Екатерина Шерга

Подземный корабль

1

“Кто-то перенес статую через Йенский мост”. Важность этой фразы он понял мгновенно. Протянул руку, нашел на столе карандаш и листок бумаги. Записал ее крупными кривыми буквами.

Все устали от этой зимы, которая еще не началась. Отец его, поживший советский человек, вчера жаловался: “Хоть бы снег дали”. Восемь утра. Темный рассвет за балконной дверью. На столе лежит листок с фразой, только что ему приснившейся.

“Кто-то перенес статую через Йенский мост”.

Он нацарапал ее на обороте чека, который вчера вместе с едой доставили из китайского ресторана. На другой стороне — перечень того, что лежит сейчас у него в холодильнике. Салат “Усы дракона”, морские гребешки под мантией из восьми водорослей, крабовый хохот… Четверть мига он испытывал почти счастье, как человек, перед которым наконец-то открылась дверь в ирреальный мир. Тут же она и захлопнулась. “Крабовый кокот” — вот что здесь напечатано бледно-лиловыми буквами нелепого шрифта.

Спустя полчаса на своей кухне он ел крабов и гребешки в зеленом густом клее… Йенский мост — это, кажется, в Париже. На полу валяются газеты. Пора, пора отсюда валить. Во дворе под неинтересным небом уже стояла его машина. Какие бы испытания ни посылала нам судьба, встретим их с честью.

Вслед за кофе был звонок от отца. Безнадежно и кротко он предупредил, что на улице холодный ветер. Значит, шарф надо не набрасывать без пользы на пальто, а оборачивать вокруг горла.

— Для чего? Ты ведь знаешь, мадагаскарский климат — он тропический.

— Там дикари, — печально сказал отец.

— Нет, — ответил он. — Там голые туземки, лемуры и пальмы.

Его одежду, книги, компьютер — все уже увезли. Он вышел из квартиры, спустился вниз и навсегда отдал консьержке свой ключ. Шофер Михаил Тихонович — отличный в прошлом хоккеист, игравший даже в НХЛ, — отворил дверь машины.

Выкатились со двора. Небо над головой белое, словно город положили в бумажный конверт. Воскресное утро, улицы пусты. Путь лежит к окраине: дома становятся строже, вывески глупее. Потом выскакивает серый недоросший небоскреб, исчезает — а дальше уже надолго пошла промзона. Заводские корпуса, давно переосмысленные под склады. Стены, двери, крыши украшены рекламными соблазнами: “Проволока колючая “Егоза”… “Кран “Пионер”… “Шайбы упорные многолапчатые”… В положенное время над железными крышами цехов, над заборами, над трубами вырос его “Мадагаскар” и живо перекрыл небо. Какой он все-таки огромный. Понастроили, блин! Давно уже он наблюдал повисшую по всей Москве рекламу синих башен на фоне мучительного фиолетово-золотого неба и не подозревал, конечно, что все это будет иметь какое-то отношение к его жизни. Район — конкретная задница. Потрясающее воображение было у того, кто, явившись сюда впервые, сказал: “Мадагаскар” здесь будет заложен!” Проехали мимо хрущобы, убогой и суровой, как гроб старухи. Полосатая палка шлагбаума взметнулась в небо. Он вышел из машины. Сейчас дверь его нового дома откроется перед ним в первый раз. Но сперва поднимемся по волнообразным сизокаменным ступеням лестницы.

В холле шелестит фонтан, на его бортике стопка глянцевых журналов — неизбежный подарок жильцам дорогого дома. К стене прилажены план “Мадагаскара” и список внутренних телефонов. Навстречу поднимается человек лет сорока, в отлично сшитом сером костюме.

— Доброе утро. Меня зовут Ибрагим Евстигнеевич. Я являюсь консьержем жилого комплекса “Мадагаскар”, а также исполняю обязанности коменданта. Счастлив встретить вас, вручить вам ключи и проводить до квартиры. Ваши апартаменты находятся в “Башне Солнца”. Другой наш корпус называется “Башня Моря”.

Длинное лицо, лысина, короткие усы. Отличные манеры: соединение респектабельности и почтительности. Как будто он богатый английский дедушка и одновременно — этого дедушки слуга. А речь правильная, хорошая, вполне русская. Редко сейчас услышишь такую речь.

Вдвоем они входят в треугольный лифт. Одна его грань примыкает к стене дома, две другие — стеклянные — вынесены в пространство. Стеклянная призма скользит в небо, оставляя внизу выцветший, бедный город. Стремительно уменьшается его машина, которую будут сейчас загонять в подземный гараж. На двадцать седьмом этаже лифт остановился. Никогда раньше Мстиславу Романовичу Морохову не приходилось жить на такой высоте. На одном уровне с ним лишь облака и птицы. Несколькими этажами выше уже должны водиться ангелы.

Они пошли по коридору мимо настенных мозаик: солнце, созвездия и Сатурн в балетной юбочке своих колец. Все нормально, только не стоило до такого блеска полировать все поверхности! Пол, дверцы лифта, потолок, стены бликуют и отчаянно желают отразиться друг в друге. Ничего не поделаешь, так сейчас везде строят. “Прими то, что не можешь исправить”, — сказал какой-то философ.

Консьерж открыл дверь, и оба они вошли в прихожую. Тут Мстислав Романович сообразил, что дальше сопровождающий ему не нужен. Отпустил, вручив чаевые. Прошелся по коридору и комнатам. Много света и пространства. Вот это хорошо.

Он купил эту квартиру в августе. Дал дизайнерам три месяца, подписывал их проекты не глядя, но жилище получилось нормальное — не аляповатое, но и не скучное. Подобно змеям ползут по стенам кривые книжные полки. В гостиной висит светильник в форме сосульки — ее спроектировал художник, уроженец Йемена, ныне перебравшийся в Австрию. Отличная, добротная сосулька.

Щелчок раздался позади него. Женский голос произнес: “Здравствуйте, Мстислав Романович! Мы приветствуем вас в жилом комплексе “Мадагаскар”.

На дверце шкафа появился светлый квадрат — отражение ожившего вдруг телевизора. Оно засияло, потом по поверхности шкафа понеслась нечеткая рябь. Морохов обернулся. По экрану стремительно летели полевые цветы, ветки деревьев, стая птиц ушла в небо.

“…Уже во времена наших предков этот район Подмосковья считался заповедным, — продолжил голос. — Благоприятный духовный микроклимат издавна обеспечивала церковь Святой Устинии под Вязами. В эпоху современности, когда район вошел в черту города, он привлекает и лесным массивом, и сверкающей гладью озера, и обученностью нашего персонала.

… Древние греки говорили: “Кто живет в высоком доме, у того высокие доходы”. “Мадагаскар” — в этом слове соединились передовые технологии и модные материалы. “Мадагаскар” — это взметнувшаяся в небо старинная русская усадьба. Мы хотели соединить нежную поэтичность русской природы, стремительные линии стиля хай-тек и комфортабельные пляжи экзотического острова… ”

Надо бы сказать отцу, что на той высоте, где отныне он поселился, в гости следует ждать ангелов. Нет, не стоит, старый человек не найдет здесь ничего забавного.

"… В полной безопасности. Ограждение, КПП и видеонаблюдение…”

Его достали скорбные взгляды отца и матери, которые вели себя так, словно жизнь сына потерпела тотальное крушение. Требовалось быстро куда-то себя поселить. Не годится человеку тридцати семи лет снова жить у родителей и укладываться спать на диванчике в гостиной.

".. Как двухуровневая диадема, творение архитекторов увенчивают фешенебельные пентхаузы. Волнующую атмосферу радости в этих эксклюзивных апартаментах обеспечивают обширные террасы с зоной барбекю и широкие фрагменты беспереплетного остекления”.

Здоровенный мужик, счастливо улыбаясь, снимает с углей четыре огромных шашлыка. Камера отъезжает назад, демонстрируя ширину террасы — и видно, что, кроме него, здесь нет ни души. Кого он собрался кормить? Какая-то метафора тотального одиночества.

“…Подземный гараж с автомойкой. В холле есть ванночка, чтобы после каждой прогулки сохранять в чистоте лапки ваших жизнерадостных питомцев. Скоростные лифты… ”

Ванночку он не заметил. Собака, собака… Не подумать ли лучше о кошке?

“… Когда за окнами бушует зимняя вьюга, вас будет приветствовать берег теплого океана. Бассейн с искусственной волной навевает мысли о небе Южного полушария”.

На экране модель с волосами до пояса, с отличными длинными бедрами прошлась вдоль берега и принялась опускаться в воду. “… Уникальное оформление зоны бассейна. Внимательные руки дизайнеров и садоводов создали для вас тропический остров с зимним садом и баром. С ними гармонично переплетутся создающие атмосферу релаксирования солярий и джакузи… ”

В джакузи плещется гирлянда из девиц. Взявшись за руки, они выпрыгивают из кипящей пены. Весело было, когда это снимали.

“… Фитнес-центр, услуги опытного инструктора… Гордость нашего жилищного комплекса — шоппинг-атриум. Ассортимент элитных бутиков, представляющих всемирно известные бренды, позволит вам доставить радость вашим близким…”

Кажется, ему известен этот парень — для одной из рекламных кампаний среди прочих рассматривали и его среднеевропейскую рожу. Предполагался сидящим за письменным столом рядом с девочкой-школьницей, здесь же он шагает с блондинкой, двумя детьми и тремя пакетами. Профессиональный отец семейства.

“На уровне шестнадцатого этажа две башни жилого комплекса связывает галерея. Архитектурным подарком нашим жильцам стали висячие сады, устроенные на ее крыше. Здесь вы можете почувствовать себя покорителем стихий, любуясь Москвою с высоты птичьего полета… ”

Правильно сделали, что снимали для ролика только небо и облака. Опустись камера чуть ниже — как раз поймали бы несколько заводских труб.

“… или провести романтический вечер в “Парижском кафе”.

Смуглая брюнетка в блестящем синем вечернем платье, облегающем ее, как фольга конфету. Рядом молодой человек в костюме. Вдвоем они поднимают бокалы с коктейлями на фоне свекольного заката.

“…Все большую популярность приобретает экзотический пока для нас вид спорта — керлинг. В ближайшее время распахнет двери зал для игры, оборудованный в соответствии с новейшими западными стандартами… Окончив игру и чувствуя усталость после одержанной победы, вы сможете насладиться пенным напитком в ресторане “Баварский погребок”…”

По экрану пролетела волна голубей, “…воплотить самые смелые представления о роскоши и престиже”. Экран погас.

Мстислав Романович Морохов еще погулял по квартире, привык к ней, сообразил, где что лежит. Не зря его мама трудилась здесь целую неделю. Рубашки, костюмы и галстуки распределены по шкафам. Все готово, даже книги расставлены по полкам, хотя и не так, как ему нравится.

Часа полтора возился с книгами, перемещая их с места на место. Вот она и началась, его новая жизнь. Как-то слишком быстро произошел этот переезд. Было отведено полдня, а тут, оказывается, особенно нечего делать. На письменном столе правильно расположил вещи. Кстати, чем еще можно сейчас заняться — пойти поплавать.

Он набрал номер консьерж-сервиса, чтобы выяснить, свободен ли бассейн или, быть может, резвые ребята из числа жильцов как раз оккупировали его под водное поло.

Охрана, Юрий на проводе. Ибрагим Евстигнеевич на минуту отошел… Конечно, бассейн не занят. Вы можете купаться, когда захотите. Только определитесь со временем и предупредите нас за два-три дня.

Я уже определился. Ждите меня через десять минут.

— Как же так? Вы хотите прямо сейчас? Наверное, это нельзя. Понимаете, Ибрагима Евстигнеевича нет на месте. Я ему доложу, и он вам обязательно поможет.

Будучи не в силах слушать этот вздор, Морохов повесил трубку. “В чем там проблема? Я не шампанским прошу бассейн наполнить”.

В некотором раздражении он покинул квартиру, стеклянный лифт опустил его на первый этаж. По вестибюлю бежал растрепанный человек, посадив себе на спину несколько пластиковых стульев. Вслед за ним торопилась смуглая женщина с зеленой метлой на длинной ручке. Быстрым шагом подошел Ибрагим Евстигнеевич.

Это моя большая вина, — сказал он. — Я обязан был предвидеть. Поверьте, вы никогда больше не столкнетесь с такими накладками. Ровно через полтора часа все будет приготовлено.

Новый жилец сказал консьержу, что ситуацией крайне недоволен, и предложил сделать из происшедшего выводы. Как бы то ни было, придется ждать, пока в бассейн запустят воду. Он снова поднялся на свой этаж, устроился на красном длинном овале дизайнерского дивана, оживил комнату ревом моторов: по индонезийским трассам заелозили болиды “Формулы 1”… Все-таки этот “Мадагаскар” занятен. Кафе под небесами. Девица между закатом и коктейлем. В реальности, наверное, там попивают пивко скучные мужики со слоновьими шеями. Домик сдали в начале 2001 года, то есть больше двух лет назад. Интересно, что за публика здесь накопилась.

В это время двадцатью семью этажами ниже разные взволнованные люди наполняли для него водоем и чистили швабрами набережную. Потом позвонили и сказали, что все готово. Мстислав Романович вновь приехал вниз и по винтовой лестнице спустился из вестибюля в зону бассейна. Ровно и мерно о мраморный берег ударялась пронзительно-голубая искусственная волна. Он прошел по тому самому мостику, где в рекламном ролике ходили блондинки, и мостик привел его на тропический остров. Кривые дорожки посыпаны мелким камнем, между ними в землю вкопаны кадки с настоящими тонкими пальмами и еще чем-то живым, страдающим и желтеющим. Пластиковые шезлонги на керамических плитах — это территория пляжа. Бросив на белый пластик брюки и рубашку, Морохов с невероятным удовольствием погрузился в воду.

Отличная идея: домашний бассейн, декорированный под тропическую лагуну. (“Что у вас в подвале?” — “Да масса всякого хлама. Например, собственный океан”.) В углу организовали небольшой водопад: он брызгается, шумит. Когда подплываешь к острову, доносится запах влажной земли и цветов. Не пение ли птиц слышно? Нет, это звенит его несчастный мобильник. Мстислав Романович подплыл к берегу, уцепился за борт, приготовился вылезать.

Тут листья пальм зашевелились, из тропических зарослей вышла опрятно одетая пожилая женщина. Из карманов ее холщового передника высовывались садовые ножницы.

— Добрый день! — закричал он. — Передайте мне телефон.

Не вылезая из воды, коротко поговорил и кинул телефон на шезлонг. Женщина, деликатно удалившаяся в чащу на время его разговора, появилась вновь.

— Поздравляю вас с праздником! — закричала она.

— С каким?

Сегодня праздник Иверской иконы Божией Матери. С этого дня осень на зиму переходит. Хотите, я включу вам звездное небо? Обратите внимание на необычное расположение созвездий. С Земли вы это не увидите. Так выглядят небесные светила, если на них смотреть с планеты Марс.

Зачем это нужно?! — закричал он, перекрывая шум водопада.

Это дизайнерское решение! — закричала женщина в ответ. — А еще здесь у нас на острове есть бар. Я сейчас сбегаю за нашим Антоном, и он нальет вам водку или другое что-нибудь попить, если вы хотите.

Отвергнув водку, одевшись, с мокрыми волосами, с полотенцем на плече он покинул зону бассейна. И тут вот что обнаружилось: у фонтана в вестибюле выстроились разнообразные люди. Тетка с садовыми ножницами, что вышла из тропического леса. Длинноволосый детина в белом смокинге и черной бабочке. Ширококостная девица лет тридцати. И разные другие — числом около пятнадцати.

— Я имею честь представить вам персонал нашего дома, — объявил консьерж. — Вот Варвара Сергеевна, наша садовница, она ухаживает за растениями на тропическом острове. Антон, бармен (парень в смокинге наклонил голову). Зарема и Наташа — сотрудницы службы уборки дома. Виктор, работник гаража. Валерий и Юрий, на них возложена охрана. Я представляю вам тех, кто работает в эту смену.

Охранники выглядели слишком смущенными и мирными — как все люди с оружием и в форме, оказавшиеся в такой ситуации. А вот еще в синих комбинезонах и кепках трое ребят: электрик, сантехник и дворник. Впоследствии он изредка сталкивался с ними, и всякий раз встречал в их взглядах глухую, откровенную ненависть. В основе ее, решил Морохов, классовый протест. Потом он узнал, что раньше у ребят было любимое развлечение — кататься вверх и вниз в стеклянных лифтах. Когда он поселился здесь, Ибрагим Евстигнеевич объяснил персоналу, что больше так делать не следует.

Мстислав Романович полюбовался на этих людей и нашел их удовлетворительными. Выразил уверенность, что все они будут работать хорошо, и отпустил их. Потом снова оказался у себя в квартире, в своем кабинете.

Что-то не так было с этим домом. Сильно не так. Он не мог понять… Его окно выходило на стену второй мадагаскарской башни — аккуратную и неправдоподобную, словно произведение компьютерной графики. От крыши до фундамента ее пронизывал ряд одинаковых окон-пикселей — как позвоночник у рыбы. А до этого Морохов обитал в старом сталинском доме. Жильцы там драпировали окна тяжелыми узорчатыми портьерами, темно-красными и бурыми, их цвет напоминал мрамор на старых станциях метро. Так, так… Очень простая мысль его посетила. Тотчас же новый жилец покинул свою квартиру, спустился вниз. Но, оказывается, здесь несколько лифтов, он выбрал не тот, которым ездил прежде, и, когда раздвижные двери открылись, увидел перед собой вместо холла с фонтаном узкий темный коридор. В одном из его колен наткнулся на ведро, швабру и мокрую тряпку — несомненно, набор, оставшийся после чистки берега на тропическом острове. Лицом к стене прислонилась нераспакованная, обернутая целлофаном картина в тяжелой раме. На ее изнанке фломастером было размашисто начертано: “Пьер-Бодуэн ван дер Гуровиц “Подземный корабль”. Инвентарный номер 1258”.

А потом коридор закончился аркой. Над ней вилась надпись: “Шоппинг-атриум”.

Холодный и пустой двухэтажный зал. В торце огромное окно, сквозь него проникает осенняя полуденная мгла. Витрины, витрины. Каждая из них перечеркнута широкой белой лентой с надписью “Скоро открытие”. Многие уже пожелтели, иные наполовину отклеились, их края валяются на полу, свернувшись в рулон. На одну из стеклянных дверей успели повесить табличку “Open”. Но сама дверь заперта наглухо, внутри под замком содержатся табуретка и пластиковый женский торс, до пояса голый, наряженный в черную с кружевами вечернюю юбку.

Дальше вдруг затеплилась жизнь. “Династия Минь”, магазин элитного чая. Девица в китайском атласном платье сидела за прилавком, читая журнал. Когда Морохов появился рядом с ней, она откровенно испугалась и тут же, чтобы загладить вину, подарила ему сладостнейшую улыбку.

В следующем магазине — он назывался, кажется, “Swiss Light” — развлекались беседой две продавщицы и уже знакомый ему длинноволосый бармен в белом смокинге. Сидя на прилавке, он болтал ногами, а увидев нового жильца, скакнул вниз и мгновенно куда-то делся. Похоже, Мстислав Романович сеял здесь смятение.

На второй этаж вели замершие ленты эскалатора. Он ступил ногой — лента ожила, медленно поползла вверх и принесла его на второй этаж. Там было все то же самое. Вернувшись вниз, он вышел, наконец, на правильную дорогу — в холл, к фонтану. Ибрагим Евстигнеевич сидел в своем кресле задумавшись, положив подбородок на руки.

— У меня вопрос к вам, господин консьерж. Расскажите-ка мне о моих соседях. А то они тихие какие-то. Пока мне ни одна живая душа на пути не попалась.

Ибрагим Евстигнеевич медленно ответил:

— Я, к сожалению, не могу распространять информацию, которая является конфиденциальной. Но мне известно, что здесь уже реализованы две трети квартир, остальные находятся в процессе активной продажи. Вы, конечно, понимаете, что элитная недвижимость такого уровня привлекает многих покупателей с высокими требованиями.

— Почему на окнах нет занавесок?

— Это не совсем так, — живо стал говорить консьерж. — Дело в том, что их просто невозможно разглядеть из вашего окна. Но честное слово, в том корпусе, где вы живете, там, с другой стороны, есть две квартиры с занавесками. Вы можете мне поверить. Или позвольте мне отвести вас в такое место, где вы сможете увидеть это сами. Одну из этих квартир известная фирма приобрела, чтобы размещать своих гостей. Там человек, иностранец, жил в прошлом апреле — их деловой партнер из Дании. Еще квартира с занавесками, ее хозяин очень уважаемый бизнесмен, однако дела заставляют его находиться в Лондоне. В наше время гражданин может иметь несколько мест жительства.

И тогда Морохов спросил его:

— Послушайте, сейчас, кроме меня, есть еще жильцы в этом здании?

— Нет, — ответил консьерж. — Так, чтобы жить, вы одни сейчас в “Мадагаскаре”.

Несколько секунд они молчали. Потом консьерж встал и слегка поклонился.

Таким образом, на настоящий момент, на ноябрь 2003 года, все мы, работающие в этом доме, обслуживаем только вас. Я хочу заметить, что к этому сервису полностью подходит слово “эксклюзивный”. В любом случае, — добавил он, подумав, — к каждому жильцу мы готовы относиться так, словно он — единственный наш клиент.

Морохов ужинал в городе, слегка выпил, вернулся поздно. Все же странно, что одному придется жить в этих двух башнях. Оказавшись в своей квартире, решил подышать воздухом. Вышел на балкон и обнаружил прямо перед собою какую-то висящую круглую штуку, очень большую. В первую секунду испугался, что наткнется на нее головой или локтем. Она была оранжевая, туманная, смутных очертаний. То была луна.

2

На этом краю Москвы Мстислав Романович Морохов оказался потому, что “пострадал от злой жены”, как его мама в свое время литературно это определила. Морохова, урожденная Ясен-Ивенецкая, любила книжные обороты речи. Предки ее происходили из польского дворянского рода, и то, как терпеливо Наталья Феликсовна переносила сама и помогала переносить Роману Николаевичу их бедное существование советских научных сотрудников, объяснялось не только традиционным интеллигентским бессребреничеством, но и дворянским презрением к обстоятельствам.

В середине столетия такое происхождение считалось одновременно стыдным и страшным, о нем не очень любили рассказывать, но странным образом традиция умолчания перешла в поздние, более безопасные годы. Иными семейными достижениями принято гордиться — имя Славе дали в честь старшего брата его матери, Мстислава Феликсовича Ясен-Ивенецкого, известного специалиста-нефтехимика. Профессия дяди пригодилась племяннику, когда в возрасте двадцати трех лет, использовав деньги, заработанные на розничной торговле калькуляторами, войдя в долю с двумя бывшими однокурсниками по физтеху и на пользу употребив родственные связи, Слава раздобыл на Московском НПЗ цистерну бензина. То была весна 1990 года, когда все автозаправки украсили себя надписями “Закрыто”. Причалив на обочине Минского шоссе, молодые ученые за день распродали товар с рентабельностью один к трем и торопливо исчезли, опередив и рэкет, и милицию.

Наделенный смелостью и яркой фантазией, заработанные деньги Слава Морохов тут же вложил в издание книги “Коммунисты-капиталисты. Где руководители Советских республик прячут свои состояния?” Это был набор догадок и фактов, которые один из его приятелей торопливо собрал по разным западным изданиям и торопливо перевел. Типографию отыскали на территории Эстонской Советской Социалистической Республики, где в ту пору уже ничего не боялись. Много эпох спустя, когда Мстислав Романович в кругу друзей или партнеров по бизнесу весело перебирал свое прошлое, ему встречались люди, которые прекрасно помнили эту книгу и рассказывали, как хотели ее купить, но у них не было в ту пору лишних трех рублей.

На издательском бизнесе Морохов и решил сосредоточиться. Взяв в аренду в городке Старица маленькую бедствующую типографию, он принялся издавать репринты дореволюционных изданий, избегая тем самым выплаты авторских гонораров. Тысячи квадратных километров льняного цвета страниц с ятями и твердыми знаками были брошены им на рынок: сонники, рецепты монастырской кухни, пособие “Жизнь при Дворе. Правила поведения в присутствии Высочайших Особ”, крайне актуальное в это диковатое время. Еще он во множестве печатал сочинения Бердяева, Розанова и Флоренского, ибо в ту пору образованные граждане в обязательном порядке закупали и складывали в своих домах сочинения русских философов, а также дешевые крупы — чечевицу, перловку, просо. Судьба пакетов была более или менее понятна: они были выброшены через пять или десять лет, вскормив много поколений пищевой моли. Судьба философских сочинений оставалась неясной. Морохов иногда представлял, как они лежат по глухим углам книжных полок, и пытался угадать, каким образом потомки будут разбираться с этим наследием.

Вскоре с книг он переключился на альбомы, журналы, дорогую канцелярскую продукцию, стал покупать комбинаты, типографии и магазины. Ему были присущи энергия, азарт и легкое отношение к жизни. Его приятели рассказывали друг другу историю о том, как, заключив в одном из провинциальных городов удачную сделку и решив отпраздновать это в лучшем местном ресторане, Слава Морохов приказал официанту: “На каждый столик — бутылку шампанского!” Все удивлялись его ровному характеру, ангельскому терпению, а также бесценной способности эффективно общаться решительно со всеми: с подчиненными, с чиновниками, с представителями криминального сословия. Егор Ляттемяэ как-то поинтересовался: “Ты, Слава, на курсы, что ли, ходишь или к психотерапевту?” Но ни на каких курсах не смогли бы добиться этой великолепной естественности поведения. Потомок рода Ясен-Ивенецких к окружавшим его людям относился спокойно, милостиво и великодушно, словно молодой барин, вступающий во владение доставшимся ему по праву богатым поместьем. Кстати, единственная уцелевшая информация о дворянских предках Морохова заключалась в том, что прадед его служил мелким чиновником в управе городка Лепель на севере Белоруссии и семейство его от бедности не могло нанять даже кухарку. (Годы спустя Мстислав Романович пытался проследить историю своего рода. Но этот путь оказался завален наглухо: провинциальные архивы не пережили революцию и две войны.)

Только в последнее время, когда ему уже исполнилось тридцать пять, Морохов несколько переменился. Стала исчезать свойственная ему легкость, он расширился в плечах, сделался медленнее в движениях, и его шея стала широкой и крепкой, как ствол старого дерева. Впрочем, он по-прежнему оставался веселым, красивым и щедрым. Бизнес был стабилен, существование спокойно, и невозможно было предвидеть, что именно в эти дни готовила для Славы Морохова его злая жена.

3

Итак, о его жене…

Кроткий сентябрьский день, вереница экипажей тихо движется вдоль спящего сизого озера, на кучерах кафтаны с галунами. Свадьбу праздновали в 1996 году, в ту пору он еще не был чужд новорусским забавам. Одна из запряженных в его карету лошадок была серая в яблоках, с тонкими длинными ногами, очень породистая. Морохов сказал жене, что и сама она на эту лошадку похожа. Сравнение понравилось, она рассмеялась. Столы накрывали на парадном дворе полуразрушенной усадьбы. На балконах барского дома росли тонкие березки, окна были слепыми от пыли, лакеи встряхивали в воздухе алые бархатные скатерти, похожие на знамена, два милиционера тащили самовар, оркестр играл Вивальди…

Еще он называл ее top model light — потому что она по всему походила на растиражированный образец дорогой фотомодели, но была тоньше, изящнее, светлее. В момент их знакомства она состояла в браке с малозначительным человеком, которому необязательно было иметь спутницу такого уровня. Это удалось легко исправить. Что до супруга — он покинул Москву, узнав, что в соперниках имеет настоящего нового русского, стал спасаться у друга на даче и в свой дом вернулся, только когда все счастливо закончилось — то есть их развели.

И она действительно была красива. Когда второй муж вместе с ней входил в переосмысленный, переписанный заново ресторан ЦДЛ, каждый мужик за столиком: японский бизнесмен, бандюган, последний сохранившийся писатель — все, как по команде, поворачивали головы в ее сторону.

Замечательно, что при всей кротости у нее имелся и характер, маленькая лошадка могла взбрыкнуть. Когда Слава впервые в жизни уехал по делам в Нью-Йорк, жена специально просила разыскать новые знаменитые духи, не добравшиеся еще до российских прилавков. Муж вернулся в Москву, преподнес одетый в сияющий целлофан кубик, она опустила эту драгоценность в сумочку. В тот же день большой компанией Мороховы пошли в ресторан, и спьяну Слава позволил себе ляпнуть какую-то подробность про их интимные отношения.

Супруга промолчала, однако же в глазах у нее зажегся некий огонек, который так и не погас до конца вечера. Когда принесли счет, она поставила духи на стол и сказала официантке, что дарит их в награду за хорошее обслуживание. Вот так.

Приятно было, возвращаясь с работы, видеть ее на диване в гостиной. Закутавшись в шаль, подобрав под себя ноги, она изучала журналы с изображениями флорентийских вилл или фермерских домов в Провансе. Порой он обнаруживал в квартире чужую тетку лет сорока, в цыганской юбке и сапогах армейского образца — знаменитую, как оказывалось, дизайнершу. В Амстердаме Мстислав Романович был отведен на барахолку, оттуда ему пришлось волочить к машине столик, который колол его облезлыми ножками эпохи ар деко, но все же был укрощен и привезен в Москву, в их спальню. К обустройству дачи супруга отнеслась с еще большей страстью. Мокрыми осенними днями в плаще и его походных бахилах она бродила по грязи и руководила молдавскими мастерами, которые должны были именно так установить беседку, чтобы в полдень половина ее оставалась в тени, а половина на солнце. Замечательно, что она отыскала себе такое занятие — целесообразное, красивое и безвредное.

И теперь со всем этим она мгновенно рассталась, чтобы дать денег некоему мужчине.

Пять месяцев назад, заурядным июньским утром секретарша сообщила Морохову: только что позвонили люди, которым супруга Мстислава Романовича продала его квартиру. Теперь они желают получить ключи.

Как раз тогда решалась судьба старой бумажной фабрики в городе Донницы, однако же пришлось отвлечься на невероятную эту новость и позвонить жене на мобильный. Звонок был быстро сброшен. Через полчаса Славе позвонили с ее телефона, но голос, который он услышал, был совершенно неуместным.

У жен есть лучшие подруги. Нередко их зовут Тамарами. Подобная подруга вдруг объявилась и сказала, что неизбежен долгий разговор. Вечером он подхватил ее на перекрестке и был увезен в Тамарино жилище. В дальней комнате возился какой-то ее муж. Мстислава Романовича поместили на низенький детский стульчик с нарисованным на сиденье медвежонком и сообщили, что его жена действительно продала дачу, а также квартиру, где вместе они прожили больше шести лет. Такая возможность у нее была — жилая недвижимость на всякий случай была им записана на имя супруги.

У Мстислава Романовича было самое наивное и неопределенное представление о персонажах, живущих за счет женщин. Отчего-то сразу в его сознании утвердился образ белокурого мальчика с застенчивыми вениками ресниц. Все оказалось хуже и сложнее. Потом, когда подавали заявление на развод, его жена явилась вместе с другом, и вот, наконец, — возможность на него полюбоваться. Нет, он одного возраста с нею… Роста среднего, с тонкой талией, широкими плечами и с отменной мускулатурой, которая ясно просматривалась через рубашку. Его короткая борода начиналась от ушей, но толком росла лишь на конце подбородка, и было что-то порнографическое в этих толстых, редких волосах, в просвечивавшей сквозь них плотной желтоватой коже. Ясно, какой жанр он выбрал. Необузданный, простой сердцем дикарь, да еще в очень русском стиле — прямо из дебрей, из-под лесного пня. Вроде бы работал над документальным фильмом о чеченской войне, однако же до театра боевых действий не доехал и остался одерживать победы в Москве. Вначале они вели себя как дети: бегали на утренние сеансы в кино, назначали свидания в кофейнях. Потом она стала приходить к нему домой.

Стол не обходился без огарка свечи, к нему полагались два бокала с вином и долгие вразумления. Не только человек, но даже любая из миллиона травинок исполняет предназначение Божье, и главная цель — отыскать, для чего именно ты предназначен… Конечно, Мстиславу Романовичу не пришло бы в голову вести со своей супругой такие беседы. Даже умные, много пожившие мужчины, рассуждая о таких предметах, сбиваются нередко на пошлость. И занятие совсем убогое — заставлять красивых женщин за нами эти пошлости повторять.

Пробуждение нравственно заснувшей души — так мог бы назвать тот человек свой метод, если бы умел теоретизировать и был склонен к иронии. Но он никоим образом склонен не был, жил естественно, как птица поет, всегда знал, что ему следует делать, и сам иногда удивлялся, какие безошибочные получаются результаты. Один из приемов заключался в том, чтобы в двух-трех фразах осуждать решительно все, что бы ни делала мороховская серая лошадка. Если она одевалась элегантно и дорого, любовник приветствовал ее размышлениями о том, что в провинции семья с двумя маленькими детьми не меньше полугода могла бы существовать на деньги, в которые обошлись эти ничтожные тряпки. В следующий раз, увидев ее в копеечных брюках и рубашке, он изумлялся скупости, присущей богатым людям, которые бесполезно сидят на своих деньгах, как курица на яйцах. Эту нехитрую тактику она быстро поняла, с грустью с ней примирилась и даже смогла полюбить, как нечто, присущее только ему. Так любят длинный нос, или прихрамывающую походку, или иной, ставший уже привычным, недостаток близкого человека.

Однажды он стал мрачнеть и покусывать нижнюю губу. Поработав так неделю, поведал о каком-то проекте, в который ввязался, ничего не понимая в нелюдских законах бизнеса. Огромный долг, неумолимые кредиторы, и если его найдут на окраинном московском пустыре с пулей в голове… Тогда она, не раздумывая, продала квартиру и дачу, причем первым попавшимся покупателям, найденным чуть ли не через газету “Из рук в руки”. Требовалось показать товар, и значит, надо было терпеливо дожидаться, пока муж уберется по делам в Германию. Вообще его детка, которая всегда отличалась застенчивостью и незнанием практических сторон жизни, проявила изумительную энергию и сверхъестественную изворотливость. Правда, друг на всякий случай снабдил ее хорошими юристами.

Об этих событиях Тамара рассказывала ему, вздыхая, делая малоуместные паузы, часто употребляя слово “предопределенный”, то вновь и вновь ужасаясь, то чуть ли не завидуя. А поздним вечером того же дня супруги торопливо пересеклись, Слава увидел ее сиявшие от ужаса глаза. Он не заслуживал такого взгляда! На следующий день выплыли из тумана и предстали перед Мстиславом Романовичем покупатели его квартиры. Супружеская пара — полные, странно одинаковые, похожие на два кулька. Кое-как удалось задержать внедрение их в мороховское жилье — он пообещал, что отдаст ключи в ноябре.

Вскоре их развели. В загс его жена пришла с опозданием, одна. Когда все закончилось, они пошли к выходу: впереди Мстислав Романович, сзади она в своем светлом пальто. На улице хлестал дождь — едва Морохов открыл дверь, в морду ему понеслись мокрые листья. Какой-то мужик вылез из БМВ, бил ногой по колесу его “сааба” и матом орал на шофера за то, что тот загородил ему проезд. Он пошел разбираться. Обернувшись, увидел, что его жена поймала машину и уже открывает дверцу. Из-за стекла махнула ему рукой. Он никогда больше ее не видел.

Позвонил как-то раз Тамаре. (Кстати, настоящее имя ее было — Александра. Но при первом знакомстве Мстислав Морохов, любивший подчинять себе обстоятельства, решив, что здесь больше подходит имя Тамара, с тех пор так мысленно ее и называл.) Тамара рассказала, что отношения Елены и ее нового друга переживают непростой этап. Она живет одна, снимает однокомнатную квартиру и работает корректором в издательстве, выпускающем журналы про сельскохозяйственную технику.

Надо было где-то жить. Поисками дома занимался референт — у самого шефа не было ни желания, ни времени. Предоставили несколько вариантов, и было отдано предпочтение новому дому, что находился у черта на куличках, но на той же трассе, что его контора. И вот Мстислав Романович Морохов выехал со старой квартиры и отдал ключи. Теперь он живет в “Мадагаскаре”.

4

В середине ноября на землю мирно и спокойно опустился снег, и казалось, что он уже останется до весны. Но неделю спустя на небо вдруг вылезло раздраженное, злое солнце. Улицы сделались сухими, на клумбах освободились из-под снега изумленные растрепанные цветы. В воскресенье после полудня он вернулся в “Мадагаскар”, выкупался в бассейне и вспомнил про свои сады Семирамиды.

Две башни “Мадагаскара” соединяла галерея, заселенная статуями. На крыше ее располагался архитектурный подарок жильцам — висячие сады. Наконец-то Морохов решил посетить эти края. Спускаясь в нервном, вздрагивающем лифте, он размышлял, что дверь на галерею непременно окажется заперта. Консьерж выдаст ему ключ, который не подойдет, придется вызывать самого консьержа, тот с виноватым выражением лица будет выкручивать у двери ручку, результата не добьется, и в конце концов с делом справится слесарь.

Но вышло наоборот. Дверной замок был вовсе сломан. Дверь приоткрыта, и на ковре перед ней остались разводы от дождя и грязного снега. Мстислав толкнул дверь и оказался в саду.

Их, кажется, называют регулярными, эти сады, где растения выстраивают по линейке и рисуют ими синусоиды и хорды. Странно, что такие придуманные, математически выверенные цветники получаются красивыми и легкими. Он вспомнил, как в Париже выходил из отеля “Риц”, пешком шел в Тюильри, и голуби садились на статуи среди таких же цветочных узоров, словно начерченных циркулем.

При помощи ящиков разной длины и формы подобный сад попытались устроить и здесь, на шестнадцатом этаже “Мадагаскара”. Русская зима уже многое разорила, и повсюду из серой земли торчали черные стебли. Но место это все же сохранило облик цветника. Одинокого гостя встретили бодрые декоративные капусты с плотными перламутровыми листьями, желтые бархатцы и неизвестное ему растение, распластавшее по земле побитые морозом листья, но все еще поднимавшее вверх белый султан цветов.

На другом конце подвешенного над пропастью каменного моста находилось “Парижское кафе”. Из плит росли белые матерчатые зонты, свернутые и зачехленные. В стеклянном павильоне собрались плетеные стулья. Он добыл себе один стул, поставил на каменный пол. Снял с зонта чехол, с усилием потянул вверх по стволу толстое кольцо, соединенное со спицами. Зонт, мягко хлопнув, раскрылся у него над головой.

Он сидел в “Парижском кафе” под ясным, дневным, уже чуть начавшим выцветать небом и рассматривал район, где теперь жил. Отсюда легко читалось все прошлое этой местности: так на фотографии, сделанной из космоса, видны высохшие русла рек и границы древних морей.

Вот строение, окрашенное во второсортно белый цвет — оттенок, свойственный куриным яйцам в поселковом магазине. Греческий портик, длинные худые колонны — клуб или дворец культуры, и выстроили его до войны, когда здесь был подмосковный поселок. В шестидесятые годы город наступил на этот поселок и раздавил его. Шоссе пересекло его по диагонали, по одну сторону трассы понастроили заводы, по другую — новый микрорайон. Дворец культуры уцелел в этой катастрофе, но его широкая, торжественная, постепенно растворявшаяся в сорняках лестница выходила теперь прямо к торцу хрущевской пятиэтажки. А хрущобы были совсем утлые и бедные, казалось, что панели, из которых их сложили, — гнутые, как старые игральные карты. На балконах свалена старая, тусклая утварь: ведра, доски, картонные коробки. Но перед входом в дома наблюдались аккуратные садики и даже одна альпийская горка, сделанная вполне профессиональными руками.

Пятиэтажки эти подступали к “Мадагаскару” и буквально терлись о его ограду. Мстислав Романович вспомнил, что несколько таких строений признали аварийными и убрали, чтобы очистить место для его дома.

Вблизи одной из хрущоб был различим исчезающий след иной жизни — круг, начерченный на земле белыми камнями, частично утраченными, так что линия превратилась в пунктир. Внутри круга было то же, что и вне его: голая земля и гнутые мощные сорняки. Но явно ведь это была клумба. А рядом маячила маленькая темная фигура, похожая на вставшую на задние лапы бродячую собаку. Не Ленин ли он?

Жилец поднялся к себе в квартиру и вернулся с подаренным ему когда-то цейсовским биноклем. Безусловно — Ленин. Как оставленный на посту некормленый и замерзший солдат, он стойко нес службу перед магазином “Визит”, спиной к гаражам. Что до церкви Святой Устинии под Вязами, о которой упоминалось в рекламном ролике, от нее не осталось и следа.

А дом культуры в последние годы совсем утратил свои правильные греческие черты. С одного бока выросла деревянная пристройка. В пространство между двумя колоннами втиснули ларек, где торговали, кажется, молоком. Все здание облеплено объявлениями: “Ремонт ванн”, “Ликвидируем предприятия”, другие он прочитать не мог.

За пятиэтажками чудом сохранились остатки подмосковного поселка. Уцелели три деревянных дома, составленные из прилепленных друг к другу веранд, пристроек, крылечек и мансард. Один из них стоял пустой, весь свернутый набок, с провалившейся крышей. В других домах жили — голубые занавески висели на окнах, на крыльце сушилось белье. Вокруг были разложены огороды. Ходил старик и граблями собирал сухие листья в кучу, над которой курился дым.

Дальше начиналась ноябрьская серая, коричневая, бесконечная лесопарковая зона. Далеко на горизонте возвышались собратья “Мадагаскара”: трехбашенный жилой комплекс “Три сестры” и бесформенный громадный проект под названием “Эскориал”.

Внизу было шоссе. Маленькие разноцветные машины двигались непрерывным потоком, казалось — где-то сидит ребенок и тащит их за нитку. И шумела невидимая за деревьями МКАД.

Прямо у ног “Мадагаскара” покоилось тихое, небольшое озеро, разделенное проволочной сеткой. Треть его принадлежала “Мадагаскару”, прочее — остальному миру. Со стороны “Мадагаскара” был мощный забор, уступами входивший в воду, гранитная набережная с беседкой и детский городок: качели, турник и избушка — все пластиковое, нетронутое и пыльное. Со стороны мира — глинистые обрывы, пара уток и бутылки, впечатанные в тину под плакучими ивами.

И еще со своего насеста он видел угол крыши, покрытый черным волнистым рубероидом. Брошенный эскиз, незавершенный замысел — в этом аппендиксе предполагалось открыть кафе “Баварский погребок”, а наверху устроить зал для керлинга. Но идея замерла на полуслове. На дверях висел замок.

И тут Мстислав Романович стал свидетелем явления крайне странного. По одному из окон этой постройки вдруг быстро поползла сверху вниз широкая белая полоса. Рядом с ней мгновенно появилась другая, вскоре окно стало полностью слепым, и невидимый мастер тут же перешел к соседнему. Вот что здесь происходит — кто-то изнутри замазывает стекла белой краской. Нет, невозможно понять принципы, по которым управляется его сумасшедший домик. Кто взял на себя этот труд? Зачем? Для кого он старается? Какой смысл торопливо производить некие работы в пустующем корпусе?

Солнце тем временем медленно проваливалось в синие, собравшиеся над горизонтом облака. Воздух был влажный, неестественно теплый. И вдруг сверху стал сыпаться снег.

Снежинки с шуршанием ударялись о пластиковый зонт. С его краев вниз падали мелкие капли. Облака, откуда падал снег, были ближе, чем земля с озером, машинами, деревянными домами. Морохову показалось, что этот каменный мост, посреди которого он находится, кружится, взлетает…

Он ушел, когда совсем стемнело. Попытался закрыть дверь за собой, но деревянную раму перекосило от сырости. Слишком велик был этот дом и слишком пуст. Все время что-то ломалось, переклинивало, протекало. И все-таки его скрипящее на ветру, с перекосившимися дверьми жилище стало нравиться ему.

5

Это какой-то “Один дома” по-русски! Представь, я, наконец, поселился в своем “Мадагаскаре”. Оказалось, что людей — ну, кроме персонала — там нет вообще! Никого, ноль, ни единой души.

— Да, есть такая тема: риэлторы, инвестиционные фонды да и просто умные люди раскупают квартиры исключительно для перепродажи. Я и сам думал это сделать. Кстати, “Мадагаскар” твой тоже рассматривал. Рынок жилья взбесился, цены растут, это наилучшее вложение денег, ни один банк тебе такую доходность не обеспечит. А для личного проживания домик, конечно, не оптимален. Он ведь у промзоны стоит. По соседству, сколько я помню, расположены цеха, где еще недавно была такая дрянь… Кажется, чтобы производить клей из костной муки, дробили эти самые коровьи или там лошадиные кости. Сам объект перегружен пафосом. Строили его таджики, а не турки. Ну, говоря откровенно, многие решения были не продуманы. Сейчас уже понты улеглись, и доказано на практике, что магазины в жилых комплексах себя не окупают. Хотя он, конечно, грандиозный. Припоминаю, что, когда его воздвигали, снесли местную свалку, гаражи и четыре хрущевки. Ребята свою фантазию не ограничивали…

Ты на Мадагаскар ездил! — вмешался Максим Караваев, только что закончивший говорить по мобильнику и не вполне вписавшийся в тему разговора между Мстиславом и Егором. — Очень правильный ход в плане наполнения сильными мировыми энергиями. У меня как раз начинается бизнес с одним просвещенным человеком, между нами говоря — главный психологический консультант Жириновского! Так вот, в личной беседе он сообщил, что именно на Мадагаскар индусские жрецы-дравиды плыли за мудростью. Тебе интересно, как их удалось замотивировать туда ехать? Ситуация такая, что по всем раскладам именно в этой точке действовал космический интеллект. Есть негласная информация для элиты: Мадагаскар — это последняя страна, которая утонет.

Господа, что за крупняк сегодня съехался? — прервал эти пророчества Егор. — Смотрите, какие тачки и сколько охраны!

Вечер. К дверям ресторана “Вертинский” подходят четверо: Мстислав Морохов, Егор Ляттемяэ, Максим Караваев и адвокат Мариевский. Спустившись в VIP-зал, они тут же понимают, кого берегла охрана: за одним из столов сидят Герман Греф, Дмитрий Козак и Сергей Нарышкин. Из противоположного угла доносится почти непрерывное пение телефонов, слышен хохот: веселые ребята, богатая молодежь Москвы — они пришли порадоваться жизни и двух блондинок прихватили с собой. А по соседству с ними некие господа устроили выездное совещание. Между тарелками лежат бумаги и два ноутбука подняли свои крылья.

— Известно ли вам, друзья, в каких краях протекает река Гулэми-Икэн? — спрашивает адвокат, когда вся их компания в свою очередь устраивается за столиком.

— Южная Америка. Нет, Африка, скорее. Собрался в другое полушарие, Валера? — говорит Морохов.

— Река Гулэми-Икэн — это северная часть плато Путорана. Хариусы, голец и рыбка кумжа. В тех краях клиенты устраивают релакс и забирают меня с собой. Флайт вертолетом из Норильска, мы селимся в палатках и начинаем рыбачить. Никого из людей вокруг — и вечная мерзлота. Представляешь, Слава? Если тебя положат в эту землю, ты навсегда останешься молодым.

— У моего Петра Изюмова юбилей в субботу, — размышляет Морохов, отложив меню. — Секретарши шуршат, готовят подарки, несут бумагу с текстом поздравления, и вот сейчас я поставлю подпись. Но тут — цирк с барабаном! Глаз натыкается на фразу: “Пусть каждый год ваш капитал приумножается!” Понимаете, она не догадалась убрать это из образца.

— Есть! Состав преступления! — мгновенно отреагировал Мариевский, оскалившись от удовольствия.

— Какой, на хрен, капитал? Госчиновники не имеют права заниматься бизнесом! Или я намекаю, что он от нас пятерку в квартал получает? Изюмов — человек с принципами. То есть старый клоун привык, когда уважают правила игры. Мы после этого не получили бы ни одного заказа. Что самое обидное — из-за кого? Из-за девочки, которая получает в месяц четыре сотни. Ну, быстро делегировали, вписали: “Пусть крепнет сила нашего государства!”

— Мир погибнет от секретарш, — сказал Ляттемяэ. Морохов взглянул на изображение Будды в глубине зала, тут же обнаружив большое его сходство с Егором. Несомненно, этот импортер итальянских и французских вин — самый запоминающийся персонаж их компании. Деда его, обитателя балтийского острова Сааремаа, в начале сорокового года советская власть сослала в Караганду, где он был взят в мужья милосердной казашкой. Внук унаследовал от предков эстонскую фамилию и классический азиатский облик. Ляттемяэ — великий знаток хорошей кухни, в особенности французской, редких коньяков и антикварного серебра. И всегда при нем маленькая трубка с табачной смесью, специально по его заказу изготовленной в Сингапуре.

Справа от него — Максим Караваев, двоюродный племянник члена Политбюро последних брежневских лет, чья фамилия застряла в памяти у всех россиян в возрасте старше тридцати пяти лет, зато никто не помнит лица, размещавшегося на официальном иконостасе где-то внизу, ближе к краю, и сильно напоминавшего серый старый мешочек. Сам Максим свои главные деньги сделал, прикоснувшись в свое время к строительству в Чечне, где, однако же, ни разу не побывал ни он, ни кто-либо из его команды.

Сейчас у него был фитнес-центр, два ресторана и спокойная испуганность в повадке — она появилась после того, как в конце девяностых Караваев сел в машину, под днище которой некая умелая и невидимая рука рынка приладила гранату. С тех пор Максим хромает, в его ухе скрывается слуховой аппарат, парализованная половина лица напоминает формованную пластмассу. Раз в год он проходит техосмотр в Швейцарии, где его разбирают на части, многое улучшают и меняют детали на более совершенные.

Мстислав Романович услышал, что Караваев рассказывает:

— … и со следующей недели выступаю как эксперт по торговле недвижимостью. Целевая аудитория — продвинутая молодежь, на экране мне надо быть не в деловом костюме, a smart-casual. Это хорошо, потому что я намерен полностью поменять свой формат.

Затем серьезно добавил:

— И тебе, Слава, надо пиариться. Сейчас ты не визуален и не аудиален.

Тем временем молодые люди при блондинках, пьяные, нечеткие и довольные собой, расплатившись, направились к выходу. Напоследок, чуть отставая, шла девица в вечернем платье, ловко охватывавшем ее фигуру модели. Минуя стол, где сидели министры, она повернула к ним голову. Оживление и интерес стали проявляться на ее нежном лице. Смотреть на это было приятно — словно на глазах распускался цветок. Не без труда, но успешно она сменила траекторию и на своих каблуках, длинных, как карандаши, направилась прямо к Грефу.

— Мне надо рассказать вам, что я вас видела по телевизору, — объявила она ему. — Вас часто показывают. Вы — министр.

Герман Оскарович и его спутники мгновенно смолкли, положив на скатерть ножи и вилки. Их спокойные глаза выразили твердую решимость выдержать столько, сколько потребует ситуация. Девушка принялась общаться с ними радостно и громко.

— Там в правительстве вы самый сексуальный. Вот честная правда! Вы — суперсекси. И все мои подруги, все тоже считают, что вы — самый классный!

Она самоотверженно трудилась, пытаясь высечь искры внимания у тех, на кого нацелилась. Началось подлинное состязание воль, и трудно было угадать, какая из противоборствующих сторон пересилит. Министры застыли, окончательно превратившись в подобие собственной официальной фотографии. Ситуация не оставила им другого выхода. Было бы глупо применять охранников, дабы те сразились с пьяной моделью.

