Елена Кречман

Возраст согласия

© Кречман Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается «таким» девчонкам

Предисловие

Современные родители часто жалуются на своих детей-подростков: сидит все время в компьютере или в телефоне, на улицу лишний раз не выгонишь, вместо книжек – сплошные чаты, мемы и компьютерные игры, вот мы в их возрасте… А что, собственно, «мы» в таком возрасте – то есть двадцать-тридцать лет назад? Свою версию тинейджерского досуга конца 1990-х – начала 2000-х предлагает Елена Кречман в романе «Возраст согласия» – предельно откровенной, а иногда и шокирующей истории влюбленности семнадцатилетней Ксении в женатого дядьку «под пятьдесят». Влюбленности вовсе не платонической, а самой что ни на есть реализованной бурной страсти. При всех обескураживающих подробностях и при сопутствующем таким отношениям непрерывном вранье, манипуляциях, подлостях и прочих малосимпатичных чувствах и ситуациях подобные романы вовсе не являются чем-то из ряда вон выходящим: в юности такие истории слышали почти все девушки – почти у каждой была подружка, соседка, одноклассница или кто-нибудь еще, влюбленная в мужчину, годящегося в отцы. Причем диапазон проявлений подобного чувства был достаточно широк – от обожания поп-звезды или артиста, тайных воздыханий по харизматичному учителю до собственно любовной истории со взрослым человеком, чреватой многими этическими, психологическими и житейскими проблемами, травмирующими многих юных героинь на всю жизнь.

В «Возрасте согласия» Елене Кречман удается рассказать о чувствах и похождениях юной героини не с позиции жертвы – мужчины, окружения, общества и его установок, – а подробно и остроумно показать, как именно завязываются такие отношения, на чем они основываются, как развиваются и чем заканчиваются. Елена фиксирует каждую мысль и эмоцию своей героини, обстоятельства свиданий, ссор и примирений. И делает это не с позиции взрослого человека, сознающего бесперспективность, а возможно, и опасность подобной связи для психики и здоровья или даже ее криминальный характер, а вместе со своей героиней проходит весь путь от осознания ею своего интереса к мужчинам «на три жизни старше» до понимания бесконечности и беспредметности настоящей любви. Любви, служащей источником радости и вдохновения в не особенно веселом и комфортном течении повседневной жизни.

Как я уже отмечала, Елена Кречман не видит в Ксении жертву, она наделяет ее субъектностью, делает эмоционально равноправной участницей отношений с почти пятидесятилетним Ю. Более того, о таких отношениях Ксения мечтает. «Моя Лолита», – шептал завороженный Гумберт, отравленный сладостным ядом желания. «Моя Лолита», – вторю я, завороженная его жгучим желанием. «Найду ли я своего Гумберта?» – размышляет двенадцатилетняя Ксения, прочитав случайно найденный в материнской библиотеке роман Владимира Набокова. Однако, как бы многочисленным поборникам морали ни хотелось обвинить в дальнейших событиях в жизни Ксении не вовремя прочитанную книгу, дело вовсе не в ней, а в общем устройстве жизни героини и ее матери – принципиально-романтической матери-одиночки, у которой много тяжелой работы, мало денег, да еще и проблемы с алкоголем: «Я знала, что на нынешней работе маме тяжело. Она с самого утра до позднего вечера сидела в маленькой будочке, заставленной бутылками с пивом и водкой, увешанной блоками сигарет. Развернуться негде, обслуживай весь день алкашей. На обрывках от этих блоков она часто писала мне милые записки. Иногда даже со стишками или рисунками больших улыбающихся китов и тигров». Мать и дочь очень близки, но им явно не хватает других людей – тех, с кем можно смотреть и обсуждать арт-хаусные фильмы, ездить на шашлыки и гулять с собакой. «Кто скажет, как живет тихая, пьющая женщина со своим ребенком, никому не видимая в однокомнатной квартире», – пишет о таких семьях Людмила Петрушевская в рассказе «Страна». Конечно, мать Ксении всеми силами пытается раздвинуть рамки этого замкнутого мира, но появление в нем новых людей приносит мало радости. Все они, включая родственников, оказываются либо пьяницами «с необычайным нюхом на водку», которую открывают на столе, либо мелкими развратниками, не упускающими возможности вступить в какие-то отношения с матерью Ксении или как-то «по-особенному» прикоснуться к взрослеющей девочке. Некоторые, впрочем, не стремятся совмещать приставания к матери с развратными действиями в отношении дочери. При этом, несмотря на всю близость, мать и дочь не могут поделиться друг с другом переживаниями по этому поводу, и Ксения узнает о внутреннем мире и чувствах матери, только случайно найдя ее дневник, в котором объясняется и тайна ее рождения, и ее сложное мирочувствование.

А мир Ксения действительно воспринимает непросто: «Мне требовалась защита от мира, в котором я не находила союзников. Я хотела научиться только одному – притворяться, что я такая же, как все. Что меня интересуют только подробности чужого секса, выпивка, слухи про звезд, последствия катастроф, сигареты, искусство нанесения косметики, деньги. До какой-то степени меня действительно все это интересовало. Но совсем не глубоко. Скрытым оставалось вечное ощущение отчуждения от других, любовь к литературе, болезненное восприятие алкоголизма матери, влечение ко взрослым мужчинам, явление тигра в самые неподходящие моменты». Разумеется, в какой-то степени что-то подобное чувствует каждый подросток, но в случае Ксении отчуждение усугубляется ее склонностью к самоанализу и написанию текстов. Она записывает свои мысли с раннего детства, пишет письма неюному возлюбленному, которому пытается объяснить свои чувства и поступки. Однако летящий на волне сексуального влечения пятидесятилетний кавалер, спасибо, что хотя бы благодарит юную возлюбленную за доверие, но не делает ничего, чтобы изменить ее жизнь или хотя бы образ мыслей к лучшему. Не считать же в самом деле улучшением жизни дорогой подарок – мобильный телефон, который вскоре превращается в средство отслеживания и манипуляции. Влюбленная пара даже почти не разговаривает, ограничиваясь лишь любовным лепетом и скандалами из ревности. В общем, Ю. нет особого дела до того, как Ксения живет, – стареющий мужчина просто пытается продлить мгновение, когда секс еще получается и почти бесплатен.

Однако и Ксения старается как можно дольше удержаться на гребне страсти: это защищает ее от окружающего убожества – скучной учебы, глупых простоватых подружек, еще менее внимательных, чем Ю., ухажеров, подросткового пьянства и наркотиков. Словом, роман с Ю. помогает ей пережить нелепость и беспомощность переходного возраста. А как только Ксении исполняется восемнадцать, она находит более или менее приемлемую работу и компанию со схожими интересами, потребность в Ю. не без страданий и труда, но растворяется в повседневных заботах и новом, уже взрослом понимании мира и человеческих отношений.

То же самое происходит и с героиней романа Наталии Медведевой «Мама, я жулика люблю», который невозможно не упомянуть в контексте разговора о «Возрасте согласия». Но если героиня Медведевой – пятнадцатилетняя школьница, в начале 1970-х закрутившаяся в сложных, нервных, перенасыщенных сексом и мелким криминалом отношениях со взрослым фарцовщиком, – всеми силами выражает протест против окружающей действительности: неудовлетворенной жизнью матери, идеологических установок школы, советского ханжества, творящегося на всех уровнях – от хозяйки дачных домиков у моря до пациенток гинекологической больницы, то Ксения у Елены Кречман просто выживает в той реальности, которую предлагают ей поздние 1990-е – ранние 2000-е, приметы которой Елена фиксирует с тем же отсутствием виктимности и с той же дотошностью и остроумием, что и чувства героини.

Описание быта и нравов конца девяностых–начала нулевых вообще приятный бонус этой книги, вызывающий одновременно ностальгию и удивление разряда «а что, так можно было?», «так действительно было?». «Вспоминаю один эпизод. Мне шесть. Мы с соседским мальчиком сидим у него на кухне, гипнотизируем бутылку темно-зеленого стекла.

– Хочешь пива? – спрашивает он. – Очень вкусно. Смотри, еще немного осталось.

Как-то мы уже пробовали хрустящие звездочки кошачьего корма, и они оказались вполне ничего, поэтому у меня нет причин не доверять ему.

Я взяла бутылку в руки, открыла рот и брызнула на язык несколько капель. Потом долго отплевывалась под его веселый смех». Сейчас такие эксперименты шестилетних детей становятся событиями криминальной хроники и предметом пристального внимания органов опеки, в те же времена вряд ли кто-то увидел бы в этом что-то особенное. Так же как в подростковом курении, мелком городском автостопе и лайфхаках вроде этого: «Наташкины родители давали деньги не только учителям, но и ей. Поэтому она могла покупать сигареты и алкоголь. В любом ларьке работала незатейливая мантра: “Это для папы”».

Подростки поколения Елены Кречман и ее героини Ксении были чрезвычайно самостоятельны и изобретательны. Легко общались с самыми разными людьми и чувствовали себя в пятимиллионном городе как на собственной кухне, а иногда даже свободнее. Рано ощущали себя взрослыми и способными к трудным решениям и серьезным чувствам, редко кого-то или чего-то боялись, потому что верили в собственную неуязвимость – к сожалению, часто напрасно: немногим удалось не только выжить, но и, как Елене Кречман, написать об этом хорошую книгу, которую интересно читать и при этом совершенно не желать своим детям таких приключений. Пусть лучше играют в компьютерные, а не взрослые игры.

Аглая Топорова

Как огонь покрыт дымом, зеркало – пылью, а зародыш – чревом, так и живые существа, каждое в разной степени, покрыты вожделением.

Бхагавад-Гита, 3.38

Глава 1. Лола

Когда мне исполнилось двенадцать лет, я поняла, что меня привлекают мужчины на три жизни старше. Это случилось не внезапно. Просто кое-что произошло на даче у моей подруги Лизы. Внимательно препарируя прошлое, я вижу, что это, в общем-то, мелкое событие не стало главной причиной моих любовных предпочтений, но более ярко проявило их.

Лизина дача – небольшой деревянный домик с кухней и комнатой. Желтая краска сходит с наружных стен ломтями. Внутри в дождь течет с потолка – подставляем тазы. Дынь-дынь-дынь. За водой с привкусом песка надо идти с ведрами на колонку минут десять. От Питера два часа мимо полей, лесов и борщевиков. Они стоят вдоль дороги, покачивая тяжелыми головами так, словно вот-вот шагнут на асфальт.

– Кажется, из них мы в детстве делали трубки, чтобы стрелять горошинками, – предполагаю я.

– Да ну, не может быть, это очень ядовитое растение, – сомневается мама.

