кухни потянуло горелым.

– Картошка. – Мама встала, одернула мятый халат. – Пошоркаться хоть не успели? Такой брак, увы, не поправишь.

Чьи-то ручки, гадкие, склизкие сжали Алинино горло – до хрипа, до тошноты. Она нырнула под табуретку, ничком, и зарыдала почти вслух. Вот так. Теперь все они, даже мама, будут тыкать ей в нос грязные тряпки. Давай задыхайся, не жалко, ведь ты не такая, как мы. А ей-то просто хотелось немного радости. Хотелось поверить, что тощая плакса с лягушкиным ртом тоже кому-то нужна.

Алина отбросила табуретку, и та, кувырнувшись через себя, врезалась в дверь туалета. Не слышать грохота мама не могла, однако из кухни не вышла. И правда, зачем выходить к испорченной, пошорканной дочери. Пусть валяется в коридоре, нюхает пыль и делает чертовы выводы. Мама-мама, ну как же тебе не врать? Такой тебе, которая ничего не слышит? Ты слышишь вообще что-нибудь?! Быть может, папа, плохой, неудачный папа вот так же лежал на полу, пока ты гремела кастрюлями? И ждал, что ты выйдешь к нему, и плакал от одиночества…

Кастрюли и правда гремели, озлобленно, глухо, словно мама сражалась с кастрюлечным войском. Алина зажала уши, и в рукаве ее что-то хрустнуло. Письмо!

«Ты славная, и мне с тобой не скучно».

Вытащила самый краешек, коснулась губами зеленых чернил. Улыбнулась.

Гремите своими кастрюлями. Я славная, и я не одна.

Они сидели за партами – неплотно, как фигуры в конце шахматной партии. Жевали, листали учебники, спешно списывали домашку. Верзила Горев, развалившись на двух стульях, дул в детскую дудку. Та жестко выдыхала: «Ду-у-у!» – и выплевывала шуршащий язык. Алина вошла, глядя в пол, так же, не поднимая глаз, села. Она ждала, что в спину ей полетят смешки, но сзади тихонько гудели о чем-то своем. Пахло пылью, духами и булочками с корицей – столовая начинала готовить рано.

«Ду-у-у!» – рявкнула верзилина дудка, и девочки с третьей парты хором крикнули:

– Хватит!

«Хватит!» – подумала и Алина и крепко стукнула по столу. Как там Зяблик сказал? Гонят, а ты не беги? Она расправила плечи и тут же снова свернулась, будто перепуганный еж. На доске крупными буквами было написано:

СЕДОВА ШЛЮ…

Встала, взяла тряпку, слишком мокрую и оттого непривычно тяжелую. Начала стирать. По доске текло, как в ливень по окну, а сзади надсадно хрипело: «Ду-у-у! Ду-у-у!»

Пойми, кто главный, и врежь ему пеналом.

Алина обернулась. И правда, кто здесь главный? Дудящий Горев, скалящий желтые зубы Дерюгин, лупоглазая овца Анютка? Или фифа, невинно глядящая в зеркальце? Нет, не фифа и не Горев. И даже не Дерюгин, хотя писал-то, конечно, он. Главный – это Игорь. Ясный, лощеный, с пятерками в дневнике. Дунул на угли и убежал, спрятался, пока горит. Сидит у фифы под крылышком, и ничего-то ему не страшно.

Со сжатой тряпки закапала вода. Кап-кап, ногам очень сыро, а спине горячо… Алина сделала шаг, зажмурилась и с размаху швырнула тряпку Игорю в голову. Расплевывая брызги, она полетела, но не в Игоря, а чуть под углом, и с громким шлепком прилипла к фифиному лицу.

Визгу было столько, что Дерюгин, плаксиво скривившись, зажал уши.

– Дрянь! Коза недоделанная! – вопила фифа. – Думала, с доски подотрешь и чистенькая? Фиг тебе! Все уже знают. А кто не знает, тот сам догадается! Обещаю!

– Правильно, так ей и надо! – бекнула овца и тряхнула куцыми косичками.

– Ладно вам, ребята, – Игорь поднялся, – видите, стыдно человеку. А как загладить, не знает.

– Ну да, ну да, – ухмыльнулся Горев, – загладить – это про нее.

Фифа швырнула тряпку Дерюгину. Тот расправил ее, торжественно вынес к доске и повесил Алине на плечи:

– Нашей королеве.

Пахнуло влажным мелом, в носу защипало, и слезы, такие ненужные, медленно поползли к подбородку.

Анютка тонко заблеяла.

Бежать было некуда, совсем. Уроки еще не начались, и по коридорам разливался многоголосый хаос. В туалетах, Алина точно это знала, красили лица, обсуждали шмотки и мальчиков. К маме? Но мама дулась после вчерашнего и делала вид, что Алины не существует. После вчерашнего! Ну конечно! До звонка минут десять, не меньше, и можно рвануть в тридцать первый, к Борисовне. Отплакаться, пожалеться, возможно, спросить совета и, если хватит сил, вернуться сюда, на английский. Борисовна не пускает учеников до звонка, а значит, она одна – так, как и нужно сейчас Алине.

В тридцать первом, проветренном до инея, гулко пел церковный хор. Пели из смартфона, младенчески лежащего в кожаном пенале. Борисовна, сгорбившись, сидела за столом и проверяла тетради. Пепельная гулька волос едва заметно кренилась набок. Алина прикрыла дверь и, смазав слезы, жалобно позвала:

– Алла Борисовна…

Бас, густой как сметана, вытек из динамика.

– Радуйся, невесто неневестная, – подхватили другие голоса, потоньше.

Борисовна подняла голову.

– А, это вы!

Ткнула пальцем в экран, и гладкое «радуйся» оборвалось, недопетое.

– У вас какие-то вопросы? – Она смотрела поверх очков без всякого тепла.

– Да, вопросы… были. Алла Борисовна, почему вы так… что-то случилось?

– Случилось, и вы сами знаете что. – Борисовна закрыла и снова открыла тетрадь. – Вчера на кладбище мне показалось, будто я понимаю вас. Но я ошиблась, простите.

– Ошиблись?! – вскипела Алина. – А я не ошиблась?

– Сядьте! – Борисовна, бледная, с пятнами на шее, швырнула ручку. – Сядьте и слушайте меня. Ум, моя дорогая, как ни странно, лишь малая толика человека. Можно, да, можно решать задачки, словно ты… Эйнштейн, но чести это не прибавляет. Честь – совсем другое, и вам, девушке, надо бы такие вещи знать. Я думала, вы чище, Алина, еще вчера думала. Но сегодня… – она оттянула ворот, – сегодня мне с вами душно.

Вот оно что. Доложили.

– Алла Борисовна, – зашептала Алина, – так ведь это все неправда. Ситько же сам… понимаете, сам?! Хотите, у Чернышева спросите, он там был, он видел. Спросите!

– Я не хочу и не буду ничего спрашивать у Чернышева. Тема в принципе неприятная, и давайте закроем ее. Надеюсь, ваша мать ни о чем не узнает, ей и без того несладко.

Алина подошла, склонилась к морщинистому лицу:

– Вы и правда ошибаетесь, Алла Борисовна.

Протянула руку к смартфону, нажала черный треугольник.

– …и девам ликование, и матерем отрада… радуйся, невесто неневестная…

– Не думаешь же ты, – Борисовна отстранилась, – что мальчик из приличной семьи хотел тебя изнасиловать?

– Из приличной семьи… а моя, моя семья какая? Есть она вообще, эта семья?!

Алина пихнула тетради – так, что они расползлись по столу, и бросилась вон. Внизу, уже в вестибюле, наткнулась на худого, длинного парня, бритого наголо. Не сразу узнала – Чернышев, в обычной одежде и без цепей. Скинувший пару лет, потерянный, с больными опасными глазами. Спросила:

– Что, и тебе совсем плохо?

И он очень честно ответил:

– Да.

Глава 9

В западне

Брошенный край, укрытый черным одеялом, спал. За день у Берлоги намело, и мне пришлось расчистить ногами вход. Дверь визгливо скрипнула, пожалуй, слишком громко, и я заозирался, как вор.

Да что там, я и был вор. Я украл человека.

На человека моя добыча, впрочем, походила мало. Оплывшая, мутноглазая, она щенячьи скулила и терла вчерашнюю щетину.

– Заходи. Быстро.

Хасс надул щеки и помотал головой.

Я толкнул его в спину:

– Заходи, кому говорят!

– Ррят! – обиженно рыкнул он, однако внутрь шагнул и встал, обняв себя за плечи.

Вот сейчас. Проще простого – закрыть на замок и поджечь. Дерево быстро горит, к утру ничего не останется. А что собака воет в Брошенном краю – бывает, полно их там, небось, диких-то. Грызутся.

Нет. Так нельзя. Я подышал на пальцы и протиснулся мимо Хасса в сарай. Полубоком – мало ли, нападет – подошел к столу, зажег газовую лампу.

– Чего стоишь? Дверь закрой!

Хасс послушно прикрыл дверь и выпустил изо рта ручеек слюны.

От дома я вел его окольными путями, чтобы не запомнил дорогу. Вел и боялся каждого встречного, боялся крика: «Смотрите, Хасс, Хасс!» Но тьма кисельно сгущалась, люди оскальзывались, глядели под ноги, и никому дела не было до подростка, ведущего под руку подвыпившего отца…

Лампа высветила сытые щеки, мышиные волосы, стриженые под горшок, чистое в допотопную клетку пальто. Похоже, Хасс не бомжевал. Кто-то кормил его, мыл, одевал. Кто-то знал, что милейший Павел Петрович душит теток на темных улицах, но позволял ему выходить из дома. Или не знал?.. Разницы никакой. Этот кто-то обратно его не получит.

Стараясь не поворачиваться к Хассу спиной, я отпер подсобку. Пахнуло старой древесной стружкой и шиповником – осенью мы с Мелким нарвали целый таз, поставили на полку, да так и забыли. В подсобке все было готово к приему гостя – и жидкий матрас, вполне пригодный для сна, и крепкое кольцо в стене, и цепь, пристегнутая к кольцу. Давно, еще в октябре, мне сделали два отдельных наручника с общим ключом. Один теперь соединял кольцо и цепь, второй предназначался для человека.

– Жить будешь здесь, – строго сказал я и посветил в комнату лампой, – давай, проходи.

Хасс шагнул через порожек, поморщился и протянул:

– Матушки-и-и, тесна халупка-то.

– А что же ты в своей не остался, в просторной?

– Тесна, тесна халупка, – повторил Хасс и выпучил глаза.

Я поманил его пальцем к матрасу, велел:

– Руку вытяни, – и показал как.

Почему-то он опять послушался. Даже сказал: «Спасибо!» – и засмеялся тихо, будто рядом спал ребенок. Закрывая наручник на широком запястье, я сдерживал тошноту и сам чувствовал себя немного маньяком.

Выходило уж слишком просто. Пару часов назад я чуть не бился головой о стену Веркиного дома. А сейчас – вот он, заклятый враг. Сидит в Берлоге, пристегнутый к кольцу, и пытается достать языком до плохо выскобленного подбородка.

Хворый, бессильный, но все еще опасный. И все еще не признавший своей вины.

Я пнул его ногой и зашипел:

– Помнишь, меня, сволочь?!

Хасс охнул, потом улыбнулся, открыв бледно-желтые зубы, и почесал ушибленное место.

– Помнишь, – кивнул он и, вдруг налившись слезами, добавил: – Сволочь.

– Ну и кто я?

– Матушка моя, – ответил Хасс, – и принялся раскачиваться взад-вперед, повторяя «матушка, матушка, матушка».

– Вот скотина! – Я снова пнул его, уже куда сильнее. – Матушку твою…

– Черрртову мать! – пророкотал Хасс и отодвинулся к стене.

Разговор явно шел в тупик. Чувствуя, что закипаю, я спрятал руки за спину. Хотя… как это было бы правильно – сорваться и вымесить в кровь подлую Хассову харю!

– Аня тебе зачем? – сквозь зубы процедил я.

– А…я! – посветлел Хасс. – Борща варила… тепло… с А…ей лежать, лежать, лежать, лежать…

Он упал на матрас, поерзал, почавкал, скрутился в комок и затих. Я долго тряс его за плечо, но ничего не добился. Шипела лампа, как потревоженная змея, ветер тонкими пальцами гладил окна, а Хасс лежал с приоткрытыми глазами и младенчески пускал слюни.

Только теперь я заметил, что в Берлоге холодно, даже пар шел изо рта, и покраснели руки. Мы не топили здесь несколько дней – сам я гонял по городу с поручениями шефа, а Мелкий исправно дежурил у Верки.

Вот и хорошо, что холодно. Замерзай, Павел Петрович. А мне пора домой.

Я вышел из подсобки, запер ее на большой замок и потушил лампу.

Итак, Хасс меня не помнил. Или прикидывался, что не помнит, но прикидывался ловко. Можно было изрезать его на армейские ремни или заживо скормить крысам в подвале на Бакунина. Но месть при этом вышла бы безличная, а потому половинная. Как говаривал сам же Хасс – ни уму ни сердцу.

Сказать прямо, мол, я Анин сын – значило загнать себя в ловушку. В его голове и от Ани метались одни ошметки, а тут еще нате, отросток. Ну пустит пару пузырей, глупостей наболтает, а я так и не пойму, узнал он меня на самом деле или нет. А значит, нужно встряхнуть дряблую Хассову память, вытянуть то, что осело на дно. Пусть он вспомнит, со всей ясностью вспомнит и скажет сам. Вот тогда мы с ним и посчитаемся…

Ветер толкнул форточную створку, и в кухне сразу стало неуютно. Мать поежилась под шалью и попросила:

– Прикрой, мальчик, зябну.

Шали этой, мягкой, с вывязанными цветами, было лет двадцать, не меньше. Летом ее убирали в шкаф, а в октябре вынимали обратно, так же пахнущую ванилью и молоком. В детстве я любил залезть под нее и смотреть в неровные дырочки, как за окном валит белый лохматый снег.

Форточка скрипнула, закрываясь, и мороз остался по ту сторону окна. По ту же сторону остался и он, мерзнущий в стылом сарае.

– А у Лосевых хорошо, – мать подлила себе чаю, – добрые люди и не заносятся.

Лосевы были друзья песочного, к которым мать сегодня ходила в гости. В том самом васильковом платье, что шила в конце ноября. Песочный после ноябрьской ссоры злился не долго – явился с букетом и у обоих нас попросил прощения. Если бы я мог относиться к нему нормально, я бы это оценил.

– О чем ты думаешь, мальчик?

– Ветер, – ответил я, – дует по всем щелям, скотину в сараях морозит…

Мать засмеялась:

– Да ну тебя.

Она не знала, что в Брошенном краю, запертый на замок, дрожит в своем ветхом пальтишке только-только уворованный Хасс…

После полуночи, когда на градуснике стало меньше нуля, я поднялся. В термос налил кипятка и завернул в фольгу несколько картошин, сваренных в мундире. Мне, конечно, хотелось, чтобы он подох, но не так и не прямо сейчас.

– Надо идти, – сказал я матери, – к утру вернусь, не волнуйся.

– Иди, мальчик, – кивнула она и допила мой подстывший чай, – сегодня я не волнуюсь.

До Берлоги оставалось минут пять-семь. Еще гудело позади шоссе и сонный город поливал мою спину светом, но впереди меня ждала одна чернота. Кусая яблоко, краснобокое, хрусткое на морозе, я шел по утоптанной тропке и думал. Теперь, когда в сарае жилец, придется его кормить, мыть, одевать, лечить, если заболеет. Это расходы, может быть, небольшие, но учитывать их придется. Помимо расходов, это трата сил и времени. И тайна. Тайна, которую надо очень хорошо хранить, иначе я не только потеряю Хасса, но и сам окажусь в местах не столь отдаленных.

На повороте у Синяка, так звали здесь подгорелый дом с ошметками синей краски, стоял человек. Крупный, в ушанке и валенках. Света пока хватало, чтобы увидеть в его руке бутыль самогона. Местный, а значит, вряд ли опасный. И все же я стянул перчатку и нащупал в кармане газовый баллончик. На всякий случай.

– Кого к нам несет?! – пьяно выкрикнул человек. – Неужто наша птаха?

По голосу я узнал Хряща и расслабился. Баллончик упал на дно кармана.

– На ловца и зверь бежит, – прохрипел Хрящ, потом, откашлявшись, поправился: – не зверь, какой там зверь, птичка, птичка бежит.

И громко расхохотался.

Говорить с ним не хотелось, тем более в таком тоне, и я решил было пройти мимо. Но Хрящ, словно шлагбаум, опустил передо мной толстую руку. В нос ударило перегаром и еще чем-то сильно не свежим.

– Нужен ты мне, Зяблик. Вот увидел и, о-па, вспомнил – нужен позарез.

– Не до тебя, Хрящ, – я нырнул под руку, – да и холодно. Давай завтра.

– Морген морген нихьт нур хойте заген аллес фауль лёйте,[1] – выпалил Хрящ и снова загоготал. – Вишь, чего помню. Небось тоже в школах учился, не ты один. А примерз, так хлебни вон, враз отогреет! – Он протянул мне бутыль. – Что, не желаешь? Ну и ладно, давай провожу тогда. На ходу-то теплее будет.

– Не надо, Хрящ, спасибо, я как-нибудь сам. А с тобой все завтра решим, если, конечно, стрезвеешь.

Хрящ горой надвинулся на меня, из бутыли его плеснуло на снег.

– Ты здесь институткой не вертись! Время отплачивать пришло. Или уговора не помнишь?!

Жесткие рабские петли стянули шею, и я захлебнулся на вдохе. Приехали. Сейчас он попросит то, что я не смогу ему дать.

– Говори, чего хочешь, Хрящ.

– Изложу коротенько. – Он отхлебнул из бутыли и высморкался в рукав. – На днях, курьер, дадут тебе бумажки, и понесешь ты их в «Галан». Знаешь, где такой «Галан»?

– В стекляшке на Мира, – кивнул я.

– Молодец, все знаешь. Ну вот, занесешь ты бумажки на улицу Правды, дом шесть, квартира известная. Там буду я и бумажки на часик возьму. Чего выпучился? Через часик отдам и дальше понесешь, делов-то.

Казалось бы, вот он, шанс отомстить за поруганную Берлогу. «Галаном», я помнил точно, владел папаша Ситько. Что бы ни вытворил Хрящ с бумагами, белобрысой семейке приятно не будет. Но, во-первых, папаша мне пока ничего не сделал, да и сынок если пострадает, то не напрямую. А во-вторых… не играл я никогда в такие игры и дальше играть не планировал. Самого по себе криминала я не сильно боялся – подумаешь, кто с меня спросит. Страшно было другое – остаться с запашком. Бывает, идешь по забросу, под ноги не смотришь, вдруг раз – и в собачью мину, и воняет потом, как ни мойся…

– Нет, Хрящ, мне это не подходит.

– А мне подходит, Зяблик. Ух, подходит… можно сказать, от бедра.

– Может, ты про гнейс позабыл? – Я снова сжал в ладони баллончик.

– Ха-ха-ха! – рывками выдавил Хрящ. – Пацан ты еще, Зяблик, жизни не чуешь. По второму кругу не катит, уж прости и не позорься. Хотя… могу заместо бумажек мало́го твоего взять. Он у меня на шухере недельку постоит, обученный вернется. Или вон девка у тебя есть, чернявая. Тоже недельки хватит. А, как? Малой или девка?

Я выхватил у него бутыль и сделал большой глоток. В горле стало тесно и горячо, зато в голове – звеняще ясно.

– Бумаги, – прохрипел я, когда опять смог дышать. – Малого и девку не тронь, убью.

– Выбор одобряю. – Хрящ допил самогон и сунул мне пустую бутыль. – До новых встреч, курьер.

Глубоко проваливаясь, он пошел по снежной целине в темноту. Снег скрипел под его ногами как свежевымытая тарелка. Я швырнул ему вслед бутыль и двинулся дальше – согревать своего Хасса.

За дверью подсобки было тихо. Ни воя, ни грохота – ничего. Хасс либо не понял, что он пленник, либо, ведомый холодом, мирно отступал в иные миры. Я положил замок на стол, осторожно приоткрыл дверь и посветил лампой внутрь. Хасс, вполне еще живой, сидел, завернув на себя матрас, и молча скалил зубы. Эти зубы мне сразу не понравились, и я решил не подходить к нему слишком близко. Взял бутылку от кока-колы – Мелкий притащил, сам я такое не пил никогда – налил в нее кипятка из термоса и, прикрутив крышку, бросил Хассу. Бутылка, кривая, как перегретая свеча, упала на пол. Хасс схватил ее, открыл и начал жадно прихлебывать. По щетине, редкой и неопрятной, поползли крупные капли. Швырнув пакет с картошкой туда же, к Хассовым ногам, я вышел в первую комнату растапливать печку.

Разгорелось, и я завалился на топчан. Сквозь треск занявшихся поленьев было слышно глухое бормотание. Иногда Хасс выкрикивал ясные слова вроде гуляш, колонна или подметай, а потом снова начинал как попало нанизывать затертые бусины букв. Когда стало совсем тепло, он замолк и я вернулся в подсобку. Картошка исчезла вся, Хасс сожрал ее вместе с кожурой. Бутылка, уже пустая, сплющилась, зажатая между его колен. Сам же Хасс, подложив под щеку руки, мирно спал. Теперь он действительно спал, а не валялся в ступоре. Я понял это по расслабленному телу и ровному глубокому дыханию.

Печка негромко гудела, родным, знакомым голосом, и слышались в нем стоны Марии и мягкие материны напевы. Хотелось вернуться на топчан и крепко, без всяких видений, уснуть. Но я не мог, во всяком случае, пока не прогорят дрова. Свет от лампы, почти белый, молодил лицо Хасса. Я узнавал крылья носа, рыхлые, пористые, жучиными спинками прилипшие к лицу. Жидкие, но лохматые брови. Шею, слишком толстую и короткую, чтобы как следует в нее вцепиться… По праздникам Хасс надевал галстук, туго утягивая узел, и три подбородка ложились поверх рубашечного воротника. Однажды я стащил его – не со зла, хотел сделать ошейник для игрушечного пса. Хасс отхлестал меня этим галстуком и настрого запретил подходить к шкафу с его вещами. Почему-то мысль о том галстуке, сером в красную полоску, вызвала горечь и злость. Все крепче сжимая лампу, я вспоминал, как Хасс выхватил поводок, замахнулся, и пес взлетел, склонив голову, словно повешенный.

Берлога медленно нагревалась, и Хасс, прежде скукоженный, во сне распахнул пальто. На лице его выступила испарина. Жидкая челочка стала влажной, как шерсть у заспавшейся крысы. Крысы… окружили, взяли в плотное кольцо. Смешно думать, будто Хрящ охотится за бумагами Ситько для себя, родимого. Очевидно, он лишь гонец и отвечать, если что, мне придется не перед ним. Можно, можно было бы пойти к Ситько – разумеется, папе – и рассказать ему обо всем. Но жизнь от этого свернула бы на другие рельсы. Мои – они тут, в забросах, рассованы по мусорным дырам. А там, в стекляшке, увы, только чужие. И если я перейду на ту сторону, то потеряю Берлогу, Мелкого, почтение местной шпаны, зеленую карту в Кирпичниках и прочих гнилых местах. Хасса, в конце концов! Я потеряю все. А взамен получу пустое Ситьковское спасибо.

Как Петр говорил? Мораль ваша – чушь, блажь. Придумали ее пустоголовые. Если здесь – желтым пальцем он стучал по впалому виску – полна коробочка, ты уже морален, других критериев нет. А преступные умы? – удивлялся я. Преступные умы преступают мораль дураков, – смеялся Петр. Потом мрачнел и добавлял – но это не значит, что я сегодня кого-нибудь убью.

Далеко, за пустырями, раскатисто бахнуло. Хрящевые шестерки, чуть старше Мелкого, жгли дешевые фейерверки. А меня жгло и мучило уже почти принятое решение.

Хасс, вконец отмякший, застонал, заворочался и сел, не открывая глаз.

– Пионеры идут! – крикнул он, вскинув свободную руку к несуществующей фуражке. Я заметил, что ногти его ровно острижены и чисты.

Затем он улегся, похоже, вполне удобно, зевнул и торжественным басом добавил:

– Привет мальчишу.

Через несколько дней они познакомились, Мелкий и Хасс. Смотрели друг на друга как два зверя, большой и маленький. Большой привычно скалил зубы, кончик его языка то и дело метался по губам. Маленький коротко нюхал, стриг ушами и думал – а не сбежать ли к чертовой матери, пока не сожрали.

Я прекрасно понимал: скрыть от Мелкого появление жильца мне не удастся. Да и зачем? Теперь, когда Берлогу нужно было часто топить, я не мог обойтись без помощника. Ориентировок на Хасса в районе, где ошивался Мелкий, не развешивали – там наш приятель дров наломать не успел. А телевизор папка давно и прочно пропил. Вряд ли пацан догадается, что за подарочек сидит у нас в подсобке. Позже он наверняка увидит Хассов портрет и подстреленным зайцем рванет сюда – задавать непростые вопросы. Но это будет потом. Пока же ему достаточно знать одно – некий мой знакомый должен тайно перезимовать. Зачем наручники? Затем что болен, психический, может убежать.

Охотно проглотив полупережеванную сказку, Мелкий пожелал взглянуть на психического. И вот они стояли, два зверя, большой и маленький, и глядели друг другу в глаза.

– Здорове́ньки, гости. – Хасс отвесил глубокий поклон.

Мелкий попятился, схватил меня за руку и сдавленно вякнул:

– Здравствуй, дяденька.

Потом, подрагивая, от страха и любопытства, спросил:

– Как тебя зовут?

Хасс поклонился, снова очень глубоко, и повторил:

– Здорове́ньки, гости.

– Павел его зовут, – ответил я вместо Хасса, – только он этого не помнит.

– Ух, ты! – восхитился Мелкий. – Память потерял, как в кино, мы с мамкой у тети Любы смотрели.

Вытянув шею, он уставился на Хасса, будто выискивая его сбежавшую память. Хасс уселся, потянул одеяло – накануне я притащил ему парочку шерстяных – и повторил:

– Здорове́ньки.

– А другие слова он знает? – разочарованно протянул Мелкий. Видно, надеялся, что психический сразу покажет себя во всей красе.

– Знает, конечно. Пойдем, хватит на него пялиться.

– Ага, – кивнул Мелкий. Потом вдруг шагнул к Хассу, с размаху пнул его ногой и отскочил обратно, к двери. Хасс обиженно хрюкнул и начал чернейше браниться. Однако с привязи рваться не стал и сдачи дать явно не тянулся.

– Сдурел?! – Я схватил Мелкого за шиворот и выволок из подсобки. – Зачем ты это сделал?

– Хотел посмотреть, что будет. Все равно же он привязанный.

– Привязанный?! А давай-ка тебя привяжем и попинаем. Дружка твоего позовем, Жира, он с радостью прибежит, пинаться-то! Какого черта ты тут нужен, если простого не понимаешь?!

– Понимаю, – Мелкий шмыгнул носом, – очень понимаю!

– Да ври теперь, понимает он… – Я захлопнул дверь в подсобку и взял со стола вчерашнюю горбушку. Пальцы кололо, крошки падали на пол, и дыхание Мелкого раздражало своей пунктирностью.

– Прости, Зяблик, миленький, – Мелкий дернул меня за штанину, – я извиняюсь. Ну прости, хорошо?

Слезы побежали по его плохо мытому лицу, оставляя широкие дорожки. Губы арочно выгнулись, и складки между бровями стали почти черными.

В подсобке стихла ругань, осталось лишь тонкое вязкое «у-у-у», прерываемое длинными всхлипами. Оба зверя плакали – большой от обиды, маленький от полупризнанной вины, но никого из них мне не было жаль.

Глупо, очень глупо, но я надеялся, что это никогда не случится. Жил, считая дни – один, два, пять. И чем дальше, тем медленнее крутилась внутри меня безжалостная мясорубка. Однако двадцать шестого числа, под самый Новый год, наш нервный шеф Михеич велел мне явиться в офис.

Я стоял перед его столом, и с моих ботинок на ковер сползали сероватые снежные безе. Михеич ломаным ногтем скреб вчерашнюю щетину и гудел:

– Сегодня отнести надо, завтра, говорю тебе, будет поздно. Давай-ка, парень, в «Галан» прямиком, Ситько там ждет не дождется. Ты понял? Ну что киваешь-то, словами скажи!

– Понял. – Я раздавил снежный комок и почти услышал, как тот хрустит. Звуки вообще стали слышнее, ближе. Бом-бом-бом – шеф мешает в кружке чай, вж-ж-жиу, тум-м-м, тум-м-м, тум-м-м – кто-то с улицы вошел в приемную и теперь, стряхивая снег, слоновьи топочет. Пф-ф-ф, пф-ф-ф – за окном, чихая, примеривается к баку мусорная машина.

– Тогда повтори, – взвизгнул шеф, и в голове моей лопнула какая-то струна.

– «Галан», Ситько, сегодня.

– То-то же. И не стой, будто столбик соляной, иди, иди!

Я снова кивнул и попятился к выходу.

В коридоре купил автоматный кофе. Приторно сладкий, хоть я и спустил линейку сахара до нуля. Сел на продавленный диванчик – тот самый, где Жир передал мне донос на белобрысого. Закрыл глаза.

С лестницы неслись голоса, слишком громкие, слишком живые. По большей части мужские, кое-где матерно грязные. Я слышал обрывки фраз, и обрывки эти метались во мне, как брошенные билетики по перрону. Казалось бы, все решено, но сделать последний шаг на ту, невозвратную, сторону было очень непросто. Кофе быстро остывал, в рот лезли сахарные крупинки, похожие на речной песок. Я бросил стаканчик в урну, поднялся и побежал по лестнице вниз. Ситьковский конверт, спрятанный за пазуху, больно колол мне ключицу.

Звонок известной квартиры на улице Правды, дом шесть, давно вырвали с мясом. Я постучал кулаком в дверь, и она почти сразу распахнулась. Из проема, темного, пахнущего брагой и гнилью, на меня выпал человек. Не слишком тяжелый – я без труда поймал его и втащил обратно в квартиру. Зажегся свет, и я разглядел своего выпаданца – Колька Мендель, учился класса на три раньше. Последний раз мы виделись еще осенью, и с тех пор Колька здорово сдал. Похудел чуть ли не вдвое, растерял часть зубов, и в лице его появилось нечто смертное, будто за добавкой водки Колька бегал не в ларек, а на ту, неживую, сторону. Я усадил Кольку у стены на тюк с тряпьем и поднял глаза. Из тусклого коридорного чрева улыбался Йоша, Колькин дружок. Как всегда, лохматый, опухший, с синей подбитой губой. Два пальца на левой руке, средний и безымянный, были в гипсе. Из-за Йошиного плеча выглядывал приземистый Хрящ.

– Принес, болезный? – Хрящ обогнул Йошу и пошел вдоль строя бутылок, пустых и, кажется, чисто вымытых.

– По уговору. – Я сдвинул Колькины ноги с прохода и шагнул навстречу Хрящу.

Тот протянул широкую ладонь, затянутую в перчатку, и поиграл пальцами. Помедлив, я вытащил из-под свитера конверт.

– Вот и славненько, – Хрящ схватил конверт и подмигнул мне, – иди, погуляй. Минуток тридцать, и все будет в ажуре.

– Нет, Хрящ, я не пойду. Хочешь что-то делать – делай при Зяблике. Игры втемную кончились.

– Ух ты, серьезно. Позырить хочется? Зырь, Хрящ не жадный. Веди-ка ты нас, Йоша, в кухоньку, там и поиграем.

– Прошу! – нелепо изогнувшись, Йоша махнул гипсом вглубь квартиры. Хрящ зашагал, держа над головой конверт – мол, честный, как Дон Кихот. Я, не спуская глаз с конверта, двинулся за ним. Колька, бледно-желтый, цвета прошлогодней травы, остался на полу у входа.

В кухоньке Йоша зажег под чайником газ, и мы все трое уставились на него, словно ждали большого фокуса. Когда начало закипать, Йоша надел на здоровую руку садовую перчатку, а на больную – такую же перчатку, но с двумя срезанными пальцами. Щипцами для колки сахара взял конверт и принялся водить им над паром.

– Нож! – крикнул Йоша, и Хрящ, будто операционная сестра, протянул ему стилет с тонким лезвием.

Аккуратно поддевая край, Йоша отклеил клапан конверта. Бумаги вынул и протянул Хрящу. Конвертом же помахал в воздухе, потом положил его на стол, накрыл белым листом, а сверху бухнул толстый том советской энциклопедии.

– Смотри, Фома неверующий! – Хрящ развернул бумаги, сфотографировал и подтолкнул ко мне. – Все, больше не прикоснусь. Конверт высохнет, Йоша заклеит, и вали в свой «Галан».

– Кольку проверю, дурной он сегодня. – Йоша залпом осушил стакан чего-то почти прозрачного, сдернул перчатки и ушел, прикрыв за собой дверь.

– Ну, что глазеешь, как баба изневоленная? – Хрящ опустился на табурет. – Дело житейское, с тебя долг списан, мне тоже кой-чего перепадет. То ли еще будет, Зяблик, то ли еще будет… И кстати, ежели чего болтануть захочешь про гетто или про делишки наши грешные, то придержи коней. Сам знаешь, беда случится. А тому, кто тебе гнейс сосватал, приветик передай, если свидитесь когда.

Вернулся Йоша, снова натянул перчатки. Понюхал конверт, довольно кивнул, сунул бумаги внутрь и «карандашиком» приклеил клапан на место. Так же, как и в первый раз, изогнувшись, махнул гипсом, теперь в сторону выхода. Я взял конверт и, не прощаясь, нырнул в кишку коридора.

Кольки там уже не было.

На ресепшене опять сидела Катя, соседка первой Хассовой семьи. По-прежнему густо накрашенная, с яркими ногтями и траурной черно-желтой прической. Увидев меня, Катя оживилась, даже с места вскочила. Залопотала, хлопая ресницами, и на щеку ей просыпалась щепотка туши.

– Слушай, а я тебя вспоминала, ну чуть не каждый день! Куда пропал-то? Знаешь ведь – работаю где, живу. Зашел бы, борщок варю – высший сорт! Погоди, случилось чего? – Катя перегнулась через стойку. – Может, помощь нужна? Я могу, я надежная, честно.

Голос ее звучал будто из стеклянной банки. Половину слов я не слышал, да мне и не нужно было. Лишь бы почту приняла, а дальше хоть трава не расти.

– Держи, Катя, это в «Галан», сегодня передай, обязательно.

Крупные пальцы – на среднем дешевое кольцо – взяли конверт, бросили его на стол и потянулись к моей руке. Вот только не сейчас! Я дернулся и, кажется, зашипел. Катя обиженно скривилась, уронила плечи и плюхнулась обратно в свое кресло. Бросив короткое «пока», я почти выбежал из стекляшки. Ветер полоснул меня по лицу, умыл, невралгически стиснул ребра и погнал по темнеющим улицам к дому дяди Бичо.

Окна, плотно завешенные, но яркие, подкрашивали снег рыжим. Я стоял в подоконном сугробе, прижавшись к стеклу затылком, и вдыхал теплые запахи фруктов и меда. Пахло на самом деле совсем иначе – бензином, шинами, влажными дровами. Но я знал, что там, внутри, Мария чистит мандарины и готовит терпкий зимний чай. Она разгрызает тонкую корку, смеется, щебечет как певчая птичка. И все, кто живут в доме, плывут по большому тихому морю. Петша с Петером, оба в вязаных свитерах, играют на диване в шашки. Худенький Милош, надев очки, читает книгу с картинками. Дядя Бичо, смуглый, в рубахе, расстегнутой на груди, сидит в кресле, курит трубку и слушает с пластинки кроткий тенор Козловского. В углу, где всегда был кривоногий комодик, топорщится елка, толстая и смоляная. Мария облизывается на эту елку – хочет нарядить, но не наряжает, ждет своего Зяблика. А он, Зяблик, топчется под рыжими окнами и отчего-то не может войти. Проглотив горький комок, я начал скрестись в окно. Они не услышали, и горечь, вернувшись, затопила меня до самых краев.

Наутро я решил вымыть Хасса. Прошло две недели с тех пор, как он поселился в Берлоге, и от него уже шел стойкий нечистый запашок. Жарко натопив времянку, мы с Мелким нагрели воды, постелили на пол тряпки и поставили посреди подсобки здоровую лохань. Хасс глядел на нас молча, с блеклой полуулыбкой. Лишь один раз сказал «у-тю-тю» и обтер рукавом пот с намокшего лба.

Мелкий все делал нехотя, косился на Хасса лисьим глазом, но задирать его не пытался. Мыло и губку, которые я попросил принести из первой комнаты, бросил на дно лохани, мол, вот вам, развлекайтесь. Впрочем, раздеть Хасса помог и после не сбежал – наручник пришлось на время снять, и кое-какая подстраховка мне была нужна.

В лохань Хасс залез сам, и сам же стал тереться мыльной губкой, фыркая и прикрывая глаза. Я лил из ковша, а Мелкий стоял в дверях с топориком в руках. Видно, боялся, что Хасс начнет буянить. Но тот буянить не собирался – мыться ему, похоже, нравилось. Я смотрел на его спину, всю в слоновьих складках – таких, будто половина жира разом куда-то исчезла – и на меня наплывало забытое, детское, душное… Вот Хасс, едва помещаясь, сидит в ванне. Спина у него распаренная, красная, с буграми подкожного жира. Пахнет хозяйственным мылом и словно каким-то животным. «Три, малец, три!» – покряхтывает Хасс, и я, не минуя родинок, тру собранной в колечко мочалкой. Тру, и мне нехорошо от духоты, вони и темного подневольного ощущения. Тру, и пальцы мои морщинятся. Тру, и хочу до костей ободрать его безволосую шкуру…

– Мелкий, полотенце дай, новое на столе!

– Зачем ты ему все покупаешь? – обиженно буркнул Мелкий.

– Затем, что у него ничего нет.

– У меня тоже нет. – Он поднял руку, открыв большую дыру под мышкой.

– Свитер с дырками – это уже кое-что, Мелкий.

Он бросил на верстак полотенце и поволок к выходу почти полную лохань, из которой Хасс вылез на мокрые тряпки.

– Вылью и пойду, надо стих учить к елке. И валенки возьму, ясно?

Я вытер Хасса, помог ему одеться, снова закрыл наручник. Теплый, влажноволосый Хасс сидел, привалясь к стене, жмурился и бормотал что-то, похожее на песню. Мелкий сунул голову в подсобку, громко сказал: «Пока!» Посмотрел на меня выжидающе – может, попрошу остаться. Но я не попросил.

Размазывая по полу мыльную воду, я в сотый раз думал о том, как пробудить в Хассе десятилетние воспоминания. Все мои предыдущие попытки ни к чему не привели, что, впрочем, нисколько не удивляло. В Хассовой голове, будто в шейкере, смешались сегодня и позавчера, имена и лица, Аня и прочие женщины, которых он встречал на темных улицах.

– Ох, спасибо, мальцы! Намыли так намыли, – вдруг произнес Хасс совершенно отчетливо.

Я бросил тряпку и подполз к нему на карачках почти вплотную. Заглянул в глаза – вовсе не мутные, светло-серые, с широкой мишенью зрачка. Хасс оглядел подсобку и тихо спросил:

– Где я?

– Дома, Павел, ты дома.

– Дома? – Голос его стал упругим, как теннисный мяч. – А где бабка?

– Какая бабка? – осторожно поддавил я.

– Горбатая, с усами.

Что за усатая бабка? Снова бредит… или?..

– Сыном меня зовет, – усмехнулся Хасс, – только я ей не сын.

– А где же твоя мать?

– Умерла.

– А жена?

– Умерла? – почти прошептал он.

– Смотри! – Я показал фотографию матери. Моей матери, конечно. Не нынешнюю, а ту, старую, где она сидит в кафе на набережной и ветер тянет ее за волосы.

– Аня, – сразу сказал Хасс и стал дергать цепь, будто пытаясь вырвать кольцо из стены.

– Расскажи про Аню, – попросил я. – Кто она?

– Не знаю! – заревел Хасс и вскочил. – Где бабка?! Я у бабки живу!

– Кто такая Аня?! – закричал и я.

– Не знаю, не знаю, не знаю! Мне к бабке надо, домой, домой!..

Продолжая выкрикивать «домой», он улегся на матрас, подтянул к подбородку колени и вдруг замяукал. Горько и рвано, как голодный котенок. Я накрыл его одеялом, бросил тряпку в ведро и вышел в первую комнату. Печка уже не трещала. Из оконца на топчан прорвалась тусклая полоса света. В этой полосе, стоптанные до рваных швов, лежали сапожки Мелкого.

Телефон на ресепшене пронзительно верещал, но Катя трубку не снимала. Она смотрела испуганно и мяла свернутую в рулон тетрадь. Что-то в ее взгляде было новое, чего я не видел прежде. Может быть, из него ушел… призыв, и он опустел, омертвел, как подписанный к сносу дом.

…После помывки Хасса я завалился на топчан. Дрова прогорели, Хасс вскоре уснул, и в уши мне теплым воском влилась тишина. Я уже начал засыпать, но тут пришла эсэмэска от Михеича:

Беги в «Галан», срочно, документы пропали. Не звони, совещание, сам позвоню.

Путаясь в рукавах, я напялил крутку и наискось, по дорожкам, протоптанным местными, рванул в стекляшку. И теперь мы втроем – я, Катя и визжащий телефон – ждали, когда к нам спустится папаша Ситько.

Я ожидал бритоголового бугая с пузом и жирной складкой на шее. Но в атриум выбежал худощавый среднего роста мужик с волевым лицом. Волосы его, как и у сына, были очень светлые, а льдистые глаза – узкие, с хищным отблеском.

– Ты курьер? – спросил он тихо.

– Да.

– Документы где?

– Чьи документы?

На скулах его проступили красные пятна, но голоса он не повысил.

– Вчера ты нес документы в «Галан», то есть мне, Федору Ситько. Но не донес. Катерина говорит, ничего не получила.

– Ага, – кивнула Катя, – ты пришел часов в пять, помнишь? Странный немного, я еще поинтересовалась, может, проблемы у тебя. Мы поболтали, ты вспылил и того… умотал. А про бумаги, видать, вообще забыл.

Я зажмурился и медленно развернул покадровую ленту.

…Захожу. Она вскакивает. Белая рубашка, ворот раскрыт: чуть-чуть, и уже грудь. Достаю конверт, кладу на стойку. Пальцы крупные, на среднем кольцо под серебро. Она берет конверт. Берет! Тянется ко мне, я с шипением отшатываюсь. Пока, Катя. Все. Выбегаю в снег…

– Конверт остался здесь, у Кати. Я забыл расписаться, но она его взяла.

– Что?! – Катины глаза налились слезами. – На меня повесить хочешь?! Федор Никитич, не верьте ему! Может, он пьяный пришел или обдолбанный! А я виновата теперь?

– Верни документы, курьер, – резко сказал Ситько. – Или хоть сообщи, куда дел.

– Да сообщил уже, их Катя взяла и положила на стол, вон туда.

– Ну, пеняй на себя. – Ситько отвернулся и принялся набирать на телефоне чей-то номер. Аппарат у него был старенький, и кнопки при нажатии тоненько говорили «пик-пик-пик».

– А что ему будет? – так же тоненько пискнула Катя.

– Что будет? – Он бросил телефон на стойку. – А хорошего-то не будет…

Я не стал слушать, развернулся и медленно пошел к выходу. Человек за моей спиной что-то прошипел и снова принялся пикать кнопками. Катя крикнула:

– Федор Никитич, не надо! – и громко, с подвыванием разрыдалась.

В сквере, неподалеку от стекляшки, я упал на скамейку и принялся тереть снегом горячие щеки. Ну Хрящ, ну подлец! Сфотографирую, и дальше понесешь! Йошу приплел, мол, все честно. А сам… сам подставил меня! Одурачил как мальчишку, как молочного телка! Этот тихий Ситько с кнопочным телефоном нюниться не станет. Раз-два, и ляжет птичка-зяблик кверху лапками… Но зачем, зачем так сложно? Чтобы я не накапал дяде Бичо? И, главное, когда Хрящ успел? Пока я шел от Йоши до стекляшки? Но тогда «что-то с памятью моей стало». Или потом, со стола ресепшена? Или, может быть… В кармане завибрировал телефон. Я нажал «Ответить», и из динамика полился емкий мат Михеича.

– Уволен, придурок! – подытожил он. – Нашел чьи документы потерять! Сиди теперь и жди.

– Чего ждать? – уныло спросил я.

– Поживем – увидим, – вздохнул Михеич. – Но влип ты, парень, и явно по-крупному.

В купеческом центре под Рождество устроили базар. Маленькую площадь, скрытую от ветра сплошными полосками домов, ярко осветили и уставили прилавками. Сам бы я туда ни за что не пошел, но Мария, падкая на всякую мишуру, затащила меня в гомонящую толпу. Снежные хлопья, крупные, подсвеченные фонарями, густо ложились на воротники и шапки. Из чанов с вареной кукурузой, как из пароходных труб, валил пар. Пахло блинами, дешевым глинтвейном и подсохшими елками. Хрипящие колонки заливали площадь песнями вроде «Огней так много золотых», и продавцы надрывались, нахваливая свой товар.

Я купил Марии снегиря-свистульку и брошку – гроздь рябины под снежной шапкой. Брошку она тут же нацепила на пальто, а дуть в снегиря не стала. Сказала, совьет ему гнездо, чтобы спал до весны в тепле. Потом мы пили чай с чабрецом, очень похожий на материн, и голос Марии звенел, как колокольчики в соседней лавке. Видно, на этот голос он и прибежал – встрепанный, щекастый, с недопитым сбитнем в пластиковом стакане.

– Зяблик, ты ли?! Вот крутота! С Новым годом! С осени не встречались!

Ванька, мой ненужный Ванька. Из той, до-хассовой жизни, в которой все было разложено по правильным полочкам.

– Рад видеть! – Он пьяновато улыбался и украдкой косился на Марию. Так косятся на женщин из разряда «бывают же…» – с желанием, но без всякой надежды.

– С Новым годом, Ванька. Как жизнь, какие новости?

– Новости – закачаешься! Бабка моя – ну помнишь ее, все кормить тебя пыталась, замуж собралась! Родики в шоке, а я в шоколаде. Дедулька – первый сорт, на лыжах гоняет и вообще. Говорит, летом в горы меня возьмет. Правда, я тут двойбан отхватил по химии в полугодии. Ни черта в бензолах не смыслю! Придется исправлять, а то никаких гор… Игорек обещал подтянуть. Это друг мой, Игорь, – пояснил он для Марии, – знаете его?

– Нет, – засмеялась она и сунула руку мне в карман.

– Кстати, как там Игорек? – небрежно спросил я.

– Отлично, виделись вчера. Галстук мне подарил шикарный. Посидели в кафешке, поржали над нашими. Анекдотики потравили.

Гогочет, значит, младшенький. Видно, не сказалась на папе пропажа документов. Или просто голову сынку не забивают, мал еще, зачем ему знать. Кстати, и мне никаких новостей от старшего Ситько не поступало. С битами меня во дворе не ждали. Бумажек, мол, давай судиться будем, тоже не присылали. Похоже, он вел свое расследование и результатов пока не получил. Я, разумеется, тоже не безделил. Первым делом, еще в декабре, наведался к Хрящу. Разговор у нас вышел тяжелый, но в итоге кое-что прояснилось. Хрящ мамой клялся, что бумаг не брал. И по его кабаньей морде, изрытой и клыкастой, я понял – действительно, не брал. Тогда я отправился к Кате, отлично понимая – если хорошенько ее потрясти, то высыплется много интересного. Но стекляшку до конца праздников закрыли, а дома девчонки не оказалось. Причем не оказалось три раза подряд, и стало ясно: она куда-то уехала. Я искренне надеялся, что не навсегда.