Один из спутников девушки, может быть ее владелец, наконец-то сообразил, что стоит вмешаться. Спустился по лесенке, подошел, настойчиво приобнял ее за плечи: “Все-все, двигаем лапками. Нас уже давно ждут!” И уволок вверх, к выходу, дав свободу государственным людям.

Пока длилось выступление модели, Слава и его спутники откровенно наслаждались зрелищем. Бизнесмены за соседним столиком, отвлекшись от своих дел, также наблюдали и веселились. В этой незнакомой им компании ближе всего к Морохову сидел молодой человек с глазами спокойными и умными.

Мстислав Романович обратил на него внимание, потому что тот был как-то слишком молод, чтобы иметь настолько уверенный взгляд. Но веселился он вместе со всеми и смеялся так, что вытирал слезы. Должно быть, чей-то наследник, которому выпало редкое счастье родиться с головой на плечах.

Ляттемяэ проследил за его взглядом.

— Заметил парня с ноутбуком? Любуйся — вот перед нами представитель нового поколения. Даже мы такими не были, у этих прямо кровь с клыков капает! Я несколько раз видел его на разных тусовках, и кто-то мне про него рассказывал. Он по образованию биолог. И уже к окончанию института смог приватизировать и продать буржуям крупное биотехническое производство. Да, поговорил с замшелым директором, развел его на приватизацию и уговорил сдать завод французам за совершеннейшие копейки. Не знаю точно, какова реально была его роль, но откат от новых владельцев ему обломился грандиозный. Может быть, ребята гонят, но мне говорили, что у него где-то десять лимонов лежит. При этом он человек очень разумных трат, даже на машине с шофером экономит. И совсем ведь молодой — лет двадцать пять ему, не больше. Вот такой непростой чувак.

— Странно, что за подобные дела ему голову не проломили, — принялся размышлять адвокат.

— Парень очень правильно сыграл в плане человеческого фактора. Он и сейчас ходит без охраны. Умеет выстраивать отношения.

— Не верю я в такие истории. На дворе не девяностый год, когда умный и наглый студент мог за три месяца сделать себе состояние. Раз у него получился такой фокус, значит, за ним стоит кто-то очень ресурсный.

— Как хотя бы его зовут? Надо же знать, на кого теперь равняться в бизнесе, — вежливо поинтересовался Морохов. В действительности блестящая карьера непростого биолога не слишком его заинтриговала, на таких персонажей он насмотрелся.

— Александр, фамилия начинается на Л, сейчас я скажу точно… — ответил Егор.

И он попытался назвать фамилию, но так ее и не вспомнил.

6

Страницы из дневника Александра Л., написанные им в курительной комнате салона “Британская империя” под картиной “Лорд Веллингтон воодушевляет британских солдат перед сражением при Ватерлоо”.

Тот, похожий на хана Батыя, не смог запомнить мою фамилию, и это хорошо. Пусть так и будет — Александр Л. Излишней известности я не хочу, и без того уже в нескольких журналах проскакивали мои фотографии. Вот и сейчас передо мной на письменном столе валяется глянцевый том, на его страницах репортаж с корпоративного праздника одной крупной российской компании. На первом плане — две увесистые, улыбающиеся рожи, я попал в кадр случайно, наполовину скрыт бокалом шампанского и, к счастью, обойден подписью.

Историю моего странного успеха следует отсчитывать от того, давнего уже дня, когда я впервые пришел работать в здание, на котором висела вывеска: "Молодежный центр науки и культуры имени Дмитрия Ульянова". Там меня встретили черное офисное кресло, напоминающий школьную парту, стол и настенная композиция из заботливо выпиленных кусочков деревянного шпона. В центре ее, жертвенно подняв руки, стоял космонавт. Там и сям были рассеяны ученые в очках и с микроскопами. Хитрый профессор с бородкой держал наклоненную колбу, рука его находилась как раз напротив зада космонавта, и казалось, что дедушка сейчас поставит звездному страннику клизму.

Мой бывший однокурсник Борис Левитин объяснил мне, чем надо будет здесь заниматься: "Требуется человек, который сможет вписать в новую жизнь один бредовый объект. Я могу порекомендовать тебя директору, ты станешь менеджером по бизнес-развитию, ну, или тебе могут придумать любое название".

Итак, речь шла об этом Центре науки и культуры — неясном, но очень пафосном проекте, задуманном в ту пору, когда силы государства окончательно иссякали. С 1971 по 1986 год он, подобно баобабу, неохотно и медленно вырастал посреди узкой незастроенной лощины. Сооружать его вздумали не то чтобы на окраине Москвы, а как-то помимо нее — засунули в некий карман между двумя железнодорожными ветками, куда надо было добираться многими и нечасто ходившими видами транспорта. Но первый директор сразу сумел сделать это место знаменитым. Неформальный клуб, место встречи с российским студенчеством, с молодостью страны, все герои того времени выступали в его конференц-зале. Ельцина туда привозили — еще не президента, еще в опале. Даже посол США не поленился посетить знаменитое место и вглядеться в лица нашей молодежи.

Я помню, как и сам в седьмом классе отправился туда смотреть "Easy Rider", это был чуть ли не первый в Советском Союзе его проезд по экранам. Через профессора Мстислава Ясен-Ивенецкого, дальнего знакомого моего отца, мне раздобыли пропуск институтского то ли завхоза, то ли вахтера. Помню, что едва мы вывалились из автобуса, как на нас прыгнули люди с воплями о лишних билетах. Еще помню длинную стену здания, и то, как цепь милиционеров топталась перед ней на морозе. Я предъявил документ с фотографией усатого татарина по имени Салтан Фаритович. Было темно. Меня пропустили.

Теперь Центр рушился и был почти пуст. Никого уже невозможно было соблазнить ни старыми фильмами, ни новыми политиками. Знаменитый директор умер, его наследники от отчаяния пустили по углам мелких арендаторов. В незанятых ими комнатах шевелилась жизнь, безуспешно порывавшаяся походить на прежнюю. В августе — встреча со старым писателем, в сентябре — круглый стол по проблемам современного общества, в октябре — дератизация (то есть восстание против грызунов, набежавших из подвала, где арендаторы хранили сухие колбасы), в ноябре — гуманитарный форум. Все эти мероприятия — кроме дератизации — посещали редкие журналисты из бывших соцстрах Потом появлялись статьи под названием "Простилась ли Россия с прошлым?" — если журналисты были из Словакии, или "Россия в очередной раз не хочет прощаться с прошлым!" — если они были из Эстонии.

Через три дня после моего разговора с Левитиным автобус притормозил на остановке "По требованию" и, оставив меня на обочине безлюдного шоссе, уехал прочь. Снова, как в ту забытую школьную зиму, Центр стоял напротив меня — безобразный вытянутый прямоугольник, обшитый серо-бурым псевдомрамором. Его архитектура отличалась особым позднесоветским лаконизмом, который наводил на мысли не о гармонии, а о смерти. Я толкнул высокую дверь с наивной стершейся чеканкой и вошел в длинный темный холл.

Дребезжание и шелест послышались вдруг. Из-за угла вышел смуглый усатый человек, он толкал перед собой конструкцию из сваренных металлических полос, поставленную на колеса. На укрепленной сверху железной перекладине колыхались платья с оборками — пестрые или цвета вареной свеклы. Безмолвно миновав меня, он подкатил свою колесницу к двери, на которой висела бумажка: "Кассандра-текстиль. Мелкий опт". Оттуда вышли две женщины, одетые в черное. Эти шелестящие пестрые шелка они стали скидывать себе на руки и уносить в комнату.

Потом я шел по коридорам, мимо мутной стеклянной стены, окружавшей внутренний дворик. В семидесятые годы, в эпоху оскудения, когда редкостью становились уже любые материалы, даже камень и дерево, единственным доступным ресурсом оставалось само российское пространство: оно было неисчерпаемым, бесконечным и его не могли украсть. Именно этот суровый материал и шел обычно на украшение дворцов времен упадка Советского Союза. Обращали ли вы внимание, что там почти всегда есть нелепая территория под открытым небом и посередине ее — квадратный бассейн? Вход в эти патио всегда замкнут навечно, в бассейне лежит либо куча снега, белого в январе, черного в апреле, либо груда сухих листьев. Воды там не бывает никогда. В Молодежном центре науки и культуры на дне бассейна лежал веник.

Несколько минут мне пришлось дожидаться в приемной, возле гигантского фикуса, которому, как я тут же узнал, сотрудницы Центра дали имя Никифор. Потом я поговорил с директором — Николаем Андреяновичем Сапожниковым, два дня спустя мы с ним заключили контракт, и я сделался практически хозяином этого необитаемого острова Свободы. Мы решаем, что Николай Андреянович дает мне должность директора по развитию и мало подходящие к этому званию шестьсот долларов в месяц. Когда я приведу сюда инвестора, то получу семь процентов от суммы сделки — на это здесь согласились с неожиданной легкостью.

А вот теперь мне надо решить, как вписать в новую жизнь доставшееся мне имущество: тонны старого бетона, старых ДСП, старых воспоминаний и старых привычек. Одна идея в ту пору казалась мне привлекательной. Меня, сидевшего на окладе в шесть сотен долларов, крайне занимала судьба существ, которых в ту пору еще серьезно принято было называть олигархами. Они пока не сидели в тюрьмах, не распихали себя по заграницам, а тратили силы на разборки друг с другом, раздражая решительно все слои терпеливого российского населения. Значит, стоит отыскать среди них разумного персонажа, который поймет, что сейчас жизненно важно вкладывать деньги в собственный имидж.

Я обдумывал это вечером, сидя на кухне. В алюминиевом ковшике булькал настой дубовой коры, которым мой дедушка лечил себе десны. Внизу, на детской площадке двое алкашей беседовали с лохматой бродячей собакой. А я тем временем ручкой на бумаге выводил: "Уверен, что надо возрождать политическое значение Центра, на современном, разумеется, этапе… Следует войти в контакт с представителями крупного бизнеса и предложить им финансировать этот проект. Пусть кто-нибудь из них поставит перед собой цель — вырастить политическую и интеллектуальную элиту, которая будет отстаивать и его собственные, в частности, интересы".

Я думал: пусть он раздает гранты, начнет проекты в регионах, чтобы отыскать там людей умных и энергичных. Будем собирать по российским городам местных политиков (любых, без различия их взглядов), журналистов, вменяемых бизнесменов. Какой-нибудь студент из Мурманска, который создал институтскую газету, и тот, кто, допустим, в Ростове-на-Дону придумал хороший сайт, — вот здесь они между собой и станут общаться. Всемирная известность института, еще не забытая демократическая слава самого Научно-культурного центра — все будет работать на нас. (Это была хорошая идея, как вы догадываетесь. Я предлагал примерно то же самое, что чуть позже придумал Ходорковский со своей "Открытой Россией".)

Однако же ясно было, что любой инвестор прежде всего заинтересуется финансовыми делами нашего печального палаццо. И первым делом я принялся наводить в них порядок. Разумеется, половина площадей сдавалась здесь вчерную, про общий реестр не помышляли. Поэтому я просто путешествовал от комнаты к комнате, смотрел, кто тут у нас обосновался, потом пытался сделать наши с ними отношения юридически корректными. У многих компаний здесь был только склад, а головной офис на другом конце Москвы, мне приходилось отправляться туда, там мне вручали пыльные растрепанные папки и говорили: "Разбирайтесь сами" — или объясняли: "Мальчики, все договора у вас, вы нам ничего не возвращали". Бумаги, которые должны были лежать в сейфе, я находил на дне списанного старого шкафа, те, которым место было в бухгалтерии, отыскивались в приемной.

Словно раб, что приговорен по камешку разобрать пирамиду Хеопса, я сводил воедино полученные данные, выстраивал графики платежей, переписывал контракты, приводя их в соответствие с законом, а потом добивался от сторон, чтобы они все подписали. В иные моменты мне казалось, что этот труд не будет завершен никогда и отныне мой мир — это дешевая косметика, пояса для похудания, какие-то шампуни "Леди Секси" тревожно-розового цвета, темные очки, дачная мебель и американские сигареты, созданные в неведомом краю неведомыми руками.

К тому времени я уже съехал от своих родителей. (Наша кирпичная и сама похожая на серый кирпич хрущевка располагается в трех десятках километров от Москвы в поселке Электрогорске. За ее углом — городская детская поликлиника № 3, где в регистратуре работает моя мама и вечерами рассказывает, какие в коллективе интриги, интриги, интриги.) Мне удалось снять однокомнатную квартиру в старой панельной коробке, оттуда маршрутка всего лишь за четверть часа добиралась до места моей работы. Приходившие ко мне друзья объясняли, что по меркам российского жилья дом неплох и жить там вполне можно. И, да, я там жил почти целый год! Дом был даже не населен, а пронизан, насыщен тараканами. Мусоропровод по самое горло бывал забит отбросами. Они интенсивно тлели, во всем доме ощутимо повышалась температура, и, открывая дверь в подъезд, я окунался в забродивший, влажный воздух. Процесс усиливался зимой, когда начинали работать тяжелые горячие батареи. По вечерам, сидя на кухне, я воображал, что, как в фильмах ужасов, стены сейчас треснут и сквозь провалы ко мне потянутся щупальца…

Руководство Центра составляли три человека: Николай Андреянович Сапожников, его заместитель Лотов и пресс-секретарь Виктория. Николая Андреяновича я видел нечасто — большой, шумный, он являлся в Центр лишь на час или два. Потом происходил его торжественный отъезд: из своего кабинета я слышал покашливание, сопение, а если дверь была приоткрыта — видел розовые, с плоскими светлыми ногтями пальцы, поднимавшие у горла воротник. Осведомленные люди точно указывали даже расположение столика в одном из приятных и недорогих московских кабаков, где он проводил долгие часы, очень довольный и в общем-то похвально трезвый. Несколько раз прямо там его навещали телевизионщики, и он комментировал что-то, касавшееся не то науки, не то культуры.

Что до Матвея Лотова, он был в точности как кот нашей электрогорской соседки. Не знаю, отчего он, то есть кот, стал таким — может быть, когда-то подрали собаки или прищемило дверью. Одно известно: всю длинную дальнейшую жизнь животное решило не вылезать из спальни хозяйки. Там кот все освоил, там ему было хорошо. Иногда хозяйский сын или кто-то из гостей за шкирку извлекал его в коридор. Кот становился неподвижным и железным, шерсть его вставала дыбом. Стоило ослабить хватку, как он опрометью уносился обратно и пропадал под шкафом.

Так, укрывшись в своей норе, просуществовал сорок лет и Матвей Лотов. У него было доброе лицо и кроткие прозрачные глаза. Матвей научился отгораживаться от жизни и выработал себе свод законов. Часто он объяснял мне: "Есть признаки, по которым я в этой долбаной стране всегда смогу узнать своих". "Кто такие "свои"?" — спрашивал я. "Это люди, с которыми я говорю на одном языке". Узок был круг "своих", и за его пределами темными неправедными тропами бродили "они". Наиболее злокозненные "они" были Власть, Армия, Милиция и вообще все люди в форме. Даже на контролеров в электричке Матвей взирал как мученик на нечестивцев.

Другие "они" существовали только для того, чтобы Лотов мог смотреть на их мир издали, осуждать его и от него отрекаться. Любой успех в жизни был для него чем-то подозрительным. К людям, его добивавшимся, Матвей относился с мягкой иронией, словно они нарушили некие принятые среди порядочных людей правила — например, недоплачивали за себя, сидя с компанией в ресторане.

Я, кстати, с ним почти подружился. Печальный, общительный, иногда остроумный, Матвей Лотов оказался единственным, кто хоть как-то интересовался моей здесь деятельностью. "Не стоит мелочиться, — объяснял он мне. — Надо выходить на международный уровень, пусть Биллы Гейтсы станут нашими инвесторами, а не отечественные жулики". Мне не очень-то верилось в успех, но я решил — пусть Матвей попробует.

Мы договорились, что он порыщет по фондам и организациям, которые сотрудничают с Россией. В Интернете я ему накопал целый список. Матвей еще добавил, что знаком с человеком, который возглавляет "Путь Рюрика" — некоммерческую культурную ассоциацию по связям с Северной Европой. Звали его Ольгин-Ляндре, раз пять он то эмигрировал из России, то возвращался. Лотов смешно мне его описал как пафосного пьющего придурка. Что ж, тогда этому Рюрику можно вообще не звонить, а с остальными, надеюсь, тебе, Матвей, повезет больше.

Две недели спустя я решил узнать результаты. Мне с готовностью было рассказано, что Ольгин-Ляндре, конечно, в очередной раз повел себя как последний мудила.

— Матвей! — сказал я ему. — Ты разве не понял: не надо было тратить время, чтобы его номер набирать.

— Не надо было, — сказал он со вздохом и укоризненно посмотрел на меня прозрачными глазами.

А секунду спустя я вот что узнал! Оказывается, кроме Ляндре, он за четырнадцать дней вообще никому не позвонил!

— Матвей! — сказал я ему. — Мы же договорились, тебе надо было позвонить по двадцати разным телефонам.

На лице его появилось ужасное, несчастное выражение.

— Надо было, — сказал он тихо.

Я понял, если я ему сейчас скажу: "Матвей, или ты будешь работать, или я немедленно добьюсь твоего увольнения", — он возьмет свою сумку с давно порванной и плохо зашитой лямкой и пойдет прочь, зная, что лишается последней копейки — но все равно никуда звонить не будет. Он мог общаться только с Ляндре. Тот, пусть ничтожный и жалкий, все-таки относился к категории "своих". Они еще десять лет назад вместе водку пили, он этого Ольгина-Ляндре пьяного до дому доводил…

Если грустный Матвей целыми днями слонялся по коридорам, гостил в чужих кабинетах и решительно нельзя было понять, на что он тратит день, то каждый раз, когда я видел Викторию, она спешила на встречу, или со встречи возвращалась, или, прижав к уху мобильник, на неплохом английском вела переговоры с какими-то Полой, Джессикой или Анри-Франсуа. Именно Виктория устраивала в Центре выставки, круглые столы и встречи с журналистами. На западный грант три раза в год она выпускала альманах под названием "Вызовы мира неагрессивности". Дурацкое это название стояло колом у меня в мозгу, пока, наконец, я автоматически не переложил его на английский язык, и получилось "The Challenges of Non-Aggressive World" — вполне ясно и складно.

Я открываю один из номеров альманаха, и мне сразу предлагают обширную переводную статью: "Великое Кавказское освобождение". Ее сочинитель — лейденский политолог с академическим званием. Он уверяет, что к 2005 году все народы Северного Кавказа разрушат опутанные колючей проволокой стены Кремлевской империи, чтобы создать новое независимое государство — Кавказскую конфедерацию. Дотошно изучая будущие сражения самой справедливой из антиколониальных войн, голландец разворачивает три будущих фронта: Краснодарский, Ставропольский, а также отчего-то — Ярославский и с энтузиазмом предсказывает потрясения, от которых бы смутился даже Сталин.

Видно было, как профессору нравился его грядущий Кавказ, с каким удовольствием он с ним играл, словно ребенок с подаренной ему железной дорогой, — что-то поправлял, перестраивал. Автор был человек лет сорока пяти с пшеничными, сколько я мог судить по черно-белой фотографии, усами. Сфотографировали его на фоне аккуратного коттеджа: светлые занавески, кусочек гаража. На заднем дворике, выходящем к каналу, наверняка есть и лодка (мне приходилось бывать в Голландии). Почему не я живу в этом доме, ведь мне не составило бы труда гигабайтами создавать такие тексты? Хотя через семь-восемь месяцев я бы в этом Лейдене засох от скуки.

По вечерам здесь иногда выпивали — они, мы, я. Собирались в кабинете Лотова, на третьем этаже. Усаживались за обшарпанный письменный стол. Из канцелярского шкафа с зелеными занавесочками на дверцах доставали старые бухгалтерские отчеты, клали их исписанной стороной вниз. На бумаге размещали хлеб, консервы, сушеные вьетнамские бананы. Разливали водку, возникал вдруг и коньячок. Иногда являлись в гости бывшие небольшие политики времен Горбачева и раннего Ельцина. Каждый из них, усевшись за стол, веселел, расцветал и рассказывал, как в 1987 году впервые поехал за границу во Францию и впервые в баре аэропорта заказал себе двойной бурбон со льдом. Выпив, они становились торжественными и громогласными. С необыкновенной церемонностью ухаживали за бледными, в кофтах, девочками из бухгалтерии.

Убожество нашей компании, наивные, двадцать раз переговоренные речи… Мне казалось, что несчастный этот Центр — всеми забытый, списанный корабль, блуждающий в далеких, на хрен никому не нужных морях, и в его трюме засела команда инвалидов — вне времени, вне жизни. Иногда я отодвигал штору и смотрел вниз, на дорогу, которая делала перед Центром широкий полукруг, на редкие огоньки машин, которые ползли по этой дороге. Темная ночь, кольцо белого светящегося снега под фонарем у подъезда — странно, но все это завораживало меня. Странный период моей жизни, неужели все это было со мной? Вот и сегодня вспомнил это время, когда сидел с компанией в пафосном кабаке, а за соседним столиком некие абсолютно неведомые мне Егор и Слава рассказывали друг другу, как я, оказывается, продавал заводы французам.

7

Прошел уже месяц с тех пор, как Слава Морохов живет в “Мадагаскаре”. Поселившись здесь, он слегка нарушил размеренный и спокойный порядок местной жизни. Но постепенно служащие дома привыкли к нему — так организм приучается жить с занозой или иным инородным телом, которое нет возможности удалить.

Безусловным начальником здесь считался старший консьерж. Мстислав Романович привык обращаться к нему по имени-отчеству. Называть его Ибрагимом было невозможно — сразу возникал образ курчавого арапа.

Как-то раз жилец поинтересовался, откуда родом предки консьержа.

— Из Владимирской области, — сказал Ибрагим Евстигнеевич.

— Отчего тогда вам дали такое имя?

— В честь дедушки Пушкина, — ответил тот. — Мои родители работали в музее города Мамурова. Там был зал с обширной экспозицией, посвященной поэту. Надо сказать, что Пушкин в тех краях никогда не бывал.

Вот как-то раз свободным субботним утром жилец гуляет по первому этажу и заглядывает в каминный зал. Он слышит звонкий и громкий голос:

Усатый генерал, замочивший Сальвадора.

На длинном, с гнутыми ножками диванчике сидят две женщины: Варвара-садовница и одна из уборщиц. На столике перед ними серовато-желтый квадрат дешевой бульварной газеты: мутная окрошка фотографий, скачущие в истерике иероглифы заголовков. Происходит работа над кроссвордом.

Морохов остановился за колонной. Ему было интересно.

— … Пиночет, — разгадали загадку женщины.

Дальше — Ирочка, которая предлагает тучи развести руками.

Эта, светленькая… Салтыкова, нет, Отиева. Нет, пишем “Аллегрова”.

Теперь в бассейне для верхнего жильца все время воду держат. Ларочка так жалуется. К ним в атриум пар валит, даже стекла запотели. И комаров целая рать летает.

— А там, Наталья Глебовна, система вентиляции плохо придумана. Я племянника сюда летом водила, он мне все и объяснил. Вы тогда у нас еще не работали. А так было хорошо, удобно.

— Балдеющий от аромата клея “Момент”… Пишем — “Токсикоман”… Визит рэкетиров к бизнесмену, первые буквы “н” и “а”. “Наезд”… Поэт-декабрист, на квартире которого проходили заседания Cеверного общества… Так помните, Наталья Глебовна, когда у вас летом горячую воду отключат, вы ни в баню, ни к родственникам мыться не ходите, а только сюда. Потому что здесь система водоснабжения автономная. Я всех сюда летом водила — и племянника, и сына с дочкой, и невестку.

Уборщица кивала. Она была младшим по статусу товарищем в этой паре и держала себя как смирная и любопытная провинциальная родственница.

Соседка есть у меня, Ольгой Григорьевной зовут. Она, аферистка, меня измучила. Злая, противоречивая! Но я, дура такая, и ее пригласила. А моя Надька заявляет: “Хочу в джакузи!” Так что вы думаете? Включила и сидела там, как пан-барон… Так, “Исполнительница главной роли в сериале “Две судьбы”. Напишем — “Куликова”… “Буддистский богослов, основатель учения махаяны”… Надежде замуж пора. Она, конечно, трудная. Со мной разговаривает, в руке сигарета. Но, правда, она готовит. И первое приготовить может.

— Так вот ей жених, жилец этот с верхнего этажа, — рассмеялась уборщица. — И холостой, и трезвенький.

Садовница тут же обиделась.

— Нет, Наталья Глебовна, никаких кооператоров я в свою семью не приму. Я раньше так говорила и теперь так говорю. Вот и Лидия моя пятнадцать лет назад решила мать обрадовать. Один завелся у нее, тоже богатый. Вафли на кухне пек и продавал у метро «Ждановская». Тогда мне и пришлось ей все сказать. Кооператоры, наркоманы, вся эта сладкая жизнь нам не нужна. Мы всегда жили честно, так жить и будем.

— Ну да, ну да! — смирно соглашалась уборщица. И добавляла, неизвестно к чему: — Все кругом богатыя, а мы одни лохматыя. В “Визит” котлетки с утра привезли, можайский батон, кефир. Римма спрашивает — оставить вам?

— Нет, там котлетки дорогие. Сладкое я у них куплю.

— Вот, Варвара Сергеевна, убиралась я на необитаемом острове, книжку нашла. Страшно было взять, а потом я подумала, они ведь за ней все равно не придут. Нам, может быть, для кроссвордов понадобится.

— Лучше не говорить об этом, Наталья Глебовна. Не надо об этом говорить. Мы женщины пожилые, мало ли у нас с вами забот. Оставим ее на месте. Вот здесь положим за диваном, да и пусть лежит.

- “Он бежит по проводам, в квартиры свет приносит нам”.

- “Акробат”.

— Не годится. Нужно маленькое слово, всего в три буквы

— Ладно, после дорешаем. Пойдем в мою каморку чай пить, у Антона возьмем два чайных пакетика. Что он за чай держит в баре?

— Какой-то… “Аристократический”.

— Ну, это как раз для нас с вами. Возьмем четыре. Вдруг разольемся.

Они поднялись, взяли матерчатые сумки и удалились. На ногах растоптанные туфли, маленькие золотые сережки в ушах. Книга осталась лежать на полу, рядом с камином. Морохов поднял ее. “Атлас птиц Северо-Запада России, Латвии и Эстонии с фотографиями и подробными картами гнездовий”.

Он подобрал книгу, начал ее перелистывать, увидел штамп “Салакшинская биостанция Биологического факультета МГУ”. Несколько страниц были для кого-то, очевидно, особенно важны — они истрепанные и в пятнах. А местность там изображена глухая: болота, тростниковые заросли, проселочные дороги. Внизу каждого листа информация с фотографиями… “Ареал отряда голенастых”. “Выявленные случаи гнездования выпи”.

Он отложил птичий каталог. Ненадолго, всего лишь на пару секунд задумался: отчего женщины так испугались этой книги?

8

Страницы из дневника Александра Л., написанные им в гостиной салона “Британская империя” под гравюрой “Королевские скачки в Эскоте. Взвешивание жокеев”.

…Было ясно, что полусонная жизнь странных людей в странном здании не может продолжаться долго — появился человек, который решил купить наш Центр науки и культуры. Малоизвестный широкой публике, этот инвестор сделал четверть миллиарда долларов на производстве оборудования для топливно-энергетического комплекса, а теперь рискнул вложиться в политический проект, создав нечто невиданное — Клуб традиционных ценностей. И Герасим Линников явился к нам в качестве директора проекта.

Я хорошо помнил, что такое Герасим. Когда еще только начали разворачиваться девяностые годы, он, студент третьего курса, придумал знаменитые и не забытые до сих пор "золотые лотереи". Тот проект был оригинален и смел — настолько, что изумленное правительство торопливо приняло постановление об упорядочении лотерейного бизнеса. С тех пор и засияла ровным, немеркнущим светом звезда Линникова. Иногда в разговоре ему поминали эти лотереи. Не смущаясь, с удовольствием он начинал тогда говорить о ранних годах российского капитализма — великой эпохе, когда страна лежала как чистый лист, на котором каждый мог писать, что захочет.

Линников мгновенно создал манифест Клуба. Ну, тут все ясно. "Оглянемся вокруг — мы видим красивых, уверенных в себе людей. Партия элитного коньяка 1947 года, прибывшая недавно в Москву, была раскуплена в течение восьми дней!.. Наша задача — предложить этим людям ценности, идентичные коренным ценностям русского народа… Полет Гагарина… Идеи динамичного социального консерватизма, основанные на парадигме общеклассового и общенационального единства. Актуальное место, предназначенное для неформального общения… Откроем студию документальных фильмов, где наши режиссеры примутся снимать кино про адмиралов и полковников российского бизнеса".

Забавно, что задумывался этот проект, как в высшей степени коммерческий. Герасим объяснил адмиралу российского бизнеса: Клуб окажется единственным в России местом, где представитель среднего класса сможет пройти окормление консервативными ценностями. Это сразу убедило создателя котлов и труб. Он на собственном опыте знал — тому, кто сидит на единственном месторождении руды, прибыль гарантирована.

Линникову было лет тридцать. Он ездил на "понтиаке". Всегда носил длинный полосатый шарф. От умной девушки, работавшей в Центре, я услышал версию, что таким образом он маскировал свою длинную шею.

Едва взглянув на руководство Центра, Линников решил всех уволить. Меня оставили: был нужен хоть один вменяемый сотрудник. Мне повысили зарплату и предложили должность менеджера по общим вопросам. Сразу скажу, что если за следующие полтора года Клуб традиционных ценностей не сгорел и там не провалилась крыша — это в чистом виде моя заслуга.

Начался ремонт. Мелких арендаторов вымели. Искоренили старый линолеум цвета жидкого столовского овощного супа, вместо него постелили новый — цвета кофе каппучино. Неуклюжий советский дворец, как пластырями, изнутри облепили накладными полами, потолками и стенами. На первом этаже появился ресторан "Монокль": белые стены, столы же — в форме черных кубов, и сидеть за ними полагалось боком. Иногда в ресторан забредали торговцы с местного мелкооптового рынка, смотрели на цены и обещали, что Бог нас накажет.

Помню, как я принес Герасиму черновой проект ремонтных работ на втором этаже и под конец разговора высказал идею:

В этой комнате справа от лестницы имеет смысл устроить столовую для персонала. У топ-менеджеров Клуба есть "Монокль", но прочим сотрудникам это не по карману. Договориться с не слишком понтовой фирмой готовых обедов, проследить, чтобы они были, как говорится, прямо из котла, поставить электрочайник, две микроволновки…

— Котлы, чайники, стряпуха Анна Федосеевна, борщ вегетарианский за 22 копейки… — сказал мой новый шеф и покачал головой. — Я так и знал, что рано или поздно меня попытаются накрыть этой мутной волной. Нет, нет, мы с вами — герои средней стадии капитализма. Благотворительные столовые для персонала — не наш вызов.

— А как же парадигма общеклассового единства? — спросил я.

— Так в этом же и состоит ее сущность. Одни обедают в дорогом ресторане, другие принадлежат к иным социальным стратам, но все вместе выполняют общее дело. Вам не удалось уловить, что на самом деле эти обеды в "Монокле" крайне важны. Мы обязаны на собственном примере продемонстрировать населению новый стиль жизни.

— Это очень серьезный расчет, — ответил я. — Наши тетки из бухгалтерии как только узнают, что топ-менеджер Клуба к дораде заказывает шабли, так они сами тотчас же духовно переродятся.

— Честно говоря, я никак не могу вас, что называется, расчухать, — сказал Линников задумчиво. — По сведениям, которые я сначала о вас получил, вы — типичный молодой постиндустриал, удачно вписавшийся в российскую матрицу. И вдруг врываетесь ко мне, можно сказать, с портретом Че Гевары и пением "Интернационала". Рабочий класс, униженные и оскорбленные — полное смещение ценностного ряда.

— И, однако же, вы наняли сотрудников, — сказал я, пытаясь выволочь этот разговор к чему-то осмысленному. — Им свойственно обедать, а ближайший общепит — рюмочная на станции. Это — объективная реальность.

— Но в век виртуальных технологий глупо говорить о реальности, — живо возразил Линников. — Нет, ваши проблемы в другом. Я так понимаю, что вы внутренне никак не определитесь. Понимаю, стабильному буржуазному обществу нужны радикалы левого толка. Во всем мире такие, как вы, мальчики из интеллигентных семей тоже хотят защищать угнетенных, восхищаются Басаевыми. Но тогда надо быть смелее. Идите до конца. Заявляйте о своих радикальных взглядах, презирайте Америку. Станьте лимоновцем. Вы должны, наконец, это понять, — сказал он с неожиданной злостью. — Каждый обязан выбрать свой стиль. Вы хотите, чтобы было и вашим и нашим. А так нельзя. Человек не может болтаться как фрикаделька. Это… это… — тут лицо его вдруг стало серьезным, — это как одежда. Если на тебе деловой костюм, не надевай на ноги треники. Если ты за идеи рынка, глупо заботиться о бомжах.

— О бухгалтерах, — поправил я.

— Какая разница, — сказал он.

К тому времени я уже начал понимать, в чем состоит одно из важнейших свойств моего характера, которое сам я ценил больше всего, хотя оно сулило мне в жизни большие и разнообразные неприятности. Дело, видите ли, в том, что я наделен абсолютным иммунитетом к любым корпоративным табу. Но и этого недостаточно — когда я ловлю собеседника на ошибках, двойных стандартах и умолчаниях, когда за шиворот подтаскиваю его к реальной жизни, то испытываю при этом наслаждение охотника, затравившего дичь. Я, разумеется, понимал: подобное занятие было таким же опасным, разрушительным, хотя и доставляющим удовольствие пороком, как, например, алкоголизм или страсть к игре. И лишь один мог быть результат — никакая корпорация никогда не примет меня в свои ряды.

Нашлись и люди, что разделяли мой явный скептицизм в отношении проекта. Начальник охраны, старый козел с волосами из ушей, как-то позвал меня к себе в кабинет, стал говорить, что я — отличный парень и надо окоротить эту наглую молодежь. Потом достал паленую осетинскую водку, высохший датский кекс и предложил почтить память Юрь Владимирыча Андропова.

Началась рекламная кампания Клуба традиционных ценностей. Продумывать ее пригласили заслуженного человека, матерого постмодерниста. Он привык славно пастись на парламентских и президентских выборах, но теперь они были предсказуемые и недоходные. Линников перехватил огорченного гения и под уздцы привел к нам.

Я жалел постмодерниста, потому что его эпоха уже промелькнула со страшной скоростью. В незапамятные времена, лет пять назад, он восхищал молодежь и злил седых, кондовых критиков и культурологов. Хорошо тогда ему было — смелому и парадоксальному среди непуганых интеллигентов. Но теперь от него ждали не смелых парадоксов, не тонкой стилистической игры, а клиентов и прибыли. К тому же он успел себя посадить на что-то сильное и синтетическое. Он мне напоминал грушу, которую поднимаешь на даче из мокрой травы, где она несколько дней пролежала. Она глянцевая, крепкая, жесткая, но когда нож отломит от нее кусок, внутри мокрая мякоть, вся в ржавых разводах.

Самой славной его рекламной акцией стал обмен электрочайников на крупу перловую. Постмодернист говорил: нужен the hook — смелый и яркий прикол, о котором не смогут не написать газеты. Предложим согражданам порыться у себя в шкафах. Любой, кто обнаружит на полке пакет с крупой под названием "перловка", пусть принесет его в Клуб — и в обмен на смешной этот продукт ему подарят электроприбор и наш рекламный буклет.

Постмодернисту само слово "перловка" нравилось — кондовое, фактурное. С каким удовольствием он его смаковал! Вероятно, он был уверен, что такая крупа в наших краях — редкость вроде батата или маниоки.

Свойственный Клубу организационный бардак стал нашим спасением: листовки успели расклеить только на стенах нескольких ближайших домов. А у постмодерниста, кстати, нервы оказались ни к черту — был момент, когда он воскликнул, что пора, по-видимому, вызывать ОМОН. И все-таки мы своими слабыми силами смогли отбиться и заперли двери… Достался на нашу долю и желанный отклик прессы — районный листок выступил на третьей полосе с рассуждениями про издевательства богатых над пенсионерами.

Идеологическое окормление созревших для консерватизма слоев залаживалось плохо. Лишь редкие журналисты посещали наши семинары — да и то, если их манили фуршетом в "Монокле". Наконец, Линников объявил, что с самого начала телегу поставили впереди лошади — прежде всего надо выработать манифест российского консерватизма. Он набрал философов, геополитиков, социологов и писателей — каждое утро специальный автобус доставлял нам эту коллекцию.

Забавных Герасим наловил персонажей. Иду я утром в свой кабинет, в коридоре меня ловит лысеющий дядька и заискивающе интересуется, где здесь мужской туалет. Я махнул рукой в нужном направлении, но он туда не ушел. Решив, что знакомство состоялось и лед сломан, мужик прямо в коридоре торопливо начал свой рассказ. Он объяснил, что изучает технику нейролингвистического программирования и сказал в этой области свое слово. Уверил, что человек, изучивший его систему, не сможет никогда ни у кого получить отказ. С обидой сообщил, что пока ни одно издательство не согласилось этот труд напечатать. Посоветовал нам издать его книгу за наш счет. Он даже предложил пойти с ним в ближайшую пельменную, выпить пива и обсудить наши с ним дела. Я отказался.

— Да, — сказал он завистливо. — Такие, как вы, привыкли в Макдоналдсе обедать.

Год спустя я мельком увидел его по телевизору: был репортаж из штаба мелкой патриотической партии.

Наконец, мы вписали в меню ресторана "Монокль" яйцо под майонезом и стали продавать дешевую водку. Местная молодежь потянулась к нам. Теперь всякий, заглянувший в Клуб в поисках атмосферы консерватизма, застал бы такую сцену: темно, висит табачный дым, в центре зала топчутся несколько пар. За столиками молодые люди перетирают свои нехитрые и не особо денежные дела. Их подруги курят и пьют пивко. Есть компании чисто девичьи.

— Я войду в этот странный вагон… — рыдает магнитофон.

— Я войду в этот сраный вагон… — пригорюнившись, как Аленушки, подпевают девицы.

Так мы жили.

Летом у нашего владельца был день рожденья, и Клуб традиционных ценностей заказал по каталогу подарки: пресс-папье из пятнистого минерала, щипцы для камина и другие дорогие и бесцельные вещи. Я зашел в приемную, дары лежали на столе, женщина из фирмы их караулила. Сам Герасим, стоя у стола, от волнения поджав ногу, лично договаривался о доставке подарочного коньяка, который был бы ровесником юбиляра.

В открытом деревянном футляре лежал колокольчик, приделанный к длинному металлическому стержню. Я вынул его и помахал в воздухе. Звонка не получилось.

— Такой серебряный колпачок предназначен, чтобы гасить пламя свечи. Он был создан в конце XVIII века для герцогини Ньюкасл, — объяснила мне представительница компании. — Вы держите в руках абсолютную копию. Сама герцогиня не смогла бы отличить одну вещь от другой.

— Надо же, что бывает, — ответил я.

— Я хотела бы предложить вам визитную карточку нового магазина в Москве. Он называется салон "Британская империя". Открытие через три месяца, ассортимент ожидается широчайший, весь товар закупали через нашу фирму.

Она дала мне карточку. Я спрятал ее в бумажник. Много там у меня всего накопилось.

Три недели спустя, ясным сентябрьским днем я шел к институту и нагнал Ольгу, секретаршу коммерческого директора. Она повернулась и спросила, известно ли уже мне, что накануне из Австрии пришло распоряжение — закрыть проект.

В приемной возле фикуса по имени Никифор роился праздный раздраженный народ. Потом устроили собрание, во время которого Линников сидел, откинувшись на стуле, свесив назад руку, с видом отстраненно-строгим, точно Клуб традиционных ценностей — его умерший в белой горячке сосед, которому он много раз объяснял, что пьянство не доведет до добра. Впоследствии он с удовольствием рассказывал, что этот проект был красивым вызовом и он ни о чем не жалеет.

Само здание было успешно продано и полностью перестроено под автосалон с техцентром. Недавно мне довелось проезжать мимо — и я вспомнил о тридцати месяцах жизни, которые там прошли.

9

Теперь Морохов каждое утро видел из своего окна мягкое серое небо, замерзшее озеро и поле с нетронутым снегом. Все это, правда, было похоже на остров — не на Мадагаскар, конечно, а на клочок земли в безлюдной дельте северной реки. Потом он спускался в пустой двор, где его уже ждала машина. И странно было думать, что через двадцать минут он выйдет на грязной и шумной улице в центре города.

Оба магазина в шоппинг-атриуме прекратили бессмысленное сопротивление судьбе и незаметно закрылись. В пустой зал никто больше не заходил. Зато на первом этаже напротив лифта повесили, наконец, картину живописца Бодуэна ван дер Гуровица “Подземный корабль”. Повернутая лицом к зрителю, она оказалась современным произведением с множеством серых треугольников, среди которых лиловой краской был намечен перевернутый силуэт мачты.

В конце января наступило время серьезных морозов. Японский клен, что рос у входа, ночью треснул под тяжестью снега. Ветки его, падая, разбили окно. Утром, выйдя из лифта, Мстислав Романович обнаружил в вестибюле неожиданный, прекрасный холод. На мраморном полу лежали осколки стекла, и уже намело небольшой сугроб. Рабочие пытались наладить фонтан, вода в котором была прихлопнута ледяной крышкой.

Тот день полагалось закончить в ночном клубе “Рангун”. Ляттемяэ решил познакомить Россию с почтенной, но еще не изведанной здесь маркой шампанского, в столицу привезли передовой отряд бутылок и устраивали торжество в честь события столь счастливого.

Морохов не любил ночные клубы. Во время презентаций — особенно. Истошно вопит ведущий с эластичной рожей, по углам шныряют нанятые знаменитости, похожие на много раз стиранные носки. Уже через четверть часа он начинал спрашивать себя, зачем сюда попал, что теперь ему делать дальше, и, не найдя ответа, покидал мероприятие. Но все-таки в последнее время он обнаружил, что не без удовольствия вновь идет на эти почтенные собрания. Громкая музыка, заросли из блондинок, все это — как быстрая и эффективная встряска, удар по нервам. Напоминает шампанское, что продает Егор. Невозможно весь вечер его пить вместо хорошего бордо или простой честной водки. Но один бокал в самом начале вечера возможен. По крайней мере, он что-то тебе обещает.

Слава с друзьями засел за столиками в VIP-зоне. Очень скоро в зале появилась Борисова и быстро направилась к ним.

Она была ему да и всем известна. Госпоже Борисовой больше пятидесяти лет, это женщина контактная, внимательная и позитивно настроенная. Все ученицы ее небольшой студии современного танца разнообразно красивы. С ними преподавательница таскается по тусовкам, помогая встретить интересных временных друзей. Борисова ростом невелика, одевается невероятно дорого, у нее жесткий подбородок, тяжелые, большие, мягкие веки и под ними глаза, сияющие добротой и энтузиазмом. Часто упоминают ее мужа. Он на двадцать лет моложе супруги и много помогает ей в работе.

Сейчас она явилась с двумя девицами. Одна из них тут же нашла себе общество, другую руководительница студии подвела к Морохову и его компании и усадила за стол, устроившись рядом. Было сказано о девушке, что это Алена, будущий филолог.

Слава посмотрел на филолога и предложил выпить за глаголы. Хозяйка студии усмехнулась, словно услышала невесть какую пошлость. Общество Борисовой было сейчас без надобности, и Слава, взяв девушку за руку, увел ее в бар. Там по их ушам заплясала невыносимо громкая музыка, разговор у стойки был невозможен. Достал ручку, взял салфетки, на одной из них написал: «Когда такой мороз, надо сидеть на даче у камина. Надо пить вино. Ты согласна?»

Она кивнула.

«У меня самая большая дача в Москве, — сообщил он дальше. — Тридцать пять этажей, и в подвале свои остров и море. Я живу там совсем один. Можешь такое представить?»

Она совершенно не знала, как ответить, и оттого в ее темных глазах промелькнула печаль, почти что выражение горя.

«Кажется, мне не верят, — нарисовал он на новой салфетке. — Предлагаю поехать ко мне и увидеть все своими глазами».

Тут серебряный кабриолет вполз на сцену. Поп-звезда в розовых перьях и в короне дома Романовых, надетой набекрень, вылезши из тачки, обняла ладонями микрофон… вот и момент, когда есть смысл удалиться. Подошел к Борисовой, коротко поговорил с ней, кивнул Алене, — та соскользнула с барного стула. Вдвоем с ней Слава Морохов убрался из “Рангуна”.

Мороз оглушил Москву. Тени от деревьев падали на пустую дорогу: машина скользила в коридоре из полосатых сугробов. По дороге он велел шоферу остановиться у супермаркета. Вбежали туда, схватили пакет березовых углей, две бутылки сент-эмильона, замаринованное для шашлыка мясо, разные закуски. Все это поехало с ними в “Мадагаскар”.

В холле уже действовал оттаявший фонтан. Консьерж — другой, не Ибрагим Евстигнеевич — согревался чаем. Как обычно, лежали глянцевые журналы, Мстислав взял пачку на растопку. Алена стала смеяться — все ей здесь нравилось. Вошли в каминный зал, и там ей понравилось кресло с гнутыми ножками. Он посадил туда свою добычу, велел ей сидеть смирно и дожидаться, пока будет налажен камин.

Он выдирал толстые, белые, визжащие на разрывах страницы и раскладывал их поверх решетки, устраивая ложе для углей. Достал из коробки длинные, специально купленные в супермаркете спички и принялся разводить пламя. Никогда этот камин не подвергали такому странному насилию. В разные стороны повалил тяжелый бархатный дым, захлюпала и взвыла сигнализация, в зал вбежали охранник с огнетушителем наперевес и консьерж. Консьержа он удалил, охраннику велел прочищать дымоход. Тот отправился в подвал, вернулся с длинным железным прутом, потом поставил на каминную решетку утлый, капризный стульчик, утвердился на нем, засунул плечи и голову в дымоход и ушел туда почти полностью. Поработав пару минут, вынырнул с цензурными ругательствами. На голову ему грудой посыпались сухие листья, опавшие с деревьев невесть в каком году. Хозяин молча наблюдал за его приключениями.

Через четверть часа были достигнуты значительные успехи. Спокойно и беззвучно танцевали на углях кусочки огня, хотя остатки дыма все еще болтались в воздухе, словно рваная марля. Охранник — звали его Валерием — разгонял их вырванным из журнала листом с портретом приличного усатого человека и заголовком “Сесиль Родс — алмазный асексуал”. По его словам, в каминной трубе имелось и старое гнездо с останками грача, но здесь он, кажется, дал волю фантазии. Мстислав Романович его отпустил, приказав вернуться на свой пост.

Тут он обернулся и увидел, что Алены в зале нет. Стал звать ее, но она не ответила.

Вышел в коридор — там молча сияют мраморные плиты пола, металлические поручни и зеркала. Ни в одном из зеркал не отражается его спутница… Консьерж клянется, что мимо него никто не проходил.

Предположим, гостья внезапно вздумала сбежать. Но ее шубка — вот она лежит на кресле. В любом случае не столь он кошмарен, чтобы от него убегали в вечернем платье на двадцатиградусный мороз.

Быть может, она откуда-то узнала про шоппинг-атриум и пошла полюбоваться красивыми тряпками. Хорошо — но ведь там ничего нет, значит, давно надо было вернуться. Все равно отправился туда. Вошел в пустой гулкий зал, где много месяцев не включали света. На улице, за окном, висел фонарь, кое-как отражаясь в пыльных стеклах витрин. “Скоро от…”, “…ро откры..”. Он громко позвал Алену и не услышал в ответ ни звука. Эскалаторы уже давно были отключены, на второй этаж пришлось подниматься пешком. Никого здесь нет.

На самом деле вот что произошло. Девушка пошла гулять и заблудилась среди коридоров, залов и переходов его “Мадагаскара”.

Нет, она осваивает тренажеры или сама с собой играет в боулинг.

В боулинг-центре было тихо и спокойно. Надо как-нибудь привести сюда друзей, компанию человек в пятнадцать, и пусть бармен не забудет про пиво. Женщины — интересные и загадочные существа. Зачем она это сделала? И что именно сделала? Не пришло ли ей в голову искупаться?

В зоне бассейна он включил все освещение, даже светила над планетой Марс заставил сиять. В углу стоял длинный стеклянный сундук солярия. Почему-то Морохов решил, что именно там ее найдет. “…Гроб качается хрустальный”. Рывком открыл крышку сундука. Пусто.

Или он просто разминулся с ней, и пока тут слоняется, девушка смирно его ждет в каминном зале, рядом со своей шубкой. Вернулся. Вот лежит шубка, но ее рядом нет. Как пахнет холодным дымом, и угли уже прогорели и почернели! Все версии исчерпались. Консьерж клялся, что никто не вызывал лифт и не поднимался вверх. Да и куда бы она поехала? Даже номер его квартиры красавица не успела узнать.

Когда он был ребенком, ему подарили черную деревянную “Коробку иллюзиониста”. Надо было потянуть за ленточку, и тогда выдвигался ящик. Туда кладешь камень, орех или гвоздь, потом ящик захлопывают. Ты открываешь снова — а теперь внутри пусто, камешка не увидишь, он бесследно исчез.

Алены нигде нет, над ним две тридцатиэтажные башни, которые упираются в черное, синее, твердое зимнее небо. Внизу — все внутренности дома: трубы, фильтры для очистки воды, лифтовые шахты. Да не туда ли она залезла?

Морохов велел консьержу показать, где находится дверь в подвал. Спустился вниз по железным ступенькам. Там влажно и безлюдно, теплый воздух подрагивает от негромкого размеренного гула. Чисто выметенный бетонный пол, множество толстых и тонких стальных труб под потолком, разной величины поршни и цилиндры. Надо пройти всю эту аккуратную преисподнюю от края до края. Ведь камешек из коробки никуда не исчезает, он остается в потайном отделении, спрятанный между двух стенок.

— Мама миа, Марчелло, какое счастье, что тебя не видят наши бедные отец и мать! — послышался где-то справа громкий, неестественный голос.

Тут же грянули свистки, невнятные вопли, понеслась надтреснутая музыка. Он пошел туда, на эти звуки. Увидел нишу в стене, огороженную занавеской — внутри обустроено что-то вроде бытовки. Покрытый клеенкой стол, на нем плитка, электрочайник, порезанный батон хлеба. В толстой фаянсовой миске дымятся три сардельки, одна аккуратно ошкурена, с ними разделяет компанию простая русская горчица в мутной стеклянной банке. Сантехник и электрик подняли головы, увидев неожиданного гостя. У их ног на маленьком экране переносного телевизора корчили рожи герои старой итальянской комедии во главе с Челентано.

… Пролетарии тоже никого не видели. По крайней мере, никто мимо них не пробегал. Только вспомнили, как приходил охранник Валера в поисках железного прута.

Мстислав Романович пошел дальше бродить среди труб и цилиндров. Завернул за угол и увидел ее.

Сидела на полу. Морохов протянул руку и легко ее поднял. Принялся что-то спрашивать, но получил странно нечеткие ответы… Она цепляется за него пальцами, словно хочет оставить на его руках синяки — все это крайне удивительно. Разумно будет дать ей выпить, причем что-нибудь покрепче вина. Там, на тропическом острове, есть бар, его запасами мы и воспользуемся.