Скорее ваши планы на вечер – ядовитые, думаю я, но ничего не говорю. За рулем бежевых «Жигулей» косматый дядя Слава, рядом с ним – крепко сбитая тетя Надя с красноватым лицом, в которое вставлены небольшие глазки. Это родители Лизки. Они наверняка спрятали в сумках бутылки со жгучей водой.

Моя мама, молодая женщина небольшого роста, сидит рядом с нами сзади. Волосы у нее коротко подстрижены, на лице легкий макияж. Иногда она напоминает маленькую удивленную девочку с большими темно-синими глазами. Но когда выпьет, сквозь любимое лицо проступают пугающие старушечьи черты: веки набухают, уголки губ и подбородок опускаются вниз, словно их тянут невидимые пальцы. В такие моменты я стараюсь не смотреть на нее.

Мы въезжаем на участок, разрезая глухую темноту бледными фарами. Выходим из машины и останавливаемся: трава по колено, в небе россыпь ярких звезд. Мама напоминает тете Наде:

– Помнишь, недавно видели за городом Млечный Путь? Такой яркий, с ума можно сойти!

Тетя Надя в ответ что-то хмыкает. Однажды она выставила меня полной дурой. Я рассказала ей, как мама поднялась на Эльбрус и смотрела на облака сверху.

– Ну и бред! – хохотала тетя Надя. – Надо же такое придумать! Может, она еще на облаках летала, а?

Я тогда на нее страшно обиделась.

Мама и тетя Надя распространяли по квартирам биокорректоры для здоровья, «кольца любви», продлевающие половые утехи, и так называемые кремлевские таблетки от всего. Выезжали в небольшие города, разбросанные по Ленобласти, и часто возвращались домой затемно. Иногда, если не успевали на электрички, которые ходили черт-те как, ночевали на обшарпанных станциях.

Мама изо всех сил старалась заработать. В суровые годы засовывала высшее образование куда подальше и шла уборщицей на склад или продавщицей в ларек к «азерам». Несколько лет она стояла на раздаче в столовой для шоферов. Расплатилась за кооперативную квартиру, но потом все равно влезла в долги.

Живем мы бедно. Одноклассники иногда смеются надо мной, все-то они знают: «Ты на завтрак, обед и ужин жуешь только макароны с кетчупом!»

Пока мы с Лизкой, отмахиваясь от комаров, топчемся по темной шуршащей траве, взрослые заходят в дом. Он оживает, озаряется охристым светом, и мы бежим внутрь. Нас быстро кормят бутербродами с чаем и укладывают в одну постель.

Между комнатой и кухней окно, затянутое белым кружевом занавески. Сквозь него просачиваются кривые отпечатки теней, взрывы смеха и перезвон стаканов. Мы пугаем друг друга историями о Пиковой даме, пока меня не начинает тошнить. Я и вправду верю: Пиковая дама явится, если, глядя в зеркало, призвать ее три раза. А потом будет сдавливать горло холодными пальцами, пока не задохнешься.

Лизка горячо шепчет мне на ухо свой сон, в котором ее папа превращался в рогатого монстра. Что-то неясное пляшет по стенам комнаты. Темнота растягивается резиновым полотном, наша постель раскачивается, словно лодка.

Я вспоминаю, как прошлым летом мама решила покатать меня по озеру.

Теплые волны мягко набегали на узкую полоску пляжа, деревья задумчиво клонились к сверкающей воде, пели птички, и жужжали пчелки – пасторальная картинка с открытки. Мама поймала лодочника и посадила меня в синюю лодку. Но как только качающаяся посудина поплыла к центру озера, раздался пронзительный крик. Я всегда была тихим, удобным ребенком и обожала воду. Но в тот раз была абсолютно уверена, что меня выбросит за шатающийся деревянный бок прямо на глубину, где поджидают акулы-каракулы. Они откусят мне руки-ноги, а останки окажутся на дне и будут пугать рыб.

И теперь, ночью, мне казалось, что на кухне сидят не наши родители, а смешливые чудища, решающие, кого выбрать на закуску первым.

Скрипит пол, вот они уже идут! Я вся облита чем-то липким и с силой сжимаю подушку. Вспоминаю маленькую картинку из иностранного журнала: в комнату заглядывает мерзкая помесь крокодила с драконом. У окна, укрывшись занавеской, стоят перепуганные дети, только ноги торчат. Найдет ли оно их?

– Да вроде спят уже, – раздается голос, хоть и отравленный алкогольными парами, но вполне узнаваемый. Это моя мама зашла проверить нас. Все наконец затихает, и я действительно засыпаю.

На рассвете две соседние постели все еще пусты, поэтому мы тихонько заглядываем в кухню из-за угла. Там что-то происходит. Посреди груды бесчувственных тел кто-то лихорадочно копошится.

Мы внимательно вглядываемся: это похотливый Пан – по крайней мере, я его себе так представляла, как только прочитала о нем в одной из маминых книжек, – шерстяными руками хватает белые груди тети Нади, выкатывая их наружу из разреза кофточки, мнет и жадно присасывается к коричневым распухшим соскам, пока она постанывает во сне. Мы быстро и тихо заползаем обратно в комнату. Фух, кажется, он нас не заметил.

А что, если он придет за нами, как Пиковая дама, и задушит? Мы снова ложимся в постель и обнимаемся. Тихо лежим, пока родители не проснутся. Тогда чудища ночи будут окончательно изгнаны, а по дому разнесется заманчивый запах еды. Реальность, которая казалась призрачной и зыбкой, окончательно затвердеет.

Днем загадочный Пан обернулся дядей Андреем. Это небольшого роста, седой, обильно волосатый человек с блеклыми глазами и цепким взглядом. Живет на соседней улице, и у него, похоже, звериный нюх. Как только родители открывают на кухне бутылку водки, он сразу появляется на пороге.

Мы с Лизкой занимаемся разными детскими глупостями. Например, вырезаем из дешевой газетки голубые круги, заряженные на раскрытие третьего глаза: «Положите его под подушку и думайте о тех способностях, которые хотите приобрести». Я мечтаю читать чужие мысли, а Лизка грезит о шапке-невидимке.

Но пока способностей мы не обрели и просто ловим резвых ящерок. Одна потеряла хвост и попала в банку. Но вскоре мы сжалились и выпустили ее на волю.

Лизке нравится Бэтмен. Она всюду таскает его большую фигурку с рельефными мышцами на груди. Даже когда мы забираемся в чужие огороды и жрем там розовый крыжовник, выплевывая кислую кожуру. Или соревнуемся с соседскими детьми, кто страшнее всех закатит глаза.

Однажды нам стало ужасно скучно. Небо разбрасывало вниз серо-жемчужный свет, с соседнего участка доносились томные аккорды «Девочки» «Мумий Тролля». Пахло свежестью, смешанной с приторным ароматом жасмина. Лизка еще в прошлый раз заприметила симпатичного парня, и мы бродили по деревне, надеясь встретить его. Шлепали босиком по мягкому песку, обходя козьи колобки и вскрикивая, когда в стопы впивались маленькие камушки. Но вместо парня наткнулись на дядю Андрея.

– О, девчонки, привет! Заходите в гости! – радуется он.

Его взгляд заставляет меня съежиться. Пока я обдумываю план побега, Лизка говорит «пошли», и, держась за руки, мы входим в дом.

Внутри пахнет чем-то прелым и нечистым – такой запах исходит от маминого халата, когда она не снимает его несколько запойных дней. В комнате дяди Андрея висит картина с собаками: они сидят за столом, обитым зеленым сукном, и азартно играют в карты. За печкой узкая кровать, застеленная покрывалом с вышитым оленем. В кухне круглый стол и три стула с облезшим лаком. На столе большой нож. В его широком лезвии мутно отражаются кроны садовых деревьев.

Лизкины родители обожают ужасы. Дома у них большой набор видеокассет с разными «Куклами» и «Техасскими резнями бензопилой» – я быстро ухожу домой, когда они ставят их при мне. И целые стопки журналов про маньяков, которые едят детей и режут женщин, – их я, превозмогая отвращение, читаю. В одном из таких жутких журнальчиков я видела похожий нож. Он был в ярких пятнах крови.

– Садитесь, – говорит дядя Андрей, – сейчас наложу вам картошки.

Он ставит перед нами тарелки. Мне совсем не хочется есть. Картошка холодными комками застревает в горле. Мне чудится в ее вкусе что-то старое и пыльное, как обволакивающий нас воздух. Поскорей бы выйти на теплую улицу. Что ему вообще от нас надо?

– Доедай картошку, – говорит Пан, участливо глядя на меня. Из его ноздрей и ушей торчат седые волоски. Лизка сидит рядом и как ни в чем не бывало глотает эту гадость. Насилие едой в детском саду – вот на что похожа наша вынужденная трапеза. Там тоже упорно заставляли есть, когда ты не мог проглотить ни кусочка.

– У меня живот болит, мне домой надо, – хнычу я, делая скорбное лицо.

Дядя Андрей внимательно смотрит на меня. Его светло-голубые глаза отдают желтизной.

– Ладно.

Соглашается! Неужели свобода? Еще одну ложку. Хорошо, постараюсь.

Я засовываю в рот картошку и выскакиваю из-за стола. Когда мы с Лизкой идем на пруд, я выплевываю ее в ближайший куст.

– Натуральный маньяк, – говорю, – не удивлюсь, если у него в запертой комнате хранятся трупы невинных девочек.

– Да чего ты взъелась? – рассеянно недоумевает Лизка, грызя большой палец. Она уже и забыла, что он делал с ее мамой.

Кажется, я одна смотрю на реальность как бы через содранную кожу, которая постоянно саднит и ноет. Даже на теплой, вкусно пахнущей улице мне сложно перестать думать о закрытой двери в доме дяди Андрея.

Мы сидели на влажном песке. У самого берега, вихляя телами, скользили мелкие рыбешки. Я рассеянно чертила палочкой на песке, пока меня не вывел из этого состояния Лизкин крик:

– Смотри, это же он!

Вдалеке по улице двигалась фигура. Это был парень, о котором рассказывала мне Лизка. На вид лет двадцать, светлые волосы до плеч. Мы пошли за ним, как иголки за магнитом. По дороге нервно хихикали, хватая друг друга за руки и дергая за волосы. Мы были словно охотники, бегущие за дичью, но при этом оставались двумя мелкими девчонками в футболочках с мультяшками и коротких джинсовых шортиках. Лизка поделилась со мной половинкой подтаявшей банановой жвачки Love is. Мы исступленно жевали ее, ловя плечами лучи солнца, выныривающего из серого тумана облаков.

Парень вдруг свернул с широкой дороги на узкую тропку, что скромно пряталась между плотных кустов. Идти рядом мы теперь не могли. В какой-то момент Лизка наступила на какую-то колючку и завопила.

– Тише ты! – шикнула я на нее.