– Ах ты, жук-пережук! Обыскалась, ноги стерла до пупа! – Девица с пирсингом и красно-синими кудрями схватила Ваньку за шкирку. – Здрасьте, товарищи, – кивнула она нам с Марией и отхлебнула из Ванькиного стакана.

– Пойдем. – Мария потянула меня к лотку с леденцами, девица Ваньку – в другую сторону, и между нами вмиг пролегла оживленная муравьиная тропа.

Дядька-продавец, немолодой, но по-зимнему свежий, улыбнулся Марии.

– Берите, девушка, вкусные конфеты. Небось и не видали таких!

– Правда, не видала! Зяблик, давай купим, ну пожалуйста.

В подставку были натыканы леденцы на палочке, похожие на детские вертушки. Мария пыталась понюхать их, но они, завернутые в полиэтилен, ничем не пахли.

– Апельсин, яблоко с корицей, малина в сливках… – Дядька показывал на конфеты, и пальчики Марии один за другим гладили цветные кругляшки.

– Знаешь, – она вдруг поднялась на цыпочки и жарко прошептала, – твой Ситько ко мне клеится.

– В каком смысле?

– Стоит у «Алеко», в окошко смотрит, домой провожает. Цветы пару раз приносил, я не брала, конечно. А этот с чем, с клубникой? – Она отложила в сторону розовую «вертушку». – В ресторан звал, дорогущий, не помню названия… Говорит, там можно рыбу выбрать, прямо живую еще.

– Что же ты не пошла? Рыбу пожалела?

– Дурак, – она стукнула меня конфетой по лбу, – я тебя люблю, а его не люблю. Так чего зря рыбу гробить? Простите, а лимонный есть?..

Ох, Ситько, Ситько, я и не думал, что ты настолько глуп. Мария – вот эта смуглокожая, с травяными глазами Мария, никуда от меня не уйдет. Хоть дельфина ей зажарь, хоть кита. Она моя – от ботиночных шнурков до теплых родинок на висках. Она моя, и ты ничего от нее не добьешься.

– И давно он… в окошко смотрит?

– С месяц уже.

– Экий молодец. Почему я не знал?

– Толку-то? – Мария пожала плечами. – Ты занят, а у меня братья есть – если что, наваляют ему по полной.

– А сейчас-то зачем говоришь?

– Да подумала – может, он осенью не за тобой следил, а за мной? Ты его подозреваешь во всех грехах, а он просто… влюбился?

Я промолчал. Такие не влюбляются. Никогда. Ему что-то надо, и я непременно узнаю, что. Только разберусь сначала с его папашей.

– Не бери в голову, Зяблик. Подумаешь, красавчик, отшивала и покраше. Сфоткай меня вон там! – Собрав леденцы в букет, Мария побежала к нервно мигающей елке.

С дороги я повернул в снег. Глубокий, зернистый, он проваливался под ногами и громко хрустел. Тропинка к Берлоге, конечно, была протоптана, но мне почему-то хотелось добраться по целине – вот так, оставляя темные ямы, рискуя по пояс увязнуть в снежном болоте. Впереди, вдоль косого забора, росли рябиновые кусты. Запорошенные ягоды свисали красно-белыми гроздьями. Я брел на них, как корабль на тающий в тумане маяк.

Ближе к времянке выбрался на тропинку и сразу увидел это, тоже белое с красным. Кровь на снегу. Кровь?! Откуда? Натоптано явно Мелким – и размер его, и подошва та самая, рифленая, с овалом посередине.

– Чертово колесо! Мелкий, Мелкий!..

Я бежал, задыхаясь, по свежим кровавым точкам, и в голове словно лопались мыльные пузыри.

Замок на двери не висел, да и сама дверь была слегка приоткрыта. Дернув за ручку, я влетел внутрь и увидел Мелкого, скрюченного на топчане. Он поднялся – живой! – и потянулся ко мне обеими руками. Разбитые губы, кажется, пытались улыбнуться.

– Где? Где болит? – Я осторожно ощупал его и понял, что кости, к счастью, целы. – Кто тебя?.. Убью, вот увидишь, убью!

Мелкий молчал, и молчание это пугало меня больше, чем лужица крови перед Берлогой. Он молчал и смотрел на дверь подсобки. Смотрел так значительно, что ответ пришел сам собой. Хасс.

Ну ладно.

Я отпер вторую дверь, взял полено потяжелее и, крикнув Мелкому: «Сиди тут!», вошел в скорпионью клетку. Хасс лежал на матрасе и глядел на блеклую оконную полосу. Увидев меня, он, похоже, обрадовался. Вскочил, залопотал невнятно, затрясся с головы до ног. Я занес над его прыгающей башкой полено и тонко провыл:

– Конец тебе, убогий! Убью!

– Не хочу, – сказал Хасс и отступил к стене. – Не хочу, не хочу, не хочу.

Он мартышечьи скривился, и по щекам его потекли крупные слезы.

– Да мне плевать! – Я залепил ему пощечину – ладонь моя словно шлепнулась о холодец – и снова замахнулся поленом.

– А-а-а! Не хочу! – Хасс уткнулся лицом в стену, даже не пытаясь защищаться.

Наверное, я сделал бы что-то страшное, если бы Мелкий вдруг не буркнул с топчана:

– Да не он это, Зяблик, не он, хватит!

– Как не он?.. – Полено вдруг стало шершавым и будто горячим. – Чего же ты молчал, дурень?

Мелкий опять не ответил.

Спрятав полено за спину, я взял хлюпающего Хасса за свитер:

– Ну всё, всё, не буду больше, хватит ныть.

Тот обернулся, заплаканный, и сжал мои пальцы – почти дружески, почти ласково, как… отец? Я зарычал и отдернул руку.

– По правой щечке бьют – ты левую подставь, – сказал он наставительно. Потом, отодвинув меня, выглянул в первую комнату и добавил:

– Транспорт вызывай, не жилец пацан-то.

– Пошел ты! – громко фыркнул Мелкий и повернулся к нам спиной.

Мелкий наотрез отказался сдать того, кто его отлупил. Я прыгал вокруг со всеми возможными бубнами, но результата, увы, не добился. Не решив первой проблемы, я столкнулся со второй – ехать к врачу Мелкий тоже не хотел. В целом он был прав – лишние вопросы усложнили бы нашу жизнь многократно, но вариант «авось заживет» меня совсем не устраивал. Сам я не особо умел справляться с такими вещами, а потому потащил Мелкого к матери. Уж она-то вопросов задавать не будет, а полечить – полечит обязательно.

На скрежет ключа из комнаты матери выглянул песочный. Этого поворота я не ожидал – нарисовался он вне всякого расписания. Вслед за песочным высунула голову и мать, растерянная, с неубранными волосами.

– Здравствуй, мальчик, – сказала тихо и вдруг улыбнулась, да так светло, что у меня заныло под ключицами. Она была счастлива, просто счастлива, и всё. Без страхов и колебаний. Такой я не видел ее ни в Хассовы времена, ни после, когда мы жили вдвоем и только друг для друга. При Хассе мать словно винила себя за что-то, вина на ее лице пугала меня и, кажется, раздражала Хасса. Теперь же, десять лет спустя, она смотрела открыто. И открыто смотрел человек, стоящий рядом с ней.

– Ну-ка, ну-ка, кто это тут? – Человек щелкнул выключателем и вытащил из-за моей спины изодранного Мелкого.

– Друг, – нехотя ответил я.

– Друг, твой? – удивился песочный. – Больно уж мал.

– А что, нельзя?! – взорвался было я, но встретив взгляд матери, примолк.

– Кто же тебя, друг, изувечил? – Песочный опустился перед Мелким на корточки и снял с него шапку. – Ставь воду, Анна, будем друга лечить, а потом поговорим, и очень серьезно поговорим!

Я отмахнулся. Лишь бы Мелкого починили, а слова… они же не ранят. Разговор, так разговор, выкрутимся как-нибудь.

Мелкого увели в комнату, а я снял куртку, ботинки и сел под дверью – ждать. Коридорные часы, еще советские, украшенные гирляндой, неспешно отсчитывали секунды. Тик-так, десять лет назад я залепил в них пластмассовой пулькой, и стекло пошло трещинами, словно кто-то набросил на него тонкую паутину. Помню, Хасс долго ругался и сказал, что «выкинет хлам к чертям». Мать плакала, мол, жалко, бабушкины часы. Однако он забрал их чуть ли не силой. Через пару дней «хлам» вернулся на место, целехонький, без всяких паутин… Тик-так, вот здесь, на месте комода, стояла стиральная машина. Называлась она «Катюша» и почти никогда не ломалась. Выпив, Хасс любил поболтать с «Катюшей» – садился, как я, на пол и что-то шептал в ее приоткрытый иллюминатор. Тик-так… бродят по дому призраки тех времен. Тихие, смутные, но если их подсобрать… Вспоминаю же я то, что давно забыл, значит, вспомнит и Хасс. Нужно только по верным рецептам приготовить эти воспоминания и вовремя, красиво подать.

Мелкий, обклеенный пластырем, вышел из комнаты и гордо сказал:

– Вообще не ревел, слышал?

– Слышал, конечно. Ты молодец.

Мать погладила его по голове:

– Пойдем, Митенька, покушаем, раз ты у нас молодец.

Митенька? Серьезно?! Я рассмеялся, и смех, как серия взрывов, начал встряхивать меня и колотить о пол. Коридор накренился, люстра сползла вниз, и часы, распухшие под гирляндой, весело зачастили: «Тик-тик-тик-тик-тик».

– Тихо, парень, тихо, – прогудел песочный и звонко ударил меня по щеке.

Коридор кувырнулся обратно, и в ярком кухонном проеме я увидел мать, держащую за руку Мелкого. Лица у них были словно слепленные с одного образца – длинные и с треугольными ртами. Я снова засмеялся, теперь уже спокойно, и спросил:

– А что у нас на обед?

Четвертый по счету мужчина сидел за этим столом и ел материн борщ. Сначала был только я, потом появился Хасс, полгода назад – песочный. И вот теперь лохматое существо того же пола стучало ложкой о гостевую тарелку. Когда существо перешло к компоту, мать склонилась над ним:

– Кто же тебя обидел, Митенька?

– Не скажу!

– Ладно, ты скажи, мальчик.

– Понятия не имею. – Я окунул в кружку печенье и стал смотреть, как от него отплывают набухшие крошки.

– А не сам ли ты, парень… – начал песочный, но Мелкий, брызгаясь компотом, тут же завопил, что Зяблик его не бил – и не только сегодня, а вообще никогда-никогда.

– Ладно, – кивнул песочный, – раз это не Зяблик, значит, можно смело идти в полицию. Покажем тебя, а они уж решат, давать делу ход или нет.

– Не пойду! – Мелкий толкнул чашку, и на скатерть из нее темной кучкой выпал вареный изюм. – Режь, не пойду!

Я треснул кулаком по столу и поднялся:

– К чертям твою полицию! Не лезь не в свое дело! Ты тут случайный пассажир, он, напомню, с тайнами не напрашивался. Узнал – храни, а не полицией пугай!

Песочный не шевельнулся. Только мышцы под часами-татуировкой как будто стали крепче.

– Не люблю я побитые тайны. Думаю, и ты, парень, от них не в восторге. Тебе же первому надо знать, кто! Знать и пресечь, а то так и будет друг в кровище ходить. Если сможет ходить… понимаешь?

– Знать-то надо, – согласился я и снова сел, – но, видишь, не хочет он говорить.

– А мы по-другому поступим, – песочный взял Мелкого за подбородок, – ты, Митя, скажи, кто это сделал, а я обещаю, полиции не будет. Руки у нас с Зябликом есть, сами твоего обидчика приструним. Ну а не признаешься – не серчай, другими путями пойду.

Мелкий задумался. Повозил по скатерти мокрый изюм, пошмыгал носом. Потом потянул меня за свитер:

– Сказать, что ли?

– Скажи, Мелкий, и мы его поймаем, вот увидишь.

– Да чего там ловить-то, – шумно вздохнул Мелкий, – папка это мой. Как выпьет – озлится и нас с мамкой колотит. Папку же вы не убьете?

– Убить не убьем, – протянул песочный. – Но припугнуть можем, чтобы руки не распускал. Да прямо сейчас пойдем и припугнем. Хороший план, а, Митя? Дома твой папка?

– Да вы с ума посходили. – На материн лоб легла строгая складка. – В опеку надо, у них рычаги посильнее ваших.

– Нет-нет-нет, – завизжал Мелкий, – тетя Аня, не надо, пожалуйста!

Он спрятался под стол и оттуда, из-под стола, жалобно продолжал:

– Меня же в детдом заберут! Вон, Мишку из тридцать третьей забрали, мамка говорит, совсем. А если меня совсем – я умру, вот увидите, тетя Аня, умру! Мамка плакать будет! Вам мамку не жалко, да?!

Я сунул руку под стол и мягко дернул его за путаные кудряшки.

– Никакого детдома, Мелкий. Сказали сами, значит, сами.

– Точно! – подтвердил песочный. – Вылезай, покажешь, куда идти.

Мелкий тут же выбрался наружу, придвинул к себе тарелку с хлебом и распихал по карманам несколько кусков. После выудил из компота здоровенный инжир и, морщась, сунул в рот:

– Пофли, чего сидите?!

– Слушайся их, Митенька, – шепнула ему на прощание мать.

Жили они в кирпичной трехэтажке, длинной, на шесть подъездов. Перед домом спали старенькие автомобили, некоторые в чехлах. С детской площадки на нас смотрели сказочные уродцы, по шею засыпанные снегом. Мелкий открыл тяжелую, без всяких кодов дверь подъезда, и мы нырнули в пахнущую кошками полутьму. Поднимались молча. Планов захвата папаши не строили. Видно, песочный считал меня пацаном, вроде Мелкого, – постоит для порядка, и ладно. Я же знал, что просто стоять не буду ни за какие коврижки. Драка сама по себе не нравилась мне никогда, но при надобности я вцеплялся как бультерьер, кроша и перемалывая кости.

На втором этаже Мелкий забарабанил в дверь тридцатой квартиры.

– Звонок сломался, – хмыкнул он, – а если тихо стучишь, не слышат.

Там, внутри, раздалось шарканье, хрюкнул замок, и дверь боязливо приоткрыли. В щель высунулся невысокий ханурик с такими же, как у Мелкого, кудрями. Глаза его, блеклые, словно рыбья чешуя, тревожно бегали по нашим лицам. Он часто сглатывал, и острый кадык, обтянутый гусиной кожей, лихорадочно скакал вверх-вниз.

– Опять чего натворил? – Ханурик скривился и сунул Мелкому под нос хлипкий кулак. – Ну, Митька, я из тебя дурь повыбью!

– Вы́ отец? – спросил песочный.

– Да кто еще, больше некому. Надо-то чего?

– Супруга ваша дома?

– Нинка-а-а! – заорал ханурик внутрь квартиры. – Митьку привели!

Вышла Нинка, худая, в пестром выцветшем платке на голове. Завязан платок был по-бабьи, под подбородком. Смотрела она хмуро, и от взгляда ее мне стало сильно не по себе.

– Значит, так, – песочный взял Мелкого за руку, – ваш сын – друг моего сына. Я врач, и мой сын привел вашего с жестокими побоями.

– Отпусти ребенка, – глухо сказала Нинка.

Песочный послушался, но в голос его словно подсыпали кварцевого песка.

– С этого дня я лично буду присматривать за Митей, и если еще один синяк на нем появится, вы, уважаемый, – он ткнул ханурика пальцем в грудь, – пойдете под суд.

Ханурик дернулся, заморгал и растерянно посмотрел на жену.

– Слышь, Нинка, судом грозит. А что суд? Возьмет дармоеда на казенные харчи, разве плохо? Хочешь, мужик, себе его забери, два сынка-то лучше одного.

– Ребенок мой, – прошипела Нинка, – никому не отдам. Костьми лягу, хоть трактором переедьте. – По лицу ее от шеи вверх поползла бордовая полоса.

– Не волнуйтесь, Нина, лично вы ни в чем не виноваты.

И тут я услышал короткий всхлип. Мелкий стоял в натекшей с сапожек луже и почти беззвучно ревел. Ну, хватит, – сказал кто-то хриплый внутри меня, – раскланялись, пора и к делу.

Толкнув ханурика к стене, я навалился всем весом и заорал:

– Тронешь их еще раз, ребра переломаю! Каждое, по очереди! Знаешь, сколько ребер у тебя, придурок?!

– Эй, эй, ты чего? – струхнул ханурик, от него пошел резкий потный запах. – Мужик, чего он?

Песочный взял меня за плечо, но вдруг ханурик выпалил:

– Слышь, мужик, больной у тебя щенок-то! – И засипел: рука песочного крепко взяла его за горло.

Потом он клялся, что никогда, никогда не ударит больше ни Мелкого, ни мать. Ныл, мол, не больно-то он и плох, просто жить стало совсем уж тошно. Взял обратно слова про щенка. В общем, сквасился весь, и если бы Нинка не завопила: «Да отпустите же, оголтелые!», просел бы до самых тапок, как старый выгнивший пень.

Мы отпустили, и Нинка увела его домой. Мелкий прикрыл дверь, обнял меня и, задрав кудрявую голову, улыбнулся.

– Хороший ты, Зяблик. И ты, дяденька, тоже, – он повернулся к песочному, – только страшный немного.

– Звони, если что, – усмехнулся я. – Не потерял телефон?

Сотовый – простой, кнопочный – мы купили ему еще в ноябре, когда он начал следить за Веркой.

– На месте! – кивнул Мелкий. – Ну я пошел, у них там вроде щами пахнет.

Щелкнул замок, и мы с песочным остались одни.

– Слушай, ты это… – мне не хватало правильных слов, – зря… не сын я тебе.

– Знаю.

– И вряд ли буду сыном.

– Знаю, – повторил он и начал застегивать пуговицы на пальто.

– Но все равно, спасибо… Песочный.

Я так и сказал – Песочный, с большой буквы «П», и он это понял, и портить другими словами не стал ничего.

Под конец каникул Милош позвал меня на день рождения. Мария велела купить ему шарф и отсыпать в банку сухого шиповника. Когда я с шарфом и банкой появился у дяди Бичо, там уже вовсю праздновали. Во главе стола сидел Бичо в красной сорочке и с гладко зачесанной гривой. Справа и слева от него – старшие сыновья в новых костюмах-тройках. Каждый из них привел по девушке, которые, кроме платьев, ничем друг от друга не отличались. Невеста Милоша, в очках, тоненькая, как коричная палочка, раскладывала по тарелкам мясо. Сам же Милош, с картонным колпаком на макушке, весело качался на стуле.

Мария усадила меня напротив незнакомого парня, чуть полноватого, но очень живого, с яркими синими глазами.

– Герман, – представился он и через стол пожал мне руку. – Мы с Милошем друзья. Что будешь – вино, коньяк?

Я, разумеется, выбрал морс. Мария же протянула Герману бокал и потребовала «вина до краев». Спорить я не стал – у себя дома она могла делать все, что ей вздумается.

Выпив первый бокал, Мария попросила второй. А после второго крепко сжала мое колено. Наверх, к паху, тут же побежала легкая рябь.

– Когда ты последний раз был со мной, – спросила Мария, – помнишь?

– Не так давно, – ответил я и откинулся на спинку стула.

Тонкие пальцы, топ-топ-топ, пошли по бедру вверх.

– Придвинься к столу, плотнее, ну же!

Шваркнув стулом по полу, я уперся животом в жесткий край.

– Не помнишь… – Она поднялась выше, и в джинсах моих сделалось тесно, как в переполненном лифте. – Потому что давно, очень, очень давно…

Комната карусельно плыла. Пахло сиренью. Голос Марии, словно назойливая оса, метался где-то рядом, и пальцы, не менее назойливые, терзали меня под столом. Хотелось схватить ее, подмять под себя, но было нельзя. И я просто сидел, вцепившись в полупустую тарелку.

Милош пошептался с дядей Бичо и включил проигрыватель. Иголка ткнулась в пластинку, и по комнате кубарем понеслось: «Пото-лок ледя-ной, дверь скри-пу-чая…» Мария вскочила и с криком «Танцы, танцы» потащила Петера к не убранной еще елке. Остальные потекли за ними. Не встал только я, измученный и полупустой.

Вскоре ко мне подсел дядя Бичо, налил вина и жестом показал – надо выпить. Пришлось сделать несколько глотков. Бичо кивнул, потер мощную бычью шею и спросил:

– Нашел, кого искал?

– Нет, – соврал я.

– Значит, повезло, – усмехнулся Бичо, но кому повезло, мне или Хассу, уточнять не стал. – А вообще что?

И тут я дал слабину.

– Подставили меня, дядя Бичо. Бумаги принес в одну фирму. Помню, принес, в руки сдал. А говорят – не приносил. Всего не расскажу, но там замешан Хрящ. Кстати, он приветик вам передавал.

– Доиграется, сопляк, – нахмурился Бичо и надолго замолчал.

Пластинку сменили, и Мария гибким вьюнком приникла к сдобному Герману. Тот, надо сказать, из рамок не выходил – ладонь держал строго на талии и вел аккуратно, словно танцевал с несозревшей девчонкой.

– Вот что, – снова заговорил дядя Бичо, – если ты Хрящу не должен, то и он не продаст. Должен, нет?

– Уже нет, – вздохнул я.

– Тогда ищи, кому выгода. В руки, говоришь, сдал? Руки-то и проверь. Видать, нечисты.

Тягучая «Moon River» смолкла, и Герман выпутался из вьюнка. Милош снял пластинку и поставил другую – старую, из трепаного самодельного чехла. Потянулся низкий, сиплый звук баяна, будто нить с нанизанной на нее слюдой. Мария качнула серебряный шар, висящий на елке, стрельнула в меня глазами и вдруг скинула туфли. Ступни, маленькие, туго обтянутые чулками, застучали по деревянному полу. Я смотрел, как Мария трясет волосами, как лижет ей ноги красный подол, как ходит под шелковой тканью грудь. Смотрел и не мог унять жгучей боли внизу живота. Да я и не хотел ее унимать. Баян надсадно хрипел и словно толкал Марию в спину. Она кружилась, близкая и чужая, и под мышками у нее расплывались темные пятна. Когда баян наконец затих, я встал, взял Марию за руку и молча повел из гостиной.

В комнате ее горел ночник – белая груша на жестяной подставке. Шторы были плотно задернуты, и тусклый уличный свет не пробивался внутрь. Тук-тук, тики-тук – стучали в окно мерзлые ветки акации, и сердце мое стучало так же быстро и неровно. Я толкнул Марию на кровать, одним рывком сорвал с себя футболку и свитер. Упал рядом и ткнулся лицом в густо пахнущее сиренью и потом платье.

– Снимай. – Я потянул за подол, но Мария вывернулась и, обняв подушку, уселась у самой стены.

– Скажи, я некрасивая?

– Очень красивая, особенно без платья. Снимай.

– Тогда почему ты меня избегаешь? – Она скривилась, будто собиралась плакать.

– Я тебя не избегаю, я тебя хочу. Сейчас. Сию минуту. Иди сюда.

– Нет. Слушай! Ты редко бываешь здесь, звоню – не снимаешь трубку. Обнимаю – думаешь о своем. Твой враг таскается за мной, и что? Да ничего, вообще ни-че-го!

В гостиной снова включили музыку, на этот раз по вкусу Бичо. Пел опереточный дуэт, женский голос словно захлебывался и визгливо оттягивал концы слов. Люди смеялись, шумели на разные голоса, и среди них явственно выделялся бархатный тенор Петши.

Натянутая внутри меня струна ослабла, я начал мерзнуть и набросил на голые плечи свитер.

– Я ведь все понимаю, – Мария крепче сжала подушку, – кто ты, а кто я… Девчонка из кабака, которая только и умеет, что любить. Но тебе ведь этого мало, да? Ну скажи, чего же еще! Хочешь, буду учиться? Правда, буду! Дай мне книг, я знаю, у тебя их полно. От сих до сих, каждый день… я могу! Но станем ли мы счастливее?..

Она подползла и грубо схватила меня за оба запястья.

– Все люди как люди, простые, ясные. Один ты вечно где-то не здесь. И чем дальше, тем хуже и хуже. Чего тебе надо, чего?!

Руки ее, сильные, влажные легли мне на шею.

– Чего, милый?!

Я задохнулся и вырвался из этих рук. Оделся, с трудом попадая в рукава, и вымахнул через черный ход на улицу. Дверь стукнула, отрезав опереточные визги, и лишь тогда я понял, что куртка и ботинки остались на том, запертом, конце дома.

– Вот! – Мелкий шлепнул на стол плакат, явно содранный где-то на улице, и разгладил его ладошками. – Смотри!

Разыскивается Хасс Павел Петрович, 50 лет.

Находится в состоянии психической нестабильности. Опасен для окружающих.

При встрече не вступайте в контакт. Позвоните в полицию.

Все-таки нашел.

– У нас там маньяк! – Он треснул по двери, и из подсобки раздалось глухое мычание. – Ты знал?

– Знал, конечно, – признался я, – пугать тебя не хотел.

– А чего пугаться-то? Давай его сдадим! Нам за это денежек дадут. Купим мне камаз и телефон – не с кнопками, а чтобы пальчиком в экран.

– Не дают за такое денег, Мелкий.

– Жалко… но все равно, давай сдадим! Он плохой. Мамка говорит, тетю Олю с работы напугал, она теперь заикается. Без него нам хорошо было, весело. А сейчас вечно ты с ним запираешься.

– Сдадим, – я погладил его по голове, – потом обязательно сдадим, вот увидишь.

Мелкий порылся за пазухой и вытащил узелок, свернутый из носового платка.

– Сливы тебе принес. – Он протянул узелок, и варежки его повисли на резинках, как уши больной собаки. – А Павел твой только жрет!

– Где взял? – нахмурился я.

– Не бойся, не украл. Тете сумку помог дотащить, она и дала.

Я развернул платок. В свете газовой лампы сливы казались почти черными. Однажды подвыпивший Хасс взялся учить крысеныша. С горячим ноющим ухом я сбежал от него и спрятался под кроватью. Через сто гулких лет пришла мать и принесла сливы в клетчатом платке, крупные, черные, слегка переспелые. Сливами этими она выманила крысеныша из пыльной щели и долго целовала его в макушку. А в комнате все было прозрачное от солнца – и цветы на окне, и граненый флакон с каплями, и мои липкие от сливового сока пальцы…

В подсобке очень внятно сказали:

– Аня! Знаю, где Аня! Пойдем к Ане!

Я вскочил и принялся отпирать замок. Мелкий смотрел на меня исподлобья, словно в чем-то хотел укорить. Пожалуй, я даже понимал, в чем.

– Не ходи, – нахмурился он, – у нас разговор, а ты идешь.

– Прости, это важно. Посиди чуть-чуть. Внизу, на полке, новые комиксы.

– Важнее меня?! – крикнул Мелкий, но я, не ответив ему, скользнул в сырой полумрак подсобки.

Хасс в расстегнутых брюках стоял и кивал кому-то невидимому. Ладонь его свободной руки гладила стену.

– Аня, – говорил он, – моет ноги. Аня ногу подняла, под ногой дыра.

Снаружи громко хлопнуло. Я вздрогнул и едва не выронил ключ. Метнулся в первую комнату – на всякий пожарный. Там все было по-прежнему. Шипела лампа, стонали в печке дрова, мрачно смотрел со стола бумажный Хасс. Разве что Мелкий ушел, бухнув дверью. Ушел и забрал мои черные сливы в мятом сопливом платке.

Глава 10

Папина дочка

Алекс, он же Винт, и блаженная Женя лепили в лысом сквере снеговика. Первый огромный ком уже лежал, готовый, на утоптанном снегу. Второй они катали, толкая его в четыре руки. Маленькие девочки в красных комбинезонах, одинаковые, как двое-из-ларца, пытались сделать снеговичью голову. Алина смотрела на них издалека, с той стороны улицы. Смотрела и жалела, что не может влиться в общую суету, перепачкаться снегом, вспотеть от веселой работы. Последний раз она веселилась еще в декабре – в окраинном дворе, где Зяблик стащил дитяткины санки. В письме он назвал ее славной, а после пропал, и весь конец декабря, а потом и каникулы Алина проторчала одна.

Новый год, как всегда, вышел скучным. Журчал телевизор, остро пахли салаты, мама с подругой, Ксенией Львовной, ругали учеников. Алина хотела пойти к Кире, но ее не пустили, мол, не положено, праздник семейный, сиди. Она и сидела, слушала, как за окном свистит и грохочет и как другие дети, более счастливые, чем сама Алина, многоголосо кричат «ура».

Горелой бумажкой от петарды пролетели каникулы. Слишком короткие, чтобы подготовиться к встрече с классом, брезгливо поджимающей губы Борисовной и мальчиком из приличной семьи. Мальчика Алина больше не любила и даже перестала считать его красивым. Но когда он брал за руку фифу Ермакову, Алине хотелось взяться за огнемет.

Алина стояла, смотрела и словно толкала вместе с ними белое пузо снеговика. А потом ее заметил Винт. Он распрямился и что-то сказал. Женя тоже оторвалась от снежного кома и помахала Алине кончиком шарфа.

– Иди к нам! – закричала она.

Сама не зная зачем, Алина перешла дорогу. Женя шагнула ей навстречу, улыбнулась и вдруг присела в глубоком реверансе. Алина подумала было: «И эта издевается», но тут же поняла, что приветствуют ее вполне искренне.

– Здравствуй, – кивнул Алекс и сдернул шапку. Волосы его немного отросли и походили на тугие завитки брокколи.

Девочки-из-ларца набросились на оставленный ком, но с места сдвинуть не смогли. Хором загомонили: «Саша, Саша!», и Алекс, надев шапку, принялся им помогать. Алина узнала девочек – с сентября они учились в мамином классе.

– Чьи это дети?

– Наши, – серьезно ответила Женя, – мы их украли и теперь растим.

– Как украли? – испугалась Алина.

– Шутка, – Женя отряхнула варежки, – Алекса сестрицы. Отец у них на заработках, а мать болеет. Хорошо отцу, мир поехал смотреть.

Алина вовсе не была уверена, что ему хорошо где-то там, вдали от дома, детей и больной жены. Вслух же она сказала:

– Знаешь, я бы тоже сейчас уехала, – но потом вдруг вспомнила снежный двор, простыни на веревках, теплое дыхание Зяблика и чуть слышно добавила: – Впрочем, нет, не сейчас.

– И я не сейчас, – поддержала ее Женя, – баба-то не долеплена.

Дунул ветер, и над сквером побежала крупяная поземка.

– Прости, пожалуйста. – Алина взяла Женю за тонкую косичку. – Я тебя обидела тогда, еще осенью, в столовой. Мне стыдно, правда.

– Ты обидела? – удивилась Женя. – Не может быть. Ты самая добрая в нашем классе. После Алекса, конечно. Но если хочешь, ладно, прощаю.

Вот так, подумала Алина, и привыкают к травле. Одна обида, две, три, десять. По десять каждый день. Ты перешагиваешь некий порог, и за ним уже не помнишь, кто, когда и по какой причине сказал тебе гадость. И ведь то же самое может случиться с ней, Алиной, и непременно случится, если она не придумает, как ей быть.

– О-го-го-го! Полетели! – Подхватив сестер, по одной в руку, Алекс побежал вокруг недолепленного снеговика. Девчонки визжали и болтали ногами в воздухе.

– О-го-го-го! – Женя бросилась к фанерному листу, лежащему неподалеку. К листу была приделана веревка. – Ну-ка, кто кататься на олене, живо в сани!

– Я, я! – закричали девчонки. Брат отпустил их, и они уселись друг за другом на фанеру.

Женя потянула за веревку, и Алина осталась один на один с Винтом. Они помолчали, глядя в разные стороны. Потом Алина спросила:

– Ты тоже думаешь, что я вру, а Ситько молодец?

Алекс пожал плечами.

– Я не знаю, что думать.

– Тогда просто поверь. Ты же все видел, ты ведь даже ударил его. Гляди! – Алина расстегнула куртку. – Во мне пятьдесят килограммов. Я могу изнасиловать такого, как он? Я девочка, Винт, я вообще никого не могу… ты веришь мне? Винт! Ты мне веришь?!

– Верю, – вздохнул тот, – верю, конечно. Застегнись, простынешь.

Алина дернула молнию вверх.

– Но если все так, – Алекс опять снял шапку, – мы должны сказать им.

– Нам никто не поверит, – усмехнулась Алина. – На мне уже клеймо, а тебя… тебя просто терпят, потому что ты можешь избить. Авторитет у них не ты, а Ситько. Если он сказал – Седова шлюха, значит, это так. И не только для Горева и компании, уж поверь. Борисовна, и то… Им удобно, понимаешь?

– Я молчать не буду. – Винт сжал кулаки.

– А я буду. И ты, пожалуйста, помолчи. Мне нужно найти решение, мне самой! И когда оно найдется, ты сможешь сказать все, что захочешь.

– Ладно, – Алекс снова вздохнул, – но я считаю, в глаз – надежнее.

– Саша! Саша! Олень нас уронил! – Девчонки, вывалянные в снегу, белые, как йети, бежали к брату. За ними, впряженная в санки, ковыляла уставшая Женя.

Алина вдруг поняла – тесное, скрипучее имя Алекс больше ему, Алексу, не идет. Стукнув носком ботинка по снежному кому, она спросила:

– Зачем ты побрился, Винт?

Имя Винт ему тоже не шло.

– Ты правда не понимаешь? – голос его звучал глухо.

– Правда.

– Ну тогда забудь.

Девочки-из-ларца налетели, повисли у него на руках.

– Саша, дай конфету!

– Саша, дай! Дай, дай, дай!

– А можно… – Алина запнулась. – Можно и мне называть тебя Сашей?

– Можно, – улыбнулся он, – это будет приятно.

Потом, когда подошла Женя, вынул из рюкзака горсть конфет и всем раздал по одной. Поправил на сестрах шапки, собрал фантики, хмыкнул:

– Ладно, четыре женщины, давайте долепим пятую.

Снег пополам с дождем звонко стучал по капюшону. Ноги мокли в бурой каше, и Алине хотелось бросить все и вернуться домой, в теплую фланель халата. Но мама, которой приспичило забрать у Ксении Львовны какие-то книги, наверняка обиделась бы на нее. Жила Ксения Львовна далеко – пешком минут сорок, не меньше, и потому Алина решила ехать на автобусе. Люди набились в короб остановки так плотно, что влезть к ним, в скользкую гущу тел, все равно бы не получилось. Алина отошла к магазину «Ткани» и встала под навес. Там на нее хотя бы не капало.

В магазине ярко горел свет. Женщины из пластика, обмотанные тканью, сидели нога на ногу в низких окнах. Это были красивые женщины, хоть и не настоящие, и Алина привычно завидовала им. На днях Игорь в толчее столовой вдруг зачем-то прижался к ней, до того крепко, что ее затрясло от гнева и неясного волнения. Она, не разворачиваясь, жестким локтем двинула ему под ребра. Игорь ругался плохими словами, а после заявил, мол, Алина не девушка вовсе, а так. И это обидное «так» горькой пилюлей забилось ей под язык.

Алина отвернулась от красавиц и стала высматривать свой автобус. И вот, когда его грязный лоб показался на соседнем перекрестке, кто-то громко постучал по стеклу. Оттуда, изнутри, из магазина. Алина обернулась. За стеклом стоял Зяблик и пальцем манил ее к себе. Автобус подъехал, открыл двери, но Алина уже бежала мимо этих дверей ко входу в магазин.

– Привет, – сказал ей Зяблик, – мокрая ты курица.

В магазине было по-летнему разноцветно. Длинные полосы ткани свисали почти от потолка, и самые легкие из них чуть колыхались, когда покупатели проходили мимо. Зяблик приподнял край одной такой полосы, нежно-зеленой, и сквозь ткань посмотрел на Алину – бледный, словно водяной.

– Где ты опять пропадал?! – укорила его Алина.

– Не скажу. Лучше спроси, где я буду пропадать.

– Ну, предположим, спросила.

– Там же, где и ты. Пойдем! – Зяблик взял ее за рукав и потащил к двери с надписью «Склад».

– Туда нельзя! – заартачилась было Алина, но одернула себя: «Заткнись, тетеря! Ты ведь хотела чего-то новенького – на, получи».

– Мне можно. – Он втолкнул Алину в подсобку, следом нырнул сам и неплотно прикрыл дверь.

Ненадолго оба приникли к оставленной щелке. Алина нервничала. Казалось, вот-вот раздадутся сердитые голоса, замелькают серые халаты продавщиц, а потом… потом их найдут и случится что-то очень нехорошее. Но халаты все так же скучали за прилавками, а голосило только маленькое радио возле кассы.

Зяблик потянул дверь, та защелкнулась, и плотным подолом Алину накрыла темнота.

– Излагай, как дела, – раздался голос Зяблика, но не рядом, а из глубины склада.

– Никак, – вздохнула Алина.

– Никак… – эхом отозвался Зяблик, но теперь совсем с другой стороны.

– Ты где?

– Ты где… ты где… ты где… – Голос прыгал с места на место, но шагов Алина не слышала. Она крутила головой, как охотник на мелких птиц, но птица ускользала от нее, перелетая с ветки на ветку.

– Эй! Тут ничего не видно, я боюсь!

– Боюс-с-сь, – тонко сказала птица откуда-то сверху.

– Хватит! – не выдержав, почти закричала Алина.

– Хватит, – повторили ей в самое ухо, и вспыхнул свет.

Когда резь в глазах прошла, Алина увидела длинные стеллажи с рулонами ткани. Отсюда рулоны уносили в зал, отрезали от них нужные метры и снова приносили – лежать на просторных полках. Смотаны ткани были небрежно, и широкие углы их свисали собачьими языками.

Зяблик, раздвинув ткани, сидел на одной из полок. Куртку он снял и почему-то оставил на полу. Возле куртки стояли черные с рыжим проблеском ботинки – как и всегда, на очень толстой подошве.

– Иди сюда, – позвал он.

Алина пошла к нему, будто прирученный зверь.

– Ты хотела больше знать обо мне? Смотри же, вот мой тайный дом.

– Дом? – удивилась Алина. – Но ведь тут… просто тряпки, и всё.

– Тряпка – это твой любовник. Помню, помню, бывший, не закипай. Здесь же, – Зяблик погладил туго спеленатый бархат, – материя. И она говорит…

Алина прислушалась, но мертвые рулоны, конечно, лежали молча. Зяблик взял ее руку и приложил ладонью к бархатному полотну. Пальцев коснулись сотни иголок – слабых, не колких и оттого приятных.

– А как тебе это? – Зяблик влез еще выше и вытащил рулон с тонкой и гладкой тканью. Рисунок ее был размытый, словно в разлитую воду капнули акварелью. – Подними-ка голову.

Алина послушалась, и мягкое, шелковое упало ей на лицо.

– Мне нравится, – сказала она. Звук получился звенящий, какой бывает, когда дуешь в губную гармошку, сделанную из расчески и бумаги.

Зяблик все накидывал ткань, и вскоре Алинина голова оказалась в плотном, почти непрозрачном коконе. Дышалось, впрочем, легко, и Алина, прикрыв глаза, представляла, будто стоит под теплым проливным дождем. Она и правда слышала его, дождь, и это означало, что тайный дом начал с ней говорить.

Потом, уже свободную от кокона, Зяблик вел ее дальше, от полки к полке. Черно смотрел, купал в волнах, самой Алины не касаясь, шептал какие-то слова. И с полок им тоже шептали – горько, неясно, но очень нежно. В шифоновых полускладках Алине вдруг сделалось жарко, нет, даже не жарко, а горячо. Запахло лилией и жасмином, и пальцы ее, накрытые легкой тканью, стали мелко дрожать.

– Хватит, – отстранилась она, – пожалуйста, перестань. Я больше не могу.

– Да, и я не могу, – отозвался Зяблик и шумно выдохнул. – Нам пора уходить.

Волны улеглись, смолк шепот, исчез и цветочный запах. Они стояли в обычной подсобке, и в глаза им светили яркие светодиодные лампы.

– Зачем ты все это делаешь? – спросила Алина, расправляя смятую ткань.

– Я по-другому не умею. – Зяблик закинул пестрый рулон на полку. – Ну и тебя в тонусе держу. У нас ведь скоро свидание.

– Когда?

– Не волнуйся, я сообщу.

– Когда?! – повторила Алина громко.

– Через два дня, – ответил Зяблик и подтолкнул ее к выходу.

Через два дня Алина и Кира, отмыв до блеска класс, сидели на батарее в раздевалке. Вечерело, все уже разошлись, и на вешалке оставались лишь их куртки да Ванькин горчичный пуховик. Ваньку, как обычно, томила на внеурочных занятиях Варенька. В раздевалке пахло духами, старой обувью и почему-то кипяченым молоком. Часы на стене, дергая стрелкой, гулко отсчитывали секунды. Кира, теперь рыжеволосая, пила из бутылки йогурт и ругала эту проклятую жизнь.

– И почва вроде вспахана, сажай – не хочу! – Она потрясла бутылку. – Но нет, мы сажать не хотим. Нам в бирюлечки играть!

Бирюлечками Кира попрекала Ваньку – за то, что профукал сто возможностей ее поцеловать. Кира и правда очень старалась, но Ванька с упорством носорога оставался ей просто другом.

– А мужик ли он, присяжные заседатели?! – выкрикнула Кира и слизала с верхней губы полоску йогурта.

– Мужик, конечно, – улыбнулась Алина, – только скромный чересчур. Ты подтолкни немного, а там уже покатится.

– Ага, как же! – фыркнула Кира. – Мячик он, катать его? Сам, все сам, дорогие заседатели, иначе – эх, путь-дорожка… парней-то много золотых!

Она поставила бутылку на подоконник и качнула Ванькин пуховик. Потом обняла его, потерлась носом.

– Дурак ты толстомордый. Я ж тебя люблю.

Алина замерзла – из оконных щелей тянуло холодным – и надела куртку. Полезла в карман за перчатками, и пальцы погрузились в мягкое. Она отдернула руку.

– Ты чего? – спросила Кира.

– Там… что-то не мое.

Карман был до верху набит лоскутами ткани, как оказалось позже, привязанными друг к другу за уголки. Алина взялась за один, полосатый, и за ним яркой гирляндой потянулись остальные.

– Фокус-покус какой-то. – Кира дернула гирлянду, и из кармана выпал листок бумаги, исписанный зелеными чернилами. – Ого! Письмишко! Ну-ка, поглядим.

Алина опередила ее – быстро подобрала письмо и сунула глубоко в рукав.

– Вот так та-а-ак, – протянула Кира, – тайны испанского дворика. С кем же ты, мать, связалась?

– Когда-нибудь расскажу.

– Мда, что-то здесь не копенгаген. Слышь, подруга, не нравишься ты мне. А зеленописец этот вообще напрягает. Кочан у него на месте? Тряпки какие-то и почерк… Пишет-то крупно-кривенько знаешь кто? Психбольничка!

– Да иди ты! – Алина отвернулась к окну.

Там, снаружи, уже стемнело. Шел легкий снег, и асфальт сверкал, словно усыпанный стеклянной крошкой.

– Я не гестапо, – обиженно сказала Кира ей в затылок, – пытать не стану. Но пусто мне от тайн твоих и смятенно. Сбил тебя Ситько с панталыку. Теперь похлебаем.

Алина хотела ответить, но тут появился довольный Ванька. Он декламировал стих, тягуче, почти песенно, и так смотрел на Киру, что было ясно – поцелуев долго ждать не придется…

Дома Алина заперлась в ванной, включила воду и, наконец, прочитала письмо. Буквы, и правда крупные, кренились на разные стороны, а кое-где и вовсе остались недописанными. Но она поняла каждое слово. Поняла и зарылась лицом в полупрозрачные лоскуты.

2 февраля, в 15.00, на углу Сибелиуса и Портовой

Ты пила когда-нибудь коньяк?

Ты влюблялась когда-нибудь в птиц?

В шелковые крылья, бархатные клювы, тонкие позвонки?..

Птицы клюют рябину. Птицы пьяны и веселы.

Птицы знают, где у тебя болит.

До встречи, до встречи. Твой З.

Из гнутого, с пятнами ржавчины крана капала вода. Чайник на плите мерно посвистывал, закипая. Женя, в коротком халатике, с косичкой, перевязанной капроновой лентой, обнюхивала банки с вареньем – искала, какое повкуснее. На полу под столом валялась луковица, крупная, уже проросшая. Алине хотелось поднять ее, но лезть под стол она почему-то боялась. Это была та самая кухня, которую осенью Алина видела в замочную скважину. Кухня с разными шкафчиками и заколоченной снаружи дверью, ведущей на лестницу с голосами.

Женя выбрала клубничное, выключила чайник и, радостно напевая «гости, гости, гости у меня», понесла в комнату банку и кружки с насыпанной в них заваркой. Когда ее голос стих в глубине квартиры, Алина на цыпочках подкралась к двери. Изнутри она, прежде крашенная белой краской, но теперь облезлая, казалась совсем обычной. В нее был врезан новый замок, чуть выше дырки от старого, давным-давно выломанного. Алина заглянула в дырку – на этот раз с другой, кухонной стороны. На лестнице стоял полумрак, но она разглядела стену напротив с блеклым рисунком, похожим на морское дно.

– Эй! – Грубая рука дернула ее за шиворот. – Кого высматриваем?

Алина обернулась. Дядька – тощий, с синеватыми губами и родимым пятном на скуле. Осенью она видела его лишь со спины, но сразу узнала и прижалась вмиг повлажневшим затылком к облупленной двери.

– Ты кто такая? – прошамкал дядька.

– Алина… Седова. Я к Жене пришла.

– А. – Дядька отступил и длинным ногтем большого пальца принялся ковырять в зубах. – Печеньев хотите, к чаю-то?

– Н-нет, спасибо. – Алина скользнула к плите, подхватила чайник и бросилась по узкому коридору к Жениной комнате. Было тихо, свет горел еле-еле, и Алине казалось, что она на борту подводной лодки с тесными, нежилыми отсеками.

Дверь одного отсека открылась, и в коридор вылилось бодрое: «И чайник такой молодой!» Следом выскочила Женя, уже в другом халате, понаряднее.

– О, несешь, здо́рово! А я вот прихорошилась.

Они зашли в комнату и сели за стол, накрытый серой льняной скатертью. Женя разлила по кружкам кипяток. Чаинки всплыли в них, как обломки погибших кораблей.

– Почему у вас заколочены двери? – спросила Алина.

– Какие двери? А, черные! Так это давно. – Женя зачерпнула ложку варенья. – В девяностых там семья умерла, прямо на лестнице. Папа, мама, дети, все. С тех пор бродят. От таких не заколотишься – житья не будет.

– Как умерли? – Алина отставила кружку.

– Ну как-то, за грехи. Меня еще не было тогда. Бабушка говорит, геенна их пожрала. Но я в геенну не верю. Другой их кто-то пожрал, похуже.

Алина под столом вцепилась в скатерть.

– Знаешь, я в замочную скважину смотрела, – призналась она, – а дядька, с пятном такой, хотел меня оттащить.

– Ну и правильно, – Женя бухнула ложку с вареньем в чай, – живешь себе и живи, мертвых не трогай.

– А кто этот дядька?

– Николай Ильич, сосед. Хороший он, яблоки мне дает, конфеты. Другие соседи запрутся от нас и сидят, бабушку избегают. А Николай Ильич не такой.

– А он к тебе… не пристает? – осторожно спросила Алина.

Женя заглянула в банку и вытащила пальцами большую ягоду.

– Зачем, чтобы секс со мной сделать?

– Ну… да.

– Не знаю, думаю, нет. А то бы его бабушка давно приструнила.