Морохов повел ее к выходу. Каждую секунду девушка оглядывалась по сторонам. Вошли в зону бассейна, где мирно шумела и пенилась подсвеченная пронзительно-голубая вода. Тут ноги у нее вдруг подломились. Не обморок, но так мы будем долго идти. Поднял ее на руки и понес по мостику на тропический остров. Пройдя над бушующими волнами, они достигли острова. Он положил ее на шезлонг среди пальм и тропических растений. Над ними светили созвездия, которые можно увидеть только с планеты Марс. Она была в вечернем платье, с распущенными волосами. Мстислав Морохов в костюме от Zegna склонился над ней. Несомненно, вдвоем они годились на рекламный плакат к какому-нибудь исключительно глупому фильму.

Он выломал дверцу бара и смешал ром, водку и лимонный сок.

Надо выпить одним глотком. Сейчас мне быстро расскажешь, что случилось.

— Было много дыма, где я сидела, — ответила она растерянно. — Я вышла в коридор, и на меня напал человек. Схватил за плечи и тащит за собой. Я хотела закричать, но не смогла. Как во сне. Я оторвала какую-то железку со стены и в него воткнула. Потом побежала. Я ведь не знаю этот дом. Я увидела открытую дверь и сюда спустилась. Слава, а кто он такой? Он, вообще, нормальный? Почему у тебя здесь такие кексы работают, совсем странные?

— Во что был одет? Спецовка? Костюм? Форма охранника?

— Нет, нет. Я говорю, это совсем странный человек. На нем была старинная одежда. Как в сказке.

Морохову стало скучно, когда он услышал про старинную одежду. Профессиональный прокол Борисовой — все же не стоит вербовать в свою команду психопаток. Или разгадка проще: девушка решила продемонстрировать свой экстравагантный нрав, заинтриговать его. В любом случае, дурак тот, кто сердится на красивых женщин.

Морохов окинул ее взглядом. В клубе он заметил у нее занятное ожерелье: на тонкой цепочке висят крупные, с неровными краями серебряные монеты, на каждой — полустертое изображение черепахи и воина в шлеме. Иллюстрация к апории Зенона Элейского об Ахиллесе, который не догонит черепаху, по сути — первая попытка подобраться к теории пределов. Как они все это обсуждали вечерами в общежитии, на первом курсе физтеха!

Теперь ожерелья не было, и Морохов спросил у Алены, куда оно делось.

— Колье? — сказала она растерянно. — Наверное, там в коридоре упало.

Алена боялась оставаться одна, но, безжалостно покинув ее на необитаемом острове, Морохов отправился за греком и его пресмыкающимся. Рыскал несколько минут, пока украшение не блеснуло в боковом темном коридоре. Поднял его, вернулся по мостику в тропический сад, бросил на колени к Алене и стал готовить ей и себе новые коктейли.

— Красивая штука, — заметил он.

— Я его с Кипра привезла, — сказала девушка. — Мы отдыхали в Лимассоле, а Камил сказал: “Зажжем в Айа-Напе, там круче всего!” Короче, мы приплыли туда на яхте, after-party было в китайском ресторане, а потом я зашла в ювелирный магазин. Его долго взвешивали на таких маленьких весах, чтобы посчитать, сколько серебра… Мстислав, Слава, что это у вас на рукаве?

Он посмотрел на свой рукав, выругался и немедленно вызвал охранника. Принесли фонарик, чтобы осветить темный коридор, там, где была небольшая лужа крови, темная и одновременно ослепительно яркая. В ней валялся сорванный со стены железный, узкий, острый на конце кронштейн для горшка с цветами, но горшок здесь так и не повесили, потому что цветы не растут там, где не предусмотрели окон.

Морохов — что случалось с ним исключительно редко — не понимал, как объяснить произошедшее и что делать дальше. Подумав, он вызвал себе обычных советских милиционеров.

Через полчаса прибыли три широких сонных человека. Колонны, лестницы и фонтаны дорогого дома заинтересовали их больше, чем бестолковый и сомнительный рассказ борисовской воспитанницы и несомненная кровь на полу. Вместе с сержантом и двумя рядовыми жилец “Мадагаскара” изучил все, что в тот вечер и ночь фиксировали видеокамеры. Нигде, однако же, не отразилась даже тень постороннего злодея, пролезающего на территорию. Наконец, гости ушли, унося зеленую сотенную купюру, которую Мстислав Романович им подарил в связи с тем, что у Алены Серафимовны Мельниченко, жительницы Ставрополя, не было московской регистрации.

Было без четверти восемь утра. Через сорок пять минут в лобби-баре отеля “Балчуг” у него начинались переговоры. Уроженке Ставрополя он всучил на прощанье пакет с ненужными шашлыками — пусть накормит свою кошку или бой-френда. Вызвал такси и отправил домой. Вот и все.

На следующий вечер, когда он вошел в “Мадагаскар”, Ибрагим Евстигнеевич поднялся ему навстречу.

— Сразу должен вам рассказать — милиция поймала человека, который причинил всем столько волнений.

— Кто он?

— Странное существо. Вор, бродяга и немного сумасшедший. Отлично известен милиции. Шатается по окрестностям, живет подаянием и мелким воровством. Он залез в “Мадагаскар” в надежде, понимаете, что-нибудь стащить. Неожиданно увидел красивую молодую женщину — тут, конечно, его покинули последние остатки разума… Хорошо, что ваша знакомая не растерялась. Она ударила его ниже плеча, ранение незначительное, опасности не представляет. Той же ночью его взяли — в соседнем микрорайоне, возле гаражей. А к нам он проник через озеро, по льду, а потом сквозь окно, которое, если помните, разбилось накануне. Видеокамеры контролируют только двери, его они не смогли зафиксировать. И в тот момент ни охранника, ни консьержа на входе не оказалось, они побежали заниматься камином.

— Как он сюда залез? Территория охраняется по периметру.

— Полетели датчики. Они испанские, не в силах, конечно, выдержать наши морозы. Но мы связались с фирмой, которая обеспечивает безопасность здания. Там отреагировали мгновенно: уже сегодня установлены новые приборы. Качество самое лучшее, продукция произведена в Норвегии.

— Вы не можете представить, — добавил вдруг консьерж, — не можете представить, какое ужасное впечатление произвела эта история на всех нас. Абсолютно точно я вас уверяю: не повторится ничего подобного.

— Что такое старинная одежда, которую он нацепил? Он что, музеи грабит?

— Замерзал. Украл где-то полотенце, повязал себе голову, и получился вроде как тюрбан. По крайней мере, так показалось девушке. От испуга многое можно вообразить.

— Хорошо. Раз он человек и без того известный, пусть менты с ним разбираются сами. У меня времени нет давать показания, да и вообще со всем этим возиться.

Консьерж ответил:

— Да, безусловно, от дальнейшего беспокойства вас оградят.

Все-таки было что-то странное в этой короткой истории. Но она завершилась так понятно и просто. И лень было требовать иных объяснений.

10

Страницы из дневника Александра Л., написанные им на кухне салона “Британская империя” рядом со скульптурой бегемота из дерева боболо.

Итак, наступил октябрь 2003 года, новой работы у меня не было, я брел по Москве, по Тверскому бульвару, и вдруг мне позвонила на мобильник тетка из отдела кадров Клуба традиционных ценностей. Едва не плача, она рассказала, что ее обещали отпустить и отдать зарплату лишь после того, как все бывшие творцы конструктивного консерватизма официально уволятся и получат у нее трудовые книжки. "Хорошо, завтра я к вам заеду". Но все оказалось не так просто.

Когда Герасим еще только приступал к своему проекту, служба безопасности человека с котлами вдруг вздумала проверить сомнительную мою персону и потребовала от меня трудовую книжку, копию диплома и военный билет. Полтора года они провалялись в одном из офисов нашего хозяина, где-то за Лыткаринскими промзонами. "Сашенька, вот в чем сложность! Тот человек, у которого ключи от сейфа с вашими документами, забежит на работу утром в понедельник, а потом прямо оттуда уедет в командировку. То есть управиться вам надо совсем рано. Вы ведь сможете подъехать туда до девяти утра?"

Я представил себе, как сейчас возвращаюсь к себе в Электрогорск, ранним утром еду обратно в столицу, перебираюсь с одного вокзала на другой — под мутным небом, в толпе сонных людей. Нет, такие подвиги мне не по силам. И вот что я сделаю сейчас — останусь в Москве и контрабандным образом переночую в своем старом жилище. У меня и ключ еще оставался. Я позвонил по прежнему своему телефону, никто мне не ответил — значит, скорее всего, квартиру пока никому не сдали. Поздним вечером я вошел в пустую комнату, всю в серых тенях.

В ящике стола лежала ручка с надписью "Молодежный центр науки и культуры" и рисунком в виде человеческого глаза и молнии — Сапожников когда-то подарил мне этот сувенир. Постельного белья в квартире не было. Ночевать пришлось, завернувшись в скатерть.

В шесть утра я встал, недолго возился на кухне с чайником, колбасой и хлебом, потом вышел в ледяной и влажный воздух. Ночью выпал снег. Невидимый дворник в переулках скреб лопатой асфальт, и звук был такой, словно по мою душу точили нож. В электричке было холоднее, чем на улице. Под потолком светили квадратные желтые лампы. Лязгнула дверь, явился вагонный торговец с баулами, которые, как младенцы, были запеленаты в кучу тряпок. Он стал продавать нам холодное пиво. Многие покупали, пили прямо из горла и брали на закуску резиновые крючки сушеных кальмаров.

Поезд шел сначала сквозь промзоны, потом через перелески. Явились из тьмы и побежали вдоль вагона березки в черно-белой униформе. Мне казалось, что я арестант и эти березки ведут меня под конвоем.

Когда я вышел на станции, небо уже светлело. Над вокзалом и черными гаражами расстилалась пронзительная голубая мгла. Я двинулся к офису бывшего нашего хозяина, располагался он в здании навеки замершего НИИ. В вестибюле уборщица протирала пол, вокруг бродила пара лохматых дворняг. Я поднялся на второй этаж. Длинный советский коридор был залит белым офисным светом. В нужной мне комнате за столом сидела женщина и читала брошюру про чудесные знамения. Увидев меня, она куда-то ушла, потом вернулась с ключами и отперла железный сейф — на его дверь был наклеен православный календарь с изображением иконы. Из-за лика Богородицы достали мои документы и бумаги для бухгалтерии. Я знал, что обратная электричка до Москвы отправляется не скоро, поэтому решил дойти до поселка и сесть в автобус. Короткий и помятый, он уже стоял на главной площади. Забравшись в салон, я сел у окна. Окончательно рассвело, начинался рынок, обмотанные платками женщины раскладывали на железных столах связки бананов и шерстяные штаны. Прямо перед моими глазами находилась белая стена магазина или сарая. На ней размашисто темно-зеленой краской было начерчено: "Ответят иуды!"

Наконец мы отправились в путь. На одной остановке автобус молниеносно наполнился людьми, начались вопли, надо мной под углом в сорок пять градусов нависла мощная тетка, потом снова стало почти что пусто. Мы катились по полю, я сидел и смотрел в окно. На каком-то перекрестке влез и сел рядом мужик в зеленом шарфе. Свои коричневые руки с пальцами, похожими на сучья, он осторожно держал на весу, пальцы эти дергались и дрожали. Вдруг глаза его наполнились тревогой, он с укором посмотрел на меня, ткнулся головой в сиденье напротив и стал блевать. Что же до меня, я остался рядом. А как мне было, по-вашему, поступать? Перелезать через него в этот момент? Сельские старушки в вязаных варежках, сидевшие передо мной, стали горько рассуждать о моем соседе, используя продолжительные матерные загибы, каких я прежде и не слышал.

"Итак, вот я сижу здесь, — размышлял я. — Замерзший. Невыспавшийся. Без денег и без работы. Рядом с блюющим алкашом. Вот что я, такой умный, получил от жизни, смог выбить из нее. Вот мне за все награда".

Мне хотелось мстить, ибо я был обижен. Сосед мой тихо свалился в проход, и я кое-как перебрался через него на другое место.

Автобус причалил к отдаленнейшей станции метро, я вылез вместе со всеми, проехал некоторое расстояние под землей, снова поднялся на свет, там нашел маршрутку, и она наконец-то доставила меня к бывшему Центру. Перед зданием уже толпились груженные стройматериалом фуры, земля была изуродована их шинами, ко входу пришлось идти по доскам, утопленным в глину и снег. Смуглые рабочие в ватниках и панамках передавали по цепочке ящики с надписью "Muy fragile". Во дворе поставили деревянный сарайчик, из его открытой двери вырывался пар, внутри худой темнолицый повар изготовлял варево на газовом баллоне. И что же он сыпал в котел? Перловку — нашу перловку, которую мы получили в результате блестящей рекламной акции и торопливо затолкали куда-то на склад. Навстречу мне попался шофер Линникова. Он сказал, что едет в центр города и готов меня подбросить.

Внутри здания полы были выстланы газетами, на заколоченных дверях ресторана "Монокль" висел плакат — "При сварке в емкости применяй защитные средства!". В бывшем моем кабинете все, кроме компьютера, оставалось на месте, хоть садись и обдумывай что-нибудь великое. В отделе кадров мне сделали запись в трудовой книжке о том, что я уволен.

В бывшей приемной директора рабочие тянули кабели через окно и ради этого высадили стекло. Стоявший у самого окна фикус Никифор замерз, стебель его покосился, широкие листья стали черными и повисли как тряпки. Я спустился вниз и сказал шоферу, что пора ехать.

Ледяное утро перешло в темный мокрый день. Мы ехали мимо мостов, пустырей и длинных заводских заборов, вокруг были белое небо, серый снег, редкие черные деревья и всякий мусор. Вздумай кто-то снимать это на видео, он мог бы не тратить деньги на цветную пленку. Потом вдали удивительно нежным розовым светом засиял огонек. Мы приближались, он становился все больше и ярче. Наконец наша машина пронеслась мимо, и я увидел, что это греются трое бомжей, соорудившие себе костер у дороги. Четверть часа мы постояли в пробке. В одиннадцать утра я вышел из машины в центре Москвы, на Мясницкой.

Было неопределенное время дня. На улицах роился праздный народ. В ресторанах уже покончили с завтраками, бизнес-ланчи еще не начались. Я зашел в китайское кафе, заказал острых, горячих закусок, попросил зеленого чаю и грел пальцы о чайник, о его теплые круглые бока. Надо решить, что будем делать дальше. Деньги у меня почти кончились, и была особенно оскорбительна мысль, что теперь их придется занимать. Необходимо устроиться на работу, причем на любую и в ближайшие дни.

Я устроил ревизию своего бумажника и между двух старых чеков нашел визитную карточку салона "Британская империя". Так, подумаем… Через неделю я иду на день рожденья к супруге моего старого товарища по кличке "Леший". По привычке я до сих пор его так называю, но корреспонденты из делового журнала "Анфас" именуют этого человека Алексеем Коростылевым, когда обращаются к нему, как к эксперту по торговле цветными металлами. На квартире у Лешего соберутся интересные люди, и можно будет выловить себе работу. Мне неведомы вкусы госпожи Лешей. Подарить нечто оригинальное, в английском стиле… Я набрал указанный на карточке номер телефона.

Женский голос ответил мне: да, их салон работает, меня ждут, и только просят хотя бы примерно указать время, когда я намерен у них появиться. Магазин существует недавно, еще не успели повесить вывеску. Рядом с входной дверью висит обычный домофон. Номер квартиры — двадцать второй. Надо нажать на кнопку и ждать ответа. Странное осталось впечатление от этого разговора. Так обычно договариваешься, когда едешь к чужой, незнакомой тетушке передать от родственника посылку.

И вот я иду по неровной старой улице и приближаюсь к дому, который мне нужен. Ему лет сто или больше. Он широкий, торжественный, обширный. Длиннейшие колонны прилеплены по его серым бокам. Фасад пересекает полукруглая выпуклость — она, кажется, называется эркером. Не доползая до последнего этажа, эркер завершается балкончиком.

Над входной дверью барельеф: грубо вылепленный революционный кузнец поднял молот над головой. Когда дом строили, здесь, конечно, были другие герои, с которыми разделались, чтобы поселить пролетария. До лепнины, которая была повыше, так и не добрались: по стенам лезли ввысь охапки опутанных лентами фей и голоногих богов. Я нажал кнопки на кодовом замке. Дверь открылась, уже знакомый мне голос велел подниматься на последний, седьмой этаж.

Четырехугольный свод вестибюля изгибался, как крышка ларца. Я поднялся к проволочным дверям лифта, увидел объявление, что он на ремонте, и отправился в путешествие по лестнице. Темные, гладкие, скользкие перила. Ступени волнистые и клетчатые: по ним ходили много десятков лет, в них вытаптывались ямы, на истертые места ставились заплаты другого цвета, проходило время, новый камень тоже истончался, и рабочие эпохи Брежнева чинили заплаты, сделанные в тридцатые годы. Когда я поднимался, мне казалось, что дом вздыхает, как старый слон. Сквозь окна на лестничных площадках просматривался кусок двора с горой битого кирпича у стены сарая. Седьмой этаж. Я позвонил в дверь. Мне открыли.

…На ней было длинное, до полу коричневое платье — оно шуршало. На ее огромной шляпе гнездились птицы среди цветов и плодов. Внутри наряда находилась женщина лет пятидесяти. Лицо квадратное, прямоугольные очки в темной оправе, шея как у черепахи. Ну, этот тип мне знаком. Вокруг моих родителей стаями бродят такие дамы. Легко представляю, как она, присев в нашей кухне на подоконник, держа в руке сигарету, рассказывает про диссертацию мужа.

— Я так и знала, что сегодня вас можно ждать, — сказала она мне интеллигентным прокуренным голосом. — Все- таки карты не врут. Сегодня раскладывала пасьянс, и мне выпало, что вы придете.

— Мы с вами знакомы? — спросил я.

— Нет, конечно, — сказала она. — Меня зовут Ирина Даниловна. Снимайте пальто, я повешу его в шкаф. Вашу одежду будут сторожить Платон и Аристотель.

Бюсты философов с глазами, как крутые яйца, стояли на колоннах по обеим сторонам шкафа.

— Я часто раскладываю пасьянс на покупателей. Скучно здесь. Раньше хоть приходили с нижнего этажа поругать нас, что мы молотками стучим… Наш холл — образец дизайна так называемой Георгианской эпохи, этот стиль сформировался в конце восемнадцатого века, под влиянием римской и греческой архитектуры. Главные идеи — сила и равновесие… Обратите внимание на бледно-зеленый фриз, который идет под потолком. Здесь, конечно, чувствуется влияние помпейских фресок. Но все разумно приспособлено ко вкусам и потребностям английского джентльмена эпохи первых паровозов.

— Как правильно все здесь сделано! — сказал я. — Честно вам скажу, меня так раздражает в домах, даже в богатых, этот гнусный хлам в прихожей. Веники, корзины, половики какие-то лысые. Будто коридор — чистилище для вещей, ну а потом их окончательно отправляют в ад, то есть на свалку.

— Вы очень интересно говорите! — сказала она. — Теперь идем в гостиную.

Невероятное, необыкновенное спокойствие я почувствовал, когда вошел в эту комнату. Дневной свет, который бродил по улицам внизу, как неуверенный гость, оказавшийся в компании, которая ему неинтересна, и норовивший улизнуть, здесь мягко и спокойно лился через гигантские окна. Шторы невиданного синего цвета, как океанские волны, опускались сверху на пол.

Обои цвета топленых сливок представляют интересный контраст со шторами и вступают в негромкий спор с диванными подушками цвета созревающей сливы. Вся мебель изготовлена из тиса и вишни. Обратите внимание на мягкие стулья с прямыми спинками без подлокотников — они идеальны для широких платьев с кринолинами, которые носили дамы того времени.

— Как вы смогли все это запомнить? — сказал я вежливо. — Наверное, вам нравится здесь работать?

— Молодой человек, я ненавижу это место. Вы ведь меня не заложите? Они постоянно говорят — мы продаем не вещи, мы продаем стиль жизни. Еще три недели назад я работала консультантом в "Доме английской книги". Наш магазин поставил в этот салон девять очень хороших альбомов про британские замки и особняки. Но им еще понадобился продавец со знанием английского и, простите, культурным багажом. Мой племянник говорит: "Ирина, вас отдали в лизинг". По их замыслу, продавец здесь — отчасти актер, отчасти лектор. Надели на меня эти исторически недостоверные одежды. Их ведь взяли напрокат из театральных запасников. Вы знаете, что в этом платье артистка Агриппина Пригожина играла Надежду Константиновну Крупскую? Шляпа на моей голове — это шляпа маркизы из спектакля "Философия в будуаре". Я хожу здесь как по льду, прикоснуться ко всему боюсь. Целыми днями сижу в офисной комнатке, жду, когда мне найдут замену. Взяли бы сюда культурную девочку. Но они говорят, что нужен мужчина.

Я узнал от нее, что за три недели этот порог переступили четверо людей. Лишь один совершил покупку: некий мордоворот из Нижневартовска унес с собой серебряную статуэтку корги, любимой собачки королевы Елизаветы.

— Одичала я здесь. Курить страшно хочется. Вы еще не видели, эти пижоны устроили специальную курительную комнату с трубками и гаванскими сигарами. Я должна объяснять клиентам, что курение сигар — это обряд, это набор последовательных ритуалов. "Выбрать сигару, оценить на ощупь, дождаться момента, когда появится первая струйка дыма — все это дает глубокое чувство наслаждения"… Сама не имею права выкурить даже "Яву золотую", иначе портьеры впитают в себя дым. Юноша, это ад… Вам зачем эта вещь нужна? — спросила она. — Колокольчик поломан, он не звонит.

— А он и не будет звонить, это не колокольчик. Такая штука придумана, чтобы свечку гасить. У вас здесь копия, а подлинник сделали двести лет назад для герцогини Ньюкасл или Челси, в общем что-то из премьер-лиги.

— Вы разбираетесь в этом, ну так купите у нас что-нибудь! Кому-нибудь потом подарите. Не напрасно же я вам дверь открывала. Здесь ведь каждый предмет продается — и шкафы, и картины, и пепельницы.

— Пепельница — скучный подарок. Остальное я купить не могу. У меня сейчас нет ни работы, ни денег, — сказал я, радуясь общению с человеком, перед которым не нужно понтоваться.

— Так идите работать сюда, — вдруг высказала она невозможную мысль. — У вас будет зарплата в семьсот долларов и еще масса свободного времени — вы можете здесь научную работу написать, я серьезно предупреждаю. Это очень дорогой магазин клубного типа. Покупатели никогда не будут по нему гулять толпами.

Вдруг эта идея стала увлекать меня. Я решил некоторое время ей полюбоваться, прежде чем прогнать.

Ясность, покой и свобода… Ты хотел совершить безумный поступок — вот тебе и возможность. Посижу здесь три недели, разошлю свое резюме по кадровым агентствам, отогреюсь, найду работу и уйду.

— И что, мне придется носить ваше платье?

— О нет! — воскликнула она. — Господи, я чуть не села в это дурацкое кресло. Продавец, которого сюда возьмут, будет как лорд. Ему сошьют костюм.

Я бродил между диванов и стульев. Она очень разволновалась. Она следовала за мной, чуть прихрамывая, как курица, которой мальчишки попали в бок камнем. Ей действительно было здесь плохо.

— Есть человек по имени Владимир Даев, — сказала она. — Руководитель проекта. Вы ему позвоните, пожалуйста. Нет, не нужно. Я все сделаю сама. Я договорюсь о вашей с ним встрече.

Я остался в гостиной один…Стены с обоями цвета топленых сливок, как сказала она. На стенах гравюры и картины. Аббатство на фоне темного грозового неба. Игрок в гольф. "Прибытие лорда Киченера в Индию" — человек в европейской военной форме едет на слоне, туземцы в чалмах склоняют головы. Синие шторы. Не думал, что синий цвет может быть таким глубоким, сильным и спокойным. Но все это — не для меня. Друг Даев, я не поеду в твой офис наниматься продавцом, это было бы слишком глупо. Тоже мне, поколение продавцов и сторожей…

— Везет нам, — сказала Ирина. — Даев сам сюда едет. Идемте что-нибудь еще смотреть. Вот мы и в столовой. Обратите внимание на гардины цвета старинной розы. Обилие красного дерева уравновешивается сиянием серебряных подсвечников и хрустальных бокалов. Прослеживаются элементы колониального стиля: вокруг стола легкие бамбуковые стулья, перед камином не традиционный экран, а индийское резное панно. На столе — парадный сервиз Halston. (Я подумал, что он стоит немыслимых денег. Чистого белого цвета и с узкими кирпично-красными ободками по краям.) Теперь перейдем в спальню. Когда приведете туда покупателя, будете объяснять ему, что это стиль Георга Четвертого, иногда условно называемый английским ампиром.

Ее разнузданная шляпа и печальное платье-футляр отразились в узком зеркале шкафа. На вершине его сидел бронзовый орел, он распростер крылья над странным огромным ложем. Кровать своей формой напоминала длинный лист факсовой бумаги, который в начале и в конце стремится свернуться в рулон.

— Посмотрите, какая сдержанность. Декоративные мотивы — связки копий, щитов и пучков стрел — напоминают нам об элементах древнеримского военного снаряжения. Постельное белье уникально. Баклажанно-сливового оттенка покрывало от Frette. Шедевр от Kenzo — простыни цвета корицы. Ах, я забыла совсем, у меня же в офисной комнате припасены булочки с корицей. Пойдемте пить чай, я приготовлю его мгновенно.

Но тут нас посетил Даев. Сначала в квартиру ввалились двое рабочих, они тащили деревянного бегемота размером с эрдельтерьера. За ними вошел человек невысокого роста, с широким, с залысинами лбом и узким подбородком. Таков был Даев. Росту невысокого, иногда вставал на цыпочки, закладывал руки за спину и покачивался. Черты лица у него были вялые, средненькие, волосы светлые и редкие. Житель севера, житель мегаполиса, обитатель офиса. Но это свое тоскливое лицо он то ли на курортах, то ли в солярии отфигачил так, что сделался черен, как Наоми Кэмбелл. Особенно удалась лысина — она приобрела глубокий, насыщенный, с благородными разводами цвет старинного дерева. (В комнате стояли кресла — их резные подлокотники были в точности такого же оттенка.) И дико смотрелись на экзотической поверхности его лица светло-серые, мелкие городские глаза.

— Бегемот поедет в колониальный интерьер, в столовую, — велел он. — Кальян туда же. Стоп, кальян тащите в курительную. Статуи "Раздумье" и "Вечность" в вестибюль, поставить симметрично, в античном духе. Что, для бегемота нет места? Хорошо, тогда его — на кухню, потом переставим. Ирина Даниловна, это и есть соискатель? А ну-ка…

Испытав мой английский, он довольно заметил:

— А вы знаете, неплохо, что вы биолог. Охота на лис, конный спорт. У вас культурная речь. Если это забракуют, тогда не знаю, какого рожна…

Ему очень понравились мои диплом, паспорт и трудовая книжка. И он, и Крупская боялись, что я передумаю и уйду. Я сам уже боялся этого не меньше, чем они.

— Для вас это — не такое уж понижение. Отрасль предоставления услуг — самая перспективная. Вы с кассовым аппаратом обращаться умеете?

Я ответил, что в студенческие годы подрабатывал, продавая в легальной лавке сотовые телефоны. Они оба поглядели на меня с умилением, как на некую большую ценность.

— Непорядок, что здесь ночью никого нет. Сигнализации недостаточно, нужен ночной сторож. Ну, вы, конечно, на это не согласитесь, — негромко сказал он, обращаясь к бюсту принца Альберта. — Вообще-то для вас это будет нехилая прибавка к зарплате… У вас судимостей не было? Нет? Спортом занимаетесь? Дзюдо и бокс… Ну так это же прекрасно!

И тут же мне предложили сидеть здесь по ночам. Конечно, через агентство можно нанять сторожа, но не исключена возможность, что сторож многое здесь разворует, а во мне Даев уверен.

— Поехали со мной. Я проведу инструктаж и немного объясню вам, что такое салон-клуб "Британская империя". Это — дверь, ведущая в мир роскоши и традиций. Вещи, которые мы предлагаем, столь бескомпромиссны, что многим владельцам придется приложить усилия, чтобы до них дорасти. Мы дарим ощущение родового гнезда, где жили предки… Ирина Даниловна, задержитесь здесь сегодня. Если все пройдет нормально, молодой человек вернется и вы передадите ему ключи.

Мы покинули дом, Даев посадил меня в свой джип "субару", и быстро я был доставлен в некий офис. Сотрудники службы безопасности смотрели мою трудовую книжку, паспорт и прочие документы, которые так кстати при мне оказались. Потом личность нового сотрудника прогоняли по базам данных. Сам он тем временем сидел в коридоре рядом с аквариумом и наблюдал, как белые лягушки бродят по дну, среди затопленных пластмассовых крепостей. В отделе кадров был заключен договор, в бухгалтерии оформили пластиковую карту. Затем Даев снова засунул меня в джип. Долго и уже в сумерках мы ехали дворами, остановились перед входом в подвал, там внизу оказалось ателье. С меня сняли мерку для костюма. Даев с приемщицей долго выбирали, ощупывая кончиками пальцев, ткань — итальянскую и не мнущуюся никогда.

Потом Даев сказал, что и без инструктажа можно обойтись. Все, что нужно, я прочту в каталогах.

— Пора приступать к работе. Не всегда в магазине будет такая задумчивость. Через неделю начнется рекламная кампания во всех пафосных журналах, и покупатель пойдет волной. Магазин открыт с одиннадцати утра до восьми вечера. Работаете пока что без сменщика и без выходных дней — за это вам двадцать процентов будем доплачивать. Потом мы кого-нибудь еще в пару отыщем… На обеденный перерыв лучше не выходить, в офисной комнате есть микроволновка. Сортир… да, другого выхода нет, придется вам пользоваться демонстрационным. Мы оценим вашу лояльность к фирме, если вы не будете им злоупотреблять… Не торопи, умоляю! — закричал он вдруг в мобильный. — Я только что еще одно дело сделал. Закончится неделя, я поставлю в конторе всем бутылку и полностью перейду в твое распоряжение… Вам ведь надо на чем-то спать, — заметил он, закончив разговор по мобильнику. — Там остались две коробки от статуй "Раздумье" и "Вечность". Составьте их вместе, и получится кровать. Вот мой служебный телефон. Будут проблемы — звоните. Дня через два я приеду, посмотрю, как у вас все идет.

Только на лестнице я понял, как устал за этот день, который начался так давно. Ирина Даниловна выскочила мне навстречу и принялась торопливо прощаться. Она уже сняла тряпки Крупской и была одета в черные брюки и серый свитер. Я вошел в спальню. Огромная, квадратная, низкая кровать стояла передо мной. Я откинул покрывало, лег на простыни цвета корицы от Kenzo, подумал, как все это хорошо, — и быстро заснул.

…Проснувшись утром, я сообразил, что салон "Британская империя" открывается только через два часа и можно никуда не торопиться. В ванной комнате нашлось поставленное на бронзовые курьи ножки корыто из полосатого мрамора, краны были в виде голов грифонов, горячая вода текла из одного клюва, из другого — холодная. Золотыми и фиолетовыми нитками были вышиты гербы на толстых белых полотенцах.

Потом выскочил на улицу, за два дома от себя нырнул в дверь под вывеской "Продукты", раздобыл там хлеб, сыр, чай, колбасу, а на обед — пиво и кусок мяса. Все в этом магазине показалось мне увлекательным и хорошим — круглые торты в кокосовой изморози, матовые сморщенные палки колбас и стеклянная клетка в углу, где девушка с каштановой челкой и нежным беличьим взглядом торговала карточками для мобильников. Впервые я понял, что есть особый кайф — на миг покидать свое убежище, зная, что в любой момент можешь снова нырнуть туда.

На кухне обнаружился парадоксальных форм кусок металла. Это был тостер, с ним удалось быстро разобраться и изготовить себе гренки. К открытию магазина все было помыто и убрано, постель постелена. Позвонил родителям, сказал, что мне удалось устроиться в Москве на работу и снять квартиру.

От нечего делать я стал разгуливать по "Британской империи". Итак — вокруг меня пять комнат. Офисная — самая маленькая и тесная из тех, что были в доме, теснее сортира. Там был компьютер, который позаботились подключить к Интернету, сейф, кассовый аппарат, машина, чтобы прокатывать пластиковые карточки и почти дошедший до финиша клубок шерстяных ниток, забытый Ириной Даниловной. От пола до потолка комната была загромождена альбомами, каталогами, папками с образцами тканей и кожи. Пожалуй, стоит изучить эти альбомы на случай, если забредет покупатель и понадобится ему что-то рассказывать.

В гостиной за дверями шкафа позднеелизаветинского образца обнаружились музыкальный центр, видеоприставка и телевизор Sony с плоским экраном и диагональю дюймов тридцать. Некоторое время я потратил, чтобы его подсоединить. Наткнулся на хоккейный матч НХЛ, досмотрел его до конца. Переключив канал, был посвящен в жизнь камышовых котов. Потом открыл высокие стеклянные двери и вышел на длинный балкон, выдававшийся вперед полукругом. Улица лежала направо и налево от меня, машины ездили по ней, ходили люди, и все это казалось ярким, как на картине, хотя день был туманным и влажным. Необыкновенным наслаждением было наблюдать за этой жизнью и вновь возвращаться в комнату.

День напоминал реку, спокойно текущую и прервавшую течение лишь один раз… В общем, позвонил Даев, чтобы проверить, на месте ли его новый сотрудник. Я начал объяснять, что работаю нормально, но пока не приходил ни один покупатель. Слушать это Даеву было неинтересно. Он сказал, что заедет ко мне на днях, и быстро закончил разговор.

Поздно вечером, проходя в спальню из бильярдной, я зачем-то включил телевизор. В темной гостиной расцвел экран, заметалась и заплясала певица в ярких розовых тряпках. Секунды две я ей любовался. Потом убрал и пошел спать.

На четвертый день такой жизни мне пришлось выполнить обязанности продавца. Явилась дама в короткой полосатой куртке с ватными огромными плечами. На голове у нее была заломленная на бок мятая кепка с козырьком, как в фильмах про беспризорников. На буром большом лице — зверский макияж. С расстояния больше чем пять шагов ее страшный рот, обведенный темно-фиолетовым, внутри закрашенный пурпурным, казался черным провалом. Но этот кошмар оказался безвредным. Моя клиентка спросила, хорошо ли учат в английских школах. Объяснила, что собственного ее внука на семейном совете было решено отдать в швейцарский пансион. Быстро выбрала гравюру "Архитектор Джон Ванброу показывает Чарлзу, третьему графу Карлайл из рода Ховардов, проект замка Ховард", заплатила 123 доллара и ушла. Брюки ее были расклешены, на каждом клеше имелась аппликация в виде черного человечка с растопыренными руками. Я описываю ее так подробно, потому что это был первый покупатель, которого мне довелось обслуживать, и последний, который появился в магазине "Британская империя".

Что-то у них там сломалось. Что-то пошло не по плану. Специально я приобрел скользкую кипу разнообразных глянцевых журналов. Быть может, мне попались не те, но никакой рекламы салона "Британская империя" там не было.

Даев так и не приехал ко мне. Через неделю я позвонил ему на работу. Мне сказали, что он уволился и на его место пока никого не нашли.

Меня, вы понимаете, не грызла совесть. Но была неприятна мысль, что в один прекрасный день сюда ввалится новый Даев, и вот я тут — лежу на диване, смотрю телевизор. Особенно страшных репрессий можно было не опасаться — есть восточная пословица про то, как десять разбойников снимали с голого рубаху и ни с чем остались. Однако хотелось все-таки знать, что происходит с магазином. Снова я позвонил в офис и попросил отыскать хоть какое-то мое начальство.

Меня передавали от телефона к телефону. Много дали послушать мелодий из разных опер. Разным барышням мне приходилось заново объяснять, кто это им надоедает. Наконец, я был соединен с человеком, который не нашел, кому еще меня можно передарить. Тоскливое нетерпение слышалось в его голосе — словно опустившийся приятель просил у него в долг. Я объяснил, что поступил продавцом в галерею "Британская империя" и меня очень интересует, будет ли магазин и дальше работать.

— Конечно, — удивился он. — Его же только что открыли.

Маскируясь под пугливого и тупого чайника, я несмело поинтересовался, не ожидается ли обновления экспозиции. Быть может, мне стоит к этому подготовиться?

— Обновление будет, — ответил он рассеянно. — Не вечно же вам с одним товаром сидеть. Будут новые закупки, тогда и доставят новые книжки.

— Почему книжки? — спросил я.

— Ну, путеводители, блокноты… Книжный магазин, что там еще должно быть?

— Я, наверное, неточно объяснил. Здесь у нас в основном мебель.

— Друг, — сказал он раздраженно, уже так, словно это нищий на улице хватал его за рукав. — Я открыл сейчас ваше штатное расписание. В "Британской империи" есть продавец и сторож. Так вот — пусть сторож сторожит, а продавец продает. Надо будет — вам позвонят. Вот несчастье — все шестерки рвутся помогать начальству.

И на этом прервалась моя связь с головным офисом.

Последняя попытка была предпринята через три недели. Другие незнакомые девицы выслушали меня, были совсем озадачены, но все же дали телефон некоего Вадима Марковича. По указанному номеру женский голос ответил, что до конца недели его не будет. Я сообщил, что звоню из салона "Британская империя". Неведомая собеседница сказала, что попробует соединить меня непосредственно c помощником президента компании.

Через секунду раздался грохот, словно меня соединили непосредственно с адом.

— Hello, mister Wilson, — заорали в трубку. — May be I'll ring you up later. There's much noise around.

— Я продавец из салона "Британская империя" — ответил я. — Вы можете говорить со мной по-русски.

— Что, на хрен, за империя? — удивился он. — Мне сказали, что на связи наш партнер из Великобритании.

Я в двух словах ему про себя объяснил.

— Подождите, — ответил он озадаченно. — Попробую спросить у президента.

Шум сделался сильнее. Потом кто-то с ликованием сказал: "А вот здесь у нас действует периферический накат с гидравлической системой прижима!" Послышался визг, словно от сотен пил. На миг он стих. Я услышал твердо и четко произнесенные новым мужским голосом слова: "… и не надо больше этим мне мозги…" Тут же пилы вновь принялись трудиться.

— Слушай, император, — посоветовал мой собеседник, когда вернулся к трубке, — сейчас же выкинул из головы этот телефон. Будешь нужен, тебя найдут. Работай и не слишком там много думай.

Тогда я стал просто жить в этой квартире и не слишком много думать…

11

Кортеж из четырех машин — в первой из них сидел Мстислав Морохов с секретарем и помощниками — направлялся в сторону города Донницы, на бумажную фабрику. Солнце светило так ясно, в машине играла музыка. По обе стороны дороги расстилались поля, где цепенели армии из высохшего гнедого бурьяна. Ветер срезал тончайшие слои снега, они поднимались и, пригнувшись, перебегали шоссе прямо перед кортежем.

Деревни, шлагбаумы, черная нитка заводской узкоколейки. И вот принялись приближаться Донницы. Сначала ненадолго появилась река Сарыза. Ее высокие берега защищал крепостной вал из вытянувшихся в длину гаражей, собравших на себе политические граффити, утратившие смысл три, пять или восемь лет назад. Проехали мимо стадиона, мимо деревянных домов с наличниками, мимо кинотеатра “Сарыза” с мозаичной речной волной на бетонном фасаде, мимо старых торговых рядов, где шла торговля льняным постельным бельем и мобильными телефонами.

Вот и главная площадь. Ее центр защищает то ли Александр Невский, то ли Юрий Долгорукий со щитом, похожим на перевернутую каплю. Ресторан “Посольская трапеза”, паб “Трафальгар”… Проскочили сквозь город и оказались уже на другой его окраине. Дорога, мягко поднявшись на небольшой холм, завершилась тупиком. Выйдя из машины, Морохов не понял в первую секунду, где оказался: прямо у его ног падал вниз склон глубокого оврага, набитого кустарником и таившего, конечно, всякую нечисть. Он обернулся и увидел фабрику перед собой.

Старый дом, словно вылепленный из глины ребенком: ни одной прямой линии. Над фасадом извивается кокошник, в него впечатана лиловая мозаика: жар-птица и дата — “1902 годъ”. Дом с обеих сторон окружают и держат под локти плоские поздние строения. И входить сейчас придется не через господскую дверь, а через боковую, скучную, главную проходную.

Слева от него идет Максим Караваев. Справа — Петр Валерьевич Изюмов, руководитель департамента одного из министерств. Уже два года, как Морохов тихо его прикармливал, а в ответ к нему шел скромный, но постоянный караван госзаказов. Несколько дней назад Морохов, упомянувший будущую поездку, услышал в ответ:

— А в гости к вам напроситься можно? Да? Ну что ж, ловлю вас на слове.

Сопровождаемый с двух сторон этими херувимами, Мстислав Романович заходил на фабрику. Пространство на проходной наполняли старые советские сотрудники администрации. Было много женщин в узорчатом. Морохов опасался хлеба-соли, но вместо этого им показали букеты цветов. Гостей привели в широкую светлую комнату, где были составлены столы, накрытые белыми скатертями.

Солнце ослепительно сияло, било сквозь мутные стекла. Мандариновые дюны поднимались из стеклянных ваз. На серых фаянсовых тарелках скромно лежали нарезанные огурчики, стружка корейской моркови, толстые ломти хлеба с полосатой грудинкой. Подкупающая бедность, не велик их бюджет на представительские расходы. Приволокли и поставили перед гостями резную хрустальную чашу, где плавали золотистые грибы. (“Это паутинники, или, как их иначе называют, сентябрьские рядовки. Их солили наши девочки”. — И показали на двух дам, каждой из которых было не менее полувека.)

— Славик, ты уверен в этом продукте? — вяло спросил Караваев. — Может быть, они меня отравят?

Морохов поймал вилкой гриб, который, как и следовало ожидать, оказался отличным.

— Наслаждайся, — сказал он Караваеву. — Мы с тобой умрем не от этого.

Здесь директор, главный инженер, начальники цехов, вся бухгалтерия. Печать торжественности постепенно опускалась на их лица.

— День-то какой! Почти весенний… — начинает один из них. Это Аркадий Савельевич, уже двадцать три года он директор фабрики. На нем добротный костюм (наверняка совместное предприятие — итальянские станки, наши руки), галстук, завязанный тонким узлом, как в семидесятые годы. Кажется, он не ворует. Если так, можно его не увольнять: “не сломано — не чини”, как говорят американцы.

— Ну что же, как гость, представлюсь вам, — выступил Мстислав Романович, когда пришел его черед. — Пусть мы — другое поколение, у нас все более динамично, но ваш опыт ни на что не променять…

Начиная с третьего тоста все вокруг оживилось. Местные люди пытались напоить охранников Караваева — те не поддавались, им с уважением говорили: “Мы понимаем, такая у вас работа!” — и тут же возобновляли попытки. Первый испуг прошел, каждый стремился заговорить с Мороховым. Известно, чем все закончится — самая разухабистая и толстая дама пригласит его на белый танец. Нет, это следует предотвратить… Мстислав Романович объявил, что пора начать экскурсию по территории фабрики. Они отправились в путь, поднимались и опускались по многим лестницам, долго шли по тесному коридору, на его стене еще висел стенд с фотоотчетом о субботнике: безнадежно выцветшая весна 1989 года, голубые комья земли, белая листва деревьев.

Наконец послышался гул машин, открылась обитая железом дверь, и они оказались в широком и длинном пространстве цеха. Караваев, который мало соприкасается с миром производства простых вещей, по-жирафьи вытянув шею, наблюдал, как десятиметровой ширины бумажное полотно стремительно наматывалось на бобину. Максиму явно представлялось очень занимательным то, что все эти некрасивые, неновые агрегаты, которыми управляли немолодые люди в василькового цвета спецодежде, эти дешево и тускло покрашенные трубы под потолком, лязгающие цепи — все это в конце концов приводило к созданию понятного, хорошего товара, которым и сам он мог бы пользоваться. Морохов забавлялся, глядя на своего партнера. Вообще все было хорошо и весело. Единственное, что напрягло его в этот день, — телефонный звонок, совершенно ненужный и от ненужного человека. Он напомнил ему об очень неприятных вещах, этот звонок. Немедленно надо забыть о нем — тем более что сейчас их привели в административный корпус и будут что-то рассказывать. Рядом с дверью в кабинет директора устроена стеклянная витрина. Старинное тяжелое кресло стоит внутри. Зеленая обивка вся в проплешинах, однако же она сберегла темный злобный блеск. Еще там представлены подстаканник, пресс-папье и несколько черно-белых фотографий.

Мы хотим предложить вам рассказ о замечательных людях, которые основали нашу фабрику, о купеческой семье Черноруковых. Чудом сохранились кое-какие их личные вещи, и в 1989 году мы решили создать маленький музей. Представляю вам Антонину Владимировну, она приемщица продукции в восьмом цехе и одновременно наш экскурсовод.

У стены, сложив на животе руки, стояла высокая и застенчивая женщина лет сорока пяти. Увидев гостей, она сделала три шага вперед.

Подобно многим талантливым русским предпринимателям, Никита Егоров пришел в Донницы босиком — в полном смысле слова. Обосновавшись в городе, стал торговать гусиными перьями, бумагой, чернилами. И, конечно, все пальцы от такой работы были у него в чернильных пятнах. Оттого прозвали его горожане Черноруковым. — Ее низкий голос напоминал несладкое, темное яблочное повидло. — Через двадцать лет был Никита уже богатым купцом. А сына своего Степана отправил он учиться в Германию. Там понял молодой Степан, что надо менять ручное производство на машинное. Степан женился на Софье Кармановой, дочери купца Карманова, что построил в нашем городе торговые ряды. У них родилось семеро детей, трое мальчиков и четыре девочки. Все дети говорили по-французски и по-немецки, могли играть на музыкальных инструментах. А почему? Потому что генетическая сердцевина была хорошая…

(Разнообразные дамы семейства Черноруковых. В этих юбках бочонками они выглядят так, словно стоят на коленях. Суровые картофельные носы. На висках гладкие волосы, подобные ушам спаниеля. Тип красоты, не очень доступный его пониманию.)

— … Есть легенда, что художник Нестеров создавал эскизы для картины “Видение отроку Варфоломею” на бумаге именно нашей фабрики. В 1902 году архитектор Гаузен построил на месте обветшавшего хозяйского особняка волшебную избушку в стиле модерн.

Морохов увидел этот фасад с мозаикой. Каким маленьким и бедным все кажется на старой фотографии. И еще один снимок, сделанный точно не в особняке: квадратный зал с низким потолком и ряды, ряды, ряды кроватей.

— Славик, тебе надо на это обратить внимание, — оживился Караваев. — Вот когда я служил на острове Ольхон, у нас казарма была в точности такая.

— Фабрика была домом и для хозяев, и для рабочих, — объяснил Аркадий Савельевич. — На рубеже веков здесь трудились две тысячи человек. Вы видите, современным языком говоря, общежитие. Здесь они ночевали, поднимаясь утром по звонку.

— А половой жизнью где они жили? — спросил Максим. Мстислав Романович изумился его деликатности.

Аркадий Савельевич позволил себе покачать головой.

— Как вот вы! — огорчился он. — Не это тогда было главным. А главное вот что — цеховой мастер на свою зарплату мог купить себе четыре коровы. А? Как вам это понравится?

— Слава, ты все знаешь. Расскажи нам, сколько сейчас стоит корова? — тут же потребовал Караваев.

Морохову стало скучно.

— Макс, — сказал он негромко, — давай уже отсюда двигаться. Я, честное слово, ничего не знаю про коров. — И громко, обращаясь ко всем: — Мне приходилось бывать во многих музеях Парижа, Лондона, Мадрида, но я не помню ни одного, где все было бы выполнено с такой любовью, как здесь. Поэтому я горячо благодарю вас за ваш замечательный рассказ о тех, кто до нас создавал богатства России…

Покинув административный корпус, по узкой, битой лестнице они вышли в новый двор, и там их встретил скромный памятник. В середине заснеженного квадратного газона, похожего на ровно расстеленную тряпочку, торчал круглый, узкий и несоразмерно высокий постамент из гранита. Его вершину венчал маленький бронзовый бюст.

— Что этот хрен символизирует? — изумился Караваев.

— Мы видим памятник рулону обоев, — объяснил Морохов.

— Перед вами Нил Хорин, — тут же выступила приемщица восьмого цеха. — Уроженец нашего города, председатель большевистской ячейки, после революции он был назначен новым директором. В 1926 году товарищ Хорин скончался от туберкулеза, и фабрике присвоили его имя. Как вы знаете, и до сих пор она его носит: “ОАО Донницкая бумажная фабрика имени Н.В. Хорина”. Хоринские тетради и папки — это всероссийский бренд. Мы гордимся!

— А барин в Париж удрал? — спросил вдруг Караваев.

— Нет, купеческая фамилия Черноруковых осталась верной России, — поучительным и праздничным голосом объяснила приемщица. — Последний владелец, Филипп Черноруков, смог объяснить новой власти, какую пользу принесут его знания и опыт. И тогда оставили его работать на фабрике старшим инженером. Вплоть до ноября 1937 года Филипп Степанович трудился заведующим хозяйственной частью в кооперативе “Главгараж”.

Все представители рода Черноруковых связали свою судьбу с развитием родного города, — вмешался директор. — Скажу про себя, мне выпало познакомиться с его внуком. Эдуард Черноруков преподавал физкультуру в нашем ПТУ № 2. К сожалению, его нет больше с нами, несколько лет назад Эдик поехал на майские праздники рыбачить на Сарызу и утонул в урочище Черные Камыши. Вы еще там не были? — обратился он к Морохову. — Вы обязательно должны там оказаться, это красивейшее место в области, уникальный природный памятник.

— Я считаю, — сказала Антонина смелым и ясным голосом, — что историю нельзя переписывать. Все ее страницы должны быть нам дороги. Я просто вижу иногда, как Нил Хорин и Филипп Черноруков ведут с нами незримый диалог через десятилетия.

— Ага, — сказал циничный Караваев. — Классный получится диалог, если оба мужика сейчас воскреснут.

Все время демонстрировавший уверенную незаметность, Петр Изюмов подошел к Морохову и отвел его чуть в сторону.

— Что ж, Мстислав Романович, вы тут говорили про разные поколения. Для кого-то это слова, абстракция, а для меня все, так сказать, жизненно. В мае, да — двадцать пятого мая, сын у меня получает диплом и на повестке дня будет вопрос о его работе. Я, конечно, хочу с самого начала видеть его на хорошем месте. А то ведь ваш же брат, капиталист, будет его третировать, если он начнет устраиваться без моей протекции.

Мстислав Романович, летящий на волне успеха, решил немедленно показать, что воспринял сигнал.

— Какое совпадение! — ответил он радостно. — Я вот-вот собрался искать человека, который, сидя в Москве, отвечал бы за стратегический анализ рынка Урала. Молодость, незашоренность, энергия — все это у нас сейчас очень востребовано. Пускай попробует…

— Нет, нет, это нам не подходит! — быстро ответил Изюмов. И буквально шарахнулся так, что Мстислав Романович остался в недоумении. Так что же он хотел? Подобные разговоры просто так не заводят.

Когда они вышли за ворота, природу уже охватила глубокая задумчивость. Двор и деревья успели обзавестись длинными серыми тенями.

— Все-таки русскую зиму трудно перенести, — пожаловался Караваев. — В воскресенье я завтракаю, и, уже когда начинаю пить кофе, приходится включать свет.

Они распределили себя по машинам. Караваев пожелал общения и уселся рядом с Мороховым. Когда автомобиль разворачивался, Мстислав Романович повернулся к окну и еще раз посмотрел на фабричный фасад с мозаикой.