Он скрылся за поворотом, и мы поспешили вперед. Казалось, упустим. Но нет. Парень стоял там, и мы чуть с ним не столкнулись. Он смотрел на нас:

– Вы что, за мной идете?

Наши обычно болтливые языки, кажется, онемели, прилипнув к зубам. Но все-таки я сказала неожиданно вызывающим тоном:

– Да, все так.

Как ни странно, он не уходил и не растворялся в воздухе, словно видение, а продолжал стоять и с любопытством нас разглядывать:

– А зачем, можно узнать?

– Хотели познакомиться.

Отвечаю все время я, потому что Лизка нашла самое интересное занятие в мире – разглядывать пыльные пальцы на ногах.

– Да? – удивляется парень. У него приятные черты лица. Он похож на Курта Кобейна. – Ну хорошо, познакомимся. Меня зовут Вадим. И что дальше?

Лизка, похоже, вышла из комы:

– Я – Лиза, а это Ксения. Просто ты нам нравишься. Мы думали, что могли бы погулять вместе.

У него теплая улыбка, как будто солнце гладит по лицу.

– Хорошо, но я сейчас занят. Давайте встретимся завтра у магазина в шесть вечера. Придете?

– Да, конечно, – говорим мы одновременно.

– Ок, тогда до встречи.

Мы стояли, молча глядя друг на друга, пока вдруг не начали ржать как сумасшедшие. В кустах тем временем собирались темно-синие тени, поэтому мы спешим на участок, перекатывая его имя на языке: Ва-ди-м. Теперь кажется, что песок под ногами стал нежным – нет в нем больше камешков, веточек и колючек. Я вижу его впервые, но Лизке он нравится уже давно. И я рада, что нам удалось пообщаться.

Родители поставили перед домом перекошенный стол. Вместо скамейки бросили рядом обрубок. Из черного магнитофона то задорно орал батяня-комбат, то грустно струился дым сигарет с ментолом. Звенели граненые стаканы, что-то нарезалось и накалывалось на вилки, шла беседа. Смех плыл над столом теплым облаком.

Даже дядя Андрей казался не таким уж противным. И когда дядя Слава глухо командовал: «Попляшите, девочки!» – мы, словно в припадке, размахивали руками, трясли ногами и высовывали языки.

Когда взрослые пошли в деревенский магазин за добавкой, мы напросились с ними. И бегали, то обгоняя основную процессию, то отставая от нее, пьянея от сладкой прохлады воздуха. Взрослые вручили нам чупа-чупсы, упакованные в зеленые монстрообразные головы с рожками на веревочке. Они ухмылялись и светились в темноте. Мы бегали с этими головами вдоль канав и сосали «чупики», радуясь, что этот день все никак не заканчивается.

Вернулись на участок в густой темноте. Мамы весело и споро собрали все со стола и перенесли в дом, а дядя Слава ловил нас в траве, как вертких кузнечиков. Мы неутомимо носились, задыхаясь сладким ужасом, пока он не поймал нас своими большими мускулистыми ручищами. Лизка, заорав: «Папка, пусти!», ловко вывернулась и побежала к дому, а я осталась: одинокая, плотно прижатая к его необъятному телу. Неожиданно оказалось, что я сижу на его широких коленях – он присел на поваленное дерево, держа меня в объятиях.

И его большое небритое лицо, от которого пахло кислым виноградом, приблизилось к моему. Как наждачкой, царапнуло щетиной. А потом там, на нежной моей щеке, где только что кололо, стало влажно и тепло. И сквозь неловкость, мучительное стеснение, сквозь страх от своей хрупкости пробилось неожиданное ощущение – оно входило в сердце сладкой иглой, – мне хотелось поскорее вырваться и вместе с тем навсегда остаться в этих тесных объятиях. Но тут Лизка с крыльца заорала:

– Ксенька, ну где ты потерялась? Идешь?

Он оставил еще один поцелуй на моей щеке, а потом руки-змеи обмякли, я выскользнула, словно маленькая рыбка, и понеслась к дому.

Через четыре года я вспомню это сладостное ощущение, когда встречу Ю. И смогу наконец поцеловать колючую щеку в ответ.

* * *

Весь день мы пытались силой мысли толкать стрелки в клацающих настенных часах. Безуспешно. Время ползло мухой, глупо увязшей в сахарном сиропе.

Мы сходили за водой на колонку. Убрались на кухне. Повалялись в траве. Почитали книжки. Поссорились, выясняя, чья игрушка лучше. Лизка обозвала моего любимого плюшевого котенка Пушка уродцем, а я в ответ назвала ее Бэтмена лохом, хотя он втайне мне очень нравился. Потом помирились. В пять были полностью готовы. Долго выбирали, что надеть, но в итоге напялили короткие топики и одинаковые льняные шорты.

Я часто воображала, как мы живем вместе. Тетя Надя непонятным образом исчезает, а мы с мамой переселяемся на квартиру к дяде Славе.

Мы сидели на кровати, и длинные светлые волосы Лизки щекотали мои плечи, пока мы рассматривали «Кул герл». У меня аккуратное каре – всегда ненавидела расчесываться. Иногда я украдкой легонько поглаживаю Лизины волосы. Глаза ее, как ночные озера, – загадочные и глубокие. А мои – голубые с коричневыми брызгами вокруг зрачка. Иногда, на солнце, они меняют цвет и становятся зелеными. Но ее глаза всегда темны. Иногда я завидую этой сумеречной темноте.

– Ты знаешь, хочу тебе кое-что рассказать. Меня это немного беспокоит…

– Да? Расскажи.

– Ладно, потом, сейчас времени нет. Слушай, я у мамки помаду стащила. Давай накрасим губы!

Лизка достает из кармана черный тюбик. В ее тонких пальцах он распадается на две половинки, и карамельный аромат красной линией скользит по губам. Я тоже стараюсь вести аккуратно, но помада все равно выходит за кончики губ. Недовольно вытираю ее и смотрю на красные пятна, что расползлись по тыльной стороне ладони. Лизка улыбается. Уже полшестого.

Мы выходим из дома. Стараемся идти медленно и важно, но все равно странно подпрыгиваем, словно у нас внутри спрятаны невидимые пружинки. Такие я частенько обнаруживала в своих игрушках, вскрывая их жесткие брюшки.

Когда мама приносила мне вожделенный самолет или машинку, я обычно играла с ними около двух дней. Потом меня начинало раздирать зудящее желание узнать, что скрывается под покровом тонкого металла или пластмассы. В результате оставалась горстка шестеренок, винтиков, пружинок и прочего мелкого мусора, из которого невозможно было собрать что-то дельное. Я хранила это «богатство» в отдельной коробке…

Солнце окрашивало воздух в медовые оттенки. Листья на деревьях подрагивали, когда ветерок шаловливо и нежно дул на них.

Ощущение было как в момент, когда вот-вот пробьет двенадцать и ты побежишь искать под елкой подарки – сладкий клубок восторга болтался где-то у меня в животе.

Мы пришли пораньше и заняли стратегическое положение на скамейке. Она стояла напротив магазина. Лизкины часики с Микки-Маусом показали ровно шесть часов. Но его не было.

– Я думаю, он сейчас подойдет, обязательно подойдет. Блин, Ксень, я так волнуюсь. Как все это будет?

Лицо у Лизки стало светлым, словно загар вдруг обесцветился. Там, где лямка топика упала с плеча, была видна белая полоска кожи с горсточкой родинок. И лицо ее стало, как эта нежная полоска.

Мой восторг перешел в противную мелкую дрожь. Поэтому я просто выдавила:

– Да, конечно, придет сейчас.

Мы завороженно смотрели на скособоченный магазин, который глотал и выплевывал местных жителей. Вдруг он неожиданно выплюнул Вадима. Мы уже хотели поскакать навстречу. Но внезапно за ним вывалилась компания из трех девчонок и двух парней. В руках они держали пакеты, набитые большими баклажками пива и сосисками в квадратных пачках.

Вадим положил руку на плечо девушке с длинными черными волосами. Прикуривая, она о чем-то оживленно болтала с одним из парней. В ее ушах покачивались крупные блестящие серьги, а на груди красовался большой смайлик с перечеркнутыми глазами – символ группы Nirvana. Вадим что-то зашептал ей в ухо, светлые пряди упали на его слегка небритое лицо, и она передала ему зажженную сигарету. Он затянулся и посмотрел на нас так, словно мы были частью скупого пейзажа.

На обратном пути Лизка ничего не говорила. Перед самым домом она подобрала палку и со всей силы начала сшибать цветочные головки на клумбе. Желтые и белые лепестки разлетались во все стороны.

Через пару дней после возвращения с дачи мне было нечем себя занять, Лиза уехала по делам. Поэтому я начала разгребать высокий книжный шкаф, набитый книгами в два ряда.

В первом – важно выстроилось собрание черных, как уголь, «Литературных памятников», загорелый Пушкин в десяти томах и целая куча тошнотворно-зеленоватых Достоевских, которых я складывала в аккуратные стопки на письменный стол. Во втором ряду скрывались плачущая белая маска, карандашный кот Бегемот, кричащие дети. Они держали кровящую свиную башку на палке, которая повелевала мухами. Я подолгу рассматривала эти обложки.

Но вот еще одна стопка выползла на свет из недр шкафа. Чихая острой пылью, летевшей с корешков, я вытерла слезящиеся глаза и прикоснулась к шероховатой зеленой обложке с золотистыми буквами.

Первая страница как удар по щеке, горячее вино из прошлогодних трав. «Она была Лолой». Как странно, это имя уже год живет в моих корявых записках. Их я размазываю в тетради широким неровным почерком. Поэтому я читаю дальше, продираясь сквозь замысловатый язык.

И хотя я сижу на широких квадратах паркета, согретого питерским солнцем, меня трясет от мелкого озноба. Пылинки тепло кружатся подле.

Я откладываю книгу и, покачиваясь, иду на кухню. Ноги забиты мелкими звездочками, которые загораются и тут же гаснут. Из крошечной «Бирюсы» достаю зеленоватый лимонад и пью долго, жадно, давясь ледяным привкусом химического киви. А потом хватаюсь за книгу и не отрываюсь от нее до самого вечера.

Когда все в доме замирает, мама ложится и мгновенно засыпает после тяжелого рабочего дня; я сижу у приоткрытого балкона, слушая тихие звуки ночи. Нежное бренчание гитары, приглушенный смех, перемешанный с обрывками фраз. Безумная зелень деревьев под окном, плывущий в темном воздухе свежий аромат огурцов. Вдоль дороги стражниками тянутся оранжевые огни, насаженные на длинные палки. Белая дверь становится в их отблесках сине-желтой.

«Моя Лолита», – шептал завороженный Гумберт, отравленный сладостным ядом желания. «Моя Лолита», – вторю я, завороженная его жгучим желанием. Найду ли я своего Гумберта?