Алина вспомнила, как в октябре хороший Николай Ильич тянул Женю за подол и крепко, до синяков, сжимал ее хрупкий локоть. Чего же он хотел? В этом чужом коммунальном мире с общей кухней, соседями и ду́хами на лестнице Алина многого не понимала. Она силилась разобраться, но не могла, и все время, неотступно чувствовала опасность.

– Ты Николая Ильича не бойся, – сказала Женя, – зла в нем нет. Он здесь много лет живет, еще семью знал, ну ту, которая на лестнице умерла. И никто его не боится. Все бабушку боятся – она людей насквозь видит. Я тоже вижу, только помалкиваю пока.

– А что ты видишь? – Алина, волнуясь, схватилась за банку с вареньем, и пальцы ее прилипли к сладкому стеклу.

– Блаженных вижу. Внутри у них маета серая. Плачут, а кому молиться – не знают. Лечат их, домов особых понастроили, да лекарств от маеты нет. Слово есть, доброе. Я им шепчу, они и успокаиваются.

– Погоди, ты сейчас про кого говоришь? Про сумасшедших?

– Так их называют, да.

– А где же ты видишь… блаженных этих?

– На работе, – улыбнулась Женя, – взяли меня санитаркой. Да их и на улице полно. Несут в себе маету и молчат.

Алина, встревоженная, поднялась. Ей захотелось сменить тему, и она стала разглядывать фотографии, висящие над диваном. Там был мужчина, плотный, с густой седеющей бородой и значком почетного донора на пиджаке. В соседней рамке хмурилась женщина лет пятидесяти в кофте, застегнутой под горло, – бабушка. Алина поискала глазами фотографии Жениных родителей, но не нашла их, равно как и снимков самой Жени. Зато на стене висел ремень с широкой пряжкой – словно в память о ком-то из ушедших.

– Дедушкин? – спросила Алина и потрогала толстую кожу ремня.

Мама тоже хранила вещи дедушки – портсигар, ремень, крапчатый галстук, толстую, со складной ручкой лупу…

– Нет, – Женя пощупала чайник, горячий ли, – он для моих наказаний.

– Каких? – удивилась Алина.

– Справедливых.

– Ты хочешь сказать… тебя… бьют?

– Бывает. – Женя заметила Алинино возмущение и рассмеялась. – Это не больно, правда. Но иногда обидно. Хочешь, кое-что расскажу? Обидное…

Алина зачем-то кивнула.

– В октябре, еще листья не слетели, мы с Ситько залезли в кусты. Он в футбол тренировался за школой, один, а я смотрела. Ну и мяч у него убежал в бузину, знаешь, густая такая. Я только помочь хотела, люблю помогать. А когда мы обратно вылезали, нас бабушка застукала, она от Аллы Борисовны шла. Попало мне, просто беда! Прямо при нем, понимаешь? Без всякого ремня…

– Но почему?

– С мальчиками быть грешно. А я вообще-то, – Женя понизила голос, – и правда грешница, я с Алексом дружу. Пойдем, согреем чайник.

Коридор, все такой же подводный, снова привел их в кухню. На одной из плит бурлил чей-то вермишелевый суп, а на столе, прямо на клеенке, лежал крупно порезанный хлеб. Женя зажгла газ – непривычно, спичкой, и плюхнула чайник на синее пламя.

– Тебе нравится Алекс? – спросила она.

– Не знаю, – Алина пожала плечами, – Саша умный и внешне ничего. Но я с ним почти не знакома.

– А ты ему нравишься. Очень.

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу. – Женя взяла со стола хлеб, понюхала и положила обратно. – Он и остригся с отчаяния, после той штуки на дискотеке. Думал, ты плохая. А ты хорошая, это я тоже вижу.

Алина сполоснула чашки, села на колченогий табурет.

– Вот ты видишь… а скажи, я блаженная?

– Сейчас. – Женя положила ей на лоб теплую, чуть шершавую ладонь. – Думаю, нет. Идем-ка домой, Савельевы скоро за супом явятся. А у них вонючие носки.

В комнате, на другой стене, напротив фотографий, висела небольшая карта мира. В нее были воткнуты цветные бумажные флажки.

– Географию учишь? – спросила Алина.

– Да. – Женя подошла и погладила карту. – Только не для школы. Видишь, синие флажочки? Здесь живут люди, которых я хотела бы повидать. А где зеленые – там всякие шоу. Бабушка говорит, бесовщина, но красивое от беса не бывает, правда? Под желтыми – зоопарки, много-много зверей и птиц. Правда, в плену, но я выбрала, где их не обижают. – Губы ее скривились, будто она собиралась плакать. – Вот вырасту, денег накоплю и поеду – чух-чух-чух, прощайте, от флажка к флажку. А захочу, и бабушку с собой заберу… если она еще не умрет.

Во дворе крикливые дворники убирали снег, сброшенный с крыш. Алина подошла к окну и смотрела, как серыми мотыльками вспархивают внизу лопаты. Полосками проступал под ними асфальт, и дворничьи жилеты расцветали на асфальте рыжей календулой.

– Женя, а Хасс – блаженный?

– Хасс? – Она уронила ложку, и та зазвенела на старом паркетном полу. – Хасс не блаженный, Хасс – Зверь. Он чует зло и питается злом. Я видела его, я знаю.

– Как видела? – выкрикнула Алина и зажала себе рот рукой. – Где?!

«Где» не пробилось сквозь пальцы, и Женя вопроса не поняла. Кончиком косы она что-то рисовала на столе, и губы ее беззвучно шевелились.

– Женя!

– Сидел на скамейке, голодный. Я дала ему булку и посмотрела в глаза. Это Зверь, он питается злом. Но булку он тоже съел.

Алина не верила, не хотела верить. Но спросила на всякий случай:

– Ты в полицию позвонила?

– Нет. Если его заберут, Зверя убьют. А Зверя нельзя убивать. Сейчас он таится – зима, уснул, как в берлоге медведь. Но голод разбудит, голод всегда разбуждает.

«Неправда, неправда, – твердила Алина, быстро глотая холодный чай. – Она блаженная, и она все, все врет».

Далеко, из глубины квартиры, раздались три коротких звонка.

– Семакиным три раза. – Женя подскочила, накинула на плечи большую, явно бабушкину шаль и побежала открывать.

Алина, чувствуя резь в глазах и затылке, поднялась из-за стола. Чтобы успокоиться, решила заглянуть в книжный шкаф. Дверцы со скрипом поползли, и из шкафа пахнуло прелой бумагой. Книги, обернутые газетой, стояли друг за другом, как строй солдат. Алина наугад вынула одну. На «лице» черной шариковой ручкой было написано: «Грех как болезнь». Рядом нашлись «Смирение и покаяние», «Отмолить нельзя забыть» и книга с неясным названием «Скопчество». Пролистать ее Алина не успела – вернулась Женя и не одна. На пороге, замотанный в теплый шарф, топтался бывший Алекс, он же Винт.

– Мальчикам сюда нельзя, – сказала ему Женя, – если бабушка узнает, нам крышка. Но зашел ты удачно, можешь все рассказать.

Оба они, и Женя, и Саша, повернулись к Алине.

– Что?! – спросила та и поставила «Скопчество» на полку. – Что вы так смотрите?

– Женя считает, я должен рассказать тебе одну вещь… но я не знаю, надо ли.

– Надо, Алекс, конечно, надо! – Женя притопнула ногой. – Правда дороже золота.

И тут Алине стало страшно. Сейчас этот длинный, с густыми бровями парень скинет ботинки, размотает свой шарф и признается ей в любви. Вот здесь, в комнате с белым крахмальным тюлем и книгами без лица. И что она скажет в ответ? Прости, бывший Алекс, но я-то тебя не люблю?

– Короче, я слышал один разговор… плохой разговор. – Он так и стоял в дверях на тряпке в зеленый цветочек. – Не думай, пожалуйста, я подслушивать не приучен. Но мне показалось, там для тебя… опасность.

Опасность? Алина тревожно взглянула на Женю.

– Не знаю ничего, клянусь, – та замахала руками, – Алекс хранит твои тайны, как пес цепной. Идите, идите отсюда, – она затолкала Алину к выходу, – и говорите вдвоем.

На лестничной клетке было тепло, пахло стиркой и рыбным супом. В квартире двенадцать, соседней с Жениной, визгливо плакал ребенок. Мерный женский голос баюкал его, а мужской бубнил у самой двери, видно, отец ребенка говорил по телефону. Саша хмуро спросил:

– Мы как, в кафе? На улице минус семь.

– Давай лучше здесь. – Алина пошла по ступенькам вверх, к окну между этажами.

Они сели на подоконник, свесив ноги. Свет уже уходил, и тени их еле виднелись на каменной плитке пола. Саша по-детски, двумя кулаками, потер глаза.

– Ладно уж, расскажу… Неделю назад, вечером, я задержался в школе. Слышу – в учительской женщина плачет. Я подошел, думал, помощь нужна. Но с ней и так кто-то был… Знаю, подслушивать нехорошо, но…

– Хватит! – вспылила Алина. – Подслушал и молодец, продолжай.

– В общем, плакала твоя мама.

– Мама?!

– Да, а Борисовна ее утешала. Виктория Ивановна сначала только всхлипывала. А потом сказала: «Павел в городе, и давно. Я знаю, он хочет видеть дочь. Мне страшно, Алла Борисовна! И так висим на волоске, а если он явится, что будет с Алиной, да и со мной…» Дальше не слышал, прости, дети какие-то побежали. Ты понимаешь, о чем это?

Алина понимала.

Павел в городе, и давно. Он хочет видеть дочь.

Лестница задвоилась, из всех углов пахнуло кислым. На грудь лег тяжелый кирпич. Алина со свистом задышала и стала мелко хвататься за Сашину куртку.

– Тихо, тихо! – Саша спрыгнул с подоконника. – Глубоко не дыши, по чуть-чуть. Нет, не так, не глотай воздух, слышишь?! И на меня смотри, на меня!

Он растирал ей руки и говорил, говорил. Дом качался, будто стоял на сваях, врытых в сухой песок. Ребенок визжал, а под Алиной в бурой крашеной батарее злобно скворчала вода.

– Вот, молодец. Еще. Вдох короткий, выдох длинный. Короткий, короткий вдох!..

Кирпич понемногу делался легче, потом растаял совсем. Дом, напоследок качнувшись, крепко встал на ноги. Кислое отступило, и стирка с ухой снова наполнили лестницу.

– Прости, – сказала Алина и вынула дрожащие пальцы из Сашиной руки. – Павел – мой отец, а фамилия его, по-видимому, Хасс.

Саша покачал головой, мол, нет, не может быть. Отступил в сторону.

«Первый пошел», – усмехнулась Алина. Теперь все они станут шарахаться – ай-ай, дочка маньяка! С пятнами, как лишайная, только хуже, гораздо хуже.

– Погоди. – Саша вытащил из рюкзака бутылку с водой, протянул Алине. – На, пей и рассказывай по порядку.

Ребенок давно смолк, а Алина все не могла остановиться. Саша слушал, покусывая шарф и сжимая до белых костяшек кулаки. Снаружи стемнело. Лестница, словно обросшая сизым мхом, стала прохладнее и теснее. Дверь подъезда изредка хлопала, но до третьего этажа, где сидели Алина с Сашей, так никто и не поднялся.

– Окей, подведем итоги. – Саша вынул из кармана спичечный коробок. – Твоего отца зовут Павел Петрович, так же, как и Хасса. – Он положил на подоконник спичку. – Виктория Ивановна утверждает, что его фамилия – Седов. Ни доказать, ни опровергнуть ее слова мы пока не можем. Дальше. Возраст у них одинаковый, пятьдесят. – Новая спичка легла рядом с первой. – Оба жили в городе, оба уехали, и оба, выходит, вернулись. Оба. Или один.

Спичка, теперь уже третья, треснула в Сашиных пальцах. Сломанную, он бросил ее к первым двум.

– Все это нам ничего не дает. Да, совпадений полно, но они могут оказаться лишь совпадениями. По сути, мы ничего не знаем. Когда тот и другой уехали из города? Была ли у Хасса семья? Где жил Хасс до отъезда? Чем болел твой отец и болел ли вообще? – Спички ложились одна за другой. – Ответ на любой из этих вопросов может убить все страхи. Ну или не убить… Тут главное, знать, чего ты хочешь сама. Скажи, чего, и мы разберемся, я тебе обещаю.

Алина смотрела в окно, на желтый фонарь, окутанный облаком снега. Чего она хочет? Может быть, просто жить? Пусть не как люди, но зато спокойно и хорошо. Не сбегать от всего и не гнаться за тем, чего у нее нет. Пока нет. Алина вынула спичку из коробка.

– Я хочу узнать, кто мой отец. Кем бы он ни оказался. Всегда хотела – с тех пор, как поняла, что отец у меня в принципе есть. Он здесь, он близко, он ищет встречи со мной. И если он – Хасс, мне нужно об этом знать.

Спичка вспыхнула, голова ее стала чернеть и тихо клониться набок. Огонь уже готов был ужалить Алину за пальцы, но Саша коротко дунул на него, и тот погас.

– Окей, план такой. Я в интернет. Буду искать про Хасса и про Седова. Да, помню, ты искала, но я ищу лучше, поверь. На тебе – Виктория Ивановна. Если ее расколоть, остальное вообще не понадобится.

– Мама не расколется, – вздохнула Алина, – ты знаешь, я пыталась. Она даже от Ксении Львовны скрыла, самой близкой подруги.

– Точно известно?

– Да, мы на днях говорили. Она ничего не знает, ну или врет, что не знает.

– Тогда остается один человек. – Саша потряс коробок, и спички в нем громко застрекотали. – Борисовна. Ей-то как раз, похоже, известно все.

– Но мы с ней в ссоре, – нахмурилась Алина.

– А ты помирись, – жестко сказал Саша и, подставив ладонь, смел спички с подоконника.

Кафе называлось «Алеко», и в середине буднего дня там почти никого не было. За барной стойкой парень, чуть старше Алины, протирал белой тряпкой пивные кружки. В середине зала – так, чтобы видеть телевизор, сидел крупный мужчина в куртке. Не отрываясь от экрана, он ел суп из высокого горшочка. Зяблик повел Алину вглубь, к дощатому столу с веером красных салфеток. Смуглая девушка в фартуке с бейджем «Карина» принесла книжку в чешуйчатой коже. Но Зяблик сделал заказ без меню: солянка и сто коньяка.

– Итак, – он снял куртку и бросил ее на соседний стул, – ты в злачном месте. Здесь пьют, иногда курят и ежедневно соблазняют женщин. Не страшно?

– Страшновато, – призналась Алина, – но ты же со мной.

– Как тебе мое письмецо? – Зяблик по-птичьи наклонил голову, и Алина чуть не рассмеялась.

– Красиво, но мы спалились – Кира все видела. Хорошо хоть письмо прочитать не успела. Она говорит, ты псих. И почерк у тебя психический.

– У Киры твоей есть мозги, я всегда это подозревал. Смотрите только, не поссорьтесь, незачем сейчас.

За десять лет дружбы Алина не поссорилась с Кирой ни разу. Даже если дело к тому шло, кто-то из них, чаще Кира, резко снижал градус и ссора гасла, так и не начавшись. Кира не злилась по пустякам, не умела завидовать и легко прощала другим самые слабые слабости. Алину она считала почти сестрой, пожалуй, младшей, и сердиться на нее себе не позволяла. В общем, они и правда не ссорились. Ну разве что недавно, в раздевалке, из-за письма…

Девушка в фартуке принесла горшочек, такой же, как у толстого мужчины, и бокал с коньяком.

– И то и другое тебе, – сказал Зяблик. – Сначала суп, потом коньяк.

– Во-первых, – Алина спрятала руки под стол, – я не пью. А во-вторых, у меня всего тридцать рублей.

– Деньги твои не нужны. А выпить придется – для разговора.

– Ладно. – Алина взяла ложку. Солянку она не любила, но решила назло Зяблику съесть все, чтобы не запьянеть. Она понятия не имела, как это – быть пьяной. Иногда, по праздникам, мама давала ей выпить глоток вина, сладкого, всегда одного и того же. От глотка, разумеется, ничего не случалось. Коньяк же в их доме никогда не водился.

– Хватит. – Зяблик забрал у нее недоеденный суп и сам съел несколько ложек. – Чего ты ждешь? Пей.

Алина двумя руками взяла бокал, вдохнула незнакомый запах. Видимо, слишком резко – в носу отчаянно защипало. Вспомнила, как пил в школе Игорь и как это было противно. Там было. Здесь же, на изнаночной стороне, все выходило иначе. Лазай по чердакам, подглядывай с черных лестниц, валяйся в снегу и пей до упаду похожий на чай коньяк. Она зажмурилась и сделала большой глоток.

Во рту стало больно, и что-то колючее скользнуло по горлу и ниже. Алина схватила солянку и принялась колючее заедать. Зяблик смеялся, но не обидно, и вскоре Алина сама начала хохотать.

– Теперь давай ты. – Она подтолкнула к нему бокал.

Он перестал смеяться и вдруг наставил на нее палец, будто прицелился.

– Откуда у тебя шрам?

Алина прикрыла ладонью бровь, как делала всегда в таких случаях.

– Не знаю.

– Разве это можно не знать? – спросил он почти сердито.

– Не помню, вот честно. Мама говорит, я с велика упала. Но у меня и велика-то никогда не было. Я даже кататься не умею.

– Хочешь, – Зяблик подбросил шар, скатанный из салфеток, – я помогу тебе вспомнить? Я знаю, как вспоминать.

– Нет, не хочу. – Алина схватила бокал и смело глотнула снова.

Она и сама не знала, почему ответила «нет».

В этот раз обожгло не так сильно. Пожалуй, теперь Алина могла бы признать, что у коньяка есть вкус. Ноги согрелись, а в голове начала медленно крутиться огромная, на полпарка, карусель.

– У меня под кроватью коробка, – сказала Алина, – я храню в ней самое ценное. Духи́ моей бабушки, очень старые. Кусочек синего бархата – от детского платья. Я помню, ты любишь бархат. Еще там папина книжка с сухим цветком. Все вещи унес, а книжку забыл, представляешь? И меня потом тоже забыл… а сейчас вспомнил. Да! Недавно в коробке лежали письма. Секрет из секретов, – она зашептала, – я в детстве, лягушка наивная, сама их писала – как будто от папы. Дура ведь, да?

– Да, – согласился Зяблик.

– Я выкинула их, все до одного. Теперь там твои письма. Кроме вот этого, – Алина полезла в рюкзак. – А почему кроме? Лягушка! Боялась, адрес забуду. Угол Сибелиуса и Портовой! Сибелиус какой-то, бр-р-р… – Она развернула записку. – Внимание, тест! Ты пила когда-нибудь коньяк? Ответ: да! Ты влюблялась когда-нибудь в птиц? Ответ: нет!

– А я думал, «да» оба раза. – Зяблик все так же, по-птичьи, смотрел на нее, и было в нем что-то до жути родное…

Алина схватила бокал и залпом допила коньяк. Она не влюбилась! Нет, нет, сто тысяч раз нет! Или… да? Карусель завертелась быстрее, а Зяблик, красивый, как древний вампир, сидел и смотрел на нелепый Алинин полет.

– Повторить заказ, господа?

Алина задрала голову и не узнала официантку. Все еще смуглая, с черными волосами, она сильно похорошела. И зачем-то сменила бейдж. Теперь ее звали Мария.

Мария придвинула стул, одернула фартук и села, скромно прижав друг к другу колени. Дышала она тяжело, будто сердилась.

– Это Алина, подруга из города, – сказал Зяблик. – А это Мария, подруга… из иных мест.

Мария даже не кивнула Алине. Она нервно листала блокнот для заказов и кусала чуть полноватую нижнюю губу.

– Где ты был?!

– Работал. – Зяблик откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.

– Не ври, тебя выгнали, я знаю.

– Одно другому не мешает.

– А я вот на смену вышла. Ты явился-то зачем? Соскучился или так, подразнить? Простите, что мы о своем, – она повернулась к Алине, – давно не видались.

Зяблик вынул со дна горшочка оливку. Долго смотрел, как она лежит в ложке, наконец съел и спросил:

– Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы мы остались вдвоем. – Мария натужно улыбнулась Алине. – Вы же не против, правда?

– Она против! – Зяблик стукнул ложкой по столу и смешно надул щеки.

– Нет, отчего же. Она не против. – Едва вспоминая, где ноги, Алина спрыгнула с карусели. Сунула в карман толстовки письмо, натянула пальто и шапку. В голове гудело, словно там поселился пчелиный рой. Отмахиваясь от невидимых пчел, Алина побрела на выход.

– Приходите к нам снова, – сказали ей из-за барной стойки.

– Да ни за что, – ответила она и всем телом навалилась на дверь.

На улице еще не стемнело, но посерело заметно. Скверик, в котором стоял «Алеко», сильно подтаял. Снег, крупитчатый, неглубокий, был почти рыжим, будто его замесили с песком.

– Ничего, – пропыхтела Алина, – главное, грязь переплыть, а там разберемся…

Она пошагала, считая: раз шаг, два шаг, три шаг. Ноги ступали в ямы, мокли, пачкались, но Алина все шла к мигающей огнями дороге. Ну их обоих, и Зяблика, и Марию. Сериал какой-то – где шлялся да почему пропал… Шаг одиннадцать, шаг двенадцать. С чего она решила, что влюблена?! Восемь вздохов, птицы, коньяк… А восемь ли раз вздохнула Мария до и, главное, после того, как он от нее сбежал? Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… Не-е-ет, ну ее, эту влюбленность. Пусть уж ничего не меняется. Алина – подруга из города. Зяблик – друг… из иных мест.

На тридцать девятом шаге ей под ноги прыгнул мальчишка – мелкий, вроде маминых. За ним еще два или три… Алина прикинула, сколько их, пестро одетых, лохматых, с чумазыми лицами. Вышло не менее десяти.

– Вам чего? – спросила Алина, качнулась и чуть не свалилась в рыжую слякоть.

Дети загомонили – язык был явно чужой – и подошли почти вплотную. Мальчик-черныш с болячками на губах пощупал ее пальто. Другой, бритый налысо, стащил с Алины варежку и, смеясь, бросил девчонке в красном платке. Девчонка варежку не поймала, озлилась и дважды топнула по ней валенком без галоши. Алина хотела пройти, но они налипли, как репья и с визгом стали тянуть ее в разные стороны. Алина забилась, царапая скользкие руки, схватила кого-то за шкирку, швырнула, но вырваться не смогла. Тогда она звонко, на весь утопающий сквер, закричала:

– Зяблик! Скорее, сюда! Зябли-и-ик!

Пацаненок в огромной куртке дернул ее за шарф. Затем еще раз – сильно, почти придушил. Девчонка в красном платке больно ударила под коленку. И Алина, как забиваемый фермером бык, бессильно упала в холодную жижу. Она кричала, зная, что никто не придет, и горький поганый комок рос в ее сорванном горле.

Ватник хлюпал широким носом, щерился, злился. Дети кидались в него камнями и белым песком. Алина тоже швырнула – новый сандалик с бабочкой-пряжкой. Ноге без сандалика стало легко. Ватник по-песьи взвыл, с рыком пошел на Алину. Все закричали – собака, собака, спрыгнули вниз, побежали. И только Алина, полубосая, осталась сидеть на заборе…

– Собака, собака, – сказала Алина и встала на четвереньки. Потом зарычала, точь-в-точь как ватник, и прыгнула на девчонку в платке. Та ойкнула и спряталась за болячечного черныша. Алина оскалила зубы и, если бы черныш не отшатнулся, она свалила бы его и, наверное, искусала. Дети примолкли, но круга не разомкнули, и Алина тогда залаяла – бешено, громко, насколько ей позволяло саднящее горло. Бритый заозирался, подхватил самого младшего, крикнул гортанно: «Йо-ла-а-а!», и все они живо, как крысы, бросились наутек.

Не сразу, через минуты, коленки и руки, стоящие в снежной пасте, заломило от холода. Алина встряхнулась, протерла лицо грязным снегом и поднялась. Нашла затоптанную варежку, выжала и сунула в карман. Хотелось помыться, хотя бы просто под краном, но возвращаться в кафе Алина не стала бы ни за что. Медленно подстывая, она пошла тем же курсом – к дороге, где можно было поймать маршрутку.

– Угваздалась-то как! – Кондукторша маминых лет, морщась, взяла у Алины деньги. – Эй-эй! Дальше проходи, нечего тут торчать, приличных людей перемажешь.

Алина, не споря, прошла вглубь салона. Села у печки, прикрыла глаза и широко улыбнулась. Первый раз в жизни она защитила себя сама. Она смогла – без мамы, без Киры, без Зяблика. Не захлебнулась, не умерла, а прогнала прочь этих маленьких пестрых крыс. Вот только ватник… Опять жуткий ватник. Откуда он взялся и, главное, когда? Алина закрыла глаза и принялась крутить назад – собака, прореха цвета топленого молока, текущие слюни, фонтан… фонтан из песка…

Ватник жирной беспалой рукой дернул Алину за платье. Дернул так, что она упала – на ту, его сторону, и сильно ударилась. Дети бежали с крысиным визгом, а ватник, утробно рыча, будто куклу, тащил ее за подол.

Да. Она вспомнила, когда в голове ее появился ватник. Полгода назад. Школа, первое сентября. Пахнущий краской Павел Петрович Хасс… А вдруг ватник и есть Хасс, только моложе на девять лет? Лицо его вспомнить не удается, но толстая шея и круглая голова… И еще. Если Хасс – это папа, то пазл, похоже, сложился. Сбежал от семьи, через шесть лет вернулся, совсем нездоровый. Хотел найти свою дочь и, черт подери, нашел. Теперь, спустя новые девять лет, он занимается тем же – ищет Алину. Вот почему так боится мама! Боится и будет бояться, пока Зверь не окажется в клетке.

Алина хлопнула дверью, и на звук из кухни выскочили мама и Кира. И та и другая с чашками, словно чашки прилипли к пальцам и оставить их на столе было никак нельзя.

– Привет, детка. – Мама поправила волосы, и стало видно, что на локте у нее разошелся шов.

– Здоро́во, подруга, – помахала Кира. – А я тут к мамхен твоей зашла, пошпрехать о личном. Дела-то мои не гут.

Алина слабо понимала, какой совет может дать мама, сама с неудавшимся личным, но, разумеется, промолчала.

– Лампаду зажги, подруга, чего в полутьме копошишь?

Пошарив рукой по стене, Алина включила свет. Обе, и Кира, и мама, вполне предсказуемо охнули. Мама сунула кружку Кире и квохчущей курицей заметалась перед Алиной.

– Ты что, упала? Где? А как упала-то? Вся перепачкана, хрюша-гаврюша, теперь за химчистку плати. Ушиблась? Может, к врачу? Еще не поздно, еще работает!

Она подошла слишком близко и жарко дышала, и дергала за пальто. Алина, прижатая к двери, долго терпеть не смогла.

– Ну, мама, не надо! Все у меня хорошо!

Мама обмякла, по лицу ее от скул к подбородку поползла белизна.

– Ты… ты… пьяная?!

– Пьяная? – вытаращилась Кира. – Серьезно?!

– Да трезвая я! – Алина сняла пальто. – Уже трезвая. Почти.

– Позволь узнать, где ты пила, – сипло сказала мама. – А главное, с кем. Кто этот человек, я ему ноги повыламываю, я ему… – Она задохнулась и с силой шлепнула по стене, будто дала тому человеку пощечину.

– И я добавлю! Удар мне папахен ставил, мало не будет. – Кира столкнула друг с другом чашки, и те неуместно звонко сказали: «Дин-н-нь!»

– Да ну вас! – обиделась Алина. – Чего вы злые такие? Ребенок жить наконец начал полной нормальной жизнью. Не то что раньше. А вы орете. Всё, пустите, мыться пойду, противно в грязном.

Мама схватила ее, прижала к себе, потом оттолкнула и громко заплакала. Не прикрывая ни растянутых губ, ни морщин над бровями, ни черных от туши дорожек слез. Кира, расплескивая чай, побежала в кухню – избавляться от чашек.

– Сейчас, – кричала она, – тетя Вика, сейчас! Не плачьте, мы выясним, вот увидите! Давай-ка, бомжун начинающий, в комнату, живо!

Алина, не снимая пачканных рыжим ботинок, пошла за подругой. Они прикрыли дверь и услышали, как мама, глухо рыдая, щелкнула в ванной задвижкой.

– Ну, с кем, с кем пила-то, шальная? Скажи, я тебя не продам, – шептала Кира, толкая Алину к кровати.

– Пила с кем хотела. – Алина уселась, и Кира стянула с нее ботинки.

– В дерьме по колено, красотка… И кофту угваздала! Снимай это все, пока не протухло.

Алине хотелось остаться одной, но было ясно, что от Киры ей так просто не избавиться. Она стянула колготки, но до конца лишь с одной ноги, и застыла, пытаясь придумать хоть какую-то легенду. Потянула головку молнии на толстовке, но та почти в самом низу застряла.

– Пьянчуга! – фыркнула Кира. – Лапы-то убери, не мешай тверезому. – Дернула молнию – раз, другой, и вдруг под ее ладонью в Алинином кармане что-то хрустнуло. Быстро, пока Алина не опомнилась, Кира влезла в карман и вынула Зябликово письмо.

– Ядреный батон! Знакомые письмена!

– Отдай! – Алина вскочила, но тут же упала обратно. Утихшая еще в «Алеко» карусель опять начала набирать обороты.

Кира, вытянув руку, мол, не лезь, не отдам, стала читать:

– Ты пила когда-нибудь коньяк… ты влюблялась… крылья, бархатные клювы, тонкие позвонки? Черт подери, Алина! Птицы пьяны и веселы?! Так вот, с кем ты была! С этим психом!

– Не смей так о нем! Он лучше вас всех. Пока вы ноете и кудахчете, он помогает мне выжить! Тебе-то не до моих кошмаров, правда? А им, между прочим, полгода уже! Целыми днями – Ванька, Ванька, даже не спросишь… может, я сдохла! А он… он птица, понимаешь? Он летит, и я вместе с ним лечу! – Алина взмахнула руками, и взбесившаяся карусель потащила ее по новому кругу.

– Приплыли. – Кира толкнула ногой ботинок и села с Алиной рядом. – Слушай сюда, подруга. Если ты прямо сейчас не скажешь, кто этот чертов З, твоя мать прочитает про крылья и позвонки. Клянусь. Я не пугаю, я сама настолько боюсь, что…

– Хитрая больно, – сказала Алина, не открывая глаз. – Сама, значит, с Ванькой с утра и до ночи, сю-сю там, му-сю. Небось, напились бы, и все такие – ах-ах-ах, заиньки наши взрослеют!

– Да мы-то с Ванькой друзья!

– Ха-ха-ха! С друзьями, – Алина вытянула губы, – не целуются. Я, к примеру, Ваньку целовать не хочу. А ты хочешь.

– Ну хочу, – насупилась Кира, – и что?

– А то, что тебя-то… упс, не хотят!

– Может, и не хотят. Зато тебя, похоже, хотят… целовать и не только.

– Вот именно, – Алина откинулась на покрывало, – вот именно.

– Да ты помешалась! – Кира вскочила и принялась ее тормошить. – Смотри, как он пишет! Взрослый мужик и больной на весь череп! Угробит и не заметит!

– Почему вы так кричите? – Мама, чисто умытая, стояла у Киры за спиной.

Алина села, сдерживая вдруг подступившую тошноту, и попросила:

– Кто-нибудь, дайте водички.

– Почему вы кричите? – повторила мама, и Алина поняла, что водички ей не дадут.

– Тетя Вика… вы только не волнуйтесь… Я знаю, с кем она пила. С этим! – И Кира протянула маме бумажку с зелеными буквами.

Алина бурно зааплодировала.

– Что и требовалось доказать. Говорю же, подруга, он лучше тебя. Он-то не ябеда. А ты… ты тоже не ябеда, ты доносчик!

Кира хотела ударить ее по-настоящему, кулаком. Но не ударила и сказать – тоже ничего не сказала. Смятая, словно сдувшийся шарик, она повернулась к маме и без слов потыкала пальцем в письмо. А потом ушла – тихо, не хлопая дверью, будто перевернула прочитанную страницу. Алина, чтобы не разреветься, выпалила хрипло:

– Ну и вали, раз такая… не жалко!

Мама, скомкав письмо, взяла Алину за подбородок. Нависла, огромная, как бизон, яростно задышала.

– Есть еще письма от этого З?

– Ни од-но-го. – Алина легонько толкнула маму, но та не сдвинулась с места.

– Отдай, по-хорошему прошу. Отдай, и я ничего не сделаю.

– Пойди туда – не знаю куда. Отдай то, не знаю что…

Карусель встала на полном ходу, и Алину выкинуло на твердую землю. Там, на твердой земле, мама открыла шкаф и принялась выгребать с полки Алинино белье. Падали на пол трусы и футболки, круглые скатки носков. Раненной стаей слетели туда же белые носовые платки. Алина смотрела, жалась к стене и думала: знает ли мама про коробку под кроватью?

Обыск сдвинулся к книжному стеллажу. Мама листала книги, методично, как робот, и швыряла их на стол. Груда росла, пара томов Ремарка не удержалась и с грохотом шлепнулась на пол. К четвертой полке мама устала, обмякла и села у Алининых ног, прислонясь к кровати влажным лбом.

– Детка, скажи мне, кто это.

– Не хочу, прости.

– Хорошо, что я мою пол у тебя под кроватью. – Мама откинула край покрывала и сунула руку в нехитрый Алинин тайник. – Как-то не вспомнила сразу…

Коробка. Алина хотела рвануться, отнять, но сил на рывки у нее уже не было. Силы остались в сквере перед «Алеко», или их растащили по углам мелкие чумазые крысы. Мама сдернула крышку и перевернула коробку вверх дном. Вещи вывалились, и среди прочих выпали письма Зяблика, в конвертах и просто так. Дзинь! – бутылка разбилась, и по комнате разошелся сладкий запах сирени. Духи́ залили папину книжку, брызнули на ботинки и все еще неснятые колготки. Глядя, как самое личное, самое ценное катится в тартарары, Алина горько и жалко расплакалась. А мама прикрыла нос рукавом и вытащила из-под испорченной книги письма.

Она прочитала их быстро – так собака слизывает со стола случайно оставленный бутерброд. Бросила письма на пол. И подняла глаза на Алину.

– Даже если пускают таковых в свою постель… Ты с ним спала? Отвечай! Ты спала с ним?!

– Нет! – прорыдала Алина и сунула голову под подушку.

– Сколько ему лет? Сколько?! – Мама сдернула с Алины колготки и острыми ногтями вцепилась в ногу.

– Шестнадцать!

– Не ври! В шестнадцать такое не пишут.

– А он пишет, мама, – Алина встала, – хватит, не мучай меня. Мы просто играем. Ты все равно не поймешь.

– Куда мне… ведь я злобный цербер, да? Туда не ходи, сюда не ходи. Так ты о матери думаешь? А матери много не надо. Мать просто хочет здоровья и счастья дочери. Своей хорошей дочери… хорошей, а не такой…

Сирень задушила Алину, и та, едва унимая вновь разыгравшуюся тошноту, всхлипнула:

– Хорошей… Всегда надо быть хорошей. А я не хочу быть хорошей, мама! Я хочу, чтобы не было больно.

Мама потянулась обнять ее, но Алина не далась. Она лишь пожала пухлое, с нитками вен запястье и слезла с кровати – проветрить комнату и спасти из осколков то, что еще можно было спасти.

– Порежешься, детка…

– Послушай, – Алина стряхнула с папиной книжки стекло, – в каком году отец уехал из города?

– А что? – Второй раз за вечер по ее лицу пошла белизна.

– Просто скажи – сразу уехал, как только бросил тебя, или позже?

– Позже. А что? – повторила мама, и пальцы ее задрожали.

– Где он работал? Где жил до отъезда?

– Где жил до отъезда, не знаю. Работал… да в разных местах. На заводе какое-то время, а раньше… К чему этот странный допрос?

«Я знаю, он в городе», – хотела сказать Алина. Но не сказала. Маме с больными глазами и новой сеткой морщин, маме, латающей дыры в прошлом и настоящем, таких вещей не стоило говорить. Алина положила в коробку письма и книгу, коробку поставила на подоконник. Пожала плечами.

– Просто интересуюсь.

С улицы на нее словно тоже дохнуло сиренью.

Не ходи туда ни за что, – говорили Алине с детства. Пугали злыми людьми, одичавшими на свободе собаками, болезнями и прочими взрослыми штуками. Когда шли в поликлинику, это место огибали, хотя насквозь было куда короче. Снаружи, с безопасной стороны, казалось, что там – обычный старый квартал. С деревянными хибарками под одну семью, чахлыми яблонями и раскиданным всюду мусором. Алина называла место Дачами Мертвецов – однажды, лет десять назад, она увидала торчащее из-за забора пугало с синюшным лицом и здорово испугалась. Как говорили соседи, жильцов в Дачах осталось немного. Крыши хибар прогибались, яблони высыхали, и все чаще Алина слышала – пора, мол, гадюшник под снос.

И вот теперь, вопреки запретам, Алина шагала по мокрым от талого снега Дачным тропинкам. Позади нее, по-птичьи насвистывая, шел Зяблик. Когда он сказал, что поведет Алину к Мертвецам, та сперва испугалась. А потом поняла: всегда, еще с детского сада, она хотела там побывать. Боялась, как и положено хорошей девочке, но хотела.

Дачи оправдывали свое название – тихие, снежные, они не подавали признаков жизни. Не кричали дети, не лаяли собаки, никто не смотрел из окон Алине и Зяблику вслед. Многие стекла были битые, и это говорило о том, что в домиках нет жильцов. Дворы заросли густым кустарником. Яблони, скрюченные, с пятнами яблок, тянули к тропинке черные пальцы, будто говорили: смотрите, идут чужаки.

Тропинка вывела к пустырю, на краю которого стоял крашенный серым дом. Небольшой, в два окна, но опрятный и с легким дымком из трубы.

– Там кто-то живет? – спросила Алина.

– Мой друг. – Зяблик повел ее к дому. – Сам он в отъезде, так что я пока за него. Протапливаю, пыль с комодиков смахиваю, цветы опять же… в общем, домохозяйка.

Они поднялись на крыльцо. Зяблик снял замок и впустил Алину в прихожую. Велел скинуть обувь, сам тоже стащил ботинки и толкнул дверь в узкую теплую комнату. Стены там были дощатые, потолок низкий. У окна стоял круглый стол, накрытый изрезанной клеенкой. В углу над ржавой раковиной висел умывальник, зеленый, с пупочкой. Алина мылась из такого на даче у Ксении Львовны. Вход во вторую комнату прикрывала портьера – тяжелая, пыльная, с некогда золотыми кистями. Пахло яблоками и дровами, и еще какой-то травой, развешанной пучками вдоль стен.

– Ну вот, – сказал Зяблик, – располагайся. Пальтишко только сними, сопреешь.

Алина расстегнулась и села на край дивана. Широкий, в крупный цветок, он тут же воткнул в нее пару пружин. Зяблик с ногами забрался в кресло с той же обивкой и сонно прикрыл глаза.

– Позавчера, когда ты смылась из «Алеко», я вышел за тобой. И видел, как мелкие к тебе пристали. Поганцы, ничего не скажешь, но ты неплохо держалась.

– Ты?! – подскочила Алина. – Ты видел? Все видел и не помог? Я же кричала – Зяблик, Зяблик, горло сорвала. А ты ничего не сделал? Скажи на милость, почему?!

– Потому что ты рохля, а рохлям нужно уметь защищаться. – Зяблик открыл глаза. – Если бы ты не справилась с ними, я бы вмешался. Но ты справилась. И теперь, зная, как оно бывает, справишься еще много раз. Вспомни это, когда опять захочется порохлить, и стань той дикой дворнягой, которую я видел позавчера.

– Ну ладно, ладно, ты прав. – Алина, снова нырнув в свое победное ощущение, решила на Зяблика не злиться. Она сняла пальто, нащупала на диване место поровнее и села туда, откинувшись на спинку. – Зачем мы сюда пришли?

– Просто так, поглазеть.

– А может, ты все врешь, и никакого друга нет? Может, это твой дом? Живешь без мамы, без папы – мальчик-маугли?

– Мальчик-маугли, птичий сын… – Зяблик поднялся с кресла. – Мой дом, поверь, не здесь. Он зовется Берлогой, и туда бы я тебя не привел.

– Почему?

– Потому что это мой дом.

– А Марию привел бы? – Алина тоже встала – на плетеный из ниток половичок.

– Говорю же – дом мой. И место там только для одного.

– Да ну тебя! С Марией, кстати, неловко вышло. Или ты это специально?

– Специально, конечно. – Он вывернул карманы джинсов и растянул их в стороны как чебурашьи уши.

– Но зачем?!

– Мне показалось, нам всем нужна встряска. Для нового понимания. Ты что-нибудь поняла?

– Да, – усмехнулась Алина, – поняла, что вовсе в тебя не влюблена! А вот Мария… Сцена, как будто жена кое-кого с любовницей застукала.

– Считай, так и было, – усмехнулся Зяблик, – почти. Ведь ты мне не любовница.

– А Мария – жена? – спросила Алина, поддев край половичка. На носке осталась пыльная полоса.

Зяблик ничего не ответил. Они стояли, залитые зимним солнцем, не так уж и близко друг к другу. Но Алине казалось, что Зяблик цепкими коготками держит ее за плечо.

– В подвале, – он постучал пяткой в пол, – полно варенья. Хочешь?

– Нет, спасибо.

– А яблоко? – Зяблик нырнул под стол и сунул руку в большой холщовый мешок. – Гляди, какое славное. – Он встал, подкинул яблоко к потолку и поймал его в ковшик ладоней.

Яблоко было простое, деревенского сорта в полоску. Сморщенное немного, но очень душистое. Алина поняла это, когда Зяблик поднес «ковшик» к ее лицу.

– Кусай.

Она, не забирая у него яблока, надкусила чуть кислый бочок. Зяблик тоже куснул, но с другой стороны. Ба-бах! – что-то грохнуло за окном, и оба они дернулись, как застуканные воришки.

– Сосулька, – выдохнул Зяблик, – а могла кому-нибудь по башке.

– Мне, например. – Алина сглотнула и, словно спасаясь, крепко его обняла.

Сначала он ей не ответил. Просто стоял, и сердце его билось ровно и медленно. Потом разжал пальцы – шмяк, яблоко выпало на пол. Солнце ушло из окна. Когда же оно вернулось, Зяблик мягко потянул ворот Алининого свитера и коснулся губами ее ключицы.

Прошло минут десять, не больше. А может быть, целый час. Зяблик сидел на полу рядом с дважды надкушенным яблоком. Он складывал из щепок фигуры и смотрел через них на заросший паутиной потолок. Алина, скрутившись в комок на диване, делала вид, что дремлет.

Снаружи закапало на карниз, звонко, будто забили ложкой по кастрюле. Потом, тяжело ступая, прошел человек, и снова стало тихо.

– Надо купить пшена. – Зяблик положил голову на облупленную табуретку. – Насыплю, синицы прилетят. Тук-тук-тук. Будут смотреть в окно.

– Я домой хочу. – Алина потянулась за рюкзаком.

– Грудки у них желтые, а шапочки голубые. Лазоревки называются. Шумные, птиц других гоняют, но человека боятся.

– А кто не боится?

– Голуби. И чем жирнее голубь, тем меньше в нем страха.

– Вчера у школы лежал один. И знаешь, не лапками кверху, а просто… и голову положил, вот как ты. – Она поднялась. – Пойду я, правда. Спасибо тебе за все.

– Вместе пойдем, – Зяблик подобрал огрызок, – и не спорь.

– Но мне сейчас нужно…

– Выйдем с Дач, и я исчезну, клянусь.

Алина кивнула. Засунув в рюкзак пару яблок, все из того же мешка, Зяблик стал одеваться. Уже на крыльце он взял ее за руку и показал следы на снегу – большие, размера сорок шестого.

– Запомни, одна сюда – ни ногой. Это опасно, может быть, даже для жизни. Придешь, только если я позову.

– Приду, только если я захочу, – сказала Алина.

Он отпустил ее руку и запер дверь на замок.

Седова ш-ш-л…

хочу домой

парта Михи Мойского! сядешь огребешь

биологичка – червь науки

Г.Р.О.Б. жив

а я в гробу

Алина терла глупые надписи, и пальцы ее краснели от едкого порошка. Над соседней партой пыхтел Ванька, соломенная челочка его смешно подпрыгивала.

– Вот я тебя, вот так! – Он подсыпал порошка и плюхнул сверху тряпку.

– Кого ты там вычищаешь? – спросила Алина.

– Жука-навозника, – Ванька треснул кулаком по парте, – вроде и смешно, и обидно. Узнаю, кто нацарапал, в лоб дам, а потом орден.

– Какой-то несправедливый субботник. – Алина вынула из шкафа макет длинной рыбы. – У биологички вечно парты исписаны, а нас тут всего двое. Фифы всякие скоро домой пойдут, а мы этих шлюх с навозниками до утра оттирать будем.

– Фифы? Ты про Ингу, что ли? – Ванька схватил с нижней полки пестрое сердце. – Тык-тык, тык-тык! Не ревнуй, дурила. Игорек с Ингой – клевая парочка, такие не про нас, полет другой.

– Смотри-ка, – усмехнулась Алина, – ты разлюбил красотку!

– Да я и не любил, я хотел. Вам, девкам, этого не понять. А на Игорька ты не злись. Он тебя, конечно, под монастырь подвел, но ему и самому не сахар.

– А что так?

– Траблы у папани на работе. Бюджет Игорьку подрезал.

– Бедняжка. – Алина поставила рыбу, вытащила из глубины полки огромное ухо и в самую раковину шепнула: – Теперь его Ингочка бросит.

В коридоре захохотали. А потом дверь открылась, и в класс вошли Горев, Дерюгин, овца Анютка и одетый вовсе не для субботника Игорь. Позади всех держалась Кира.

– Аллилуйя! – обрадовался Ванька. – Подмога! Ребзя, первые шесть мы помыли, остальные ваши.

– Здравствуйте, сэр, – Горев пожал руку скелету, – вы тут, оказывается, не одни. С вами Иван да Марья. Или как вас там, девушка, не припомню.

– Шлюха Седова, – ответила ему Алина и крепче сжала гипсовое ухо.

– Вау, – удивился Горев, – экая самокритика. И чем же вы заняты?

– Так ясно чем. – Дерюгин уселся на учительский стол. – Типа дышат, рот в рот. Биология, братан, дело пошлое.

Овца захихикала и кашлянула в ладошку.

– Больные люди.

Ах вот как! Алина отбросила ухо, вытерла руки о джинсы. Рот в рот, значит? Что же, отлично! Она стащила с волос резинку, рывком расстегнула пару пуговиц на рубашке.

– Ну, чего пялитесь? Да, я такая! Опять мужик у меня. Тысяча двадцать третий! Тот надоел, – кивнула в сторону Игоря, – нового подавай! Пялятся они! Сами не могут, так хоть посмотреть? А вы смотри́те, детский сад, смотри́те, мне-то не жалко!

Алина шагнула к Ваньке и, не закрывая глаз, начала целовать его в губы. Ванька опешил, вскинул руки, мол, он тут ни при чем, однако ответил на поцелуй. Алина держалась, сколько могла – губы у Ваньки были резиновые, со вкусом рыбного пирожка, и ей хотелось скорее остановиться…

– Понравилось? Цирк окончен? – Алина переводила взгляд с лица на лицо.

Горев глядел, вздернув бровь, словно оценивая ее заново. Дерюгин подался вперед, и Алина подумала: с таким выражением он, наверное, смотрит запретные фильмы. Овца отвернулась. Игорь стоял, сжав кулаки, и выглядел как-то мято. А Кира… черт побери, где же Кира?! Алина сыпанула на парту порошка, пожалуй, слишком много, буркнула:

– Идите отсюда, сами домоем, – и стала тереть выписанное черным маркером SEX PISTOLS.