— Ну как? — спросил он Караваева. — Не жалеешь, что со мной связался? Красавица!

— Все классно. Только, Слава, ты мне разъясни, кто этот, который нас сопровождает и молчит? У которого костюм, галстук и рубашка выдержаны в одном цвете. Когда, наконец, в России наступит понимание, что так нельзя…

— Это наш с тобой большой друг, Изюмов Петр Валерьевич, из министерства. Заказ на те каталоги для форумов, помнишь? Контракт заключили не без его содействия.

— Тогда я не вполне догоняю, зачем он с нами поехал. Совершенно не его формат.

— Знаешь, мне самому не вполне ясно. Но в последнее время он ко мне очень проникся. “Замечательный бизнес, перспективная компания, стране такие нужны, я покоя не нахожу, все думаю, как тебе помочь”. Говорит, что я — герой происходящих сейчас в России новых политических процессов.

— Политических процессов! — очень медленно произнес Караваев. Он выпил много коньяка и теперь расслабленно откинулся на спинку сиденья. — Скажите, пожалуйста! Герой новых политических процессов! Слава, не кажется ли тебе, что пока еще не начались новые политические процессы, пора перебираться куда-нибудь на берег Женевского озера?

— Пока рано. Лет через пять начну притормаживать, когда у меня будет пять в ячейке и пятьдесят в деле.

— Я старше тебя, — начал вдруг философствовать Караваев, — и должен тебе рассказать, что сорок лет — это возраст, когда уже серьезно задумываешься о жизни. Нет, ты понимаешь, есть вещи, которые надо осознать, надо для себя ответить на важные вопросы. Кто я вообще такой в этом мире? Какова цель моей жизни? Где границы моих возможностей? Вот у меня восемнадцать миллионов — это много или мало? Смогу я заработать еще четыре с половиной?

Цепочка их машин уносилась прочь от города Донницы, дорога сделалась неузнаваемой и темной. Распрощавшись у въезда в Москву со своими спутниками, Морохов сидел в машине, задумавшись, потом повернул голову, посмотрел в окно — и не понял в первую секунду, что происходит на улицах. Ему показалось, что толпы движутся на какой-то праздник, что город переполнен людьми, он подумал: “Уже час ночи, откуда они взялись?” Но тут же стало ясно, что улицы абсолютно пусты. Единственный, кто встретился по пути, был сторож платной автостоянки, в своем клеенчатом переднике поверх шинели он прохаживался, похожий на печальную бабу.

Но никогда Слава не видел Москву такой торжественной, оживленной и красивой. Замечательным было сочетание света, лившегося с улиц, и глубочайшей синевы ночного неба с прочерченными линиями черных облаков.

Наконец ему стало ясно, что произошло. Крупный и легкий снег выпал на город и лежал нетронутым, люди его пока не втоптали в асфальт и даже машины не раздавили колесами. Этот снег сиял, светился, отражал свет фонарей и луны, и одновременно с ним не спала и трудилась реклама. Как толпа на улице кажется нам интересной и оживленной именно потому, что все люди в ней непохожи один на другого, так и реклама создавала эту иллюзию движения и жизни именно оттого, что была совершенно разная по размаху. Грандиозный сияющий ковер, брошенный на фасад казино… за ним тонкие, словно составленные из спичек пунктирные цифры обменника, рубиновые квадраты карабкаются по стенам ресторана… дальше условный человек перебирал ногами-палочками, стремясь быстрее расплатиться за мобильник… мирно торжествовали ножи… выплыл закругленный угол здания с ярко освещенным нижним этажом, где ночевало стадо блестящих мотоциклов. Эта жизнь была так разнообразна, так самодостаточна. Его машина как раз ехала по Садовому кольцу.

В “Мадагаскаре” консьерж и охранник устало подняли головы ему навстречу. И бармен для чего-то не спал и сидел на работе. Морохов услышал его громкий голос:

— Тридцать в ноябре, потом сорок пять. Ведь это же настоящее интенсивное развитие. Кстати, вчера мне хорошая мысль в голову пришла. Я нашел в нашем птичьем атласе… Следите за мной, господа, — в этом квадрате, здесь, возле Старого Двора, где уже почти граница с Латвией, есть заброшенная турбаза. Если они придут туда ночью…

— Антон! — громко сказал охранник.

— Я предлагаю ее как запасной аэродром, ну, аэродром — это я говорю фигурально. Надо только понять…

— Антон, — повторил охранник. — Мстислав Романович приехал.

Неясное лицо бармена появилось в темноте коридора, он суетливо и неуверенно начал что-то объяснять. Добравшись до своей койки, Морохов немедленно упал в нее и заснул, поскольку ночь в общем-то можно было уже считать утром.

В это темное зимнее утро ему приснился один из тех четких снов, что посещают по утрам и отпечатываются в памяти гораздо сильнее, чем многое из происходящего наяву. Вокруг было море, и он находился недалеко от берега, по пояс в воде. Тут же плавала большая яхта, широким клином нависал ее парус. И вот одному из пловцов рядом с ним, здоровому, широкоплечему парню, проломило голову бамбуковой реей, на которой косой парус крепился. Пловец погиб мгновенно, какие-то люди бросились вытаскивать его тело. Мстислав приготовился осмыслить это событие, подумать о том, какая страшная вещь только что произошла… но тут же стрелки времени перескочили на несколько секунд назад, сам он оказался в воде и рея понеслась на него. Ясно, что некие высшие силы вздумали продемонстрировать ему, как именно все происходило. Он стал объяснять им, что не хочет переживать это сам, принялся просить, чтобы его отсюда вытащили, но никем не был услышан…

Момент удара не почувствовал, только понял, что он произошел. Затем последовало несильное физическое напряжение, словно его тело прорвало некую в меру прочную пленку. Тут же он оказался в реальности очень черной и плотной и сразу понял, что здесь нет и не будет ничего — ни чувств, ни мыслей, ни голосов, ни ангелов, ни людей, ни каких-либо событий, ни самого времени. Крайне интересно было, что все это он чувствовал, об этом думал — именно о том, что никогда больше не будет ни чувств, ни мыслей. И еще — оценивая себя со стороны, он отметил, что принял все со спокойным смирением и не пришел в ужас, как следовало бы ожидать от нормального человека. Это удивило его, он стал об этом думать. Его мысль — конкретная, мучительная и четкая — разрезала сон, как нож разрезает ткань. Он дернулся и проснулся.

Все еще продолжалось зимнее утро. Небо цветом напоминало антрацит, и словно искры на изломах сияли крупные ледяные звезды. Он погулял по квартире, посмотрел в окно. В районе промзоны двое людей с усилием открывали железные ворота. Туда въехал грузовик, нагруженный бетонными плитами. Наверху, на плитах, сидел человек и курил. Во многих окнах окрестных домов уже зажгли свет. По узким, протоптанным в снегу дорожкам люди шли на работу.

Пора было идти и ему.

12

Страницы из дневника Александра Л., написанные им в баре “Страна Советов” под фотографией Марлен Дитрих работы Сесиля Битона.

…Итак, вот из чего состояли теперь дни моей жизни. По утрам я шел на кухню, рубил пополам апельсины, отправлял их в кухонный комбайн и, выпив стакан сока, шел к тренажеру — вместе с гантелями он куплен был на первую зарплату и доставлен в офисную комнату. После тренировок, ванны и завтрака я выходил из дома. На моей улице справа и слева стояли шестиэтажные здания со старыми, пыльными фасадами: они были украшены колоннами, или лепниной, или башенками, или чугунными решетками. Внутрь надо было входить через подъезды, величественные, как порталы. Двери были высоки, с облупившейся краской, с напластованиями объявлений в сантиметр толщиной — из-под предложения о продаже шубы выглядывала голубенькая предвыборная листовка Зюганова, наклеенная в 1996 году.

На первых этажах уже завелись модные бутики, рестораны, кофейни, магазин Swiss Light, где в витринах лежали зажигалки, по виду напоминавшие золотые слитки и такой же примерно цены. Старые жители улицы с печальным достоинством и удивлением наблюдали, как меняется их район, словно в один пазл вставляли квадратики из другого. Расселялись коммуналки, в старых квартирах с высокими потолками селились богатые люди — вот я, например.

Но стоило покинуть улицу, войти в арку — и благородная эта упорядоченность сразу ломалась. Длинные и путаные дворы были внутри, там росли постройки со сложными номерами — дом 14-а, строение 4, владение 2. Волнистый рельеф их старых крыш напоминал холмы на Среднерусской возвышенности. В полуподвальных первых этажах окна начинались от земли, и на уровне своих ботинок я видел фикус, клавиатуру старого компьютера и женский локоть в белой кофте. В этих домах рассчитывали платежи за тепло и газ, продавали удобрения, шили куртки, ремонтировали зонты и ключи. Из одного такого подвала паломников отправляли в Индию.

От некоторых владений остались только стены, внутри же на куче мусора торжествовали иван-чай и крапива. С другими вовсе разделались, но над дворами висели их призраки, и на торце высокого жилого дома оставались четкие очертания бывшей лестницы и кирпичные заплаты на месте дверей. Иные строения, напротив, были уже зверски подвергнуты ремонту, и, чтобы отделить их от потрепанного и бедного остального мира, перед свежеокрашенными фасадами ставились ажурные ограды. Внутри, как пингвины в вольере, иногда сидели офисные работники в темных костюмах и светлых рубашках — они выползали отдохнуть на лавочке и поймать слабые лучи последнего осеннего солнца.

И прямо перед ними на балконе соседнего дома висят тренировочные штаны, пришпиленные за штанины, наподобие победоносной буквы "V". Скрип качелей, воркование голубей… Мне вдруг пришло в голову присмотреться к деревянным скульптурам на детских площадках — какой класс! Встретил русалку с гигантским голым бюстом и совершенно блядским выражением глаз. Еще были "Волк и семеро козлят" — хищник сутулился в центре группы, как пожилой интеллигент, пойманный компанией гопников.

Утренний город был лучше, чем всеми восхваляемый ночной, — в эти часы люди жили, а не напряженно развлекались. Интересно было заходить в кофейни и бары. Вот я в полутемном зале, а за соседним столиком сидят двое, должно быть, недавно вылезшие из постели. Она — классическая отечественная проститутка, круглолицая, добродушная — настоящая матрешка. И партнер — немец или австриец, задумчивый, рыхлый, несомненно с комплексами. Так вот: своего друга она раскручивала на покупку в секс- шопе искусственного двучлена за девяносто девять евро. Иностранный гражданин не совсем понимал, для чего девочке нужда в таком предмете и, главное, почему из его кармана надо сувенир оплачивать. Тогда она очень чисто и наивно, с изумительными техническими подробностями принялась растолковывать, что двучлен необходим ей для секса с любимой подругой. Лично я бы поставил на то, что девица дожмет немца. Хотя и мужик был кремень: все пыхтел и говорил: "Не думаю, что это нужно". Финал переговоров мне неизвестен — участники допили виски и ушли.

В другой раз я сидел в маленьком зале, вокруг меня на стенах висели лосиные рога и гербы невиданных государств, то есть это заведение претендовало быть чем-то иным, чем просто дешевым кабаком. За столом собралась компания людей, которые пытались выглядеть чем-то иным, чем просто пьющими старыми мужиками. Их беседа происходила за моей спиной, заговорили о предыдущих поколениях, и один из участников медленно и хрипло стал рассказывать, что прадед его звался Амброзио Ламборджини.

— Постой, он итальянец был, что ли?

Человек с хриплым голосом объяснил, что да, итальянец и что в Италии живет семейство Ламборджини — они делают длинные спортивные автомобили для королей и миллионеров. Из тех самых Ламборджини и происходил Амброзио, и был даже гораздо лучше их, потому что нынешние — из Феррары, а он был из Болоньи, из самого настоящего, более древнего рода… Не видимый мною человек объяснял это подробно, а товарищ его все спрашивал:

— Ну хорошо, а тогда объясни мне, почему мы оба с тобой ездим на "жигулях"?

— Опять ты пытаешься меня опустить, козел, — огорчался синьор. Я поднялся и, надевая пальто, взглянул на него.

И правда — он был итальянец чистейший! Подобных ему я много видел на улицах Милана — даже очки и синий шарф на шее были такими же. Как я не заметил этого, когда садился за стол и равнодушным взглядом окинул их компанию? Но зато теперь меня забавляло поразительное его отличие от соседей — простых русских алкашей, сморщенных старых опят.

— Да, — проговорил тот же медленный прокуренный голос, — а бабку мою звали Елизавета Амвросиевна, после войны она работала в тресте "Мосподземстрой" на Басманной.

Это говорил не тот, на кого я смотрел, а сосед моего итальянца, пьяный человечек со спутанными волосами и повисшим длинным носом. Действительность закружилась перед моими глазами, и я поспешил уйти оттуда.

А день спустя я проснулся что-то очень рано, мне стало скучно, я вышел из дому, в кромешной тьме побрел какими-то переулками и оказался в очень дорогом кафе всего лишь на четыре или пять столиков. Вдруг двери отворились. Шурша, шелестя, мерцая и колыхаясь, вошли четыре потрясающие настоящие фотомодели, отгулявшие, должно быть, вечеринку. Попросив себе соков и кофе, они завели разговор, касавшийся, как мне сначала показалось, каких-то масштабных инженерных проектов.

— Сначала заливается раствор. Со всех сторон проводят дренажные трубки, и начинает работать вакуумный насос. А потом все обрабатывается озоном, нет — азотом.

— Он же молодой еще. Сорок два года. Ты посоветуй ему, что это не обязательно. Ты ему объясни, что есть другой способ. Смотри, покупаешь в супермаркете имбирь, натираешь его на терке, мешаешь с перцем, делаешь компресс и обкладываешь всю проблемную зону вот так и так.

— Ну да, с тем, как он себя понимает, будет он имбирь на жопе носить… Знаешь, они же в таком возрасте головой сильно страдают. Это называется кризис середины жизни. Я помню, мне Алика Мельниченко рассказала. Познакомилась в "Рангуне" тоже с одним не старым. Он привез к себе домой. У него огромный пафосный дом, две высотные башни, шикарная постройка, и он совсем один там живет. Вообще. Во всем доме. Он устраивает испытания для девчонок. Вроде бы с мозгом у него не все в порядке, и ему хочется шутить такие шутки дешевые. Выводит ее в темный коридор, говорит: "Беги, зайчик!" А своего человека из сервиса наряжает как страшного призрака, и он на нее кидается.

— Кидается, а дальше что этот призрак делать хочет? — спросила одна из них, совсем невероятная, вся оливковая и удлиненная.

— Смотрите, я не знаю. У них не дошло до этого. Ну, женщина наша должна уметь за себя постоять. Она схватила со стены полосу железную, на которой цветы крепились, прямо в него ударила и сбежала.

— А мне Мельниченко по-другому рассказала. Тот папик, который ее пригласил, он вообще был не в курсе. У него в обслуге маньяк работал. Серийный маньяк, он вроде бы в этом доме скрывался.

— Девчонки, откройте тайну, у Алики чьи сиськи? У нее Катерины Сергеевны сиськи?

— Нет, нет, слушайте! Ей не Катерина делала. У Алики сиськи от Клаудио. Мне точно известно, потому что это я ей посоветовала. Я — первый человек в Москве, нет, вообще во всей России с сиськами от Клаудио. Марьяна говорит, что мне на них мемориальную доску надо будет вешать…

Меня напрягало, что во время этих странствий у меня нет никакой связи с магазином, но эту проблему я решил, сделав переадресацию с рабочего номера на мой мобильник. И однажды продавца из "Британской империи" действительно потребовали к телефону. Ему звонили из ателье, его звали на примерку костюма. Что же, я посетил их, выяснив предварительно, не придется ли мне оплачивать эту мою рабочую одежду. Но оказалось, что деньги давно перечислены фирмой, которая когда-то нанимала меня.

Сначала я предполагал, что целыми днями буду сидеть в Интернете, рассылать свои резюме и искать другую, настоящую работу. Но потом мне стало страшно, что какая-нибудь работа действительно меня отыщет, и с поисками было покончено. К тому же на мою карточку поступали сразу две зарплаты: продавца и охранника, а расходы были весьма невелики.

Новое и прекрасное ощущение — ходить по комнатам, устраивать себе на полчаса стоянку то там, то здесь. Так получилось, что предыдущую свою жизнь я прожил не то чтобы в недостатке пространства, нет, оно окружало меня в избытке, но всегда оказывалось враждебной стихией. Пространство — это поля, дороги, перегоны между станциями метро, окраинные пустыри. Надо было преодолевать его, как ничейную полосу на войне, чтобы добраться до своей квартиры или кабинета и залезть туда, в эту свою щель, из которой я вел наступление на окружающий мир и одновременно оборонялся от него.

Не сожалею о своем прошлом и не хотел бы его менять. Но уж слишком долго я карабкался наверх по отвесной стенке и участвовал в проектах людей, которых заведомо считал глупее себя. И вот теперь я здесь. Это — каникулы, они коротки, неизвестно, что будет, когда они кончатся. Пока можно бродить из комнаты в комнату, наслаждаясь пространством и покоем. У меня есть кабинет, там огромный письменный стол, в одном углу глобус, в другом — тяжелое бюро. Каталог поет ему песнь, он рассказывает, что бюро — современное подражание работам Уильяма Берджеза, знаменитого краснодеревщика эпохи королевы Виктории, который полтора столетия назад прославился тем, что имитировал ренессансных мастеров, использовавших в своем творчестве античные декоративные элементы. Мне нравится сама идея этих множественных подражаний, то, что эпохи входят одна в другую, как матрешки. Бюро наполнено потайными ящиками и незаметными дверцами, каталог обещает, что они "скрывают много тайн". Я провел исследование и в одном из дальних отделений нашел пластмассовую тарелку со скелетом и чешуей воблы, а также две бутылки из-под пива — сувенир от работяг, которые создавали "Британскую империю".

От пола до потолка в кабинете стояли шкафы, нагруженные настоящими старинными книгами, не фальшивыми корешками. Проектировщики салона, вероятно, оптом смели весь товар в небольшом букинистическом магазине. Они хотели, чтобы содержимое шкафов выглядело внушительным и единообразным — оттого предпочли тридцатитомные энциклопедии на неведомых мне французском и немецком языках. Но и полезные экземпляры обнаруживались среди этих бумажных плит. На верхней полке, под потолком был найден "Половой вопрос. Психологическое, гигиеническое и социологическое исследование для образованных". Я открыл растрепанный том, наткнулся на слово "хромозомы" и сразу полюбил эту книгу. Далее там нашлось слово "гандонъ". Ученый эксперт объяснял образованным современникам, в чем главная прелесть новейшего изобретения. "Один и тот же гандонъ можно употреблять часто, если высушить его между двумя носовыми платками". Да! Так и написано. Я сам это видел. Автор — профессор Август Форель, а труд его был переведен с немецкого и издан в 1909 году.

Однажды в моих руках оказалось старое издание "Записок охотника" Тургенева. Я решил сначала, что на мой изощренный вкус это — литература чересчур ровная и обыкновенная. Мне-то более привычны произведения, где автор ведет с читателем некую интеллектуальную игру. Но потом я понял, что речь идет о в высшей степени интересной задаче для интеллекта, потому что страна, где я живу, и страна, изображенная полтора столетия назад, совпадают самым поразительным образом. Там есть хороший эпизод, когда во время охоты они вдруг выходят к озеру и тут старик-сторож ковыляет навстречу. Его спрашивают:

— Ты братец, всю жизнь за озером присматриваешь?

— Нет, до того был в кучерах.

— А раньше?

— Прежде у барина был поваром.

— А образование у тебя какое?

— Сапожник я по образованию, в Москве обучался. А раньше ахтером был, в киятре играл. А до того сударыня-помещица велела в садовниках служить…

Это же в чистейшем виде — карьера людей моего поколения. Вот и один мой однокурсник восемь лет назад отплыл в большой бизнес на круизном корабле "Princess of Ocean", скользившем между Карибскими островами. Там, удивляясь своему счастью, он трудился официантом наряду с пуэрториканцами и поляками. По возвращении в Москву, наделенный уже знанием того, в каких бокалах подают виски, а в каких херес, он сразу получил место сомелье в ресторане с золотыми колоннами. Когда ресторану пришло время загнуться, ушел издавать глянцевый журнал для современных мужчин, потом занялся торговлей удобрениями, а года через два растаможивал грузы.

Он, как и я, — биолог, тема его диплома — разведение осетровых. И был лишь краткий период в его жизни, когда этот человек выполнял работу, хоть как-то связанную с профильным образованием. В начале своей карьеры, еще до Карибских островов, он устроился внештатным сотрудником дорогого публичного дома, владелец которого украсил интерьер грандиозным аквариумом. Моему однокурснику надо было приносить корм и проверять, нет ли проблем со здоровьем у таиландских сомов.

Как-то раз я у него спросил: "Что бы тебе действительно не разводить осетровых? Востребованный товар, и прибыль может быть серьезная". Неожиданный вопрос ошеломил его, и менеджер ушел в задумчивости. Человек он неглупый и с работоспособностью удивительной. Недавно по указанию сударыни-помещицы (то есть владельца некоего строительного холдинга) принимал участие в возведении на московских окраинах элитных жилых комплексов "Три сестры" и "Эскориал". Об этих произведениях архитектуры много писали в газетах. Даже заголовок одной из статей я помню: "Безбашенные строят башенки".

Мне показалось интересным продолжить знакомство с русской классикой, я пошел в книжный магазин и принес в дом "Войну и мир" и разные другие толстые тома. О своих впечатлениях здесь рассказывать не буду, это особый и долгий разговор. Разумеется, фильмов я себе накупил: Бертолуччи, Кубрик, Хичкок, Дэвид Линч, братья Коэны да заодно весь комплект Джеймса Бонда. Вот прекрасное занятие — сидеть по вечерам в гостиной, смотреть отличные наивные старые ленты про агента 007, пить старый херес да при этом курить кальян. Мое одиночество не печалило меня — устал я в последнее время от людей.

Дни были туманны, в полдень я зажигал свет. В один из таких дней вдруг вновь потревожил звонок.

— "Британская империя"? — спросил меня шелестящий, стареющий, надменный женский голос. — Ждите, сегодня после двух к вам приедет Кромвель.

— Что вы хотите этим сказать? — задал я дурацкий вопрос.

И тотчас появилась мысль: вот он, финал. По мою душу прибыл англичанин, владелец салона.

Ваш заказ выполнен, сегодня мы можем его доставить. Костюм в кэжуальном стиле примерно в четырнадцать тридцать привезет курьер нашей компании Кромвель Тагиев. Только, пожалуйста, проявите себя ответственным человеком, не забудьте расписаться в получении, чтобы мы не гоняли дважды Кромвеля Магомедовича.

Через сорок минут ко мне прибыл большой пожилой кавказец, его глаза цвета давно сгоревшего угля выражали мудрую покорность перед жизнью. Я осторожно раскладывал пиджак и штаны на диване в гостиной, меж тем как Кромвель топтался в прихожей, в компании Сократа и Платона. На прощание я решил дать ему двадцать рублей чаевых, и мои пальцы коснулись его ладони — она была твердая, как базальт или гранит, из такого материала можно рубить мемориальные доски. Должно быть, первую половину своей жизни он упражнялся с мотыгой в каком-нибудь горном селении.

Костюм я аккуратно повесил на вешалку и отправил в темноту шкафа, к самой стенке. В самом деле — зачем он был мне сейчас?

…Все мы были надежно спрятаны на дно большой зимы, только набиравшей свою силу. Самая черная вещь на свете — чернее черной кошки, смолы и смертного греха — дождь, который идет в Москве вечером, в начале декабря. На улицах лежала снежная каша, фонари подсвечивали ее, она блестела как серебро. Горбы припаркованных автомобилей были рябыми от изморози, разбитой невидимыми в темноте каплями дождя, лишь в освещенном пространстве под фонарем было видно, как вниз несется их стая. И медленно выворачивал из-за угла полупустой троллейбус с рекламой на боку, похожий на длинный, светящийся изнутри фонарь.

Иногда вечерами я садился за компьютер и по сети играл в шахматы. Отчего-то партнеры все время попадались с другой стороны земного шара. Обменявшись с противником парой реплик, я узнавал, что у него сейчас начало летнего дня, он только что пришел в офис и мается от тоски, а зовут его Плутархо.

Когда игра заканчивалась, можно было садиться у окна и смотреть на людей, которые шли по моей улице и о которых я не знал решительно ничего. Было мучительно интересно наблюдать за ними. Жизнь каждого из них являлась тайной.

Однажды я увидел, как на другой стороне улицы останавливается такси. Оттуда выходит женщина, несколько секунд она стоит на краю тротуара, пропуская две или три машины, потом быстро пересекает дорогу. Она высока, стройна, на ней сапоги с высокими каблуками и длинное черное пальто — оно охватывает талию, подобно узкому футляру, но внизу его полы расширяются, и оттого издалека женщина похожа на черную шахматную королеву.

Может быть, сейчас она подойдет к моему дому… именно так и происходит. Она останавливается перед подъездом и начинает разбираться с кнопками домофона.

За рукава я выволок из шкафа свой наиболее достойный свитер, быстро в него влез. Уже открыв входную дверь, посмотрел в зеркало… так, джинсы смотрятся допустимо. Взмах расческой по волосам, на дальнейшую оптимизацию времени не хватает. Стук ее каблуков слышен уже очень близко, на уровне второго или третьего этажа. В руке я верчу связку ключей — как бы спускаюсь за газетами. Дальше что-нибудь придумаем.

Мы встретились с ней на площадке двумя этажами ниже. Она стояла спиной ко мне и нажимала на кнопку звонка. Тут дверь отворилась, и третий участник появился на сцене. Совсем это было некстати, ведь я не успел сказать ей ни одного слова.

— Я еще снизу тебя увидел. Мне Корчагины звонили, спрашивали, буду ли я телешоу смотреть. Нет, — говорю, — сегодня дочь ожидаю.

Это был мужик лет шестидесяти, в тренировочных штанах и зеленой майке с изображением автомобиля. Изрытое лицо, темные с сединой всклокоченные волосы, короткие унылые усы, но в глазах — большая бодрость и желание общаться.

Мне оставалось пойти дальше своей дорогой. Встреча отца и дочери, и я не представляю, как в нее вписаться. Но тут он заметил меня и обрадовался чрезвычайно.

— А, это вы! Давно тут к вам присматриваемся. Так пора, наконец, познакомиться? Наталья, дочь. А я — Михаил Федорович Горчанский.

Я удивился, как все в этом доме — и Ирина Даниловна, и этот тип начинают так со мной общаться, словно давно меня ждали. Припомнил, что несколько раз с этим Горчанским встречался на лестнице.

— Наташа, с сентября этот молодой человек поселился в нашем доме, никак нами не интересовался, а теперь решил заглянуть. Рады, рады, лучше попозже, чем никогда. Просим заходить.

После этого и Наталья неторопливо повернулась ко мне.

Она старше меня лет на пять. Спокойные, надменные глаза, прямой, чуть длинноватый нос. Темные густые волосы на затылке стянуты в хвост. Она сняла блестящие, отороченные мехом перчатки, держит их в правой руке, и я четко вижу обручальное кольцо.

— Заходите, — сказала она и хмуро кивнула, сочтя, должно быть, меня безвредным.

Я вошел в квартиру и стал любоваться открывшимися передо мной пейзажами.

Прообраз моего собственного жилища до того, как в нем соорудили империю. Не столь понтовый — комнат здесь, кажется, всего три. Но такие же высокие потолки и огромные окна, а в гостиной из блина лепнины произрастает провисшая от времени люстра, между потолком и ее бронзовым стержнем — сантиметров пятнадцать грязного, обмотанного изолентой шнура.

И все же это не бомжатник, совсем нет. Просто здесь видно, что на свете были шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы, а потом наступил крах времен и действительность поросла травой забвенья — уже жухлой и пожелтевшей.

Наталья Горчанская быстро нас покинула, скрывшись за поворотом коридора. Я вошел в гостиную. Перед диваном простирается синтетическая шкура неубитого медведя, черная с оранжевыми подпалинами, один из ее пластмассовых клыков обломан. На диване пара газет: номер "СПИД-инфо" с нагими девицами на фоне стриптизерского шеста, а также бесплатный листок "Добрый лекарь", украшенный заголовком на первой полосе: "Солодка голая на страже моего иммунитета". Торжественный, бархатный, грубо заплатанный сбоку абажур цвета свеклы создает ощущение уюта и комфорта.

Я почему-то был уверен, что плечо у Горчанского украшено развесистой синей татуировкой. Даже специально обошел вокруг Михаила Федоровича, чтобы убедиться. Но я ошибся.

— Как у Вадима дела?! — закричал Михаил Федорович в глубину комнат.

— Фирма открывает еще два салона. Все идет к тому, что ему отдадут швейцарский сектор.

В парадной комнате непременный сервант, и за его стеклами кухонное украшение: железная обезьянка обнимает бочонки с солью и перцем. У меня просто сердце сжалось при виде этого зверька — решительно такой же лет тридцать обитает в шкафу у моих родителей. Скуден был ассортимент вещей, украшавших жизнь советского человека. Еще в серванте — бутылка ликера "Кюрасао", пару эпох назад попавшая к нынешнему владельцу и бережно хранимая им за редкость и красоту. Огромный, на множество персон сервиз из белого фарфора, каждый его предмет нес на своем боку стилизованную черную розу, выросшую — учитывая неуверенно-модернистскую эстетику — где-то в конце семидесятых годов.

Горчанская добралась до кухни: короткий плеск, звяканье посуды. Лязгнул холодильник, зашуршали пакеты — она укладывала по полкам еду. Судя по доносившимся звукам, ее сапог встретился с компанией пустых пивных бутылок. Быстро, одну за другой, она отправила их в мусорное ведро.

Она нервно и быстро ходила по квартире. Зашла в спальню, там тоже чем-то осталась недовольна, судя по ее тягостному вздоху.

Из любопытства я стал знакомиться с владениями Михаила Федоровича. Нашел еще одну комнату, когда-то она была кабинетом, но сейчас туда отправили на поселение чужие друг другу, громоздкие, отработавшие свое вещи. Проигрыватель для пластинок "Ригонда" в корпусе из деревянного шпона, свернутый в рулон пластиковый экран для семейных просмотров самодельных домашних фильмов, оленьи рога с повисшей на них лазурной тюбетейкой, стремянка, охотничье ружье. И еще там была статуя, размером с крупного карлика: стальной рабочий с мужественным, условно-кубическим лицом опирался на какое-то замысловатое, очень тщательно выполненное орудие труда.

На стене вместо ковра была распластана карта Советского Союза.

— Прошу в комнату, посидим, побеседуем. — Это хозяин появился в дверях.

Он притащил чайник и сомнительный долгоиграющий зарубежный кекс в вакуумной упаковке, со слезой из синтетического варенья на срезе. Вынул из шкафа две толстые и пыльные рюмки.

— Я хочу потребовать вас к ответу. Как в наши дни люди добиваются успеха? Не изнашивают ли нацию? Ну что хотите нам рассказать о своей жизни? Давайте, поделитесь, поделитесь.

Налил мне ликер или настойку — что-то резкое, ароматное и сладкое, с ароматом бадьяна. Хотя я не уверен, что знаю, какой вкус у бадьяна.

— Сейчас все живут на западный маневр. Но былой ресурс еще не исчерпан! Нашему поколению не дали многое довершить. А мы могли бы сделать из планеты настоящую красоту! Я часто задумываюсь, какие меры обязано принимать нынешнее правительство. Вот еще сильный ход — овладеть профсоюзами, как Перон в Аргентине с женой его. И надо деревню все-таки поднимать, строить там маленькие домики.

— Не забудь, в пакете лежат марокканские мандарины! — крикнула Наталья.

На краю стола я заметил потрепанный томик в бумажном переплете. На обложке профиль человека, парусник, лучи и кристаллы. Все это называлось: "Ноев ковчег нашего мозга — тайны системных знаний".

— Смелая книга, все рациональное мышление перечеркивает, — сообщил мне Горчанский. — Вы скажите мне ваше мнение: что такое умный человек? Я обстоятельно задумывался, и вот моя концепция. Умный человек — это тот, кто имеет кондоминимум знаний и осознанное стремление к справедливости.

— Что вы подумали, когда я здесь поселился? — спросил я без всякой связи с тем, что Михаил Федорович мне рассказывал. Кто знает, вдруг он нечаянно является носителем хоть какой-нибудь ценной информации.

Я подумал и сейчас думаю: "Да, все-таки это сила — люди из бизнеса!" Я не осуждаю. Я считаю, что наша страна должна все вытерпеть. Все! Мы такое вытерпим, что другим не под силу!

— Мне даже не пришлось познакомиться с теми, кто жил там до меня. Вы их, конечно, знали? — продолжил я аккуратно подталкивать его к интересующей меня теме.

— В вашей квартире раньше проживала внучка полярника Алексея Георгиевича Тимаковского. В прошлом году она вроде бы расселилась с дочерьми. Они уехали, я сразу подумал: "Ну, будем ждать, что за сосед у нас теперь появится". Тут же начался ремонт, то софу тащат, то банкетку, то сервант. Много привлекли рабочих. Молдаване, они сюда за экономикой приезжают… И баба всем руководила, — задумчиво продолжил он. — Не руководила, а так — присматривала. Хотя сама приезжала редко. Богатая баба. Внизу ее иномарка стояла, зяблик за рулем дремал. Кто же она вам? А иностранец откуда? В смысле — из какой державы? Вы же видели того иностранца? С большой балдой, лысый, в очках. Тоже свой зяблик его сюда привозил. (Зябликами, как я сообразил, он называл шоферов.) Потом все исчезли, и молдаване, и зяблики… Но одну вещь вы мне должны прояснить, это давно меня интересует. Неужели правда, будто происходит великий обман народа и медведь на эмблеме "Единой России" — это на самом деле американский медведь гризли?

Через четверть часа таких разговоров я распрощался с Михаилом Федоровичем. Мне так и не удалось узнать еще что-либо про хозяев "Британской империи".

Но после этой встречи я решил откорректировать свой образ жизни. Не очень нравилась мысль, что я понемногу начну становиться похожим на соседа с нижнего этажа. Значит, пора снова выбираться в общество людей — братьев наших меньших.

Я вытащил записную книжку, выбрал наиболее интересные телефоны однокурсников, одноклассников, товарищей по разным работам, напомнил им о том, что существую на свете. Разорванные социальные связи я сплетал с удовольствием. Больше я не был замученным клерком. У меня появилось свободное время.

И однажды произошло неизбежное. Мы сидели в подвальчике, пили светлое нефильтрованное. Часы пробили полночь, с последним их ударом лестница заскрипела, и, как полагается, по ней стала спускаться фея, толстая и в деловом костюме розового цвета. Она поведала нам, что каждый человек имеет право на отдых, рабочий день персонала закончился и сейчас снимают кассу. Надо было перебираться… но куда? Кто-то предложил новый татарский ресторан, где подают лучшие в Москве суши, другие варианты тоже рассматривались, однако все они были далекие и ненадежные.

— Погребок, откуда нас гнали, находился в двух шагах от моего жилища. Я решил, что обсуждать еще один проклятый русский вопрос: что все-таки произойдет в стране, когда грохнутся цены на нефть? — можно и у меня дома.

И вот семь или восемь моих друзей входят в магазин "Британская империя", снимают пальто и распределяются по комнатам. Они рассматривают и хвалят каждый предмет из тех, что видят в квартире. Потом кто-то открывает стеклянную дверь и вот уже вся компания топчется на балконе. Время от времени до меня доносился восторженный вопль: значит, очередной гость, ступив на порог курительной комнаты, увидел витрины, украшенные табачными листьями, коробки с гаванскими сигарами и иные игрушки для взрослых богатых детей.

Вместе с Коростылевым и Лешей Суриным я зашел в свой кабинет. Сурин заинтересовался глобусом.

— Тут неправильная Испания. Она ведь другая в жизни.

— Это земной шар по версии семнадцатого века, — объяснил я. — Посмотри, Австралия еще не открыта, вместо нее Terra Incognita.

— Сибирь тоже недоделана, — отметил Сурин с удовлетворением. — Ямала нет и газа. Нет местного начальства, которое надо коррумпировать. Отличная вещь.

— Но бесполезная, — сказал я.

— Но понтярская, — сказал Сурин. — Тебе ведь подарили этот глобус, так? Ребята, я рассказывал, как мы мэру Верхнечальска подарили рыцарские доспехи? Его помощник нам потом объясняет: ребята, вы — наша гордость, вы — интеллектуальный ресурс России, но этикетку все-таки надо было отрезать. Там довольно крупным шрифтом написано — "для дитять среднего школьного возраста". Да, почему "для дитять" — потому что китайцы, конечно, делали.

— Кстати, Сашка, — спросил меня Коростылев негромко, — ты где работаешь?

— Пока нахожусь в вольном полете. Приходят разные предложения, я их рассматриваю.

— То есть ты сейчас вообще ничего не делаешь?

— Как сказать, — спокойно солгал я. — Бывают иногда разовые консультации…

Андрей Ильич Коростылев, которого мы все называли Лешим, при этих словах внимательно посмотрел на меня.

В три часа ночи, когда гости покидали мой дом, Коростылев спросил, часто ли я куда-нибудь выбираюсь. Оценив свои финансовые возможности, я ответил, что невероятно устаю за день и оттого сразу предпочитаю ехать домой. Однако же рад гостям в любое время дня и ночи, так как живу один и порой откровенно скучаю. Потом закрыл за ним дверь, и стал ждать, когда он снова придет ко мне.

Андрей Коростылев, топ-менеджер легендарной российской компании, коллекционировал людей, собирал их вокруг себя. Опытный и умный, он знал, что весь российский бизнес строится на дружеских связях — так, значит, и меня надо было осторожно вовлечь в свою орбиту. Я ничего не сказал о характере своей работы. Он и не настаивал.

Три недели прошло, и за это время он посетил меня дважды.

В первую же пятницу он доставил в "Британскую империю" команду своих друзей, они возвращались из ночного клуба и устроили у меня двухчасовую стоянку. Мужчины пили виски из запасов "Британской империи", женщины говорили о том, как приучать полуторагодовалых детей к овощному пюре и что все-таки она существует — связь человека и Космоса. И, кстати, Леший пришел тогда со своей женой. Невысокая женщина с темными волосами сидела в кресле рядом со статуей гиппопотама. Я смотрел на нее и думал, что есть два человека, которым я обязан своим пребыванием здесь — она и тот неведомый бизнесмен, которому принадлежит салон "Британская империя".

Потом, дней десять спустя, Коростылев явился со своим приятелем. Его звали Эдуард Цыган, родом он был из какой-то страшной, неведомой мне Тмутаракани. Истоки Енисея или Оби, я так толком не понял, где находится тот двухэтажный, зэками построенный городок, откуда он семь лет назад явился в Москву. Молодой, с блестящим английским, без раздумий стремящийся вперед — я знаю этот тип ребят из провинции. Он привел подругу — высокую девицу с поразительными глазами цвета темного металла, она уже успела поиграть в нескольких сериалах. На этот раз, надев костюм от Кромвеля, я отправился вместе с ними на торжественное открытие частной клиники. Ее построил человек, двадцать пять лет назад уехавший в Штаты и теперь вернувшийся к нам вместе с компаньоном-американцем. С ними обоими меня познакомили. Они отнеслись ко мне с большой теплотой, рассчитывая, что я стану им хорошим пациентом. Банкет в честь новой клиники происходил в ресторане, украшенном стеблями бамбука и портретами бритоголовых азиатских людей в набедренных дерюжках. Туда позвали много других будущих хороших пациентов, и с некоторыми из них я успешно пообщался. Был немолодой француз из Пиренеев: мы с ним вели более или менее осмысленный разговор о России и ее странных свойствах. Потом я заговорил с ним про его родной напиток арманьяк, про то, как подходит он к сигарам (скуки ради изучил альбом, лежавший у меня в курительной комнате). Он очень обрадовался, пригласил меня на открытие своей винной лавочки и долго всем вокруг хвалил мои интеллект и знания.

Время от времени я попадал на дачу к Коростылеву или же Цыган звал меня в ресторан, где собирались многие его друзья. Иные пришли в бизнес из университетов, у других были странные и опасные биографии. Второй и третий эшелон российской деловой элиты, имена этих людей ничего не говорили широкой публике, и Путин никогда не звал их в Кремль на встречу. Со спокойной и равнодушной доброжелательностью они оценили меня как своего, да сам я себя ни самозванцем, ни чужаком в этом новом кругу не чувствовал. Довольно хорошо я представлял себе повседневное существование таких людей и ничего неожиданного не обнаружил. Может быть, здесь было меньше уверенности, чем я предполагал.

Жизнь их была одновременно и богата событиями, и крайне однообразна. Иногда за неделю им доводилось побывать в двух или трех странах — но в каждом городе мира существовало лишь несколько точек, между которыми они передвигались: VIP-залы аэропортов, номер люкс в отеле, переговорная комната в том же отеле и еще один или два самых дорогих ночных клуба. Случайно соскользнув с этого маршрута, они становились беспомощными, как потерявшиеся дети. Перед одной из поездок Эдуарда секретарша, перепутав даты, не на то число заказала ему отель. Приехав, он вынужден был куда-то селить себя сам и ухитрился в весьма приличном европейском городе разыскать себе настоящий бомжатник, где по ванной бегали тараканы. Завтрака там и вовсе не полагалось, так что российский гость вынужден был ждать до полудня, когда открывал двери известный ему ресторан, отмеченный звездами Мишлен. О существовании в той же Европе недорогих кафе, рынков, где продают сыры и паштеты, кондитерских, где в углу стоят несколько столиков и можно взять горячую булку и чашку кофе, он не догадывался. Очень удивился, когда я рассказал ему, что такое существует на свете.

Мне было известно, что его, вместе с двумя маленькими сестрами, воспитывала мать, после того как отец, шофер-дальнобойщик, двадцать пять лет назад разбился в одном из рейсов. Но так сложилась его жизнь, что, кроме российской провинции времен своего детства и нынешних VIP-реалий, он не знал ничего в жизни, а если и знал, то забыл.

Кстати, я не сомневался, что девицу, виновную в ошибке с отелем, постигнет страшная кара. Но, вернувшись, Эдуард об этой истории и не вспомнил. Отчасти из-за того, что не было времени, отчасти — из-за глубокой природной уверенности, что секретарши, шоферы, курьеры и прочие персонажи — это люди настолько иной породы, настолько не равные ему, что даже и бессмысленно от них что-то серьезно требовать.

Самую худшую черту российского человека Эдуард и его друзья унаследовали в полной мере — к собственной жизни они относились с легкомыслием ребенка, который бросает в угол игрушку. Достаточно было посмотреть, как любой из них, сильно выпив, садился за руль и демонстрировал, что его "лексус" за пять с половиной секунд разгоняется до сотни километров.

Они с подозрением и недоверием относились к окружающему миру, зная, что каждую минуту их захотят обмануть, — тем более, что часто они видели, как опасения эти оправдывались. Эдуарду по его делам иногда приходилось посещать Италию. Многие, кто знал эту страну, хвалили ему Флоренцию, Милан, Геную, давая понять, что эти города красивее и лучше чем, например, Сургут. Так что же? Оказавшись во Флоренции в два часа ночи, он не отыскал для себя ни ресторана, ни хорошего ночного клуба — все темно, недружественно и закрыто. Какая разница с тем же Сургутом — там, когда он праздновал свой день рождения и в четыре часа утра всей компании пришла в голову мысль отправиться в тайгу на рыбалку, ради них с соседней военной базы поднимали в воздух вертолет и он уже заранее был заправлен двумя ящиками виски.

Представления людей его круга о том, как устроен мир, в особенности — западное общество, отличались такой сумбурностью и наивностью, что можно было заплакать. Жульнические политологические книжки, откровения конспирологов — все их не миновало и не прошло даром. Один из его деловых партнеров — заехавший в столицу очень дельный бизнесмен, удачно занимавшийся строительством где-то за Енисеем, — узнав, что лет пять назад я побывал на Мальте, необыкновенно обрадовался и попросил, чтобы я установил ему контакт с мальтийскими рыцарями. Когда-то он что-то прочитал или услышал… в общем, в его мозг были вложены знания о том, что тайные ячейки Мальтийского ордена до сих пор руководят Европой. Демократические институты, систему выборов тот сибирский строитель, конечно, считал всемирным обманом. Но при этом он понимал, что кому-то должна же реально принадлежать власть — и оттого сразу поверил в этих рыцарей. Собираясь вкладываться в европейский бизнес, он все порывался найти Великого Магистра и установить с ним неформальные связи.

Что до России — ни один оппозиционер или правозащитник с таким презрением не говорил о власти в стране. Любой представитель государства в их глазах был ничтожество и вор — это являлось для них такой же истиной, как то, что футболист — это человек, который бегает по полю за мячом, а певцу свойственно петь. Кирилл Гальцев, один из приятелей Эдуарда, однажды явился в костюме садо-мазо на маскарад в лучшем клубе одного северного промышленного города, заметил в углу депутата краевой Думы, тотчас поймал, нацепил на него ошейник, привязал ремень и заставил ходить рядом, изображая собаку… Но в то же время и Кирилл, и Эдуард давно сработались с этой властью и не стремились ее менять на другую — совершенно не представляя тем более, какую они желали бы вместо нее.

Я понимал: наверное, эти люди — лучшее, что есть в стране. Оттого мне было всех жаль — и страну, да и их тоже.

13

Это случилось уже весною, теплым мартовским утром. Как обычно, Мстислав Романович Морохов покинул квартиру, шагнул в пустой коридор, где никакой сосед не мог попасться навстречу, миновал дружелюбные мозаики на блестящих стенах, вошел в лифт. Стеклянная кабина, опустившись на несколько метров, вдруг замерла без скрежета, без малейшего шума. В этом была какая-то мягкая непреклонность — так интеллигентный человек, чьим терпением мы злоупотребляли, вежливо дает понять, что больше на него рассчитывать не стоит. Вот и лифт, очевидно, решил, что уже слишком много раз таскал жильца с двадцать седьмого этажа на первый. Морохов достал мобильный телефон, набрал номер консьержа — и долго слушал длинные гудки. Значит, электричество отключили во всем доме.

Понемногу белая арена двора стала заполняться аборигенами его острова. Каждый из них исполнял один и тот же ритуал в честь Мстислава Романовича: спускался по сизым ступеням, поднимал голову и так замирал навсегда. На любой из этих физиономий, без сомнения, сейчас нарисованы удовольствие и восторг. И можно представить, как отлично это смотрится с земли — внутри стеклянного треугольного стакана шевелится небольшой черный человек… Одна из фигур подняла вверх ладони, и стала покачиваться, подняв голову. Чем он занимается там внизу? Решил помолиться Богу? Нет, ему пришла в голову чудесная мысль информировать хозяина словесно, притом что на вершину, где тот завис, ни единый звук вскарабкаться не сможет. Остается лишь сидеть здесь и ждать, пока эти неандертальцы возьмут в руки орудия труда.

Налетел ветер, сильный, наверное, очень влажный, взвыл и обвил кабину, сотрясая ее стекла. Кажется, будь он лишь немного сильнее — и вся башня «Мадагаскара» разломится, как старое дерево. Морохов снова взглянул вниз. Теперь по снегу была прочерчена черная линия, она дрогнула, чуть сдвинулась… Это там внизу тянут кабель. Между тем бесследно уходило хорошее утреннее время. Можно попытаться сесть в этой камере на пол, но длинные его конечности не могут толком разместиться. Тогда он опустился на одно колено, на другом утвердил колеблющийся ноутбук, открыл его и вошел в свою почту. Но это утро решило быть абсурдным и бредовым. Вот первая строка в первом же письме, встретившая его:

“Собака беспородная. Шесть штук. Цена за единицу — 600 рублей”.

Он решил покупать новые станки для фабрики имени коммуниста Хорина и взять под сделку кредит.

В Донницы было отправлено задание: свести имущество в единый список, чтобы хозяин в Москве мог выбрать, какие именно ценности предлагать банку в качестве залога. Незатейливые и честные его сотрудники решили перечислять все строго по порядку. Поэтому первым делом они внесли в перечень сторожевых псов, всегда лежавших около ворот.

“Собака беспородная. Шесть штук. Цена за единицу 600 рублей”.

Он отправил на фабрику энергичное, из четырех строк письмо и в эту минуту понял, что некто находится вблизи него. Поднял глаза: напротив в небе висела ворона и шевелила медленно крыльями. Она была большая и неравномерная: хвост с одного края выдран наполовину, на правом крыле основательно прополоты перья. Взгляд скептический, спокойный, смелый. Хотел бы он почаще встречать людей с таким взглядом. Мстислав помахал рукой, тут же решил, что она испугается и улетит, но птица осталась на месте. Только тогда он сообразил, что ворона не видит его. Стены лифта прозрачны для того, кто внутри, но снаружи они зеркальные. И никто во всем районе не удивляется человеку в стеклянной коробке, а просто наблюдает, как висит блестящая призма между землей и небом, уже на территории неба.

К удивлению птицы, треугольный стакан сдвинулся с места и медленно начал скользить вниз, пока не опустился на заснеженный стол. Дверь лифта открылась, Мстислав Романович оказался в холле. Почти в полном составе подданные выстроились там, встречая его, словно вернувшегося из изгнания президента. На его пути появилось плоское бурое лицо электрика, он явно собирался оправдаться (или, наоборот, доложить, как славно поработал). Морохов пошел прямо на него, тот шарахнулся, его физиономия все-таки отразила какое-то смятение. Мстислава Романовича подобные истории всегда приводили в состояние абсолютного бешенства. Сказать вечером Ибрагиму, что надо просеять всех придурков, обслуживающих дом и нанять персонал, который будет вменяем…. Морохов все продолжал думать об этом, тем временем его машина застыла в сковавшей проспект протяженной пробке и нашла успокоение рядом с продуктовым ларьком. Из стеклянных дверей жители Москвы выносили батоны хлеба и сосиски. У входа росла короткая пальма, вкопанная в асфальт, залитая бетоном и окруженная обледеневшими валунами. Пластиковые синие ее листья вытягивались и дрожали на ветру.

В середине дня в его программе значился ресторан “Айоли”, где уже был заказан отдельный кабинет, задернутый занавеской с изображением солнца и женщин. Там Морохов ждал нового друга и партнера — Валерия Вервикова, мэра города Донницы.

Три десятилетия назад при фабрике, что теперь принадлежала Морохову, завели бассейн, от которого теперь не было никакой возможности отцепиться. На дне черепки битого кафеля, по стенам извивается ржавчина, ремонт будет стоить бешеных денег, но это наследство называется социальным объектом, и по закону его нельзя продать или просто заколотить. Юристы Морохова отыскали интеллектуально красивое решение задачи — подарить бассейн городу. Телефонный звонок в Донницы: “Могу ли я поговорить с господином Вервиковым?…Валерий Степанович, я узнал о вашем будущем визите в Москву, позвольте считать вас своим гостем. Мне известно, что обычно вы останавливаетесь в гостинице “Россия”, но не выбрать ли на это раз “Шератон”? Мой секретарь прямо сейчас закажет номер… Открылся новый ресторан высокой французской кухни, некоторым она нравится, некоторым — нет, но один раз попробовать нужно… ” В отдельном кабинете “Айоли” мэру объяснили необходимость перевода бассейна с ведомственного бюджета на городской. Московский друг подарил созданный его дизайнерами VIP-ежедневник, в боковой кармашек которого был аккуратно заправлен конверт с десятью тысячами долларов. Такими вещами Мстислав Романович всегда занимался лично, не одобряя посредников.