Иду в туалет с тетрадью под мышкой, сажусь на унитаз и записываю историю о Вадиме. Мы втроем идем по влажному асфальту, блестящему в лучах солнца, и весело смеемся. Дальше этого моя фантазия не простирается. Вадим слишком молод. Мне нравятся люди гораздо старше. Я просто хотела, чтобы Лизка была счастлива. Без меня она ни за что не пошла бы с ним гулять. Хотя глупо было надеяться, что он по-настоящему пойдет гулять с двумя малолетками.

Днем встречаюсь с Лизкой в детском садике. Все дети на дачах, поэтому мы одни бродим по его территории, обнесенной ржавой рабицей.

Сам садик – небольшое двухэтажное здание в виде двух скрепленных букв «П». Когда я туда ходила, то часто падала в обморок. Мама боялась, что это эпилепсия. Но обошлось.

– Слушай, – говорит Лизка, когда мы устраиваемся на обитом серой жестью парапете, – дома какой-то трындец. Мамка с папкой ссорятся. Она от этого дяди Андрея забеременела. Не зря ты его называла маньяком. Отец поставил условие: все будет как раньше, если она сделает аборт.

– А что такое аборт?

– Это когда ребенка вырезают из живота.

– Жуть какая, – морщусь я. Трудно представить, что дядя Слава мог такое потребовать.

– Блин, смотри, что эти карлицы понаписали! – отвлекается Лизка.

Мы смотрим на стену. Там черным маркером выведены слова песни «Сказочная тайга»: «Облака в небо спрятались, звезды пьяные смотрят вниз…» И внизу приписано: «АК – лучшая группа на свете! Глеб и Вадим, мы вас любим!» Это пишут две старшеклассницы. Они выглядят как близняшки: черные волосы до плеч, черные футболки с изображением любимой группы, глаза и губы, подведенные черным карандашом. Обычно мы пишем в ответ, что Глеб и Вадим уроды, а лучшая группа на свете – Scooter. Нам с Лизкой очень нравится их фронтмен – платиновый блондин.

Но сейчас у меня нет с собой маркера, чтобы вымарать их слова, поэтому я просто корябаю надпись острым краем камешка. Маркер легко стирается с желтой глянцевой плитки.

– Ой, Ксень, смотри, что еще тут!

Лизка смотрит куда-то под ноги. Мне не сразу удается понять, что там такое. Неподвижное, слепленное с шершавой поверхностью и вместе с тем живое. Приглядевшись, понимаю – это контур полусгнившей птички, в которой лениво копошатся белые черви. Ее клювик недовольно приоткрыт.

– Боже, какая гадость!

В груди сдавило. Я отошла, сдерживая рвотные позывы. Меня трясло. Лизка завороженно разглядывала птичку.

– В этом нет ничего неприятного. Чего ты так реагируешь?

Я отошла подальше, на небольшое поле. Мы там бегали с мячом, когда были малышами. Присела на теплый песок, из которого пробивались робкие желтоватые травинки, и стала машинально выдирать их правой рукой. Лизка подошла и села рядом:

– На даче я тебе хотела кое-что рассказать.

Я кивнула и стала рассматривать ее лицо. Темные глаза задумчиво смотрели на небо, укутанное в серое одеяло.

– Папа иногда подглядывает за мной в ванной. Он заходит, когда я моюсь. Типа за полотенцем или еще за чем. Поводы каждый раз достаточно дурацкие. Я его прогоняю, ругаюсь, но он все равно это делает.

Я не знала, что сказать.

– Мне кажется, скоро произойдет что-то. Не с папой, а в целом… Не знаю. И вообще, я как-то разочаровалась в парнях. Не хочу иметь с ними никакого дела.

Мне внезапно захотелось рассказать ей о том, что навалилось на меня в последние дни. О том, как ее отец поцеловал меня, о Лолите, в которой я отчасти узнала себя. Но я промолчала.

Мы нарвали белых ягод с кустов, что росли вокруг садика, и давили их на асфальте, пока не надоело. Лопаясь, они издавали забавные хлопки…

Ночью мне стало плохо. Казалось, что я лежу на влажной земле. Оттуда выползали сотни белых червей. Они елозили на моих ногах, залезали в волосы и обустраивали там странные норы. Я била себя по голове, расчесывала кожу. Тихо хныкала в подушку и выкручивала пододеяльник, из которого мама вынула одеяло.

Иногда я смотрела на маленькие часы, стоявшие на книжной полке, и тогда они начинали оглушительно тикать. Но я никак не могла разобрать, сколько времени, – каждый раз стрелки растворялись и исчезали.

Я закрывала глаза – тьму рассекали мерцающие ярко-красные полосы. Она зеленела, наливалась силой – я видела деревья, в которых двигались красные и белые полосы. Они превратились в искаженную тигриную морду с открытой пастью. С обнаженных клыков струилась вода и падала вниз. Я тоже падала туда, пока не оказалась с головой погруженной в синюю воду. И Лизка была где-то рядом, мелькали ее светлые волосы, но никак было ее не догнать – тело мое лежало камнем. Я еле дышала. Утром оцепенение ушло. В комнату зашла мама и поцеловала меня в лоб. В такие моменты я была счастлива, что вижу ее трезвой.

– Ты как? Лоб вроде не горячий.

Я заверила ее, что все нормально, и она ушла на работу.

Лизу я больше не видела. Она уехала, даже не попрощавшись. Я спросила о ней маму, но она только отмахнулась. Меня долго мучило это странное исчезновение. Только через несколько лет я случайно узнаю об истинной его причине.

Осенью я сдружилась с Наташкой, и началась новая жизнь, которая привела меня к любви на тридцать лет старше.

Глава 2. Тарзанка

Одной ногой я опираюсь на деревянный помост, другую держу на педали велика. На его голубой раме застыли темные пятна ржавчины. Холодный ветер перебирает мои волосы и хлопает футболкой.

С вышки океан похож на плоский синий лист с белыми царапинами волн. От нее к самой воде уходит вниз узкая трасса.

Я глотаю солоноватый воздух.

Все замирает: и ветер, и мое прерывистое дыхание. Я собираюсь оттолкнуться ногой посильнее, а потом скатиться вниз. Но вдруг сбоку вижу черно-красно-белые полоски, огромную пушистую голову. На меня внимательно смотрят желтые глаза, а океан заслоняют крупные зеленые листья…

Я воображаю вышку по вечерам, когда не могу заснуть и лежу на постели, пронзенная невидимым столбом. Он тянется от самой земли, проходит сквозь мой живот и улетает в космос.

На соседнем диване обычно сопит мама, пудель Джим ковыряет опухшее ухо. Фары ночных машин вползают узкими лучами на потолок и, расширяясь, исчезают за окном.

Я закрываю глаза. Велик становится водным скутером, подпрыгивает на волнах. Мои волосы и лицо покрыты белыми брызгами пены.

Я вспоминаю об этом полете днем, когда гоблин-одноклассник тычет мне в бок острым карандашом и гнусаво шепчет: «Твой капюшон похож на горб». Но эта фантазия больше не приносит облегчения.

Мне тринадцать. Я боюсь неожиданных прикосновений, странных пятен на коже, громких звуков, будущих менструаций, дрочащих мужиков – один раз целый урок географии перед окнами расхаживал тип с бегающими глазками и мял свой вялый пенис. Учительница только ухмылялась и не звала никого, кто мог бы его прогнать. Мы тогда не знали, что это всего лишь жалкий эксгибиционист. И что он не порежет нас на куски, когда мы пойдем домой по грязной каше из снега и льда.

Боюсь, мама узнает, что я курила и материлась. Каждый вечер я пряталась от страхов в своем мире, но в тот раз произошло нечто странное. Появился тигр и чертовы листья. Может, дело в том, что я впервые напилась?

Вспоминаю один эпизод. Мне шесть. Мы с соседским мальчиком сидим у него на кухне, гипнотизируем бутылку темно-зеленого стекла.

– Хочешь пива? – спрашивает он. – Очень вкусно. Смотри, еще немного осталось.

Как-то мы уже пробовали хрустящие звездочки кошачьего корма, и они оказались вполне ничего, поэтому у меня нет причин не доверять ему.

Я взяла бутылку в руки, открыла рот и брызнула на язык несколько капель. Потом долго отплевывалась под его веселый смех.

В тринадцать лет, в тот самый день, когда я потеряла способность представлять полет в океан, пиво показалось вкусным. Мы сидели у Наташки на длинной захламленной лоджии и передавали друг другу бутылку с золотистой жидкостью. Допив, покурили невзатяг ментоловый «Норд Стар», тупо пялясь на серые балконы соседних домов. Потом пошли на тарзанку. Мне казалось, что ноги почти не касаются выщербленного асфальта, что шел вдоль школы.

Мы подружились с Наташкой недавно. Осенью, когда деревья стояли с ног до головы в желтом, а листья нежно хрустели под ногами. После звонка я зашла в туалет с двумя лысыми унитазами. Наташка опиралась ногой на ободок и выдувала густой дым в провонявший хлоркой воздух.

– Не скажешь никому?

Она наклонилась к кожаному рюкзаку, стоявшему на разбитых плитках. Достала освежитель воздуха «от табачного дыма» и пару раз пшикнула в мою сторону. Ее круглые глаза внимательно меня изучали.

– Конечно нет, – ответила я.

После уроков за ржавыми гаражами я дрожащей рукой подносила к губам первую в жизни сигарету. Кашляла и нервно вертела головой по сторонам. В каждом прохожем мне чудились соседи или мамины знакомые. От никотина кружилась голова.

– Ничего, скоро научишься и кашлять перестанешь, – подбодрила Наташка. На ней была строгая юбка до колен, но она все равно ходила вразвалочку, как моряк, и на прошлой перемене уже пообещала кому-то вломить…

В этом году друзей в классе у Наташки не было. Училась она плохо, как и я, но это недоразумение искупали родители. Мама Наташки работала поваром в банке, папа – водолазом. В деньгах они не нуждались, в школу приходили исправно, а подарки подносили нестыдные, поэтому учителя Наташку не трогали. Тройки натягивали даже там, где и на ноль наскрести было нечем. У меня такого иммунитета не было. В школе доставалось за все. Даже за «отсутствующий вид».

– Ваша дочь на уроке как будто бродит по Луне, – жаловалась моей маме француженка – классная руководительница, встряхивая пергидрольными кудряшками и недовольно глядя густо подведенными глазами. В них часто лопались капилляры, окрашивая белки красным. В тот год маму часто вызывали в школу. Один раз ей показали мой дневник, запятнанный красными двойками. До этого момента я успешно подделывала ее подпись и говорила, что у меня все в порядке. Мама за это истязала меня молчанием три дня.