– Ну ты бешеная, – сказал Горев, однако в голосе его не было прежней насмешки. – Уходим, ребята, нам тут не рады.

– Ты чего, дурила? – спросил ее Ванька, когда все разошлись.

– Надоели! – Алина швырнула тряпку в угол. – Дебилы, и шутки у них дебильные. Прости, Вань, попал ты под каток. Но я правда больше не могу.

– Да пусть, – ухмыльнулся Ванька, – зато я целовался, первый раз! Не понтово, знаешь, если ничего такого не было. Придет момент – девушка, туда-сюда, а я лох. Слышь, зря ты их прогнала. Самим теперь мыть придется. Сколько тут… раз, два, шесть… десять парт!

– А мы еще по одной, и пойдем к Святогору ругаться. Только отдохнем немного.

Алина вынула из шкафа морского ежа. Так же, как колол ей пальцы шипастый еж, кололо и где-то внутри, словно она, Алина, наглоталась иголок. Да, ей опять удалось защитить себя, стать той дикой дворнягой. Но ведь и с Кирой вышло как-то… по-собачьи. Конечно, Кира предала ее и наказание заслужила. И всё же иголки кололи – так сильно, что хотелось съесть анальгин. Она сунула ежа обратно в шкаф и тихо выругалась.

– Слушай, а чего Кирка-то убежала? – Ванька смотрел на свет в пробирку с головастиками. – Прямо почти ревела.

– Ну ты совсем дурак, – Алина пнула его в колено, – влюблена она в тебя, по самое не могу.

– Серьезно?! – Ванька чуть не выронил пробирку. – Нет, правда, не врешь?!

– Не вру. Давно влюблена, еще с лета.

– А я-то балбес… все в друзья к ней набивался. Но она сама виновата! Она первая начала… дружить. Алинка, слушай, я побегу? Найду ее, ладно? Мы же тут с тобой… ой-ой-ой, дурилы мы, дурилы! На! – Он сунул Алине пробирку и выскочил в коридор.

Алина убрала головастиков, нашла в углу свою тряпку и принялась оттирать с парты какой-то рисунок. Вскоре она поняла, что трет зеленую восьмерку, сложенную из мелких кудрявых надписей: хасс хасс хасс хасс хасс.

Кутаясь в мамин платок, Алина стояла у расписания. Батареи в последние дни еле тянули, и в школе было прохладно. В кабинете завуча, совсем рядом, послышались голоса. Дверь распахнулась, и вышли сам завуч и Борисовна в трикотажном костюме с люрексом.

– Спасибо, Алла Борисовна, дорогая. Выручили. Если бы не спина, я бы ни за что…

– Идите спокойно, Илья Петрович, отдыхайте. Пару папок я уж точно разберу.

– Спасибо, – повторил завуч, пожал Борисовне сухонький кулачок и похромал к лестнице. Борисовна вернулась в кабинет.

Пока они говорили, Алина разглядела ключ, вставленный с внутренней стороны. Борисовна дверь за собой закрыла, но на ключ не заперла, и Алина поняла – вот ее шанс! Сколько раз она пыталась остаться с Борисовной наедине, но та вечно удирала под разными предлогами. Что же, теперь ей деваться будет некуда.

Алина без стука скользнула в кабинет, повернула два раза ключ и положила его в карман. Лицо и руки тут же лизнуло теплым – у завуча работал обогреватель. Борисовна, видимо, только севшая за стол, поднялась.

– Здравствуйте, Алина. Мне кажется, или вы случайно заперли дверь?

– Вам кажется, Алла Борисовна. Я заперла ее не случайно.

– Полагаю, – Борисовна снова села, – вы чего-то хотите от меня. Правда, я ума не приложу, чего именно.

Алина шагнула к ней, посмотрела сверху вниз и, как с горки ринулась, сказала:

– Я знаю, мой отец в городе.

– И что? – Борисовна равнодушно пожала плечами.

– А то! Мы не выйдем с вами отсюда, пока вы не скажете, кто он! И не притворяйтесь, будто не в курсе!

– Зачем же, я в курсе. – Она произнесла это так спокойно, что Алина на секунду поверила: вот сейчас, сейчас все тайны будут раскрыты. Но поверила, конечно, напрасно. Борисовна дернула тесемки на папке, раскрыла ее и принялась перекладывать бумаги.

– Кто мой отец?! – прошипела Алина в тугую, цвета перченой соли гульку.

– Почему бы вам не спросить у матери?

– Но она мне не говорит!

– Милая моя, – Борисовна подняла голову, – но если ваша мать не считает нужным, разве я могу?

– Мы будем сидеть здесь, пока вы не скажете! – Алина плюхнулась на диван.

– Да-да, хорошо, только сидите, пожалуйста, тихо. Я, видите ли, несколько занята.

Алина прикусила палец, чтобы не закричать и не испортить все окончательно. С утра немытый, в чернилах, палец оказался соленым.

Полгода назад она лежала на этом же диване, скрипучем и пахнущем кожей. Лежала в слезах, сбежав от первого поцелуя. Тогда едва начинали сыпаться листья и было тепло и Павел Петрович Хасс не значился в списке Алининых пап.

– А вы знаете, Алла Борисовна, как это – всю жизнь без отца? У лучшей подруги отличный папахен, а у тебя никому не нужная мать… и ты уже сразу не высшего сорта. В неполной семье высший сорт редко зреет. Знаете… когда после школы других забирают, кого-то везут на машинах, а ты… ты Алина Седова, ты прешь в темноте одна, ведь у мамы сегодня продленка. А тебе, черт возьми, всего семь!

– Я знаю, Алина, о чем вы, – Борисовна сняла очки, и те вверх ногами повисли на шнурке, – я сама выросла без отца.

– Вот и скажите мне правду!

– Я знаю также, что тайны надо хранить. Это чужая тайна, Алина, и даже вам я открыть ее не могу.

Щелкнул обогреватель. Алина вздрогнула, встала и подошла к окну. С третьего этажа она видела двор и футбольное поле, и черные, словно обугленные, тополя. К веткам лепились вороньи гнезда. Глупые птицы, подумала Алина, нашли где осесть. Еще и детей заведут. Как мама – родить, а что будет дальше, не важно.

– Тайны они хранят, пенсионеры-герои. – Алина вернулась к столу. – А вы хотите знать, что со мной? Где у меня болит? Сидите, честная вся такая, а я по самые уши… ну знаете, в чем! И в уши набилось, и в рот! Хлебай и молчи?! А я не хочу молчать! Я больше не хочу молчать!

В дверь тревожно заколотили, и кто-то, кажется Варенька, громко спросил:

– Илья Петрович, что там у вас?

Дернулась ручка, но дверь не открылась, и Варенька застучала сильнее.

– Варвара Сергеевна, не пугайтесь! – крикнула Борисовна. – Тут мы с Алиной Седовой, запертые сидим. Помогите нам, пожалуйста.

– Как запертые?! Что за ерунда? Сейчас, Алла Борисовна, потерпите! Я только к завхозу за ключом.

По коридору зацокали каблуки.

Алина упала на стул, вдохнула запах табака и мелиссы – на спинке висел пиджак Ильи Петровича. Холодно посмотрела на Борисовну.

– Если вы заикнетесь матери о том, что здесь случилось, я перестану вас уважать. Навсегда, обещаю. Хотите хранить секреты – храните их все, даже мои.

– Мне не нравится ваш тон, – Борисовна закрыла папку, – но я запомню то, что вы сказали.

Вернулась Варенька, свежая, в теплом голубом платье. Сразу ринулась к Борисовне, стала спрашивать, хорошо ли с сердцем. Борисовна отвечала – да, все в порядке и волноваться не о чем.

– Как же вы тут оказались? – Варенька погладила Борисовну по руке.

– Долгая история, – улыбнулась та.

– А где ключ Ильи Петровича?

– Увы, не знаю.

– Да вот он, – Алина вынула ключ из кармана и бросила на стол. – Алла Борисовна, я вас предупредила.

Не глядя на Вареньку, она подхватила рюкзак и вышла из кабинета.

Солнце, уже по-весеннему яркое, грело Алине затылок. В пальто, но без шапки она снова сидела на подоконнике в Женином доме. Саша, залитый светом, вихрастый, нервно выстукивал по батарее какой-то марш.

– Я все испортила? – спросила Алина.

– Да там и было без шансов, забудь. – Саша слишком сильно щелкнул по батарее и отдернул руку. – Старая школа, эти своих не сдают.

– И что теперь делать?

– Думать. Ну и у меня… кое-какая инфа нарылась.

– Нашел? – оживилась Алина и крепко вцепилась в Сашин рукав.

– Официально ты записана на Седова Павла Петровича, это правда, тут твоя мать не врет. Но записать-то можно на любого, хоть на Пушкина. По Седову не нашел ничего. Зато по Хассу… Только боюсь, тебе не понравится.

Алина спрыгнула на пол, прошлась по щербатой плитке. Подумала – раз не понравится, значит, новости плохие. Но выслушать их надо, иначе опять получится, что она сбежала. А с некоторых пор бегать Алина совсем разлюбила.

– Ладно, давай. Я готова.

– Нашел одну группу, соцсетевую, «Мы ждем тебя, Х» называется. Контент явно наш, но группа закрытая, вступление по заявке. Ну я заявку подал на всякий случай, думал, допрашивать начнут – кто такой, чего надо. Нет, приняли без вопросов. В общем, там реально про Хасса оказалось. Вот, посмотри, если хочешь. – Он протянул Алине смартфон.

Она взяла, заслонила от солнца экран и прочитала статус группы: «Мы знаем о Нем всё». Ниже шло описание.

Здесь не боятся Тьмы. Здесь поклоняются Тьме.

Выродок Тьмы, Хасс, мы отдаем тебе город.

Жги его, жри.

Мы – твоя добыча, ты – наш поводырь.

Следуем за тобой во Тьму.

На аватарке лежала кудрявая восьмерка из надписей «хасс, хасс, хасс, хасс, хасс». Именно лежала, видно, не восьмерка это была, а знак бесконечности. Ровно такой знак Алина оттирала с парты в кабинете биологии. С парты Жени Семакиной, той самой Жени, которая видит не только блаженных, но и зверей. Алина открыла список участников группы, всего 325 человек. И, конечно, Женя среди них нашлась.

Алина стала пролистывать стену. Рисунки в мрачных тонах, фото маньяков из фильмов, репортажи о нападениях Хасса… Встретился пост и от Жени. Картинку она явно сделала сама, в простом графическом редакторе. На черном фоне от руки тонкими белыми линиями был нарисован полузверь-получеловек: пасть разинута в крике, с клыков течет слюна, пальцы словно скручены судорогой. Под картинкой шел текст.

А если грех в тебе, человек, явится он за тобой. Зверь ночной, осторожный, имя коему Хасс. Выест тебя. Выпьет до самого дна зло, тобой причиненное. Будешь жить без души, горе свое нести. Вот такой он, Зверь Хасс. Не насытить его, не поймать.

Не поймать. Не поймать никому.

Первым прокомментировал пост некто Ельник с высохшим лесом на аватарке.

Так пишешь, Женя, точно истину зришь. Открывается тебе. Тяжко нести эту ношу, а ты неси. И благодатно будет, коли вынесешь, и лучезарно.

Женя поставила Ельнику лайк. Вслед за Ельником написали Дима Сидорчук – гопник в штанах с лампасами, и Машенька Хасова, теперь уже удаленная из сети.

Дима Сидорчук

паймали ево щетаю. с тово года тетак не глушил

малали што не сказали. менты паймали и тихаряться. рассия чо

или сдох

Машенька Хасова

Тоже думаю – поймали. Только не менты, а охотники. Третий месяц в клетке держат. На каждого зверя охотник свой. Да, Женя?

Женя ответила Машеньке так же, как некогда Алине.

Спит он сейчас. Может быть, даже и в клетке. Время такое – зима. В марте проснется голодный, клетку когтями порушит. Снова начнет поедать.

Алина пожала плечами.

– Не понимаю, здесь ведь ничего нет. Развлекаются люди, глупости всякие пишут.

– Прокрути вниз, – Саша дернул оконную раму, и с той полетели ошметки краски, – найди запись «А кто это вообще». Комменты почитай.

Пост вскоре нашелся. Созданный Максом Роговым еще в ноябре, он здорово оброс самыми разными комментариями.

Макс Рогов

А КТО ЭТО ВООБЩЕ

Ребзя, вы тут с копыт слетели, штоле? Молитесь какому-то психу. Обычный чел, жрет как вы, в тубзик ходит пять раз в день. Не маньяк даже, шиза шизой. Вы копните, небось, обнаружите, что он полжизни детальку тачал на заводе. А однажды водяры бухнул и по фазе съехал. Проще надо быть, и потянутся к вам. А шиза оттянется. End.

Фаиль Жалятдинов

Хасс этот ихний редкая мразь. В тюрягу его лет на пицот.

Нина Шива

Не говори, что не знаешь. Тьма тебя поглотит. А мы спасемся.

Артем Борисыч

Годнота. Все правильно сказал. Хасс пацаном у нас в подъезде жил. Его маман с моей бабулькой рассекала. Обычный был жиртрест. На заводе вкалывал, вроде токарем. Женился на тетке какой-то, дочку родил. Потом переехали они.

Зяба Волосатый

Переехали-то куда?

Артем Борисыч

На Космонавтов, кажись, там у жены квартирка. Маман, видать, запилила, они и дернули. Маман его та еще стерва была.

Игорян Пух

Теперь ясно, чего он вдоль Космонавтов трется, бабу за бабой гнет. Женку с дочурой шукает. Валите из города, дуры! Прибьет невзначай-то:(((

Алина положила смартфон на подоконник. Вот как они считают: Хасс ищет свою семью. А что, собственно, их искать? Они на том же месте, по тому же адресу, из города не сбежали. Хассу лишь нужно вспомнить, где он жил раньше. Вспомнить и заявиться с подобранной на помойке куклой: «Доченька, я вернулся!»

– Эй, ты как? – Саша пошире открыл окно, и Алина глотнула наконец холодного воздуха.

– Нормально, дышу, не падаю.

– Может, врет этот Борисыч, просто выпендриться хотел. Жаль, аккаунт удален, не расспросишь. Или не врет, а совпадение. На Космонавтов штук сорок домов, вероятность не так велика… Кстати, неизвестно даже, сколько дочке лет.

– Саш, не надо. Я все понимаю. Спасибо тебе большое, и не казнись. Мне хотелось узнать – я узнала. Другой вопрос, как теперь быть.

Под окном тормознула машина, битая, грязная, с приспущенными стеклами. Тум-тум-тум – играло внутри машины. Тум-тум-тум – стучала Алина по плохо прокрашенной раме. Саша сжимал в кулаке смартфон – так, будто хотел его раскрошить.

– Откуда ты знал в прошлый раз… ну с моим приступом… что надо делать?

– Знал. – Саша сунул смартфон в карман и мрачно посмотрел на Алину. – У мамы моей… случается.

– Понятно.

У папы Алины тоже случалось. Случалось так сильно и часто, что город боялся его как проказы.

Тум-тум-тум. Не было в городе папиной дочки. Не было, и не будет уже никогда.

Глава 11

Я – Хасс

Половник туго вошел в густую массу борща. Вышел обратно, тяжелый, темно-бордовый, и в кухне сильнее запахло капустой и свеклой. Катя поставила передо мной тарелку, прикрыла кастрюлю крышкой и села, ученически сложив на столе крупные руки.

Наконец-то я поймал ее, некрасивую девицу с ресепшена стекляшки. В который раз явился к ней, почти ни на что не надеясь, а она оказалась дома. Приехала, видно, недавно – в коридоре стояла разобранная наполовину сумка, и стакан для зубных щеток в ванной пустовал. Еще с порога я заявил, мол, помню, ты на борщ приглашала. И Катя, сначала помявшись, все же пустила меня в квартиру. Смотрела она заискивающе, словно была виновата, но я делал вид, что зашел просто так, по дружбе.

– Хорош борщок. – Я зачерпнул вторую ложку. Мать варила лучше, но знать об этом Кате было незачем. Особенно теперь, когда я готовился вытянуть из нее мое алиби.

– Ну вот. Видишь, не врала же тебе. Много чего умею, в кулинарном училась.

– А почему секретаршей работаешь? Или не работаешь уже?

Катя поковыряла ногтем лохматый разрез на клеенке.

– Работаю, отпуск брала. Думала уволиться, а куда пойдешь? В «Нимфу» хотела, знаешь, на Красноармейской? Меню шикарное, кухня обалдеть. Так не взяли, говорят, кулинарного мало. А что мне, в хачапурную? – Она пожала плечами. – Ты ешь, ешь.

Я ел, без хлеба и сметаны. Ел и поглядывал украдкой на матрешечные щеки и яркие, в крупинках помады, губы. Кукла перемазанная. Но даже с этой куклой нужно было обойтись по-умному.

– Кать, расскажи о себе. Вон какой борщ наварила, а кто сама, я и знать не знаю.

– Зачем? – Она как будто задышала громче.

– Просто так, зачем еще люди знакомятся.

– Ладно. А про что ты хочешь?

– Про что ты хочешь, про то и я.

Катя прикусила согнутый палец, опустила жирно подведенные глаза. Лицо ее стало кроличьим – из-за длинных передних зубов и взгляда, почти пустого.

– Ну… не знаю… я раньше в Мятловке жила, в деревне. Интересно про деревню?

Я кивнул и облизал ложку.

– А что деревня… Работать негде, мужиков нормальных нет, все либо пьют, либо… да все пьют, короче. По лесам окрестным кто только ни шляется. Деревни вокруг вроде брошенные, а вечно то в одной, то в другой люди. Мать упросила тетку в город меня забрать, еще давно, как я девятый кончила. Живу теперь с ней. Хорошая тетка, не обижает. В отъезде сейчас.

Она улыбнулась отсутствующей тетке, и я вдруг подумал, что глаза у нее красивые. Серо-зеленые, с желтым ореолом у зрачка. Зацепка была неплохая. Я отодвинул тарелку и тихо сказал:

– Давай в гляделки поиграем.

– В гляделки? – Катя прыснула, прикрыла рот и снова ковырнула скатерть. Потом уселась на краешек стула, выставила круглый подбородок. – А давай!

Радио пропикало четыре. Соседи сверху, словно по расписанию, начали громко браниться. Не слушая криков, я наклонился к Кате и уставился в черный кружок ее правого глаза. Катя шумно вздохнула, отчего грудь качнулась под платьем, и замерла. Наверху разрасталась буря, но нас, глубоководных рыб, она никак не касалась.

Секунд через десять я моргнул – вроде проявил слабость. Заерзал на стуле. Спросил:

– Что там Ситько? Все еще хочет меня убить?

– Не знаю. С Нового года на работе не была.

– А хотел, убить-то?

Наверху упало тяжелое, и женский голос визгливо запричитал.

– Я не знаю. – Катя тоже моргнула, но взгляда не отвела.

– А можешь узнать, раз не уволилась? Страшно мне, понимаешь… Ситько человека раздавить – ноль проблем. Смурной я был тогда, не помню ничего. Но пакета не крал, клянусь! Может, потерял, не знаю… Кать, помоги, пожалуйста. Ну хоть чем-нибудь, а?

Выступили слезы – от гляделок я всегда начинал «плакать», и в Катиных глазах, как ласточка перед грозой, мелькнула жалость.

– Ты точно помнишь, что я пакета не отдавал?

– Точно, – Катя накрыла ладонями щеки, – не отдавал.

Она врала, но я почему-то не злился. Здесь, в светлой кухне, скрытой от города беленьким тюлем, воевать мне совсем не хотелось.

Соседи же начали бить посуду. Молча, со вкусом. Тарелки, по звуку именно они, звонко шмякались об пол – наш потолок, и крошились в труху.

– Кать, что мне делать? – тихо спросил я.

Она тронула мою руку и отвела глаза. Пальцы у нее были гладкие и будто невесомые. Грохнула еще одна тарелка, и наверху почти сразу начали стонать, громко и горячо. Я рассмеялся, но Катя смеяться не стала. Она поднялась с табуретки и шагнула ко мне. Так быстро, что я не успел отстраниться и ткнулся лицом в ее мягкий, обтянутый платьем живот. Легкие пальцы гладили мой затылок, а я, переполненный чем-то мутным, цеплялся за угол старой клеенки. Тяжелая, крупная, пахнущая овощами Катя предлагала мне себя. Взамен того, что могла бы, но не хотела сказать. А может быть, просто так. Я обхватил широкие бедра, прикусил через платье теплую складку на животе. Потом встал, взял Катю за руку и повел ее через прорезанный тенями коридорчик в ванную комнату.

Садилось солнце, позолоченное, как летом. В кустах за окном о чем-то спорили воробьи. Неярко пахло остывшим борщом и дегтярным мылом. Именно такое, темно-коричневое, почти черное, я нашел час назад в похожей на шлюпку мыльнице. Катя думала, я зову ее в душ – насмотрелась глупого кино. Но мне нужно было не это. Я включил воду погорячее, намылил руку и наклонил Катю над раковиной. Долго мыл ей щеки, глаза и губы, а когда поднял обратно, увидел другую женщину, растерянную, в мыльных подтеках, но с настоящим лицом…

Я прислонил подушку к спинке кровати, резной, с шариками поверху, и сел поудобнее. Катя, большая, еще жаркая, прижалась ко мне под одеялом и засопела в куда-то в ребра. Наверное, теперь можно было задать свой вопрос снова, но я не хотел торопиться. Если честно, я и вопросов-то задавать не хотел, во всяком случае, здесь и сейчас.

Катя вынырнула из одеяла, обнажив грудь, лучисто посмотрела мне в глаза.

– Ты клевый, – сказала она, – самый клевый. Если ты больше не придешь, я пойму. И бегать за тобой не буду, честно. Просто останься хотя бы до вечера. Останешься, а?

– Останусь, – пообещал я и опрокинул ее на другую, уже подстывшую, половину постели.

Хасс взял кружку, подул на нее, шумно отхлебнул круто заваренный чай. Он и раньше любил покрепче, до горечи, и чашка его изнутри вечно была покрыта бурым налетом. Мать оттирала налет содой, краснела неровными пятнами, а этот сидел позади и смотрел, как прыгает хлястик ее халата. Когда он ушел из нашего дома, я сбросил чертову чашку с девятого этажа.

На подготовку к допросу ушло две недели. Во-первых, мне хотелось собрать вещи из той, старой жизни. Осталось их немного, но я хорошо поискал и кое-что полезное смог откопать. Во-вторых, стоило продумать логику разговора. Понятно, Хасс бы всю логику поломал, но стройный план – штука хорошая, даже если имеешь дело с таким, как он. Ну и в-третьих, я ждал подходящего момента. Хасс почти постоянно был в некоем помутнении, но порой прозревал. Вот этого-то прозрения я и ждал, попутно пытаясь выведать у него всякие мелочи. Так, из кривых фрагментов склеилась история про горбатую бабку с усами – ту, о которой Хасс вспомнил после мытья. Бабка, древняя и, судя по всему, полоумная, решила, что Хасс – ее сын. Комнату отвела, кормила, гладила по головке. Жила она где-то в забросе, телевизора не смотрела и знать не могла, куда вечерами ходит любимый сынок.

Я дал Хассу конфету, большую, с пышными хвостами, и подлил кипятку. Он посмотрел вполне осознанно, развернул фантик и принялся конфету обнюхивать.

– Павел, а помнишь… – аккуратно начал я, – как тебе ползарплаты такими вот конфетами дали? Здоровая была коробка, ты еще пошутил, что это самогонный аппарат.

– Кощей, – сказал Хасс и лизнул фантик.

Он помнил! Тогда, распечатав коробку, мать рассердилась – зачем согласился, денег и так не хватает. А Хасс набрал из коробки полные руки и, хохоча, стал рассыпать конфеты по комнате.

– Царь Кощей над златом чахнет, – приговаривал он, а мы стояли на берегу его сладкого моря и боялись пошевелиться.

Хасс протянул мне кружку, мол, напился, хватит. Конфету спрятал в карман. Я отметил про себя, что надо будет ее потом забрать, а то растает, придется застирывать штаны.

– А помнишь, где ты тогда жил?

– В квартирке. – Он подсунул под спину сложенное одеяло и уселся поудобнее. – Зиму зимовал… холодненько. Сетку за окно вешал.

Правильно! Часть конфет Хасс продал и купил мяса, килограммов пять. Вот только холодильник сломался, и мясо весь день провисело за окном в большой красной авоське. Мне приказано было следить, чтобы не украли, все же первый этаж. Ну и ворон гонять, если слетятся. Помню, как я сидел, закутавшись в плед, и мнил себя маленьким постовым. Рядом на табуретке лежал топор. Мать смеялась, носила на пост печенье, а за окном под ногами прохожих похрустывал белый искристый снег.

Хасс вспомнил о зиме очень кстати.

– Смотри-ка, чья это? – Я вынул из рюкзака старую ушанку. Мать забыла о ней, когда собирала Хассовы вещи, да и потом почему-то не выбросила.

– Ша-а-апка! – разулыбался Хасс и потянулся, звякнув цепью. Погладил слипшийся мех и, пыхтя, стал развязывать тесемочки на макушке. Трепанные, почти расползшиеся на нитки, тесемочки поддались ему не сразу. Отогнув наконец уши, он начал бурно дышать в шапочное нутро. Я подумал было, что его тошнит, и хотел уже шапку отобрать, но тут Хасс дышать перестал и надел ее мне на голову.

– Тепло сделал, – сказал он, – не болей.

Десять лет назад мы шли по вьюжной улице. Дуло сильно, и уши мои ныли под тонким «петушком». Я зажимал их руками, но это не помогало. Хасс выругался на мерзлого щенка, на мать, на кузькину погоду, а потом снял ушанку и так же, как сейчас, напялил ее на меня…

– А жил ты с кем? – спросил я.

– С женою своей. – Хасс пальцами нарисовал пружинки возле лица, что, видимо, означало кудрявость его жены. – Злая. Хоть вой.

Вот здесь он явно что-то путал. Наверное, вспомнил законную, как назвал ее Пименов, жену. Она и правда была кудрявая, ну или подкрученная на бигуди.

«Ладно, – я глубоко вдохнул, – тогда у нас ход конем».

– Смотри, – я протянул Хассу шаль, ту самую, с вязаными цветами и запахом молока, – жена твоя разве носила?

Хасс коснулся шали и тут же отдернул руку. Помотал головой. Я не хотел, чтобы он трогал эту вещь, но иначе было нельзя.

– Ой-ой, – почти прошептал Хасс, а потом ткнулся лицом в цветы и хрипло забубнил: – стыдно, ой как стыдно, стыдно, стыдно…

Я осторожно потянул шаль за угол – побоялся, что он напускает в нее слюней. Хасс поцеловал ускользающее полотно и уставился на шапку, которая все еще была на мне.

– Забери, – буркнул я и сунул ушанку ему в руки. Хасс тут же схватил ее, будто боялся, что я передумаю, и спрятал под одеяло.

Мне показалось – шаль сработала, и я пошел дальше. Из пакета достал портрет, большой, черно-белый, в рамке. На портрете матери было семь, она выпускалась из детского сада. Пышное платье, бант на макушке и летние сандалики в дырочку. Портрет висел на стене в гостиной – всегда, сколько я себя помнил. Висел он и при Хассе, и тот любил дразнить мать, напевая: «А ножки тонкие, а жить-то хочется».

Нынешний Хасс смотрел на портрет с веселым изумлением.

– До́ма, – сказал он и, звеня цепью, захлопал в ладоши. – Чего ж ты, малец, совсем дурной? До́ма я жил! – и вдруг помрачнел, и по новой стал хрипеть свое «стыдно, стыдно, стыдно». Я испугался, что он опять помутнеет, но в глазах его было ясно, как в летний погожий день.

Снаружи, в первой комнате, громко затопотали.

– Зяблик, ты здесь? – Голос звучал капризно, и я сразу понял: Мелкий сильно не в духе.

– Здесь! Посиди там, скоро выйду.

Он сделал вид, что не услышал, и широко распахнул дверь в подсобку.

– Играете без меня, да?

Пальто на нем было криво застегнуто, словно он торопился застать нас вдвоем. За игрой, в которую его, Мелкого – он знал это – мы все равно бы не взяли.

– Пожалуйста, уходи, – тихо сказал я.

– Обнаглели, что ли? – Он пнул лежащую на полу шаль носком сапожка. – В собственный дом не пускают!

И тут я взорвался.

– Да с чего ты взял, что дом твой?! Сказано выйти, значит, сопли подобрал и вышел! И молча, слышишь? Именно сейчас – молча!

Мелкий надулся, выпятил нижнюю губу, но не заплакал. Это было странно – ревом он почти всегда выторговывал что хотел. Хасс замахал на него руками:

– Иди, иди, иди! – И, дернув меня за штанину, добавил: – А ты не кричи.

– Плохие вы. – Мелкий вышел, не прикрыв за собой двери. Было слышно, как он стащил со стола кастрюлю с вареной картошкой и, не снимая сапог, с ногами залез на топчан.

– Павел, – сразу начал я, пытаясь удержать скользкий хвост разговора, – так с кем ты жил? – И снова сунул ему под нос материн детский портрет.

– Стыдно, – по-лошадиному шумно выдохнул Хасс, – ой, стыдно…

– Видифь, ему хоть фтыдно, – отозвался из первой комнаты Мелкий и постучал по кастрюле.

Я отложил портрет и вынул из рюкзака книгу – одну из тех, что притащил мне Песочный. Там, в книге, лежала небольшая фотокарточка. Цветная, с матерью уже шестнадцатилетней. Фотокарточка эта, как и портрет, была в доме всегда – стояла за стеклом в серванте. Мать на ней высокая, очень худая, с длинными, почти до пояса волосами, держала в руках ветки белой сирени.

– С кем же, Павел? Может быть, с ней?

– Аня, – сразу сказал Хасс и потянулся к фотографии.

Я положил карточку на пол – подальше, откуда он не смог бы ее достать.

– Дай, – попросил Хасс.

– Скажи, с кем ты жил, и дам.

– Пра-а-ально, – Мелкий продолжал жевать, – отдай ему фсё!

Хасс заворчал и погрозил Мелкому кулаком.

– Павел! – Я постучал по фотографии пальцем.

– На Космонавтов квартирка, – буркнул он, – две комнаты. В одной мы с Аней, в другой… не помню, бабка вроде… горбатая бабка, с усами… бабка горбатая, да.

Я понял, что подошел очень близко. Горло мое засаднило, будто его присыпали битым стеклом.

– Нет, – прохрипел я, – не бабка. Вспомни! Обои в кораблик и стол у окна. Ты сам сколотил его, этот стол.

– Стол? – Хасс посмотрел мне в глаза. – Стол лаком крыл, под лаком картинки.

– Да, верно! Какие картинки?..

– Эй, вы! Я тоже хочу играть! – Мелкий, уже без пальто, с кастрюлей в руках стоял на пороге. Плескаясь в мутной воде Хассовой памяти, мы не заметили, как он вошел.

– Стол! – крикнул ему Хасс и ударил себя кулаком в висок. – Стол… стол… кто там жил?! – И горестно добавил: – Спугнул, гаденыш…

– Сам ты гаденыш! – фыркнул Мелкий.

– Нет, ты! – набычился Хасс и поднялся с пола.

– Нет, ты!

– Ты!

– Ты!!!

Два зверя, большой и маленький, рычали, скалили зубы, искали куда укусить. Прежде чем я успел помешать им, маленький схватил из кастрюли картофелину, коричневую, в мундире, и запустил в большого. Картофелина врезалась тому в грудь и, лопнув, шмякнулась на одеяло. Я вскочил и заорал:

– А ну прекратите, оба!

Тогда Мелкий бросил вторую картофелину. На этот раз мне в голову. Удар пришелся в бровь – не сильный, но досадный. Не успел я опомниться, как Мелкий опять замахнулся. И тут Хасс рванулся, натянув цепь, и прикрыл меня от обстрела. Я выскочил из-за Хассовой спины, налетел на Мелкого, выбил картошку из его руки. Самого же схватил за шкирку и потащил вон из подсобки.

Разговор был безнадежно испорчен.

Мелкий выронил кастрюлю, и темные клубни разбежались по полу. Солнце плеснуло ему на лицо желтым, и я увидел едкую злобу, даже не перемешанную с обидой. Такого, чужого, дикого я его совсем не хотел. Ни сейчас, ни, пожалуй, потом.

– Значит, так… уходи. Собери, что тут есть твоего, и иди куда хочешь. – Я устало сел на топчан.

– Да и пойду! Думаешь, ты один во всем свете? А вот и нет! Оставайся с ним. – Мелкий дернул головой. – Еще пожалеешь!

Я понял вдруг, что он мне не верит. Не верит, будто я могу выгнать его так, с полпинка. Но всему ведь когда-то приходит конец.

– Вещи собирай.

– Больно надо! – Мелкий с размаху топнул по картошке, прихватил со стола книжку с комиксами и, послав меня по всем известным ему адресам, выбежал из Берлоги.

Растерев ноющую бровь, я пошел обратно, к Хассу. Тот лежал на полу, бормотал свое «стыдно, стыдно, стыдно» и пытался дотянуться до фотографии с сиренью. Это была копия, и я без сожаления придвинул ее к скребущим доски пальцам. Пусть владеет. Может, глядя на мою молодую мать, он скорее вспомнит маленького меня.

Прошла неделя, а Мелкий не появлялся. Сначала я совсем его не ждал, но на девятый день внутри запершило, как при начинающемся бронхите. Тогда, прикупив мерзлых тюльпанов, я отправился в «Алеко», мириться с Марией.

Народу набилось почти под завязку, как и всегда по субботам. В основном, это были молодые парни с завода – крепкие, красные от пива и шумных разговоров. Мария улыбалась им, шутила, звенела кружками. И делала вид, что меня, мальчишку, вовсе не замечает. Я не хотел мешать ее работе и ждал удобного момента – сидел у барной стойки, качал ногой и слушал, как хмурый мужик со шрамом на щеке жалуется на жизнь бармену Вигену.

Сзади громко бахнуло – кто-то из парней, потеряв управление, смахнул на пол тарелку. Я обернулся и вдруг увидел у задней стены Андрея Семеновича Пименова. Один, за шатким столом, он угрюмо смотрел в полную кружку пива. Вторая кружка, пустая, но еще со следами пены, стояла рядом на тарелке из-под салата. Я треснул по барной стойке, и Виген повернулся ко мне. Нет-нет, ничего не надо… Как странно, что я не подумал раньше, что я не пошел к нему снова! Ведь Пименов знает про Хасса всё. Ну или во всяком случае, много. Расспрашивать мать мне не давала совесть. А этот, с сомьими усами, уж точно расскажет о Пашке такое, что больше нигде не узнать.

Собрав осколки тарелки в ведро, Мария отправилась в кухню, и я нырнул вслед за ней в узкий, пахнущий жареным коридор.

– Подожди!

Она поставила ведро, но ко мне не повернулась.

– Здравствуй, – я погладил позвонки, острые под тонкой служебной рубашкой, – ты вроде как похудела.

– Да, – отозвалась она, – совсем не хочется есть.

– Мне тоже… Вот, возьми.

Я обнял Марию обеими руками, и тюльпаны поцеловали ее в подбородок.

– Зачем это?

– Для радости… ну хватит, посмотри уже на меня!

Она дернула плечом, словно пытаясь стряхнуть слишком жаркую шаль.

– Возвращайся-ка в зал. Виген нальет тебе чаю.

– Мария!

– Возвращайся-ка в зал, – повторила она и выскользнула из моих рук.

Я поставил тюльпаны в ведро и вышел в желтый кабачный полумрак – туда, где за дальним столом ждал меня седоусый Пименов.

Андрей Семенович допивал вторую кружку. Голова его, длинная, сплюснутая у висков, качалась в такт играющей в зале музыке. В самый раз – он захмелел, но еще не настолько, чтобы нести пьяную чушь. Я тронул его за плечо.

– Добрый вечер. Вы помните меня?

Пименов оживился и протянул руку:

– Сынок! Как не помнить! Ты в городе? Я-то думал, к маме давно уехал. Ну садись, садись, в ногах правды нет. – Он помахал Марии, и та нехотя подошла к нам. – Чего тебе хочется, говори, все оплачу.

– Арахис и пиво, пожалуйста.

– Несовершеннолетним не подаем, – огрызнулась Мария.

– Ну-ну, – улыбнулся Пименов, – не серчай, дочка. Давай, принеси нам два по ноль-пять и орешков. А я уж тебя потом не обижу.

Когда Мария отошла, он улыбнулся, погладил длинный ус и спросил:

– Не нашелся батя-то?

Я покачал головой.

– Такой он, Пашка, хитрый. Если не хочет найтись, нипочем не найдется. Собрались мы с одним по грибы, рыжикам был сезон. Отъехали на электричке к семьдесят шестому километру. А как вышли на платформу – смотрим, Пашка идет, тоже, значит, с корзиной. Мы ему – давай вместе. Он – ладно, а сам, видно, не хочет. На первой же развилке – шасть, и нет его. А телефонов-то этих еще не придумали. Уж кричали мы, кричали, да толку – ничего. Слышал нас, а все одно не вышел. Хитрый, как лисица.

– Андрей Семенович, расскажите еще! Может, не увидимся мы с батей никогда. Так я хоть знать буду…

– Расскажу, отчего не рассказать… вот спасибо, дочка! – Он кивнул Марии и снял с подноса две тяжелые кружки. – Держи, сынок. Тебе восемнадцать-то есть?

– Почти девятнадцать, – соврал я.

– Ну добре.

Пименов сделал большой глоток, слизнул пену с усов и начал говорить.

– Пашку я с детства знаю. Жили в соседних домах, в одном классе учились. Кривить душой не стану, отличником твой батя не был. Но не дурак, не дурак. Иной раз так ответит, позавидуешь. Хотя школу-то презирал. С уроков сбегал, за поведение вечно неуды. Впрочем, мама его не ругала, говорила – Павлик не хулиган, Павлик особенный. Очень уж любила. И он ее любил. Ты чего не пьешь, сынок?

Я глотнул – так, для поддержания беседы, и закинул в рот горсть орехов.

– Вот, значит… – Пименов вздохнул и поскреб крышку стола вилкой. – Университетов мы, надо признать, не кончали. В училище поступили, потом на завод. Виделись не так чтобы часто, но дружбу хранили. Пашка веселый был, выдумывал всякое. Фантазия у него работала. В девяностые хулиганили, как положено. Времена смутные, сила есть – хватай. Похватали и мы. Пашка квартиру купил, я своей Лильке шубку и еще всякое… Ну да то дела прошлые, не о них речь.

Виген включил телевизор, и парни радостно зашумели – начинался футбол. На смену Марии пришла черноглазая Карина, как и всегда по субботам. Я понял, что надо выбирать – остаться здесь, с Пименовым, или проводить Марию до дома. Выбор был очевиден, и я не сдвинулся с места.

– Тогда же, в девяностых, Пашка женился. Втихую, не сказал никому. И после с женой не знакомил, да и вообще говорил о ней мало. Ну я и не лез. Сначала они с матерью Пашкиной жили, а потом переехали. Не поладила, видно, тетя Клава с невесткой. Суровая была тетя Клава. Но Пашку за принца держала, до самых последних дней. В школе его маменькиным сынком дразнили. А он за это дрался, прямо насмерть. Но ведь и правда, хвостом ходил за тетей Клавой. Что скажет, то и делает. Куда там жене! Вот разве Анька… ты пей, сынок, пей.

Я поспешно отхлебнул теплой горечи и заторопил его:

– Что – Анька?!

– Анька… – Пименов откинулся на спинку стула, похрустел орехом. – Ладная баба эта Анька. Стройная, волосы темные, густые. Нос с горбинкой, чисто Ахматова. Знаешь, небось, поэтесса есть? То-то. И как ее Пашка отхватил, не пойму, сам рыло рылом. Не обижайся, сынок, – спохватился он, – это я любя, все мы не красавцы. Так вот, ее Пашка с матерью не мерил. Особняком стояла.

– Вы говорили, там что-то произошло, он даже чуть в тюрьму не сел.

– Было дело. История-то печальная. Пашку к тем годам уже разносило. Вспыльчивый стал, все ему казалось, что надуть его хотят. Небылицы плел, слова путал. Я-то думал, шутит, а его, выходит, болезнь глодала. В тот день работал он, чин чинарем. А тут соседка звонит, прямо на завод: Пашенька, милый, мама твоя умерла, обширный инфаркт. Еще накануне пельмени лепила, и на тебе, в одночасье. Пашка скрытный был, не сказал никому. Добыл у кого-то водки, выпил, забуянил. Вышвырнули его за ворота, как кота ненужного. Он домой рванул, туда, в старую квартиру, а мать уже в морг увезли… Не суди только строго, сынок. Горе – оно у всех горе, а у хворого – вдвойне. В этом-то горе он Аньку и… Мальчонка там еще был, ему тоже досталось. Но замяли потом. Пашку, конечно, лечиться упекли. Верка его выхаживала, да Верку-то он не любил, так, терпел по надобности.

– А мальчонка, получается, брат мне?

– Нет-нет, это Анькин сынок. Но Пашка с ним много возился. С дочкой тоже хотел, от жены которая, да жена не давала. Ушел – значит, ушел, со всеми концами. Пашка злился, говорил, ничего, подрастет девка, найду ее. Уж не знаю, нашел или нет. А с мальчонкой видал их раз, в зоопарк шли. Тощий, будто некормленый, глазищи – во такие, – Пименов растопырил пальцы, – и ум в них не детский. Пашка как-то сказал, мол, боится его, чисто инопланетянин.

Ни встречи той, ни зоопарка я, конечно, не помнил. Не помнил и как со мной возились. Мысль же о том, что Хасс меня боялся, удивила, но никак не порадовала. Для радости был повод посильнее – я узнал, что случилось в мои шесть и два. И планировал использовать эту зацепку, как только Хасс просветлеет снова.

Я наскоро простился с Пименовым, ушедшим вдруг глубоко в себя, – сказал, позвонили с работы. Оделся, стрельнул у Вигена пару немецких конфет и, хлюпая по лужам новыми ботинками, бросился за Марией. Хотя и понимал, что догнать ее уже не выйдет.

Ситько-старший сидел за столом, голубоватым, почти прозрачным. Свитер на нем был дорогой, скорее всего, из кашемира. Но телефон на толстом ежедневнике лежал все тот же, бросовый.

– Сразу к делу. – Он схватил авторучку и защелкал кнопкой. Туда-сюда, туда-сюда. Стержень скакал, а я стоял по другую сторону стола и ждал приговора. – Вынужден принести вам свои извинения. Документы нашлись, вы ни в чем не виноваты. Вот, – он положил на стол конверт, – за моральный ущерб. И обещаю, на работе вас в ближайшее время восстановят.

Я взял. Отчасти это было против гордости. Но я бездельничал уже почти месяц, и расходных денег у меня оставалось мало.

– До свидания, извините еще раз. – Ситько открыл ноутбук и звонко застучал по клавиатуре.

– И это все, что вы можете сказать?

– Да, остальное не ваше дело. – Он даже не поднял на меня глаз.

– Ну, коли так, до свидания. – Я сунул конверт в карман и вышел в глухой, без окон, коридор. Одной проблемой стало меньше, зато одной тайной больше.

Девчонка с ресепшена, совсем не похожая на Катю, с утиным носом и кольцами белых волос, спросила:

– Послушай, ты курьер из «Медиатора»?

– Допустим.

– Тот, который бумаги потерял? – Она прищурилась, словно училка, проверяющая сменную обувь.

– Я не терял. Вернее, терял, но, как выяснилось, не я.

– Ой, не путай меня! Катьку помнишь, сменщицу мою?

– Помню, конечно.

– Так вот, – девчонка перегнулась через стойку и зашептала: – уволилась Катька. А тебе велела письмо передать.

От нее по-весеннему пахло мимозой и немного – растворимым супом. Пальчики тонкие, с коротко стриженными ногтями держали за уголок конверт с портретом какого-то космонавта. Я взял конверт, буркнул «спасибо» и хотел уже пойти, но девчонка схватила меня за рукав:

– Смотри, не забудь прочитать! Катька тут ради тебя такое…

– Какое?

– Ты прочти, и узнаешь.

Похоже, тайна готова была вот-вот открыться, и я поспешил домой, пока она не передумала показать мне свое лицо.

Минут через десять я понял, что до дома не дотерплю. Читать на улице не хотелось, и я заскочил в «Тридцать три рулона» – магазин, где мать обычно покупала ткани. Местные продавщицы, ее приятельницы, любили меня за то, что я помогал им по мелочам. Ну и, как говорила оплывшая пожилая Яна, за черненькие глазки. Со мной поздоровались в три голоса, я ответил и скользнул в дальний угол, за стеллаж с цветочным шелком. Там я вскрыл конверт и вытащил листок, исписанный через клетку ровным женским почерком.

Если ты читаешь мое письмо, значит, я созналась во всем. Думаю, это правильно. Ты ко мне по-доброму, и я добром хочу отплатить. А чтобы ты в догадках не терялся (Ситько-то тебе ничего не расскажет), излагаю подробно, как было.

В тот день ты пришел странный. Пакет вручил и сбежал, не расписавшись. Я думала за тебя накарябать, но тут явился он. Отдай, говорит, документы мне, а всем скажи – курьер ничего не принес. И денег получишь. Даже на бумажке написал, сколько. Две моих зарплаты. Ну я и согласилась, матери забор ставить надо, и вообще…

Пойми! Откуда мне было знать, что такое начнется?! Пакет для папы сын забрать хочет. Мало ли, одна семья. А как повернулось против тебя, мне не жизнь стала. Пошла я к Федору Никитичу и все рассказала. Даже деньги эти проклятые отдала.

Прости, бес попутал. Дура я деревенская, сначала вляпаюсь, а потом думать начинаю. Прости, прости, прости… Уж не верю, что ты теперь видеть меня захочешь. Но если захочешь, приходи. Куда – знаешь.

Обо мне не беспокойся. Уволилась по собственному. Тетка работу приискала, в больнице еду́ готовить. Платят хуже, ну так сама и виновата.

Прости, если сможешь.

Катя

Я скомкал письмо, сунул его в карман куртки. Кончиками пальцев провел по алым, чуть подмытым шелковым макам. Белобрысый… Рискнул продать кому-то папины бумаги, и подороже, чем за Катины копейки… или хотел подставить лично меня? Если второе, то это, пожалуй, через край. В любом случае, придется вызвать его на разговор и кое-что объяснить. Не гадить же из-за угла. А встречу назначить можно через Ваньку, пусть послужит, как в старые добрые времена. Я вздохнул и накрыл ладонью ценник с надписью «шелк туаль».

Мелкий не служил мне уже больше трех недель.

– Раз-два, хорошо… раз, два, три…

Веселый, в шапке с опущенными ушами, Хасс топтал хрусткие снежные корки. Я стоял рядом и крепко держал второй конец цепи, пристегнутой к Хассову наручнику. Так, словно выгуливал шаловливого пса.

В начале февраля Хасс начал жаловаться, мол, ножки болят, совсем ходить разучились. Ножек я, разумеется, не жалел, но и пыточную камеру устраивать не собирался. Вел он себя хорошо, не буянил, слушался меня беспрекословно. И я решил дать ему размяться, хотя бы разочек. Прогулка Хассу так понравилась, что разочек перерос сначала во второй, потом в третий. И в конце концов я стал выводить его раз в несколько дней.

Ходили мы только ночью и поблизости от Берлоги – я знал, что никто сюда не сунется, особенно в темноте. После поимки Хасса пришлось усилить договор с Хрящом: ни он, ни его шавки не имели права ступить на мою территорию без приглашения, даже по делу. В ответ я поклялся не чернить Хряща перед дядей Бичо.