И вот интересная тенденция. После того как деньги приняты, представитель государства сразу же пускается в многословные похвалы только что совершенному поступку. “Что же, Слава, большое дело мы сейчас сделали. Посмотрите, ведь все развалено, от Владивостока до Калининграда, при Сталине расстреливали бы за такое… А вы по-другому поступаете, трудитесь ради города. Значит, возрождается государство, если у деловых людей появляется социальный подход… ” Объяснит ли кто-нибудь, зачем это нужно? Может быть, это наивная игра ради уважения к самому себе? Ты сделаешь вид, что поверишь в мою честность, а я сделаю вид, что поверю в твою. А может быть, деньги действуют как полбутылки водки, приводя в благостное настроение и вызывая желание говорить любые, пусть даже самые бредовые комплименты? Или же все гораздо проще: это детская отмазка на случай, если разговор пишут? Как бы там ни было, таинственный механизм внутри Вервикова никак не хотел войти в режим затухания. Но вот пружина докрутилась до конца, они распрощались, и мэр был увезен прочь в такси представительского уровня, которое вызвал ему владелец донницкой фабрики.

Завершив это неправедное дело, Морохов почувствовал некоторую тоску, как всегда после общения с аналогичными государственными людьми большого или малого калибра. Наступал вечер пятницы. Что, если просто поехать домой?

Уже в “Мадагаскаре” он с удовольствием расположился на диване, рядом на столике разместил кофе и коньяк… Вероятно, в газете города Донницы появится заметка про бескорыстный дар предпринимателя городу. А теперь, не торопясь, решим, что будет интереснее: поставить фильм или наконец-то вытащить с полки книгу о храмах Индии, привезенную с Гоа.

И тут снова мягко выключился свет.

Все исчезло вокруг него. За окном бледнели и исчезали зеленые и лиловые ленты заката. От стоявшего на столе кальяна осталась половинка, что была ближе к окну, темная же часть, обращенная в комнату, растворилась. Морохову пришлось бродить по квартире, населенной незнакомыми многоугольными предметами: они неожиданно выныривали, чтобы на них можно было наткнуться ногой или локтем. Жилец решил позвонить вниз, узнать, долго ли это будет продолжаться. Но, как и утром, телефоны молчали.

На этот раз через четверть часа свет не зажегся. Там, внизу, электрики сейчас перебирают провода своими кривыми и сонными пальцами. Другого выхода нет, надо спуститься и ребят взбодрить. Но обе башни плавают в темноте, а карманным фонариком он не обзавелся. Стоп, у него же есть его собственная голова! Как можно было забыть о ней? А между тем этот громоздкий предмет совершенно точно перебрался в “Мадагаскар” вместе с другими вещами, ценными или ненужными.

Эта голова появилась у Мстислава Романовича к тридцатипятилетию. Изнемогавшие в поисках подарка друзья отыскали лавочку, где на заказ лили фигурные свечи. Мастерам предоставили несколько фотографий юбиляра, и те создали его восковой бюст в натуральную величину. Эту свою копию Морохов тогда рассматривал с подозрением — ее сомкнутые губы и устремленный вперед взгляд свидетельствовали, что она знает что-то, ему недоступное. Толстый хлопковый фитиль торчал из макушки. Мстислав Романович никогда не зажигал свою голову, на его старой квартире она быстро нашла место на антресолях, а здесь отправилась в почетную ссылку на верхние полки большого шкафа.

До этого шкафа он добрался, отворил дверцы, на ощупь нашел круглый шершавый объект, извлек его наружу. Пошел в кухню, поставил на стол, поджег. Кухня мгновенно оживилась. Что ж, с этим факелом можно идти вниз. Стеклянные панели откликались и умножали его изображение. Он вышел за пределы своей квартиры и закрыл за собой дверь. Где здесь лестница? В жизни по ней не ходил. Очередная сумасшедшая мозаика с изображением каких-то солнечных протуберанцев метнулась ему навстречу.

Приходилось ли вам спускаться по лестнице с собственной горящей головой в руках? Стоит сказать, что это крайне неудобно. Целесообразнее всего держать ее сзади за шею, но у Морохова быстро заболели пальцы. Зато горела она хорошо и ровно. Дорога вниз была бесконечна: двадцать шестой этаж, двадцать третий… появится когда-нибудь двадцатый или нет?.. Как будто спускаешься в глубокий колодец, ввинчиваешь себя в сырую землю. Площадка между пятнадцатым и четырнадцатым этажами — отмечаем ее как середину пути. Надо все время перекладывать свечу из руки в руку, так проще. Неужели и его собственная голова такая же тяжелая? Вот, наконец, десятый. Тут он отдохнул несколько минут, поставив свечу перед собой на подоконник и глядя ей в глаза. Свет интересно распределялся по воску: шея и подбородок были каменно темны, зато верхняя часть сделалась полупрозрачной и светилась, словно матовое стекло.

Свеча стоит на фоне окна, и заснеженное поле расстилается за ушами воскового Морохова. Сбоку видны окна пятиэтажки, они-то освещены. Там, наверное, в тесных кухнях сидят люди, едят вареную картошку, пьют водку. Среди них может быть и мадагаскарский электрик, это очень правдоподобно… Так, хватит, спускаемся вниз. Вот второй этаж, вот последняя лестничная площадка между этажами, последняя бережно выложенная на стене мозаичная планета. Наконец, табличка с номером “1” над стеклянной дверью. Эту дверь Мстислав Романович толкнул, она, открывшись, вздрогнула и зазвенела.

Ни разу раньше не пользовался лестницей и совершенно не представлял, куда она выходит. В какой части “Мадагаскара” ему теперь довелось очутиться? И справа, и слева в темноту уходит длинный коридор без каких-либо опознавательных знаков. Жилец дома наугад выбирает направление, по пути его свеча вытаскивает из тьмы одинаковые блестящие плоскости полированного гранита. Потом дорога решает изогнуться, он явно идет по окружности. Теперь местность ему кажется знакомой, он догадывается, куда попал — неподалеку расположены дорожки для боулинга. И где-то в этих краях напали на его Алену. Так оно и есть: вот место, где отодран кронштейн от стены. Значит, это район вблизи каминного зала. Через несколько метров из темноты выползут очертания его торжественного портала.

Морохов быстро пошел вперед, но, должно быть, пропустил поворот или вообще свернул не туда. Коридор закончился непредвиденной и неизвестной развилкой. Куда теперь? Наугад пошел влево, и тут очень близко послышались шаги. Кто-то осторожно шел по коридору ему навстречу.

Пусть этот неизвестный служитель “Мадагаскара” выведет его к фонтану, и прекратится, наконец, бессмысленное одинокое кружение. Человек находился уже совсем близко, шаги его сделались осторожнее — и вдруг стихли. Морохов вышел из-за поворота. Его свеча мгновенно осветила того, кто шел к нему.

Это был незнакомый смуглый мужчина с короткой бородой, в белой чалме и в рубашке, перевязанной веревкой. Увидев Морохова с горящей его головой, он закричал от ужаса и бросился бежать.

Морохов побежал за ним. На руку ему плеснул горячий воск, но не было времени на это отвлекаться. В жизни он не испытывал такого азарта. Тот, за кем гнались, был молод, бежал быстрее, к тому же Морохов боялся нечаянно погасить свечу. Крупная круглая серьга в ухе у того человека, в темноте она поблескивает. Дальше виден тупик в конце коридора, и здесь надо загнать его в угол… Но в стене обнаружилась дверь, гость нырнул туда. Морохов последовал за ним.

Тут свеча его все же погасла. Одновременно что-то каменное прыгнуло под ноги… ступенька. Мстислав едва не упал, схватился за перила, достал зажигалку и снова зажег свечу. Она осветила узкое, совершенно неизвестное пространство: железные перила, плафоны в пятнах краски. “Это пожарная лестница”, — догадался он. На стене выцарапана надпись гвоздем по белому мелу: “Воронеж — лучший город Земли! Света, Надя, Олеся — штукотурщицы. Январь 2001”. Наверху слышны слабеющие шаги, надо следовать за ними. Сил бежать уже не было, поэтому Мстислав Романович шел быстрым шагом, но и тому, кого он преследовал, нелегко давалась эта погоня. Как будет отлично поймать его! Другая оборванная надпись на белой стене черным фломастером: “Скажи Ибрагиму — ключи… ”

Тут ему показалось, что шаги на лестнице стихли. Поднялся вверх еще на несколько пролетов… Перед ним дверь, выходящая в коридор уже неведомо какого этажа. Она распахнута, еще дрожит и, следовательно, призрак ей воспользовался. Беглец и преследователь вновь переходят в господскую часть “Мадагаскара”, их ноги ступают по ковру. По обе стороны, как несущие караул солдаты, выстроились двери квартир, где никто никогда не жил. Морохову показалось, что впереди он видит движение смутной тени. Поворот. Впереди — темный провал коридора, справа — высокая двустворчатая дверь. Надо выбирать. Идет направо к двери, открывает ее…

И тут он увидел, как к нему тянется множество рук — все маленькие, темные, окостеневшие. На его исключительное счастье в эту секунду зажегся свет, хоть и какой-то уцененный, желтоватый.

Морохов обнаружил себя на галерее. За широкими окнами переваливалась с тучи на тучу огромная белая луна. Вдоль стены рядами стояли крашенные под бронзу статуи — девицы в длинных юбках, с зонтиками и собачками, какие-то, наверное, аристократки, извивались в кокетливых позах. Человек исчез, и не было шансов найти его. Мстислав Романович взглянул на свою голову. Она догорела до середины, края ее были неровными: еще возвышались уши, да кусочек носа стойко держался на тонкой восковой перемычке. Морохов машинально отломил его и опустил в середину, в горячий жидкий воск. Все было очень спокойно и тихо.

Но какой странный был у него вид! Словно из пещеры Бен Ладена или Али Бабы. Здесь что, сместились временные пласты и между лестницей и залом для боулинга завелся обрывок одиннадцатого века? Теоретически, привидение не должно бояться живого человека. И как оно умудрилось в таких условиях зародиться? “Мадагаскар” слишком молод для таких затей. На его месте даже кладбища не было, а лишь пятиэтажки и небольшая свалка. Подобные объекты не могут генерировать призраков, или же призраки эти должны выглядеть совсем по-другому. В одеянии из рваных газет семидесятых годов, с сигаретой “Космос” в зубах…

Так рассуждал Морохов, постепенно понимая, что теперь ему уже очень страшно. За тем человеком он гнался, как гончая за добычей. Но цель растворилась в темном пространстве, и теперь его окружила и поймала абсолютная тишина. Кокетливые истуканы, стеклянные стены, в конце галереи виден кусок коридора с неизбежной мозаикой. Быть может, теперь кто-то уже начал охотиться за ним. Не хотелось и думать, что свет снова может погаснуть.

Но он становился все ярче и, наконец, полностью восстановился. Без приключений удалось добраться до квартиры. Открывая дверь, жилец услышал, как кричит и в истерике колотится о стол мобильник. Взял его.

— Мстислав Романович, с вами говорят из управления полиграфкомбината в Кунальдыме. Ночью произошла авария. Разрыв коллектора рядом с первым цехом. Мы боимся, что придется останавливать производство. На месте — аварийные бригады МЧС, но пока не удается перекрыть воду, она подтапливает соседние дома и ремонтные мастерские маргариновой фабрики. Уже прибыли из прокуратуры, и приехал заместитель губернатора Семен Трофимович Деревянко. Разрыв произошел в зоне ответственности города, но вы понимаете, ведь все равно начался наезд на нас.

Последним ночным рейсом он улетел в Сибирь и не вылезал оттуда почти месяц. Склонил местные коммунальные службы быстро подписать с ним договор об отсутствии претензий. Вознаградил их тем, что взял на себя обслуживание той несчастной коллекторной станции. Обратил внимание на пустырь недалеко от комбината и нашел способ его прибрать. Дал два интервью местному телевидению. С главой городского Пенсионного фонда сыграл партию в бильярд на месячный бюджет его ведомства. Все завершилось как надо, но слишком много сил отобрало у него великое кунальдымское урегулирование. Он позвонил своему помощнику, велел доставить из Москвы загранпаспорт и договор с турфирмой; затем был перелет через оставшуюся часть Азии, пять дней в Бирме и неделя в Таиланде, в отеле на сваях у побережья острова Краби.

Только в конце апреля он вернулся в “Мадагаскар”. Утро, почти уже летнее, плавало в солнце. Морохова встретила половина его головы, выгоревшая, похожая на чашу, из ее пыльной середины торчал черный обрубок фитиля. Вся история казалась такой далекой, серой, смутной и почти исчезающей в сознании — как снег, который всюду лежал тогда, а сейчас растаял.

Остаток свечи был возвращен в шкаф, и дверцы шкафа закрыты.

14

Страницы из дневника Александра Л., написанные им во время двухдневной презентации загородного отеля “Сенатор-Club”, рядом с зеркалом, в котором отражаются Элтон Джон и Памела Андерсон, приехавшие на церемонию торжественного открытия.

…Постепенно, не прилагая к этому никаких усилий, я стремительно стал входить в некое новое сообщество. Как шарик для пинг-понга, который уронили со стола, он несколько раз подскакивает на месте, потом прыгает со ступенек дачной террасы, катится, набирая скорость, и неизвестно где остановится — так же в новом направлении устремилась и моя жизнь. Меня зачислили в молодые богатые жители столицы, я стал именно тем вожделенным персонажем, за которым гоняются издатели глянцевых журналов, владельцы бутиков, автосалонов, фитнес-центров. Редок и ценен был я, за мной стоило поохотиться, и в азарте этой погони не оставалось времени выяснять, чем, собственно, зарабатывает на жизнь будущий трофей. Люди в хороших костюмах и с тщательным загаром подходили ко мне, начиная разговор о чем угодно, чтобы с неумолимой непринужденностью вручить мне свой прайс-лист или каталог.

Мои занятия и источник доходов оставались для всех неясными. Мне показалось целесообразным прибегнуть к какой-нибудь одной короткой фразе, которая, как рекламный слоган, навсегда связалась бы с неясной моей персоной. Всем и повсюду я стал объяснять, что у меня биологическое образование и это очень помогло мне в жизни, хотя я до сих пор жалею, что полностью не посвятил себя науке.

Это был грамотный и хороший ход, всех удовлетворивший. Рассуждения о том, что Александр Л. — несостоявшийся ученый, избавляли от необходимости размышлять, кто он, собственно, этот Александр Л. Что до моей нынешней работы — все считали меня приятелем и партнером Коростылева, который и сам не знал, кто я таков. Но он держал меня при себе, ожидая от меня пользы…

Мир мужчин, с которыми я общался, был ясен для меня, как три копейки. Но девушек я как-то не понимал и совсем не улавливал, как завязывать с ними отношения. Помню одну вечеринку — открытие галереи магазинов, куда я не мог не пойти: так изощренно и отчаянно меня зазывали. Вдруг толпа расступилась, и фотографы выскочили вперед. Оказалось, что нас посетила знаменитая владелица дизайнерского ателье. По происхождению русская, жизнь свою она делила между Москвой, Флоренцией и Парижем. Недавно именно ей выпала миссия оформлять пентхауз для одного из российских олигархов (тогда это слово, пусть поблекшее и увядшее, все еще было в ходу).

Сама она шла впереди — короткая, широкая, немыслимо старая, напоминавшая те коряги, из которых мебельные мастера создают табуретки для загородных коттеджей. Она привела свою команду, и это было похоже на шествие матрешек оттого, что ее помощницы (или заместительницы, или секретари) четко распределились по возрасту, в порядке убывания. Сразу за хозяйкой шагала тетка помоложе — было ей около пятидесяти, огромная зеленая роза колыхалась на ее воротнике. Той, что шла третьим номером, исполнилось, должно быть, лет тридцать восемь, она была сухая, ухоженная, с породистыми, точеными ногами. И потом появилась последняя. Невероятно юная, она шла, ни на кого не глядя, опустив длинные ресницы на орехового цвета глаза. На ней был строгий коричневый брючный костюм. Ее русые волосы, длинные и прямые, падали на спину и, как сияющий шелковый занавес, колыхались в такт шагам.

С ней я решил завязать знакомство, но сразу же потерял из виду и долго разыскивал. Во время поисков на моем пути встретился магазин подарков, там я увидел отличную вещь. Небольшая корзина с синими цветами на высоких стеблях, все сплетено из стекла, фантастически здорово сделано, на цветах сидят белые и фиолетовые попугаи, также стеклянные. Вот это надо купить для нее, причем купить немедленно, сейчас… Потом подвести к витрине, сказать: "Это — ваше". По-моему, удачный ход, пусть и слегка понтярский. Я легко отдал двести долларов, велел оставить свое приобретение на витрине и отправился искать будущую владелицу.

Нашел я ее лишь в конце вечера, случайно. В углу дальнего, безлюдного коридора, прислонившись к двери с табличкой "Только для персонала", она самозабвенно целовалась с другой девицей, запрокидывала ей голову и ладонями стискивала плечи. Их ноги наступали на сваленные у стены коробки, скользили на обрывках картона, давили пустые пластиковые стаканчики. Я прошел мимо девушек, но они меня не заметили.

Вернулся обратно. Снаружи, за зеркальными стеклами, остановились еще машины, оттуда вышла группа гостей. Двое из них, судя по всему, особенно важны. Прочие держатся чуть позади и поодаль, и я вдруг увидел, что один из них — Герасим Линников. Спутники его двигались так стремительно, что Герасим не успел ни поприветствовать меня, ни даже толком удивиться. Их путь лежал в главный зал, где были накрыты столы, но на входе они встретились с другой компанией, как раз покидавшей это место. Серьезные господа приступили к ритуалу приветствий. Линников, как менее значимый, топтался рядом, я тем временем рассматривал его.

Да, это был явный Герасим, но сильно изменившийся. Я запомнил его элегантным, циничным и самодостаточным барином. Теперь основатель Клуба традиционных ценностей весь как бы подобрался, черты его лица заострились и сделались заурядными, как лезвие кухонного ножа. Сам он сделался более целенаправленным и беспокойным. Был похож уже не на барина, а на его легавую собаку.

И все-таки мне надо было что-то решать с подарком. Хорошо, пусть эти попугаи поживут у меня дома до более удачного дня, только мне лень и скучно тащить их сегодня с собой. Служительницы в лавочке сказали, что, конечно же, завтра служба доставки привезет покупку в мою квартиру. Я был огорчен, и оттого меня покинула всякая осторожность. Я громко сообщил свой домашний адрес. Мне дали бланк, и я написал его — отчетливо, крупными буквами.

Гости уходили. Я сам совершил последний обход разоренного зала. И вот, обернувшись, увидел, что Герасим Линников, вытянув шею, внимательно разглядывает карточку с моим адресом и, кажется, даже шевелит от удивления губами.

Все чаще теперь я уходил вечерами, иногда их проводил в компании, иногда — один. Повадился заглядывать в модный новый клуб, расположенный в старом московском подвале, который понтовые декораторы предложили считать подземельем индийской крепости. В один из вечеров я направился туда, развлечения ради приземлился за стол к двум молоденьким девушкам, принялся бесцельно за ними ухаживать и поить глинтвейном. По количеству и качеству ума они напоминали цветы, хотелось заказать бутылку воды и полить их — как поливают клумбу. Кругом было накурено и жарко, официанты волокли кальяны, на танцполе тяжело топали. Свалив, наконец, оттуда, на Садовом кольце я изловил себе машину. У водителя над ветровым стеклом болталась картонная лиловая елочка, источавшая аромат самого лучшего технического лимонада. Этот запах раздражал меня, я открыл окно — струи ледяного, влажного воздуха тут же расползлись по салону, обняли меня за уши, затылок и шею.

Потом среди ночи я проснулся, точнее, вышел из сна, как выходят из остановившегося поезда. Было ясно, что наступают какие-то большие неприятности.

Вся действительность вокруг состояла из нечетких серых обрывков. Меня знобило, на горло изнутри словно надели железное кольцо. Сел в кровати, подтянул к себе ноги. Над моей головой простирал крылья прикованный над ложем орел, бронзовый в оригинале, но черный в этой темноте. "Символ императорского величия и военных побед, излюбленное украшение парадных апартаментов в эпоху ампира", — как рассказывал об этой птице каталог. Мне в глаза, как прожектор, светила неподвижная зеленая луна. Убежать от них двоих было нельзя, и я спрятался, завернувшись в одеяло.

И вот пришел белый день. За остаток ночи вирусы надо мной хорошо поработали — весь я словно был распилен на части. Раньше не задумывался о том, что могу заболеть, и вот в жилище нет даже градусника, а между тем было бы интересно узнать — доползла ли температура до тридцати девяти. Я стал собираться с силами, чтобы вынуть себя из кровати, и через пятьдесят минут осуществил свое намерение. Воздух словно состоял из мягких горячих валиков, приходилось пробираться, осторожно их раздвигая. Добрался до кухни, сделал себе горячего чаю, сел за стол и попытался наладить какие-то разумные отношения с окружающим миром. Но мир не шел на компромиссы со мной. Каждое движение было мучительным — при одной смысли, что надо взять со стола ложку и размешать в чае сахар, начинала болеть голова.

Сейчас надо правильно собой распорядиться. Позвонить и вызвать сюда мою маму? Она привезет лекарства и начнет меня лечить. Но в таком состоянии у меня физически не найдется сил изобрести пригодную для использования историю о том, откуда я вдруг взялся в этой квартире. Другой вариант — прямо к подъезду заказать такси, чтобы железная коробка два часа волокла меня через Москву и ее окрестности в милый Электрогорск. Никуда не хочу уезжать. Но, похоже, придется.

Тут новая мысль понемногу стала возникать в моем сознании. Общительный Михаил Федорович с нижнего этажа. Пенсионер, и делать ему, в общем, нечего. Вот для него занятие и полезное, и нетрудное, и увлекательное — помочь соседу. Совершив путешествие в кабинет, я взял лист бумаги (чересчур пафосный, с водяными знаками, серебряным обрезом, но ничего, сойдет) и нацарапал перечень всего, что мне было необходимо. Положенный набор лекарств, а также молоко, мед, какая-нибудь замороженная пища быстрого приготовления, хлеб, вино. Градусник, наконец. Надо будет потом отблагодарить старика. Притащу ему бутылку коньяку и каких-нибудь деликатесов из гастрономического бутика.

Точно рассчитав свои силы, я доковылял два пролета вниз, нажал на кнопку звонка. Сейчас окажется, что какое-нибудь дело вытащило его на улицу… Нет, слышны шаги. Тут же дверь открылась.

— Михаил Федорович, я не очень хорошо себя чувствую, — быстро сообщил я ему, пока он уже звал меня присесть, зайти, поговорить, закусить… В его руки вложил деньги и список того, что надо было купить.

— Так, мигом! — откликнулся он, сразу повеселев, потом убежал в комнату переодеться, между тем как я остался в колышущемся сером водовороте. Его прихожая была полна обуви: великое множество раздавленных тапок, ботинки разного цвета и степени изношенности, древняя кеда без шнурков, даже валенки, заткнутые за зеркало. Мне показалось, что все они, снявшись с якоря, начинают неторопливо двигаться на меня, перестраиваясь в линию для атаки.

Я оттранспортировал себя в квартиру, дверь оставил открытой. Пусть является кто угодно, хоть воры, хоть Михаил Федорович, мне все равно. Добрался до спальни, прилег на несколько минут.

Когда проснулся, за окнами уже темнело. Дошел до кухни, смутно понял, что теперь здесь что-то не так. Сообразил, в чем дело, — на плите стояла кастрюля, место которой было в шкафу. Поднял крышку — внутри был еще теплый бульон, в нем плавала курица. Все это относилось к области чудес. Суп я, однако же, с удовольствием съел. Все продукты из моего списка были куплены и находились в холодильнике или в шкафах. На столике лежали лекарства и сам этот список. На обратной стороне листка было написано:

"Если понадобится что-то еще, звоните. Я не считаю это для себя беспокойством". Дальше крупными цифрами был написан номер телефона.

Но некрасиво было бы и дальше напрягать старика. Через Интернет я нашел службу доставки обедов, и ее курьеры каждый день привозили мне несложную еду. Следующие семь однообразных, скучных, быстро пролетевших дней мною занималась болезнь. Наконец, я принял прежние очертания и решил, что пора Горчанскому позвонить, выразить благодарность и подтвердить ее каким-нибудь неутомительным поступком. Наиболее разумно — пригласить его посидеть в правильном и простом пивном заведении. Взял оставленный им листок, набрал номер.

— У меня действительно плохо с интеллектом, — сказал я через две секунды после того, как разговор начался. — Как можно было не догадаться, кто именно оставил ту записку.

— Вот это новость! Я сама собиралась позвонить — и вдруг поняла, что у меня нет вашего номера. Ну, пациент скорее жив?

— Почему вы вдруг приехали меня спасать? То есть спасибо, конечно.

Еще бы я могла не приехать. Мой отец мне позвонил, он волновался так, будто вы попали под пулю киллера. Потом я поняла, что случилось, и решила принять участие. Есть вещи, которые женщина должна делать. И в любом случае, мне было любопытно. Через три часа дочь заканчивала уроки танцев, ну так времени оказалось достаточно. Я сбегала в ближайший магазин. Потом прихожу к вам и вижу: дверь в квартиру приоткрыта. Я вас позвала и поняла, что вы спите.

— Просто безобразие. Будить надо было тут же.

— Ну-ну, — сказала она. — Не каждый мужчина любит, чтобы его заставали больного в постели.

— Тогда объясните, что мне теперь делать. Вашего отца я хотел пригласить где-нибудь посидеть — хороший ресторан и все такое. Не знаю, должен ли я вам это предлагать?

— Думаю, что да, — ответила она. — Будет правильно, если вы сами выберете время. У вас много дел, а я свободна.

Мы встретились в тот же день, через два часа. Я посадил ее в такси. Машина медленно катилась мимо старых домов в районе Таганки, там, где Москва словно не решила, то ли это у нее пыльные и заброшенные кварталы центра, то ли уже окраина…Трехэтажные дома, просевший балкон на фасаде, дворик с двумя деревьями и одной скамейкой. Затем нас долго сопровождала длинная стена неинтересного, большого здания. Последняя его дверь была украшена аркой из тесаного камня, рядом висели вывеска "Кафе "Cinecitta" и стилизованный обрывок кинопленки. Тротуар в том месте приподнимался, ко входу вели ступеньки. Сквозь открытые окна я увидел скатерти гранатового цвета, низкие диваны и свечи на столе.

— Вот здесь мы можем остаться, — предложила эта женщина.

— Уверены? Просто есть вариант интереснее. Недавно в центре открылось кафе в стиле хай-тек. Все синее и прозрачное: столы, тарелки, вилки…

— Нет, нам туда, — сказала она с твердостью маленькой девочки, которой понравилась кукла.

Мы вошли в почти пустой зал. Официантка выбрала нам столик у стены, я сел, раскрыл меню. Госпожа Горчанская прилегла на диван и вытянула ноги, скрестив их в щиколотках. Во время первой нашей встречи мне показалось, что она очень высокого роста, но я ошибся — и понял это сейчас, когда она сбросила свои, на высоких каблуках, сапожки. Нам принесли мягкий пестрый плед — я поднялся и аккуратно укутал ей ноги.

На кирпичной стене висел большой экран. Я успел заметить улицы, кажется, Парижа: фонари, кареты, господа в цилиндрах. Старинный черно-белый фильм медленно себе тек с выключенным звуком, и только внизу усердно появлялись желтоватые полоски титров.

— Еще раз хочу сказать спасибо за эту помощь, совершенно неожиданную, — начал я, неловко складывая слова. — Представить, что в современной Москве найдется женщина, которая так вдруг все бросит…

— Это вовсе мне не стоило никакого труда. — Она усмехнулась. — Вы благодарите так, словно я приготовила вам омара. Что может быть проще куриного бульона? И моей заслуги нет совсем. Это мой отец, с его жаждой деятельности. Ему невозможно привыкнуть к жизни на пенсии.

— Кем он был? — сказал я быстро и не подумав. — Так понимаю — рабочим.

Она удивилась настолько, что опустила на стол кожаный томик меню.

— Да что вы, Саша! Разве мог бы рабочий оказаться в такой квартире? Нет, нет. На вас ведь произведет впечатление слово "Камникель"?

— Еще бы. И особенно тот дикий случай, когда председатель совета директоров должен был выехать в Швейцарию. Уже миновал паспортный контроль в Шереметьево, и тут, за пределами государственной границы, к нему подходят два мужика, предъявляют какие-то корочки, говорят: "У нас к вам несколько вопросов", уводят… а потом его тело нашли в подсобке местного ирландского бара. Причем его компания как раз должна была инициировать допэмиссию акций…

— Ну, это недавняя история, — сказала она неодобрительно. — Мои воспоминания совсем другие. Начало восьмидесятых. Тогда отец был назначен ни больше ни меньше как первым секретарем парткома на Камарканском металлургическом комбинате. Те времена вы не помните, но все-таки должны знать, как много это значило. Формовщик литейного участка, так он начинал свою карьеру… да, и правда он был когда-то рабочим. Он показывал мне цех, где когда-то стоял его станок.

— Вы представляете те края? — увлеченно продолжила она, улыбаясь. — Вот утро, меня собирают в школу. День начинается с цифр: на улице температура минус сорок два и ветер пятьдесят метров в секунду. Быстро в машину. Темно, метель за окнами. Справа в этой темноте пятно совсем уже черное, и огни самосвалов по нему ползут — это карьер Волчий Камень, самый большой в мире. Его видно из космоса: так нам в школе рассказывали, чтобы мы гордились. А когда отец возвращался из командировок, я так любила встречать его на вокзале! Ночь, подходят грузовые составы. Лай собак, лязг вагонов. Путевые обходчицы — всегда женщины, замотанные в платки, в варежках, в валенках…

— Рассказывайте дальше, — попросил я Горчанскую. Мне в самом деле было интересно. Я всегда отчего-то испытывал извращенное влечение к этим промгородам в глубинах континента. Нет, мне понятно, что там жуть немыслимая, но все-таки в этом есть величие, пусть совершенно антигуманное… И какой замечательный контраст между рассказами про рельсы, ночь, снег и тем, что я вижу сейчас: темные глаза женщины, свеча на столе, блики этой свечи, скользящие по цепочке на ее шее.

— Да, и свой праздник у нас был, важнее, чем другие в году, День металлурга, — говорила она медленно, задумчиво, с удовольствием. — Я помню, как оркестр играл на площади перед Дворцом культуры. Мы поднимались по ступеням — я с мамой, бабушкой, братом. Отец на сцене вручал почетные грамоты, девочки из школы завидовали мне. А вечером в дом приходили гости, они уходили курить на балкон, огоньки их сигарет светились в темноте. Наше короткое лето, я так его любила. Экскаваторы работали на склонах сопок, они снимали морену, и взрослые объясняли мне, что эти валуны принес ледник. Но я, конечно, придумывала, что там не камни, а люди, которые закутались в блестящие плащи. Посмотрите, — сказала она вдруг с беспокойством, показав на черные и белые тени, которые все занимались своими делами на экране. — Все-таки она не Фредерика любит, а второго, в белом. Но и с ним она не останется, вот увидите.

Меня в очередной раз восхитила эта способность женщин одновременно заниматься несколькими делами. Оказывается, разговаривая со мной, она еще и следила за фильмом.

Я тоже посмотрел на экран, и, совершенно не понимая сюжета, принялся рассматривать титры.

— Мне нужна комната для мадмуазель, ее застал дождь.

Официантка поставила на стол бутылку красного чилийского карменера. Я уже автоматически, ибо был отныне к этому приучен, оценил вино: цвет темно-рубиновый, почти черный, аромат черной смородины и слив, вкус свежий, но простоватый. "Стремительная атака и короткий нос", как сказал бы мой новый знакомый, Кристиан Галль-Буше, российский представитель Международного союза сомелье.

— Почему вы принесли сюда столько цветов, разве кто-то умер?

За соседним столиком шумно принялась устраиваться компания из пяти человек. Один из них все требовал у официантки немедленно стейк по-тагански, ему объяснили, что придется подождать, он сделал вид, будто сейчас зарыдает.

— Да, мадмуазель, и этого человека убили вы. Все, что принадлежит мне, я кладу к вашим ногам.

— А когда мы устраивали походы, то отправлялись в предгорья Сарун-Чалыма. Родители стелили на траве скатерть, разводили костер. За каменной грядой, совсем рядом, был старый Конторский рудник, заброшенный еще с царских времен. Один раз я сбежала туда и в склоне оврага нашла вход в штольню. Еще сохранились остатки деревянных подпорок, которыми крепили свод. Было так тихо и пусто внутри, я пошла вперед — и вдруг мне навстречу выбежала маленькая лисица. Дальше ствол был завален породой, я вернулась, меня ругали. А потом, через год, на старых рудниках убили кого-то там, и тело именно в той штольне попытались спрятать. Мне было так страшно! — сказала она, вдруг приподнявшись и схватив меня за руку. — Мне страшно до сих пор.

— Только при этом вы гордились, что побывали в таком жутком месте.

— Да, и столько еще придумала, когда рассказывала одноклассницам. И шорохи, и как что-то заскрипело и затряслось впереди меня. Но все-таки иногда на каникулы, — продолжила она, иногда чуть растягивая слова, — меня вывозили к дедушке и бабушке, на юг России. Они жили в настоящей деревне, у них были утки, кро-олики, во дворе рос виноград. А родилась я в Петербурге, то есть в Ленинграде, когда отец оканчивал там партийную школу. Правда странно?

Официантка поставила перед нами тяжелые плоские тарелки, оказавшиеся где-то на уровне наших колен, так как мебель в этом заведении была крайне дизайнерской. Наталья, нагнувшись, старательно попыталась изловить кусочек цуккини и пожаловалась:

— Кто придумал такие низкие столы? Это же неудобно…

Ни слова не говоря, никак не объясняя свое поведение, я сел рядом, взял тарелку, вилку и принялся ее кормить. Она покорно ела и только один раз попросила выдавить лимон на кусочек форели. Искоса еще ей удавалось поглядывать на экран, я из вежливости делал то же самое.

— Я хочу, чтобы вы любили меня ради меня самого.

— Вы удивительный человек. Вы богаты, а хотите, чтобы вас любили, как бедняка. А как же бедняки? Будьте разумны, друг мой. Нельзя же отнимать у бедняков последнее…

Уже давно позади нас слышались стук, шелест и разнообразные негромкие голоса. Наконец, обернувшись, я выяснил, что там происходит: на стол, такой же длинный и низкий, что и наш, усадили модель с ногами невероятной протяженности. Прислужница-визажистка продолжала совершенствовать свой объект работы и помахивала кисточками вокруг неподвижного лица, на котором особенно тщательно матовой белой помадой были накрашены губы. Суетились люди, фотограф устанавливал освещение с помощью зонта, раскрытого над головой модели, словно небесный свод.

Вокруг двигался самый, вероятно, здесь главный персонаж — лысый, с длинным лицом и в узком вязаном свитере до колен.

— Давай, бэби! — вяло вскрикивал он. — Общая картина должна нас волновать мыслями о Тибете. Быстрее работаем, Чебурашки!

— Фотосессия для журнала, — сказала Наталья.

— Да, и почему-то кажется, что денег у ребят не в избытке.

Режиссер кому-то кричал в мобильник:

— График очень четкий. Сегодня заканчиваем "Откровения Лхассы". Завтра снимаем "Маньяки Млечного Пути"… Официант, принесите нам что-нибудь хорошее. Принесите нам водочки!

Модель была обернута в белый платок, испещренный красными пятнами, изображавшими, вероятно, кровь. В руки ей вложили букет черных тюльпанов, на самом деле — чернильно-фиолетовых, цвета копеечного молдавского вина.

…А потом, уже в конце восьмидесятых годов, мы приехали в Москву, отец получил работу в министерстве. Все перевезли сюда: тот постамент, нет, монумент, который вы видели в нашей квартире — он всегда находился в его служебных кабинетах, и на стене висела карта страны. Вот так, смотрите, я всегда права. Он бежит за ней, но не сможет догнать карету.

Она подняла голову. Я рассматривал ее шею — длинную, цвета молока, куда добавили капельку кофе.

— Если вы любите старые фильмы, то у меня сейчас возникла идея. В моей квартире, той, где вы уже были, — сказал я, твердо проходя через болото ужасающих и рискованных банальностей, — так вот, я собрал интересную коллекцию старых картин, довольно редких. Предлагаю — еще минут десять мы посидим здесь, потом прогуляемся где-нибудь и заедем ко мне, так, чтобы вы смогли выбрать. Уверен — вы найдете интересные кассеты. Мне кажется, я уже представляю ваши вкусы.

Она улыбнулась удивительным образом — всего лишь чуть отодвинув в сторону край нижней губы.

— Про старое кино… — ответила она очень неторопливо. — У меня есть семья, не знаю, понял ли ты это. Неправильно будет для меня вернуться домой слишком поздно… Принесите, пожалуйста, пинаколаду. Только — со взбитыми сливками, бывает, что наливают простые сливки, это неправильно. И сразу можете нас рассчитать.

Она допила коктейль, мы быстро вышли. На улице начинался крупный теплый дождь, апрельское небо было высоким и серым.

…Маневры московской весны напоминают мне заход на посадку тяжелого, начиненного туристами авиалайнера. Время полета истекает, и давно зажглось табло "Пристегните ремни". Внизу, под крылом, уже различимы лиловые и оливковые квадраты — поля чужой страны. Но вместо того чтобы снижаться и сесть, машина по неведомым причинам снова лезет вверх. Никакой земли больше нет в помине. За иллюминаторами, как и три часа назад, только белый туман. Так проходит три минуты, пять, четверть часа, и, наконец, лайнер делает разворот. Сквозь клочья облаков на секунду, как отражение в наклоненном зеркале, появляется земля, но мы снова карабкаемся туда, куда не надо, — в небо. У пассажиров закладывает уши, их трясет в креслах, когда самолет выпускает шасси. И все-таки через пятнадцать минут они, еще в пальто и теплых ботинках, выйдут в незнакомый, теплый, сухой воздух и увидят пальмы за зданием аэропорта.

Так было и на этот раз. Сначала наступила весна: уверенная, легкая, быстрая. Официанты кофеен вытаскивали на тротуары столы и зонты для защиты от солнца. Девушки в блузках с короткими рукавами шли по улицам мне навстречу. Казалось, что так теперь будет всегда, но потом на город надвинулись пепельного цвета тучи, из них посыпались редкие, крупные, ручной работы снежинки. Затем наступила смутная и неясная пора, отряды пыли без толку мотались по голым улицам, где уже растаяли сугробы, но не появилась еще трава. Начались долгие дожди, иногда с применением снега. Каменный холод пришел им на смену. Город оцепенел, на асфальте замерли фиолетовые тени домов, облака, как по льду, скользили по мутному зеленому небу.

Но все-таки самолет наш приземлился. Окончательно наступило лето.

Однажды мне позвонил Эдуард Цыган и сказал, что есть повод для встречи.

— Сашка, ты знаешь, что я вложился в фармацевтику и мы привозим лекарства в Россию, — сказал он, сидя напротив меня за столиком в кафе. — Сейчас одна австрийская компания предлагает покупать у них кардиопрепараты — новое слово в медицине, без побочных действий, и прочая ботва. Австриец будет в Москве через пять дней, я хочу быстро поднять активность, уже назначены время и место для переговоров.

— Так вот, мне нужен обзор будущего рынка. Сколько людей по Москве и по регионам имеют проблемы с сердцем? Какие у них доходы? Они собираются тратить деньги на лекарства или будут так умирать? Объем записки не меньше 50 страниц, чтобы все было ясно до полной запредельности. Я обращаюсь к тебе, потому что у тебя, говорят, есть контакты — отыщи мне классного специалиста, если это вообще реально в такие жесткие сроки. У меня отведен бюджет — четыре штуки. Две можешь расписать тому, кто напишет доклад. Будет справедливо, если остальное возьмешь себе.

— Попытаюсь помочь, но ничего не обещаю, ты даешь мне слишком мало времени. Подожди три часа, и у меня будет ответ.

Тут же я понял, кому надо звонить. Николай Андреянович Сапожников, который теперь, за его почтенность и заслуги, был взят на должность главного редактора некой медицинской газеты. Мы с ним помянули светлой памяти Центр науки и культуры. Еще минуты две попечалились о том, как непросто все в жизни. Потом я попросил познакомить меня с лучшим специалистом из тех, кто в Академии медицинских наук занимается кардиологией. Н.А. дал мне телефон профессора Бориса Ильича Хрушина, и, решив, что кто-то у меня серьезно болен, наказал держать хвост пистолетом.

К этому Хрушину я поехал на Профсоюзную. Человек, открывший мне дверь, был невысок ростом, лыс, обладал черной с проседью бородой и огромными, глубоко запавшими, страшными глазами…Раскольники, лесные скиты, пожары — вот что сразу представилось мне. Ради моего визита он нарядился в рубашку, зеленый галстук и старый, добротный пиджак с рисунком, в точности напоминавшим "белый шум" на экране телевизора, когда окончены все программы. Мы с ним, впрочем, договорились. "Удачно, что вы позвонили мне именно сейчас. У меня есть черновик моего доклада в академии, там собраны все данные — и крайне интересная статистика". Затем он с усмешкой поинтересовался, собираются ли господа бизнесмены оплатить его услуги. Когда я назвал ему сумму, он удивился так сильно, что схватил себя за бороду, словно мужичок из сказки.

А доклад он сделал вполне качественный, и Цыган, посмотрев на цифры, сказал, что, похоже, речь может пойти о серьезном контракте. Несколько дней спустя у нас произошла еще одна встреча. "Моя компания зарабатывает очень много, — говорил мне Цыган, умеренно и обоснованно понтуясь. — В медицине я ничего не понимаю и честно тебе скажу: чем меньше буду понимать, тем лучше будут идти дела. Мне понравилось, как ты нашел того мужика. Соглашайся на две штуки в месяц знакомить меня с людьми, подгонять контакты. А в случаях, когда ты мониторишь сделку от начала до конца и она приводит к деньгам, я бы платил тебе десять процентов. Я знаю, что у тебя есть свои проекты, но заработки лишними не бывают".

Это оказалось не такой уж трудной работой: быть посредником между академическим, старым миром, миром моих родителей и родственников — и миром тех людей, которые наняли меня. Мое образование и здравый смысл пригодились Цыгану — несколько раз я спасал его, когда он с невежеством и азартом отечественного бизнесмена хотел впутаться в разные шарлатанские проекты. Он уважал меня и слушал. Работа на него занимала немного времени.

Но часто я думал, как мало зависит от самого человека, как много — от обстоятельств и той бессмысленной вещи, которая называется статусом. Обратись я тогда, той безнадежной осенью к Коростылеву за работой, я бы ее, скорее всего, получил. Быть может, меня — как не слишком эффективного менеджера среднего звена — точно так же подарили бы снисходительному и успешному Эдуарду Цыгану. Возможно, что занимался бы я, учитывая мой диплом, примерно тем же самым. Только за мой труд мне были бы снисходительно брошены совсем другие деньги. Но так получилось, что к этим людям я вошел с парадного, а не с черного хода.

За свою новую жизнь я особенно не цеплялся, но и выпадать из нее не хотел. Раз судьба выносит меня куда-то к иным берегам, не стоит препятствовать ей.

…И теперь у меня была Наталья.

Перед вторым нашим свиданием я спросил, что подготовить к ее приезду.

— Все, что сочетается с шампанским, — ответила она. — И если достанешь розовый брют, это будет супер!

Я понял стиль, которого надо придерживаться, и одобрил его. Вместе с ней в "Британскую империю" явились комнатные туфельки из синего атласа, на высоких каблуках-шпильках, с неуловимыми, невесомыми помпонами из меха. Со своей стороны я ответил тем, что стал водить ее в лучшие бутики Москвы и покупать шелковые халаты, купальники и дорогое белье. Вот это она любила. При виде разложенной на прилавке горки атласа и кружев стоимостью пятьдесят евро за грамм ее красивое лицо итальянской крестьянки оставалось бесстрастным, но глаза загорались просто зверским блеском.

Иногда ее кожа пахла травами, ванилью, лимоном — это означало, что ко мне эта женщина явилась из спа-центра или массажного салона. Она с большим уважением относилась к своему правильному, сильному телу, служа ему так, словно то была доверенная ей святыня. И в то же время ей была свойственна какая-то небесная, высшая объективность в оценке своей внешности. Я спросил, любит ли она надевать деловые костюмы. "Милый, — тут же отозвалась моя подруга, растягивая слова, — это же будет соверше-енно нелепое зре-елище!" И правда — ей были свойственны расширенные книзу юбки, свитера из нежной шерсти, носила она и темные платья с высокими воротничками, как у школьницы, а на длинной шее всегда блестела тонкая цепочка. Один раз по моей просьбе она надела черные брюки, бросила на плечи узкий, гранатового цвета шарф, волосы распустила — и стала похожа на героиню тех фильмов, где свидетели падают с манхэттенских небоскребов, а последний выстрел звучит уже в финале, под титры.

Я пробовал располагать ее в курительном салоне, устраивал на диване, словно восточную красавицу, все это делать с собой она разрешала, хотя и без особенного энтузиазма.

Но ванную комнату оценила вполне. Тогда в одной из торговых галерей я посетил специальную лавочку, где накупил мешочки с морской солью, шершавые бомбочки, которые в воде с шипением взрывались в пену. Выбрал все, что могло бы понравиться ей — и за свои труды был вознагражден картинами нереальной красоты.

Несмотря на свой первобытно-языческий облик, эта женщина, посещавшая меня два или три раза в неделю, была существом крайне рассудочным. Ни разу в жизни я не видел, чтобы чьими-то действиями до такой степени управлял здравый смысл. Как-то в разговоре я сказал, что в будущем, когда создам семью… Коротко и ясно тут же мне объяснили: "Дорогой, за тебя выйдет замуж только су-умасшедшая". В глазах разумной Натальи Михайловны невысока была цена постоянному союзу с кем-то подобным мне: чрезвычайно богат, располагает досугом; вокруг, несомненно, алчные девушки, постоянные соблазны. Ко всему этому следовало относиться крайне неодобрительно. Сама же она в семейной жизни превыше всего ценила стабильность.

О своем призрачном Вадиме она реально заботилась. Нет, правда, то был истинный идеал жены и матери. Однажды я вдруг ее потерял, искал по всей квартире и, наконец, обнаружил в кухне. Прижавшись к столу, как-то внутренне собравшись, поставив одно колено на стул, она обсуждала, как строить отношения с неким буржуйским партнером: "И всякий раз давай понять: в России есть свои правила бизнеса и без твоих советов он здесь пропадет, только не проговаривай это открыто, а постепенно подводи его к такой мысли…" Я подумал, что ей будет неловко оттого, что я застал ее за таким исполнением супружеских обязанностей. Но она, увидев меня, строго погрозила пальцем и продолжила разговор.

Не сразу, но я все-таки сумел разобраться с ее истинным отношением ко мне. Обыкновенная представительница ап-мидл класса, женщина тридцати с лишним лет, уже давно замужем за человеком, неторопливо делающим неплохую карьеру. И вот теперь она могла позволить себе эти тайные встречи. Она многое могла позволить себе. Подобным же образом бизнесмен, чьи дела в порядке, а компания управляется разумно и правильно, может, посмотрев в окно на однообразную природу, заказать билет и недели на две отправиться к островам в Индийском океане.

Была умной, но к уму своему допускала неохотно. Когда я пытался понять ее внутреннюю жизнь, мне казалось, что я общаюсь со своим псевдовикторианским шкафом: множество дверей и ящичков и далеко не все открываются. Иногда она забывалась до такой степени, что начинала обсуждать со мной карьерные и иные дела своего мужа (что меня сильно напрягало). Но вздумай я спросить, были ли у нее любовники до меня — не снизошла бы даже до того, чтобы посмеяться надо мной за этот вопрос. Несколько раз она пыталась проникнуть в мои обстоятельства (не ради праздного любопытства, я подозреваю, а чтобы и мне оказать помощь). Когда поняла, что к объяснениям собеседник не расположен, немедленно и навсегда прекратила все расспросы. Вот это я оценил.

Совершенно, совсем не тот тип женщин, что обычно нравился мне. Правильные черты лица, правильность холодного ума — все должно было казаться мне скучноватым. Но ей было свойственно такое страстное желание максимально использовать жизнь, взять, даже отобрать решительно все ее дары… Она напоминала героиню, которая сражается за правое дело, а я чувствовал себя сообщником и соратником по борьбе.

По ее желанию, в углах спальни теперь стояли розы. Она предпочитала экзотические оттенки — фиолетовые или темно-оранжевые. В магазине элитных вин на соседней улице я стал любимым клиентом, получил золотую карту, и продавщицы знали меня по имени. Ей нравилось, сидя у меня на коленях, изучать на экране компьютера меню хороших ресторанов: с необыкновенно серьезным выражением глаз, словно рассчитывая траектории планет, она выбирала утку в портвейне или манговый крем на льду — потом все это к нам доставлял посыльный.

Когда наступило настоящее лето, мы стали выбираться за город. К тому времени я получил от Цыгана проценты за одну из очень серьезных сделок и мог позволять себе дорогие развлечения — например, нанять маленькую яхту. Мы кружились на зеркале водохранилища и черт знает что вытворяли в каюте, потом устроили стоянку на берегу. Я разжег костер, она жарила над огнем креветки, нанизав их на тонкие палочки. Белое вино ждало в ведерке со льдом. Вдруг стебли камышей зашелестели, и цепочка пестрых уток пожаловала к нам на берег. Наталья, лежа на траве, протягивала к ним руку с кусочком багета, а они оранжевыми клювами доставали хлеб из ее пальцев…

Так я жил и ждал, что будет дальше.

15

Лето началось с того, что во дворе “Мадагаскара” по газону стали ползать люди в синей рабочей одежде, напоминавшие одновременно инопланетян и муравьев. Вынимая из тачки маленькие горшки с цветами, они стремительно принялись выкладывать логотип известной марки коньяка. Морохов поинтересовался истоками этого феномена. От Ибрагима Евстигнеевича он получил объяснение, какого и стоило ожидать — владельцы бренда заключили контракт на рекламу с хозяевами “Мадагаскара”…. Ладно, ползайте. В любом случае — сейчас не до вас.

Однажды он зашел в “Сады Семирамиды”. От упавших в прошлом году семян в ящиках и горшках взошли какие-то растения — бледные, вялые и неинтересные, как российский средний класс. Не устроить ли на этой перемычке между башнями настоящий хороший сад? Он вызвал Варвару, начал сообщать ей свои замыслы и тут же понял, что по неведомой причине садовница упорно им сопротивляется. Даже спорить не стал — позвонил в фирму, которая занималась ландшафтным дизайном. К нему приехал отряд с рассадой и горшками, с готовыми цветущими розами и седыми средиземноморскими колючками — совершенно такими же, что растут между камнями на крутом приморском обрыве где-нибудь в районе Сен-Тропеза. Варвара наблюдала за этим молча, сложив на груди руки — как Наполеон за разгромом своих войск при лейпцигской Битве народов. Ребята аккуратно, словно фармацевты, отмеряли дозировку почвогрунтов, окунали туда длинные белые бороды корневых систем, фиксировали шпалеры, вязали на них лианы. Руководила ими девушка лет двадцати пяти, в кепке, в рубашке с засученными по локоть рукавами. В перерыве между работой она курила, облокотившись на парапет, держа сигарету в маленькой руке — и пепел уносился уже в Московскую область. Повязанный на шее маленький темно-алый платок удачно оттенял ее тонкий, почти неуловимый загар. Она действительно была умным и талантливым дизайнером, потому что только этот платок так и не сняла потом, уже в его квартире, где они вдвоем отмечали окончание озеленительных работ.