А потом ушла в запой на несколько дней, и это был единственный раз, когда я радовалась этому. Протрезвев, она забыла о назначенном мне наказании.

Наташкины родители давали деньги не только учителям, но и ей. Поэтому она могла покупать сигареты и алкоголь. В любом ларьке работала незатейливая мантра: «Это для папы».

Тарзанка у школы была нашим любимым, если не единственным, развлечением. К громадной железной перекладине с лестницей в виде буквы «Л» привязаны брандспойты с палками. Перелетать лестницу было легко слева и довольно опасно справа.

Но под пивом я лезу на эту страшную лестницу, хватаю самую страшную для меня тарзанку. Волосы летят в разные стороны, ведь внизу опять океан, а я – на вышке. Мне кажется забавной шутка старшеклассника Лысого: «Мама, не жди меня к обеду! Передайте, что я любил ее борщ!» Однажды Наташка видела, как он в подъезде занимался любовью с местной красоткой.

Сжимая обеими руками брандспойт, вытертый кое-где добела, я отталкиваюсь от перекладины, лечу вниз и уже через мгновение болтаюсь вокруг столба расплющенной макарониной. Волосы прилипают к влажным щекам, метут по грубому розовому песку.

Боли нет, я кричу от восторга. Но, как часто бывает в нашем святом городе – черная туча резко наползает на небо, съедая жар и свет, так и в моей голове подобная туча мгновенно заслоняет собой сверкающее счастье.

Я извергаю теплую горечь изо рта, что еще мгновение назад светился улыбкой. Слезаю с тарзанки и медленно, поднимая невидимые гири на ногах, шаркаю домой. И нарочито смотрю мимо учительницы, что идет мне навстречу.

Дома я падаю на кровать и долго смотрю в потолок, вспоминая прошедшее лето.

Я честно пыталась забыться, но вечером не смогла вернуться в свою любимую фантазию. Меня выгнал оттуда огромный тигр. Он еще часто будет являться мне.

* * *

Выпал первый снег. Наташка купила две голубые банки джин-тоника. Я пришла к ней с утра, соврав маме, что мне нужно на нулевой урок. За окном стояла холодная тьма, в которой вяло ковырялись утренние люди.

Желтый свет лампы падал в наши стаканы с горькой пузырящейся жидкостью. Один-два глотка, и спасительный туман окутал мою больную голову. Я иду в туалет по квадратным половикам, разбросанным по коридору. Первым уроком физика. Меня вызовут к доске, где я буду смотреть на все сквозь расфокусированную линзу и получу очередную двойку.

Вечером, мучаясь от головной боли и тошноты, я запишу все, что думаю о школе, в свою потертую тетрадь. Сначала запах: от него внутри все взбалтывается, словно хочет выпрыгнуть через рот. Как-то кусочек яблока я положила в формочку, полила водой и забыла на несколько дней. Вот похоже пахнет и сейчас: горько, тухло. Из-за этого я ничего не могу говорить и, словно рыба, смотрю вокруг. Но все странно сжимается, видны лишь кусочки-клочки.

Змея розовым узлом лежит на чьей-то голове. Месиво из белого и черного – это мельтешит одежда, надетая на детские тела. Платье, передник, рубашка, туфли на ногах: топ-топ по полу, стало кисло во рту. Ходуном пол заходил-заходил, крутанулся да остановился.

И вот наконец нас ведут по длинной кишке из серо-зеленых стен, и все не кончается она, не кончается. Душит.

Дома мучительнее всего вспоминать даже не девчонские ленивые издевочки, а вот эти стены. Я узнала их как-то в фильме про концлагерь. Такие же.

Каждое утро как вхождение в воды Стикса. Про него я читала в книжке. Со многими иду, а потом втягиваюсь в темную синеву с горящими огнями.

Запах, что рождается в столовой, где большие женщины мешают зелья в огромных тусклых кастрюлях. Переворачивают раздутыми руками большие котлеты из ошметков рыб и животных. Вываливают серых слизняков на стыдливый фарфор тарелок и поливают коричневой жижей.

Жуй, не горюй.

Каждая трещинка серо-зеленых стен в сговоре с этим запахом, пропитана им.

Затем заходишь в класс. Стульчики в ряд, занозистые по краям, хватают за колготки, если зазеваешься. Плитки линялой кожей сползают с бетона. Пнешь такую, и поднимется серая пыль. Белый туман размазан по влажной зеленой доске. Мы стираем его холодной тряпкой, от которой подушечки пальцев скрипят.

«Звезда полынь», – говорит женщина днем, когда мы, мальчики и девочки, сидим, зажатые в пространстве между двумя колючими дзи-инь.

«Полынь – горькая трава», – говорит мама вечером, уютно и тепло обнимая меня.

«Мама, здесь все как полынь», – пишу я утром в тетрадку, испачканную солеными чернилами.

Даже пьяной, мне хватает ума не рассказывать Наташке, что я влюблена в охранника нашей школы. Ему лет сто или пятьдесят – не все ли равно. Явно слишком много. Я о нем ничего не знаю. Но каждый день тяну Наташку вниз, на первый этаж. Там, делая вид, что рассматриваю свое отражение в зеркале или выбираю календарик в маленькой лавке, на самом деле мельком разглядываю этого уставшего мужчину. Пытаюсь понять, почему меня так к нему тянет. Может быть, он втайне любит маленьких девочек?

В тот день мы решили продолжить бухать после уроков.

Под ногами мокрая каша. Наташкины родители уже пришли с работы. Поэтому я говорю:

– А пойдем в школу?

– Зачем это еще?

– Ну, просто прикольно же, прийти после уроков, когда никого нет.

Наташка смеется, ей нравится нарушать запреты. На ее кудрявых волосах, торчащих из-под черной шапки-носка, тает мокрый снег.

Я кидаю краткий взгляд на охранника, но он ничего нам не говорит. Заходим за угол и зажигаем сигареты. Курим, прохаживаясь по коридорам, даже не пытаясь скрываться. Я почти надеюсь, что он придет. Но ему наплевать на двух малолеток. Школа пуста, как моя голова. Темнеет.

Тяну Наташку на пустырь напротив моих окон и ссорюсь с ней у приземистых кустиков, недружелюбно торчащих во все стороны. Летом мы с Лизой нашли там череп маленькой собачки. Он торчал из земли выбеленной костью. Мне становится еще хуже. Почему она уехала и даже не попрощалась?

Кажется, что все вокруг давит на меня: серые одинаковые дома, зло гудящие змеи проводов над головой, отяжелевшее от сырости небо.

Я ложусь в мокрый сугроб лицом вниз и кричу. Ем снег и, плавясь в моем горячем нутре, он выходит наружу слезами. Наконец я встаю: вымокшая, растрепанная. Наташка давно ушла, устав от моей истерики. Нет никого вокруг меня. Нет никого для меня. Я одна. Поднимаюсь и иду домой.

Глава 3. Тачки

Иногда я уже с утра понимала, что день будет сложным. Это случалось, если меня встречал едкий запах сигаретного дыма, смешанного с легким оттенком сопревшего в организме спирта, а на соседней тахте сопело тело с опухшим лицом. Или я открывала кухонную белую дверь со слепой, изукрашенной геометрическими узорами стеклянной вставкой и разгоняла синие клубы дыма вокруг сидящей на стуле фигуры. Она обычно при этом булькала что-то невразумительное.

– Ксюха, сюда иди! Где ты там, а? Ну, Ксюшенька, ответь. Ну, детка. Ты мои сигареты не видела?

Если молчать, она будет продолжать. Я ненавижу, когда меня называют Ксюхой. И с трудом выношу ее пьяные интонации. Смятая пачка «Примы» торчит из застиранного кармана фиолетового пальто. Я запускаю туда пальцы – они погружаются во влажную табачную крошку. Вынимаю их и отряхиваю «улов» – сторублевую бумажку.

Она, покачиваясь, стоит, прислонившись к стенке в темном коридоре. Вытирает зеленые сопли тыльной стороной руки и ухмыляется сама себе. Вчера у нее был первый выходной. Я надеялась, что мы сходим в кино.

Надеялась.

«Домой возврата нет» и «Взгляни на дом свой, ангел» – мои любимые названия книг в такие дни. Я захожу в комнату и смотрю на корешки книг, расставленных в коричневом шкафу. Первую я прочитала в восьмом классе, когда лежала дома, притворяясь больной. Сквозь желтые шторы нежно светило золотое зимнее солнце. Оно каталось по небу, полному синевы, а во рту перекатывались сладкие шайбочки мандариновых сосулек. Я почти ничего в романе не понимала, но все равно ощущала, что автор мне очень близок.

Затем морозными вечерами – они сурово щипали нос и щеки – я надевала по два колючих свитера под потертую коричневую курточку и выходила с мамой выгуливать собаку. По скрипящей снежной пыли мы шли на пустырь, расстелившийся под гудящими проводами. Шли к черным металлическим скелетам электровышек.

Один из таких вечеров запомнился мне особо.

Неведомые прожекторы резали двумя линиями черно-синюю глыбу льда с блеклыми звездочками в глубине, пока мы маленькими глотками пили ледяной воздух. А потом, привыкнув к холоду, я бегала вместе с нашей отвязной черной псиной, часто дыша в шерстяные воротники. И с разбегу проваливалась по пояс в сугробы, наметенные на канавы. А Джим прыгал рядом, радостно гавкая и делая вид, что хочет схватить меня за куртку.

Когда я встала, вся белая, мама рассказала, как замерзают насмерть в снегах – просто засыпают, и все. Человеку становится жарко и уютно лежать в коконе из белого безмолвия. Слушая ее, я проглотила сладкую жвачку, которую только начала разжевывать – она комком застряла в горле. И тут же всплыл другой кадр: я лежу рядом с мамой в комнате, слушаю, как она читает «Мэри Поппинс», и рассматриваю большой прозрачный чупа-чупс. В его глубине свернулась белая приторная мякоть.

Собака тявкает, наконец исхитряется схватить меня за рукав, и я возвращаюсь в реальность. Вдали, в черно-желтом миражном мареве, над высотками вырастают башенные краны. Они кажутся мне, зачарованной, мачтами волшебного корабля, на котором можно уплыть в совершенно иную реальность.

Уплыть туда, где нет места разочарованиям, а есть только сияющие моменты чистого счастья.

Я знала, что на нынешней работе маме тяжело. Она с самого утра до позднего вечера сидела в маленькой будочке, заставленной бутылками с пивом и водкой, увешанной блоками сигарет. Развернуться негде, обслуживай весь день алкашей. На обрывках от этих блоков она часто писала мне милые записки. Иногда даже со стишками или рисунками больших улыбающихся китов и тигров.