Хасс завязал под подбородком тесемки ушанки и сделался похожим на пленного фрица. Шапку он всегда держал при себе, а на ночь прятал под одеяло. Как и фотографию матери – ту, где ей недавно исполнилось шестнадцать. Я часто заставал его над этой фотографией. Скорченного, облитого слезами, шепчущего: «Стыдно, стыдно, ой, стыдно». Всякий раз я думал: неужели ему и правда стыдно за все, что между ними было? И всякий же раз отвечал: нет. Я не верил в его стыд так же, как не верил бредовым выкрикам об идущих за окнами пионерах.

После ссоры с Мелким Хасс ушел в глухую несознанку. Он был приветлив со мной, радовался встречам, пытался делиться едой. Но как только я заговаривал о прошлом, падал ничком, словно подстреленная обезьяна. Зима подходила к концу, а я снова был вынужден ждать – день за днем, неделю за неделей…

– Тирлим-бом-бом, тирлим-бом-бом, Козлов идет купаться! – пропел Хасс и потащил меня в рябинник.

Хрусь-хрусь-хрусь! Мы шли так громко, что, казалось, шаги наши слышны всему Брошенному краю.

– Павел, – вдруг начал я, – а ты помнишь завод?

Хасс остановился, зачерпнул полные ладони снега, растер этим снегом щеки. Кивнул:

– Помню, пых-пых, большой.

– А что ты там делал, помнишь?

– Конечно. План выполнял. Директор мне орден дал – во такой! – Он широко расставил руки, будто схватил свернутый в трубку матрас. – А потом – пшик, уходи, холоп, надоел.

– Почему так? Ты разве провинился?

– Да я там одному – дыщ, в харю! Чтобы не лез. Горе у человека, а он лезет.

– Какое горе? – насторожился я.

– Мать умерла. Тут бабка одна, с усами, льет, будто мать она мне. Но она не мать. Мать мертвая давно. Бросила меня. Живи, Павлик, один, как хочешь. Или сам помирай. – Хасс махнул рукой и пошел дальше, к большой канаве. За канавой начиналась территория Хряща, и я, сделав несколько шагов, потянул цепь на себя. Не хватало еще, чтобы кто-то нас оттуда увидел.

– Очень жаль, Павел. Но что было дальше? Он полез, ты ударил…

– Да, дыщ – прямо в харю! И домой, к Ане, головушку буйную приклонить.

– И как, приклонил? – сквозь зубы процедил я.

– Нет. Малец помешал. Малец у Ани был, злющий хорек. Вроде нашего, который ушел. Ох, злющий, злющий. А я ведь его любил.

Темнота сгустилась, или это у меня в глазах стало черно, не знаю. Наст проломился под ногой, и та ушла по колено в снежное зерно. Хасс тут же подскочил и, причитая, помог мне выбраться.

Он вспомнил.

Он дошел почти до конца. Еще немного, буквально чуть-чуть, и станет ясно, что злющий Анин малец – я. И тогда… Руки вдруг онемели, повисли переваренной вермишелью. Голова набилась ватой, и во рту загорчило, как от пяти таблеток желтой но-шпы. Я не сразу понял – это страх, обычный страх перед тем, что придется совершить. А когда понял, захотел тут же взять Хасса за шкирку и отвести через спящий город в ближайшее отделение.

Отпустило меня, впрочем, быстро. Какое отделение? – сказал я себе. – Ты гонялся за ним три месяца, заработал чертов долг, едва не попал под суд, разбудил почти мертвую память. И ради чего? Чтобы сдаться у самой цели?!

– Эй! – звонко крикнули от канавы. – Зяблик, это Жир, слышишь? Жир! Я к тебе иду, ладно?

Я выругался и включил фонарь. В ярком пятне и правда нарисовался Жир. Проваливаясь в снег, он лез к нам через рябиновые заросли.

– Стой, где стоишь! Не двигайся!

– Не двигайся! – хрипло повторил Хасс, и Жир испуганно замер, схватившись за тонкий ствол.

– Зяблик, я помню! Я чту границы. – Он прикрылся от света рукой. – Но тут случилось кой-чего, послушай, ты все поймешь!

– Говори, только быстро. А шевельнешься – я тебя к Хрящу сволоку. Сам понимаешь, что будет.

– Понимаю, – кивнул Жир, – но я не просто так, клянусь! Тут пацаны сболтнули, блондин к ним опять клеился. Ну тот, который за сарай твой отбашлял. Погнали они его, хватит с них и сарая. Чего хотел, не поняли. Может, тебе знать это надо, а?

Знать это мне и правда было надо. Белобрысый вышел из берегов, как майская река, и без союзников вроде Жира и Кати меня запросто могло бы снести течением.

– Да, дела интересные… Ладно, Жир, вали с миром, и впредь сюда ни ногой. Будет что сказать – двигай в контору, с марта я снова там.

– Зяблик! – жалобно позвал он.

– Ну?

– Если вдруг что, ты же меня защитишь, да?

– А ты не предавай, Жир. Тогда и я тебя не брошу.

– Не предам, провалиться мне на месте! – горячо сказал он и полез обратно, на сторону Хряща.

Когда шаги его стихли, я навел фонарь на Хасса – сбоку, чтобы не било в глаза. Тот стоял, глубоко засунув палец в нос, и смотрел вверх, на небо, затянутое облачной сеткой.

– Так что там насчет мальца?

– Какого мальца? – удивился Хасс.

– Аниного, – уныло ответил я, чувствуя, что в этот раз уже ничего не добьюсь.

– Не-е-е, какой у Ани малец! У Ани бабка, с усами. Горбатая бабка. Стол ей делал, с картинками.

– Пойдем, – вздохнул я и с силой потянул его за цепь, – пойдем домой, Павел.

Мария, в зеленом платье с вырезом на спине, пила вино из тонконогого бокала и, улыбаясь, что-то быстро говорила. Что именно, я не слышал – между нами было толстое стекло огромного, в пол, окна. Напротив Марии сидел белобрысый, который назначил мне встречу в девятнадцать ноль-ноль, там, за стеклом, в ресторане «Нимфа». В целом все шло по плану, кроме одного – Марию, одетую и причесанную словно в театр, увидеть рядом с этим я никак не ожидал.

«Нимфа» с ее музейным нутром – ярусной люстрой, картинами в пышных рамах, ткаными скатертями и якобы дворянскими вилками – всегда казалась мне нелепой. В городе, однако, ресторан считался лучшим, и даже мать, подавая на стол богатое блюдо, говорила: ну вот, как в «Нимфе». Поэтому когда Ванька сообщил, что за место выбрал белобрысый, я сразу понял – понтуется. Ну и надеется, что при людях я не начну его колотить…

Мария наконец заметила меня и чуть не уронила бокал. Мы смотрели друг на друга через стекло – я, подмерзший в февральских сумерках, и она, жаркая от вина и подступившего вдруг стыда. Ситько пальцем указал на пустой стул, что, вероятно, означало, заходи и садись. Выглядел он при этом как детсадовец, дрессирующий котенка, – важно и жалко одновременно.

Я пожал плечами и пошел к двери, тяжелой, с металлической ручкой. В прихожей пожилой лакей с длинными, как у Пименова, усами спросил, заказан ли столик. Услышав фамилию Ситько, взял куртку и с полупоклоном показал, куда идти. Мария сидела спиной ко входу, и я видел косточки позвонков, такие родные, но почему-то сегодня открытые не для меня. За тридцать шагов нужно было решить, как себя вести, что сказать и чем покрыть ситьковские карты, уже разложенные веером к моему приходу.

– Хэлло. – Белобрысый не подал мне руки и даже зад нал стулом не приподнял. Сидел, развалившись – этакий барин, принимающий мелкопоместного соседа. Мария же, напротив, сжалась в комок и стала похожа на только что искупавшегося воробья. Я сел рядом с ней и сразу почувствовал запах сирени, такой же родной, как и выставленные напоказ позвонки.

– Ну, знакомить не буду, – усмехнулся Ситько и отпил из бокала. Галстук у него чуть сбился на сторону, словно бокал этот был далеко не первый.

Подошел официант, положил передо мной обитое бархатом меню. Я сказал, что заказывать не стану.

– Чего так? – спросил белобрысый, когда мы опять остались втроем. – Денег нет? Давай угощу, не проблема.

– Вот семейка, – не сдержался я, – сынок папашу обокрал, а тот ему листает. Или нынче другой у тебя спонсор, не папа?

Ситько сметанно побелел и смял в кулаке салфетку.

– Не твое это дело! Жрать хочешь – жри, а нет, так не суйся в чужой карман.

Мария посмотрела на него, потом на меня и снова опустила глаза.

– А ты, – я повернулся к ней, – что здесь делаешь?

– Меня Игорь пригласил… на свидание! – ответила она почти с вызовом.

– Смотри-ка, и меня твой Игорь на свидание пригласил. Сам назначил и время, и место. Вот чудак, да? А ты думала, я мимо проходил?

Видно было, что именно так она и думала. И совестилась, и жалела меня, заставшего ее, такую красивую, в компании моего врага.

– Видишь ли, – продолжил я, пользуясь молчанием Ситько, – это вполне в духе нашего Игоря. Приходит Зяблик на стрелку – а там его девушка с чужим пионером вино попивает. Зяблику, ясное дело, противно. Зяблик плачет, слезами обкапался. Так ведь, Игорь?

Белобрысый улыбнулся и развел руками, мол, что тут скажешь, так и есть.

– А еще, – я улыбнулся ему в ответ, – Игорь трус. Он знал – его ждет серьезный разговор, и надеялся, что при тебе я выбью ему не все зубы. Но надеждам этим сбыться не суждено. Ведь сейчас ты допьешь вино, встанешь и отправишься домой.

Мария взяла бокал, выпила все до капли, гордо вскинула голову.

– Не ищи меня больше, – сказала она белобрысому, поднялась и, громко цокая каблуками, пошла к выходу.

Ситько бросил салфетку на стол, и я увидел на ней влажное пятно. У него потели ладони – он понимал, что наломал дров, и боялся меня, как загнанная за гаражи собака.

– Давай-ка, – я взял нож и длинно провел им по скатерти, – перечислим твои грехи.

– Валяй, – согласился белобрысый и нацепил на вилку кусочек курицы из салата.

– Первое – ты устроил погром в моем сарае. Сам не марался, но разницы, по сути, нет. Второе – ты следил за мной, и, похоже, долго. Третье – ты ухлестываешь за Марией. Четвертое – ты спер у отца важные документы и все свалил на меня. И, наконец, пятое – ты снова терся возле нашей шпаны. Да-да, они доложили. Так вот, за эти пять чудесных пунктов я буду бить тебя долго и с удовольствием. Выбери, пожалуйста, где и когда.

– Сейчас-сейчас. – Ситько выронил вилку, и та жалобно звякнула о тарелку. – Только сперва твои грешки оттрясем… Первое! Ты вел себя как свинья. Тогда еще, девять лет назад. Влез на мою территорию и начал наводить свои порядки! – Он говорил быстро, словно боялся, что ему не дадут закончить. – А я, между прочим, два года эту империю строил! Да, всего лишь в круглосуточной детского сада, но они на меня молились. Второе! Ты обращался со мной отвратно. Бил, запирал в темноте, заставлял раздеваться при девочках и стоять на коленях в углу. Скажешь, за дело? Возможно. Но не слишком ли тяжела расплата? Я стал изгоем, и все готовы были травить меня. И травили бы, если бы ты им не запрещал. А теперь – внимание – третье! Знаешь, о чем я думал, когда ты вставал между ними и мной? Я думал, что лучше подохнуть от их побоев, чем быть у тебя в долгу! – Он придвинул тарелку и начал есть, резкий, сердитый, очень похожий в эту минуту на своего отца.

Мы помолчали, потом он заговорил снова.

– Скажешь, да ну, вспомнил, когда это было! Девять лет, одна седьмая жизни! Окей, а сам ты простил бы за девять лет?

Я удивился, как мало он себе отмерил. Но говорить об этом, конечно, не стал. Тем более что вопрос был совсем о другом.

– Нет, не простил бы и через двадцать.

– Вот, и я о том же.

В зале включили «Весну» Вивальди. Скрипки кряхтели, толкаясь, а мы с разных сторон мяли белоснежную скатерть и думали, как нам быть дальше. Я придумал первый.

– Что же, признаю, причины для мести есть у обоих. А потому предлагаю решить вопрос дуэлью.

– Чем-чем? – Ситько рассмеялся. – Откуда тебя нарыли, мамонт?

– Ну хочешь, назовем это разборкой, так в твоей семье говорят?

– Семью мою не тронь, придурок! – вспылил он, и я в глубине души признал его правоту. – Давай, заливай про свою дуэль, посмотрим, есть ли в ней смысл.

– Правила простые. Выбираем место, подальше где-нибудь, в забросах. Никаких свидетелей. Очерчиваем квадрат, по сигналу начинаем. Из квадрата выходить нельзя. Любое оружие и то, что может сойти за оружие, запрещено. Заканчиваем, когда кто-то признает свое поражение. Все держим в тайне, мамочке не жалуемся, к ментам не бежим ни до, ни потом.

– Годится. – Белобрысый отломил кусочек хлеба и начал мять его, превращая в замазку. – Четырнадцатое марта, девять утра.

– Нет, так не пойдет, – нахмурился я, – какого черта ждать две недели с лишним?

– Уезжаю завтра, как раз на две недели. Ну что смотришь, думаешь, вру? Не вру! Бабушка в Севастополе умерла. Всей семьей едем. Дел куча, дом продать и все такое. Не веришь, приходи на вокзал, поезд в час дня. Сразу говорю – утром драться не буду! Что мне, с битой мордой на похороны?

Он заранее понимал, что морда его будет бита и бита жестоко.

Ладно, две недели – срок недолгий, можно и подождать. Лишь бы он там, в своем Севастополе, не передумал. Трус – он ведь всю жизнь трус, как бегал от меня в Саду, так и сейчас побежит. Я поднялся, царапнув стулом паркет.

– Четырнадцатого, и ни днем позже.

Белобрысый кивнул и небрежно закинул в рот хлебный шарик.

Кап-кап-кап. Солнце нагрело крышу Берлоги, и та начала линять, словно дешевые джинсы. Широкий луч пролез в окно, добрался до стола, высветил полосу на кастрюле с гречневой кашей. В луче метались пылинки, как бывает в июльский полдень, когда наевшись клубники с молоком, все валяются полуголые на кроватях. Я вытянул руку, и пылинки разбежались от нее в разные стороны. Кап-кап-кап. Начинался март, и многое в этом марте, я верил, должно было так или иначе завершиться.

Крак. Крак. Крак. Снаружи кто-то прошел по плотному, в черных корках снегу. Крак, и еще раз крак. Теперь он стоял у входа. Радуясь, что Хасс, отобедав, крепко спит, я неслышно сполз с топчана. Прислушался. Ничего. И вдруг – тук-тук-тук, незваный гость робко, будто пробуя воду перед купанием, постучал в дверь.

– Кого там несет? – хрипло спросил я и поднял с пола саперную лопатку.

– Это Мелкий! – Снаружи заскреблись. – Мелкий! Открой, Зябличек, а то холодно чего-то.

– Зачем ты пришел?

– Не знаю… соскучился. – В голосе зазвенели слезы. – Пусти… ну пожа-а-алуйста.

Я щелкнул задвижкой, и он тут же ворвался внутрь, лохматый и тощий, как растущий на улице щенок.

– Печечка! Можно ведь, да?

– Можно, ноги вытри, видишь, тряпка.

– Ага…

Пошаркав по останкам Хассовой рубахи, Мелкий протопал к печке. Сел на пол, поворошил угли кочергой, подтер натекшие сопли.

– Прости, Зяблик. И этот, – он кивнул на дверь подсобки, – тоже пусть простит. Хочешь, мыть тут буду каждый день, ведро выносить, прослежу за кем надо, хоть ночью, хоть когда. Только возьми обратно, плохо мне одному…

Мне тоже было плохо, и уже давно. Я даже хотел найти его и просить вернуться. К счастью, без этого обошлось. Теперь он останется на моих условиях, и если снова начнет бузить…

– Мелкий!

– Да? – Он повернулся, и я вдруг понял, что на нем незнакомый шарф – широкий, теплый, с густой бахромой на концах. Сапожки тоже были новые, еще блестящие и без всяких заломов.

– Откуда у тебя… вещи?

– Заметил, да? Папка купил, он опять на заводе, зарплату зарабатывает, даже не пьет.

– А драться-то перестал?

– Давно-о-о! Спасибо вам с дяденькой Денисом, а то бы убил вконец.

– Ладно, Мелкий, – я сел рядом и взял его за подбородок, – оставайся… Тише, тише! Теперь у нас будут правила, и, если ты их нарушишь, уйдешь насовсем. Во-первых, слушаться меня с полуслова. Всегда. Во-вторых, Павла не трогать, что бы он ни сделал. И третье, самое главное. Если мы с Павлом в подсобке и я тебя не зову, сидишь здесь, как мышь под бревном. Не орешь, не гремишь, к нам не рвешься. Это ясно?

– Ясно, Зябличек! – с готовностью закивал он. – Когда ты с Павлом, вам не мешать. Все ясно, честное слово!

– Ну то-то же… жрать, небось, хочешь?

– А ты? – спросил он и вынул из кармана три дорогие конфеты. – Не думай, это не папка. У одной день рождения был, всем раздавали.

Я поставил воду кипятиться и сел на топчан. Мелкий же, выудив из ящика большую ложку, взялся за кашу. Солнечная полоса лежала теперь на его щеке, впалой и непривычно чистой. И вроде все было хорошо, но что-то грызло меня, как рейтузы из грубой шерсти. Да, Мелкий вернулся, но я не мог найти в нем своего Мелкого. Словно вещи, купленные не мной, отодвинули нас друг от друга. Словно он, гуляя сам по себе, взял и меня… разлюбил?

Платье матери очень шло – свободное, из тонкого габардина, оно гладило ей запястья и делало глубже ямочки над ключицами. Ткань купил я, в моем магазине, в подарок на Восьмое марта. Мать шила быстро и уже через пару дней отправилась в новом платье к Лосевым в гости. Вернее, отправились мы втроем – мать, Песочный и я.

Лия Лосева, маленькая, с глазами-изюминами и тихоньким голоском, напекла для нас пирогов – так много, словно узнала, что мы голодаем. Сам Лосев, широкий, краснолицый и веселый, долго тряс мою руку и приговаривал: «Вот Анна, вот молодец, какого парня вырастила!» Потом пригласил за стол, где все расселись под низко висящей лампой с тканевым абажуром, стали пить чай и хвалить Лиины пироги.

Дом у Лосевых был свой, в старом районе, где в мае цвели каштаны, а по осени в траве вырастали крепкие опята. Сейчас же я видел в окно лишь голые кусты и черный ствол уходящего вверх тополя. Сидели мы на первом этаже, в гостиной с обшитыми желтой вагонкой стенами. Всюду висели картины – странные, будто кто-то попросту набрызгал краской на холсты. Но мне они нравились, особенно одна, с кровавой кляксой в нижнем правом углу.

Говорили больше о работе. Лосев директорствовал в фирме, делающей приборы для врачей. Песочный, как оказалось, подрабатывал у него консультантом. Они спорили, горячились, но даже в этой горячности был глубокий внутренний покой, о котором я, их маленький гость, мог только мечтать. Мать и Лия подливали им чаю, шептались о чем-то своем, смеялись. А я ковырял кусок пирога с капустой и почему-то вспоминал Петра. Его полные книг шкафы, толстые папки «Дело», лежащие там и тут, рыжие трубы миллиметровки… Он тоже поил меня чаем, ссыпая заварку в кружки прямо из фабричной упаковки. Кормил колбасой и крупной, чуть недоваренной гречкой. В морозы, когда еле-еле топили, кутал в жилетку с искусственным мехом. Всегда, каждый год, до самой последней зимы…

– Лиечка, милая, я сделаю тебе манжеты за полдня!

– Правда? – светло улыбнулась Лия. – Спасибо! Только ужасно неловко…

– Что ты, – мать погладила ее по плечу, – мне это в радость. Идем, покажи свое платье.

Они извинились перед нами и пошли наверх, в спальню.

– Ну-с, – повернулся ко мне Лосев, – раз дамы нас бросили, поговорим о мужском?

– Давайте, – кивнул я и сунул в рот большой кусок пирога.

– Ты ешь, парень, ешь, но дядю Лосева слушай. Давным-давно, сорок моих килограммов назад, – он звонко похлопал себя по животу, – мы с Дениской и еще одним парнем, Кирюхой, решили дружить навсегда. Договор написали и кровью, как надо, скрепили. И что бы ты думал – дружили, дружим и будем дружить. Кирюха наш, правда, в область уехал, поближе к столичным харчам. Но не протух, молодец. Фирму открыл – крупный офис в области, а тут филиальчик. Меня директором, Дениску – в консультанты. Дениске бы тоже пост дал, да он от своей поликлиники никуда.

– Люди там, – хмыкнул Песочный, – я без людей не могу.

– Ну верно, верно, твоя стихия. Так вот, о Кирюхе. Ищет Кирюха стажера, студента толкового. Чтобы учился в областном и у Кирюхи попутно работал. А, как тебе мысль, парень? Ты, говорят, головастый!

Понимая, к чему он ведет, я все же сыграл дурачка:

– Ладно, пусть ищет, чего ж не искать…

– Но-но, – Лосев постучал пальцем по столу, – не дури. Знаешь же, о тебе речь.

– Так я не студент областной, дядя Лосев. Я просто толковый парень – здесь, в городе.

– Послушай, – Песочный чуть не опрокинул солонку, – знаю, не любишь ты этих разговоров, но… Как не учиться, Зяблик? Надо учиться, и поскорее. А тут такой шанс! Поступишь в вуз – поступишь, не сомневаюсь – с Кирюхой опыта наберешься…

– Да откуда вы знаете, что я Кирюхе вашему подойду?!

– Вот это уже разговор! – Лосев встал, открыл секретер и вытащил с полки синий бумажный конверт. – Держи-ка задания. Выполнишь, станет ясно, годишься ты нам или нет. Только не затягивай, ладно?

– Эту задачу решишь до завтра.

…блики в очках, тоненький «звяк» чайной ложки, куча окурков на блюдце…

– Но я не успею!

– Успеешь, или я дверь тебе не открою, причем никогда.

– Петр Николаевич!

…ветер рвется в незанавешенное окно…

– Прощай. А лучше иди-ка домой и подумай – до завтра.

Мать наверху засмеялась – легко, без крупинок, так, как смеялась еще до Хасса. Так, как смеялась только для нас двоих.

– Срок? – спросил я, и Лосев с Песочным победно переглянулись.

Мы вышли в подсвеченный фонарем двор. В окно я видел, как маленькая Лия с полотенцем через плечо составляет на поднос посуду. К ней подошел Лосев, и они обнялись – просто, без слов, как два засыпающих кота. Песочный крякнул: «Эх, хорошо!», слепил снежок, зернистый, с рыжими подпалинами, и запустил в мать. Та игры не поддержала – взяла его руки, влажные от снега, и приложила к своим щекам. Я отошел от них в густую тень, натянул на лицо шапку, тяжело сквозь нее задышал. Сказал:

– Пойду я, подумать хочу, один.

– Правильно, – отозвался Песочный, – подумай! Предложение-то хорошее.

Хорошее. Я и сам это знал. Знал я и то, что никакой стажировки не будет. Ни сейчас, ни, скорее всего, потом.

– Зяблик! – крикнул Песочный, когда я уже почти дошел до калитки. – Может, пора возвращаться из Крыма?

– Может, – негромко ответил я.

Стылый Крым с его одиночеством и бескнижьем до колик мне надоел. Но там, в Крыму, со мной отдыхал не вспомнивший главного Хасс. И было ясно, что вернуться я не смогу – во всяком случае, до тех пор, пока наша с ним история не подойдет к концу.

Лосевский район остался у меня за спиной. Чем дальше я шел, тем меньше встречал людей и тем мрачнее делались спящие улицы. Снег здесь сильно подтаял, и у заборов лишь кое-где виднелись черные пологие сугробы. Возле одного такого забора с досками, редкими и косыми, будто чьи-то последние зубы, я остановился. Ткнулся лбом в шершавую деревяшку, выключил звук телефона.

Хасс думает, что мама его предала. Не ушла в мир иной против воли, а бросила сы́ночку – доживать. Глупый, бессмысленный Хасс… Но ведь и я, я сам прошлой проклятой зимой вот так же грешил на Петра. Я ел свою боль, как арбуз, вгрызаясь до твердой корки, хлюпая, пачкая красным щеки. Я ненавидел его за то, что он оставил меня одного…

Петр любил водолазки, у него была их целая полка – синих, бордовых, цвета увядшей травы. Полку он показал мне как пример для одной задачи. Я узнал, где продаются такие же водолазки, и купил себе травяную. Петр сказал, что в ней я похож на птенца.

Ногти он стричь забывал, и пальцы его, худые и ровные, порой казались женскими. Но папироса в этих пальцах – дешевая, из ближнего ларька, все расставляла по местам. Дома я нюхал свою одежду, пропитанную табаком. Просил не стирать ее, хоть какое-то время, и мать, словно все понимая, устраивала стирку лишь через пару дней.

Да, он бросил меня – так же, как бросила Хасса неведомая тетя Клава. Но, думаю, если бы их спросили, они отказались бы уходить… Я терся о доски, занозя лоб, и громко, в голос рыдал. Рыдал без обиды и в первый раз после смерти Петра, думая о нем, мог дышать легко.

08.20. Разведка.

Площадка была большая, с десятком берез и хилым кустарником по краям. Под ногами – земля и сухая трава. Один сугроб, плоский, покрытый чумазым панцирем, лежал, как раздавленный кем-то ящер. Выбрал площадку белобрысый, и спорить я с ним не стал. Просто пришел за сорок минут, чтобы понять, насколько она для меня опасна.

Хорошего я от Ситько не ждал. Он мог привести дружков, притащить кастет или нож, устроить десяток иных подстав. Поэтому Мелкому я сказал, пусть топит печь и кормит Хасса по меньшей мере три дня. За три дня я надеялся прийти в себя при любом раскладе.

Я убрал с площадки камни и бутылочные осколки, в центре начертил большой квадрат, наш будущий ринг. Землю внутри как следует утоптал. Потом снял куртку, бросил ее на автобусную покрышку и стал разминаться.

08.50. Ожидание.

За четверть часа я разогрелся неплохо. Снова накинул куртку, еще слегка потоптался внутри квадрата. Присел на покрышку, взглянул на часы. Он мог бы уже и прийти.

В Саду белобрысый вечно копался. Потные под пальто, мы ждали, пока Игорек натянет рейтузы и завяжет шнурки на ботинках. Чистил зубы он полчаса, ел и того дольше и даже с горшка слезал последним. Но одно дело – горшок в детсаду и совсем другое – взрослая дуэль. Маникюр он там делает, что ли?!

09.00. Закипание.

Я стал подстывать и принялся снова махать руками. По-хорошему, нужно было разозлиться, чтобы кусать противника больнее. Этим я и решил заняться. Список грехов Ситько и начало десятого на часах сдвинули меня в сторону точки кипения.

За две недели я так и не выяснил, зачем Мария пошла с белобрысым в «Нимфу». Не выяснил, поскольку видеть ее совсем не хотел. Она и сама не лезла – понимала, что напортачила, и первого шага ждала с моей стороны. Если все было действительно так… Если Мария ходила с ним только в «Нимфу»…

Раз-два, раз-два. Я резал площадку дорожками следов и бил кулаком в ладонь. Раз-два, раз-два. Далеко ли у них зашло? Раз-два, раз… Где шляется этот поганый прыщ?!

09.25. Ярость.

Я должен был знать, что он не придет.

Должен. Был. Знать.

Комья земли, камни, мятые жестянки летели у меня из-под ног, словно спугнутые голуби. Я шел, пинал их и громко, на полпустыря ругался. Найти бы его и прикончить! Сжать всеми пальцами шею, до хрипа, до хруста мерзостных жил. Но где он? Дома, под одеялом, или сидит за партой, выдрессированный, как цирковая болонка, – лапы перед собой?..

Льдистый, косой, колкий дождь ударил меня в лицо. Ладно. Я с треском раздавил кока-кольную банку, вытерся рукавом и тяжело зашагал к реке. Там, за рекой, медленно просыпался сумрачный дом дяди Бичо. Пусть она теперь скажет, насколько у них далеко…

Открыл мне Петша. Протянул руку, весело прокартавил:

– Привет!

Я, не пожав руки, бросился в коридор, темный и пахнущий свежим хлебом.

– Отца нет! – тонко крикнул Петша и добавил, уже вполголоса: – Машка дома.

Было тихо, только журчал телевизор в комнате братьев и в кухне кто-то споро точил ножи. Проскочив коридор, я толкнул кулаком белую дверь.

Мария, в домашнем фланелевом платье, чуть вялая после сна, сидела перед трюмо. Не оборачиваясь, сквозь зеркало, она посмотрела на меня. Мы долго молчали, и обе Марии, живая и зазеркальная, дрожали, будто в комнате был мороз.

– Скажи, что ты делала в «Нимфе».

– Ситько… пригласил… – Она подбирала слова.

– Зачем ты пошла? Поразвлечься? К обычному потянуло, к нормальному, чтобы все наконец как у всех? Ну выбор-то верный: обычный нормальный подлец.

– Да я ведь хотела… – Живая Мария ссутулила плечи.

– Чего ты хотела? Мне нос утереть? Утерла. Смотри-ка, стою не сопливый.

– Не правильно, нет! – Мария вторая, из зазеркалья, закрыла руками лицо. – Узнать я хотела, что надо ему от тебя. Может, замыслил чего, может, плохое… Ты-то сам не узнаешь, а я… я могу!

Внутри меня что-то хрипело, ярилось, тыкало острыми пальцами. И слезы, едкие, словно ацетон, уже готовы были обжечь глаза.

– Не верю! Разведчик из тебя, как из дяди Бичо балерина. Ума для разведки надо, – я постучал себе по виску, – а у Ситько его в самый раз. Небось повытянул мои тайны по-тихому, а ты и пыль с ушей не стряхнула.

– Хватит! – Она вскочила со стула, и та, другая, Мария повернулась ко мне спиной. – Если хочешь знать, он ни разу на эту тему… Думаешь, ты – пуп земли, думаешь, всё вкруг тебя? Ну, значит, и сам ты дурак! Плевать ему на тайны твои, и всем плевать, даже мне! Он позвал, потому что влюбился! А я пошла – между прочим, всего лишь однажды – потому что устала быть никому не нужной! Да, он подлец. Но чем ты лучше его?!

Пол покачнулся, как палуба утлого корабля.

– Скажи-ка вот это еще раз.

Мария по-птичьи вцепилась мне в свитер, привстала на цыпочки. Проговорила, выделив каждое слово:

– Ты не лучше его!

Краны открылись, и из них во все стороны захлестала горькая желчь. Я схватил Марию за волосы и грубо, рывком отодвинул ее от себя. Вскрик, и я дернул за волосы снова. И снова, и снова. Затем потащил, стал мотать и выкручивать, и она заскулила, как сука, отнятая у щенков. Запахло сиренью и по́том – так жирно, до тошноты. С трюмо повалилась шкатулка, открылась, по полу запрыгали яркие белые бусины.

…Он таскал мать за волосы, грубо, одной рукой. Второй обдирал с нее платье. Рванул воротник, и пуговицы с треском посыпались на пол. Одна из них белая, круглая как таблетка, весело прыгнула мне на тапку…

Я отпустил ее. Как только все это увидел.

Я выпутал пальцы из черных волос, и облако черного цвета неспешно слетело с них на пол.

Я не удрал, но лишь потому, что ноги меня не несли.

Мария кричала – громко, без слез, насухую, сильно зажмурив глаза. В дверях я увидел два смуглых лица, совсем одинаково злых. Потом меня кто-то толкнул, и теплый, тяжелый каток проехал по правой скуле. В ушах зазвенело, и обе Марии – теперь уже все четыре – стали валиться набок, как сломанный ветром рогоз. Наверное, я повалился бы следом, но крепкие руки меня не пустили. Крики Марии утихли, по комнате поплыла хриплая грузная брань.

Я был как Хасс. Вернее, я и был Хасс. Тот самый медведь, который убил меня в шесть и два. Ну пусть не убил, хорошо. Но ранил и так, что я до сих пор ползу тем же паршивым путем. Мне все еще шесть и два. И я научился лишь одному – хватать и тащить, и тащить…

– Что это было, тебя спрашивают?!

Петер снова занес кулак, а Петша вжал меня в стену. Я ждал удара и боли, и хруста, как будто они могли бы спасти. Спасти от того, кто пустил во мне цепкие корни и долгие десять лет кормился моим подрастающим страхом.

– Не надо! – Мария, встрепанная, в слезах, повисла у Петера на руке. – Не трогай, не трогай! Я сама виновата, слышишь?! Я глупостей натворила. Отпусти его, Петша! Хватит!

Братья переглянулись, и Петер медленно отступил, мрачный, как столб заводского дыма. Петша, сменяя «р» на «краткое и», что случалось с ним в нервные минуты, тихо сказал:

– Дйянные дела, Зяблик. Тепей за тобой пйигляд.

Потом они оба вышли, и мы с Марией остались вдвоем. На поле моего несыгранного боя, уже второго за это утро.

Мы сидели на кровати, рядом, лицом к окну. Солнце пробилось сквозь ветки акации, тощим котенком легло Марии на колени. Скулу мою начало саднить, и я приложил ладонь к зреющему синяку. Было хорошо молчать вот так, словно ничего не случилось. Словно там, за стеклом, сентябрь, и мы, счастливые, выпив компоту, сейчас заползем в одеяло.

– Прости, – сказал я Марии.

Она ответила:

– Хорошо. И ты меня тоже прости.

Я скинул ботинки. Тяжелые, они стукнулись об пол как крупяные мешки. Потом я стянул куртку и шарф. Мария взяла конец шарфа, помяла его и повернулась ко мне.

– Помнишь, как рано цвела в том году сирень? Мы нашли с пятью лепестками и съели их… горькие-горькие.

– Помню.

– А что ты тогда загадал?

– Мир во всем мире и твой поцелуй.

– Сбылась половина. – Она улыбнулась, вынула из кармана гребешок, костяной, еще бабушкин, и принялась расчесывать волосы. – А я загадала, чтобы ты остался со мной. Пока я буду хотеть.

– Предусмотрительно, – хмыкнул я и добавил: – похоже, ты еще хочешь…

– Очень, – кивнула она и, выронив гребешок, вжалась носом в мое плечо.

Солнце ушло из окна, а мы все сидели, грели друг друга и вспоминали весь этот странный прошедший год. Когда часы в гостиной пробили двенадцать, Мария встала, ладошками надавила мне на грудь. Я упал на кровать, а она легла сверху и медленно, кончиком языка провела по моим губам. Запахло сиренью, белой, пятилепестковой, и я полетел, как воздушный шарик, вырвавший ленту из чьей-то руки.

Потом она плакала – долго, но вовсе не горько. Я гладил холодные плечи, целовал позвонки, теперь уже снова мои. И думал о том, что больше ее никогда не оставлю.

Глава 12

Взгляд Зверя

Алина проспала. Все уже давно сидели за партами и хором твердили английские глаголы, а она, нога за ногу, плелась по Куйбышева к школе. Было тепло, серенько и безлюдно. Сухие листья, недавно вышедшие из-под снега, с легким шелестом скользили по тротуару. На бульваре, ближе к Металлостроя, она увидела человека. Тот лежал на скамье, скрюченный, спрятав лицо в ладонях, и, кажется, громко бранился – издалека Алина не слышала слов. Обогнуть его все равно бы не получилось. Разве что прошлепать через топкий газон к мостовой и рвануть на ту сторону. Но бегать Алине совсем не хотелось.

Она пошла, не глядя на человека, но когда поравнялась с ним, не удержалась и бросила быстрый взгляд. Это был Игорь, похоже, сильно избитый – на куртке Алина увидела свежие пятна крови.

– Эй, ты как?! – спросила она тревожно. – Хочешь, я в «скорую» позвоню?

Игорь поднял голову, и стало ясно, что у него расквашены губы.

– Проходя – проходи, мать Тереза, – сказал он невнятно, – а то и тебе прилетит.

– Ладно, – Алина пожала плечами, – хоть весь истеки.

– Вали ты уже! – крикнул Игорь и толкнул ее грязной рукой.

Алина сделала вид, что отряхивает пальто. Потом ругнулась Игорю в макушку и пошла по бульвару дальше. Еще в декабре эти губы, мягкие, как дольки мандарина, были ценнее всего на свете. Теперь, три месяца спустя, она их ни капельки не жалела.

Ванька. Ты где?

Алина. Сижу внизу, жду звонка. Опоздала.

Ванька. Ясно. А то я тут весь на измене. Делищи – атас.

Алина. Ты про Игорька, face-ом об table?

Ванька. Да это фигня. На Варю вчера напали……

Алина. Как напали?! Кто? Живая?!!!!

Ванька. Живая, в больнице. В школе об этом молчат, я случайно узнал.

Алина. Кто напал?!

Ванька. Вроде бы Хасс, но пока не точно. Блин, как подумаю, что она с моих дополнительных шла, хоть топись. Если бы я ее проводил… Упс, меня засекли, откл…….

Стулья, беззащитные, как опрокинутые жуки, лежали кверху ножками на партах. Уборщица Сима, толстая, седоусая, с плохо убранными волосами, мыла Варенькин кабинет. Мыла с яростью, грубо тыкая шваброй в пыльные углы.

– Куда?! – гаркнула она, заметив Алину. – Видишь, убираюся!

– Я к Варваре Сергеевне, – тихо сказала Алина, – мне журнал надо, вон оттуда.

– Болеет твоя Варвара, иди сама бери, раз приспичило. Да вернуть не забудь! Растащат тут все, а я отвечай.

Алина на цыпочках, по чистому уже полу, прошла вглубь класса к шкафу. Скрипнула дверцей, но, так и не открыв ее, обернулась.

– А правда, что… на Варвару Сергеевну напали?

– Вот ты ж тридцать! – Сима швырнула в ведро только-только выжатую тряпку. – Ни шиша от вас не укроешь, прознали!

– Хасс напал, да? – спросила Алина синичьи тонко.

– Да кто их, чикатилов, разберет? Может, Хасс, а может, и Васька из подъезда. Все они, нелюди, на одно рыло. Идем отсюдова. – Сима вынула из кармана тучную связку ключей и подхватила швабру.

– А журнал?.. Пожалуйста, можно я поищу?

– Ладно уж, ройся. В двадцать пятом буду. Найдешь – скажи, запру тут.

Когда Сима вышла, звеня ключами, Алина перевернула стул и села, сложив на коленях руки.

Ничего ей здесь было не нужно. Здесь, где вчера еще звонко читала стихи новая жертва Хасса. Разве что посидеть вот так, за лесом железных ножек. Послушать, как ветер гудит в карнизе, кедами поскользить по влажному ламинату.

Кто станет следующей? Мама – его давно разлюбленная жена? Или, быть может, сама Алина, которую жуткий отец когда-нибудь да найдет?.. Стало душно, как в кладовке у Киры дома, где раньше они шептались и ели большими ложками припрятанное на зиму варенье. Алина поднялась и шагнула к окну. Там, у окна, пахло тополиными почками – зелено, клейко, совсем не по-школьному. Неделю назад в городе начали стричь тополя, и Варенька повела всех за ветками. «Поставите в воду, и будут листочки». Мальчишки потом побросали свои на помойку, и даже Алина домой не взяла, оставила в классе. Теперь Вари нет, а листики лезут и пахнут весенним теплом.

– Гад! – Алина треснула кулаком по стене. – Гад, гад! Встретила бы, убила! Вот так! Вот так!

Ерунда, никого бы она не убила. А Хасс бы убил ее – хрусь, и нет больше глупенькой дочки. Хрусь, и сломанной спичкой кто-то лежит в коробке́…

Алина достала смартфон, нашла в соцсети «Мы ждем тебя, Х» – ту группу, где Женя и прочие чудаки вместе молились на Хасса. Она подала заявку в начале марта, и так же, как Сашу, ее почти сразу приняли. Новых записей на стене было мало – и все о ближайшем приходе Зверя. О случае с Варенькой никто ничего не писал. Последней отметилась Женя два дня назад – запостила фото двора, где в талом сугробе лежал чей-то старый башмак.

Чую приход его. Чую, проснулся. Голоден, жалок и мерзл. Сил ему надо, кровушки, мяс посвежее. Встретишь его – помоги. Только руки́ не давай. Руку откусит – с хлебом, ему поднесенным. Руку откусит, косточки выплюнет на асфальт.

Здесь он недавно бывал, след свой оставил трехпалый. Ежели сердцем не чист, лучПомни о сказанномше сюда не ходи. И друзьям накажи не ходить, и недругам накажи. Близок он, Зверь, и когти его так остры.

Помни о сказанном, душу свою береги.

–

П.С. Адрес места – в личные сообщения.

Комментариев к записи не было.

Шши-х, шши-х… кто-то поскребся в дверь. Потом она тихо открылась, и в класс скользнул Зяблик, в куртке, перчатках и шапочке-колпачке.

– Привет, – сказал он, – насилу тебя нашел. Все дети как дети, а ты по углам. От кого схоронилась сегодня?

На скуле у него был синяк, большой, цвета вянущего василька.

– Ого, сегодня акция – по морде бесплатно? – усмехнулась Алина.

– Ого, да ты не сечешь в синяках! Смотри, вот тут уже зеленеет, а значит, в морду мне дали позавчера.

Он не спросил, кому дали сегодня.

– Что ты здесь делаешь? – Алина взялась за край занавески.

– Сказал же – ищу тебя.

– А я тебя не ищу. – Она дернула ткань и скрылась за ней вместе с проросшими тополями.

После встречи на Дачах Мертвецов они не виделись ни разу. С тех пор почти стаял снег, стали чужими Кира и мама, снова начал охоту Зверь по имени Хасс. Тогда, на Дачах, что-то случилось – странное, чему Алина не находила слов. Вот эти руки, сейчас затянутые в перчатки, делали с ней такое… хорошее, да, но щеки теперь наливаются краской, как зреющий в погребе помидор.

– Эй! – Зяблик ткнул ее пальцем в бок. – Выходи, дам кое-что.

– Не выйду, – буркнула Алина.

– Ты какая-то… напружиненная. Стесняешься, что ли?

– Еще чего! – Она откинула занавеску и встала перед ним руки в боки. – Да, я напружиненная! Потому что Хасс, мой любимый папаша, напал на доброго человека! Напал – и в кусты, и сидит там, как мышь. И вернуть ничего нельзя…

– Хасс? – удивился Зяблик. – С чего ты взяла?

– Уж взяла, рассказали.

– Ну, дело твое, хочешь – верь. А чтобы развеяться, пойдешь со мной кое-куда.

– Опять?! – Алина сдвинула стулья и села на краешек парты. – Может, хватит уже? Все ходим и ходим, доходимся до беды.

– О, слышу мамочкин голос. – Зяблик взял ее за колено. – Признайся, что просто струхнула.

– Иди ты! И руку с меня сними.

– Иди-ка сама. Со мной, – рука его двинулась выше, – и если пойдешь, я покажу тебе то, что так долго искал.

– Ну ладно, пойду я! – сдалась Алина, и Зяблик тут же ее отпустил. – Но только не прямо сейчас. Уроки и все такое.

– Не прямо. – Он вынул из рюкзака обычный почтовый конверт. – Вот, видишь, дата? Двадцать пятое марта. Письмо вскроешь двадцать четвертого.

– А если я вскрою раньше?

– Будет дурацки. Это игра, и у нее свои правила. Если ты нарушаешь их, смысл играть?

Алина собрала с подоконника тополиную шелуху, сунула нос в смоляную ладонь.

И правда, есть ли он, смысл играть?

«Есть! – ответили у нее внутри. – Пока еще, кажется, есть…»

Семакиным три раза – вспомнила Алина и трижды нажала круглую кнопку звонка. Пролетом выше Саша, сидящий на подоконнике, негромко сказал:

– Давай поскорее, тут очень скучно.

Они забежали проведать Женю – в школу та не пришла, в соцсети не появлялась, и телефон ее был выключен по меньшей мере с обеда. Алина помнила, что бабушка Жени мальчиков не выносит, и потому на разведку отправилась одна.

– Кто там бродит? – спросили из-за двери. – Дело к ночи, ступайте по домам!

– Лидия Васильевна, я к Жене, – крикнула Алина в щель, идущую вдоль косяка. У нее все хорошо?

– Мне почем знать, – бабушка закашлялась, – со школы явится, допрошу.

– Но она не была в школе!

– Что?!

Щелкнуло, дверь распахнулась, и Женина бабушка в черном, под горло застегнутом платье шагнула через порог.

– Здравствуйте, – кивнула ей Алина.

– Буде здрава. До школы, говоришь, не дошла? Где ж она шлендрает целый день?

– Может, на работе?

– Какое на работе, смена не ее. Ох, объявится, выдеру как сидорову козу! А тебе благодарствие. Иди теперь домой, за счастие матери помолись.

Она хотела закрыть дверь, но Алина схватилась за створку.

– Подождите! Не нравится мне это. Лидия Васильевна, подумайте, может, Женя вела себя необычно или говорила что-нибудь…

– Да что она там говорила. Рыдала вчера весь вечер. Варвару вашу жалела. А чего жалеть? Богу виднее. Раз испытание дал, значит, так нужно ему… Зря дитям сообщили, неделя уж с греха прошла, могли бы и умолчать.

– А утром?

– Утром все жалась ко мне, видно, робела одна-то идти. Ну я Николаю шепнула, чтоб проводил.

– Николаю? – насторожилась Алина.

– Соседу, Николаю Ильичу, есть тут один.

– И как, проводил?

– Кто его, беса, знает. К полудню явился, да выпимши хорошо. Такого разве допросишь?

– А вам не кажется… – начала было Алина, но Лидия Васильевна погрозила ей длинным неровным пальцем.

– Мне кажется, спать пора. Иди к себе, время позднее.

Бух! Дверь захлопнулась, и за ней раздался надсадный бабушкин кашель.

– Надо тряхнуть Ильича! – Саша встревоженной птицей слетел по ступенькам. – Куда он дел нашу Женю?

– Но мы не знаем, сколько раз ему звонить, – растерялась Алина.

– Это не важно, позвоним два. Кто-нибудь да откроет. Главное, чтобы не Лидия.

И правда, после двух «дзыньков» за дверью затопали и детский голосок спросил:

– Кто там?

– Здравствуйте, – мягко сказала Алина, – мы к Николаю Ильичу.

– К дяде Коле два длинных, а вы два коротких нажали, – упрекнул голосок.

Потом крутанулся барашек замка, и дверь распахнулась. Девочка лет семи с синим бантом, в колготках, растянутых на коленях, ткнула пальцем вглубь коридора:

– Вон там, где кроссовки валяются. Только тише, Василий уснул. Это мой новый братишка, Вася. Такой вопун!

– Мы на цыпочках, – пообещал ей Саша и, правда, едва касаясь пола, пошел по ломаному паркету. Алина двинулась за ним.

Николай Ильич в тельняшке и штопаных носках ничком лежал на диване. Дышал он натужно, с присвистом и был похож на придавленного камнем краба. Комната, чуть подсвеченная торшером, казалась совсем тесной. Спотыкаясь о брошенные на пол вещи, ребята прошли к изголовью постели, и Саша тронул худое подрагивающее плечо.

– Эй, – позвал он, – Николай Ильич, проснитесь!

Тот завозился, поднял голову, и запах перегара поплыл по комнате – густой, как ночной туман.