Через две недели фирма прислала Мстиславу Романовичу письмо, где ему намекали, что теперь сад надо заселить согласно последним модным тенденциям. Тут же по каталогу были предложены возможные пластиковые гости: большей частью гномы в широком ассортименте. Еще предлагали девушку, причем специально состаренную, со следами вековой пыли во всех алебастровых углублениях. Пытались продать угрожающий четырехъярусный фонтан со светомузыкой и лазерными эффектами. Предлагали электрический мини-трактор, утят из оникса, собачек из мраморной крошки. Предлагали льва сидящего, а также льва в позе нападения. Все это он отверг.

Зато в итальянском мебельном магазине Морохов раздобыл себе пляжную раскладушку из мягкого холста и бамбука. Под крышей павильона “Парижского кафе” теперь лежали его плавки и крем от солнца. Из утвари, хранившейся в кафе, он оставил себе один матерчатый зонт, один стул с ажурной пластиковой резьбой на спинке и круглый столик, который действительно был похож на своих собратьев из настоящих французских бистро. Все прочее велел сослать в подвалы “Мадагаскара”.

Теперь, вернувшись из тренажерного зала и бассейна, он располагался под ронявшим на него лепестки кустом. Читал, слушал музыку, смотрел на близкое, домашнее, цвета голубого льна небо. Звонил вниз бармену — Антон приносил ему бутылку холодного пива, или бокал мохито, или просто минеральную воду с кубиками льда.

Иногда он позволял себе подобным образом проводить все утро выходного. Несколько истерически жарких дней, которые иногда дарит условное московское лето. Вся местная мадагаскарская природа — блестящие мозаики на стенах, ковровые дорожки в коридорах — словно выцветала. Таким же полинявшим ковром располагалась внизу бесшумная воскресная Москва, и, собрав последние силы, медленно полз по ее узору одинокий автомобиль.

В один из таких дней, во вторую его половину, была встреча с Валерием Мариевским.

Он один из лучших в Москве адвокатов-налоговиков. Ему тридцать пять лет, выглядит он и старше своего возраста, и моложе. У него тонкий юношеский профиль и вялая кожа вокруг глаз и четко очерченного голубоватого рта. С недавних пор он завел обычай раз в году на месяц исчезать: это время он проводит в частной клинике, на попечении квалифицированных психиатров с западными дипломами. Валерий отличный парень — образованный, с тонким, необычным умом, способный на классные приколы. Он ведет жизнь старого холостяка, часто меняя женщин, всегда серьезно относясь к их качеству. Все его спутницы рослые, с кротким замшевым взглядом и крупными гладкими ногами. У них добрый характер. Они всегда молчат. При виде их вспоминаются те коровы, которых некий русский барин, когда путешествовал, велел гнать за своей каретой, чтобы всегда иметь в дороге свежий бульон.

В зале пустого ресторана было прохладно, полутемно и тихо, словно в уголке леса. Их встретил метрдотель стильного, но странного вида: молодое лицо и узкая длинная бородка, очень светлая и оттого казавшаяся почти седой. Адвокат, пока его усаживали за стол, все время рыскал взглядом вокруг, и сомнение отражалось на его лице, словно он хотел что-то сказать, но колебался. Потом, положив подбородок на руки, Валерий замолчал. Морохову показалось, что тот сейчас заснет.

Но когда Мстислав Романович начал рассказ о деле, которое все сильнее и сильнее раздражало его в последние два месяца, адвокат принялся слушать внимательно и молча. Потом, подняв голову, он вдруг лениво улыбнулся каким-то совершенно своим мыслям. Морохов запнулся, а потом и вовсе притормозил, как любой человек, который делает потрясающее открытие, что, помимо его проблем, собеседник может быть занят и своими собственными мыслями и тревогами.

Спустя две или три секунды Валерий вновь спустился в этот мир, бережно распределил по тонкому ломтику хлеба пестрое, с травами масло и предложил рассказывать дальше.

— …Да, — послушался его Слава. — Повторяю, это обыкновенный чиновник из министерства, недорогой, даже в чем-то полезный. Давно намекал, что нам есть о чем побеседовать. Ладно, раз ты такой разговорчивый, давай встретимся…

— Прости, но меня раздражает эта лампа над нашим столом, — прервал его Мариевский. — Она явно гораздо ярче светит, чем остальные.

— Что? — переспросил Морохов.

Официант прикрутил над их столиком лампу. Лицо адвоката с каждой минутой темнело от досады.

— Не знаю, — сказал он. — Предлагаю все-таки пересесть.

Вдвоем они стали перебираться за другой столик. Обслуга ресторана испуганно и торжественно перемещала за ними тарелки с закусками. На кухне в эти минуты, нахмурившись, повар принялся создавать шедевр этого ресторана: тонкую и высокую башню из даров моря. В ожидании финального креветочного шпиля официант, прислонившись спиной к холодильнику, рассказывал своим коллегам про адвоката:

— Мужик в плане психики наглухо убитый. Месяца два назад пришел с блондинкой и вылил ей на голову шабли шато де ла Гренуй. Целую бутылку ноль семь, прямо из кейва. А взгляд такой, как будто, блин, стихи при этом сочиняет. Сейчас он сидит пока пришпиленный, но, я думаю, себя еще докажет.

— Да, юморок своеобразный, — согласился повар. — Стой! Она, сука, не туда ползет.

Высунув кончик языка и успокаивая башню взглядом, он обеими ладонями примял и спрессовал ее этажи — так дети на пляже укрепляют цитадели песочных замков. Вручил официанту, тот принес Мариевскому, который, не взглянув, сразу обрушил сооружение вилкой. Адвокат опустил голову, взгляд его сделался совершенно отсутствующим. Но как раз это Славу не тревожило — он давно общался с Мариевским и знал, что именно такое бессмысленное выражение означает у того крайнюю степень сосредоточенности.

— …А потом он предложил двоюродного брата или сестру жены? — сказал адвокат, прерывая рассказ Морохова.

— В моем случае — сына, — ответил Мстислав Романович. — Сын весной окончил институт, отец решил, что пусть у него сразу будет нормальный бизнес…

— Напомни еще раз твою ситуацию, — попросил адвокат. — Что у тебя со всякими формальными обстоятельствами?

— Значит, смотри. По документам, владельцем моего холдинга является некая компания, которая зарегистрирована на острове Мэн. Она записана на мужика — я его в глаза никогда не видел. Но есть гарантия, что до него наша прокуратура, да не только она, даже ЦРУ и Моссад ни при каких условиях не доберутся. Ну и он сам в Москву не приедет и не скажет: “Здравствуйте, вот он я!” У меня есть один приятель, который любит рискованные бизнесы. Он часто ездит по Средней Азии и при случае у всяких местных оборванцев покупает их паспорта. Одну такую ксиву я у него потом перекупил, на нее и зарегистрировал фирму. То есть формальный владелец моего холдинга — какой-то бородатый чувак, который в горах пашет землю, а может быть, и убили его давно…

Их столик был у самого окна. Вдруг вечерняя тьма принесла целую стаю монахинь в черных одеждах. Они медленно двигались мимо, размахивая руками. Только стекло мешало протянуть руку и коснуться этих фигур. Одна из них на ходу повернула голову и медленно посмотрела внутрь зала. В ее взгляде Мстислав Романович ожидал увидеть осуждение или же любопытство. Но она смотрела на него, не видя. Люди в ресторане интересовали ее не больше, чем голуби на бульваре.

Потом пошли обычные прохожие, но вот их сменила новая группа женщин в платках и длинных, до пят, юбках. Все они были немолодые, уже чуть прибитые жизнью к земле, среди них выделялась худая, длинная девушка в очках, голова ее была повязана косынкой, небольшой рюкзак болтался на спине.

— Смотри, опять богомолки, — сказал Морохов. — Откуда столько?

— В Москву привезли мощи праведного Филарета Смоленского, — ответил Валерий. — Паломники идут с визитом в храм Христа Спасителя. Моя сестра с мужем отстояли шесть часов. Ты оторвался, Слава, от новостей Москвы.

Разговор прервался оттого, что пришли убирать посуду. Мариевский сделал короткое движение локтем и задел официанта по руке. С одного из блюд упала вилка, вырвав кусок недоеденного тартара из тунца, она лежала на полу, как улика, свидетельствующая об убийстве. Мариевский отвернулся, но во взгляде его блеснула тень удовольствия. С увлечением он продолжил рассуждать:

— Давай решать, что в такой ситуации ты можешь сделать с твоим бойким чиновником. Алгоритм такой — или договариваться с ним на приемлемых условиях, или воевать. Я уже понимаю, что ты склоняешься в сторону войны. Предположим, в прокуратуре начнут им заниматься, но это — сотка, и то, если твоя фактура. Следующая точка ветвления — есть в его жизни криминал или нет. Если нет, то его надо создать, и вообще поиграть вариантами, но при этом цена возрастет многократно. Тогда он возвращается немного охреневший, но работать с тобой уже категорически не хочет…

Еще поговорили. Мариевский слушал очень внимательно, иногда задавая вопросы.

— Как я понимаю, расстались вы друзьями. Он никаких жестких ответных действий от тебя не ожидает.

— Кажется, да. И ведет себя абсолютно уверенно. Когда принесли счет на восемьсот с чем-то евро, он не потрудился хотя бы для приличия потянуться за бумажником.

— Да, да, — подтвердил Мариевский. — Самоуверенность губит людей. Вот и тебя, Слава, она обязательно погубит.

Два кротких предмета стояли на деревянной подставке — керамические сосуды для уксуса и масла. Адвокат все никак не мог наладить с ними отношения: передвигал то дальше, то ближе, как будто это были важные фигуры в шахматной игре.

— Это называется синдромом навязчивого состояния, — объяснил он спокойно. И спросил: — Ты с водителем ездишь? Ни при каком раскладе не садись за руль сам. Бросят тебе бомжа под колеса — получишь десятку. Ты не Ходорковский, никто не сможет сказать, что это — политическое дело.

— Политический наезд, — сказал Морохов.

— Слушай, ну это же кайф. Это смешно до невозможности, — ответил Мариевский и в подтверждение этого тут же стал смеяться. Слава молчал и смотрел на него. Аккуратная рука официанта поставила перед Мороховым какую-то еду, он медленно за нее принялся, съел, опустевшую тарелку убрали, а Мариевский то замолкал, то снова начинал смеяться.

Спокойно затем сказал:

— И все же, Слава, подумай о вариантах компромисса. Я осознаю, ты это воспринимаешь как челлендж и хочешь его одним ударом сокрушить. Но рассмотри, хотя бы попытайся рассмотреть предметы под другим углом. Ты привык существовать в сиянии своей крутизны, ты не улавливаешь шум времени, а этот шум, в смысле шепот, подсказывает определенные вещи. Подумай о том, какие возможности ты получишь, если все-таки начнешь с ним сотрудничество… Все-таки тот зал гораздо лучше.

Уже другой метрдотель, сумрачный, с тяжелой челюстью, похожий на призрак мертвого лорда, стал водить их по второму залу. В его глазах была готовность вытерпеть все до конца. Такое же намерение было и у Мстислава Романовича.

Перебрались и сели рядом с баром. Парень за стойкой, положив перед собой наваленную в пластиковый мешок зелень, принялся отрывать листки от стеблей. Повеяло синим, холодным запахом мокрой мяты. Мариевский сделался очень веселым. Довольно вытянул вперед ноги, хрустнул бледными пальцами рук, потом, вновь подозвав официанта, потребовал немедленно поменять нетронутую пепельницу. Официант, несмотря на опыт и выдержку, все же не понял и замешкался. Мариевский, помахивая тонкой рукой, закричал ему:

— Поймите, что я не намерен ждать! — Потом, обращаясь уже к Морохову, миролюбиво и с любопытством спросил: — Как “Мадагаскар”, у тебя соседи еще не появились?

— Откуда? Да и не нужно мне никаких соседей. Нет, я уже привык жить один в своем домике. Пусть дальше так будет, я не возражаю.

Теперь оставалось допить кофе, рассчитаться, увести адвоката, причем не сажать его за руль, а вызвать такси. Каждое из этих небольших действий обещало быть проблематичным и тягостным. Мстислав Романович внутренне приготовился и дальше возиться с Мариевским и аккуратно усмирять его. Но адвокат никак ему не препятствовал и сделался тихим, как мягкая, подержанная вещь.

Потом следовало оказаться на дне рождения у Саши Шермана, его однокурсника по физтеху, которому исполнилось тридцать восемь лет — а с ним, Мороховым, это событие должно произойти в ближайшем ноябре. Он торопливо поскитался среди бутиков дорогого торгового центра, где в витринах предлагали себя запонки, зажигалки, галстучные зажимы, часы каминные, колоды карт в чеканных футлярах. Все сияет синими, серебристыми искрами, все означает тайную недоброжелательность… Выбрал, наконец, округлую тяжелую капсулу для молниеносного охлаждения белых вин. С ней и пришел в ресторан, когда там уже произнесли четвертый или пятый тост.

Ведущий вечера как раз отступил в сторону оркестра, и арену перед столами занял актер в белом костюме клоуна. Он пригнал, толкая перед собой, облако воздушных шаров: оранжевых в темных пятнах, разной формы и размера. Пританцовывая и крючками цепляя их один к другому, стал составлять из них, очевидно, жирафа.

Скоро сделалось очевидным, что все идет не так, как надо. Шары в жирафа складываться не хотели и вместо этого образовали собой некрасивую структуру, стремившуюся разломаться на части. Ради интеллектуальной тренировки Морохов быстро проанализировал ситуацию. У задачи простое решение: два основных элемента неверно сцеплены в самом начале, и потому единственный выход — разобрать результат и начать жирафа снова. Но актер, кажется, так того и не осознал или решил, что исправлять поздно. Неловко было смотреть на каменное и совершенно страшное лицо увеселителя, пока его руки медленно и безрезультатно работали, скрепляя крючки. Кстати, звучала милейшая музыка — какие-то колокольчики. Но все-таки артист отыскал компромиссное решение, что-то с чем-то непрочно объединил и под вялые, пьяные, прощающие аплодисменты быстро увел со сцены свое раненое животное.

Когда завершился этап горячих закусок, ведущий вышел и радостно сказал:

— Предлагаю всем погрузиться в волшебный мир фильма “Титаник”. Сейчас я на вас посмотрю и выберу актеров, которые сыграют, как в Голливуде. Только у нас с вами все будет гораздо круче.

Затем аниматор стал ходить вдоль стола, выбирая себе анимируемых. Поднял со стула сестру Шермана, сделал ее Кейт Уинслет. Мужа ее, улыбавшегося молчаливого испанца, назначили капитаном корабля. Изумительная блондинка, с которой пришел Егор Ляттемяэ, была потребована в качестве чайки. Айсбергом поставили небольшого ушастого человека из таможенного комитета. Владельца сети подмосковных отелей принудили положить вилку и взяли на роль ди Каприо. Так, одного за другим, была найдена вся труппа, и Мстислав Романович уже порадовался, что его не заметили. Но тут рука протянулась в его сторону, и было объявлено: “Вам поручаем изображать морской прибой!” Избранная компания, озираясь, вышла в центр зала, каждый неловко улыбался родным и близким, аниматор тем временем объявлял:

— Корабль наткнется на айсберг, и мы вместе кричим: “Помогите, тонем!” Предупреждаю всех, кто в зале — работать придется каждому!

Оркестр заиграл мелодию из голливудского фильма, Юлия Шерман, раскинув руки, стала впереди. Ее осторожно обнял хозяин отелей. Испанцу, мало владевшему ситуацией, кто-то милосердно дал в руки свернутую из салфетки подзорную трубу. Двигаясь боком и наклоняясь, вся эта группа налетела на маленького таможенника и с бодрыми воплями рассыпалась. Мстислав Романович, смутно представляя функцию прибоя, немного побегал, размахивая руками, и тихо смылся на свое место за столом.

Ведущий, секунду помолчав, наклонил голову и проговорил с укором:

— Ничего не слышу! Господа, кто ж так тонет? Надо кричать! Протяжно!

Он поднял вверх указательный палец, секунду держал его — и обрушил вниз, как дирижер, начинающий симфонию.

Все слева, справа и сзади от Мстислава Морохова протяжно закричали: “To-o-нем!”, “То-о-нем!”, “Too-нем!”. Повсюду он видел лишь раскрытые рты и фигуры, устремившиеся вперед от усилий. Официанты с тревожно-самоотверженными лицами клали на тарелки по ломтику чего-то белого, политого зеленым.

Пробыл там еще четыре часа, с разными людьми поговорил про жизнь, про колебания евро, зачем- то — про Индонезию и принципы британской конституционной монархии. Вот уже от всей компании остался размытый островок человек в пять. Можно уходить. И все-таки они, как священники, знающие только один, десятилетиями не меняющийся ритуал служения, еще очень долго под караоке пели про атамана и пулю, которая ранила коня, и про то, что не надо грустить, господа офицеры, потом про дороги, пыль да туман, про заводскую проходную на улице Заречной, про то, как здорово, что все они сегодня собрались, про северный ветер Владимирского централа и в самом конце вспомнили о последнем, случайном синем ночном троллейбусе.

Потом он вышел на улицу, увидел темные машины, за стеклами которых, словно куклы, спали водители. Отыскал свою. Днем, когда сюда подъезжали, ему померещился некий подозрительный и лишний джип. Но сейчас ни один автомобиль не тронулся за ним следом — что ж, и на том спасибо.

Следующее утро было воскресным, свободным, пустым. Два часа он провел в “Садах Семирамиды”, потом снова поднялся к себе. День был ясный, солнечные лучи плавали по квартире. Он отправился в душ, а когда вышел, то обнаружил, что мир вокруг полностью изменился. Словно темная вода залила комнату. Едва проникавший с улицы свет стал угрожающе желтым, на всех предметах лежали тяжелые скорбные тени. Далеко впереди, рядом с гигантским жилым комплексом “Эскориал” повисла туча цвета темного пепла, размером она уже превышала само здание. По обе стороны от нее небо сделалось неестественно белым, словно рыбье брюхо. Большая гроза шла на Москву.

На другой стороне небосвода еще ничего не знали. Легкие небольшие облака плыли по чистейшей синеве. Но тут туча надвинулась на солнце, окончательно придавила его. Потом вихрь, смешанный с песком и пылью, навестил “Мадагаскар” и с невероятной силой ударил по дому. Внизу, во дворах пятиэтажек, полетели, хлопая створками, картонные коробки и взвыла сигнализация у машин.

За окнами теперь была только тьма. В небе выросла молния, похожая на длинный, разветвленный корень сорняка. И все мгновенно утонуло в сером дожде.

Мстислав Романович разгуливал по квартире, любуясь грозой, пока не вспомнил, что там, внизу, в саду между башнями, осталась недочитанная книга и сейчас ее вовсю поливает. Он покинул свою квартиру, спустился на шестнадцатый этаж, прошел по коридору, который вел в “Сады Семирамиды”, открыл дверь и вошел в сплошной поток воды. Мелькнула молния — словно теплой водой плеснули в глаза. Книга лежала на скамейке, края ее намокли и сделались волнистыми. Взял ее и спрятался под зонт, собираясь с силами перед тем, как двинуться в обратный путь.

Туча равномерно распределилась по небу и уже начинала истончаться. Колонны воды с грохотом уходили вниз на землю. Все дымилось и блестело — и вода, и начинавшее светлеть небо.

В этот момент Морохов посмотрел вниз и увидел, как там, по раздолбанной ничьей земле между “Мадагаскаром” и промзоной, среди травы и сияющих ломтей глины идут два человека. Над одним мотается темный диск зонта, другой набросил на голову кофту и рукава ее завязал на шее. И обе фигуры чем-то соединены. Да это же сумка между ними, и они тащат ее, взявшись за лямки… Ноша тяжела, и видно, как один из носильщиков весь изогнулся и отставил руку.

Вот что интересно — направляются они в сторону “Мадагаскара”. Подошли к КПП, где дежурит охранник. Будет ли он этих людей пропускать? Да, он пропускает их. Тяжелая сумка и два человека по бокам медленно перемещаются по направлению к главному входу. Очень скоро они окажутся внутри дома.

Морохов покинул свое укрытие. По щиколотку в воде добрался до стеклянной двери, оказался в коридоре. Движение лифта будет услышано, и значит, надо идти пешком… Это второй в его жизни спуск по лестнице “Мадагаскара”, он кажется еще более утомительным и долгим.

Мстислав Романович старался идти тихо. Никем не замеченный, появился у входа в холл. Вот лежит сумка, нет, их несколько, каждая туго набитая и длинная, как гусеница. Всего здесь собралось семь штук — значит, тащили в несколько приемов. За поклажей наблюдают длинноволосый бармен Антон, Валера из охраны дома, и парень в униформе, кажется — электрик. Он растирает свои руки, бесформенные и красные от несения тяжести.

— Давайте это мне, — велел Морохов и вышел на середину.

Кто-то за его спиной выругался скучно и неизобретательно. Некоторое время все молчали. Потом охранник Валерий, улыбаясь и покачивая головой, заговорил:

— Это наши вещи, Мстислав Романович. Мы ведь тоже люди. Имеем право хранить.

— Со мной не надо спорить, — объяснил Морохов. — Давайте мне сумки.

— Смотрите на него! — вдруг истерически заговорил электрик. — Ребята, он один, а нас четверо.

— Назад! — закричал Морохов и пошел прямо к ближайшему баулу.

Это был безумный поступок. Как справедливо отметил пролетарский человек, их было четверо, один со стволом. Но охранники не двинулись с места. Они смотрели на Морохова раскрыв рты.

Отчего-то он совершенно был уверен, что в сумках оружие. Расстегнул на сумке молнию, засунул внутрь руку. Его пальцы натыкались на чешуйчатые, шелестящие, сухие шары.

… Луковицы, самые обыкновенные, да этого не может быть.

Схватил сумку за углы, перевернул вверх дном и вытряхнул. Целая гора луковиц ринулась оттуда вниз и мгновенно распространилась по всему холлу. Одна докатилась до фонтана, перепрыгнула через низкий бортик и закачалась на волнах.

Открыл другой баул. Рядами лежат одинаковые бумажные мешочки. Мутными буквами отпечатано: “Чечевица зеленая, второй сорт”.

— Собираетесь на пикник? — спросил Ибрагим Евстигнеевич, появившись у него за спиной.

Все молчали.

Он присел рядом с Мороховым на корточки, поднял с пола одну луковицу, подержал ее в руках, потом вернул обратно в сумку.

— Нет, Ибрагим Евстигнеевич. Эти драгоценные овощи сюда принесли ваши коллеги. Они хотели оборонять их с оружием в руках.

Ибрагим поднялся. Кажется, в эти несколько секунд он думал, нельзя ли жильца убить, и решил, что это никак невозможно.

— Что ж, — проговорил он медленно. — Все объясняется очень просто. Здесь ведь будет открываться немецкий ресторан, в той части “Мадагаскара”, которая сейчас пустует. Проект был на долгое время заморожен. Но инвесторы нашлись, закипела работа. И как вы думаете, может ресторан обойтись без продуктов?

— Там даже ремонт не начался. Вход в пристройку заколочен. Я не видел ни одного рабочего.

— На всякий случай делаются припасы, — сказал консьерж, глядя Морохову прямо в глаза, чтобы у того не было сомнений, что это наглая ложь.

— Ибрагим Евстигнеевич, — сказал ему Морохов. — Уже восемь месяцев я живу в “Мадагаскаре”. Дом неплохой, но, честное слово, для жилья класса “люкс” здесь многовато косяков. По ночам призраки из стен выходят. Вы говорите, что скоро откроется ресторан. Хорошо, но там ведь нет ни столов, ни тарелок, ни стульев. Гости, они что, на полу будут располагаться? Я на все это не могу смотреть равнодушно. Можете быть уверены — мне и посложнее проблемы приходилось решать.

Ибрагим Евстигнеевич оглядел тех, кто стоял в коридоре, и каждому посмотрел в глаза.

— Ведь было сказано — носить только ночью, — сказал он со спокойной яростью.

— Кто же знал, что с погодой начнется трабл такой реально? Крыша в сарае дырявая, все бы замочилось, — грустно ответил бармен.

— Брось, Ибрагим, — сказал Валера. — Ясно было, что этим кончится. Как говорил мой папаша — сколько хрен ни тряси, последняя капля все равно в штаны. Дальше смысла нет в болвана играть.

— Ну что ж, — медленно начал говорить консьерж. — Мстислав Романович, давайте прогуляемся по коридорчику. Я все вам расскажу, а потом можете действовать, как вам будет угодно…. Каждый сидит на своем месте! — закричал он персоналу.

— Что еще? — кротко спросил Валерий.

— Еще все! — ответил Ибрагим.

Вышли в коридор. Консьерж шел рядом с жильцом, опустив голову.

— Простите, что начну сейчас издалека, но, видите ли, моя история будет долгой, — произнес он. — Вы знаете, кем я был раньше. Вас не удивляет, что бывший судья пошел в консьержи?

— Нисколько. У моего отца есть однокурсник, он работает сейчас кассиром в магазине свадебных платьев. Я не представляю, какая у судей зарплата. Наверное, она вас больше не мотивировала.

— Я служил федеральным судьей по уголовным делам в Преображенском районном суде. Так случилось, что в девяносто седьмом году мне довелось вести следствие по делу о мошенничестве. Подсудимый был тридцатилетний мужчина довольно бессмысленного вида, ни умный, ни глупый. Знаете, чем он занимался? Организовал фальшивую автостоянку в центре Москвы, рядом с двумя банками и рестораном. Выписывал размноженные на ксероксе квитанции, брал деньги. Его разоблачили через три с половиной недели, вину он признал полностью.

Кто ему подсунул защитника — не знаю. Там были смягчающие обстоятельства: раскаяние, наличие малолетних детей, активная помощь в раскрытии преступления, но адвокат вообще на них внимания не обратил. Кстати, подсудимый действовал в компании с двоюродным братом жены. Ну и прокурор пытался все представить чуть ли не как организованную преступную группировку.

Картина оказалась ясной. Мной был постановлен обвинительный приговор: три года условно с двухлетним испытательным сроком плюс возмещение материального ущерба. Нет, честное слово, мужик смотрел на меня, как на фокусника. Он-то уже смирился в мыслях с реальной тюрьмой. А потом я быстро забыл про него.

Прошло несколько лет. Жизнь моя шла, как полагается, без особых радостей. Как-то в августе мне понадобилось посетить Верховный суд на Ильинке. Потом я зашел в старую столовую на Рождественке напротив института архитектуры, взял стакан с горячим бульоном и два пирожка. Какой-то человек остановился за стеклом и начал махать мне руками. Я его и узнал-то не сразу.

Мой бывший подсудимый вошел внутрь и терпеливо встал у столика. Предложил подвезти меня домой — я согласился. У него была широкая “тойота” представительского класса, вся раздолбанная, гремящая, побитая, перед сиденьем болтался на цепочке крест с искусственными рубинами. Все эти достаточно комические подробности не помешали мне заметить, что для его нынешней повадки была характерна… как бы это сказать поточнее… некая сосредоточенная серьезность. Мне стало интересно, чем может зарабатывать деньги такой человек.

День был теплый и туманный, вскоре над нами пролился дождь. Собеседник все спрашивал про мою зарплату и жизнь, и я ему что-то отвечал. Половину пути он, по-видимому, размышлял и колебался. Возле памятника Гагарину, там, где сейчас большая развязка, мы некоторое время стояли в пробке, чтобы свернуть на Косыгина. Дождик стих, радуга появилась на небе. И тут он решился. Он сказал, что у него есть для меня деловое предложение…

Морохов и его консьерж успели тем временем добраться до каминного зала, сели на диван. Бывший судья держался с горьким достоинством.

— Мстислав Романович, — продолжил он, — вы, конечно, знаете, что такое нелегальная миграция?

— Что? — спросил Морохов. — К делу, Ибрагим Евстигнеевич, без отвлеченных тем.

— Нет, поймите, это очень важно. Все мы знаем, что они есть, но никогда не видели, не представляем их путь в Западную Европу… Нелегалы, спрятанные люди. Индия, Пакистан, Средняя Азия, Китай, Шри-Ланка. И на пути у них лежит наша Россия. Важнейший перевалочный пункт — десятимиллионная Москва, где так легко затеряться. Так вот, бывший мой подсудимый состоял в группировке, которая занималась транзитами этих самых нелегалов, перебиравшихся в благополучные края из стран третьего мира. Ему требовались помощники, и тут он случайно встретил меня.

Мысль обратиться ко мне была, пожалуй, слишком смелой. Но он к тому времени уже четко понимал, что я — бюджетник, то есть человек, с которым всегда можно договориться. Он дал понять, что я буду не подчиненным лицом, а, так сказать, топ-менеджером. Объяснил, сколько я смогу заработать — это означало, что мои доходы увеличатся примерно в пять раз. Деньги, конечно, требовались, но не в них была главная причина. Я — человек, по натуре, наверное, способный на многое. Жажда деятельности охватила меня. Подумав четыре дня, я принял предложение. И с тех пор я работаю в этом бизнесе, — спокойно сказал консьерж.

Тут и он, и Морохов одновременно повернули голову. Нечто темное мелькнуло в углу — струйка дождевой воды с выпуклой блестящей спинкой. Тягостно и неуверенно, отвлекаясь по пути, она направилась под ноги к сидевшим людям.

— Сегодня же будут вызваны мастера, — отреагировал Ибрагим. — Щели здесь всюду. Наверное, вы позволите мне продолжить?

— Было бы неплохо, — сказал Морохов. — Я вас слушаю, все это очень познавательно.

— Я отвечал за московский этап. Надо было встречать клиентов, расселять, кормить и ждать, пока они соберутся в достаточном количестве, чтобы отправлять их дальше на запад. Мы рассовывали людей по общагам у окраинных вещевых рынков, платили взятки и боялись облав. Как-то вечером я проезжал мимо башен “Мадагаскара” и вдруг увидел, что там не светится ни одно окно. Это навело меня на мысль.

Хорошо, клиентам надо жить, спать, питаться и быть при этом незаметными. Есть большой охраняемый дом. Никто там не живет. Туда не забредет посторонний. Сначала я воспринял эту, свою собственную, идею как совершенно бредовую. Но все же — отчего не проверить?

Наутро я пришел в “Мадагаскар”. Придумал легенду, что хочу поступить сюда на службу. Помню, как на входе смертельно скучал охранник. Он охотно подтвердил, что охраняет пустой дом. Даже те, кто здесь приобрели квартиры, поступили так ради инвестиций в дорогую недвижимость.

С охранником мы побродили по территории, и, понимаете, наступила минута, когда я понял, что все возможно! Зал для игры в керлинг с немецким рестораном внизу — пустые, всеми забытые, изолированные помещения. Я узнал, что там уже была установлена кухонная плита. Даже туалеты работали. Ну что еще искать?

В “Мадагаскар” я устроился без затруднений. Кстати, уверяю вас, для моих работодателей я оказался приобретением весьма ценным. Не так-то просто найти кого-то на эту должность. Консьерж должен быть вежлив, воспитан, обладать талантом общения и хорошими манерами. Здесь не годился хам или растерянный интеллигент.

Я привел своих людей, смог договориться с теми, кто уже работал. Добился увольнения служащих, которые были непригодны для сотрудничества и слишком любопытны. Прочих мы смогли держать в неведении. Лишь две хитрые старухи: Варвара с тропического острова и вторая уборщица, эта Наталья Глебовна — что-то поняли по косвенным уликам. Но с бабушками все устроил мой новый партнер Тарик, про которого я расскажу чуть позже. Он их припугнул и дал немного денег…

Морохову стало досадно, что он раньше не сумел догадаться. Все ключи находились в его руках. Старинная одежда, заколоченный корпус, человек, появившийся из темноты и в темноту ушедший. Он подумал: “Я уже был готов принять происходящее здесь за бред или сон. В результате почти год им удавалось водить меня за нос. Непростительно! Какое-то умственное оскудение”.

— Хорошо, Ибрагим, — сказал он, — но ведь вас посадят.

— Ни в коем случае. Я знаю законы. Нет состава преступления. Видите ли, у нас не предусмотрена ответственность за организацию транзита нелегальных мигрантов. Рано или поздно ее введут, конечно. Но в данный момент Уголовный кодекс сильно отстает от жизни.

— А фирма, которая владеет домом, — они же не совсем слепые. В любой момент, да хотя бы сегодня, они являются со случайной проверкой, вас выгоняют, заваривают все ходы и лазы — и что вы будете делать завтра утром?

— Я уже думал. Вероятность весьма мала. У строительной компании, которой принадлежит “Мадагаскар”, сейчас свои сложности. Вы знаете, наверное, про этот их знаменитый проект на Юго-Западе. Ну, там, где они сначала стали продавать квартиры, затем принялись строить сам дом, и только потом озаботились получить разрешение на строительство. При таких проблемах я их здесь не дождусь. Ну а если приедут — уволят к чертям, вот что будет самое худшее.

Уже через два месяца “Мадагаскар” принял первых клиентов, — продолжил судья обстоятельно, смиренно, с гордостью человека, сделавшего хорошую работу. — Думаю, мы вправе называть себя даже не транснациональной, а трансконтинентальной корпорацией. Нам удается вести потоки из Афганистана, Пакистана, Шри-Ланки, Индии, Вьетнама и Бангладеш. Таким вот образом уже два года я работаю в проекте. Анатолий, который меня сюда привлек, бестолковым он как был, так и остался, и, в конце концов, его от бизнеса аккуратно отодвинули. Самое смешное — то, что он действительно купил себе настоящую автостоянку в подмосковном Валуево, трудится и весьма доволен. Некто Тарик Аз-Зари оттеснил его с рынка. Тарик — человек непростой в общении, совсем не нашего круга, но, признаюсь, работа с ним пошла живее.

Слава почувствовал, что досада его проходит. Теперь вся история казалась, скорее, забавной.

— И вы хотите убедить меня, что все предусмотрели? — спросил он. — Не боитесь никаких неприятностей?

— Нет, была одна неприятность, которую мы, в общем, предвидели, но не могли ничего сделать. Это — вы, ваше здесь появление. Вдруг появился господин, который и вправду решил здесь жить! Как это оказалось некстати! Но вы, в общем, оказались хорошим соседом. Рано уезжали, возвращались поздно. И все-таки у нас произошли два больших прокола. Вы думаете, это просто — держать тридцать человек под контролем? Зимой один сунулся в вашу зону. Тут как раз девушка ему вилы поставила.

— Что с ним потом случилось? — спросил Мстислав Романович. Он не хотел бы сейчас услышать, что тот человек умер.

— Железка вошла глубоко, но все-таки он у нас выкарабкался. А так — я уже прикидывал, где прятать тело, и решил, что лучше всего у озера, под одной из клумб. Вы помните, тогда стояли страшные морозы. Это превратилось бы в чистый кошмар. Но я же не мог полностью заколотить дверь, которая отделяла их мир от вашего. Иначе, случись пожар — они погибли бы все. Вообразите, как потом объяснять тридцать обугленных трупов (не будем уже говорить про гуманитарный аспект). Наиболее адекватному из них я вручал ключ от запасного, через пожарную лестницу входа. Но как разобрать, кого считать адекватным? Произошла авария, отключали свет, ну вы это помните. Тот, у кого были ключи, вылез узнать, что там за катастрофа. И вот этот посланец возвращается в истерике — за ним, видите ли, гнался человек без головы. То есть голова имелась, но владелец держал ее в руке.

Вы понимаете, из-за чего возник подобный эффект? Мой коллега, профессор Загорбский, замечательный специалист в области судебной медицины, объяснял: психозы, галлюцинации никогда не имеют нейтрального характера. Всегда прослеживается связь с культурной основой. Вот вам классический пример: в эпоху холодной войны гражданам мерещились американские шпионы. А эта голова — кстати, она еще и светилась — возникла оттого, что наши скитальцы как раз воспитаны на сказках Шехеразады, преданиях Востока. Трудный контингент, очень трудный…

— Никакая не волшебная сказка Востока. Он встретился со мной. Я даже могу описать того парня — лет двадцати пяти, невысокий, штаны подвязаны веревкой.

Ибрагим пару секунд помолчал.

— Мстислав Романович, — сказал он затем медленно, — я признаю в вас выдающегося человека, блестящего предпринимателя и финансиста, но, может быть, вы поясните, как вам удалось ходить без головы?

— Давайте не отклоняться от главной темы. Предположим, где-нибудь на пути к границе ваших клиентов изловят. Они тотчас же выдают ваше убежище, и на следующий день здесь будут люди из милиции или ФПС.

— Нет, — сказал с улыбкой консьерж. — Ни один из эмигрантов не знает, где именно находится “Мадагаскар”. Даже само слово они никогда не услышат. Они приезжают ночью. Окна в автобусе занавешены, нет даже возможности увидеть названия улиц. Я уверяю вас, никто из них никогда не сможет отыскать это место.

— Так, — сказал Слава. — Ваш рассказ понятен. Теперь я хочу все это увидеть своими глазами.

Ибрагим дернулся, но понял, что у него нет способов это предотвратить. Неторопливо оба вернулись в вестибюль.

— Господин Морохов намерен пройти в ресторанный корпус. Теперь он хочет посмотреть, как мы ведем наш бизнес.

Бармен и электрик, как и внизу, во дворе, снова потащили сумку, так же отставив руки. Милиционер закинул на спину еще одну бесформенную кладь.

План “Мадагаскара” был создан архитекторами, видимо, в бреду, и сейчас появился очередной повод в том убедиться. Быстро попали в темный и узкий коридор, по которому Морохов никогда не ходил, но который привел, однако, к заколоченному шоппинг-атриуму. По неизвестной ему винтовой лестнице спустились в пустую, сырую и гулкую подземную коробку; желтые указатели с надписью “Мойка машин” намекали, что где-то рядом находится вход в гараж. Поднялись вверх, но уже не по лестнице, а по странному, зигзагообразному пандусу, причем на стенах в этом глухом краю “Мадагаскара” были фрески в виде тропических картин Гогена. Затем оказались в широкой низкой галерее — стены стеклянные и замазаны раствором мела. Брели по ней, как в молочном тумане.

Прошли через овальной формы комнату, в ее центре возвышалась белая, увенчанная вазой колонна, и больше там не оказалось ничего, кроме нескольких десятков пустых оконных рам, прислоненных к стенам. Неожиданно началась лестница в тот самый “Баварский погребок”. Ей полагалось напоминать спуск в подвалы рыцарского замка или же бюргерского дома — кто знает, какая идея сияла в головах у тех, кто это проектировал. Затем узкий, как щель, коридор вильнул и привел их к высокой, полукруглой двери из массивного дуба. В ее полированную поверхность варварски был врезан тяжелый висячий замок.

— Не взял ключи, — сказал Ибрагим. — Позовите Зарему.

— Она сама идет, — ответил Антон. — Я ее шаги слышу.

Уборщица Зарема, невысокая, в черной юбке и сером платке, мягко ступая, появилась перед дверью. Она увидела Мстислава Романовича, после чего с большим презрением посмотрела на Ибрагима и всех остальных.

— Эй, Зарема! — закричал охранник. — Отворяй! Открывай, мамаша, двери, сын пораненный идет!

— Про тебя, Валерик, я всегда знала: настанет день, когда ты нас всех продадишь! — горько заметила уборщица.

Она достала из складок юбки большой сарайный ключ и отомкнула замок.

— Ну, вот мы и в “Хопре”! — объявил Антон.

Обдуманно полутемный вестибюль. Поблескивает длинный, из полированного дуба барьер. Гардеробщика, который никогда здесь не появится, ожидают ряды металлических вешалок, на одном из крюков болтается нанизанное на проволоку ожерелье номерков. Полупустые и пустые мешки на полу. В углу стоит вокзального типа тележка для чемоданов, вся обклеенная листами из порножурналов — совсем дешевых, на тонкой тусклой бумаге: сквозь лицевую девицу просвечивает изнаночная. Справа, как полагается, двери в туалетные комнаты — на одной изображен господин с тростью и в цилиндре, на другой дама в шляпке и с сумочкой.

— Зарема! — закричал Валерий. — А чаек нам можно устроить? Или здесь не Париж?

— Теперь что делать?! — сердито крикнула уборщица. — Продукты в кухню несем, нет? В шкафу все найдем: заварка, рафинад, пирог фаршарованный. Попили чай, за собой убрали культурно. На кухне парень Тапан, ты засучи рукавы, Валерик, ему помоги продукт уложить. Он тебя мелчи, ему хуже тебя мешки ворочать.

Морохов, последовав за Валерием и Антоном, оказался в пространстве кухни. Понтовая плита, широкая и длинная, как плаха: двенадцать электроконфорок, четыре духовки. Создатели “Погребка”, вовремя осознав безнадежность своей затеи, так и не успели приобрести достойные холодильники. В предназначенных для этого нишах располагались два обшарпанных, маленьких “LG”, очевидно добытых Ибрагимом по дешевке.

Короткий, смуглый, веселый человек стоял у плиты. На сковородке трещала лужица растительного масла, он топил в ней куски яблок, лук, пригоршни изюма. Рядом на маленьком огне стояла кастрюля с шевелившимся и сопевшим сугробом пропитанного паром вареного риса.

У другой стены протянулись грубо и прочно сколоченные из досок стеллажи. Антон скомандовал:

— Стой! Раз-два! Крупу вниз, овощи наверх. Смотри, командир, учи русский! Я тебя буду просвещать: картофель, масло, лук… Ноу! Донт лук эт ми. Слушай, ну ты совсем Ио! Онион, потэйто, райе, ойл. — И, обращаясь к электрику и охраннику: — Двадцатого числа Тарик приезжает. Денежки получим — я брюки, носочки себе куплю. Скажу Ибрагиму: “Ваша честь! В отпуск хочу”. Домой поеду, в Судиславль.

— Поминутно об отдыхе думаем! — горько заметил охранник. — Работаем как дохлые, время много теряем. Менталитет у нас такой, что зарабатывать не хотим. Эх, американцы Андропова отравили, он бы научил страну вкалывать без волынки.

— Валера, ты крутой сапог, но расскажи мне, у тебя досуг какой-нибудь есть? Ты хотя бы в средней полосе бывал на рыбалке зимней или, например, на летней?

Охранник, подумав, ответил:

— Я за прошлый год два раза был в кино. И в преф сто баксов проиграл.

Морохов прошел дальше, в широкий зал ресторана. Как тень, ему скорбно сопутствовал Ибрагим.

Потолок лежал на тяжелых каменных столбах, каждый из которых был украшен огнетушителем. У стены стояли черные и темно-синие дорожные сумки из кожзаменителя или плащевой ткани. На вколоченных в стену крюках висели дешевые куртки с множеством карманов.

— Вот они, азиопы наши, — сообщил Антон. — Сидят тут с рюкзачками, как туристы. Эй, грибники! Повеселей немного!

Морохов увидел своих соседей по дому.

Они сидели на поставленных в ряды раскладушках. Маленький человек со смугло-желтым лицом и изящными руками смотрел переносной телевизор, настроенный на “Евроньюс”. На соседней койке развлекались нардами: двое играли, четверо наблюдали за игрой. Взглянули на него с испугом, пошептались между собой, но потом сказали “Хелло!” и свое занятие продолжили. Один из них, посмотревший на Морохова исподлобья, был почти подростком. На скупом его лице с загаром цвета пыли выделялись лишь по-блатному прищуренные глаза и вытянутые в трубочку, почти женские по форме губы. Он сильно напомнил Морохову беспризорника из каких-то старых советских не то фильмов, не то фотографий.

Игра шла на деньги: вдруг все зашумели, один постоялец “Погребка” махнул рукой и положил свой проигрыш — монетку в пять евроцентов. Чтобы расплатиться, он достал из кармана предмет, который сильно Морохова удивил. Не бумажник, а именно что металлически клацнувший кошелек с мягким поношенным кожаным животом, совершенно подобный тому, который много десятилетий, с послевоенных времен, носила его бабушка в сумке рядом с удостоверением ветерана труда и плетеной “авоськой”. Владелец этого предмета был мужик лет сорока. Его большие глаза с желтоватыми белками были выпуклы настолько, что взгляд непрерывно выражал сердитое удивление. Когда он говорил, на его лице медленно двигались широкие усы, напоминавшие два симметричных лоскута, вырезанные из темной, гладкой, тяжелой шубы.

А на руках у них были часы с логотипами знаменитых марок. Предпочтение было отдано крупным моделям с изобилием кнопок и стрелок. И ремешки, выполненные из ярких, блестящих кож экзотических животных, рожденных на Востоке, — пластиковой змеи и пластикового крокодила.

Подошел консьерж.

— Что ж, вот вам наш подземный корабль, настоящий, не на картине — со всеми его пассажирами. Имен их я, извините, не знаю, да если бы и знал, то не запомнил. Но шестеро, что играют, и еще один на кухне — крестьяне из Бангладеш. Им вся деревня деньги собирала. Смешно, но я не исключаю, что это самые выгодные инвестиции в мире. Год работы при каком-нибудь европейском отеле — и каждый из них в двойном размере вернет свой долг. Есть еще пятеро афганцев. А тот маленький господин — оригинальный клиент, он идет по особому тарифу. Трудился в спецслужбах Мьянмы. Как водится, произошла ротация кадров, и многих его коллег, вероятно, уже расстреляли. Этот полковник сумел бежать. Теперь с нашей помощью он тихо переберется на другую, так сказать, сторону глобуса. Партнеры Тарика создают для него новые документы, чтобы не всплыла тема военных преступлений.

Они прошли дальше, и там был еще один гость, сидевший отдельно от всех. На коленях у него располагалась хлопковая одежда с ниспадавшими то ли рукавами, то ли штанинами. Держа в пальцах длинную кривую иголку, он чинил свой гардероб, поворачивая тусклую, грубую вещь и оценивая ход работы.

Этот человек поднял голову, когда Морохов приблизился к нему. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

“Не может быть, — подумал Слава. — Какое поразительное сходство!”

Беженец, которому, очевидно, надоел этот обмен взглядами, что-то произнес, засмеялся и вдруг резким движением ткнул иголкой в направлении Морохова. После этого вновь спокойно принялся за шитье.

Мстислав Романович дальше стал гулять по обеденному залу немецкого ресторана. К его удивлению, здесь было аккуратно и чисто. В углу стояли швабры с круглой щеткой и логотипом знаменитой спортивной фирмы на рукоятке.

— Наследие предыдущих эпох, — объяснил Ибрагим. — Наверху, если вы помните, планировался зал для керлинга. Спортивная фирма в расчете на контракты подарила образцы инвентаря. Можно мыть полы. Еще есть камни для игры, с ними пока не знаем, что делать. Видите, в чем-то у нас даже избыточная роскошь.

— Но окон здесь нет, — заметил Морохов. — И так, без дневного света, они неделями сидят?

— Ничего, — сказал Ибрагим. — Ребятишки привыкли.

Зашли в узкую круглую пещеру, замышлявшуюся, как VIP-кабинет, под потолком висел фонарь с синими витражными стеклами и надписями “Nurnberg”. Сели на лавки. Консьерж махнул рукой, сделал распоряжение, и через несколько минут Валерик принес им кофе, плескавшийся в толстых фаянсовых чашках с выщербленными краями. Ибрагим осторожно заговорил:

— Мстислав Романович, вы увидели наших клиентов и посмотрели, как действует сама структура. Я бы очень хотел ответить на прочие вопросы, если они имеются у вас.

— Ну, например, как вы общаетесь с ними, на каком языке?

— А вот для этого есть Зарема. Поверьте, она — очень незаурядная леди. По-другому сложись ее судьба, она каким-то филологом могла бы стать, что ли.

Рассказать вам, кто она такая — наша уважаемая менеджер по уборке? Таджичка из Ленинабадской области, а ныне — Согдийской. Родилась в Ленинабаде, который с тех пор благополучно переименовали в Худжант. Генеалогия Заремы такова, что предки ее со стороны матери происходят из афганских таджиков. Поэтому она с детства знала таджикский и фарси-кабули, на котором говорят в Кабуле, Герате и многих провинциях Пакистана.

Потом, когда ей было девять лет, вся семья перебралась в Коканд, в Узбекистан, к родственникам ее отца. Есть такое место — Ферганская долина. Современным миром оно, видите ли, почти забыто. А ведь там остались монументы Кокандского ханства, империи Ахеменидов, Греко-Бактрийского царства. И среди этих обломков былых государств обитает Ноев ковчег разных этносов: узбеки, таджики, турки-месхетинцы, казахи, киргизы и иные народы, до сих пор мечтающие о Великом Туркестане. К тому же в двадцатом веке к ним добавились так называемые “хтайлык” — бежавшие от Мао китайские уйгуры. Как раз в подвале дома, где жили родители Заремы, такая семья и поселилась. Постепенно девочка научилась их языку, на котором говорит весь северо-запад Поднебесной империи.

Когда начались убийства восемьдесят девятого года, а потом независимость, безработица и бедность, эта согдианка с мужем и двумя детьми перебралась в наш финно-угорский городок Москву. Здесь занимялась разными промыслами. У Выхинского метро на колбасе стояла, на рассыпухе. Потом перешла на красоту — предлагала с лотка английские зонты, итальянские пляжные тапочки, французскую косметику. Ну и заодно, общаясь с поставщиками этого товара, порядочно освоила вьетнамский.

Я случайно ее раздобыл. Моя сестра всегда покупала у нее всякую полезную в хозяйстве копеечную дрянь. Как-то они сдружились, потом у торговки возникли неприятности с регистрацией. Сестра попросила меня, юриста, чем-то помочь. Поговорив с Заремой, я понял, какая огромная польза может быть от нее проекту.

Вы понимаете, с таким лингвистическим бэкграундом она закрывала практическую всю интересную нам Азию. Только хинди и бенгальского не знала, а ведь мы очень серьезно работаем с Индией и Бангладеш. Но в тех странах еще не забыли оставшийся от колонизаторов английский, а дядя Заремы преподавал этот язык в средней школе Коканда. Поэтому она говорит лучше, чем можно предположить, пусть с кошмарным акцентом и по архаически-советским стандартам (так, здороваясь, она произносит “Хау ду ю ду!”). Но это ведь не мешает делу. Официально я дал ей статус уборщицы, но помощь ее в проекте неоценима…

Ибрагим замолчал, продолжая аккуратно прихлебывать кофе. Видно было, что он возится с какой-то мыслью. Решил, наконец, ее высказать.

— Может быть, это предложение покажется интересным… Наш бизнес развивается, у него хорошие перспективы, и вы могли бы получать долю в прибыли. С тем, чтобы работа продолжалась… Обещаю, что теперь совершенно исключу попадание гостей в вашу жилую зону. И если вам нравится ходить без головы, пожалуйста, ходите сколько угодно, никто вас больше не потревожит.

Он извинился и печально наклонил голову, увидев взгляд своего жильца.

— Когда вы отправляете эту порцию? — спросил Морохов, подумав.

— Мы были намерены недель через пять, когда здесь соберется тридцать четыре запланированных человека.

— Ладно, но это будет ваш последний транш — дальше устраивайтесь, где хотите. Обратитесь в службу по эксплуатации здания, пусть пришлют новый персонал. Придумайте причину этого массового ухода — правдоподобную. Никто не должен узнать о том, что здесь происходило, и никакой скандал не может быть связан с моим именем. Не забывайте, я даю вам возможность пусть в другом месте, но продолжить свой бизнес.