На работе ей приходилось засиживаться до одиннадцати вечера. Я очень живо представляла, как она бежала потом домой по пустынным улицам, заливаемым неверным оранжевым светом фонарей. Кусты, плотно сгрудившись в подобие шалашей, подозрительно шуршали и наверняка заставляли ее вспоминать, как однажды, в молодости, из подобных кустов на нее выпрыгнул «уголовник». Он только-только вышел из тюрьмы и мечтал поскорее ощутить тепло женского тела. Под равнодушными окнами родного дома она два часа уговаривала не насиловать ее. Получилось.

Но теперь, в выходные, ее красивые синие глаза все чаще заволакивало дымкой, голос трескался и ломался, а все, что она говорила или делала, вызывало у меня отвращение.

Вот и в тот летний день, который перевернул мою жизнь, мне просто нужно было поскорее выйти из провонявшего дешевой водкой дома.

Я давно решила обрезать волосы и выкрасить их в красный. Мы с мамой в ее «хороший» день посмотрели «Беги, Лола, беги», и я влюбилась в яркую прическу Франки Потенте. Мама всегда разрешала мне экспериментировать с внешностью. Говорила: «Подлецу все к лицу». Правда, почти никакой цвет волос меня не портил. В четырнадцать лет я покрасилась в рыжий. В летнем лагере мальчишки называли меня муравьем, а вожатый из другого отряда – парень с прической, как у принца, – смотрел с нежностью.

Наташка рассказала, что недавно видела ярко-красную краску в магазинчике возле «Ладожской».

От самой станции метро змеились длинные рыночные ряды. Лотки с овощами и фруктами без предупреждения переходили в сочащиеся кровью вырезки и меланхоличные свиные головы, лежащие рядом с бежево-голубыми свиными ногами, ощеренными копытами. Эстафету перехватывали ярко-синие бакалейные палатки. Затем, через многие километры, ровные ряды со снедью заканчивались. Начинался лихой лабиринт с джунглями из одежд Abibas, HUGGO BOSS и застывшей в вечном прыжке пумой.

Как-то раз мы с Наташкой воровали на школьном базаре у метро тетрадки с изображениями Backstreet Boys, Ди Каприо и котиков. Аккуратно вытаскивали их из лотка, пока продавцы были заняты другими покупателями. Вечером мы с мамой выгуливали Джима в парке. Вечернее солнце золотило увядающую траву. Я сказала, что тетрадки нам купил Наташин дядя.

Мама обрадовалась: не придется тратить лишние деньги на сборы в школу.

Но сейчас мы шли в небольшой магазинчик, один из многих, что стоят белой линией вдоль шумного проспекта. Если перейти его и сесть на автобус или троллейбус, то через пятнадцать минут сможешь вырваться из объятий сонного гетто. После того как переедешь аскетичный мост Александра Невского, окажешься на Староневском проспекте. Это своего рода лимб, что предваряет настоящий центр. В этом лимбе водятся потомственные алкоголики с неестественно распухшими лицами. Они покупают в аптеке настойку боярышника, а потом испражняются посреди улицы – бесстыдные, как собаки. Но в центр мы не поедем. Денег у нас почти нет, и делать там абсолютно нечего.

Мы заходим в магазинчик. Дверь позвякивает «музыкой ветра». На полках за витринным стеклом выстроились пачки красок с разными цветами: салатовый, фиолетовый, глубокий синий. На пачке с цикламеном лицо девушки Ани, которая учится со мной в лицее. Эта красотка с крупными глазами и большими пухлыми губами редко появляется на занятиях. У нее низкий голос, щекочущий сердце, и открытая улыбка. Она красиво рисует цветы гелевыми ручками. На перекурах в узкой задымленной курилке на первом этаже мы обсуждаем с ней парней.

– Однажды занимались этим на ковре. Это ужас, у меня потом вся кожа на спине была красная.

Так рассказывала Аня, смеясь, пока я в ответ жаловалась на перипетии сексуальных игр на кухонном столе.

Когда наша одногруппница Юля пришла сдавать нормативы по машинописи с младенцем на руках, я шарахалась от этого явно инопланетного существа. Но Аня с радостью держала малыша на руках, пока Юля разбиралась с учебой. А потом повела меня в курилку и там призналась, что у нее недавно был выкидыш. В больших темных глазах стояли слезы. Она действительно хотела родить в семнадцать с половиной лет.

Один раз она снялась для упаковки быстросмываемой цикламеновой краски. Но цикламен мне не нужен.

«Дайте стойкий красный». Мои темно-русые волосы придется сначала безжалостно высветлить. Для этой цели мы взяли одну пачку с белокурой валькирией. Под стеклом у кассы лежали помады неестественных цветов. Я купила синюю с блестками – красить глаза вместо теней. А Наташка фиолетовую. Ей она будет мазать свои хищные губы.

– Ну что, теперь погнали в парикмахерскую стричься? – улыбнулась Наташка. Я кивнула. Мы вышли на проспект, и я привычно подняла руку. Автостоп давно стал нашей религией. Иногда мы ловили машину, потому что у нас не осталось денег на проезд в автобусе. Иногда забавлялись от скуки, прося отвезти на улицу пятого мартобря за несколько тугриков.

Я могла просто тормозить машину и спрашивать у водителя всякую дичь, пока Наташка корчилась у обочины:

– Расслабиться не хотите?

И если мужик отвечал, что хочет, то следовал простой ответ:

– Так купите слабительное!

Никто не обижался – ну что возьмешь с двух малолеток.

Вдалеке что-то мелькнуло серебристым отсветом. Когда подъехало ближе, оказалось «Мерседесом» с наглыми прямоугольными фарами. Я открыла дверь.

– Подбросите до Индустриального проспекта?

– Конечно, девчонки, садитесь!

За год он совсем не изменился. Те же очки-авиаторы с прозрачными стеклами в тонкой золотой оправе. Короткие темные волосы с проседью, легкая небритость. Тот же уверенный, но теплый голос. И нежные небольшие губы, которые сообщали его лицу некоторую мягкость. Из коротких белых рукавов рубашки торчали загорелые руки.

Он не узнал нас, пока я не напомнила.

«Помните, год назад…»

«Ах, да, точно! Вы тогда мне дали какой-то левый номер».

Прошлым летом на Индустриальном проспекте, куда он везет нас сейчас, мы тоже ловили машину. Стоял горячий пыльный день, блестевший в стеклах домов. Свободный ветер прошивал проспект насквозь, гулял между наших рук и ног, трепал волосы. Нам нужно было на Финский залив, но на метро ехать не хотелось.

Вдруг так же издалека вспыхнуло, заблестело серебром. «Мерседесы» нам попадались нечасто. Открылась дверь. Там сидел он и с улыбкой смотрел на нас, пятнадцатилетних девчонок в легких сарафанчиках и сандалиях на босу ногу.

Наташку я посадила вперед, а сама села сзади. Он сразу начал шутить:

– Девчонки, не боитесь, что я какой-нибудь маньяк?

– Нет, я села назад специально и, если что-то пойдет не так, дам вам по башке. Закурить можно?

Разговаривать легко и непринужденно у меня получалось, только когда мы ездили автостопом. Будто выходя на трассу, поднимая руку, а затем садясь к незнакомцам в разные авто, я полностью меняла свою неприметную судьбу. И надевала чужую личину, которая отличалась некоторой наглостью и самоуверенностью.

– Пожалуйста, курите.

– Наташка, дай зажигалку.

Я достала из пачки две сигареты, прикурила обе и одну отдала ей. Открыла окно, чтобы стряхивать пепел на улицу. Радио пело «и каждый день встречать рассвет, как будто вам семнадцать лееет!».

Он повернулся и посмотрел на меня через бликующие стекла очков каре-зелеными глазами. Я выпустила дым и улыбнулась.

– Куда едете?

– На пляж, который на Приморской. Знаете?

Он знал не только это. Работа такая – весь день колесить по улицам. Его фирма занималась дорожными работами, и он катался между объектами, проверял, как работают люди, доставал асфальт, попутно улаживая кучу разных мелких дел, в том числе и личных. В тот день у него как раз выдалось свободное время. Мы впервые ехали через весь город вот так, с совершенно чужим, не одобренным родителями человеком. Промчались мимо моего лицея и «Лесной», въехали по незнакомому мосту на Петроградскую. Все было залито вокруг радостным солнцем. Юра, так звали нашего знакомого, весело бибикал прохожим. Особенно юным девушкам в коротких юбках.

– Только на заправке не курите, хорошо? – предупредил он нас, выходя из машины, пока мы с Наташкой весело переглядывались.

Наш новый знакомый оказался крепко сбитым мужчиной небольшого роста. На пляже он не разделся, только полулежал на песке и аккуратно как бы ощупывал нас короткими взглядами.

Была в нем какая-то расслабленность, но при этом сила и уверенность в себе. Красотой не поражал, но был харизматичен и привлекателен. Иногда без предупреждения начинал читать похабные стишки, но это выходило у него забавно и даже мило.

Мне нравилось, как он смотрел. Так, словно хочет нас и при этом ничего предлагать не собирается.

Пока мы раздевались, небо посерело, укутав веселое солнце в дымчатую шаль. Волны потемнели и недовольно накатывались на красноватую полоску берега.

Мы с Наташкой бросались в эти волны, и сквозь бурлящую ткань воды я высматривала больших белых акул, которых рисовало воображение, раздутое грошовой книжкой из детской библиотеки. Из нее я узнала неприятные подробности. Акулы могут жить в минусовой температуре. Иногда они заплывают и в пресные воды. Акулы охотятся возле берега. А там цап-парацап – и нет ножки.

Чудовищные челюсти уже вот-вот вырастали из илистого песка на дне, и что-то больно впивалось в ногу – просто кусок арматуры, но я выскакивала из воды поцарапанная и со сладким ужасом снова бросалась в темную, таинственную воду.

Юра сидел на блеклом песке. Как хорошо было бы, если бы он вошел в эти воды и ловил меня, обнимал руками, коричневыми от солнца…

Он довез нас до дома и спросил телефон. Наташка дала номер нашей одноклассницы. Она больше не хотела его видеть.

Но вот через год мы снова встречаем его, и я совсем не удивлена. Кажется, мы должны были встретиться снова. Теперь мы подъезжаем к моему дому. Я склонна видеть в этом некий символизм.

Когда я вышла из машины, на моей правой босоножке с глухим звуком сломался каблук. Юра вышел вместе с нами:

– Может быть, сдадим их в ремонт?

– Нет, я все равно ненавидела эти босоножки.

Я подошла к ближайшей помойке и бросила их туда.

Мы стояли у парикмахерской, которая была вделана в подъезд моего дома ценой двух месяцев чудовищного грохота. Зато теперь там можно было недорого подстричься. Меня упорно не хотели стричь под мальчика и всегда оставляли странный треугольник из волос сзади, мотивируя это некой мифической необходимостью.