– Вы кто такие? Чего вам надо? Денег нет, хоть режьте…

– Это я, Алина Седова, подруга Жени, помните меня?

– А, тощая, – зевнул Николай Ильич, – слышь, за пивком сгоняй… очень надо.

– Не продадут мне, – виновато сказала Алина.

– Женьке продают… где она там? Пусть метнется.

– В том и дело, Николай Ильич, пропала Женя! В школе не была, домой не вернулась. Вы же утром ее провожали?

– Ну провожал, – Николай Ильич сел и с удивлением уставился на Сашу. – А это что за крендель?

– Друг мой, – отмахнулась Алина. – Пожалуйста, расскажите, как все было утром.

– Как, как… каком кверху, – он снова упал на диван и потер родимое пятно на скуле, – чешется, зараза. Ну чего… бабка сказала – иди с ней, а она не больно-то меня хотела. Все сбежать норовила, да я ее за руку держал. Потом на Зеленина бомж к нам прицепился, из этих… как их… благостных, что ли.

– Блаженных, – поправила Алина.

– Во-во, такой. Хотя, может, и не бомж, бомжи-то пыц, – он вытянул мизинец, – а этот боров. Но больной как есть, все «мык» да «мык». Я его гнать, а Женька – фьють, руку выдернула и бежит, только пятки сверкают. Ну а я чего, спринтер? Дальше пошел, по делам.

– А толстяк? – спросил Саша.

– Тоже пошел. Пока-а-ачиваясь. – Николай Ильич снова зевнул и сложил под щекой ладони. – Ежели пиво-то притащите, век должен буду. Или вон Лидии скажу – она своим бесам молитовку за вас прочитает… – Он всхрапнул, и Саша с Алиной выбрались в коридор.

– По-моему, дело дрянь, – Саша вынул из рюкзака бутылку воды, – будешь?

Алина покачала головой. Дрянь не дрянь, но тревога склизким угрем уже вползала ей за шиворот. Кто этот благостный боров? Не Зверь ли, что след свой оставил трехпалый? Куда и зачем убежала Женя? И главное, где же она теперь?

– А-а-а-а-а! – проснулся вопун Василий, и женский голос, немолодой, но сильный запел за соседней дверью грустную колыбельную.

Следующим утром Женя в школе не появилась. Зато на второй урок явился Клим Иваныч, полицейский, все такой же бесцветный, с хитрым прищуром и усиками-щеткой. Пришла с ним и Лидия Васильевна в черном платке, явно не спавшая ночь. Борисовна, прямая, как корабельная сосна, сделала всем знак замолчать. Но класс и без того примолк, словно чувствуя подковылявшую беду.

– Такие, значит, дела… – начал Клим Иваныч. – Одноклассница ваша, Семакина Женя, вчера не вернулась домой. Кто-нибудь знает, где она сейчас?

Тихое «нет» озерной волной лизнуло Алине лопатки.

– Ладно. Когда вы видели ее в последний раз?

– Позавчера-ра-ра, – эхом пролетело по кабинету.

– А я вчера утром видела. – Отличница Карина встала, как для ответа на уроке.

– Ну-ка, – оживился Клим, – рассказывай.

– Где-то без пятнадцати девять. Помните, на углу Минской и Шепелева – ларек продуктовый? Женя там воду покупала. Я говорю, давай скорее, опоздаешь. А она – у меня дела, попозже приду. И не пришла… – Карина всхлипнула и потянулась в карман за салфетками.

– Рядом были люди?

– Ну только продавщица, больше никого. И знаете, Женя прямо светилась вся, словно на свидание шла. Я, честно говоря, так и подумала, еще позавидовала ей… дура. – Карина расплакалась и снова села за парту.

Лидия Васильевна посерела, качнулась, и Саша вынес ей свой стул. Борисовна благодарно погладила Сашу по плечу.

– Еще что-то знаете? – спросил Клим, но никто ему не ответил. – Вспоминайте, милые, вспоминайте. Вспомните – вот сюда позвоните, – и он написал на доске номер сотового.

– Упражнения триста сорок семь, триста сорок девять и триста пятьдесят. Вернусь – проверю. Александр, проводи-ка Лидию Васильевну в учительскую и чаю горячего сделай. А мы с Клим-Иванычем до директора пока дойдем. – Борисовна помогла Лидии подняться и повела ее к выходу.

Класс сразу расшумелся, и Алина, никем не замеченная, вышла в коридор вслед за взрослыми.

– Клим Иваныч! – негромко позвала она.

Обернулись все четверо. Пасмурный Клим, Борисовна – встрепанная, как мать птенца, выпавшего из гнезда, полуживая Лидия и Саша с вопросом в глазах: помощь нужна? Алина сделала ему знак – бабушку забирай, и Саша тут же подал Лидии Васильевне руку.

Клим подвел Алину к подоконнику, прислонил к белой раме трепанную папочку из кожзама.

– Хочешь что-то рассказать?

– Да, только пусть она, – Алина кивнула в сторону Борисовны, – уйдет.

– Клим Иваныч, я у директора подожду, – ничуть не смутилась Борисовна. – Второй этаж, двадцать первый кабинет. А это Алина Седова, моя ученица.

Когда она свернула на лестницу, Клим спросил:

– Не любишь математику, гражданка Седова?

– Люблю. – вздохнула Алина. – Математичек не люблю. Не обращайте внимания, это наши разборки, почти семейные. Лучше про Женю послушайте. Я знаю, о чем она думала в последнее время.

– О чем же? – Клим Иваныч поддел твердым ногтем край треснувшей оконной краски.

– Она думала о Хассе.

– Все мы о нем думаем, – пожал плечами Клим.

– Да, но Женя говорила, что видела его и даже кормила булкой. Давно, в начале зимы. А еще группа есть в одной соцсети – «Мы ждем тебя, Х». Женя там написала, совсем недавно, будто нашла следы Хасса. Следы Зверя… А вчера Николай Ильич, сосед, в школу ее провожал. И к ним какой-то бомж пристал, толстый. Как Хасс!

– Зверя, говоришь? Что за Зверь-то?

– Ну… он плохих людей съедает, у которых души грязные. Зимой в берлоге сидел, а теперь опять на охоту вышел.

– Но если Женя видела его, почему нам не сообщила?

– Говорит, нельзя. Если Зверя поймать, некому будет со злом бороться.

– Ох ты ж, напридумывают! – скривился Клим. – А вы верите. Напиши-ка вот тут, – он вынул из папочки лист бумаги, – как твоя группа называется и что за сеть. Разберемся. А себе голову не морочь, нет никаких Зверей и не было никогда.

Алина писала, положив листок на щербленный подоконник. Ручка прокалывала бумагу, и текст получался дырявым, словно и его поглодал несуществующий Зверь. Клим Иваныч, хмурый, прокуренный, глядел в окно. «Спросить бы его про Хассово отцовство, – подумала Алина, – да не скажет ведь ничего. Только сдвинет брови, вялые, будто прореженные пинцетом, и усмехнется: „Голову себе не морочь“».

– Вот. – Алина отдала листок. – Скажите, Клим Иваныч, скоро вы Хасса-то поймаете? Перепуганные же все. Небось семья у него – жена, дочь, им каково!

– Поймаем, никуда ему не деться. – Клим сунул бумагу в папку. – И жену с дочурой сбережем. А ты, если вспомнишь еще что, звони. Ну и мы тебя вызовем, коли на то нужда будет. Какой там говоришь, кабинет, двадцать первый? Ну, бывай, гражданка Седова.

Он полотняным платком промокнул лоб, сунул под мышку папочку и подмигнул Алине. Так, словно хотел подбодрить перепуганную дочуру.

К школе подъехал экскурсионный автобус, и малыши, класс пятый, не старше, полезли в открывшуюся дверь. Они толкались, торопились занять места у окошек и гомонили так, что Алина, даже на третьем этаже, слышала их резкие голоса.

Видишь, синие флажочки? Здесь живут люди, которых я хотела бы повидать. А где зеленые – там всякие шоу. Под желтыми – зоопарки, много-много зверей и птиц. Вырасту, денег накоплю и поеду – чух-чух-чух, прощайте…

Женя, Женя, как же твои флажки? Возвращайся, Женя, пожалуйста, ты ведь еще нигде не была… Обещаю, я упрошу маму, и она отвезет нас в Москву. Там улицы широченные, как купеческая площадь, там дома до небес и кино с очками, и люди такие красивые… Только живи, Женя, живи.

Помнишь? Кто чист душою, Зверь того не поймает…

Но Вареньку же поймал.

Алина отвернулась от окна и сунула руку за пазуху. Двадцать четвертое марта, можно читать Зябликово письмо. Конверт царапнул ей ключицу и вылез на свет – безликий, чуть запачканный клеем. Алина оторвала сбоку полоску и вытащила клетчатый листок. На нем, как всегда, кувыркались зеленые буквы.

25-го марта, в 01.30.

Ты выпрыгнешь из окна своей комнаты.

В ночь, в темноту, к опасностям спящего города.

Я поймаю тебя, я тебя понесу.

Путь у нас недалекий, но трудный. Если что-то сорвется, вспомни про яблоки.

И беги. Беги что есть сил в твоих тощих ногах.

До завтра, до ночи.

Твой странненький З.

Алина бросила листок на подоконник. Вот почему Зяблик не хотел, чтобы она заранее читала письмо. Восемь дней – долгий срок для девчонки, которая боится ночных прогулок. Подумает-подумает и решит никуда не ходить. Но Алина теперь не такая. Сказала – пойдет, значит, пойдет. В ночь, в темноту. К опасностям спящего города.

Она вернулась в класс и встала на пороге, словно на опушке вечернего леса. Внутри, в лесу, звери и птицы ложились спать, и лишь один голос, высокий и с хрипотцой, гулял между стволами. Говорил Дерюгин – так, будто рассказывал у костра страшилку про черную руку.

– Такие всегда влипают, рано или поздно – на роду им это написано. Нормальный человек бережется, думает по сто раз. А тронутые что? Тяп-ляп, покромсали не глядя и дальше живут. Если живут, конечно.

– Не надо, Антон. – Отличница Карина потерла красные глаза. – Она живая, живая…

– Так я ж ничего, – вздохнул Дерюгин, – просто рассуждаю. Вы бабку ее видели? Сектантка! С такой крыша съедет на третий день. А наша Блаженная при ней всю жизнь. Прикиньте, та ее еще и лупит!

– Тебя, можно подумать, не лупили, – хмыкнула овца Анютка.

– Ха-ха, в десять лет последний раз! А Блаженная до сих пор огребает.

– Откуда ты знаешь? – звонко спросила Алина, и все обернулись к двери. – Не думаю, что Женя с тобой делилась.

Дерюгин посмотрел на Игоря – коротко, исподтишка, словно жеваной бумагой выстрелил из трубочки. Не заметить этого было нельзя, и на Игоря уставились еще двадцать четыре пары глаз.

– А что? Тихо, тихо… – Игорь поднял руки, как арестант. – Ну да, я рассказал. Так не соврал же, сам видел, как бабка Блаженную бьет. Ты что-то имеешь против? – едко спросил он Алину.

– Имею, – ответила та, сделала десять шагов, размахнулась и отвесила Игорю тяжелую оплеуху.

Свекольный, Игорь вскочил и точно так же, размахнувшись, залепил пощечину Алине. И тут зазвенело, заголосило, покатилось… Дерюгин отшатнулся, овца принялась верещать, Горев, паучьи кинувшись через стол, крепко схватил Игоря за руки. Кира с последней парты вмиг домчалась до третьей и с криком: «Убью, скотина, убью!» – двинула Игорю в пах. Игорь вскрикнул, согнулся, но Горев только сильнее заломил ему за спину руки. Налетел Ванька, белый, со складкой поперек лба и закрыл собой Киру. Потом все застыли, словно не зная, что же теперь. И тогда, потирая горящую щеку, Алина сказала:

– Отпусти его, Горев, хватит.

– Ла-а-адно, – лениво протянул верзила и плюхнулся на место.

Ванька, все еще белый, снизу вверх просипел:

– Знаешь что, Игорек… а ведь это уже перебор.

– Да идите вы к черту! – Игорь поспешно собрал рюкзак и, толкнув Алину, выскочил вон из класса. За ним, качаясь на высоких каблуках, выбежала Ермакова.

С минуту стояла тишина, потом Дерюгин, взмокший, как на жаре, пробурчал:

– Поганенько вышло, ребята. – И добавил: – Хочешь, Седова, я тебя в медпункт провожу?

– Отстань, – бросила ему Алина и, отняв от щеки руку, положила ее на Кирино плечо. Казалось, вот-вот они обнимутся, как раньше, и все-все-все друг другу простят. Но Кира лишь покачала головой и, вынырнув из-под ладони, пошла к себе, на галерку.

К половине первого решимость Алинина истончилась. Снаружи давно стемнело, и кусты, растущие под окном, в свете далекого фонаря шептались вполне зловеще. Принять решение было легко, но на деле выходило, что нырнуть с головой в черную мартовскую ночь так же непросто, как признать себя дочкой маньяка. При мысли о маньяке Алина поежилась и сразу представила: завтра в девять ноль-ноль в класс войдут мама и серенький, плохо постиранный Клим. И скажут – пропала, и все закричат, и солнце, как часто бывает на первом уроке, согреет пустую теперь уже парту.

Она посидела на подоконнике, еще в домашнем, погрызла яблоко, ответила на пару Ванькиных сообщений. Хотела зайти в «Мы ждем тебя, Х», но оказалось, что группа заблокирована. Видимо, Клим, как это называется… взял ее в разработку. Алина открыла форточку и прислушалась. Город сипел, словно чайник на медленном огне, – ровно, негромко, с редкими всхлипами. Он не звал Алину к себе, но и не гнал ее прочь.

Пусть так. Алина оделась – в темное, натянула ботинки на толстой подошве, недавно выпрошенные у мамы, и туго затянула шнурки. Открыла пошире окно, влезла на подоконник, села, свесив наружу ноги, и поглядела вниз. Не очень-то и высоко – метра два или даже меньше, но треснуться можно нехило. А впрочем, все ерунда. Она подышала и носом, и ртом, поправила шапку, шепнула: «Давай!» И спрыгнула.

Спрыгнула неудачно. Упала, проехалась ладонью по асфальту – дура, забыла надеть перчатки. Кажется, пошла кровь, но боли почти не было, только чувство, что под кожу набились мелкие камни. Огляделась – вроде бы никого, но, как известно, прятаться он умеет. Он, который обещал понести ее на руках.

– Зяблик! – позвала Алина, и чайник словно кто-то снял с огня.

Тишина. Такая, будто город спит на дне глубокого озера. Или не спит, а лежит мертвецом, захлебнувшись мутной водой. Алина кашлянула, пытаясь порвать это мерклое молчание, зашаркала ногами, но, кроме шарканья и кашля, не услышала ничего.

– Эй! Ну хватит же! Зяблик!

Ветер шевельнул кусты, и ветви клацнули, как чьи-то большие зубы. Запахло сигаретным дымом. Кто-то был рядом, вот здесь, в гуще изломанных веток. Стоял неподвижно, курил свою гадкую сигарету и ждал неизвестно чего. Кто-то, но точно не Зяблик. Ей захотелось обратно, домой, к маме, в уютность нагретой постели. Скрутиться, края подоткнуть и спать, спать, спать до утра… Но в окно теперь разве залезешь, слишком уж высоко, а входы в подъезды – с другой стороны.

И тут в спину ей посмотрели. Липко и тяжело, как тогда, в декабре, среди древних, присыпанных снегом могил. Алина нырнула в кусты, но взгляд не отстал, он вязал ей запястья и полз виноградными лозами вниз, к слабым холодным ногам. Это был Зверь, невидимый, но кошмарный. Он хищно глядел, топтал перегнивший газон и готовился прыгнуть. Ррраз! Раскрутилось как пестрое йо-йо: шаг-шаг-шаг-шаг-шаг. Широко разинув пасть, Зверь рванул за добычей.

Если что-то сорвется, вспомни про яблоки.

Яблоки… яблоки…

Алина вскрикнула, сдернула шапку и помчалась сквозь безлистные ветви к Дачам Мертвецов. Кусты хлестали ее по лицу, царапали руки, пытались бросить на землю. Но она не сдавалась и вскоре выскочила в темный, ничем не подсвеченный двор. Шаг-шаг-шаг-шаг-шаг. Ночь, и все лежат в постелях, теплые, как щенята. Дом пробит, будто старая перфокарта – это открыты форточки. Но там, в черных форточных дырах, ни звука, ни тени.

Вот так, потерпи, уже совсем близко. Шагов пятьдесят или сорок, и выйдут навстречу дома Мертвецов. А там – по тропинке, до низкой времянки, вдоль яблонь, раскинувших тощие руки. До крыши, до стенок, покрашенных серым, до двери, которую можно закрыть за собой.

Зверь топал, рычал, на вдохе хрипел и хлюпал. Огромный и злой, но слишком тяжелый для этого бега. Если немного прибавить, он скоро отстанет и сгинет, хотя бы на время, и точно Алину не съест. Алина встряхнулась и, крепко схватившись за ноющий бок, надбавила сколько смогла. Шаг-шаг-шаг-шаг-шаг. Все тише, и тише, и тише. И вот уже Дачи с размокшей тропинкой, и чавкает мягкая грязь, и Зверь, потерявший след, больше не топает позади.

Она взбежала на каменное крыльцо и дернула дверь. Закрыто.

Стала стучаться – громко, двумя кулаками. Крикнула: «Зяблик, открой!» И только тогда нащупала ржавый висячий замок.

Запомни, одна сюда – ни ногой. Это опасно, может быть, даже для жизни.

Яблоки, черт побери… А так ли она поняла?!

Внизу завизжало. И дверца из жести, у самой земли, открылась и замерла, будто звала Алину внутрь. Алина упала и червяком ввинтилась в густо пахнущий прелью подвал. Дверца захлопнулась, и червяк, подтянув к подбородку колени, замер в спасительной тесноте.

Алина и правда смогла оторваться: снаружи никто не бродил. Зверь не достал ее и ушел – огромный и злой, и голодный.

Видно в подвале не было ничего, но Алина боялась включать подсветку на телефоне. Вслепую, выставив руки, она стала изучать свое убежище. Пальцы наткнулись на банку с отбитым горлом, почти уже лысую швабру, ссохшийся пыльный сапог. Потом они сунулись в мягкое, словно в чью-то шерсть, и ниже, под шерстью, нащупали щеки и нос.

– А-а-а! – закричала Алина, и кто-то ладонью накрыл ее воющий рот. Не грубо, тихонько, как будто всего лишь просил замолчать.

Наверное, вышла луна – в щели потек тусклый молочный свет. Сбивчивыми штрихами он вычертил мальчика лет восьми. Кудрявая голова, тонкая шея и перемазанные чем-то темным губы.

– Т-с-с! – шикнул мальчик и медленно снял ладонь с Алининого рта.

– Ты кто? – выдохнула Алина.

– Митя, – шепнул он, – я тут вареньице ем. Зяблик мне разрешает, – добавил он с вызовом, и стало ясно, что вареньице Митя съедает без спроса.

– А Зяблик-то где?

– Где все – дома в кроватке спит. И тебе надо спать. Кто ты, Мария, что ли?

– Не Мария – Алина. Слыхал про такую?

– Тогда тем более – уходи! – Митя двумя руками уперся Алине в живот.

– Нет, не пойду. – Она перевернула ведро и села, прижавшись к какому-то баку. – За мной погнались, я лучше здесь пережду.

– Всё, считай, переждала. – Митя лизнул липкий палец и снова ее толкнул. – Дрянненько тут, понимаешь? Шляется кто попало, а ты девчонка. В город надо, пока темно. Сотовый есть?

Алина кивнула.

– Во, хорошо. Выйдешь отсюда и папке звони поскорее, пусть забирает, пока не сожрали.

– А тебя-то не сожрут?

– Посмотрим, – ответил Митя и вытащил с полки новую банку варенья.

Вылезать обратно было страшнее некуда, но Митиным «дрянненько» и «шляется кто попало» Алина поверила сразу. Она приоткрыла дверцу, осмотрела пустырь перед домом и неуклюже выбралась на глинистую землю. Встала, и тут же лег ей на плечи мрачный и влажный взгляд. Взгляд Зверя. Сопротивляться не было сил. Обхватив руками голову, Алина села на корточки и крепко зажмурила глаза.

– Вали! – рыкнул рассерженно Митя.

Она отмерла и по-собачьи, на четвереньках, забежала в колючий кустарник.

– Вали скорее!

Но Алина только сильнее вжалась в рыхлую грязь. Потом подняла голову и увидела, как по пустырю к времянке идет человек. Широкий, мощный, босой. Ноги его неприлично белели, лицо же, напротив, пряталось в капюшоне. В руках человек держал веревку, нет, не веревку – цепь. На каждом шагу она звякала будто испорченный колокольчик.

Человек встал у двери, потрогал висячий замок. Рассмеялся и треснул с размаху цепью по каменному крыльцу. Присел возле дверцы, открыл ее, сунул толстенную руку в черную пасть подвала. Он шарил, смеясь и похрипывая, пока не нашел, что хотел. Тогда он схватил, потащил, и Митя отчаянно крикнул:

– Эй! Мне же больно, пусти!

…Камень, вот тут, под грудью. Большой, с преострым углом. Взять, поудобнее. Так. Теперь ползти, по-пластунски. Локти-коленки, коленки и локти. Ползти. Пока он не слышит. Пока он сипит и волочит. И тянет довольное «ы-ы-ы»…

За спиной его Алина во весь рост поднялась и с силой, какая еще была, треснула камнем по капюшону. Человек громко хрюкнул и выдернул из подвала руку. В подвале Митя свалился на пол и жалобно пискнул: «Ой-ой!» Человек же качнулся, мыкнул, словно больной теленок, и, не взглянув на Алину, двинулся прочь, в темноту. За ним потащилась бренчащая цепь.

Митя высунул голову из подвала и протянул:

– Ну ты и ду-у-ура!

Алина не ответила – ее колотило так, будто она полдня просидела в снегу.

– Спасительница нашлась. – Митя вылез наружу и принялся отряхивать штаны. – Явилась тут, а порядков не знает. Чего ты полезла?

– Он бы тебя убил. – Алина отбросила камень, и тот глухо стукнулся о землю.

– Ничего, небось, не убил бы, – отмахнулся Митя и процедил, сдвинув бровки: – Валить теперь надо, а я вишневое не нашел… Ну, чего встала, давай, шевелись!

Алина руками прижала стучащие зубы, потопала, сделала медленный вдох и двинулась вдоль кромки пустыря к тропинке, ведущей в город.

– Эй, ты куда?! – Митя схватил ее за рукав. – Прятаться надо. Делай как я, поняла?

Алина кивнула, и Митя сквозь плотные кусты повел ее с пустыря. Ноги скользили, куртка трещала, цепляясь за сучья, слезы текли по щекам.

Вскоре они вышли в сад. Было все еще лунно, и в этом слабеньком свете яблони с редкими кругляшками яблок стояли, будто жители взятой врагом деревни. Митя молчал, хлюпал носом и по сторонам не глядел. Он торопился исчезнуть с Дач и почти бежал, и тащил за собой Алину, как младшую непутевую сестру.

Впереди показался забор. Митя порысил вдоль него, что-то считая и щупая доски. Одна, вся гнилая, вдруг подалась, и открылась длинная узкая дыра. В дыре этой, желтый от фонарей, спал изморившийся город. Он дышал тяжело и влажно, словно у него разыгрался гайморит.

Когда они выбрались, Митя сказал:

– Слышь, провожу, а то Зяблик меня прикончит.

– Да сама я его прикончу! – Алина сжала воображаемое горло. – Подставщик твой Зяблик и… просто трепло.

– Зяблик хороший, – Митя негромко вздохнул, – вот только водится с дураками. Живешь-то ты где?

– Космонавтов, одиннадцать.

– Ладно, пойдем. – Митя нахохлился под пальто и по кочкам засохшей травы запрыгал в сторону Космонавтов.

Куйбышева по ночам освещали ярко, и Алина наконец смогла разглядеть своего спасеныша. Мелкий и тощий, с белыми, овечьи свалявшимися кудрями, он показался ей знакомым. Да, однажды Алина уже видела его – на зимней окраине, в декабре. Зяблик в местной кафешке кормил ее пирожками, а Митя стоял за стеклом и, растопырив пальчики, показывал число семь. Значит, и правда, он знает Зяблика, и знает довольно неплохо.

– Митя, а Зяблик тебе кто?

– Друг, – ответил он не раздумывая.

– А зовут его как?

– Зяблик.

– Но это ведь кличка, а имя, фамилия?

– Нет никакой фамилии, – уперся Митя, – Зяблик, и всё. Чего ты пристала? Давай, сама расскажи, кто за тобой погнался.

– Понятия не имею, не видела никого. Слышала только шаг-шаг-шаг-шаг-шаг… Думаю, это тот, что убить тебя собирался.

– Ну ты достала, – Митя дернул ее за штанину, – убить да убить! У нас просто так не убьют.

– А если Хасс это был, сумасшедший?!

– Сказала! Какой там Хасс? Хасс – где-то во, – Митя привстал на цыпочки и вытянул руку вверх. – А тот, – он подпрыгнул как лягушонок, – ого-го!

Алина пожала плечами. Сейчас она думала о другом. Как же так вышло, что Зяблик за ней не пришел? Ведь сам все назначил – и время, и место, и способ. Выпрыгни из окна, я покажу тебе, что искал… Вытянуть в ночь девчонку и бросить совсем одну! Или же… не одну? Вспомни про яблоки и беги… Митя, кудрявый и вымазанный в варенье, случайно ли там оказался? Быть может, он, Зяблик, снова Алину воспитывал, как у «Алеко», где грязные крысы пытались ее затоптать?

– Всё, притащились, – Митя кивнул на табличку, – твои Космонавтов, одиннадцать. Подъезд-то какой?

– Не надо подъезд, – буркнула Алина, пошарив в карманах, – я ключ не взяла.

– А вышла ты как?

– Через окно, так же придется обратно. Пойдем, я одна не смогу.

– Не-е-е, – заартачился Митя, – дальше сама. Ящик найди, тут их полно валяется. А мне домой надо. Мамка увидит, что я слинял, будет икру метать. Так тетя Люба говорит.

– Ладно. – Не прощаясь, Алина завернула за угол и по узкой асфальтной полоске между кустами и домом добралась до своего окна.

Под окном стоял стульчик – красненький, с выбитой спинкой. Алина, уже не в силах удивляться, залезла на него, открыла пошире окно и, по новой раздирая коленки и руки, влезла на подоконник. Там, на белом пыльном пластике, лежало письмо в конверте. Алина открыла конверт, вынула мятый листок и телефоном подсветила буквы.

Кажется, я опоздал на встречу. Ладно, не кажется. Опоздал.

Причина была и серьезная.

Но ты молодчага, ты все поняла. А впрочем, конечно, не все…

Думал, встречу тебя на Дачах и найденное покажу. Но наши вступили в игру. Тогда я остался в тени и драму, что вы разыграли, из тени смотрел до конца.

Прости дядю Ваню, он мирный мужик, да только слегка не в себе. И он тебя тоже простит. И я тебя тоже прощу.

Увидимся скоро.

Твой З.

Выходит, она не ошиблась. Зяблик полгода лишь делал дружеский вид, а сам развлекался все это время. Мучил и развлекался – на чердаках, в опустевших квартирах, валяясь в снегу и бросая Алину на кладбище; с Митей, который откуда-то знает, что Хасс – где-то во, а вовсе не ого-го, с тронутым дядей Ваней. Даже сейчас, пока не закрыто окно, он еще смотрит, вбирая последние крохи. Увидимся скоро? Ну нет, ни за что! Алина смяла письмо и кинула в темноту.

– Прощай! – прокричала она. – Ты больше не нужен! Твой ветер переменился!

Она долго сидела на подоконнике, злая, измазанная землей. Никто не бродил возле дома, никто не хотел схватить ее за ногу и утащить в свое страшное логово. Все звери спали, спал и самый опасный Зверь. Не спала только мама. Зачем-то в шестом часу она заглянула к Алине.

– Детка, как холодно у тебя!

Свет загорелся, и мама увидела куртку, ботинки и все еще не закрытое окно.

– Ты… ты куда?! Или… – она бросила взгляд на чумазые джинсы, – ты не куда, а откуда? Алина! Ты шлялась ночью, одна?.. Ах да, конечно же, не одна! Ты шлялась с ним, с этим З! Да, с этим З?! В какой же грязи он тебя извалял? Ну, что ты молчишь, говори!

Алина спрыгнула с подоконника и стала медленно раздеваться. Одежда за слоем слой ложилась на вымытый накануне пол. Мама молчала, но в молчании ее зрела большая гроза.

Бах! Мама шваркнула книгой о стол.

– Ты понимаешь, что ты творишь? Семакиной мало?! Хочешь в канаве лежать, резанная, как колбаса?

– В канаве?! Женю нашли?

– Нет, не нашли. – Она треснула по столу еще раз. – Хочешь, чтобы тебя не нашли? Хочешь обеих нас… извести?

– Знаешь что, мама, – Алина, грязная, как была, влезла под одеяло, – я ведь все-все понимаю. Ты бесишься из-за отца.

– При чем тут отец?!

– Ну как… Растила хорошую дочь, а она – упс, и попортилась вся. Матери врет, шляется по ночам, З какого-то завела. Ты же боишься, что я буду как он. Боишься и в рамки меня загоняешь. А мне твои рамки тесны!

– Да, я боюсь! – В третий раз мама бухнула книгой. – Боюсь и пытаюсь тебя уберечь!

– Правильно, бойся, мама, сходства-то больше и больше! Скоро я чушь понесу, с подвыванием, и ты меня выкинешь, как и отца, из милого своего мирка!

Мама прикрыла глаза, откинула голову и что-то стала шептать в потолок. Потом покивала, как будто сама себе, и тихо сказала:

– Отдай телефон.

– В джинсах, в кармане. – Алина не шевельнулась.

Мама разрыла одежную кучу, вынула телефон и отключила, сунув экран Алине в лицо.

– Вот так. Ты под арестом. Будешь сидеть, пока все не расскажешь! Ни дружков, ни гулянок, ясно? Телефон забираю. Интернета не будет. Если полезешь в окно, я тут же пойду к полицейским. Им-то доложишь, кто этот З и где он тебя подобрал.

Алина свернулась под одеялом, как суслик в зимней норе.

– Я не сбегу, тем более к этому З.

– Тем лучше. – Мама закрыла окно. – Тем лучше для этого З.

–

Арестантский дневник Алины Седовой

(не читать даже если я умру разрешу)

Первый день ареста

Холодно. В комнате плюс шестнадцать. Столько же, сколько лет.

Тридцать семь и четыре в подмышке. Я начинаю жить.

…

Мама бесится, будто ее укусили. Бесится молча. Видимо, мне бойкот. Щей наварила, бросила на плите, вроде как «хочешь – ешь». Я не хочу.

…

Кто-то звонил маме по городскому. Тренькнуло восемь раз. С трубкой укрылась в ванной. Слышала – плачет. Пусть. Мне вот никак не поплакать.

Второй день ареста

Мир – за стеклом. Ходят, смеются, чвакают сапогами.

Здесь – тишина. Мама читает Роллана. Щи в холодильнике спят.

…

Я никому не нужна. Разве что Саше. Он позвонил. Мамой был, разумеется, послан. Саша хороший. Вот кого надо любить. Женя сказала – я ему нравлюсь. Все чепуха, мы просто дружим. А жаль.

Милая Женя. Вернись!

…

Странно, а стул все еще под окном. Красненький, с выбитой спинкой.

Брошенный, как и я.

Четвертый день ареста

Вчера не писала. Не о чем было писать.

В школе каникулы. Мама детей по музеям не водит. Она охраняет меня.

…

Слушаю радио. Всякое. Кирино тоже – то, очень глупое, с мертвым металлом. Жду, что расскажут про Хасса. Думала к маме пойти, там у нее телевизор. Но не пошла. Лучше нам с ней не встречаться.

…

Сильно жалею о Кире. Словно сестру потеряла. Если бы как в кино, пленку назад отмотать. Бережней быть, не сердиться.

Каждый, кто любит, важен. Кира меня любила.

Пятый день ареста

Кажется, больше я ничего не боюсь.

Прав Клим Иваныч – Зверя не существует. Есть только Хасс, человек и, может быть, мой отец. Грязные гены, мутная голова. Но пока в голове все яснее.

Я не болею ничем.

…

Села на подоконник синица. Строила глазки, свистела.

Семечек ей нашла. Тук-тук, тук-тук. Теперь я будто бы не одна.

Стульчик стоит под окном. Красненький. С выбитой спинкой.

…

Саша звонит каждый день. Видно, он что-то узнал.

Мама сегодня сказала: «Сашенька, ты за сестер не волнуйся. После каникул вместо меня кто-то их класс заберет».

Ясно. Арест будет долгим.

Сидим.

Седьмой день ареста

Ночью синица спала. Где-то не здесь.

Чуть рассвело, голуби налетели. Бух, бух об карниз, курлы-курлы. Разбудили. Сбросила семечки под окно. Буду пока без птиц.

…

Хотела узнать о Жене. Даже к маме пошла – спросить. Мама губы поджала: нового ничего. Ладно, пускай поджала. Но хоть молчание разорвали.

Сложно с зашитым ртом. Сложно, если тюремщик твой тоже зашит.

…

Саша два раза звонил. Стульчик стоит и стоит.

Десятый день ареста

Сегодня солнце и очень тепло. Высунулась в окно. Дышала.

На лавочке за кустами четверо пили вино. Двое из них целовались.

Мама зашла – в тапочках, без носков. Села на стул, мялась, чего-то ждала. Думала, бедная, что я сознаюсь. Я не созналась, конечно.

…

Что это было?!

Слушала Кирино радио. Чертов концерт по заявкам. В студию шлют смс-ки. Всякую ерунду – ах, у Катюни дэ-рэ. И тут в середине концерта…

Алина, я знаю, как трудно в клетке. Тесно, хоть бейся о прутья. Но потерпи. Зяблики улетают, скоро синичий черед. Ветер сменился, ветер – с другой стороны. Песня – прощальная. Твой исчезающий З.

Песню поставили. Странная песня. Я не дослушала. Стала рыдать.

Долго рыдала, до ночи.

«…и если ее заплетают туго, до боли, до выкрученных висков,

беспамятный ветер приходит с юга, он голоден, весел и бестолков…»

…

Когда я лежала в кустах, а мирный мужик дядя Ваня шарил ручищей в подвале, снова вспомнилось все – и про ватник, что мучил меня с сентября, и про шрам. Одна лишь осталась замазанная деталь, но и она, я уверена, выскочит в нужный момент. Ловкая штука память! Раз – и забыл, словно вырвал из жизни листок. Но есть ведь оборванный край… Помнить какие-то вещи страшно, хоть вой, хоть умри. Только не помнить страшнее. Если не помнишь, трясешься за так. Просто, без всякой причины… Я перестала трястись.

Мой исчезающий З! Хитрый, жестокий и все-таки самый лучший. Ты меня долго тащил. Теперь я сама пошагаю. Не полечу, уж прости, не умею.

Мне и земля хороша.

–

На двенадцатый день ареста лещина за домом покрылась глянцевыми почками. Плотные, как свежие нарывы, издалека они ничем не пахли. Хотелось протянуть руку, расковырять, добраться до бархатной, клейкой весны. Алина открыла окно, высунулась подальше и тут заметила, что красный стульчик исчез. Теперь ни ей, ни ему, Зяблику, не было больше обратной дороги. Она улыбнулась, прикрыла оконную створку и выпила залпом стакан ежевичного морса.

В дверь позвонили, и мама, выключив телевизор, пошаркала в коридор. Тапки ее совсем развалились, но выйти за новыми в магазин позволить она себе не могла. Клацнул замок, и Алина услышала сильный с ворсинками голос. Тюрьму посетила вельможная дама, Алла Борисовна Долгих.

Вжжих, вжжих. Она сняла сапоги, и мама пригласила ее выпить чаю – ах, простите, только сушки остались, на улице не бываю. Ток-ток-шлеп по линолеуму, обе свернули в кухню и сели на табуретки. Шлеп-шлеп-шлеп – мама вернулась и прихлопнула дочкину дверь. Алина подкралась тихонько, ручку слегка повернула. Вот так, в эту щелку подслушивать будет удобно.

Мама включила электрочайник, недавно подаренный родителями учеников. Тот засопел, потом забурлил и наконец громко выщелкнул: цак!

– Виктория Ивановна, – начала Борисовна, и Алина высунула ухо за дверь, – как вы тут, не устали?

– Очень устала, – призналась мама. – Сижу, сижу, и нет тому конца.

– А может, довольно? Выходите на работу, да и девочка пусть учится, а то отстанет ведь. Десятый класс, программа сложная.

Динь-динь-динь! Кто-то размешал сахар, наверное, мама – больно уж нервно звенело.

– Алла Борисовна, вы поймите! У нас здесь ужасное было! Алина такое устроила! Тихоня моя пугливая… отбилась от рук совершенно. Она как чужая, я просто боюсь ее иногда!

– Это возраст, Вика, – Борисовна сломала сушку в кулаке, – все они рано или поздно сходят с ума. И, знаете, именно сейчас Алине сложно сидеть взаперти. Девочка познает мир, себя, мужчин наконец. Может, она влюблена, и не взаимно. В этом надо перегореть, как в костре. И выйти другим человеком. А вы ей гореть не даете. Залили водой и держите в духоте. Ну разве тут повзрослеешь?

Мама всхлипнула, шумно глотнула чаю.

– Она должна мне сказать, где и с кем пропадала!

– Милая Вика, она вам не скажет. Хоть заприте ее на годы! Верьте Алине, она у вас умная, не пропадет.

– Умная, да… – хруст разгрызаемой сушки, – но ведь есть еще он! Он где-то здесь!

– Он отец. И если захочет, найдет под любыми замками. Прятать ребенка – не выход. Вика, подумайте! Дайте свободу и ей, и себе.

Борисовна встала, вымыла чашку и – ток-ток-ток – отправилась в коридор одеваться. Алина успела прикрыть свою дверь и, еле ступая, дошла до кровати. Влезла под одеяло, сжала руками виски.

– Не выдала! – прошептала. – Всякие тайны хранит, и мои… Что ж, спасибо вам, Алла Борисовна. Мне бы прощения попросить, да я все еще арестант.

В коробке лежали запонки из желтого металла, галстук в полоску, старая зажигалка, лупа, головки увядших роз и два конверта. Алина светила на них фонарем и думала – чьи это вещи?

Шел тринадцатый день ареста, серенький, скучный. Мама варила обед, но как-то тихо, без свойственной ей оркестрово-кухонной шумности. Алина, устав от серьезных книг, залезла на антресоли – за «Чиполлино» и прочими сказками, которые раньше так сильно любила. Детское мама засунула далеко, и Алине пришлось, как кроту, прорывать себе узкий лаз. Фонарь, еще дедушкин, слабо лизал то ведро для засолки грибов, то резиновые сапоги, то стопки журналов «Burda», перевязанные бечевкой. За свертком «Детские книги» стояла коробка из-под маминых туфель. Старая, с тертыми уголками, явно живущая здесь много лет. Алина взяла ее в руки и поняла – внутри что-то есть. Скинула крышку и посветила. Вещи, мужские, наверное, дедушкины. Мама хранила их много, вот только не прятала по углам…

Ладно, а что же в конвертах?

Один был почтовый, с марками и штемпелями. Отправлен в июле прошлого года из Уфы на имя Седовой Виктории. От кого и с какого адреса – неизвестно. На втором, просто белом, вернее, чуть пожелтевшем, стояла лишь дата, с которой, как посчитала Алина, прошло пятнадцать лет и шесть месяцев. Сунув под мышку фонарь, она отогнула клапан конверта и вынула записку, некогда смятую и снова разглаженную адресатом.

Вика! Я уезжаю. Далеко, в другой город. Подальше от тебя, да и от себя самого. Извини, не гожусь ни в мужья, ни в отцы. Ты столько раз говорила это, что поверить пришлось и мне. Прощаться не будем, незачем. Денег заработаю – вышлю. Алинка постарше станет – всю правду ей расскажи. Свою правду, коли уж так захочешь. А ежели к тем годам поумнеешь, то и мою правду сообразишь.

Не ищи меня, хорошо?

Павел

Алина выронила фонарь. Тот мигнул и тут же погас. И сумерки, плотные, как пастила, сдавили Алину со всех сторон. Вот так он ушел – всего лишь записка, и нет больше папы. Вернее, он есть, он живой. Но ставшей взрослее Алинке от этого только страшнее. Значит, и вещи в коробке – его, ладные, дорогие, брошенные впопыхах. Мама зачем-то их сохранила, не выкинула, не продала. Может, любила так сильно? Понять не могла, но любила?..

Нащупав кнопку на фонаре, Алина снова его включила. Вынула из коробки второе письмо – то, что пришло по почте. В конверте нашелся листок, исписанный папиной же рукой.

Вика! Я знаю, нет мне прощения. И если не можешь, то не прощай.

Но я наконец стал другим, многое осознал и очень хочу видеть дочь.

Целых пятнадцать лет… Как вы живете, я даже не знаю. Свалиться вам снегом на голову было бы глупо. Поэтому говорю: буду в городе в августе-сентябре.

И просто прошу – не гони. Встретимся и обсудим.

Павел

P. S. Как подумаю об Алинке, весь расцветаю. Страшно и радостно. Взрослая дочь. Сколько я пропустил. Сколько хочу наверстать!

Алина бросила листок в коробку и выключила фонарь. Папа. Возможно, тот самый, из ласковых бежевых снов. Красивый, с большими руками и с родинкой на ключице – такой же, как у Алины. А может быть – Зверь неуемный, сожравший и Варю, и Женю. Толстый, шерстью покрытый, с просечками красными на глазах. Впрочем, в июле папа писал еще внятно, так же и рассуждал. А потому он либо и правда Седов, либо сделался диким лишь чуть более полугода назад.

– Детка, что ты там делаешь в темноте?

Стремянка застонала, и на другом конце Алининого лаза выросла мамина голова. Сжав в кулаке оба письма, Алина поползла на свет. У самого выхода вытянула руку – так, чтобы голова оказалась точь-в-точь над письмами. Хрипло спросила:

– А ты, что ты делаешь, мама?!

Та посмотрела на письма, шумно вздохнула и стала спускаться. Надела разбитые тапки, прошаркала в кухню, плюхнула чайник на газ. Старый – наверное, по привычке. Потом, секунд через тридцать, сказала:

– Слезай, разговаривать будем.

Чайник вскипел, и кружки, наполненные горячим, вязко задышали паром. Мама раздвинула их по разным краям стола – себе и Алине, за ухо заложила слегка полинявшую прядь.

– Да, я скрывала. Он написал мне в июле и через месяц явился. Такой же болтун, как всегда. Деньги совал, много денег – говорил, для тебя. Где ж его деньги были, когда ты колготки рвала и санки хотела, как у других?.. Ладно, пустое. Он непутевый, Алина. Сейчас ему встало, мол, дочь у него. А через месяц пройдет. Щелк в голове, и поедет в Уфу, в Заполярье, на Желтое море. Снова бездетный, радости – до ушей. Алина? Какая Алина? Не знаю Алину, отстаньте!.. В общем, я его не пустила, нечего вам обсуждать.

Алина хлебнула из кружки и обожгла язык.

– Во-первых, мама, пускать или не пускать – это дело не только твое. Мы решить должны были вместе. Думаешь, я младенец, слюни на пол-лица, агу-агу? Я выросла, мама! И если ты не заметила раньше, заметь хотя бы теперь. А во-вторых, – и это не менее важно, – мне кажется, ты все врешь.

– Я вру? – Мама прикрыла кружку руками.

– Ты не пустила его, потому что он – Хасс.

Наверху истерично вскричала дрель, замолкла и снова протяжно завыла. Мама отдернула руки, выгнула губы споткнувшейся «с».

– Милая, он – не Хасс. С чего эти странные мысли?

– Тебе перечислить?! Павел Петрович пятидесяти лет, родился и вырос здесь, женился, дочь у него появилась. Уехал, недавно вернулся и…

– И что? Пять пустых совпадений, Алина!

– Ну хорошо, предположим. А то, что я с детства слегка… не в себе? Таблетки, психологи, прочая нечисть? Ведь Хасс – сумасшедший, и это передается!

– Передается! – Мама повысила голос. – Но только не девочкам с улицы, слышишь?! Нет в тебе его генов, и слабость твоя получена не по наследству!

Они замолчали и взяли кружки, отпили – синхронно, как лебеди в заднем ряду балета. Всхлипнув в последний раз, дрель улеглась на ящичное дно.

– Тогда давай встретимся с ним, – сказала Алина. – И все разрешится.

– Все усложнится, – вздохнула мама, – я не хочу.

– Вот видишь, – Алина встала, – а ты говоришь не Хасс.

– Ну подожди! Сядь, я прошу тебя! Послушай про Павла – про нашего Павла, про твоего отца. Послушай, и ты поймешь, что он оболтус, тряпка, что он не умеет любить. Но он не безумен, и он – не Хасс!

– Мы познакомились здесь, в городе, – начала мама, и кубик рафинада снежно рассыпался в ее пальцах. – Он тогда в Самаре учился, на журналиста. Приехал на каникулы, взрослый четверокурсник, а я только школу закончила. Влюбилась, конечно. Павел хоть и не высокий был, а крепкий такой, волосы пшенные, глаза темно-карие, как шоколад. И голос… слово скажет – и ноги слабеют, будто их кто подстрелил. Встретились в клубе, на дискотеке, оба без пары. Он пригласил – раз, другой. До утра танцевали, уж все разошлись, только мы… После звонил, звал погулять и в кино. Я как на крыльях летела. В августе Паша вернулся в Самару, и мы стали письма друг другу писать. Он-то не сильно скучал – девки разные его веселили, это уж я теперь понимаю. А мне без него не было жизни, ждала как собака. Целых четыре года – он после вуза еще в Самаре работал. Потом его выгнали, строил-то из себя о-го-го, а делал на пшик. Пришлось возвращаться домой.

– И вы за четыре года ни разу не виделись? – удивилась Алина.

– Нет, почему же, виделись. Он часто в городе бывал, подарки привозил, на реку меня водил – целоваться. Счастливое время. Время иллюзий. Глупая я была, верила в чувства, а он развлекался, хорошего парня играл. Здесь стал в газете работать, ездил куда-то, брал интервью. Модный такой, деловой, в кожаном пиджаке. Меня и любил вроде, но жениться не предлагал. Так года три прокрутились. А потом мой отец – кулаком по столу. Либо свадьбу играем, либо пшел, Пал-Петрович, вон. Тогда уж поженились. А еще через год Паша бросил работу. Сказал однажды: «Знаешь, Викуля, журналистика не мое. Буду себя искать».

– Нашел? – спросила Алина, уже понимая, к чему клонит мама.

– Нашел бы, конечно, если бы встал с дивана. Валялся целыми днями, телик смотрел, все рассуждал, как хорошо на артиста переучиться. Куда там, ему уж за тридцать было. Папа пристроил его на завод, в отдел кадров – вылетел через год. И ладно бы, только я-то беременная ходила. Как родила, денежки стали нужны, а Павел – опять на диване. Тихий такой, все лежит и лежит. Скверно жилось мне, тяжко, тоскливо. Но выгнать его… никогда! Если бы сам не сбежал, терпела бы и терпела. Но да, он сбежал. Больно было, детка, не передать. Думала, тьма впереди навсегда. Я эту тьму десять лет разгоняла. А он ее снова сгущает, теперь уже для тебя.

Мама так искренне говорила, так явно старалась не плакать, что Алина засомневалась. Можно, можно придумать легенду про липового отца, но подать ее вот с этой щипучей болью практически нереально. Значит, либо зря мама не переучилась на артистку, либо… А с другой стороны, почему оболтус Павел не может быть Павлом Хассом? Алина встала, коснулась теплой под платьем маминой спины.