Слава Морохов прекрасно понимал, что его поступок по отношению к Ибрагиму был невероятным великодушием. Впрочем, выгони он прямо сейчас этих странников, неизвестно где им придется искать новое убежище. С большой вероятностью они тут же попадутся, причем не только беженцы, но также Ибрагим и его команда. Следствие выйдет на “Мадагаскар”, а здешнему жильцу совсем не нужно внимание правоохранительных органов, в связи с его обстоятельствами, сильно изменившимися в последнее время.

Но была и другая причина его странной снисходительности. Слава прекрасно знал, какая это редкая вещь — хорошая работа. Нельзя было не оценить проект Ибрагима, блестящий, хотя и слишком смелый. Все-таки стоило уходить, когда он поселился в этом доме.

— У меня еще один вопрос, — сказал он. — Вон там, на второй справа раскладушке, напротив панно на стене, где нарисованы бюргеры с пивными кружками, там сидит здоровый мужик, горбоносый, в синей кофте. Пусть Зарема спросит у него, откуда он и как его зовут.

— Зарема наверх ушла, — ответил Антон. — Она сердится сильно.

— Что ж, тогда в другой раз, — сказал жилец.

Больше здесь нечего было делать. Не желая плутать по мадагаскарским тропинкам, Морохов велел консьержу его проводить.

В большом зале “Баварского погребка” было тихо. Телевизор транслировал нежную музыку. Стучали игральные кости, опускаясь на доску. Повар Рагитхат Тапан из Бангладеш стоял у косяка и общался с Антоном.

— Белы день, — спрашивал он. — “Белы” — это что больше нет?

“Белый” — это “уайт”, — отвечал бармен. — Для того, чего больше нет, есть слово “было”.

Семь минут спустя Мстислав Романович вновь оказался в пустом парадном холле. Мирно журчала вода в фонтане. Так же покачивалась луковица на волнах.

16

Страницы из дневника Александра Л., написанные в его кабинете на фоне копии живописного полотна XVIII века “Жители Аркадии приносят гиацинты и асфодели на алтарь богини Забвения”.

…Эдуард Цыган сказал мне: "Саша, если интересно — приходи. И не убегай после торжественной части — будет ужин для узкого круга".

Все-таки он подписал контракт с австрийской медицинской компанией, и в гостинице "Рэдиссон-Славянская" в зале "Pushkin" собрались люди разных степеней важности, чтобы осмыслить это событие и порадоваться ему. Чиновники из Министерства здравоохранения, западные партнеры, владельцы аптечных сетей, да и профессора Хрушина я заметил в зале.

Потом, когда основная масса гостей, шурша полными подарков и пресс-релизов пакетами, двинулась к гардеробу, нас провели в небольшой боковой зал, где официанты торопливо заканчивали накрывать на стол. Приволокли микрофон и утвердили его на синем бархатном полу. Появился Эдуард в смокинге. На почти безукоризненном английском он предложил первый тост. Потом к микрофону вышел плотный дядька, добротное и пожившее его лицо обрамляли пыльные волосы, висевшие до плеч. Я стал размышлять, как тяжело с такой прической в современном мире, но тут же догадался, что ради встречи с нами этот человек надел парик.

И еще он был в розовом костюме и с серебряной розой на груди. Он запел:

Ты стояла в толпе и держала цветы.

Подарю я тебе этот бодрый мотив…

Кирилл Гальцев появился передо мной, от восторга он размахивал руками.

— Ты понял, кто перед нами? Это же Андрис Дальний! Культ! Супер! Мне продавали группу "Блестящие", белок-стрелок. Я говорю: "Да вы что! Кому нужны эти креветки в купальниках, они всех обслуживают!" И тут мне стукнуло: Андрис Дальний! Звезда восьмидесятых поет специально для наших гостей! Он давно не выступал, у него свой мелкий бизнес: театральные костюмы, фигня какая-то. Но есть деньги, от которых нельзя отказаться. Мужик, кстати, не старый, это он выглядит так. Я даже удивился, когда его увидел. Ты смотри, как размордел! Ура-а!!! — вдруг бешено завопил он и зааплодировал, потому что артист закончил песню.

А я мальчишка из соседнего подъезда… —

тут же спел господин Дальний.

Меня взяли под локоть и отвели за VIP-столик.

— Саша, у тебя классно сделана твоя хата. Посоветуй хороший магазин или дизайнера, мне нужна подставка для моего верблюда. Подарок от статусного мужика, я должен показать ему, что пользуюсь его верблюдом. Офисный кожаный верблюд, большой, нужно что-нибудь в арабском стиле.

— Как тебе помочь, даже не знаю, — отвечал я, привычно выкручиваясь. — Мне квартиру оформляла художница, но сейчас она в Штатах.

Подсел Гальцев, из бара он притащил бутылку виски.

— Пионерлагерь, третья смена, по просьбе десятого отряда диск-жокей ставит кассеты с песнями Андриса Дальнего. Сашка, ты меня на сколько младше? На шесть лет? Да ты же другое поколение, для тебя это ничего не значит!..

Мы с тобой плели венки утром у причала… —

отозвался певец. Непременно сейчас будет рифма "качала".

…Прибалтийская волна их на заре качала.

Водка, шампанское, арманьяк, водка, красное вино, херес, водка. Рукопожатия с господами из Австрии, господами с Сахалина. Почему бы и не проводить здесь время, сейчас уже ночь, и дома никто не ждет меня.

В толпе уже образовывались проплешины и промоины, время шло к полуночи. Австрийцы, пьяные, красномордые и корректные, один за другим отбывали прочь. Оставшиеся гости устроились на диванах, поставив бокалы на ковер. Официанты в белых перчатках убирали полуразрушенные, недоеденные клинья тортов. Певец спел песню про войну.

Я бесцельно бродил, меня затащили в бар, там за белым роялем сидел музыкант, он ударял по клавишам тонкими пальцами и смотрел вверх, в стеклянный купол. Потом остатки нашей компании мигрировали в японский ресторан, где прямо у наших каблуков плавали золотые рыбки в бассейне. За пустым столиком сидел человек, с задумчивостью изучавший оба своих кулака. Увидев нас, он поднял голову и, едва поворачивая язык, сообщил:

— Я говорю ему: "Михалыч! Ты забыл свой электорат! Мы все в дерьме!" А он мне говорит: "Замечательная у нас молодежь! Надо что-то менять!"

— Смотри вперед, Митяй! — весело ему объявил Гальцев. — Это повод выпить виски.

Мы провели там еще два часа, пока, наконец, разговор не иссяк и не распался. Я остался один и зачем-то пошел гулять по отелю. Дошел до закрытого аптечного киоска, в его торце было зеркало, отражавшее витрину сувенирной лавки. Литые из зеленого стекла трехсотдолларовые ежики, вазы в виде разрубленных пополам лиц. И вдруг на их фоне определилась фигура Герасима Линникова. Он стоял засунув руки в карманы: его терпеливый, задумчивый взгляд был нацелен в сторону моего затылка. Нет, этот призрак из прошлого совсем не способен улучшить мое состояние. Сейчас я услышу звук его голоса, и жизнь станет совсем мутной и сложной. Гостиничная лестница, извиваясь, уводила в небо, я направился по предложенному мне пути и появился на втором этаже. Стены были словно разлинованы широкими полосами, но быстро выяснилось, что это — живопись, картины, повешенные рядами, рама к раме. Мои ноги привели меня к одной из них: что-то в виде неправильной трапеции и в темноте смахивает на танк в маскировочной окраске. Но тут же стало ясно, что изображена корова и щедро, размашисто были нанесены пятна на ее боках. Картина художника Прушникова — "Валдайщина. Кормилица вернулась", остатки советской соцреалистической мазни, которую толкают иностранцам. Кормилица смотрела на меня в упор, как смотрят убийцы. Сзади послышались шаги, и кто-то осторожно похлопал меня по плечу.

Еще не оборачиваясь, я понял, что ко мне пришел Линников.

— Ну, думаю, потерял я Сашку, — сказал он, посмотрев на меня настойчиво и тревожно. — Я тебя в начале вечера заметил. Потом ты вдруг раз — и растворился куда-то. Теперь нам нельзя просто так разойтись в разные стороны. Я предлагаю завершить этот вечер в баре.

Я хорошо помнил Клуб традиционных ценностей и подвиги команды, которую этот человек возглавлял. Почти против своей воли, я начал разговаривать с ним высокомерно и грубо. Что до Линникова — в его сознании на всю жизнь отпечаталось, что я человек честный, но придурковатый. Он не мог понять, кто я такой сейчас, и оттого его интонация была одновременно снисходительная и заискивающая. Герасиму никак не удавалось направить наш разговор на нужные рельсы — рельсы эти были кривыми и расходились в разные стороны.

— Как твои дела? — спросил я. — По-прежнему выращиваешь динамичных и консервативных представителей среднего класса?

— Видно, что ты совсем не из этой среды. Так долго одну идею никто не пасет. Твой средний класс — это совсем не модно, это пройденный путь. Актуален такой тренд, что разделение общества на классы, мидл там, топ-мидл, это вообще не российский вариант. Смотри, я начал разрабатывать теорию, по которой Россия сейчас переживает период пострационального мистического этатизма. Там, наверху, люди, есть шанс их увлечь этой идеей.

…Был тот смутный час между ночью и утром, когда продолжаешь говорить и действовать не от избытка энергии, а, наоборот, от крайней усталости. Усталость эта так велика, что нет сил совершить что-то определенное, хотя бы даже сесть в машину и уехать домой спать. Что касалось Герасима, у него была своя цель. Он не мог так просто меня оставить. Он пытался прояснить меня.

Мы снова оказались в баре. Рояль уже захлопнули, музыкант ушел, за стеклами киосков в темноте спали матрешки и деревянные макеты Кремля. К нам, спотыкаясь от усталости, подошла официантка с толстыми светлыми косами, протянула меню. Герасим заказал виски. Я решил выпить две чашки ристретто, одну за другой. Кофе навел некоторый порядок, но гостиница все норовила свернуться в спираль и исчезнуть, оставив только темноту. Также была не очевидна и реальность самого Герасима Линникова. В какой-то момент я почти поверил, что мой сосед — это призрачный подарок от Морфея, от Земфира… как его звали, этого древнего бога, навевавшего на людей сновидения? Я даже слегка удивился, обнаружив, что Линников и вправду сидит сбоку — жив, объемен и по-прежнему хочет чего-то от меня добиться.

Алкоголь свободно и вольно бродил у меня в голове, подобно ветру над широкой степью, но я знал себя — очень скоро это должно пройти. Пока же действительность раскачивалась, как ореховая скорлупка, как лодка… И тут еще мой сосед совершал ошибку. Вместо того чтобы взбодрить меня, он наугад попадал в мой сон.

— Сейчас мы с тобой оказались в одной лодке, — объявил он вдруг. — Я хочу, чтобы ты это понял. Мы вместе, ты и я, мы в данный момент сидим в одной лодке.

Я рассмеялся.

— Герасим, ты не в курсе дела. Мы с тобой сидим в баре. Лодки рядом, на Москве-реке.

Изображая пьяную откровенность, он стал говорить о каком-то нашем общем хозяине, о дележе чьих-то активов… По коридору с тихим ревом пополз агрегат, ощетинившийся круглыми и квадратными щетками, женщина сидела за его рулем — в красном комбинезоне и огромных желтых перчатках. Навстречу ей по коридору шагали два красочных персонажа с бычьими шеями, они синхронно говорили в мобильники.

— Герасим, — сказал я. — Мне здесь надоело. Пойдем отсюда.

— Проблем нет, — отозвался он. — Сейчас на Кутузовский и в "Кастельнуово".

Нас выпустила стеклянная дверь, в одну из секций которой, ради создания красоты, поместили нарядный веник засушенных цветов и листьев. Темная площадь между отелем и Киевским вокзалом лежала перед нами, как картонная коробка, где валяются дешевые старые вещи. Меня всегда удивлял этот бедный быт у стен одного из лучших московских отелей.

— Рассвет скоро будет, — сказал я.

Мой спутник ткнулся взглядом вверх, в темное небо.

— Ты все такой же, — ответил он мне. — Любитель романтики, человек, живущий в своем мире. Рассветы всякие там, алые паруса.

— Сегодня восьмое августа, пять утра. Герасим, ты к Галилею бы хоть относился с уважением, он раз в два года новые теории не создавал.

Вдоль нашего пути, словно вагоны длинного поезда, выстроились коммерческие ларьки. Некоторые были темны, в других можно было запастись в дорогу пивом, одеколоном или пластиковым лазерным пулеметом для войны с марсианами. Оглушительный стеклянный водопад рухнул впереди. На порог продуктового ларька выбралась женщина в косынке — шваброй она осторожно прогоняла на улицу куски стекол. К ней подошел милиционер, вдвоем они начали курить, глядя в глухое холодное небо. Пустынную площадь пересекал бомж, при нем была сумка, он за лямку волок ее по асфальту, как салазки.

Вдалеке, где на рельсах уже стояли пустые составы, я увидел низкий длинный сарай. Свет горел внутри и освещал столики.

— Знаешь, Герасим, в "Кастельнуово" мне ехать лень. Если есть предмет для обсуждения, в этом кабаке и поговорим.

Он посмотрел на меня кротко — так собака выражает готовность выполнить все новые и новые задания, потому что ожидает кусочек мяса. Зачем-то я был очень нужен Герасиму Линникову. Но главное — кажется, он знал про меня что-то, чего не знал и я сам.

— Ночное кафе "Коба", — прочитал он вывеску. — Тут что, проект сталинистов?

— Это русский алфавит. Креативные чувачки Кирилл и Мефодий. Здесь написано — "Сова", лавка работает ночами.

— Ну вот ты и был неправ, еще темнее стало, — сказал Линников, когда мы добрались до "Совы". Я толкнул стеклянную дверь в погнутой, полинявшей железной раме.

Обтесанная колонна шаурмы. У ее подножия, как спящий стражник, сидит кавказец в поварском халате, его голова повязана синим платком, рука держит кухонный нож для вертикальной резки. На заднем плане рядом с раковиной устроился русский человек с каштановой бородой. Он внимательно читает газету.

Мы подошли, кавказец с трудом поднял тяжелые веки, проснулся и встал за прилавок.

— Ужин-завтрак хотите? Шаурма есть. Сенд-ветч есть и сенд-люля есть.

Линников спросил:

— С чем у вас сэндвич?

— Сенд-ветч — лаваш с ветчиной, сенд-люля — лаваш с люля.

Я заказал себе шаурму и чай, Герасим, подумав, повторил мой заказ. У стены зашелестела газета — бородатый человек поднялся, взял стоявшую за его спиной коробку, оттуда за веревочки вытащил два пакетика с чаем и с размаху кинул их в пластиковые стаканчики, будто бросал Муму в прорубь.

— На гарнир порция жареный картофель милости просим — предложил кавказец, покачиваясь от закрывавшей ему глаза усталости.

Я отказался, представив себе масло, в которое нырял этот картофель.

— А мне вы картошечки дайте, — потребовал Герасим встревоженно. Мы сели за столик. Перед нами плюхнули гофрированные картонные тарелки. Линников с большим удовольствием занялся своей картошкой. Потом положил вилку и сказал со спокойным укором — как бабушка внуку, который навещает ее слишком редко:

— Вот ты от меня уклоняешься, а мы с тобой в одной команде, понимаешь? Не уверен даже, что ты об этом знаешь, но ведь у нас с тобой один хозяин.

Мне оставалось только ждать, что он скажет дальше.

— Я тоже работаю у Петра Валерьевича, — вдруг сообщил он и замолчал.

— Очень ценная информация, — откликнулся я. — Смотри, над стойкой висит меню, написано "криветки", и я сейчас понял, почему — ведь они и правда кривые совсем.

— Ты со мной можешь не таиться. Мы же не хотим действовать против нашего руководства. Мы хотим, чтобы наш руководитель заработал больше денег, ведь так? Сашка, не прячься, мне известно, у кого ты работаешь и кто подарил тебе квартиру.

— Так кто же?

— Изюмов Петр Валерьевич. Видишь, я обо всем информирован.

Этот клубок надо было разматывать терпеливо. Я ничего не сказал.

— Ты устроился очень хорошо, — продолжил Герасим. — Скажу честно, может быть, в плане карьеры ты меня опередил, но жизнь-то на этом не кончается, тебе и дальше придется с руководством дела перетирать. Нам с тобой надо сотрудничать. Пойми, от этого обязательно будет большая польза. Кто тебе сможет оказать помощь, как не я? Только давай условимся, что мы никогда не начнем работать друг против друга и не будем скрывать информацию.

Я слушал его, не говоря ни слова. Очень скоро мне стало ясно, чего он от меня добивается. "Бывший специалист по традиционным ценностям, — думал я, — ты попал на работу в крупную структуру, где наемных менеджеров держат в страхе и постоянном чувстве вины перед хозяином. К деньгам, к разруливанию процессов ты допущен, но зато каждый день тебя унижают и дают знать свое место. Ты решил, что у нас общий покровитель, но что я обогнал тебя и пользуюсь большей благосклонностью: менеджерам так просто квартиры не раздают. Ты пытаешься прояснить, что реально происходит в бизнесе этого Изюмова. Не для воровства — для этого ты слишком трусливый и умный. Тебе надо выведать у меня, какие ветры дуют, как выстроить линию, чтобы понравиться хозяину".

— Пойми, я много что знаю, — продолжал Краб. — Мне известно, что совсем недавно твоя квартира принадлежала…

Он назвал фамилию, которая мне ничего не говорила.

— А почему ты думаешь, что она больше ему не принадлежит?

— Да потому что теперь там живешь ты! Смотри, я зашел в кабинет к заместителю Петра Валерьевича Изюмова, и на его столе лежала аналитическая справка по тому человеку. Перечень его собственности по России по состоянию на март, с адресами и телефонами, и в самом конце была указана эта хата. У меня есть способность запоминать любую важную информацию, это еще в школе проявилось. Я вспомнил, откуда знаю тот адрес, ты его при мне называл. Тут мне стало понятно, что от его собственности уже оторвали кусок, и Петр Валерьевич отдал его тебе. Честно говорю: не знаю, как ты этого добился. Ну, отлично. Ты живешь в одной из его квартир, а я работаю в штабе, который занимается остальной собственностью. Именно мне поручили обеспечивать пиар-прикрытие всей операции. Большой шум поднимать не стоит, но все равно надо будет разбросать по газетам полтора десятка статей про то, как государство способно потребовать к ответу…

Шаг за шагом я стал понимать, что там у них происходит. Герасим развернул передо мной эту историю, и она предстала как старое батальное полотно, где до многих темных пятен еще не добрались реставраторы, но понятно, кто на кого замахивается копьем и кто падает под копыта. Тот человек, кому принадлежала или принадлежит "Британская империя", ему не повезло, и сейчас у него отбирают собственность. Во главе процесса стоит некий Петр Валерьевич Изюмов. Кто он и чем промышляет? Какой-то крупный чиновник?

— Что-то ты слишком кровожадный, — заметил я. — Наверняка Петр Валерьевич с ним договорится и тебя попрут за ненадобностью.

— Ага, — сказал он с большим удовлетворением, хватил глоток горячего чаю и закашлялся. — Значит, у тебя устаревшие сведения. Сейчас я скажу тебе то, чего почти никто не знает. Знаю только я. Мне, Саша, эту информацию доверили…

Я быстро вспомнил: в Клубе традиционных ценностей Герасим объясняет ученикам и последователям, как устроена жизнь. Он говорил тогда: "Есть разные способы подтвердить свой высокий статус. Можно демонстрировать, что у тебя есть деньги, но это примитивный путь. Куда правильнее — показывать, что ты владеешь информацией. Проявить в деловом разговоре свою осведомленность — круче, чем прикатить на "бентли".

И сейчас, глядя на меня красными от недосыпания глазами, с кривой, как вопросительный знак, картофелиной на пластиковой вилке, он заставлял меня поверить, что располагает информацией, что он — статусный, что с ним надо иметь дело.

— Это не так, Саша. Его песенка спета! Я знаю этих людей, — продолжил он уверенно, трезво и со злобой. — У них полная утрата чувства опасности. Это ельцинское поколение, в девяностые годы они гуляли себе на просторе, вызов в прокуратуру для них — это как эпизод в шахматной игре. Они думают: "Даже если у меня ферзя съедят, все равно я потом встану из-за стола и пойду кофе пить, а в следующем туре отыграюсь". Но не будет никакого следующего тура. Через пару месяцев его пригласят на беседу в один кабинет, он будет задержан как важный свидетель, а ночь проведет в СИЗО уже как обвиняемый. И уезжать из страны поздно. На него поставили сторожок. Он внесен в списки тех, кого задержат при любой попытке пересечь границу.

"Занятно, — подумал я. — Еще полчаса назад мне не было известно даже имя хозяина моей квартиры. Сейчас же я знаю о его делах гораздо больше, чем знает он сам".

— Я все время думаю, какой правильный и даже излишне гуманный человек Петр Валерьевич, — продолжил Герасим, строго посмотрев на меня, чтобы я запомнил эти его слова. — Не знаю, известно ли тебе, что он предлагал самые выгодные варианты. Он говорил: "Отчет о твоей компании я буду давать только через два месяца. Еще есть время договориться по-хорошему". Петр Валерьевич предлагал вместе развивать бизнес, подгонять заказчиков из госструктур, он даже решил, что его собственный сын войдет в дело и получит контрольный пакет. Тот сделал вид, что повелся на условия, но вместо этого стал ответный удар готовить. Но так не надо никогда поступать. Плохо будет тому, кто попытается кинуть нашу команду.

— Надо же, — сказал я. — Да, я, конечно, подозревал, что за него серьезно возьмутся, но не думал, что это произойдет так быстро. Не повезло мужику. Я принял к сведению все, что ты хотел сообщить мне. Информация довольно-таки интересная, но сейчас нам пора уходить.

Допив чай на веревочках, мы вышли на площадь, теперь уже залитую солнцем. На нашем пути снова послышался звон — продавщица в розовой косынке продолжала выметать россыпи стекла из своего ларька.

— Посмотри-ка, Герасим, наверх. Вот солнышко. Видишь, какие фокусы я могу устраивать? Если бы не я, тьма в Москве стояла бы до полудня.

Он посмотрел на меня грустно и зло. Линников привык, что все в этом мире должно соответствовать некоему формату, а здесь формат был ему непонятен. Потому он делал одну ошибку за другой. Он рассказал мне слишком много и ничего не получил взамен.

У меня все еще сохранялось чувство, что в голове кто-то бродит и оттуда, изнутри, бьет ногами по моим ушам. Необходимо было что-то этому противопоставить, как-то взбодрить себя, повеселить… И пора заканчивать разговор с Герасимом, ну его к черту, он выжал себя до последней капли. Только надо дать ему по носу, чтобы больше не совался, чтобы этот сюрприз не ждал меня за очередным углом. Люди, подобные ему, любят беседовать о заговорах, о тайных империях, о незримых хозяевах мира…

— Знаешь, твой Петр Валерьевич еще не вершина мироздания, — сообщил я максимально лениво. — Есть некий закрытый клуб… и я к нему причастен, пусть в звании не генерала, а, скажем так, младшего офицера. Ты, надеюсь, читал книгу Бжезинского "Великая шахматная доска"? Тебе ведь ясно, что все в мире происходит не просто так, что есть люди, которые реально стоят за всеми процессами? Изюмов — это человек, о котором могут упомянуть в газетах, а вот о них ты никогда не прочитаешь. Петр Валерьевич умный человек, он адекватно оценивает мощь этой организации. Квартиру, отобранную у того мужика, он подарил мне, чтобы с моей помощью войти с ними в контакт… Ладно, рад был снова встретиться. Думаю, может быть, нам стоит и тебя взять на заметку? Только не проявляй инициативы. Понадобишься — тебя позовут.

Посреди площади, названной площадью Европы, я увидел, как Герасим Линников садится в машину и уезжает. Тогда я поймал такси, двадцать минут спустя был у себя дома, тут же лег спать.

…Наступил полдень, и меня словно крючком выдернули из сна. Теперь непременно надо встретиться с тем человеком. Только аккуратно — чтобы себя не подставить. Риск реально большой, и лучше не думать о нем, не углубляться в размышления. Но и отказаться невозможно — такие компромиссы с совестью не проходят даром. В конце концов, я десять месяцев жил в его квартире. Бояться не надо — все пройдет хорошо, если действовать стерильно и чисто.

Прежде всего надо выяснить, где искать владельца "Британской империи". Я сел к компьютеру, несколько часов провел перед ним, но Интернет выплюнул ничтожную, ничего не решавшую информацию. Упоминания на специализированных сайтах и четыре явно проплаченных интервью в глянцевых экономических журналах.

И еще я узнал, что в конце зимы мой герой преподнес бассейн небольшому российскому городу — сайт провинциальной газеты бережно хранил в своем архиве эту новость.

Он был истинно деловым человеком, этот мой клиент, не тратил время на светские тусовки и политику не хавал. "Лучше бы ты, братец, вкладывал часть своих денег в бестолковые и наивные политические проекты, покупал радиостанции или газеты, создал фонд своего имени. Насколько легче было бы сейчас тебя ловить, у какого-нибудь Сапожникова наверняка оказался бы номер твоего мобильного телефона" — так думал я, перебирая никуда не ведущие ссылки.

В его компанию обращаться бесполезно, никогда меня с ним не соединят, не пропустят дальше секретарши. Как его искать — не расскажут: когда-то я работал в структуре, где уволили девочку, которая всего лишь открыла по телефону тайну, что ее шеф по делам уехал в Австрию (причем звонивший был свой человек, партнер фирмы). И у меня уже не будет такой удачи, как в прошлый раз, когда я все-таки сумел прорваться к своему работодателю и помощник его кричал мне: "Хелло, мистер Уилсон"… Кстати, вот, быть может, выход…

В любом случае не стоило звонить прямо из "Британской империи". Я покинул квартиру, оказался на улице и конспирации ради решил приобрести себе второй мобильник. Но по дороге вспомнил, что бывают еще и телефоны-автоматы, купил карточку, набрал номер — тот самый, что еще с осени сохранился у меня в записной книжке.

Девушке, взявшей трубку, я сообщил, что у меня есть новости от господина Уилсона из Великобритании. Сообщение исключительно важное — я могу передать его только лично руководителю холдинга.

Меня попросили остаться на линии, я понял, что сейчас будут консультироваться с шефом. Потом она возникла вновь и сказала, что соединяет меня напрямую.

Еще через секунду я услышал, как человек, с которым я так хотел встретиться, говорит мне: "Слушаю вас. Вы от Тони Уилсона?"

— Меня зовут Александр Л. У меня к вам срочный и очень важный разговор, — начал я, стараясь говорить бесстрастно и сухо. — Господин Уилсон попросил передать вам сугубо конфиденциальную информацию. К сожалению, я не могу предоставить ее по телефону, поэтому очень желательна личная встреча. Реально наша беседа займет не больше десяти минут.

— У Тони проблемы? — спросил он.

— Можно сказать и так, — ответил я.

— Хорошо, жду вас через полтора-два часа. Ресторан "Домик лесника", третий этаж, Каминный зал. Это к западу от Москвы, моя секретарша даст вам адрес.

— Не надо. Мне приходилось там бывать.

В семь вечера я вышел из метро на конечной, окраинной станции. На асфальтовой поляне заканчивался маленький рынок, сидевшие на газетах торговцы предлагали виноград и длинные седые сливы, прибывшие с берегов Сырдарьи. Я принялся ловить машину, но мало кто хотел везти меня за город. Наконец, водитель маршрутки, закончивший смену, открыл мне дверь своей "газели" цвета пыльной, мятой вишни. Я залез в пустой салон, водитель ловко и незаконно перевалил через газон, машина, припадая набок, с необыкновенной для нее скоростью покатила прочь из Москвы. Неплохо, что удалось раздобыть именно такой экипаж, его пассажир не будет никому интересен. Кто я, сидящий внутри? Простой парень, бойфренд посудомойки, ученик поваренка… Скоро начались особняки, которые здесь, под самым боком у города, выросли особенно мощными и развесистыми. Они толпились у МКАД, заглядывая друг другу через головы — каждый из них был похож и на ГУМ, и на Большой театр, и на оптовый магазин кожи в Турции, и на те, из глубокого моего детства, длинные бисквитные пирожные, заасфальтированные бледно-зеленым или желтым кремом. Тот крем был твердым, слоистым, и капельки воды выступали на поверхности, если нажать на них ложкой.

Я все еще вспоминал вкус пирожных, потом посмотрел в окно — вокруг уже махровые сонные елки. Ненадолго их сменили кипарисы в кадках, выставленные у цветочного питомника, и тут же лежали прилагавшиеся к ним скалы с ценниками. Обочина дороги: молодые люди, выбравшиеся из своих машин, запускают петарды в еще светлое, сиреневое, вечернее небо.

Потом явилась двухполосная дорога, под прямым углом она уходила от шоссе, и я велел водителю свернуть. Под синими ветвями пустого леса вдруг обнаружилось большое электронное табло — его установили люди, позаботившиеся о красоте и порядке. Светились цифры, сообщая дату, время и погоду:

88 августа 88 года

20 часов 9999999999999 минут

Температура воздуха + 0

Достойные старые сосны молчали по бокам дороги, она была узкой и петляла, ввинчиваясь в лес. Километра через четыре появился красный шлагбаум и двое охранников рядом. Я велел остановиться, расплатился с шофером и отпустил его. На большом дворе расположились три джипа, "сааб" и "бентли". Хромая рыжая собака бегала вокруг их колес.

Возвышалась крестьянская деревянная изба о трех этажах, витражи с разноцветными стеклами украшали ее крыльцо. При входе сидела молодая женщина с лицом правильным и ясным, она светло улыбнулась мне, будто приветствовала приход новорожденного младенца в этот мир.

— Добрый вечер, я к вам на третий этаж.

— Прошу вас, поднимайтесь, вас проводят.

Лестница круто ведет вверх, по стенам висят гравюры с изображением сцен охоты, в нишах бронзовые фигуры, наверху на площадке — столик антикварного, усадебного типа. Мне вдруг пришло в голову, что дизайн ресторана в точности выражает идеал русского крестьянина образца 1918 года — изба в три раза больше обыкновенной и набитая добычей из барского дома. Ко мне уже стремился метрдотель, к счастью, не успевший разглядеть мой торжественный транспорт. И он узнал меня, этот человек, — у людей его профессии сверхъестественная память на лица.

— Мне надо попасть в Каминный зал, у меня назначена встреча.

Вместе с ним мы прошли сквозь несколько комнат и появились в зале, половину стены которого занимал камин, набитый кусками березы. Под распластанной на стене рысьей шкурой сидел высокий, красивый мужик лет тридцати пяти. Ему составляла компанию офигительная телка: длинная шея, синие глаза, волосы — как коричневый блестящий мех. Я едва не забыл, зачем приехал. И совершенно точно нас с ним раньше сталкивала судьба, на приеме или в ресторане, не помню где, но уверен, что мы уже видели друг друга. Я назвал ему свое имя и напомнил, что час назад он назначил мне встречу. Подняв голову, этот человек стал рассматривать меня с холодным любопытством.

Конечно же, сразу после разговора со мной он позвонил в Соединенное Королевство и выяснил, что господина Энтони Уилсона пока не мучают никакие проблемы. Теперь, должно быть, ему любопытно узнать, кто меня прислал. Конкуренты? Газета? Какой-нибудь творчески мыслящий налоговик? В любом случае, неслыханная наглость — так напрашиваться на встречу.

Он поднялся, отвел меня к окну.

— У вас ровно тридцать секунд, чтобы объяснить, для чего понадобилось это вранье. Раз уж явились сюда, рассказывайте.

— Сначала вы должны узнать, кто я такой. Я ваш сотрудник, вы наняли меня в ноябре. Мебельный салон "Британская империя". Продавец и по совместительству сторож.

— Почему вы все время пытаетесь до меня добраться? — спросил он со злобой. — Зимой мне звонили и, кстати, точно так же прикрывались именем Уилсона. У тебя что, мания? Как ты в таком состоянии работаешь в магазине? Откуда известно про Тони?

Пока мы общались, большая компания вошла в зал и шумно стала размещаться за соседним столом.

— У меня есть информация о Петре Валерьевиче Изюмове, — сказал я отчетливо и негромко. — Я думаю, что она будет полезной для вас. Только лучше поговорить там, где рядом нет людей.

— Хорошо, я готов послушать, — ответил он медленно. — Здесь есть летняя веранда, она на ремонте, но все равно — нас туда проводят. Нина, требуй у них карту десертов и релаксируй. Я скоро вернусь.

В углу заброшенной веранды были свалены бревна, на них успели вырасти глянцевые грибы, блестящие в лунном свете. Официанты приволокли нам стол и два чудовищных тяжелых стула, их спинки выполнены были в виде головы и рук Кощея, эти сооружения тащили, словно павших богатырей, взяв за плечи и за ноги. Торопливо постелили скатерть в виде вышитой дерюжки. Зверек с коричневой полоской на спине, пискнув, пробежал перед нами. Тот человек отдернул ногу.

— Лесная мышь, — зачем-то объяснил я ему. — Она не злая. У нее как раз день начинается.

И после этого я рассказал все, что должен был рассказать, — начиная с того дня, когда я осенью устроился к нему на работу, и до разговора с Линниковым. Он грамотно снимал с меня информацию, задавая уточняющие вопросы. Когда я закончил рассказ, он поднял голову и долго смотрел вверх, на ветки сосны, которые по спирали карабкались по стволу, словно спицы колеса.

— Все, что вы мне сообщили, непроверенная и, скорее всего, абсолютно ложная информация, — спокойно сказал он.

После этого он вытащил из кармана компьютер-наладонник, блокнот и ручку. Я подумал, что ручку он сейчас уронит, и он уронил ее, долго поднимал, хотя она лежала у него под ногами, потом все эти предметы убрал обратно, так ничего не записав. Должно быть, ему хотелось держать себя в руках, но он поставил перед собой невыполнимую задачу. Каждый его жест был неправильным и нелепым.

Я вдруг сообразил, что нахожусь в лесу, рядом со мной человек, которого я сам сделал маловменяемым. Но он вдруг любезно, словно мы были два партнера по переговорам, сообщил:

— Так давайте что-нибудь закажем! Местная карта вин — это песня! Хотя я все-таки предложил бы французский коньяк хорошего миллезима.

Официант поставил два бокала на черные доски стола. Мой подопечный стал греть стекло в ладони, но руки не очень-то его слушались. Он сделал слишком резкое движение, часть жидкости выплеснулась и ушла в щели деревянного пола.

— Вот она, Рублевка, — сказал этот человек. — Даже елки здесь поливают коньяком ХО. Выпьем. "Я пью за землю родных полян, в которой мы все лежим".

— Кто это написал?

— Не помню, — ответил он. — Девушка, с которой я учился в институте, когда-то читала мне эти стихи.

Некоторое время помолчали. Он встал, побродил взад-вперед по веранде, сорвал с дерева лист, разодрал его на мелкие кусочки, растер их между ладонями, выбросил, достал мобильник, набрал номер, но звонить по нему не стал, убрал мобильник, снова сел на стул, боком ко мне и на меня не глядя.

Я не мог найти для себя никакого занятия и только наблюдал. Мне, конечно, очень хотелось сказать ему: "Вот ты считал себя великим и грандиозным, а на самом деле — дурак ты, братец! И лично ты, и вся ваша генерация. Вам была отведена в высшей степени серьезная роль, но вместо этого вы зря потратили драгоценные годы, лишь без толку всех озлобили и повели себя словно дети, накинувшиеся на игрушки. Взаимные склоки, любовь к миллезимам и прочим цацкам, полное равнодушие к тем ста пятидесяти миллионам человек, которые живут вокруг. А теперь из-под вас спокойно, не задумываясь, вынимают бизнес, и сделать здесь уже ничего нельзя".

Но я понимал, конечно, что сейчас не время для этих пламенных монологов. Правильнее было бы донести до его сознания, что он ни в коем случае не должен попадать в тюрьму. Мы обитаем в немаленькой стране, так пусть господин Морохов сумеет потеряться где-нибудь в Сибири или на Урале.

Но теперь хозяин моей квартиры уже полностью овладел собой. К тому же у него появились какие-то свои важные и интересные мысли, и он уже не замечал моего существования.

Повернув голову, обнаружив меня и вспомнив, кто я такой, он сказал:

— Что ж, вы предоставили мне довольно любопытные факты. Если они подтвердятся, я найду, как вас отблагодарить. Рад был познакомиться и поговорить с вами. Искренне желаю вам всяческих успехов.

Мы попрощались, и он вернулся в ресторан к своей девушке. Вот так началась, прошла и завершилась моя встреча с человеком, который когда-то взял меня к себе на работу. Я перескочил через ограду террасы. Оставалось только пешком дойти до шоссе и поймать попутку.

Час спустя я уже сидел в вагоне метро и ехал к себе домой. На одной из остановок послышался стук костыля, и перед нами возник одноногий инвалид в грязном хаки. Он обратился к пассажирам:

— Люди добрые, подайте воевавшему в Афгане, помогите ему встать на ноги!

Напротив меня полная, хорошо одетая блондинка устроилась под боком у здоровенного мужика, вдвоем они пили пиво, и оба уже были довольно косые. Она рассмеялась искренне и радостно, даже руками всплеснула.

— "Встать на ноги!" — закричала она и стала дергать своего спутника за воротник. — Ты слышал — "Встать на ноги!".

Когда нищий проходил мимо, она всунула ему в карман мятую голубую пятидесятирублевку.

— Чудило, как ты встанешь на ноги, если у тебя одна нога? — кричала она ему вслед со счастливым хохотом. — Ты понимаешь, чтобы встать на ноги, надо же, чтобы ног было две!

Высокий плотный мужик рядом с ней улыбался послушно, хоть и не вполне понимал, в чем тут юмор.

По дороге я сидел и обдумывал одну мысль. Продолжал размышлять и уже дома, оказавшись в кресле. Интересно было бы поговорить об этом с Мороховым. Но там, в лесу, он явно не был расположен к умным и долгим беседам, а больше мы с ним, скорее всего, никогда не встретимся.

Много читая в последние месяцы, я добрался до классических книг девятнадцатого века. Так вот — меня сильно удивило, какую странную и особенную роль в русской литературе играл тот, кого мы сейчас называем деловым человеком.

В западной культуре он обычно злодей либо смешной буржуа. У нас же почти всегда — жертва. Так повелось чуть ли не со времен песни о купце Калашникове и продолжалось далее, вплоть до этих приволжских промышленников Горького — разнообразных Железновых и Гордеевых.

Мне неизвестно, отчего это так. Оттого ли, что богатство делает человека более уязвимым и одновременно более значительным? Тем самым он становится привлекательнее как герой, он — словно сложный музыкальный инструмент, на котором интереснее играть, так как у него много возможностей. Или потому, что в стране, где массы граждан выбрали для себя способом жизни вялое бездействие, в самом его существовании есть идея бунта? Или потому, что многие деньги, как и многое знание, приносят много печали? Я не мог найти ответа.

17

Из беседы лондонского дизайнера Эндрью Малькольма Мелвилла с корреспондентом журнала “Нomes&Garden”.

Разговор состоялся в апреле 2011 года.

…Расскажу вам и о других моих интересных проектах в Восточной Европе. Едва закончив работать в Эмиратах, я уехал в страну мафии, икры и морозов и решительно поменял климат пустыни на русские холода. Это было довольно давно, сейчас скажу точно… в первой половине 2003 года. В тот раз я занимался оформлением не частного дома, а небольшого мебельного салона. Заказчиком был некий господин, с непроизносимым русским именем, я буду называть его Слава М. Человек из сферы, чуждой дизайну — он заработал состояние, создав крупный полиграфический холдинг. Вы спросите, зачем ему в таком случае был магазин мебели? Конечно, он создал его для своей супруги. С ней я также познакомился — это была хорошо воспитанная и милая дама, признавшаяся в довольно откровенном разговоре со мной, что страдает от нереализованности. Многие ее подруги обзавелись кто модным бутиком, кто студией цветочного дизайна, а ей пришло в голову выступить в жанре мебельного салона.

Изучив рынок, русский бизнесмен отнесся к замыслу жены благосклонно. Даже лично вмешался в проект и поменял всю его концепцию. Моя московская вдохновительница видела будущий салон как приют очаровательной женщины: светлая колористическая палитра, много кружев, зеркал и фарфора. Но супруг решил, что подобных изящных шкатулок уже слишком много в Москве и разумнее будет сконструировать квартиру для джентльмена высокого социального статуса.

Я с интересом принялся работать. Хотя, не скрою, мышление моего русского клиента иногда казалось мне слишком традиционным. Я желал сделать проект как можно более современным и объединить все предметы актуальной сейчас тематикой. Например, было бы крайне интересно создать интерьер на тему глобального изменения климата или борьбы с расовой дискриминацией. Но мой заказчик в крайне решительной форме от этого отказался. Жаль, потому что у меня было приготовлено прекрасное высказывание против дискриминации — шкаф из геометрических полос драгоценного индонезийского дерева хокумба. Его идеально гладкая фактура мягко поглощает свет, плоскость фасада представляет собой мозаику из геометрических фигур черного и белого цвета, что символизирует единство людей с разным цветом кожи, на полках я уже видел две африканские деревянные скульптуры и фотографию радикального мыслителя и философа Уильяма Ясира Мачулеску. Впоследствии мне довелось использовать этот мотив в оформлении холла палас-отеля на Молуккских островах.

Да, но зато мы оба согласились, что период ледяного минимализма всем успел надоесть и в современном постиндустриальном мире человек инстинктивно тянется к теплу. Мой заказчик хорошо представлял себе, что может привлечь российского покупателя. Конечно же, это был стиль доброй старой Англии, красное дерево, бронза, старинные гравюры. Я предложил ему увлекательный и величественный парад эпох. Георгианский холл. Спальня ампир. В интерьере столовой — колониальные мотивы, концентрация колорита Индии, Африки и Юго-Восточной Азии. И подобно танцовщицам в кордебалете, свою важную партию должны были сыграть аксессуары. Статуи, гравюры, картины… Как вам, например, понравится аллегорическое полотно: "Жители Аркадии приносят гиацинты и асфодели на алтарь богини Забвения"? Правда, это копия, но превосходная. Я раздобыл ее в антикварной лавочке на Портобелло и специально привез для украшения кабинета.

Поскольку предполагался не салон с обширными торговыми площадями, а, скорее, небольшой бутик, мы решили, что уместно будет вписать его в интерьер обыкновенной квартиры. Было подобрано подходящее здание: образец архитектуры конца девятнадцатого века, наделенный чуть поблекшей величественностью.

Заказчик и его супруга обеспечили мне в Москве интересную программу и даже предложили путешествие в глубины России. Любой, кто обладает здравым смыслом, сказал бы, что это — опасная авантюра. Но разве мы не можем позволить себе частичку безумия в нашем чересчур стерильном мире? Я посоветовался со своим внутренним голосом, он сказал мне: "Да!", и я отважно решился поехать в Сергиев Посад, город, который является русской Лхассой. Там в бутике при одном из храмов я купил покрывало — кусок абсолютно черной ткани с вышитыми белыми крестами и славянскими иероглифами. Я специально записал звучание этой надписи, она читается, как "Со свиатими упокой!". Это покрывало я использую в качестве скатерти в своем гостевом домике и ставлю на него парадоксальную посуду работы французского дизайнера Ора-Ито.

Что еще рассказать вам о России? Поделюсь одним из самых сильных моих впечатлений. В Москве есть клуб "Найт Флайт", где я часто проводил вечера, когда желал отдохнуть и полюбоваться на красоту местных девушек. Однажды мой водитель из-за пробки припарковался на другой стороне улицы, я вынужден был перейти туда пешком и увидел перед собой вывеску маленького, в тот час уже закрытого музея. Я узнал, что он посвящен писателю с удивительной судьбой.

Все мы знаем имена великих людей России: Достоевский, Кандинский, Троцкий. Я к этому могу прибавить еще одно имя — Островский. Молодой человек родился в бедной семье крестьянина. Когда началась русская революция, он решил, что его долг — бороться против мировой несправедливости. Во время одного из сражений пуля пробила ему позвоночник, после чего на всю жизнь юноша остался неподвижным. В таком состоянии он создает пьесу с сюжетом — одним из самых поэтичных и прекрасных в мире.

Представьте себе — страшные русские морозы. И рождается Snegurochka, снежная девушка. Она вся выполнена из снега, она прекрасна, сексуальна, но если она кого-нибудь полюбит, всему конец, она растает. И все-таки она предпочитает любовь, романтический стиль жизни и ради этого погибает. Причем Островский писал свой шедевр, когда был неподвижным и слепым, он мог только диктовать, а вокруг его постели сидели прекрасные девушки и записывали каждое слово. У этой пьесы оказалась долгая судьба, она очень любима русскими, и по ее мотивам потом сделали оперу или мюзикл — я точно не помню.

Жаль, но, подобно судьбе Снегурочки, слишком короткой оказалась судьба моего московского творения. Все, что я скажу дальше, — уже не для публикации. Спустя полгода после открытия магазина во время путешествия по северному Марокко я обнаружил лавочку, где продавали замечательные светильники с инкрустациями из верблюжьей кости. Мне показалось, что они отлично впишутся в экзотический интерьер обеденного зала в далекой Москве. Я позвонил моей прекрасной заказчице, но с удивлением узнал, что эта тема ее уже совсем не интересует. Я понял, что, пока создавался магазин, рушилась семейная жизнь этой пары, и можно сказать, что оба процесса пришли к финалу почти одновременно.

Несколько месяцев спустя мне снова довелось побывать в России, и я решил навестить моего заказчика. У меня было несколько предложений по развитию "Британской империи", по созданию филиалов. Забавная мысль тогда меня посетила — быть может, он захочет профинансировать подобный же магазин в Лондоне под названием "Российская империя". Даже нечто вроде бизнес-плана у меня было составлено, но, к моему удивлению, мой бывший заказчик общаться со мной не захотел. Я — человек довольно настырный, но мне так и не удалось пробиться к нему лично. Единственное, чего я достиг, — меня познакомили с его менеджером… говорят, что у русских фамилии длинные и непроизносимые, но у него она была короткая и непроизносимая, его звали Даев. Именно он отвечал теперь за наш проект. Этот господин был со мной достаточно откровенен. Он сказал, что "Британская империя" хозяину больше не интересна. Магазин открыт, работает, недавно они наняли нового продавца с манерами воспитанного человека и хорошим английским. Однако же никакого развития бизнеса ожидать не стоит, и владелец намерен продать магазин, когда у него… есть такое русское выражение, дойдут до этого руки.

Через неделю я звоню ему снова — а Даев, оказывается, уже удалился из проекта. Он теперь работает управляющим в новом московском ресторане. Впрочем, мое общение с этим человеком не оказалось бесполезным. Даев заинтересовался моими марокканскими светильниками, приобрел для своего ресторана и сделал из них фонтан в центре обеденного зала. Будете в Москве, посмотрите на них, это будет вам привет от меня.

18

Ибрагим Евстигнеевич сидел и читал книгу. Увидев своего жильца, быстро ее захлопнул. Мстислав Романович взглянул на обложку — это были “Записки офицера времен Семилетней войны”.

— Простите, — негромко произнес консьерж. — Я не забываю о своих обязанностях, у меня все под контролем.

Морохову сейчас был нужен только Ибрагим. Не годилось, что рядом охранник.

— Проведите меня в шоппинг-атриум. Я знаю: он заперт. Так что принесите, пожалуйста, ключи, и я жду вас здесь.

Консьерж, не говоря ни слова, поднялся, через минуту вернулся с ключами и пошел рядом с Мороховым.

Последний раз Мстислав Романович посещал свой торговый двор зимой, во время поисков Алены. Сейчас ему показалось, что он вошел во вскрытую археологами гробницу, не видевшую людей столетиями. Ленты с надписями, обещавшими открытие бутиков, были кем-то аккуратно сметены в угол и лежали там аккуратной тихой горкой.

Они остановились возле эскалаторов.

— Ибрагим Евстигнеевич, я хочу пообщаться с вами лично. Вы ничего не имеете против коньяка с сигарами? Если так, то жду вас в своей квартире. Допустим, через полчаса — вас это устроит? Разговор будет долгим, приготовьтесь, — добавил он, но больше ничего объяснять не стал.

Коньяк. Черный квадрат горького швейцарского шоколада. Давно кем-то подаренный, чуть рассохшийся хьюмидор с сигарами, который Мстислав Романович, не большой любитель табакокурения, хранил в шкафу рядом со стопкой старых рубашек. Сейчас, однако же, одну гавану он закурил сам, другую предложил своему гостю.

Бывший судья Преображенского районного суда сидит за столом в квартире своего жильца. Пока что жилец ему непонятен. Между тем господин Морохов доброжелательно рассуждает:

— Вы, Ибрагим Евстигнеевич, действительно выдающийся менеджер. Весь персонал “Мадагаскара” отстроен отлично. Утром я заметил, как вы давали распоряжения Валере. Через пять минут смотрю — он уже разворачивает шланг и тащит его к детскому городку.

— Было необходимо помыть красную пластмассовую избушку, — сказал Ибрагим, сохраняя на лице напряженно-горестное выражение. — Нельзя ничего запускать, иначе здесь все придет к распаду.

— Посмотрел я на этот городок, — оживленно продолжил Мстислав, — и сразу вспомнил о полиграфкомбинате при поселке Зеленые Рощи. Середина девяностых, и у меня с ним началось унылое бодалово с одним пэтэушником, разбогатевшим на торговле китайскими куртками. Мне удалось купить контрольный пакет, я уже собирался поставить свое руководство. И вдруг на этом этапе возникает проблема. Понимаете, по их уставу собрание акционеров считалось легитимным лишь в том случае, если оно проходило на территории комбината. А выпускник ПТУ нанял чоповцев, эти ребята дежурили по всему периметру, и дальше проходной меня бы не пустили. Со своей стороны я велел юристам внимательно изучить все уставные документы. И вот что обнаружилось — на окраине города у комбината была детская спортивная площадка…

В разговор вмешался мороховский мобильник. Мстислав Романович вытащил его и с вежливым интересом стал рассматривать номер на экране. До него пытался добраться деловой партнер, разговор с которым был бы интересен еще неделю назад, но сейчас все эти персонажи стремительно уносились куда-то в далекое прошлое. Сбросив звонок, он продолжил:

— Для верности я решил выбрать праздник, когда Клара Цеткин завещала российским мужикам пить водку. Восьмое марта, точнее — ночь с восьмого на девятое. Представляете — кромешная темнота, и мы выдвигаемся на эту площадку. Ледяные горки, карусель и всюду гипсовые пионеры. Ориентиром была арка с надписью “Веселые старты”, а дальше на полянке в луже воды стоял стол. Мне заранее доложили, что он там есть, но он же, блин, оказался детским!

Ибрагим Евстигнеевич вздохнул и пошевелил пальцами.

— Прямо на этот стол мы и уселись, подстелив газеты. Нотариус зафиксировал, что собрание действительно имело место на территории, которая принадлежит комбинату. Проходит две минуты — и я единогласно избран новым генеральным директором. Песенка спета, решение обрело законную силу. Вот так иногда приходилось работать.

Ибрагим аккуратно и сухо рассмеялся. Эта старая, хорошая и, кстати, реальная история была рассказана ему не случайно. С ее помощью Морохов дал понять, что способен на неожиданные поступки, не боится в иных случаях показаться смешным и лучше не пренебрегать предложениями, которые он делает.

Потом он стал серьезным.

— Что же, Ибрагим Евстигнеевич, когда группа ваших клиентов собирается отсюда уходить?