Наташка дергала меня:

– Давай уже скорее, а то родаки потом придут, и не успеем.

Мы должны были после стрижки пойти к ней и провести окрасочные манипуляции на моих волосах.

– Давайте, девчонки, теперь я дам свой номер.

Юра протянул мне визитку с номером из семи цифр. Я взяла ее, и у него зазвонила трубка. Это был мобильный телефон с небольшой антенной. Мы и мечтать о таком не могли. Он быстро что-то ответил и сказал, глядя мне в глаза:

– Звони.

Обычно я люблю приукрашивать. Мне бы очень хотелось сказать, что в этот момент солнце треснуло и брызнуло вниз миллионом осколков, а деревья склонились над нами и птицы разноголосо запели в ветвях. Но ничего этого не произошло. Просто хлопнула дверь, и машина, взревев, умчалась, оставив нам только клубы пыли из-под колес. Но я знала, что позвоню. Знала, что сразу запомню его номер, хотя никогда никакие цифры не запоминаю. Поэтому, когда заскучавшая Наташка выхватила у меня из рук визитку и отправила ее в помойку вслед за босоножками, я не стала возмущаться. Я хотела убедить себя в том, что так мне будет проще никогда не встречаться с этим обаятельным мужиком на «мерсе». Что я забуду его номер.

Но все то время, пока стригли мои волосы и мы перешучивались о том, что я не люблю обувь, поэтому всегда и всюду до самой зимы хожу босиком, все время, пока мы дома у Наташки мазали мою голову осветляющим составом, а он ужасно щипал и даже чуть-чуть резал глаза, я ощущала странную наполненность в области сердца.

Я мыла волосы ледяной водой – горячую внезапно отключили. Ходила с Наташкой курить на балкон перед тем, как намазаться красным. Говорила с ней о чем-то, но все время ощущала, что до этого дня я была одинокой деталью пазла, а сейчас мне нашлось место в интересной и цельной картине. И хотя пока было совершенно не разглядеть, что это за картина, я чувствовала, что очень скоро я об этом узнаю. Его «звони» билось в голове, хотя иногда мне начинало казаться, что он вовсе и не говорил этого. Казалось, что мне померещился его взгляд, полный темного глухого желания.

Наташка тем временем позвонила Жене на белом «Опеле», с которым мы познакомились накануне, и договорилась встретиться с ним ранним утром.

* * *

Мы летели сто восемьдесят километров в час сквозь розово-оранжевое утро.

– Давай, давай, еще быстрее! – кричали две веселые дурынды. Я сидела впереди и, высунув руку из окна, ловила теплый ветер. Деревья уже не мелькали, а сливались в одну зеленую дымчатую кашу.

– Девчонки, больше тачка не выжмет, она все-таки на газу, – оправдывался молодой человек.

Женя изо всех сил старался быть милым. Это был аккуратненький, ладный парень небольшого росточка. Сложно было сказать о нем что-то определенное, выделить какие-то особенные черты, потому что особенного в нем не было ничего. Серые глаза, темно-русые волосы, работает прорабом на стройке, но выглядит интеллигентно. Не матерится и не курит, но нам при нем можно. В ларьке он купил нам несколько бутылок пива, конфеты и мясную нарезку на закуску.

На мне короткая юбка и майка с принтом из британского и американского флагов, смешавшихся в винегрет. Мы купили ее на Апрашке с мамой, когда, обнаружив внезапную платежеспособность, она поняла, что пора обновить мой гардероб. Так я обзавелась кучей нового тряпья, в том числе мини-юбкой и короткими, почти непристойными джинсовыми шортами аберкромби.

У нас нет никакого плана, мы просто едем за город, куда-то в сторону Саблина, где обитал Наташкин любовник Колюня. Спрашиваем у местных, где речка, и наконец находим милое место – темная вода, одетая в зеленые шерстяные берега, нежный луг и никого вокруг.

Женя расстелил у машины какую-то застиранную махровую подстилку и поставил на нее пакет. Мы с Наташкой бросились к воде. Купальники не взяли, поэтому просто скинули одежду и полезли в теплую воду.

– Эй, Женя, иди к нам! – закричала я.

– Я попозже, девчонки!

На берегу мы снова оделись и сели пить пиво. Неподалеку остановилась еще одна машина, и Наташка пошла бродить в ту сторону. Я подумала, что она ждет явления каких-нибудь крепких кавказских мужчин. Наташка явно скучала с Женей и не собиралась с ним мутить. Значит, он достанется мне.

– У тебя очень красивое имя.

Женя показал мне небольшое бревно, на котором он крупными печатными буквами старательно вырезал мое фальшивое имя «Карина».

Я часто так представлялась незнакомцам. В нашем с Наташкой классе училась толстая девочка Карина с плотной лаковой челкой, прилипшей ко лбу. Она сразу меня невзлюбила и постоянно изводила. Но к концу девятого класса мы вроде как примирились. Ее имя мне всегда очень нравилось. Оно-то совсем ни в чем не виновато.

Иногда, помимо имени, я также выдумывала, что учусь на психолога в институте, делая при этом «умное» лицо. Мне нравилось примерять чужую жизнь, хотя актриса из меня никакая.

– Да, меня так отец назвал, – зачем-то сказала я. – Пойдем уже купаться.

Я взяла Женю за руку и повела к воде. Снова скинула всю одежду, а он остался в плавках. В воде он притянул меня к себе и крепко обнял.

– Черт, я не могу теперь выйти на берег. И все из-за тебя.

– В чем же дело? – притворно удивилась я.

– Ты прекрасно знаешь в чем.

Меня забавлял его член, выпирающий из плавок. Кажется, мы просидели в воде довольно долго, потому что на берегу периодически появлялись разные персонажи и мне было вроде как неудобно выходить при них на берег. Наконец Женя вышел и принес мне ту самую махровую подстилку, на которой мы сидели. У нас даже не было полотенец. Мы просто натягивали майки с трусами и сохли на солнце, как кошки.

Наташка тоже внезапно явилась, вынырнув из-за какого-то куста, которого я раньше не замечала.

– Че-то мне херово, ребята. Похоже, у меня температура, – пожаловалась Наташка.

Пока мы купались, она шлялась по поселку и пила холодную воду из колонки. Мы отвезли Наташку домой, откуда она в тот же вечер загремела в инфекционку на две недели. Оказалось, подцепила кишечную палочку. Об этом мне рассказала потом ее мама по телефону.

– Поехали ко мне, – попросил Женя. Он явно находился под впечатлением от купания. Делать дома было нечего, я знала, что там сейчас царит пьяная мать.

– Ок.

Мы долго ехали мимо индустриальных районов, облизанных вечерним питерским солнцем с его особым медовым оттенком, и разговаривали о какой-то ерунде. Женя купил нам по бутылке пива «Миллер» и пил прямо за рулем.

Неподалеку от его дома мы зашли за мороженым и «Мартини».

Все время, пока он трудился над моим податливым и механически страстным телом, я почему-то думала о Юре и его загорелых руках. О его внимательном, оценивающем взгляде. И это заставляло меня все яростнее откликаться на ритмичные движения Жени. Номер Юриного телефона красными цифрами пульсировал у меня в голове. Утром я вернулась домой и позвонила ему.

Письмо

«Дорогой Юра.

Недавно ты спрашивал меня, как я потеряла невинность. Я ничего не ответила, но пообещала рассказать позже. Знаю, иногда выгляжу развязной, поэтому может показаться, что готова рассказывать обо всем. Но чаще всего я прячу за этим свою неловкость. Иногда даже некоторый ужас. К тому же мне всегда было гораздо легче писать, чем говорить.

Я часто делаю вещи, за которые, с одной стороны, стыдно, а с другой – совсем нет. Должна признаться, что никогда не делала из девственности культа. В детстве я смотрела сериал, в котором одна из героинь никак не могла заняться сексом со своим парнем. И даже когда она решилась на это, им что-то помешало. Я в такие моменты сильно негодовала: ну давайте уже, сколько можно ждать?

Мне было двенадцать, когда я узнала, что такое оргазм. Меня мучило сильное возбуждение, и благодаря некоторым странным, но однообразным усилиям у меня получилось его сбросить. Это было настоящее сладкое откровение, смешанное с радостью и стыдом.

Меня всегда возбуждали даже незначительные сексуальные сцены, разговоры об этом и даже, что совсем странно, небольшие намеки на эротику. Но я поняла, что по-настоящему готова воплотить свои фантазии с мужчиной только в шестнадцать лет. Смешно, но я даже помню, когда у меня возникла мысль, что я вроде как уже готова.

В тот вечер я смотрела «Кикуджиро» Такеши Китано – трогательный роуд-муви про мальчика, который как раз таки был полностью лишен каких-либо намеков на секс. Наверное, я была под воздействием рассказов моей подруги Наташки.

Она уже полгода встречалась с парнем и рассказывала разные горячие подробности из своей интимной жизни.

В результате у меня все произошло просто и быстро в начале этого лета. В соседнем районе, на самой окраине, где начинался небольшой лесной массив, мы познакомились с веселой компанией. Она состояла из нескольких дружелюбных парней и пары не слишком выразительных девушек.

Они пригласили нас присесть за покосившийся пластиковый столик под выцветшим зонтом и выпить с ними пива. Ерзая на красных пластиковых креслах, мы пили, курили и болтали ни о чем под призывное грохотание попсы. В какой-то момент из-под стола появилась пятилитровая канистра с коньяком.

Я пила этот коньяк, но странным образом почти не пьянела.

Мне просто было хорошо. Рядом сидел симпатичный парень со светлыми волосами. Даже брови у него были светлые.

– Может, прогуляемся? – наконец спросил он, склонившись к моему облезлому плечу, с которого упала красная бретелька майки. Накануне я сгорела и мазалась весь вечер кефиром по совету мамы.

Я посмотрела на Наташку. Она о чем-то шепталась с черноволосым парнем.

– Да, конечно, пойдемте, – игриво поддержала она.

Когда мы крались под зелеными деревьями на чью-то квартиру, то немного отстали от парней и выяснили друг у друга, насколько мы пьяные. Оказалось, что не очень. Я точно вполне могла отвечать за свои действия. Только в голове было пусто, как в заброшке.

В квартире Наташка со своим парнем сразу пошла в комнату, а я целовалась на кухне со светловолосым. Никакого возбуждения у меня не было. Я совсем его не хотела. Просто мозгом поняла – это должно случиться здесь и сейчас. Такое обычное будничное решение. Вроде я хочу подстричь волосы. Или надеть новую юбку.

Он повел меня в спальню и положил на постель. Надел презерватив и попытался вставить, но это получилось не сразу. На заднем фоне играла «Дискотека Авария» – «Если хочешь остаться…».