– Если Саша позвонит, позови меня к телефону.

– Позову, – пообещала мама.

Но Саша больше не позвонил.

Шестнадцатый день ареста влился в окно теплым лимонным соком. Разлегся, пятнистый, на покрывале, вытянул руки к письменному столу. Лещина, еще недавно костистая, вдруг припушилась, подернулась светло-зеленым. На детской площадке младшие школьники, воскресные до неприличия, лазали, ползали, гремели совками и самокатами. Алина пахнущей пылью тряпкой терла шкафные полочки и думала, не срезать ли волосы, хоть до плеча, а лучше – вообще под корень. Зачем, она и сама не знала, но ей хотелось свободы. А лысая голова, казалось, кое-какие двери все-таки приоткроет.

К счастью, ножницы расчехлять не пришлось. Дверь приоткрылась – входная, и в нее, как стая полуденных бабочек, впорхнули Кира, Ванька и Саша.

– Алина! – крикнула мама. – К тебе пришли!

И узник, до того лишь приникший к щелке, вышел из камеры в коридор.

– Хэй-хэй, дивчина, – Кира шагнула вперед, – совесть-то есть?! Видишь, стою, необъятая! – И налетела, рыжая, как пожар, сжала до гнутых трескучих ребер.

Алина, глотая слезы, шепнула ей в самое ухо:

– Прости меня, Кира, я страшная дура.

– Забыли, – ответила та и царапнула Алинину щеку пирсингом на губе. – Кстати, вы же не знаете, мы теперь с Ванькой вместе, на тонком и толстом тесте! Смотрите, тетя Вика, хороший же экземпляр!

Экземпляр, явно очень довольный, втянул бурундучьи щеки и встал горделиво, как солист подросткового хора. Мама расхохоталась.

– Предки тоже довольны, – добавила Кира. – Папахену в шахматы слил, у мамхен по три тарелки борща наедает. Прынц мой колхозный…

Ванька загорячился, мол, про три тарелки переборщила. Они расшумелись по-грачьи, весело и весенне. И только Саша стоял позади и молча смотрел на Алину. Снова лохматый, в «гадах» и кожаной куртке с заклепками.

– Слушайте, тетя Вика, – Кира махнула рукой, словно рубила капусту, – хватит вам дома сидеть! Постановляю: Алинку изъять и выгуливать два часа. Бледная вон, как ничто.

Мама сделала складчатый лоб, потерла его и вяло кивнула – ладно. Алина бросилась одеваться. Когда одна ее нога проскользнула в джинсовую трубу, громко запел мамин сотовый.

– Да, – ответила мама, – здравствуйте, Алла Борисовна.

И вдруг громко охнула, будто наступила на бутылочный осколок. Алина, пропихнув в штанину вторую ногу, выглянула в коридор. Мама, растерянная, отняла от уха трубку и сухо шевельнула губами.

– Что? – всполошилась Алина. – Что-то случилось?!

– Женю нашли, – хрипнула мама и грузно осела на ящик для обуви.

Глава 13

Ловкая, ловкая штука

Берлога, тихая, как лесная нора, тонко сочилась дымом. Я перехватил поудобнее пакет с пирожками – с сыром и колбасой, Мелкий мог съесть их штук восемь зараз – и быстрее зашагал по заросшей травой тропинке. Настроение было так себе. Час назад, в одном дворе, приличном, но безлюдном, меня чуть с ног не сбил белобрысый. В сумерках он выскочил из-за угла, весь чистенький, будто надраенный «Пемолюксом». Пах по-девчачьи, какими-то сладкими цветами. Лицо его, конечно, давно зажило, но страх, похоже, остался. Услышав мое брезгливое «Ты?!», он дернулся, подвернул ногу и потрусил через двор, прихрамывая, словно калечный заяц. Тогда, в марте, злой после неслучившейся дуэли, я подкараулил его возле школы и отлупил без всяких правил. Однако чувства, что между нами поставлена точка, не появилось у меня до сих пор.

На двери Берлоги висел замок. Видно, Мелкий протопил и смылся – жаль, пирожки остынут, не так уж и часто они достаются ему горячими. Я отпер дверь и вошел. Внутри стояла нежилая тишина. Мне представилось вдруг, что Хасс умер, и, честно говоря, я испытал при этой мысли преступное облегчение. Поворошив угли в печке, я зажег лампу и увидел на столе лист бумаги, вырванный из середины тетради. На нем каракульно было написано:

повел Палва гулять не периживай мы скоро вврнемся

Мелкий

И тут я понял, что подсобка не заперта. Замок, просунутый в дужки, однолапым жуком торчал наискось. Прежде Хасса выводил только я, хотя бы потому, что после той истории с картошкой он на дух не переносил Мелкого. Впрочем, были и более серьезные причины. Но теперь Мелкий и Хасс куда-то ушли вдвоем, почти по светлому, даже не спросив у меня разрешения. Я молча таращился в рот догорающей печке, и сердце мое стучало как материна швейная машинка.

Мне потребовалась минута на то, чтобы прийти в себя и вытащить сотовый. В списке последних вызовов Мелкий значился третьим. Курлык, курлык, соединение прошло, и я услышал мятые голоса «Братьев Га». Здесь, совсем рядом, за моей спиной. Перетряхнув одеяла, лежащие на топчане, я нашел источник звука – довольно крупный смартфон в чехле с наклейками. По экрану бежала строчка: «Зяблик звонит». Мелкий поганец сменил телефон – мой, кнопочный, на этот, дорогой и чтобы пальчиком в экран. Откуда такие богатства? Неужто папка на заводе заработал? Я нажал «отбой», приглушил лампу и сел на пороге подсобки – ждать.

Печка совсем затихла, когда распахнулась дверь и в Берлогу влетел Мелкий. Один. Не сразу заметив меня в полутьме, он бросился к топчану – искать смартфон.

– Где Павел? – глухо спросил я, и Мелкий вздрогнул, словно его ударили.

– Зяблик? – прошептал он и вдруг начал громко, в голос рыдать. – Зяблик, миленький, что делать? Павел сбежал! Я его вел на цепи, вот так. А он дернул… сильно дернул, Зяблик! Видишь, содрано, это цепью, больно! Зяблик… мы же его теперь не найдем!

– Найдем, – я поднялся и схватил Мелкого за шиворот, – показывай, где он вырвался, живо!

– Покажу, Зябличек… все покажу! Только он далеко уже, наверное. Быстро бегает, скотина.

– Сам ты скотина! – огрызнулся я, наспех запер дверь, и Мелкий, тонко подвывая, потащил меня к участку Хряща.

Я светил во все стороны фонарем, кричал: «Павел!», но не замечал ни звуков, ни движения. Мелкий вполголоса каялся, мол, увел не со зла, этот гулять захотел, так просился, почти вопил.

– А разве надо, чтобы он вопил, Зябличек? Мы же его прячем!

– Не надо, – согласился я и полоснул фонарем по сиреневым кустам, – но взять его без спросу… это нож в спину, Мелкий!

– Но ты ведь занят, Зяблик, ты всегда занят! А я бы скоренько. Делов-то, прогулял, и домой!

– Делов-то, – передразнил я его, – помолчи лучше, слушать мешаешь.

Он заткнулся и ускорил шаг. Через минуту мы выскочили к рябиновому овражку, нашей с Хрящом границе. Мелкий взял меня за рукав и прошептал:

– Вот тут он дернул, а потом в кусты побежал. Я хотел за ним, но испугался. Если хрящевые меня поймают, то поколотят – жуть, ты же знаешь.

– Не помешало бы, – буркнул я и выключил фонарь.

Идти на ту сторону вот так, нелегально, опасно было и мне. Хрящ договор соблюдал: сам не лез и все его шестерки, даже Жир, который служил нам обоим, обходили мой край стороной. По-хорошему, нужно было просить Хряща о помощи, вместе мы бы нашли беглеца еще до рассвета. Но, увы, сейчас никаких союзников, кроме Мелкого, я позволить себе не мог.

Рябина, густая, тонкорукая, с плотными катышками будущих листьев охотно нас впустила. Мы почти бесшумно сползли в канаву и, вгрызаясь ботинками в подсохшую землю, снова вылезли наверх. Почему-то я был уверен, что Хасс далеко не ушел, что он лежит здесь, неподалеку, в какой-нибудь яме и бормочет свое «стыдно, стыдно, стыдно».

Фонарь я, разумеется, не включал, и потому поиски двигались медленно. Мелкий помогал мне как мог – гибкой куницей ввинчивался в кусты, слушал, выпростав из-под шапки уши, нырял в овраги. Я держал направление, сверяясь по дальнему зареву городских огней, цепко осматривал все вокруг и думал: что же будет, если мы его не найдем?

Мы забрались уже очень глубоко, когда я услышал: хрущ, хрущ, хрущ. Метрах в тридцати от нас по площадке, забросанной битым кирпичом, кто-то шел. Не сговариваясь, оба мы сиганули за высокую кладку подгнивших досок. Мелкий зажал себе рот и испуганно выпучил глаза. Я же пристроился к щели, почти у самой земли, и вскоре увидел невысокую фигуру, явно детскую. Потом раздался голос – знакомый голос, и я, выдохнув, разжал замерзшие кулаки.

– Туда беги, сюда беги, – голос звучал раздраженно, – еще и пинается. Надо мне это все! Вот свалю – пожалеешь, морда. Скажешь – где Жир, кого пинать? А некого! Махно своего пинай, морда, понял?!

Жир остановился возле нашей кладки, с другой ее стороны, вытащил сигареты и закурил. Запах был мерзкий – жженых тряпок и прели. Затем он еще немного поворчал и пошел, пиная осколки, прочь от Хрящевой хаты. Когда шаги его стихли, а запах почти растаял, я услышал далекое бормотание, однообразное, словно песня плакальщицы. Ветер нес его с юга, как узкую капроновую ленту, протертую по всей длине. Мелкий встрепенулся и дернул меня за рукав.

– Туда, – сказал я одними губами, и мы, почти на цыпочках, побежали на этот звук.

Хасс лежал, свернувшись баранкой, в низких шиповниковых кустах. Глаза его были зажмурены, а ботинки валялись рядом, с наполовину вытащенными шнурками.

– Мессершмиты, – бубнил он, – летят мессершмиты. Ж-ж-ж, бум-м-м! Война. Пилотку, пилотку дайте, голову понакрыть. Ж-ж-ж. Сын полка, полкан, расстреляли. Все по окопам, в матушку-землю. Матушке письма слать… матушке… матушке моей…

Я просунул руку между колючими ветками и тронул его за плечо:

– Павел, это я! Павел, слышишь? Вылезай оттуда, пойдем домой.

Он открыл один глаз, охнул, встал на четвереньки и выполз из кустов к моим ногам. Потерся лицом о штанину, будто отысканный кот, мявкнул:

– Мой!

– Что – твой? – спросил я.

– Мой малец. Пришел, – разулыбался Хасс и снова кошачьим лбом уперся мне в колено.

– Одевайся, быстро! – Я чуть отстранился и подпихнул к нему расхристанную обувь.

Хасс послушно сел и, позвякивая цепью, стал шнуровать ботинки.

– Самолеты, – пожаловался он, – бомбежка. Я в окоп схоронился. А теперь улетели, туда, на Саратов. В клочки разнесут.

– Тише, Павел! – шикнул я и помог ему подняться.

И тут он увидел Мелкого, стоящего поодаль. Увидел и раскричался так, что мне пришлось накинуть ему на голову свою куртку.

– Не кричи! – увещевал я его. – Не надо, опасно!

Но он рвался, махал руками и выл:

– Злой, злой гаденыш!

Мелкий отбежал к упавшему дереву, выломал ветку и выставил ее перед собой.

– Это горячка, Зяблик, горячка! Папка когда упьется, схоже дуркует! Давай его треснем, вот так, – Мелкий взмахнул веткой, – а то он нас обдерет!

– Никого мы не треснем, – прохрипел я, едва удерживая Хасса под круткой. – А ты уходи, сейчас же! Видишь, он бесится из-за тебя. В город давай, живо!

– А телефончик? – некстати вспомнил Мелкий. – Он же в сарае! Папка убьет, если без него приду!

– У меня твой телефончик – тут, в джинсах, возьми.

Мелкий, отклонясь назад, как львиный дрессировщик, подошел и сунул руку мне в карман. Выхватил смартфон и сразу отпрыгнул подальше. Выпалил:

– Горячка это, Зяблик, обдерет он тебя! – и, низко пригнувшись, побежал к моей земле.

Я снял куртку с Хассовой головы. Тот поозирался, понял, что Мелкий ушел, и успокоился почти мгновенно. Молча мы двинулись вдоль шиповника. Хасс ступал тяжело, пыхтел, но с цепи не рвался. Пахло от него землей, по́том и как будто вчерашней мочой. Впереди уже показался пограничный рябинник, когда я вдруг услышал сзади чьи-то шаги. Легкие, едва заметные, но все-таки шаги. Оборачиваться было глупо – он, крадущийся, сразу поймет, что я его засек. Пусть лучше идет, как шел, и ни о чем не печется.

Сквозь рябинник мы продрались шумно – дали знать, что уже на своей территории и трогать нас нельзя. Хасс споткнулся, нашел тополиный спил и уселся на него, вытянув ноги.

– Отдохну, – сказал он, и я не стал ему возражать. Опустился рядом, на лист фанеры, прислушался.

Соглядатай наш через канаву не полез, видно, правила знал. Потоптался немного, покашлял. А потом до меня долетел слабый запах жженых тряпок и прели. Там, на другой стороне, курил свои скверные сигареты поклявшийся мне в верности Жир. Или не Жир? Я решил не светить на него фонарем. В конце концов Хасса он разглядеть не мог, Мелкого не тронул. Ну а то что следил за мной… так кто тут за кем не следит.

Я отпер Берлогу, и Хасс зашел в нее с радостью – греться. С чуть меньшей радостью он позволил провести себя в подсобку и пристегнуть к кольцу. Ключ от подсобки я обнаружил в первой комнате, на столе. А вот ключа от наручников найти так и не смог. Скорее всего, Мелкий сунул его в карман и забыл вернуть. Я бросил замок от входной двери туда же, на стол, и вернулся к Хассу, посмотреть, не нужно ли чего.

Хасс, хмурый и покрасневший, грубо боролся с одеялом. Тащил его к голове, сбрасывал, скручивал, словно отжимая, впивался зубами в углы. От этой суеты у меня заломило виски, и я попросил:

– Не надо так, Павел. Ляг уже и поспи.

Но Хасс завозился сильнее, и запах мочи, который я приметил на пустыре, сделался резче. К горлу поднялся поганый комок, руки мои задрожали, и я выкрикнул, треснув по верстаку:

– Да хватит же, Павел! Я от тебя устал!

Сдернул с него одеяло, и оттуда, из пахнущих недр, полетели скрипучие фантики от конфет. Ровные, будто разглаженные монеткой. Оба мы замерли, глядя на них, и Хасс, оттянув воротник, громко и внятно сказал:

– Слушай, малец, а ты ведь, похоже, Анин.

Сарай крутануло, как щепку в ручье, и я, чуть не падая, схватился за верстак.

– Конечно, Анин. – Хасс сгреб одеяло и словно толстого младенца стал качать его на руках. – Маленький злой звереныш. Подрос. Жадный звереныш, всю Аню себе хотел, да я не давал. Не давал, не давал, не давал… Помнишь? – Он посмотрел на меня снизу вверх и едко расхохотался.

Я перестал вдруг дрожать и медленно, будто заученно, сунул пальцы в щель правого кармана куртки.

– Аня, Аня, – продолжал Хасс, – мягкая Аня, теплая. Прятал ее и пык, пык в простынях… Аню-то… глубоко пык. А тебе шиш с маслом, стены с корабликом, понял? Мал еще был. И сейчас тоже мал. К Ане меня веди! Знаешь, небось, где она.

– Знаю, – рука моя поползла вверх, твердая, как бесшовная труба, – да хочет ли Аня видеть тебя?

– Чего ж не хотеть? Сладко ей было со мной, ох, сладко. Кормил, поил, пык по ночам, пык… пык… – Он поднялся и по-бычьи выставил влажный лоб. – Любил я ее, ох, любил. А ты, малец, жадный. Жадный и злой. Такого любить – крест на себе нести, а я нес и любил, и любил, и любил…

Я вытащил сжатый кулак из кармана, но Хасс не заметил, что у меня в кулаке.

– А руки ей резал и платье, и волосы рвал – тоже от той любви? И мальца от любви – ботинками по лицу? Или, скажешь, не ты это был?

– Нет, нет, не я! – Он зажмурил глаза, потом вдруг открыл их и с гордостью, такой неуместной сейчас, прошептал: – Я, я сделал, я…

– За это теперь и ответишь. Думал, сдох твой паршивый малец? Там еще, в шесть и два? А вот же, не сдох и сдохнет не раньше тебя.

Лезвие выскочило со щелчком, и я, ощерившись как голодный волк, двинулся к бело-кефирному Хассу.

Ветер качал сирень под материным окном. Туда-сюда, вправо-влево. Тени, резные и плотные, медленно гладили стены комнаты. Я лежал на диване, ткнувшись носом в мягкий, пахнущий тмином бок, и мерно, чуть слышно скулил. Мать, предпостельная, в тапках на босу ногу и теплой ночной рубашке, дула мне на затылок и говорила:

– Полно, ну полно, мальчик. Как бы там ни случилось, склеится, заживет. Ты потерпи уж, сколько отмерено. Дольше отмеренного не проболит.

Она не знала, откуда я прибежал и что за беду приволок на своих руках.

– Не проболит… а как же твоя боль, прошла?

– О чем ты, мальчик?

– Хасс, – прошептал я и сжался в ежиный комок.

Мать накрыла меня одеялом, всего, с головы до копчика, и улыбаясь – я слышал это по голосу – стала рассказывать то, о чем молчала десять последних лет.

– Сначала болело. Врачи сказали в милицию написать. Он мою жизнь поломал, надо сломать и ему. Я написала. Думала, схватят его – полегчает. И вроде бы да, притупилось, но тут я узнала: Пашина мать умерла. В тот самый день, еще утром. С горя он нас, не со зла. Муть на него накатила, белая муть… Тошно мне сделалось, не передать как, я заявление забрала. Хоть и очистила совесть, а заболело сильнее. Пашу лечили, в больнице для сумасшедших. Он оттуда письмо написал, клялся, что больше такого не будет. А я написала, что если снова личность его увижу, то упеку… упеку навсегда. Он почему-то поверил.

Мне стало душно в одеяльном коконе, и я высунул наружу голову. Фонарь за окном потускнел, и тени, прежде такие густые, разбавились как чай молоком. Мать вынула шпильки из волос, скинула тапки, легко потянула меня за ворот. Мы улеглись, вдвоем на одной подушке, и я сказал, глядя в невымытое окно:

– В тюрьме ему было бы лучше.

– Кто знает, мальчик, – ответила мать, – я не берусь рассуждать. В больнице его подлечили, разум вернули. Три года он жил потихоньку, где уж – не знаю. Но потом вдруг явился, прощения стал просить. Слезно просил, сердце мое щемил как щипцами. Но прогнала, через боль свою прогнала. Говорят, он уехал тогда, далеко. А щипцы те оставил, здесь, – она положила руку на грудь, – с ними и прожила до осени, до вот этой. Осень настала, Паша вернулся, а я поняла, что разжались щипцы, душу мою отпустили. Не сержусь на него, не боюсь, у меня теперь другая жизнь. Слаще, чем с Пашей, яснее и чище. Знаю я, мальчик, у тебя к нему свой есть счет. Но мой-то, выходит, давно и с лихвой оплачен.

– Мой, мама, тоже.

Я сел, и тени, уснувшие было на стенах, снова змеино зашевелились.

Нож, новый, с тонким и острым лезвием, Хасса здорово напугал. Он схватился за шею, попятился и астматически просипел:

– Чего ты, чего ты, малец?

Цепь брякнула как икнула, икнул и вспотевший до капель Хасс.

– Малец, ты убить меня вздумал? Ножик воткнуть… вот сюда? – Он вычертил круг посреди живота. – Сердце мое отобрать… Так уже ведь, уже отобрал! – Скривился, выдавил слезы и заскулил. – Не убивай, а, малец? Рано мне помирать, Аня меня не простила! Аня меня не пускает, Аня, сердце мое… Слышишь, малец, рано мне, рано, малец!

Нож стал тяжелым, словно в ручку ему напустили свинца. Я рванул ворот Хассового пальто, и верхняя пуговица с мясом вылетела из гнезда. Под пальто на нем оказалась лишь футболка – та, что была еще в день поимки. Она легко порвалась, и ламповый свет тускло пролился на лысую, жирную у сосков грудь.

– Ладно, малец, – Хасс вдруг обмяк и перестал прикрываться, – бей, заслужил. Только ты Ане моей передай… Стыдно, мол, Павлу, стыдно до беса, стыдно, ой, стыдно, как стыдно… Ну, передашь?!

– Передам.

Я ударил его кулаком, слабо, в скулу, наискось. Вышвырнул нож из подсобки и, словно испуганный карп, следом вынырнул сам. Сбил хлипкий стул, выдавил дверь и с бедой на никчемных руках побежал по осклизлой тропинке. Брошенный край провожал меня немо – туда, где вечерняя мать уже расстелила постель.

Фонарь за кустами мигал, будто в глаз ему что-то попало. Шик-шак, шик-шак – шамкали в коридоре чиненные-перечиненные часы. Я снова улегся на подушку, рядом с матерью, ухом к уху, и тихо сказал в потолок:

– Знаешь, сегодня я чуть не убил своего врага. Мог, протяни только руку. Но не убил. Все потому, что я трус?

Мать, похожая в темноте на русалку, шевельнула хвостом-одеялом.

– Все потому, что ты не хотел убивать.

– Нет, я хотел. Много-премного лет… будь у меня хоть какой-нибудь шанс…

– Значит, теперь ты простил его, мальчик.

Шик-шак, шик-шак… когда же это случилось? Когда я жалел его, мерзлого, в минус десять, и отпаивал кипятком? Когда мыл и кормил, и водил на цепи погулять? Когда вспоминал про часы и ушанку, и про Кощея с авосечным мясом? Когда Мелкий швырялся картошкой, а этот меня защищал?.. А может, сегодня, когда он пропал и снова нашелся, уже очень мой, нелепый и гнусный, но мой?!

Да надо ли, надо ли знать.

Я поднял колени к груди, прижал их руками и закачался как поплавок. Шик-шак, шик-шак… Выходит, и правда простил. Спустя десять мертвых, утопших у берега лет.

А значит, прощенному Хассу пора уходить из Берлоги. Пора уходить от меня.

Утром в доме пахло борщом, тем самым, моим любимым. Мать звенела в кухне посудой, крошила укроп и петрушку, с хрустом ломала длинные макароны. Я вылез из одеяла, в трусах и футболке, встал голыми пятками на пол. Времени было почти что двенадцать, уже очень много часов Хасс просидел без присмотра. Вчера я удрал из Берлоги, бросив замки на столе. Конечно, никто не придет, и сам он с цепи не сорвется, но так оставлять его тоже нельзя. Нельзя вообще оставлять.

Солнце брызнуло сквозь стекло терпким подсолнечным маслом. Я стоял, весь в горячих каплях, и согреться никак не мог. За стеной у соседей вслух читал книгу ребенок – так заунывно, будто молился. Мне тоже хотелось молиться, но как это делают, я никогда не знал. Знал я, и точно, одно: Хасса нельзя оставлять. Да, с полпинка его тоже не выгонишь. Там, на цепи, в холодном сарае он держит хвост ариадниной нити – нити, ведущей к поруганной Ане. Он просто так не уйдет. «Заблудить» его в городе – тоже не выход. Ведь до Берлоги, на воле, Хасс натворил всяких бед. И теперь, если город сглотнет его снова, он натворит их еще и еще. Скинуть ментам, Климу с прищуренным глазом? Тут же начнутся вопросы – где подобрал, да как умудрился доставить в участок. А этих вопросов мне было вовсе не нужно… Я задернул тяжелую штору, и прижигать меня, не согретого, сразу же перестало. Зяблик, – сказал я себе, – хочешь не хочешь, до темноты надо выдумать ловкую штуку, чтобы к полуночи Хасс из Берлоги исчез навсегда.

Ближе часам к пяти, когда я наелся борща и уже надевал ботинки, в дом явился Песочный. Матери он принес гиацинты и небольшой пакет светлых, в пупырышек, огурцов. Меня же увел от двери и крепко схватил чуть выше левого локтя.

– Зяблик, как хорошо, что ты здесь. Тесты проверили! Кирюха звонил, просил отыскать тебя поскорее.

Тесты я сдал дней пятнадцать назад. Где-то пришлось повозиться, но у Петра я возился куда энергичней. Сделал я это без всякой охоты, просто чтобы Песочный не обижался, и результатов, конечно, не ждал.

– Ты молодец! Баллы огромные, Кирюха кричит – дайте мне вашего головастика, мы с ним до Марса дойдем.

Но я не хотел на Марс. Я хотел остаться один и выдумать ловкую штуку.

– Анна, послушай! Сын у тебя – юный гений. Кирюха его забирает со всеми потрохами. Но решать нужно срочно и ехать буквально на днях.

– Я никуда не поеду.

Песочный кинул на мать умоляющий взгляд и подтащил табуретку.

– Сядь, не спеши. – Он надавил мне на плечи. – Подумай, там же клондайк! Черпай горстями, а где начерпал – не иссякнет! Пробовать надо. Не приживешься – и ладно, здесь твое место никто не займет. А вдруг приживешься, Зяблик? Нет, лучше не так… заживешь!

– Он прав, – мягко сказала мать. – Я стану скучать по тебе, но не вечно же нам… Ты у меня не такой, как другие. Дорога твоя – только вверх. Не пропусти эту дверь, мальчик, раз уж она приоткрылась. Когда еще будет другая…

– А о матери я позабочусь, клянусь тебе, парень. Силы-то есть. – Песочный согнул руку, и набитые на ней шестеренки вздулись, словно монтажная пена. Я вспомнил, как эта рука держала за горло тощего папку Мелкого, и вдруг захотел рассказать Песочному всё. Правильный человек, он судил бы по совести, очень неловко, но просто и верно. Только зачем ему это, правильному человеку? Вот же, стоит, пасынком вроде гордится. И что, надо влезть, разломать, матери счастье попортить? Нет, милый Зяблик, из силков ты всегда выбирался сам. Вылезешь сам и теперь.

– Ладно, – я встал с табуретки, – к вечеру будет ответ. А сейчас мне пора, извините.

Слабая тень ловкой штуки, кажется, заиграла где-то на дальней стене.

До заката оставалось часа полтора, и я дворами, не торопясь, двинулся к Брошенному краю. Солнце, уже присевшее за крыши пятиэтажек, мягкой кистью мазало головы кленов и тополей. На скамейках судачили старухи, еще не сменившие зимних пальто, и скрипучие их голоса метались от дома к дому. Ближе к Бакунина старухи иссякли, зато появились оленьи пугливые мужички. Не глядя на меня, они почти пробегали мимо, и в пакетах у них что-то неясно бренчало.

У винного магазина – на нем так и было написано: «Винный» – толпились ханурики в кепках, немолодые и сильно помятые.

– Михалыч! – крикнул один и помахал четырехпалой рукой.

– Кусков, отвали! – ответил ему женский голос, знакомый, но явно не ближнего круга. Я обернулся и понял: Кускова послала худая и хмурая Нинка, мать моего непутевого Мелкого. Рядом с ней полз Михалыч, драчливый некогда папка и муж. Одеты они были плохо – бедно и неопрятно. Михалыч хромал на правую ногу, и Нинка почти тащила его на себе. Кусков подхватил приятеля под руку, Нинке сказал: «Верну через айн момент», – и оба они тут же скрылись в полуподвальном «Винном».

Нинка вздохнула, потуже перевязала платок и побрела к залитой солнцем лавчонке. Села, зажмурилась, сумочку из кожзама крепко прижала к себе. Я пристроился рядом, тихо сказал:

– Здравствуйте, Нина!

Она всполошилась, сдвинулась в сторону и зашипела:

– Снова здорово! Чего вам неймется? Мирно живем, отец Митьку пальцем не тронул. Ходят все, ходят, ноги еще не стоптали?

– Просто спросить захотел, как дела.

– Нет у нас дел! Я на работе цельные дни, отец вечно дома. Сегодня вот растолкала, а так лежит и лежит.

– А разве он не устроился на завод? – удивился я.

– Кто его позовет, на завод-то, – горько хмыкнула Нинка, – нога у него, еле ходит. Такие дела, а вам все неймется.

– Но откуда тогда у Митьки новые вещи? Смартфон дорогой, сапоги…

– Ты что, полоумный? – Она поднялась. – Сначала дадут, а потом начинают.

– Да кто ему дал? – Я тоже вскочил, и Нинка попятилась, спрятав за спину сумку.

– Ты и папаня твой оглашенный. Скажешь, не так? Или спасибы пришел получать? Ну спасибов-то не дождешься. Мы люди гордые. Митьке давали – пусть он вам в ножки и падает. Коля, елки ж ты тридцать!

Хромый Михалыч застрял на лестнице «Винного», и Нинка по желтым мать-и-мачехиным головам ринулась его выручать.

Ну и дела, – думал я, шагая к разбитой спортивной площадке, – эким крестиком Мелкий нам вышил. Мне заливал, будто папка всего накупил, папке и мамке – что я. А по факту его прикормил кто-то третий, да так хорошо, что Мелкий о нем никому не сказал. Может, Песочный, папаня мой оглашенный? Судя по «ходят все, ходят», Михалыча-то он проверял. Мог бы мальчишку одеть заодно. Но телефон, и такой дорогой… К тому же заставить Мелкого врать – не в стиле папани, уж как ни крути. Я стал вспоминать, когда первый раз видел вещи на Мелком. Похоже, в начале весны – он явился мириться в новых сапожках и неуловимо чужой. Ладно, всему свое время. Сейчас важен Хасс, а после я разберусь, кому продал душу мой маленький друг.

Площадка с ямой, некогда полной песка, и ржавыми тренажерами была застелена чем-то черным и мягким. Я пробежался от края до края и встал под кольцом с истерзанной ветром сеткой. Небо густело, криво расчерченное, птицы с реки вспарывали его как ветхую ткань. А что, если так?.. По темноте я выведу Хасса в подвал на Бакунина. Дома расселены, дикие там не живут, местные из приличных ночью и носа не сунут. Когда-то подвал был закрыт на замок, но его давно сбили, а дужки остались… Хасс посидит, ничего, он привык. Я же сбегаю к таксофону, позвоню по ноль два, или что теперь набирают. Пропищу: ужас-ужас, крики в подвале, чьи – знать не знаю, но испугалась, может, кого убивают. Трубку повешу, и всё, дальше – пускай менты. С нашей семьей Хасс расплатился по полной, пусть и другие спишут с него свое.

Город, серый, словно присыпанный пеплом, уже по-ночному холодный, громко захлопывал окна. До темноты оставалось около часа, и боковыми проулками я брел от Бакунина, где все оказалось в порядке, к Брошенному краю. Слушал курлыканье голубей, прикормленных местными бабками, грыз густо насоленную соломку и думал – думал о матери, незакрытом в подсобке Хассе, новом Митькином барахле и немного о том, как ночью следил за нами курильщик гадостных сигарет. Когда в кармане заиграл телефон, я услышал его не сразу, вернее, не сразу понял, что это мой. Звонил по всем пунктам виновный Мелкий, и я, не желая с ним говорить, нажал на красный кружок отмены. Но Мелкий тут же набрал меня снова. Сердитый, я гаркнул в охрипший микрофон:

– Чего тебе надо?

– Зяблик, – сказали на той стороне, – тут у нас что-то не так. Двери открыты, и первая, и вторая. Павел орет как больной, я от дороги услышал. Ты бы пришел поскорее, мало ли, вдруг чужаки шуровали?

– Внутрь не заходил?

– Нет, я теперь без тебя ни ногой. Видишь, звоню… я хороший?

– Слушай, хороший, там на столе – два замка и ключи. Двери запри, лучше обе, и меня подожди. Уяснил?

– Да, – голосок его дрогнул, – я постараюсь…

Никто в Берлоге, понятное дело, не шуровал. Хасс раскричался сам по себе. В прошлую ночь он умер два раза: сначала когда потерялся, и позже – подставив зверенышу грудь. Любой бы орал как больной. А Хасс – он без того сильно хворый, такому орать и орать. Проверить, однако, не помешает. Я сунул в карман телефон и по прямой, через грязные пустыри, рванул к испускающей вопли Берлоге.

Слышно и правда было с дороги. Усталый, рыбьи хватающий воздух, я ненадолго остановился. Ни шагов, ни возни возле дома, только Хасс завывает, как запертый в доме пес. Я двинулся по тропинке, увидел закрытую дверь – хоть за это спасибо, Мелкий, – и понял вдруг, что воет Хасс не в подсобке. Крики, без всяких сомнений, неслись из первой, моей, комнаты.

– Черт подери! – Заминая кочки проросшей осоки, я побежал к времянке.

Замок висел как положено – вставленный в дужки, закрытый, но ключ из него вынут не был. Словно Мелкого кто-то спугнул, кто-то большой и опасный, иначе он так просто бы не сбежал. Я снял замок и потянул осторожно дверь.

Хасс, в штанах, но без майки, со сжатыми кулаками стоял на всклокоченном топчане. Глаза он зажмурил, а рот распахнул во всю ширь. Звук, объемный и громкий, рвался наружу, и непроглоченные слюни вяло стекали по подбородку. Прихватив со стола молоток, я заглянул в подсобку – проверить, нет ли чужих. К счастью, никто там не прятался. Лишь валялась, раскинув потертые уши, шапка и свисала с верстака длинная Хассова цепь. Оба ее наручника были раскрыты как клешни сердитого краба.

Бух! – в первой комнате хлопнула дверь. Следом за бухом шаркнуло по косяку и послышалось краткое «чик». Кто-то снаружи вставил в дужки замок, новый, не мой, и защелкнул его, отрезая меня и Хасса от уличной тишины. Я выскочил в комнату и закричал:

– Кто там? Открой!

В ответ только хрустнул гравий под чьей-то тяжелой подошвой. Я бы не услышал его, этот хруст, но Хасс перестал вдруг орать. Он слез с топчана, оскаленный, мутноглазый и, не меняясь в лице, отвесил мне тяжелую оплеуху. Затряс рукой, как от боли, и закричал:

– Нет, не хочу, не хочу, не хочу!

С горящей щекой и снегом перед глазами я дернулся в сторону. Потянул на себя край стола и крепче сжал молоточную рукоять. Хасс помотал головой, фыркнул и, схватив за сидение стул, принялся расколачивать спинку о край топчана.

– Эй, – хохотнули за дверью, когда Хасс, подустав, снова залез на топчан и завыл, – неужто попался наш Зяблик? Точно, попался! Зяблику нынче каюк.

Голос я сразу узнал – наглый, тягучий, с тонкими, еле слышными нотами страха. Узнал и треснул молотком по столу – так, что крошево щепок глухо ссыпалось на пол.

– Чего тебе надо, Ситько?!

– А-у-а! – отозвался Хасс и зашлепал ладонями по голому животу.

– Сатисфакции! Знаешь такое слово? – хмыкнул за дверью белобрысый.

– Я предложил дуэль! Но ты же струсил и не пришел.

– Глупость твои дуэли! Старьевщина! Я выиграл у тебя и так.

Хасс прислушался к его голосу, соскочил с топчана, всем телом прижался к двери. Зарычал в неширокие щели, и Ситько, испуганный, отшатнулся.

– Открой! – крикнул я хрипло, а он ответил издалека:

– Не сейчас. Вот помнет тебя твой больной, так, немного, не до смерти, тогда и открою. Будем в расчете на вечные веки!

Выбить дверь у меня все равно бы не вышло. И я, опрокинув стол – ножками на Хасса, сел между стенкой и пахнущей влагой столешницей. Мой больной вышел из-под контроля. Тяжелый, откормленный, он и правда мог бы помять меня, словно картонную куклу. Ситько отстегнул его от кольца, раззадорил, довел до истерики, и теперь… Но как белобрысый сюда проник? Без провожатых он точно бы не дошел. Наши-то злые, ежели кто чужой – сразу бьют без разбора. Значит, его вели. Мало того, сперва доложили, что в Берлоге скрывается Хасс. Странно, ведь белобрысый мог меня просто сдать. Звоночек в ментовку – и наглая птичка зяблик уже не поет по утрам. Сладкая, славная месть. Но, может, все еще впереди? Сначала – увечья, потом и звонок?

Хасс застучал кулаками по запертой двери. Взвыл, запрокинув голову:

– Колбаса-а-а! – фыркнул и повторил чуть потише: – Колбаса, колбаса, колбаса.

Надо сложить два плюс два. Крышанул белобрысого тот, кто знал про Берлогу и знал про берложного Хасса. Кто клялся меня не предать и курил прошлой ночью вонючие сигаретки. Шел за нами, курил и знал, что через сутки в мой дом приведет врага.

– Жир! – крикнул я. – Веселишься? Давай, веселись! Но поверь, я здесь сдыхать не намерен. Чуток погоди, и будет тебе карусель.

– Жир? – рассмеялся Ситько. – Какой там жир – суповой набор, и не больно-то дорогой. Раз шоколадка, два телефончик, кое-что из одежки, и кожа с костями – уже мои. Все в этом мире можно купить и продать, даже твоих дружбанов. Прав я, Митяй, или нет?

И тут, словно углем на холсте, небрежно и широко, чья-то рука принялась рисовать. Мелкий. Вчера он стащил ключи от наручников, сегодня с Хасса эти наручники снял и мне позвонил: Павел орет как больной. А раньше, еще в феврале, он продался Ситько за шмотки и телефон.

– Мелкий, ну ты и дерьмо…

– Колбаса-а-а! – Хасс повернулся ко мне и погрозил кулаком.

За дверью же всхлипнули, словно глотнули из таза чаю, и заревели:

– Э-э-й! Ты обещал! Обещал, что не скажешь ему! Игорь, зачем ты сказал?!

Они повозились, враг и предатель, а после второй заревел еще громче:

– Зяблик, ты сам виноват! Ты разлюбил меня, выбрал его. Павла ты выбрал! Я-то старался, хороший был, следил за кем надо, печку топил, сливы тебе принес, помнишь? Зяблик! – Он подавился слезами. – Если б ты Павла прогнал, то ничего б не случилось!

– Не хочу! – поморщился Хасс, услышав его голосок. – Не хочу, не хочу, не хочу!

Отлепился от двери и подбежал к ощетинившемуся столу. Рыкнул, вцепился мне в горло – некрепко, но воздух перехватило – и забубнил:

– Раздавлю колбасу, раздавлю, раздавлю, раздавлю…

Я пнул обеими ногами столешницу, и та шлепнула Хасса в пузо. Шлепнула, видимо, больно, и он отпустил мою шею. Обиженный, принялся столешницу колотить, и на руках его проступила кровь.

– Хо-хо! – оживился Ситько. – Кажется, наших бьют?

– Зяблик, ты как? – снова заплакал Мелкий.

– Идите вы оба! – гаркнул я и медленно двинулся к двери в подсобку.

Она не запиралась изнутри, но с той стороны на ней была ручка. И если в ручку просунуть швабру… вот эту… скорее… пальцы схватили гладкую палку.

– Телячья колбаска! – Хасс затрясся так сильно, что все его складки желейно зашевелились. – Колбаску крошить!

Он ринулся в угол, отрезав меня от подсобки, и плюхнулся на колени. А когда встал опять, в руке его слабо поблескивал нож. Тот самый, который вчера я вышвырнул в первую комнату.

– Павел! – сказал я строго. – Выброси нож! Слышишь? Бросай!

– Нож? – обрадовался Ситько. – Надо же, птичку нафаршируют.

– Бросай! – повторил за мной Хасс и два раза топнул ногой.

Я кинулся к топчану, схватил одеяло и замотался в него, выпростав только руку с молотком. Если он и ударит меня, то сразу насквозь не пробьет.

На матрасе остался лежать разноцветный листок. Все тот же. Мать, молодая, с сиренью в руках. Мать. Молодая. Добросить до Хасса, а там уже как повезет… Не выпуская молотка, я подцепил снимок и тут же сделал вид, будто выронил его. Выронил так удачно, что он, пролетев метра два, приземлился почти возле Хассовых ног. Хасс рванулся за ним, схватил и со стоном «стыдно, ой, стыдно» стал, словно поклевывая, целовать.

– Павел, – шепнул я чуть слышно, – кто это?

– А…я…

– Верно. Аня велела тебя привести. Скоро, сегодня… Если не будешь драться.

Нож опустился, и Хасс, прижимая к себе бумажную мать, выдавил снова:

– А…я…

Выдавил и разрыдался, горько и вовсе без слез. Я поднял руку, свободную от одеяла, и он также поднял свою. Я заскакал, как мартышка, и он, вдруг сменив плач на хохот, тоже принялся прыгать. Я бросил молоток на матрас, и Хасс, чуть помедлив, подошел к топчану и нехотя отпустил нож.

Когда закрытый и безопасный нож лег мне в карман, я выдохнул Хассу в ухо:

– Пойдем через час.

Он просиял и грузно осел на выстывший за ночь пол.

Итак, одна задача была решена. Оставалось лишь выгнать отсюда этих. Скоро стемнеет, и, если они не уйдут, ловкую штуку мне провернуть не удастся.

Я схватил останки стула и с размаху треснул ими о стену. Хасс засмеялся и взвизгнул:

– Круши!

– Нет! – плаксиво ответил я. – Не надо, не надо! – и снова бабахнул стулом, на этот раз о топчан. Хасс зарычал и поднялся. Я помотал головой, мол, не надо, сиди, и он опустился обратно.

– Хватит, убьешь! – Я побежал, спотыкаясь. – Нож положи, слышишь! Нож положи!

– Но-о-ож! – оскалился Хасс и застучал кулаками по перевернутому столу.

Снаружи опять завозились, и Мелкий, совсем рядом с дверью, крикнул:

– Игорь, открой! Он же убьет, понимаешь?! Я его знаю, он сумасшедший, может убить просто так!

– Брысь, мелкота! – оттолкнул его белобрысый. – Рано еще, рано, рано.

– Ключ! Дай мне ключ! – Мелкий почти визжал. – Был не такой уговор!

– Слушай-ка, отвали! Делаю, что хочу. Ты ведь свое получил, стой теперь тихо, не вякай!

Я швырнул на пол стул, а Хасс, улыбаясь, пакостно прохрипел:

– Вот тебя, паразит!

– Не надо, не на… – Я застонал и рухнул рядом со стулом.

Хасс ликующе завопил. Кивнув ему, я приложил к губам палец – молчи.

Берлога затихла, как выжженный от корней до макушки лес.

– Убил? Слышишь, убил… – Мелкий царапал дверь и тоненько, бабьи скулил. – Зябличек, миленький, как ты?

Я оттопырил руками уши и высунул свернутый трубкой язык. Хасс, гогоча, тоже начал кривляться. Смех его, грубый, трескучий, звучал по-киношному жутко.

– Передержали, – сказал белобрысый и громко, испуганно хрюкнул. – Кажется, правда, того… Валим отсюда, Митяй.

– Как валим? А Зяблик? – Мелкому в голос словно набили гвоздей. – Доктора надо, этого… дядю Дениса!

– Какого Дениса, придурок?! Мы человека… ох, что же делать теперь… что делать…

Хасс поднялся, шагнул надо мной и яростно прохрипел:

– Дверь поломаю и съем.

– Плохо-то как… – Ситько чуть не плакал, – надо скорее валить. Эй, ты звонишь, что ли, дятел? Ну-ка, отдай! Дай телефон, я сказал!

– Я не отдам, – заартачился Мелкий, – надо кого-то позвать.

Тут же они засопели, но длилось это недолго. Видно, Ситько сразу Мелкого победил.

– Слышь, разбежались. И никому! Если узнаю, что проболтался – во, придушу, как цыпленка.

– Ключ хоть оставь! – крикнул осипший Мелкий.

– Да уходи ты! – долетело из-за кустов, и – тух-тух-тух-тух – белобрысый рванул по тропинке.

Когда шаги его стихли, Мелкий снова принялся звать:

– Зябличек, Зяблик, ответь!

Но я не хотел отвечать. Тогда он тяжелым камнем принялся бить замок. Бил и рыдал:

– Зябличек, миленький, я же боюсь… он меня это… сожрет. Сам ведь сказал, что сожрет. Ножиком – пыр, на кусочки… Зябличек, в телике говорили… дядя один всех пырял, а потом – на кусочки и ел…

Он стучал и стучал, а я, развалившись на грязном полу, думал о бегстве Ситько. Бегстве позорном, с подмоченными штанами. Хасс же, вдруг отупевший, печальный, сидел на краю топчана и гладил любимую Аню.

Банц! Банц!

– Зяблик, чуть-чуть обожди… еще две минутки!

Я подвернул под себя одеяло и выдохнул длинно, как паровоз. Все-таки наша дуэль с белобрысым Ситько состоялась. И я ее выиграл – честно. Хотя и немного приврал.

Замок отвалился. Мелкий радостно вскрикнул и запыхтел в приоткрывшуюся щель:

– Я иду, Зяблик. Вот сейчас, совсем уже иду. Страшно мне… очень…

Он рывком распахнул дверь и встал, защищаясь – весь зареванный, с камнем в руке. Увидел Хасса на топчане и меня на полу, вполне себе живого. Увидел и налетел, словно нашел дорогой кошелек.

– Зяблик, ты ранен? Что он сделал тебе, скажи!

– Да ничего не сделал, отстань. – Я оттолкнул его и сел, потирая ушибленное плечо. – Подыграл он мне, чтобы вас, дураков, развести.

– Как это? – опешил Мелкий и покосился на Хасса.

Тот сидел, безучастный, слегка раскачиваясь по дуге.

– Да так, сладили мы с ним, договорились. Я ему одну штуку, а он… Впрочем, дело не твое, Мелкий. Нет у тебя здесь дел.

Он хлюпнул носом и посмотрел на меня как обделавший коврик щенок.

– А ты точно не ранен? Может, дяде Денису звонить?

– Дядю Дениса не трожь, он тут ни при чем. А что этот… новый спонсор… давно ли про Хасса знает?

– Не знает вообще ничего! – Мелкий схватил меня за рукав. – Он все спрашивал, с кем ты общаешься. А я сердился на тебя, ну и сказал, что в домике друг твой живет сумасшедший. Только кто – не сказал, честное слово! Игорь взял и придумал. Разозлим, говорит, психа-то этого, он на Зяблика нападет. Обдерет немного. Зяблик тогда прогонит его навсегда. А я так хотел навсегда, понимаешь? Чтобы вдвоем нам остаться, как раньше!

– И что же, Игорь не видел его, когда злил?

– Он злил?! – хохотнул Мелкий. – Да Павел как завыл из подсобки, он сразу перетрухал. Иди, говорит, сам, я пока тут подожду. Видишь, Зябличек, я не предал тебя! Ну то есть это… не до конца… – Он сник, и крупные слезы покатились ему на шарф.

Хасс заворчал, заерзал и принялся яростно чесать голый живот. Я встал, накинул ему на плечи одеяло и, не глядя на Мелкого, спросил:

– Ключи от наручников где?

– Вот. – Он вынул ключи из кармана и положил на топчан. – Зяблик, прости меня! Ты же такой хороший… ты умеешь… Прости! Как я буду один-то? А ты сам – как будешь?

Холод вползал в открытую дверь, гладил нам ноги. Воздух серел и, казалось, взбухал, словно опара в кастрюле. Мелкий подошел и ткнулся в мое бедро.

– Я без тебя пропаду.