— В начале октября. Я обещаю вам, что мы совершенно не будем задерживаться.

— Отлично. Но я решил посмотреть на ваш бизнес более пристально. У меня хорошая новость для вас — я могу подогнать еще одного, исключительно выгодного клиента. И знаете, о ком идет речь? — Слава весело взглянул на консьержа, Ибрагим Евстигнеевич ответил прозрачной плоской улыбкой. — Этим человеком буду я сам. В моих планах — нелегально пересечь границу. Вы догадываетесь, что данная сделка окажется для вас более выгодной, чем все, которые были раньше или будут потом.

— Наверное, я не должен спрашивать о том, как изменились ваши обстоятельства…

— Нет, не должны. Есть еще одна причина помогать мне. Я собираюсь уехать надолго. Не думаю, что сюда свалятся другие жильцы. Скоро “Мадагаскар” останется в вашем полном владении.

— Простите, я должен все это обдумать. Но если… Понимаете, вы задали мне задачу, которая…

— Мне кажется, вы ее решите. Что, загрузил я вас? Хотите вермут с оливкой?

Морохов нажал кнопку на пульте музыкального центра. Приглушенная музыка тихо заплескалась вокруг. Все приятно и комфортно. Жизнь удалась, но нужно добавить несколько легких штрихов, чтобы она удалась бесповоротно.

— Спасибо, — медленно сказал Ибрагим. — Я коктейли не предпочитаю. Предложение ваше весьма серьезно и по деньгам, и по обстоятельствам. Мне не в одиночку приходится работать, вы знаете, что есть мой партнер Тарик, он курирует весь проект и формирует путь от нашего подвала до территории Евросоюза. Думаю, мне следует посвятить вас в его биографию.

Этот человек родом из Ирака, из провинции Киркук. В конце восьмидесятых он был направлен учиться в Белгородский технологический университет. Тогда, если помните, были популярны такие обмены. Назад он решил не возвращаться, в Курске трудился барменом при “Спорт-кафе”. На следующем карьерном этапе оказался директором гуцульского народного ансамбля из ресторана в Чопе, на границе с Венгрией и Словакией. Но, насколько я знаю, скоро возникло дело о контрабанде, и он исчез. Проявился в Шяуляе, где продавал стельки от упадка сил, сделанные в традициях восточной медицины. Там же получил срок за торговлю крадеными машинами. Отсидел, заключил брак с жительницей города Гродно и получил вид на жительство в Белоруссии. Через десять дней он приедет сюда посмотреть на собравшихся клиентов. Вы ведь не будете возражать, если он, как обычно, поживет в “Мадагаскаре”?

— Нисколько. Я думаю, он здесь отыщет свободный уголок.

— Раз у вас такие планы, почему бы вам с ним не побеседовать? Он человек яркий, веселый, энергичный, я подозреваю, что он — убийца. Поговорите с Тариком. Он живо интересуется деньгами, ему покажутся привлекательными ваши планы.

— Хорошо. Только, кроме вас и эффективного господина Тарика, ни один человек не должен об этом знать. Для всех, кто работает в “Мадагаскаре”, я уеду по своим делам. Но если вы не сможете или не пожелаете помочь мне…

— Вам совершенно не обязательно меня пугать, — ответил Ибрагим. — Я вижу ситуацию. Чтобы убедить вас в своей лояльности, постараюсь объяснить… Если вы позволите, я буду относиться к вам просто как к еще одному клиенту. Ожидалось двадцать три, будет двадцать четыре. Как выражается наш уважаемый Тарик, мне от этого ни горячо, ни плохо…

Затем Морохов, чтобы дружеские и деловые связи были прочнее, влил в задумчивого консьержа еще полрюмки коньяка. На этом Ибрагим Евстигнеевич позволил себе откланяться. Несколько секунд жилец стоял в коридоре, слушая, как судья в лязгающем лифте уносится вниз руководить “Мадагаскаром”.

Что ж, эта часть работы сделана. Подумаем, что у нас в планах дальше. После того как в загородном ресторане Морохов встретился со своим продавцом и узнал от него массу интересных новостей, три ночи подряд он, нахохлившись, сидел в своих “Садах Семирамиды” и решал, как надо действовать. Заснуть было нереально, вещи падали из рук. В первое же утро Варвара, явившись с уборкой, обнаружила осколки двух разбитых бокалов для виски, а также саму бутылку, из которой выпито было, впрочем, очень мало.

Сутки спустя он ограничился лишь кофе. Из бара по его приказу доставили кофемашину. Судя по тому, насколько опустел пакет с зернами, консьерж и Варвара заключили, что он выпил около восьми или десяти чашек.

Третью, последнюю ночь он провел в обществе бутылки белого вина очень хорошего качества. Сидел он долго, и вино было выпито полностью.

В эту последнюю ночь он окончательно все для себя решил, закрыл все вопросы и нашел оптимальные варианты. Теперь по ним можно работать.

Кроме того, надо еще с помощью двух-трех несложных действий закрыть проблему “Британской империи”. И тогда он получит право больше не вспоминать об этом своем непрофильном проекте.

19

Москва не принимала самолеты, они уходили на запасные аэродромы. Любые утренние новости начинались с рассказов о сильном тумане. Но господин Аз-Зари не путешествовал на авиалайнерах. В два часа дня в квартиру Морохова позвонили. За дверью стоял Ибрагим.

— Тарик прибыл в “Мадагаскар” и готов побеседовать с вами.

— Отлично. Подумаем, где бы нам побазарить.

— Хотел бы вам объяснить… Он любит некоторую восточную пышность. Ему приятен пентхауз “Медуза”, и именно там он устраивает себе базу. Я от этой манеры не в восторге, но вы сами понимаете, что не стоит идти на конфликты из-за мелочей. Пентхауз полтора года назад приобрела инвестиционная компания. Вроде бы хотели меблировать его как роскошную резиденцию и перепродать, но руки пока не дошли… А пока шеф нашего проекта будет счастлив принять вас в своих апартаментах, — сказал судья и вздохнул.

Вдвоем они отправились в путь. Требовалось поменять стихии, чтобы попасть в те края, где обитал Тарик. Они спустились на несколько этажей. Из “Башни Солнца” прошли по галерее в “Башню Моря”, и межпланетная тема сразу была сменена океанскою. Русалки, акулы и круизные лайнеры встретили их на стенах. Мстислав Романович был выведен к лифту, спрятанному в сердцевине второй башни “Мадагаскара”.

Над столбиком стальных кнопок с тридцатью цифрами — еще одна, размером побольше, и на ней отчеканено слово “Медуза”. Консьерж погружает пластиковую карту-ключ в щель под этой важной кнопкой. Двери лифта закрываются. Ибрагим объясняет, что “Башню Моря” увенчивают три пентхауза: “Морская звезда”, “Медуза” и “Коралловый риф”. Лифт доставляет обитателей этих апартаментов прямо в центр их жилища. Для прислуги предназначены ступени черного хода.

Двери лифта открываются. Прямо у ног Морохова расстилается твердый, выложенный из керамической плитки ковер. Винтовая лестница с ажурными коваными перилами уводит вверх, на второй уровень. И больше ничего здесь нет. Белое пространство, чистый лист, чтобы владелец мог нарисовать все, что ему понравится.

В этой отштукатуренной пустыне, впрочем, слышалось журчание источника. Ванная комната была доведена до конца — облицованные лазурным изразцом ступени вели к мраморной овальной чаше, утопленной в полу. Там кружилась и мерцала пена. Словно спина утопленника, колыхалось замоченное белье.

В углу пространства Мстислав Романович увидел застеленную кровать, на ней валялись автомагнитола и тренировочный костюм. Протертая до мяса, явно очень дорогая кожаная сумка на колесиках стояла рядом. Еще был телевизор с видеоплеером и при нем — обрушившийся столп кассет, одетых в провинциально-яркие обложки. Судя по картинкам — эротика и боевики, и судя по надписям, похожим на разноцветные перепутанные нитки, — на неведомом, навсегда закрытом для Морохова восточном языке.

Одна из стен от потолка до пола была стеклянной, занавешенной бледными лентами жалюзи. За ней начиналась знаменитая терраса пентхауза, с которой должны были открываться бескрайние просторы Москвы. Но, шагнув на влажный кафель, Мстислав Романович увидел только одно — как шевелится и бродит непроницаемая масса тумана. Его куски заплывали за парапет, отламывались и таяли над террасой, на углу которой создатели “Мадагаскара” выстроили беседку с каменными колоннами и куполом в виде гриба. Тот, кто ее проектировал, несомненно, был вдохновлен набережными на небольших черноморских курортах. Легко было поверить, что за столбиками балюстрады — полоса мокрого песка, а дальше холодное тихое море.

Под куполом беседки был установлен ящик для барбекю. Очень яркие в этой мгле, горели угли, и тянулся дым, прорывая дорогу в тумане.

Спиной к Морохову стоял человек и возился с шампурами. Слава вспомнил рекламный ролик, которым его развлекали в день приезда в “Мадагаскар”, и испытал неприятное чувство, будто его живым в этот ролик взяли. Человек перевернул шампуры, уложил их, оглянулся. Теперь Морохов смог посмотреть, каков его деловой партнер.

Лет тридцати пяти, блондин. Кроссовки, джинсы и замшевая черная куртка с толстой змеей серебряной молнии на груди. Голова увенчана черной бейсболкой с эмблемой “Mercedes”. Скулы — как тяжелые, но выщербленные и потертые плиты. Небольшие азиатские спокойные глаза. Человеку с такими глазами нашлось бы дело в любом веке: десятом, семнадцатом, двадцатом — торговать на восточном базаре в тени уже тогда ветхих крепостных стен Самарканда, Шираза, Коканда, Хорасана, может быть, и воевать.

Что-то неправильное и странное было в его облике. Вот в чем дело — с целью, скорее всего, лишний раз не волновать своим видом милиционеров, господин Аз-Зари волосы покрасил, лицо же обработал светлым тональным кремом. Он явно хотел походить на какого-нибудь уроженца Рязани, но совсем не преуспел.

Шагнув навстречу гостю, он сказал:

— Здравствуй, пан. Приятно поговорить с уважаемым молодым человеком.

Морохов несколько изумился этому “ты”.

— И ты здравствуй, — ответил он. — Здравствуй, Тарик.

Они зашли за угол, преодолели какую-то невидимую границу и оказались на прозаической территории пентхауза “Медуза”, на его заднем дворе. Громоздились кубы хозяйственных пристроек, на крышу одной из них вела утлая пожарная лестница. Пар валил из трубы. Все как в запущенном городском дворе, и не хватало лишь, чтобы на сцену вышел драный кот.

— Кашель пробивает, — пожаловался Аз-Зари. — На латвийской границе хреновая погода была. Работаю я много. Время нет на рестораны, на бары… Смотри, пан! Наверху есть почетное зало. Погости там, отдохни. Потом вместе поговорим, как все дело будем мутить.

Они вернулись обратно, за стеклянные стены, по винтовой лестнице поднялись наверх. Ибрагим Евстигнеевич, перебиравший видеокассеты, молча проводил их взглядом.

Пол второго этажа был выложен еще одним кафельным ковром. Морохов подумал, не собирается ли хозяин разложить угощение прямо на нем — это было бы уже слишком по-восточному. Но, завернув за угол, он увидел дощатый верстак с наброшенной на него пластиковой кружевной клеенкой. Вокруг скопилось несколько элегантных белых стульев, явно поднявшихся в эти небесные чертоги из краев подземных, из бара возле бассейна.

Здесь Тарик его покинул. В полу было прорезано широкое овальное отверстие, через которое уходила вниз винтовая лестница. Отсюда Мстислав Романович мог видеть первый этаж. Облокотившись о перила, стал наблюдать. Услышал мелодию Меладзе “Отчего так плачет скрипка?”, не сразу сообразил, что это звонят в дверь. Потом вереницей появились охранник Валерий, бармен Антон, электрик. Валерий тяжело поставил на пол пакет с разнообразными бутылками.

Тарик скептически окинул взглядом команду “Мадагаскара”.

— Ну, — сказал он. — Я смотрю, композиция все та же. Рассказывайте, кто, где, почем живет?

— Вроде хорошо работаем. Красота прямо, — осторожно заметил электрик.

— Раз это хорошо, тогда закрываемся, все домой, да? — стал рассуждать Тарик, расхаживая по залу. — Я вас когда ждал? Часа два назад ждал. Эгоисты! Человек умирать может, а их нету. Москва! Распустили пузы. Все перепутали, перефигали. Поубрать вас всех надо. В прошлый раз я диск с шансоном здесь оставлял. Зачем без спроса взяли? А я без него страдаю. Кто диск взял? Задавлю, когда поймаю. Каждый раз, когда я к вам сюда залазию, я вижу, какой вы народ копеечный. Горячая вода еле льется, починить всю жизнь не могут.

— Ладно, Тарик, — попросил бармен, — нельзя нас так ругать, мы станем нервными очень. Дал бы ты лучше зажигалочку.

Тарик вытащил из кармана розового медного краба. Нажал на его клешню, выскочило бледное лимонное пламя. Вдруг открыточная улыбка просияла на лице гражданина Белоруссии, он пошел вперед, раскрыв руки. Зарема появилась перед ним, одетая в черное, в платке с синими цветами.

— Ну, пошел до хозяйки. В сторону, мужики! — закричал он. — Как там в подвале наши браты-арбаты?

— Потрепались за дорогу, помочалились. Ничего, у нас поспят, отдохнут, едой пропитаются.

— Теперь я тебя люблю! — воскликнул Тарик с восхищением. — Обязан я тебе подарок дать, хочешь не хочешь. Завтра с меня — куртка моднявая.

— Купи мне лиловые легенсы. — усмехнулась Зарема. — Буду как молодая, на свиданки побегу. Купи очки сексуальные, цыгарет.

Морохов заметил, что в разговоре с Заремой Тарик старательно изображал простодушного добряка, почтительного сына при разумной матери. Что до самой Заремы — Мстиславу Романовичу приходилось общаться с очень богатыми и могущественными персонажами, но мало он видел людей, державшихся настолько свободно. Жизнь была для нее как старый ботинок — неказистый, но разношенный и совершенно по ноге. Никто на свете не мог ее ничего лишить.

— Не напачкай, — велела она ему спокойно. — Кроссовки сними, шлепки одень. Я смотрю, Валерик бухля тебе притащил много! Опять все дни фестивалить будешь?

— Что ты, Зарема? — огорчился Тарик. — Мы водки не пьем, мы люди святые. — И, обернувшись назад, сказал подчиненным: — Запрягать вас в работу надо. Я приехал в дом, зашел в дверь — ой-ой-ой! Окна не мыты, палас потертый. Прямо Чечня! Раз такое не видишь, тогда купи очки, бинокль купи. О чем мечтаем-то?

— О хорошем, — ответил Антон довольно злобно. Потом, когда Тарик, Зарема и консьерж вышли на террасу, он обратился к электрику: — Нет, я над этим уже поржал. Нет сил смотреть, как рулит какой-то хачапури с носом. Ему перед Ибрагимом и Заремкой хочется показать, что он великий хозяин.

— Ладно, не кидай обидки, — миролюбиво откликнулся электрик. — У него такая мания величия проявилась.

Тарик вернулся.

— Эй, молодые парни, — объявил он. — Закончился театр! Идем вниз, все силы бросили на работу. Я прихожу — порядок в доме, велюр-гламур.

Затем втроем: Зарема, консьерж и Тарик, вооруженный шашлыками, поднялись к Морохову. На столе быстро поселились водка, ставропольское полусладкое вино, черемша, несколько вязанок зелени. На тарелку легли слипшиеся лепестки простенькой нарезки из окрестного магазина и явно оттуда же мятое, с бледным брюхом подобие круассана.

— Предлагаю выпить за нашу нерушимую дружбу, — произнес Тарик, и у всех, сидящих вокруг него, на лицах появилось выражение важности общего дела.

— Ну, — продолжил он, когда рюмки были поставлены на стол, — наверно, не будем ходить туда-сюда. Ты работаешь большие деньги. Ты хочешь транзит?

— Да, — сказал Морохов медленно, — я предлагаю совместный проект. Мне надо попасть из пункта А в пункт Б. Пункт А — “Мадагаскар”, пункт Б — это Западная Европа. Свои условия я уже изложил Ибрагиму. Я обращаюсь к тебе, потому что ты делаешь это профессионально.

Тарик слушал, кивая.

— Смотри, товарищ, — произнес он, — я тебе хорошую вещь сделаю по-братски. Я тебе говорю: на тебя место есть. План получается очень прекрасный. Есть такие, что борзо воруют и в глаза смотрят при этом. У нас нет такое. Все будет экстра.

— Тут обмана нет, мой хороший. Клянусь эта хлеба! — сказала Зарема и подняла вверх отломанный кусок круассана.

— Теперь ваша очередь, брат. Тогда будем считаться. Ты хочешь узнать, что это стоит? Дэсять чисеч, — волнуясь, сказал Аз-Зари с вылезшим вдруг невообразимым акцентом. — Смотри, — торопясь, добавил он. — Я в твой карман не лезу. Найдешь повеселее — ходи к другим.

— Зачем же? — ответил Морохов, произнося каждое слово очень медленно и отчетливо. — И вы, и я, мы оба прекрасно понимаем, что это высокая цена. Она — сильно выше рынка. Но в то же время речь идет о не совсем обычной сделке. Кроме того, я рад, что буду работать именно с тобой. Ты мне как бизнесмен и, главное, как человек очень нравишься. Мы в общем-то коллеги. Ты раскручиваешь бизнес в одной сфере, я в другой. Я испытываю к тебе уважение. Я уверен, что оно превратится в дружбу. Эта дружба приведет нас к финансовому успеху.

— Эх, — воскликнул Тарик восхищенно, — я раньше думал, в Москве одни дурные живут! Отлично, да? Пять тысяч задатка платишь здесь, пять тысяч отдашь в Латвии Теодору. Так пойдет? А Зареме за труды подари парфюм “Ночной дождь”. — И, повернувшись к Ибрагиму, стал рассказывать: — Теодора я в Лудзе на ноль умножил. Он духу набрался и заявил: “Ты мало платишь за моя бесценная услуга. Четыреста пятьдесят евро в месяц желаю”. Я ему говорю: “Братуха, в тебе здоровья нет на четыреста пятьдесят евро. Самое большее — на двадцать евро есть, да?” Но я в душе чистый, добрый. Все-таки грошей немного ему добавил.

— Другое дело, — мягко добавил Слава, — что за эти деньги мне нужны услуги очень высокого качества. В твою кухню я не лезу. Но если на каком-то этапе произойдет сбой, если кому-то из твоей команды придет в голову затеять свою игру, всех, кто здесь работает, ожидают неприятности, которые я даже не хочу описывать.

— Нет, — ответил Тарик очень серьезно. — Я за собой такой грех не имею. Нам важна качество. Ибрагим расскажет, на какой фасон мы работаем.

— Позвольте мне посвятить вас во все детали нашего проекта, — сказал, усмехнувшись, судья. — Так вот, в назначенный день, а точнее — в ночь неподалеку отсюда, на обочине МКАД остановится двадцатипятитонный КамАЗ с полуприцепом. Мы сажаем туда наших путешественников. На случай проверок наращиваем двойные борта, сверху кладем какой-нибудь навалочный груз, чаще всего — недорогие овощи. Ну а дальше транспорт направляется на запад, в сторону латвийской границы.

В первый год нашей работы клиенты прямо так, в кузове, границу и пересекали. Но потом машины стали проверять с овчарками, и тактика сделалась опасной. И тогда мы создали схему, на мой взгляд, великолепную по остроумию и логике. Я ее разработал, а Тарик на месте вел переговоры.

Мне необходимо представить вам довольно долгую предысторию. Давайте мысленно вернемся в середину тридцатых годов. Западная граница России, и там, в глухой, малоценной местности есть хутор, состоящий из двух или трех дворов. Он носил название Йенский, только не спрашивайте меня, почему. За узкой речкой под названием Лжа уже начиналась Латвия. Небольшой деревянный мост был пограничным.

Наступил момент, когда у правительства Страны Советов вдруг появился замысел построить здесь стратегически важный железнодорожный узел. Первым делом скульпторы той эпохи создали декоративный элемент, который должен был встречать пассажиров, прибывших на станцию. Представьте себе довольно громоздкий бетонный постамент. На нем крупными буквами надпись “Йенский”. На постаменте возвышались изваяния двух женщин. Одна была крестьянкой, другая ткачихой, что странно, так как в этих краях, собственно, ничего не ткали.

Такие вот дела. Началась война, и эта территория мгновенно попала под власть немцев. Потом, во время их отступления, здесь шли бои, и хутор Йенский был сожжен так, что от него не осталось и следа.

Во время немецкой оккупации произошла странная вещь. Кто-то перенес эту статую через Йенский мост и там оставил, на месте латышского, тоже сгоревшего хутора. Нам не дано узнать, в чем состоял смысл данного поступка. Возможно, некий германский начальник усмотрел в этом памятнике нечто возвышенное или, наоборот, лесбийское и решил забрать на свою какую-нибудь виллу, но обстоятельства сложились так, что он бросил его на полдороге. Когда после войны специалисты чертили карты региона, то времени разбираться особенно ни у кого не было. Решили, что там, где статуя, там и находится хутор Йенский. А так как он, безусловно, был российским, то полоса латвийской территории размером четыре на одиннадцать километров попала на послевоенные карты как часть Российской Федерации. От планов строительства транспортного узла отказались, но позже здесь пролегла локальная железнодорожная ветка.

Ошибка была исправлена значительно позже, в семидесятые годы, и на новых картах узкий участок за рекой принадлежит уже Латвийской Социалистической Республике. Когда Прибалтика стала независимой, начался довольно вялый спор за эти не имеющие важности леса и болота. Договор о государственной границе пока не подписан, и обе стороны терпят странный status quo. Итак, на пути из Пыталово в Невель российские поезда пересекают границу и примерно двадцать минут идут по территории другой страны.

Местное отделение Пограничного управления ФСБ России постановило к каждому из этих поездов прикреплять наряд своих сотрудников. Но область страдает от дефицита кадров, и нет никакой возможности охватить все составы. Да, я хочу подчеркнуть: мы всегда знаем, в каком из рейсов людей в форме точно не будет.

— Итак, повторяю, — продолжил он. — Вместе со всем коллективом вы садитесь в КамАЗ. Моя обязанность — еще раз предупредить, что речь идет о крайне сложной поездке. Сверху положат, скорее всего, какие-нибудь недорогие овощи! — почти закричал он.

— Да, — сказал Мстислав Романович, — и все-таки вы заработаете десять тысяч.

— Когда поедем с Москвы, теплое трико надевай, — посоветовал Тарик. — Хебешные штаны немаркие бери, лучше типа бриджи. В кузове тебе лично освободим достаточное место.

— А зачем ему в КамАЗ? — удивилась Зарема. — Он местный гражданин. Может по России ездить, как хочет.

— Эх, девчонки всегда правы! — сказал Тарик. — Пойдет на Рижский байдан, сядет в поезд. Проводники с ним за ручку целуются, он сидит, дойчланд изучает.

Судья положил на стол потрепанное топографическое пособие, показавшееся Морохову знакомым. “Атлас птиц Северо-Запада России, Латвии и Эстонии с фотографиями и подробными картами гнездовий”, который Морохов прошлой осенью уже видел в Каминном зале.

— Да, — сказал Ибрагим. — Наше, как сейчас полагается говорить, ноу-хау. Самый подробный из существующих атласов, идет с пометкой “Для служебного пользования”. Куплен за пятьсот рублей у сторожа Салакшинской биостанции. Посмотрите на карту, сюда, видите, где стрелкой указаны зоны гнездования длиннохвостой неясыти. Вот станция Старый Двор. Последний пункт на территории России, именно сюда из Москвы приезжает машина с нашими клиентами. В отличие от них, вы прибудете на станцию легально, самостоятельно, на поезде Москва-Великие Луки. Вам придется провести здесь полдня. К вашим услугам в поселке есть парк, кинотеатр и столовая.

Вы купите билет до российского города Себеж и вместе с остальным коллективом сядете в поезд, который отходит от платформы в половину третьего ночи. Через двадцать три минуты состав оказывается на территории Латвии. Он начинает идти неторопливо, со скоростью не более пятнадцати километров в час. Я уверяю вас, этого достаточно, чтобы сорок человек смогли один за другим без травм спрыгнуть на землю. Но поскольку у вас необычный статус, думаю, мы сможем добиться, чтобы вагоны и вовсе остановились. Машинист потом объяснит начальству, что по рельсам бродил пьяный или была еще какая-нибудь помеха.

На поляне, возле упомянутого монумента с надписью “Йенский”, группу встречает некто Теодор. По лесу он выведет всех на дорогу. Там ваших попутчиков ожидает уже знакомый КамАЗ, ну а вас на автомобиле доставят в городок Лудзь, где вы, конечно, начнете действовать согласно вашим собственным планам. Тем самым со стороны нашей ассоциации будет достигнуто стопроцентное выполнение обязательств.

Обсудив последние детали, они выпили еще по рюмке за успех проекта. Тарик откинулся назад в своем пластиковом кресле, лицо его сделалось задумчивым.

— Принесу я сюда одну песню, она вас всех заразит! — объявил он. Покачивая ногой, запел:

Не ругай меня, мама, что я сегодня пьян.

Белым лебедем душа в ночь летит…

— У меня есть для вас еще информация, — заговорил консьерж. — Помните, тот наш клиент, которого вы видели в подвале, ну, который куртку себе чинил. Вы хотели узнать, как его зовут. Так вот, его имя Мамад Мансур. У себя на родине еще несколько лет назад он был гол как сокол, но потом пошел служить к талибам и поднялся до какого-то там командира. Как я понимаю, никаких особенных магометанских убеждений у него нет, просто подобные люди созданы для войны. Мужик отчаянно смелый, совершенно, так сказать, без башки. “Сын Марса”, как бы его назвали поэты. Своя жизнь не дорога, главное — порвать противника. Американцы стали бить талибов, он решил искать счастья в чужих краях и с командой из четырех сподвижников прибыл в Таджикистан. Год спустя он уже перебрался к узбекам, одного из его сподвижников убили, он приобрел трех новых и сейчас решил двинуться на Запад. Я не знаю, в какой стране Мамад Мансур в конце концов осядет, но криминальная жизнь там значительно оживится.

— О’кей, — медленно ответил Мстислав Романович. — Я хочу поговорить с ним. Устройте-ка нам встречу где угодно, да хоть у меня в квартире. И к вам у меня просьба, Зарема. Будьте нашей переводчицей.

— Мамад по-русски говорит, может, чуть хуже тебя и меня, — ответила уборщица. — Давно, когда Брежнев в Афгане воевал, он у советских на стройке работал. Послушай, без меня, думаю, договоритесь.

Морохов вдруг почувствовал, как сильно устал от этого общения. Покинул всю компанию, встал у стеклянной стены, принялся смотреть на город. Тарик тоже выбрался из-за стола и подошел к нему.

— Скоро я обязан перестать водку пить. Стану уже серьезным человеком, — объявил он. — Вот я, черный-полосатый, тебя спрашиваю. Крутимся мы, крутимся, а зачем? Куда идем, чего бежим?

Туман сделался темно-голубым, один за другим в нем возникали огни.

20

Страницы дневника Александра Л., написанные им в поселке Старый Куртамыш под картиной “Устье реки Нейвы. Краски осени”.

Прошла неделя после моей встречи с Мороховым, и вот мне позвонили:

— …Это Александр? Здравствуйте, с вами говорят из юридической компании ***. Мы обращаемся к вам по просьбе Мстислава Романовича. Он настоятельно просил передать, что очень благодарен вам. Также мы сообщаем, что вам выписана премия от фирмы, где вы работаете. Вознаграждение носит целевой характер и будет потрачено на приобретение квартиры, где вы в последнее время проживаете. После подписания документов эта жилплощадь сразу же перейдет в вашу собственность. Что касается процедуры оформления, господин Морохов сказал, что все затраты на нем. Вам надо будет только несколько раз приехать к нам в офис.

Так я получил воздаяние, на которое очень мало рассчитывал.

Оформляя бумаги, я поинтересовался, как дела у господина Морохова, но, естественно, не получил никакого ответа. Точнее, узнал, что у Мстислава Романовича все превосходно.

А вот теперь надо было не спеша подумать, что делать дальше. Но неожиданно все решилось само собой. Несколько недель спустя вдруг возник Кирилл Гальцев, предложивший вместе пообедать. Я ожидал, что он начнет разворачивать идеи очередной грандиозной тусовки. Но когда мы встретились, в голосе его звучала некая лаконичная торжественность.

— Саша, — начал он. — Тебе ведь известно имя ***?

— Кажется, кто-то статусный. Честно говоря, не помню.

— Ну вот, — огорчился он. — Надо все-таки мониторить элиту. Это — мой шеф. Смотри, у нас сейчас началась активная экспансия в регионы. Нужен человек на одну довольно серьезную должность. Мы просканировали все живое, никого не нашли, и тут меня просто осенило, я вспомнил, что ты сейчас вроде бы ничем не занят… Приготовься к тому, что тебе предложат очень хорошие деньги, ну и бонус по выработке. Ты понимаешь, что временно тебе придется переехать в страшную дыру. Но лично у меня простое отношение к жизни. Россия — это такая территория беды, где в текущий исторический момент можно срубить бабки. Я бы, например, не отказывался, — добавил Гальцев уже в конце нашего довольно долгого разговора.

Через четыре дня я был приглашен в некую приемную. Секретарша, отвечая на чей-то звонок, сказала: "Василий Георгиевич только что выехал от министра". Положив трубку, она провела меня в следующую, пустую комнату с еще одной дверью в противоположной стене. Предложила кофе и усадила в кресло.

Плазменный телевизор. Журналы по металлургии. Ваза с орхидеями. На стене — огромнейший, затейливый, какими-то деловыми партнерами преподнесенный рыцарский герб, глядя на который я не мог не вспомнить доспехи для мэра Вернечальска.

Я все еще улыбался, вспоминая эту историю, как вдруг напротив меня тихо отворилась дверь. Вошел мужик лет пятидесяти, одетый в джинсы и черную водолазку. Я удивился, что в таком виде он общается с министрами, но потом понял: рядом с кабинетом у него гардеробная и он, вернувшись, переоделся.

— Александр? — сказал он мне с заведомо подчеркнутой сдержанной доброжелательностью. — Рад познакомиться, наслышан, наслышан. Что ж, не будем здесь сидеть, пройдемте ко мне… Итак, мои помощники проинформировали меня, что вы — человек редких способностей, — начал он разговор, когда мы уже сидели в его кабинете. — Я решил более пристально изучить вашу биографию и скажу откровенно: несмотря на достаточно юный возраст, вы успели многое.

Как говорят, вам удалось, не привлекая к себе особого внимания, реализовать довольно смелые бизнес-идеи в областях, связанных с биологией. Кроме того, мне известно, что вы были одним из создателей так называемого Клуба традиционных ценностей. Я поднял информацию об этом проекте. Буду откровенен, он не привел меня в восторг. Но там имелась, как я понимаю, единственная цель — попилить деньги инвестора. По моим сведениям, вы себя не обидели. Что ж, дело святое, осуждать не могу.

У вас много друзей, вы умеете общаться. Кстати, на Кирилла большое впечатление произвела ваша квартира. По его словам, это — настоящий антикварный магазин. Должен сказать, что я с большим интересом приглядываюсь к таким, как вы, представителям современной молодежи, которые умеют не только зарабатывать деньги, но и со вкусом их тратить. Но я хотел бы понять, к чему вы склонны стремиться. Вас полностью удовлетворяет ваше нынешнее положение или же вы рассчитываете на какой-то рост?

— В принципе, мне далеко до возраста подведения итогов, — начал я осторожно. — Иногда мне кажется, что моя жизнь сейчас как-то слишком стабильна…

— Да, и у нас тоже создалось впечатление, что вы немного застоялись. Сейчас вы в связке с Эдуардом Цыганом. Эдуард отличный парень, он далеко пойдет. Но полагаю, он меня простит, если я предложу вам немного поработать со мной. Недавно наша группа приобрела горно-обогатительный комбинат. — Он прикоснулся указкой к середине карты. — Представителя нашей команды мы поставили генеральным директором, ну а вам хотели бы предложить должность его заместителя. Я понимаю, что вы не являетесь специалистом в области металлургии, но в данном случае это не так важно. Видите ли, нам нужен человек, который станет своего рода посредником между предприятием и местной властью. Первоочередная его задача — познакомиться с будущим кандидатом в мэры, потому что весной там выборы.

— Смотрите, — продолжил он увлеченно. — Вам надо будет войти в губернаторский совет по предпринимательству, установить контакты с руководством местных банков. Оптимальный вариант — отправиться вам туда года на два. Ясно, что мы вас срываем с места. Поэтому речь пойдет о деньгах, которые, как я полагаю, даже вам покажутся довольно серьезными…

Мы общались с ним еще минут сорок. Звонили телефоны, но он просил не соединять. В конце разговора достал визитку, на которой были обозначены только имя, отчество, фамилия и номер мобильника. Ни названия компании, ни должности.

— Я даю это только очень узкому кругу людей, — объяснил он. — Если возникнут какие-то серьезные проблемы, обращайтесь ко мне напрямую. Могу вам сказать, что это не просто карточка. Это доказательство того, что в нашей компании у вас хорошие перспективы…

Когда мы расстались, я подумал: какой неожиданный, но логичный поворот в моей жизни! В общем-то мне давно следовало убрать себя из Москвы. Мое существование здесь, слишком пустое и легкое, исчерпало себя. Я уже размышлял последнее время — не сдать ли квартиру, а на вырученные деньги отправиться пожить в какое-нибудь приятное место в Европе.

Но что мне там делать? Нет, я родился в этой стране, воспитан ею и развращен. Лучше действительно поехать на год или два в какую-нибудь страшную глушь, чтобы там работать. Потом посмотрим, что из этого выйдет.

В тот же вечер в маленькой пиццерии у меня была встреча с Натальей. Я сел за столик на тротуаре. Во дворах, в переулках, под деревьями уже завелась непроницаемая тьма и фонари горели вдоль улиц, но небо все еще было синим и очень светлым. Женщина у обочины торговала яркими гладиолусами в хрустящих прозрачных кульках. Бомж терся у ларька. Повсюду лежали кленовые листья, тонкие, как золотая фольга. Где-то неподалеку находился автовокзал, и возвращавшиеся с дач горожане несли тяжелые корзины с грибами и осенними яблоками

Вскоре появилась она — черный берет, темно-синий узкий шарф. Сегодня ее облик показался мне незнакомым и новым. Глаза удивительно бархатные и длинные. Почти геометрическая четкость в линиях темных красивых губ.

— Потом, потом, — сказала она официантке, возникшей у столика.

— У тебя настолько европейский вид. Даже южнофранцузский, пожалуй. Кафе где-нибудь в Арле или Авиньоне, там тебя очень легко представить.

— Да, — ответила она. — Милый, прекрасный, моя жизнь очень сильно изменится в ближайшее время. Компания открывает представительство в Швейцарии, и начальником проекта станет мой муж. Он должен там все наладить — это работа на год, быть может — на полтора. Мы будем жить в городке у озера.

— Послушай, наверное, я тоже уезжаю. Только направление другое. На восток — в шести часовых поясах от Москвы и, значит, в восьми от тебя. Почти такая же глушь, как та, где ты жила когда-то. Хочешь, я приеду в Швейцарию в первый же отпуск?

— Да, конечно. И я так благодарна тебе за все, что было… Двойной латте, пожалуйста. У нас остается три недели, мы ведь используем их, правда?

— Поехали ко мне! Сейчас же. Ты допиваешь кофе, и я ловлю машину.

— Подожди, я вырвалась на десять минут, все происходит так быстро. Мне надо срочно подготовить документы на себя и на дочь, утром мы подаем их в посольство. Правильно будет встретиться у тебя завтра. После пяти вечера.

Поднявшись из-за стола, она глубоко задумалась. О ком ее мечты? Обо мне? Или о грядущей Швейцарии? Последний вариант более вероятен, судя по глубокой нежности, на миг осветившей ее лицо. Но тут, повернувшись ко мне, она прекрасно улыбнулась — как любовница, сообщница, подруга.

Место, куда я уезжал, называлось Старый Куртамыш.

21

Этот дом, кажется, понял, что скоро жильца здесь не будет. Раньше “Мадагаскар” держался из последних сил, но теперь все вокруг стало рассыпаться, ломаться и заканчиваться. Невозможно было не думать, что в день бегства, после того как Морохов выйдет за ворота, обе башни медленно начнут разламываться на куски, оседать, и на их месте останется лишь гора обломков или, скорее всего, просто пустырь с редкой и сухой травой. Теперь лифт, проходя восемнадцатый и шестой этажи, цеплялся за выросшие неизвестно откуда препятствия, застывал на секунду и освобождался, сотрясаясь с болезненным грохотом. Однажды, тихим воскресным утром, спустившись вниз, Мстислав Романович обнаружил, что холл застелен ковром из газет, на нем раскорячена стремянка и на вершине ее трудится электрик Стас. Подняв над головой вымазанную в клее швабру, он возил ею по потолку, чтобы вернуть туда декоративные плитки, осыпавшиеся ночью, словно осенние листья. Вокруг, приседая, бегал лифтер и фотографировал это действие. Они смеялись над неведомой жильцу шуткой. Оба эти человека были счастливы.

Консьерж со значением посмотрел на него своими умными глазами, и Морохов понял, что им настало время поговорить. Тогда он приказал:

— Ибрагим Евстигнеевич, у меня для вас есть поручение, пожалуйста, подождите в комнате для сотрудников.

Охранник не удержался и повернул к ним голову, пытаясь предположить, какие неприятности готовит для них жилец.

Мстислав Романович медленно шел по “Мадагаскару”. В Каминном зале перегорела одна из двух змеевидных люстр, и свет был наполовину разбавлен мягкой осенней темнотой. Садовница и уборщица, исполнив утренние свои обязанности, устроились отдыхать на диванчике.

— Климат меняется, — сказала Варвара Сергеевна. — Через двадцать лет не будет ни Парижа, ни Ленинграда. И голландцев тоже не останется. Все затопит. Подводное царство. А те, кто останутся, смогут проходить сквозь стены.

Поразмышляв, уборщица ответила ей на это:

— Когда лежу много — колени болят, как будто вот что-то схватывает.

Они беседовали в тихой полутьме, как в деревенской избе при свете лучины.

После долгого молчания Варвара Сергеевна сказала:

— Мне прислали рисунок для вышивки. Зимой сяду вышивать леопарда.

В комнате консьержа Ибрагим Евстигнеевич, как всегда, корректно поднялся навстречу.

— Мстислав Романович, я рад сообщить вам, что определена оптимальная дата отъезда. Наши клиенты покидают “Мадагаскар” в ближайшую среду, то есть через шесть дней. Если вы по-прежнему намерены к ним присоединиться, еще раз уточним вопрос оплаты. Надеюсь, что первую часть вы отдадите мне прямо в день отъезда. Второй транш я очень рассчитывал бы получить недели через три, при условии, конечно, что результат вас устроит. Но я думаю, все будет хорошо.

— Не сомневайтесь — с платежа я не соскочу. Они помолчали.

— Варвара Сергеевна не догадывается о своем счастье, — сказал Ибрагим. — Если снова наступит лето, в висячих садах ей можно будет посеять лук, петрушку и укроп. Она очень настроена была в этом году, но тут вмешались вы, велели насадить всяческие кактусы.

— Посоветуйте ей устроить теплицу. Вы же знаете, там есть “Парижское кафе”, стены у него стеклянные, а крыша к весне обязательно рухнет. Останется только пленку натянуть. Так пусть ваши ребята этим займутся, иначе к лету они одичают от безделья, — посоветовал Морохов.

Итак, скоро этот город, где он прожил тридцать семь лет жизни, исчезнет для него. Удастся ли ему когда-нибудь вернуться? К кому? И куда? В предпоследний день накануне бегства он отвел два с половиной часа на церемонию прощания. Утром были приведены в порядок последние оставшиеся дела.

Потом состоялся обед с тремя веселыми мужиками из Тулы, которые давно уже склонялись к тому, чтобы разместить у него заказ. Они объяснили москвичу, отчего девятнадцать лет назад началась перестройка, и показали, как следует пить водку на тульский манер. Он же с удовольствием разворачивал перед ними великолепную картину своего дальнейшего процветания в России. В конце встречи туляки подняли рюмки, предложили выпить за Мстислава Романовича и сообщили ему, что рады видеть человека, который смотрит вперед так уверенно. Потом Морохов сел в “сааб” и велел водителю ехать куда глаза глядят.

Но это торжественное прощание у него никак не получалось. Его слишком занимала наступавшая, новая глава жизни, и он буквально заставлял себя смотреть на улицы, на здания, на людей. Вот старый дом с наличниками и крыльцом, из его крыши, как блестящий гриб, прорастает спутниковая тарелка. Красные палатки уличного кафе, несмотря на холод там все еще сидят люди перед кружками с пивом. Картонная “Ока” качается на трамвайных рельсах, как на волнах, и сейчас ее подрежет джип.

Выехали к реке, и некоторое время машина скользила по набережной, мимо старых фабрик, железных ворот и подъемных кранов. Впереди затеяли стройку, под нее отобрали часть дороги, “сааб” оказался в середине неторопливой пробки. Медленно они двигались вдоль гранитного парапета, и вместе с ними, с той же скоростью, не обгоняя и не отставая, шла баржа по Москве-реке, груженная длинными серыми досками. Их всех равнодушно и быстро полили дождем. Потом машина ушла вверх, в переулки, шофер причалил к началу Арбата.

Мстислав Романович Морохов сказал шоферу, чтобы тот ждал на Смоленской площади. И вот впервые за долгие годы нога его ступила на арбатскую брусчатку. Не совсем понятно, что за сила вдруг потащила его сюда, заставила совершить поступок, достойный интуриста. Из витрин наблюдают матрешки — расписные болваны. Эстетика начала девяностых годов: все слишком яркое, дешевое, молящее о долларе. Все-таки сейчас так нельзя, нас чему-то обучили за эти годы. После дождя плитки блестели, как зеркала, в углублениях между ними стояла вода. Люди, куклы, красные знамена отражались и расплывались, казалось, что вся улица сейчас растает, как кусок сахара. Навстречу шли двое парней и две девушки. Это новое поколение, все у него иное: мысли, ценности, цели. Морохов посмотрел на их лица, чтобы прочитать, на что оно будет похоже, но не прочитал ничего.

И все же пойдем вперед. Справа сувенирное заведение под названием “Caviargrad”. Можно толкнуть стеклянную дверь и оказаться внутри. У входа, словно полковое знамя, вывешена черная майка. На ней надпись: “Russian Hamburger” и рисунок: нарядная американская булка начинена двумя пластами красных и черных рыбьих яиц. Солнечный свет в Икорном городе странен, лучи его на своем пути неизбежно натыкаются на россыпи янтаря, и все тонет в светлом блеске, словно помещенное в рюмку с лимонной водкой. Отец тщательно сберегает корки лимонов для настойки, их пыльная чешуя годами сохнет во всех шкафах, ибо водки старый Роман Николаевич Морохов почти не пьет. Родителей надо постараться перетащить в Европу, или, по крайней мере, устроить так, чтобы они иногда приезжали. Вернется он когда-нибудь сюда или нет?

— Вы для себя или в подарок? — шелковым шепотом спросила девушка в синем платье, неслышно подошедшая сзади.

Морохов понял, что уже давно разглядывает противогаз, выложенный на берестяной туесок. Соседями его были кукла “Лесоруб”, погоны с надписью “ФСБ” и неотвратимый Че Гевара. Мстислав Романович велел снять с полок настольные часы с двуглавым орлом, чашу из янтаря и перламутровую шкатулку, где были изображены закат, снег и церковь. Завтра его помощник заберет эти коробки и отправит в Лондон, чтобы господин из России мог преподнести подарки своим европейским партнерам.

В самом центре улицы сидела гадалка. Своей клиентке, молодой женщине в темных очках, она показывала крупную синюю карту Таро, держа ее суставчатыми пальцами. Гадалка расположилась на раскладном холщовом стульчике, какой берут с собой рыбаки. На ней был вязаный зеленый жилет и лыжная шапочка. Именно в тот момент, когда Морохов проходил мимо этой пары, произошло то, чего он так мучительно и неудачно от себя добивался. Этот пестрый, наивный, наглый, немыслимо откровенный мир, не стыдившийся своей жадности, смог развлечь и занять его ум. Еще несколько шагов вперед — и он понял, наконец, ради чего здесь оказался.

Итальянский ресторан на углу. В его витрине на сероватом и влажном колотом льду лежали полосатые вымпелы рыб, лангуст с рыжими усами и мидии, похожие на синие блюдца чайного сервиза. Он сел на открытой террасе, заказал кофе. “И еще у нас есть сухарики, бискотти. Мы рекомендуем это классическое сочетание, вы не возражаете?” На фиг, на фиг сухарики, он пока еще не в тюрьме.

Именно на этом углу много эпох назад, в начале девяностых годов, появилось мимолетное кафе, которое как-то стремительно растаяло. Но в те месяцы жизни, что были ему отведены, заведение собирало по вечерам молодых людей, каждый из которых понемногу начинал заниматься своим бизнесом. Они еще не привыкли применять к себе частные рестораны, и цены здесь были для них едва доступны. Порции редкостных зарубежных напитков, которые Морохов и его друзья могли себе позволить, находились в прямой зависимости от первых одержанных побед и успехов,

К концу дня напротив кафе собиралось кольцо любопытного народа. Разнообразные артисты выступали в его центре: били в барабаны, танцевали брейк или выкрикивали политические частушки. Один из вечеров запомнился Морохову с особой отчетливостью. Апрельское зеленое небо. Окруженная зрителями, у стены стояла невысокая девушка в солдатских штанах и кожаной куртке, с волосами, падавшими до пояса. Под гитару она пела резким, красивым голосом то, о чем принято было петь тогда: гражданская война, красные проклятые комиссары, степь да стальной обрез, неизвестность, опасность.

Это было про них, все, о чем рассказывала та русская свобода на баррикадах. Морохову тогда исполнилось двадцать три года, до сих пор он отчетливо помнил это немыслимое ощущение энергии и жизни. И тот человек у стойки бара, наливавший лиловую, красную и зеленую польскую дрянь, был как судья, отмерявший каждому по делам его.

Сейчас Морохов выпил одну за другой две чашки эспрессо, расплатился и отправился завершать свой путь. Несколько старух сидело вдоль стены зоомагазина. В руках они держали толстые шерстяные носки, и каждый был наполнен небольшим зверем: лишь мохнатые уши и черные носы вылезали наружу. Перед одной из торговок на дне картонной коробки словно прижимались друг к другу небольшие клубы дыма с глазами, как капли дождя. Женщина перебирала свой товар, вытаскивала некоторых животных, и они топтались на ее жесткой темной ладони.

— Молодой человек! — позвала она Морохова. — Покупайте шиншиллу! Мы с вами договоримся о скидках. Это самый престижный друг дома, их держат при дворе голландской королевы.

…Через несколько месяцев он получит паспорт Австралии, или Канады, или какой-нибудь другой страны, которая предлагает гражданство тем, кто явится туда с деньгами. За пять недель, что были в его распоряжении, он торопливо регистрировал компании в офшорах, создавал договора о мифических услугах, которые эти компании ему оказали, и с помощью заключенных с ними контрактов выгнал за границу примерно половину своего состояния, а кое-что изначально лежало там на всякий случай в ячейках. Есть и оставшаяся половина. Очень скоро здесь в России за нее начнется непредставимая, невероятная война.

Быстро темнело. Навстречу Морохову попался рекламный человек, одетый петухом, с красным плюшевым гребнем. Завершив рабочий день, он сосредоточенно и зло говорил по мобильнику. Возле Макдоналдса торговец советским прошлым упаковывал в спортивную сумку свое бархатное барахло, через его руку были перекинуты плоские Ленины, вышитые на вымпелах.

— Вы зря проходите мимо! — закричали ему в спину. — Все-таки купите шиншиллу! Есть цвета бежевый, фиолетовый, сапфир. У вас не будет трудностей, она ест изюм и сено.

Вот уже Садовое кольцо. Поток людей обтекает автомобили, скопившиеся, словно черные валуны. Среди них и его машина, скоро она начнет движение, и мимо будут мелькать окна, сначала медленно, потом быстрее, как страницы, которые переворачивают. Все-таки вернется он когда-нибудь или нет?

У его жены тоже была шиншилла. Ее звали Мэрилин.

Эпилог

Продолжение беседы лондонского дизайнера сэра Эндрью Малькольма Мелвилла с корреспондентом журнала «Homes&Garden». Данный эпизод не вошел в окончательный вариант статьи.

…После того как в 2003 году я уехал из Москвы, я был уверен, что никогда не увижу больше своего русского заказчика. И вдруг на прошлой неделе я совершено неожиданно сталкиваюсь с ним в центре Лондона, при входе в ресторан Nobu. Я поздоровался. Он довольно холодно кивнул в ответ. Что ж, мы не виделись восемь лет, возможно, он даже не узнал меня. И я решил не навязывать ему свою компанию.

Об этой встрече я тут же сообщил нашему общему знакомому Энтони Уилсону, известнейшему издателю, выпустившему недавно такой великолепный альбом, посвященный ранним прерафаэлитам. Оказалось, что все эти годы он поддерживал постоянные контакты со Славой М. и даже взял на себя труд ввести его в лондонские круги. Тони много общается с русскими, они ему доверяют. Во время одного из ужинов — хотя, если судить по времени, когда это происходило, мероприятие можно было уже назвать завтраком — ему с веселым смехом рассказали массу интересного о моем бывшем клиенте. Оказывается, в России вокруг фабрик и магазинов господина М. или чего-то, что ему ранее принадлежало, разразилась настоящая война — фейерверк выстрелов, криминальные эксцессы. В силу прославленной на весь мир специфики русского бизнеса вся собственность бывшего моего клиента была записана на некое подставное лицо. На человека из глубин Азии, афганского беженца, в чьей сложной судьбе отразились все драматические противоречия нашего века. Звали его Мамад Мансур. Я запомнил это имя, потому что моего последнего клиента из Эмиратов тоже звали Мансуром. Мамад сражался в рядах талибов, потом бежал из Афганистана в одно из соседних государств и на одном из этапов этих печальных странствий за двадцать долларов продал свой афганский паспорт, который после дальнейшей перепродажи попал в руки моего московского клиента. По словам Тони Уилсона, господин М. с восторгом рассказывал ему об этом документе: страницы с водяными знаками, но при этом заполненные от руки чернилами каким-то безвестным чиновником в каком-то безвестном кишлаке.

Так вот — совершенно случайно перед своим бегством из России мой бывший клиент встречает этого Мамада Мансура. Он открывает афганцу, что тот по документам является владельцем собственности на многие миллионы долларов и ничто не помешает ему вступить во владение. Но есть один вызов — ему придется начать борьбу с достаточно могущественными людьми. Там был какой-то претендент из структур государства… Даже и не записывайте, умоляю, кажется, он не вышел живым из этой криминальной войны… Вроде бы афганец не смутился и даже обрадовался возможности вновь пострелять. В результате там началось что-то невероятное в стиле Чикаго тридцатых годов.

Признаюсь, я был очень благодарен Тони Уилсону за такую превосходную историю и даже простил ему то, что в своем альбоме о прерафаэлитах он уделил слишком мало внимания сочетанию в их картинах античной и христианской мистики. Говорят, что в Голливуде собираются снимать боевик об этих московских событиях.

Content

Екатерина Шерга
Подземный корабль

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Эпилог