– Пропадом пропади! – захрипел вдруг Хасс и концом одеяла с размаху мазнул Мелкого по лицу. – Пропадом, злой гаденыш!

Разгуливать Хасса было совсем ни к чему, и я опустился перед Мелким на корточки. Глядя снизу вверх, сказал:

– Иди домой. Как-нибудь все образуется.

– Ты простишь? – спросил он.

– Да, – соврал я.

– Докажи.

– Ладно. В десять вечера жди меня на Бакунина, дом двадцать пять, у первого подъезда. Поможешь кое в чем.

– Хорошо, Зябличек! – заулыбался Мелкий. – Я приду, я сделаю все, что скажешь!

Он на пару секунд сдавил мою руку и выбежал, словно маменькин сынок, не наказанный толком за сожранное варенье. Хасс матерно проворчал ему вслед и плотнее закутался в одеяло.

Ловкая штука под занавес дня приняла идеальные формы.

Фонарик полоснул по стене, и в луче его мелькнула табличка: «Бакунина, 26». Мы зашагали вдоль дома – я и Хасс, тепло одетый и снова пристегнутый ко мне наручником. Вход в подвал был в самой середине, со двора, где валялись автомобильные покрышки, полугнилые коробки и прочий крупный мусор. Сейчас, в темноте, они напоминали надгробья, разбросанные по старому кладбищу. Хасс шел за мной покорно, то ли потому, что верил в Аню, то ли просто отупел от избытка впечатлений. Выглядел он сильно так себе – небритый, с более обычного скошенным ртом и разбитыми руками.

Я посветил на дверь подвала. Все то же – дужки на месте, замка нет. Дверь открылась со ржавым скрипом, изнутри потянуло сырым и затхлым.

– Идем! – позвал я Хасса, и тот безропотно стал спускаться по склизким ступенькам.

Внизу я снял наручники и сунул их в рюкзак. Освобожденный, Хасс немного оживился и даже спросил:

– Где Аня?

– Там, – махнул я в черную глубь.

– А бабка? С усами бабка, мать моя, где?

– Тоже там, иди.

– А ты, малец, чей будешь? – прищурился Хасс, пытаясь что-то вспомнить.

– Ничей, мимо шел. – Я последний раз взглянул ему в глаза и выключил фонарь. За восемь секунд мне удалось взлететь наверх, а еще через шесть защелкнуть прихваченный из Берлоги замок. Ноги меня едва держали, и я сполз по стене в колючую, кем-то остриженную траву.

– Ай-ай-ай! – закричал вдруг запертый Хасс. – Не вижу, не вижу совсем! Помоги мне, малец! Врача, врача позови!

Он ощупью, явно на четвереньках, поднялся по ступеням и зашептал:

– Ноль три позвони, маме моей. А я тебе денежку дам. Где ты, малец? Где ты?! Не уходи!

– Прости меня, Павел, – сказал я беззвучно, – нам по-другому нельзя. – И, зажав поплотнее уши, побежал на проспект, к двадцать пятому дому. Я бежал, громко топал, но сквозь ладони и топот слышал горькое: «Где же ты, где ты, малец?..»

На Бакунина вдоль домов горел свет. В самих же домах, еще крепких, с целыми стеклами, было черным-черно. Возле двадцать пятого, с самого края, под фонарем, стоял на тонких ножках крутолобый таксофон. Рядом с ним Мелкий, одетый как на слежку, играл на сотовом в какую-то игру. Телефон был прежний, кнопочный – тот, что подарил ему я. Интересно, если бы Ситько не отобрал у него свой…

Услышав шаги, Мелкий поднял голову, и подбородок его сделался бледно-голубым. Привычный нескладный Мелкий – такой же, как раньше, вот только совсем не мой. Я снял трубку, гладкую, с кругляшками на концах, и послушал, есть ли гудок. Гудело исправно. Что же, еще одно усилие, и моя многолетняя муть рассосется как туман от солнечного тепла.

– Значит, так, – я взял Мелкого за шкирку, – слушай и запоминай. Сейчас ты позвонишь ментам. Скажешь: на Бакунина, двадцать шесть, кто-то орет в подвале. Пусть приедут и заберут. Больше ничего! Сделай вид, что связь прервалась.

– А кто там орет?

– Кто надо.

– Ты… ты запер там Павла? – спросил недоверчиво Мелкий. – Ты… его отдаешь?!

Отрицать было глупо, и я кивнул. Мелкий запрыгал, счастливый, словно ему обещали велосипед. Потом вдруг охнул и потянул меня за штанину:

– Дверь там плохая, Зяблик. Я знаю, я лазал. А если он убежит? Толстый, может и выбить!

– Вот и звони поскорее. Чем раньше его возьмут, тем лучше.

Мелкий схватил трубку, а я набрал 112 и прошептал:

– Скажи, пусть с полицией соединят.

Конечно, я мог бы справиться и сам. В одиночку всегда лучше, чем с кем-то еще. Но ведь кричать девчачьим голосом: «Дяденька полицейский!» у меня все равно бы не вышло. По сути, Мелкий – теперь уже Митяй – запутанный, проданный за недорого, избавил меня от лишнего риска. Он сослужил последнюю службу, и я отправил его домой – мечтать, как круто мы заживем. Вдвоем, без всякого Павла. А сам, натянув капюшон, побрел по Бакунина к центру.

Смотреть, как менты забирают Хасса, мне было бы слишком тяжело.

Город, по краям съедаемый тьмой, в сердцевине еще светился. Сновали машины, работали заведения, и люди в канун воскресенья неспешно прогуливались перед сном. Я купил в ночнике бутылку воды и выпил почти половину. Идти стало легче, словно с ног моих сняли гигантскую паутину. На остановку приехал автобус, шумно вздохнул и раздвинул скрипучие двери. Я посмотрел в его окно, желтое от ламп, и до хруста сжал бутылку. Там, в автобусе, «на колесе», читала толстую книгу она. Девочка, так похожая на мою молодую мать. Шестнадцатилетнюю, с белой сиренью в руках.

В наши семь она тоже была похожа на мать – в пышном платье и с бантом, вот только не в сандаликах, а босая. И волосы чуть светлее – спелый каштан. Тогда, в наши семь, она шагнула из тени, ко мне, и луна, просунув язык в окно чердака, лизнула ее в лицо…

Мать, веселая, с руками, перепачканными мукой, лепит вареники с вишней. Подходит Хасс в короткой футболке и дышит в покрытый косынкой затылок. По кухне плывет запах кислого пива. Ширинка на брюках Хасса гнется крутой дугой.

Я его ненавижу.

…

Толкаясь, варятся в ковшике белые яйца. Хасс стоит над ними с секундомером. Две с половиной минуты. Я несу к столу стопку тарелок. Спотыкаюсь, и верхние две с грохотом падают на пол. «Дыра!» – огрызается Хасс и кидает мне куцый веник.

Я ненавижу его.

…

Хасс, расхристанный, злой, тащит за волосы мать. Медвежьи рычит, требует, режет тупым перочинным ножом. Я ненавижу и грызу до костей его толстые руки.

…

В палате со мной никого, только капельница, похожая на бесклювого журавля. Простыни в мелкий цветок, каша на тумбочке – пшенная, желтая. Пахнет клубникой – нянечка вытрясла в кашу несколько ягод. Булка намазана маслом, сверху – кусок колбасы. Я не ем третий день. Я ненавижу и громко клянусь отомстить.

…

Ночь. Сад с круглосуточными спит под моими ногами. Я выше всех и ничего не боюсь. На чердаке хорошо, пахнет сухим молоком и деревянной стружкой. Слышу – что-то шуршит, вглядываюсь в темноту. Девочка в пышном платье, как на домашнем фото. Скрюченный, мятый урод в зеркале ее глаз. Я ненавижу урода и бью…

В свои шесть и два я надел крепкий панцирь, чтобы дожить до дня исполнения клятвы. Я набрал всевозможных оружий, посильных для моих еще хилых рук. И мне подчинялись, со страхом и без, с любовью и без любви. Порядок был только мой, и тот, кто этого не понимал, крошил об меня рога и молочные зубы.

А потом появилась она. Панцирь упал, и я, словно бабочка на булавке, затрясся от черной боли. Я умирал и, умирать не желая, ударил ее – нас – попавшейся под руку банкой с горохом. Затем, подобрав битый панцирь, я прожил еще девять лет. Жила и она, и годы спустя мы встретились на пустыре. Мальчик в сияющих латах, крепко сидящих на теле, и девочка на размытой дождем земле, с ужасом в серых глазах. Девочка как на домашнем портрете, только другом уже, с белой сиренью. Я подал ей руку и понял, что нужен, что плыть нам отныне придется напару. Ладно, – сказал я, бряцая железом, – наверное, это не зря. И взялся за лодочный руль…

Автобус еще раз дыхнул, захлопнул чахлые двери и тронулся с остановки. Девочка оторвалась от книги и посмотрела в окно. Живая, сильная, как и я, она уходила в открытое море. В ту ночь, когда Мелкий и дядя Ваня устроили нам спектакль, я решил рубить якоря. Вот так, не прощаясь, хотя в ту самую ночь прощаться не собирался. Однако все вышло неплохо. Кто знает, какие воды омыли бы нас, останься мы в Дачах вдвоем.

Теплый, оклеенный пестрым автобус давно покинул причал. А я все смотрел, как его огоньки качаются на рессорных волнах. Смотрел, и под куртку мою лезли тонкие ветки ночного морозца. Я остался без лат, один, причем теперь по правде и насовсем. Хотя… почему же один? Бутылка с наполовину отодранной этикеткой глухо шлепнулась в урну. Мне было куда и к кому пойти.

В доме у Бичо еще не спали. В гостиной и комнате Милоша, выходящих окнами на дорогу, горел яркий свет. Я прижал ухо к двери, зная, что ничего не услышу, и закрыл на минуту глаза. Стоит мне постучать – нашим, условным стуком, и Мария в домашнем платье выскочит в темные сени. Схватит за руку, втащит в дом, крикнет: «Зяблик пришел!» И мужчины на разные голоса ласково прогудят в ответ. Потом мы залезем под одеяло – Мария, быстрая, жаркая, и промерзший за вечер я. Станем друг друга томить, касаясь легко, словно детски, и все, что сошло с нужных мест, вернется на эти места.

Я постучал, и вскоре в зазор открывшейся двери выглянул Милош.

– Зяблик? Сейчас, погоди! – Стащив с гвоздя старую куртку Бичо, он выскочил на крыльцо. – Послушай, Машка уехала, далеко. Наверное, не вернется… Отец и братья не сердятся на тебя, но ты теперь как бы… чужой. Больше не приходи.

– Уехала? – Я схватил его за плечо. – Но почему?!

– Ваши дела, – Милош вздохнул, – мне не положено знать.

Сбежала! Мария сбежала, отрезав меня по живому. Не будет отныне ни горьких полынных ночей, ни пальцев, вползающих под рубашку, ни выкрикнутых «люблю», ни слез, ни упреков.

– Не спросишь, куда уехала? – Милош взглянул на меня, и я понял, что тайна удравшей сестры перечно жжет ему рот.

– Нет, не спрошу.

Он покачал головой.

– Значит, прощай, птица Зяблик.

– Значит, прощай.

Я спустился с крыльца и отошел за акацию, в темноту, чтобы Милош скорее меня потерял. Там подышал, достал телефон и выбрал из списка строчку «Песочный».

– Денис, это Зяблик.

– Ну, и что ты решил? – Он словно бы знал мой ответ.

– Можете брать билет. Когда вам угодно, хоть прямо сейчас.

Акация расшепталась, заныла от колкого ветра. Стала толкать меня – хватит, иди. Над изъязвленной дорогой зажегся медовый фонарь.

Я возвращался из Крыма. Домой.

Глава 14

Впусти меня

Скатерть, накрахмаленная как медицинский халат, жестким краем цепляла Алину за коленку. В пестрой салатнице под хохлому исходила паром желтая, с ямами от глазков, картошка. Еще на столе были хлеб и квашеная капуста с кровяными шариками клюквы. Лидия Васильевна, бабушка Жени, в черном обористом платье молча сидела перед пустой тарелкой. Она смотрела на стену – туда, где рядом с широким ремнем висел портрет ее густобородого мужа. В глазах, водянистых, с нитками сосудов, гуляло весеннее тепло. Или, скорее, предвестие тепла – какое бывает в начале апреля, когда ветер несет с реки приторный тинный запах. Напротив бабушки, почти на углу стола, тыкала вилкой в картошку худющая Женя. Кончик косы ее, заплетенной с «петухами», чиркал по красной тарелочной кромке.

Соседи в коридоре собирали детей на прогулку, и голоса их тонкими лезвиями взрезали комнатную тишину. Справа, за стенкой, кто-то звенел стеклом, будто впервые за много лет решил сдать накопленные бутылки. Ерзала, скрипела стулом Алина, но бабушка и Женя хранили свое молчание, словно вели разговор, ни для кого не ясный и никому не слышный. Когда в коридоре все стихло, Лидия поднялась, взяла с дивана книжку в мягкой обложке, погладила Женю по голове и вышла.

– Молиться станет, – вздохнула Женя, – за спасение благодарить. Да спасения их мне не надо.

Она бросила вилку и, как собака из миски, принялась жадно есть покромсанную картошку. Алина дала ей минуты две, потом спросила, не удержалась:

– Женя, где же ты пропадала?

– В разных местах. Знаешь, – она потянулась за новой картофелиной, – вот нам про Вареньку рассказали, и я подумала: как хрупка жизнь. Завтра умрешь, и все, уже ничего не увидишь. А у меня денег накоплено было. Садись в автобус, и – вжух! – кати куда хочешь, хоть до Москвы, хоть подальше. Я и решилась… катить. Записку оставила, в платье у бабушки, в левом кармане. А она платье – в стирку. Буквы слиняли, Женя исчезла, совсем. Кстати, исчезнувшей быть хорошо. Бабушку жалко, а так…

– Но деньги… они бы закончились у тебя. – Алина сдавила пузатую клюкву, и сок, розоватый и кислый, брызнул на чистую скатерть.

– Наверное, – Женя пожала плечами, – но это бы было потом. Они на вокзале меня нашли, в одном городке. Я хачапури в буфете ела, а тут полицейский. Идем, говорит, со мной, наездилась, хватит.

– Знаешь, а мне было страшно… думала, Хасс тебя изловил. И держит где-нибудь взаперти.

– Нет-нет, – Женя схватила тонкую жилку капусты, – он бы меня не тронул. Звери со мной смиреют, я слова шептальные знаю. Он голодный после зимы, это правда, только грех мой не больно велик. На один лишь звериный укус.

– А Варенька как же?! – почти рассердилась Алина.

– Варенька без греха, Зверь на нее и не взглянет.

– Нет никаких Зверей, Женя, хватит.

– Звери есть. А на Варю напал человек, и очень плохой человек. Таким ничего не нашепчешь, – она лизнула тарелку и улыбнулась, – надо бы чаю попить, как ты считаешь?

Пакетик плясал в белой чашке, как рыба, пойманная в полынье. Женя ждала, пока заварится крепче, и говорила:

– Я ведь Хасса-то чую. В начале весны во двор один забрела. Брошенный двор, нехороший. Как забрела, знать не знаю, что-то вело. Сугроб там был, высокий, в сугробе – следы. Гляжу я на них, а сердце будто заводное. Думала, ноги не выдержат, упаду. Но ничего, не упала.

– В группе «Мы ждем тебя, Х» мартовский пост был – об этом?

– Наверное, я уж не помню. Группу закрыли давно. Но мы с ребятами не теряемся, с теми, из группы. Пишем друг другу – о Хассе, да и вообще обо всем. Есть вот Гаврин Олег… Добрый, как Алекс, и очень красивый. Только живет далеко.

Алекс! Алина встала и выглянула в окно. Внизу, во дворе, он ждал ее на низкой скамейке без спинки. Ждал и хотел рассказать, до чего докопался, пока Алина была под арестом.

– Бабушка скоро вернется, – Женя сложила посуду на круглый поднос, – надо помыть, а то заругает. Иди, Алекса забирай – сидит там один, бедняжка.

– Да, хорошо. А тебя накажут… за этот побег?

– Думаю, нет. Бабушка рада, что я нашлась. Старым не нравится без молодых.

Алина кивнула и так же, как прежде Лидия, погладила Женю по голове. Потом сняла со стены ремень и спрятала в свой рюкзак.

– На всякий пожарный. Мало ли, у кого загорится.

Саша ходил по площадке, разлинованной тенями турников, и слушал музыку – к смартфону из-под вихров тянулись тонкие провода наушников. Большой, упакованный в черное, издалека он казался опасным. Алина же знала, что этот человек ее никогда не обидит. Вот бы забыть сейчас обо всем и побежать к нему, и ткнуться носом в жесткую куртку, и гулять дотемна, срывая первую мать-и-мачеху. Но так на войне не бывает.

Она миновала узкую улочку и по скрипучим камням пошагала к центру площадки. Саша поднял голову, вынул наушники и крикнул, размахивая руками:

– Хасс тебе не отец!

– Откуда ты знаешь? – так же громко спросила Алина.

– Расследование провел. Все точно, не сомневайся! Твой отец – Павел Петрович Седов, он существует, он в городе, и я его видел.

– Видел?! – Алина встала на острый камень и, чертыхнувшись, чуть не упала на Сашу. – Где и когда?

Саша под локоть отвел ее к карусели, бережно усадил в узкое желтое кресло. Сам опустился на корточки рядом. Посмотрел снизу вверх и, словно умылся, потер ладонью лицо.

– Сейчас расскажу, погоди… Пока тебя не было, я сходил на завод в отдел кадров. Подумал, у нас ведь все как-то с заводом связаны, вдруг и твой отец там работал. Но, сказали, с тех времен никаких архивов. Я разнылся: ну посмотрите, может, хоть что-то, отца подруги ищу, семейная драма. Тогда одна тетка, пожилая уже, спросила фамилию. И представляешь, оказалось, что у них в отделе кадров лет семнадцать назад работал некто Паша Седов, и его-то личное дело как раз сохранилось. В общем, я расстарался, дали мне его почитать. Два адреса в деле: прописки и проживания. Один – Металлостроя, дом четыре, другой – Космонавтов, одиннадцать, и квартира твоя, Алина. Слышишь, твоя!

– Продолжай. – Она проглотила сухой комок и приложилась щекой к нагретому солнцем поручню. – Ты правда видел его?

– Да. Соседи с Металлостроя сказали, что Павел, хозяин, квартиру сдавал много лет. А в августе вдруг вернулся. Дальше все просто: я подождал у подъезда и убедился, что он и правда на месте. Там, в личном деле, и фото было. Вот оно, посмотри. – Саша включил смартфон, и с экрана, блеклого на ярком свете, на Алину взглянул человек. Темноглазый, с русыми кудрями и ямочкой на подбородке. Отец.

Алина толкнулась ногой и поехала по кругу – от человека. Карусель мявкнула, словно ей прищемили хвост, и, сделав полоборота, намертво встала. Саша, ни слова не говоря, прошел по дуге и вложил смартфон в Алинину руку. Отец. И некуда убегать. Подкрутив на экране яркость, Алина вгляделась в чужое, актерски правильное лицо.

Вскоре она поняла, что лицо не совсем уж чужое. Так же, как у самой Алины, тянулись вверх внешние уголки глаз. Линия губ, широкая, чуть лягушачья, тоже была точь-в-точь как у дочери. Высокие скулы, волосы крупным вьюнком, тонкие девичьи брови… Папа из детских снов. С запахом каши и мятного табака. Владелец собаки и удочек разной длины. Затюканный мамой до бегства на долгие годы. Обидевший маму и, в общем, ее не любивший. Пришедший за новой любовью – любовью подросшей Алины. И все это важно – настолько, что хочется плакать и гладить экран почти деревянными пальцами. Бежать через город, насквозь, петь очень странные песни. Спрятаться в три одеяла и никому ни о чем не сказать. Важно. И все же важнее всего этот спасающий крик: «Хасс тебе не отец!»

Проехав второй полукруг, теперь уже вместе с папой, Алина встала на твердую землю. Саша спросил ее:

– Как ты?

– Нормально. Ну то есть совсем не нормально, но дышится хорошо.

– Тогда еще вот что. Не знаю, зачем тебе это нужно, но раз уж я разузнал… У Хасса и правда жена есть и дочь. Квартира на Космонавтов, номер дома не помню, в смартфоне записан. Девочку Аней зовут, вроде бы ей семнадцать.

– Спасибо. – Алина шагнула к нему, и он тоже сделал шаг. – Ты в курсе, почему я была под арестом?

– Без всякого курса.

– Будешь расспрашивать?

– Нет. – Саша вставил наушники, будто хотел отстраниться от мрачных Алининых тайн. – Если захочешь, расскажешь сама, а не захочешь – значит, мне не положено знать.

Алина кивнула и вдруг заметила на его лице россыпь горчичных веснушек.

– Возьми меня за руку, Саша, прямо сейчас. Сможешь, не побоишься?

Саша пожал плечами и бережно, словно птенца, прижал к груди ее слабую, чуть подрагивающую ладонь.

Если бы месяц назад Алине сказали, что к ней подкатит верзила Горев, она бы долго и недоверчиво хохотала. Однако это случилось – к счастью, лишь в переписке, и ей не пришлось в глаза верзиле говорить о полном своем безразличии. Пока она отбивалась от Горева, пришло еще одно сообщение. Писал некто Павел Хасс. Писал не длинно, но жутко, и Алина вспотела прежде, чем дочитала текст до конца.

Павел. Здравствуй, Алина. Зверь на пороге твоем. Очень голодный Зверь. Ты не беги, грех по углам не прячь. Съедену быть кому, тот не спасется нигде. Оденься белейше, двери свои отвори. Зверю препон не строй. Коли возьмет он тебя – праведное свершится, выйдешь пречистая к новому бытию.

Алина отдернула пальцы от ноутбука, встала и погасила свет. За окном уже потемнело, и с улицы, через тюль, в комнату мог заглянуть кто угодно. Двери свои отвори. Скинув тапки, на цыпочках, Алина прошла в коридор, приникла к дверному глазку. Лестница, выпуклая, загнутая по краям, была совершенно пуста. Глупая шутка? Но чья?..

Страница, с которой писали, почти ничего не дала. Фото на аватарке стояло знакомое, такими пестрели плакаты «Разыскивается Хасс». В личном разделе Алина прочла: «Оставь надежду всяк сюда вошедший». Друзей обнаружилось двое, и оба аккаунта – удаленные. Ладно, пусть так. Алина вытащила ноутбук в коридор, села на коврик и отправила короткое сообщение: «Ты кто?» Прошло минут десять, и ей написали в ответ.

Павел. Я – Зверь по имени Хасс.

Алина. Чего тебе нужно?

Павел. Грех твой принять на себя. Знаешь ведь, Зверь поедает грехи, души поникшие чистит. Ты расскажи, в чем согрешила, Алина. Стол мне богатый накрой.

Алина. Послушай, Зверя не существует. Голову не морочь!

Павел. Как же не существует? Я, Павел Хасс, Зверь и есть. Кайся же, дева, иначе спасения не найдешь.

Алина. Хасс – больной человек, а ты, черт возьми, бесстыжий! Нашел, чьим именем прикрываться. Вот сейчас в полицию позвоню, и они твои мерзости пресекут.

Павел. Все это тлен. Жди меня скоро. Приду.

Пока Алина сочиняла новое сообщение, аккаунт уже удалили. Осадок остался прескверный, будто под дверь ей подбросили мертвую кошку. Она понимала, что все это вымысел, что Хасс, настоящий, искомый полицией Хасс, не стал бы писать в соцсети никому. Хотя… отчего же не стал бы? Алина задвинула шторы, включила настольную лампу и позвонила Климу.

Дождь отшумел, пролился до капли, школьное крыльцо празднично заблестело на солнце. Алина спустилась вниз, огляделась – вроде никого, и запрыгала через лужи. Раз, два, лишь бы ноги не замочить! Вот эта похожа на Карское море, а эта на сыр, объеденный по краям, а в этой купается бегемот… Неподалеку от бегемота вдруг появились ботинки, явно мужские, и брюки в седую полоску. Над ними – расстегнутый плащ, пуловер с толстыми «косами», небрежно повязанный шарф и… выбритый подбородок с темной глубокой ямкой.

Алина прыгнула, неудачно – в ботинок тут же втекло холодное, и отвернулась. Нет, не сейчас, не сейчас. Она и сама собиралась к дому четыре по Металлостроя, хотела увидеть его, настоящего. Увидев же, испугалась, как годовалый малыш, чей папа был в долгой командировке.

– Простите! Я, кажется, потерялся. – Не жалея нарядных ботинок, он пошлепал к ней прямо по лужам. – Мне надо в строительный на Коммунаров.

– Это недалеко, если дворами пройти, – Алина махнула в сторону дома, где жили Карина и тощий Медведь, – вон там завернете и сразу под арку, самую низкую из четырех.

Он внимательно посмотрел на нее, как мастер смотрит на плохо тикающие часы, и робко спросил:

– А сами вы не туда идете?

– Туда, – соврала Алина, – вам показать эту арку?

– Да, покажите. Знаете, я в городе вырос, но потом уехал на пятнадцать лет. Многое стерлось из памяти, многое изменилось.

Голос его был мягкий словно творожный сырок. Алина вспомнила мамино: «Скажет хоть слово, и ноги слабеют…». Интересно, как он маме теперь – совсем уже взрослый, присыпанный сединой, с морщинками по всему лицу.

А как он тебе, Алина?

– Если честно, я очень рад, что вернулся. Человек где родился – там ему хорошо. Сила приходит, хочется жить. Думаешь – нет еще, не старик, есть впереди огоньки.

– Жену и детей вы с собой привезли? – спросила Алина, и он отвернулся, вроде как засмотрелся на иномарку.

– Приехал один. Дочку хочу повидать. Я перед ней виноват.

«Ну так давай, повинись! – хотелось кричать Алине. – Может, тебя и простят!» Но она не кричала, конечно. И папа, родной, настоящий папа тоже зачем-то решил помолчать.

За домом открылся двор, широкий и светло-зеленый – шиповник, растущий повсюду, покрылся мелкими листьями.

– Вон она, арка, – Алина вдохнула терпкий одеколонный запах, – теперь уж не потеряетесь.

Он благодарно кивнул, сунул руки в карманы и пошел вдоль газона, заросшего мать-и-мачехой. Секунд через пять, словно что-то забыл, обернулся и тихо сказал:

– Вы правы, не потеряюсь.

Бу-бу-бух, бу-бу-бух! Кто-то сильно, двумя кулаками барабанил в Алинину дверь. Вечер лишь начинался, и было светло, но этот неистовый стук пугал до дрожащих коленок. Алина – в одной руке нож, в другой телефон – подкралась к дверному глазку. Женя! С растрепанной головой и скошенным, черным разрезом рта. Алина скрутила барашек, приоткрыла дверь, втащила Женю в квартиру и тут же на все замки заперлась.

– Что, что случилось?! Кто-то бежал за тобой?

– Нет, не бежал. – Женя прижалась к стене. – Зверь где-то здесь, рядом совсем, я чую, он здесь, где-то рядом! – Она засмеялась, краснея все больше и больше, потом вдруг умолкла и сжала Алинин локоть.

На улице прострекотал мотоцикл, и сразу залаяли псы. На них закричала хозяйка и, видимо, потащила за поводки в сторону от проезжей части. Потащила и Женя Алину – к маминому окну.

– Скорее, скорее, надо же посмотреть!

Закутавшись в шторы, они оглядели кусты, машины, прибившиеся к тротуару, серое полотно дороги.

– Нет никого, – шепнула Алина.

– Есть, – ответила Женя, – мы просто его не видим. Прислушайся к животу, он верней, чем глаза. Как теперь, чуешь?

Алина пожала плечами и снова взглянула в окно. Может, она и чует. Знает, что Женя все сочиняет, но где-то внутри так сильно и мерзко печет…

– Хватит меня пугать! Зверя не существует, есть Павел Петрович Хасс, и он человек. Видела ты его рядом с домом или так, только чуешь?..

Женя насупилась и промолчала.

– Ясно, не видела. Ну и зачем нагнетать?

– Боишься, – Женя выпуталась из шторы, – а зря, не за тобой он пришел. Кого-то другого хочет. Вот интересно, кого?

Кого?.. Алина думала об этом, когда прочитала заметки в «Мы ждем тебя, Х». Возможно, Хасс пытается отыскать семью… Он, как и папа Алины, ищет подросшую дочь. Аню семнадцати лет с улицы Космонавтов. И вспомнить не может свой дом, ведь все они одинаковые, и нападает на женщин, похожих на Анину мать. Чтобы не прятала девочку, отдала, позволила оправдаться.

– Страшно как, Женя… страшно-то как…

– Не бойся, кажется, он уходит, туда. – Женя ткнула обкусанным пальцем в сторону Дач Мертвецов. – Сегодня, думаю, не вернется. Давай посидим.

Они уселись плечом к плечу на диван и крепко схватились за руки.

– Знаешь, – призналась Алина, – недавно мне Зверь написал. Про то, что он близко и скоро придет.

– Знаю, – Женя кивнула, – только это не Зверь. Я тоже письмо получила и девчонки из группы про Хасса. Мы же общаемся до сих пор, они мне все рассказали. Девчонки в полицию собрались, ну и я потащилась с ними. Чуяла, что не Зверь, что вреда ему не причинят.

– А полиция?

– Говорят, хулиганит кто-то. Если опять начнется, надо им сообщить.

Алина вздохнула – так же ответил и Клим. Да, он ее расспросил и даже слегка успокоил, но явно при этом скучал и хотел поскорее свернуть разговор.

– Кстати! – подпрыгнула Женя. – Я там узнала про Варю. Напал-то ведь вовсе не Хасс!

– Правда? А кто?

– Какой-то ее знакомый. Сказали, Варенька оправляется, может, учить нас начнет после майских.

– Да, хорошо бы.

Алина выглянула из-за шторы. Солнце уже садилось, и небо все было в рыжих разводах. В кустах не шуршал никто, кроме птиц.

– Женя, как он? Ушел?

– Ушел, далеко. Скоро залезет в берлогу.

Алина вернулась к дивану, тронула худенькое плечо.

– Побудь со мной до прихода мамы, ладно?

– Ладно, – Женя хихикнула, – только нажарь мне картошки, очень уж хочется есть.

Ветер тащил по перрону газету. Она кувыркалась, шуршала, всплескивала краями, пока, наконец, не ткнулась Алине в ноги. Прижалась, словно ребенок, всем телом, и Саша с трудом ее отлепил. Электричка, в сумерках похожая на змею с желтыми пятнами по бокам, была давно подана. Последние дачники с баулами, ведрами и рассадой ныряли в открытые двери.

– Жалко, что ты уезжаешь, – сказала Алина, – да еще так надолго, я без тебя тут зачахну.

– Майские, время копать, – Саша кивнул на старушку с лопатой, влезающую в вагон, – нашим в деревне не справиться без меня.

– Знаю. Просто я как-то… привыкла, что ты всегда рядом со мной. Ну ничего, буду болтаться по городу с Женей. Этих-то, парочку нашу, Кирин папахен в леса забирает.

– Послушай, если вдруг Женю опять… понесет, ты мимо ушей пропускай, хорошо? У нее в голове тарарам, а тебе он не нужен совсем.

– Не нужен, – Алина носком ботинка погладила Сашину сумку, стоящую на перроне, – но в чем-то она права… Сказала, на Варю напал не Хасс, и что оказалось? Не Хасс! И письма из соцсети…

– Про письма и Клим говорил – хулиганство! Но ты же не верила Климу, считала, дяденьке наплевать. А он, между прочим, работал и тех хулиганов нашел!

– Ладно, ну не сердись, – Алина ткнула пальцем в черно-кожаное плечо, – я попробую быть реалисткой. Но Жене вообще-то не верить сложно…

– Уважаемые пассажиры! Электропоезд до станции Синеокое отправится в двадцать часов пятьдесят семь минут с третьего пути.

Саша взглянул на экран смартфона и как-то беспомощно улыбнулся.

– Мне пора. Ведите себя хорошо.

Он расстегнул сумку и вытащил несколько веток белой пахучей сирени.

– Это тебе.

– Откуда? – удивилась Алина. – Сирень ведь еще не цветет.

– С юга понавезли, там уже много всего… Послушай, у нас две минуты, и если я не скажу, то буду ужасно жалеть. Ты только молчи, обещаешь? – Он сунул ветки Алине и пригладил свои вихры. – Мне кажется, я люблю тебя. Ох, что за трусость… не кажется! Я люблю. С первой минуты. Помнишь, в сентябре, на линейке ты стояла передо мной. Ситько тебя еще в спину ударил. Я никогда не видел таких красивых лопаток, да и он, наверное, тоже не видел… Глаз вот этих, чуть-чуть японских, и мягких волос, и синичьи тоненьких лапок… И теперь, что бы ни было дальше, помни… есть ненормальный, который сделает все для тебя. Даже если взаимности не получит.

– Да… я запомнила, Саша. – Она обняла его крепко, носом прижалась к теплому подбородку. Так бы всю жизнь и стоять. И чтобы ни приключений в грязи, ни ревности, ни вранья. Внутри электрички забормотал хриплый голос, и Саша, вздохнув, наклонился за сумкой.

– Скоро увидимся, обещаю! – Он прыгнул в желтый прямоугольник, двери за ним закрылись с негромким свистом. Алина махнула букетом и, не глядя в уплывающие окна, пошла в обратную сторону. К дому.

Город, как и всегда, рано ложился спать. На улице прохожие еще встречались, но во дворы, крепко сжатые гаснущими домами, Алина свернула одна. В другой раз она бы, наверное, скинула капюшон – так лучше слышно, не идет ли кто позади, ускорила шаг, достала ключи, чтобы сразу же внутрь, не копаться у домофона. Но вечер был теплый, и пахло сиренью, и «я люблю тебя, Саша», несказанное пока, каталось во рту розовой карамелькой. Запах сирени бесил Алину с тех пор, как мама разбила флакончик с бабушкиными духами. Но одно дело старый флакончик, и вовсе другое – подарок от парня, в которого ты влюблена.

Мама после работы поехала к Ксении Львовне. Недавно звонила, что скоро двинется к дому. Вот бы подольше не шел автобус, мечтала Алина. Ей хотелось остаться в квартире одной, пусть ненадолго, на час или полчаса. Подобрать для сирени вазу, включить какой-нибудь тяжеляк, поваляться на жестком полу. Она подошла к подъезду, остановилась. Мамина комната, снаружи не подсвеченная фонарем, слепо таращилась из-за кустов. Пустыми были и окна выше – до пятого этажа. Город примолк, спрятался на изнанку, чтобы Алина, не расплескав, донесла свое счастье до подкроватной коробки.

Сзади зашаркали чьи-то ноги, и в затылок Алине глухо сказали:

– Стой, где стоишь, худая.

Тьма широкой ладонью надавила ей на глаза. Она обернулась – свернутый в шарик еж, – надеясь, что никого не увидит. Однако увидела. Парни, один азиат с перебитым носом, второй налысо бритый крепыш. Азиат обогнул Алину и прислонился к двери – дал понять, что в дом она не войдет. Бритый же облизнулся, словно готовился вкусно поесть, и с пришепетыванием спросил:

– Хочешь алкашки, худая? Не потравлю, не боись. – Он глотнул из бутылки, обмотанной тряпкой, и поманил Алину кривым средним пальцем.

– Выпей, чего тебе стоит, – сказал азиат от подъезда, – все веселее будет.

Алина, взмокшая под плащом, строго взглянула на крепыша.

– Спасибо, я лучше пойду. Отец дома ждет, скоро начнет сердиться.

– Слышь, Жумгалбек, у нее отец. А мы ему не расскажем. – Крепыш сделал шаг, и легкий запах сирени смешался с запахом перегара.

Сверху пролился жидкий, чуть теплый свет – на втором этаже не спали. Большая семья, есть мужчина лет сорока. Если окна закрыты не плотно, возможно, они услышат. Алина вдохнула поглубже и закричала сквозь тошноту:

– Помогите! Прошу, помогите-е-е!

– Дура, чего ты кричишь, – крепыш схватил ее за рукав, – мы же с добром, время с тобой провести. Выпить, туда-сюда…

– Помогите-е-е!

Жумгалбек подскочил, сунул кулак ей под нос.

– Будешь кричать, я тебя накажу.

Свет на втором этаже погасили.

И тут с рычанием из лещины выбрался человек, толстый, в обтрепанном клетчатом полупальто. Крепыша он ударил наотмашь, а Жумгалбеку вцепился ногтями в лицо. Тот испуганно завизжал, отшатнулся и мухой рванул вдоль газона. Крепыш, прижимая к уху ладонь, живо метнулся за ним.

– Спасибо, – сказала Алина и едва не упала на все еще влажный после дневного дождя асфальт. Парней отогнал мутноглазый, в недавней щетине Хасс. Он схватил Алину за ворот свитера и подтянул к себе. И обнял – так крепко, что стало трудно дышать. Сирень замялась между их животами и сразу терпко распахлась. Алина забилась в объятиях, словно птица о прутья клетки, но Хасс все держал ее и держал, и еле слышно бубнил, роняя прозрачные слюни:

– Аня… прости меня… Аня, Анюта, прости…

Мурашки, мелкие, ледяные, взбежали от копчика вверх и комком собрались в разболевшемся горле. Алина, не в силах кричать, просипела:

– Оставь меня, уходи, я не Аня! – И вдруг поняла, что Хасс принимает ее за дочь. За девочку, на год старше самой Алины, живущую в точно таком же доме. Но ведь не будет он дочь убивать… помнет, подергает и отпустит. А значит, надо дать ему время и, может, за это время кто-то успеет Алине помочь.

– Ты – папа? – спросила она и, не дождавшись ответа, как могла широко улыбнулась. – Папа, я очень тебя ждала!

Хассова хватка ослабла. Он покрутил головой, словно гоняя прилипчивых мух, и коротко чмокнул Алину в щеку.

– Прости меня, Аня, прости. Аня, любимая, Аня, прости…

– Папочка, папа! – Алина прижалась к нему, и слезы, соленые, разъедающие глаза, покатились на клетчатое плечо. Хасс тоже всхлипнул, рука его плавленым воском стекла по спине Алины.

– Аня, прости…

Пахло сиренью, прилипчиво, сладко и телом, немытым несколько дней. Рука, слишком нежная для отцовской, бегала по плащу.

– Папа, ты здесь, ты вернулся! Папочка, папа…

– Алина, ты что?! Это не твой отец! Немедленно отойди!

Мама с пакетами, раздутыми от продуктов, стояла у края дороги. Алина видела в полутьме испуганное лицо. Хасс зарычал, как собака, отгоняющая чужих, и мама его узнала.

– Это… это же Хасс! Отойди от него, отойди! Помогите нам, люди, это маньяк! – Она швырнула пакеты на мостовую и бросилась с кулаками на Хасса, который, словно бы испугавшись, крепко схватил Алину за горло.

– Мама, – едва простонала Алина, – мама, не надо.

– Мама, не надо, – повторил так же тихо Хасс, – или я ее придушу. И телефон дай сюда и заткнись. – Он сунул в карман телефон и погладил Алину по ребрам. – Аня моя, Аня, Аня… вернулась ко мне, насовсем.

Потом усмехнулся и быстро, словно что-то хотел украсть, сунул ей руку под плащ.

– Папа, зачем?! – Алина выгнулась, захрипела, но пальцы, жесткие, как садовые вилы, уже поползли по внутренней стороне бедра.

– Впусти меня, Аня, – выдохнул Хасс и ткнулся губами ей в шею, чуть выше воротника.

Слабеют, слабеют коленки, вот-вот перестанут держать. Гадко воняет сиренью, и мутно в глазах от удушья и горькой тоски. Мелькают разные лица – мама с разинутым ртом, рыжеволосая Кира, веселый, как поросенок, Ванька, Саша в облаке белых цветов… И только Зяблика в той мешанине нет.

Зато в мешанине возникло другое лицо – бритого крепыша. Рядом с лицом поднялся дырявый кирпич и сверху, почти плашмя, треснул Хасса по голове. Хасс ослабел, отпустил Алинино горло и молча осел на асфальт. Мама пронзительно закричала:

– Детка, ты дышишь? Ну-ка, дыши! Детка, прости, я ничего не могла…

Потом подбежала, стала ощупывать каждую косточку, будто Алина выпала с пятого этажа.

– Мама, не трогай меня, не сейчас… Ничего не болит, я дышу, пожалуйста, мама.

– Да, детка, я понимаю, понимаю… Надень мою куртку, ты вся дрожишь.

Алина качнулась, царапнула плотный воздух, и ее подхватил Жумгалбек.

– Давай сюда, на скамейку. Не бойся, он не скоро очнется. А мама на всякий случай нам шарфик даст, вот спасибо, – он передал шарф крепышу, – а там и менты приедут, мы уже позвонили.

– Ты уж, худая, ментам-то нас похвали, – хмыкнул крепыш, связывая Хассу руки, – а что получилось в начале, забудь.

– Забыла, – охотно кивнула Алина и завернулась в теплую мамину куртку.

Вдалеке, похоже, еще у рынка, взвыла и снова затихла сирена.

Хасс с перетянутыми шарфом руками лежал на асфальте. Он не пытался встать, только крутил головой и что-то болтал, невнятное и пустое. Парни курили над ним и оба копались в смартфонах – так, словно вечер был самый обычный.

– О чем ты думаешь, детка? – спросила мама с дальнего края скамейки. Села чуть ближе, оправила складки на юбке, вытерла мятым платочком нос.

– Думаю, мама… думаю, почему я забыла тот случай в детском саду? Думаю, почему, зная, что я забыла, ты не напомнила мне о нем?

– Какой еще случай? – Мама нахмурилась, будто и правда не понимала.

– С человеком, который разбил мне лицо, – Алина коснулась шрама, – с человеком, который хотел…

– Детка, не надо! Я поняла.

– Видишь, ты и сейчас не даешь говорить! Твой страх породил страх во мне. Мы обе боялись всего. Но вечно бояться нельзя, как нельзя вечно что-то скрывать. Послушай меня наконец, и, может быть, нам станет легче.

Мама кивнула, закрыв глаза:

– Слушаю.

– Хорошо… Когда в город явился Хасс, я вспомнила ватник, обычный такой грязный ватник. Он словно схватил меня за руку и повел. Смотри, Алина, забор, на котором вы дружно висите, и пышное платье, и новый дурацкий сандалик. А вот человек. Зубы гнилые, редкие волосы, пальцы с обломанными ногтями. А вот ты упала, ударилась головой и едешь по травке с подолом, задранным на лицо. Внимание, мама. Раз. Я думала, он совершил насилие надо мной. Два. Я думала, это был Хасс. Три. Я думала, Хасс – мой отец и он хочет найти меня снова.

Мама не шевелилась. Спрятав лицо в ладонях, она беззвучно рыдала.

– Вы там чего, – спросил Жумгалбек, – раскисли совсем?

– Нет, – отмахнулась Алина, – отношения выясняем. Играйте, ребята, играйте.

– Бабы, – презрительно хмыкнул крепыш, – чуть что – отношения выяснять. Не женись, Жумгалбек, заедят.

Алина склонилась к маме и снова заговорила.

– Первым обрушился пункт номер раз. Я вспомнила, что воспиталки меня защитили. Он не успел – тогда не успел. Но вдруг он успел бы теперь?.. Мама, я очень боялась, буквально сходила с ума. Пока не поверила: Хасс мне действительно не отец. Даже если он хочет успеть, ему меня все равно не найти. Какая-то девочка из двадцати, висевших на хлипком заборе… Кто она, где она? И все-таки было страшно.

– Бедная ты моя, – мама размазала слезы, – напал ведь другой человек…

– Но я-то не знала! Я лишь сегодня вспомнила это лицо. На Хасса похож, но не Хасс. Видно, всему свое время – бояться, искать, вспоминать.

– И прощать, детка. Слышишь, прощать!

– Да, и прощать. – Алина встала, взяла с асфальта сирень. – Прости меня, Саша, но только не этот запах. – И она сунула ветки в урну цветками вниз.

Завыло уже где-то рядом. Хасс завозился, попробовал сесть, но крепыш уложил его снова. Жумгалбек убрал телефон и пошел по дороге – встречать полицейских.

– Знаешь, – сказала мама, – я ведь поверила, что ты считаешь его отцом. Так обнимала, и папочка, папа… Дрожь пробирает, как вспомню…

– Мне тоже пришлось поверить, – Алина вздохнула, отсела подальше от урны, – а то не поверил бы он.

– Да, милая, ты права.

– А теперь мне нужно поверить в другого отца, в настоящего, в Павла Седова. Давай уже встретимся с ним.

Мама зажмурилась, словно хотела нырять, потом посмотрела на Хасса.

– Алина-Алина, ты выросла, правда. Не верила я да напрасно – девочка взрослая у меня. Не знаю, как сложится дальше, все-таки столько лет, но пусть он попробует, пусть.

– Пусть, – утвердила Алина.

Она помогла маме встать и как новому другу крепко пожала ей руку.

По кромке Брошенного края, дыша черемухой и бузиной, шли двое. Девушка, почти девочка, и мальчик, давным-давно взрослый. Оба длинноволосые, высокие и худые, они отличались глазами. Черно смотрел мальчик, и плескалось в глазах девочки плавленое олово. Они держались за руки, и каждый из них говорил не раскрывая рта. Влажная дорожка хлюпала под ботинками, блестели на солнце осколки стекла. Брызгаясь, мылись в лужах бурые катышки воробьев.

– Все закончилось. – Девочка сжала пустые ладони.

– Теперь уже да, – ответил ей мальчик.

Он пинал круглый камень, и тот, перепачканный, лихо скакал впереди. Ладони мальчика тоже были пустыми.

– Тогда не держи меня.

– И ты меня не держи.

Брошенный край, накрытый зеленым, принял их тихий смех. На южной окраине гавкнула и тут же смолкла собака.

– Не помнишь, когда я тебя придумала? – Девочка дернула мокрую ветку.

– Ты? – удивился мальчик. – Не знаю. А я тебя, кажется, в семь.

– Может быть. – Она посмотрела на яблоню, старую, в крупных цветах.

– Мне было больно, и я сочинил, будто разбил тебе бровь.

– Мне было больно, и я сочинила, будто ты моя птица.

Они шли еще долго, пока им навстречу не выскочили серые гаражи. В одном гараже громко лязгало, и пополам с этим лязгом пело хриплое радио: «Кто-то спал взаперти, но от сна не осталось ни капли». Девочка обернулась. На дорожке темнели следы – от одной пары ног. Подобрав крючковатую палку, мальчик прыгнул через канаву. Брошенный край плотно закрыл за ним двери.

Девочка сунула руку в карман и вытащила листок. Мимо клеток, наискосок, по листку танцевали буквы.

Найди, если буду нужен.

Твой З.

Об авторе

Елена Шумара живет в Санкт-Петербурге, но любит писать про маленькие, мистически пустынные города. Много лет преподает в педагогическом университете, играет в уличном театре пантомимы и клоунады. Главные герои ее историй – дети и подростки, потерянные, полные обид и страхов, но неизменно отыскивающие свой путь к любви и свету.

1

Morgen, morgen, nur nicht heute, sagen alle faulen Leute – Завтра, завтра, не сегодня – так лентяи говорят. (Нем.)

Content

Елена Шумара
Если я буду нужен

Глава 1 Дети – цветы, или Мутный Сад

Глава 2 Кто ты такой?

Глава 3 Старые лица

Глава 4 Да и нет

Глава 5 История стекла

Глава 6 Следы человека

Глава 7 Мне плевать

Глава 8 Из приличной семьи

Глава 9 В западне

Глава 10 Папина дочка

Глава 11 Я – Хасс

Глава 12 Взгляд Зверя

Глава 13 Ловкая, ловкая штука

Глава 14 Впусти меня

Об авторе

1