Я наблюдала за его действиями как бы со стороны, с интересом биолога, смотрящего на новую форму жизни. «Это происходит сейчас, со мной, – думала я. – Теперь стану взрослой».

– Ты целка, что ли? – удивился парень, вытащив из меня окровавленный член.

– Похоже, уже нет, – просто ответила я.

Эта кровь была подтверждением. Возможно, тебя шокирует мое отношение. Моя преступная беспечность по отношению к собственному телу. Но я никогда не видела в этом чего-то сакрального. Хотя теперь в какой-то мере жалею об этом и виню себя.

Но я хочу, чтобы ты знал: все это было до встречи с тобой. Потому что только с тобой я узнала, как это бывает, когда ты целиком и полностью желаешь только одного человека. Когда тебе хорошо просто от того, что ему хорошо.

И знаешь, я считаю, что настоящий мой дефлоратор – это ты. У нас же тоже в первый раз было с кровью. И мне легко представить, что вышла она из меня из-за того, что ты прорвал тонкую пленку моего нутра и сладостно подчинил себе. В наш первый раз я не испытывала настоящего удовольствия. Но я по-настоящему хотела тебя, меня сводили с ума твои руки и взгляд, полный желания. Твоя легкая небритость, терзающая мое лицо. Я желала отдаться тебе и чтобы ты получил наслаждение со мной. Поэтому смиренно лежала на заднем сиденье твоего авто и смотрела на летящий высоко-высоко самолет, который оставлял на небе белую, быстро исчезающую царапину. И потом, когда мы вышли из машины, – ты вытирал член от остатков моей крови, – я увидела невинное семейство, выпавшее из соседних кустов. Они с ужасом взирали на нас, а я испытывала смешанное чувство стыда и смутной удовлетворенности. Так, словно мы скрепили важную сделку.

Пожалуйста, прости, если все звучит чересчур наивно. Я где-то слышала, что женщина привязывается к своему первому мужчине, влюбляется в него без памяти. Но я неправильная женщина. Я считаю, что мой первый мужчина – это ты. Давай вычеркнем все, что было до этого, из моей биографии. Потому что я для себя все это уже вычеркнула. Отныне я хочу принадлежать тебе и только тебе.

P. S. Думаю, что никогда-никогда не отдам тебе это совершенно идиотское письмо».

Глава 4. Песня о желании

Я сказала ему, что люблю, когда мы впервые ехали к нему домой. Семью он отправил на выходные на дачу. В приоткрытое окно авто залетали маленькие капли дождя и ложились на мои руки. В груди билось что-то теплое и сладкое. Я смотрела по сторонам, курила и пьянела от вымытого дождем воздуха, от его волнующей близости.

– Юра, я, кажется…

– Ммм, что?

Он сосредоточенно смотрел на дорогу. Мы ехали по Петроградке. По обе стороны улицы стояли симпатичные старые дома с бледно-желтыми и коричневыми фасадами, с круглыми окнами под самыми крышами.

– Люблю тебя.

Закончила наконец я свою мысль.

– Правда?

Он улыбнулся, посмотрел на меня и, держа руль левой рукой, правой прижал к себе и поцеловал в макушку:

– Спасибо тебе.

Линии проводов перерезали пухлое серое небо. Дождь перестал, и солнце кое-где робко выглядывало из прорех.

«Пустота… Летите, в звезды врезываясь», – вспомнилось.

Капли дождя на моих глазах. Он не сказал в ответ, что любит. Но, странным образом, мне это и не нужно. Достаточно его объятия и улыбки, запускающей вплавь маленькие морщинки вокруг удивленных глаз.

Мы зашли в его квартиру. Высокие потолки. Налево кухня, направо комната. Его спальня. Их спальня. У стены стоял огромный шкаф. На одной из полок лежала стопка его белых маек. Ю. пошел на кухню. Пока он хлопал там дверцей холодильника, я быстро стянула свою одежду вместе с трусами и надела его майку. Она только чуть-чуть прикрывала попу. Пошла на кухню.

– Ну как, можно я буду так ходить?

Ю. посмотрел на меня туманными карими глазами.

– Девочка моя.

Притянул меня к себе и стал гладить ноги, при этом ласково приговаривая:

– Ты такая прелесть.

Я поцеловала его в лоб. Он усадил меня на колени и налил в стопки холодную водку:

– Выпей.

Я послушно взяла стопку и опрокинула в себя. Горячая острая вода обожгла нежное горло. Я поморщилась. Ю. пододвинул мне тарелку. Там лежали нарезанные огурцы, помидоры и что-то мясное. Я поспешно запихнула все это по очереди в рот и некоторое время задумчиво жевала.

Мир поплыл, зажигая сладкие огни желания. Из кухни можно было выйти в другую комнату и, встав с его колен, я пошла осматривать квартиру. Дальше была еще одна комната, а за ней спальня. Где мы наконец упали на кровать, и он быстро стянул с меня майку.

Ю. ласково смотрел на меня обнаженную, целовал грудь и живот, гладил загорелыми руками. Мне казалось, что я плавлюсь и от меня ничего не остается. Так хотелось, чтобы и он расплавился вместе со мной и мы плыли по реке времени, слившись в одно, не имея больше никаких различий.

Лежа в его объятиях, я наконец почувствовала, что в безопасности. Дома я часто ощущала напряжение. Иногда я по-настоящему боялась пьяную маму. Ее внезапные шепоты и крики. То, как она иногда бормотала в темноту, споря с кем-то невидимым. В такие моменты казалось, что мою любимую мамочку похитил злой демон и, надев ее личину, издевается надо мной.

Но сейчас все страхи отступили перед золотистым нежным счастьем любви.

* * *

В сентябре я пошла в лицей на второй курс, и милый Юра решил, что нам с девчонками стоит отпраздновать. Стояла осень, похожая на томительный, тайный отблеск лета. Не верилось, что время безделья закончилось.

По утрам солнечный свет раскрашивал все в светло-оранжевые оттенки. Вечером город погружался в сиреневую дымку и пряно пахло холодным морем.

Первого сентября Юра забрал меня из лицея и повез в «Окей». Я выложила на ленту литр водки, две стопки пластиковых стаканчиков и двухлитровую пачку персикового сока.

– Праздник оплачивает он, – показала я на Юру, когда кассирша подняла на меня усталые глаза.

– А теперь куда мы?

– В одно место надо заехать.

Я была не против. Мне очень нравилось кататься на машине. Мы ехали по Петроградке: солнце весело плясало в витринах. По узким улочкам мимо старинных каменных стен двигались разноцветные фигуры. Мы подъехали к ярко освещенному магазину.

– Давай зайдем, – сказал Юра.

Он придержал для меня открытую дверь, и я скользнула внутрь. В витринах стояли сотовые телефоны. Игнорируя меня, к Юре подскочил услужливый продавец – высокий парень с лицом, усыпанным прыщами:

– Вам что-то подсказать?

– Спасибо, мы посмотрим и, если что, обратимся, – вежливо ответил Ю. и посмотрел на меня.

– Смотри, этот тебе как, нравится?

Он показывал на среднего размера синюю трубку. Выглядела она аккуратно и довольно симпатично. Главное, не торчало никаких антенн.

– Да, ничего, вполне.

– Тогда ты не против, если мы тебе его купим? – галантно поинтересовался Юра.

Этого я не ожидала.

– Мне? Ты серьезно?

Юра позвал прыщавого, а потом оплатил покупку и отдал пакет мне. Внутри, рядом с коробкой, лежал конверт с сим-картой «МегаФона». Я могла думать только о том, как похвастаюсь Наташке, а она, конечно, умрет от зависти. Мой мужчина подарил мне телефон. Мой первый мобильник – Nokia 3310. Это было чудо. Маме решила не показывать, пока не придумаю, от кого подарок.

На следующий день я поехала на уроки с белым пластиковым пакетом. Внутри тепло булькали жидкости. На подходе к лицею я встретила мелкую Ольку. Она заглянула в пакет и, скрючившись, заржала. У нее были черные глаза, как две пуговки, и коричневая челка, падающая на глаза. Рост метр с кепкой, ходила она, всегда сгорбившись, но при этом была весьма симпатичной и обаятельной девчонкой. Ее парня тоже звали Юра. Каждый раз, когда в разговоре мелькало его имя, я вздрагивала и ощущала сладкую тяжесть внизу живота.

Остальные девчонки ждали неподалеку. Я показала им пакет – все здесь, как обещала. Закуривая на ходу и сдерживая нервный ржач, мы спрятались за серую клетчатую стену на заднем дворе. Там, у черной металлической оградки, я раздаю ломкие стаканчики и разливаю огненную воду. Сок-запивон льется в отдельную тару. Практика показывает, что известная с детства шутка про «взболтать, но не смешивать» совсем не подходит для наших реалий.

Девчонки завели хмельной разговор. Олька смешила историей о том, как она лазила к своему Юре в окно по водостоку, зажав пачку презервативов в зубах. Они жили тогда где-то в детдоме или временном приюте, но в разных корпусах. И чтобы удовлетворить свою страсть, им приходилось по-разному ухищряться.

Я опрокинула в себя два стаканчика, морщась и стремительно заливая жжение бархатной гадостью химических персиков. Быстро опьянела и потащилась на уроки. На пальцах засыхали липкие пятна сока. На мозге засыхали горькие пятна водки.

Темные коридоры, куда свет почти не попадал, скрывали мою грусть. Она медленно расползалась по организму ядовитой отравой. Мысли спутывались и текли сквозь серые стены, сквозь деревянные стенки кабинок в туалетах, вымощенных белой заплеванной плиткой. Мы курили там иногда на переменах, когда ленились спуститься вниз, в тесную каморку официальной курилки.

В такие моменты я остро чувствовала свое одиночество. Казалось, оно способно взломать любые отношения, которые я раз за разом пыталась выстроить с самыми разными людьми. Никакие совместные попойки, разговоры, перекуры не сделают меня нормальной частью общества. Я везде ощущаю себя чужой и отстраненной. И только с Юрой чувствую себя свободно. Наше взаимное желание, пусть нездоровое и запретное, является для меня настоящей жизнью.

Я шла, касаясь стен руками, ощупывая их незаметные трещинки. Можно не переживать за пьяный вид – химичка, хорошая в общем-то женщина, находилась уже в том возрасте, когда чисто физически тяжело обучать детей и тем более следить за тем, что они делают на ее уроке. Она разрешала списывать, а иногда пускалась в увлекательные воспоминания о собственной молодости тысячелетней давности. Я знала, что она ничего не заметит, даже если вместо учеников к ней на урок явятся диковинные животные.

В классе я окончательно распалась на атомы и в середине урока обнаружила на соседнем стуле красавицу Аню, которая усердно рисовала розу на оборванном тетрадном листке. Штриховкой она добивалась глубины и объема. Этот процесс завораживал.

– Красиво, – промямлила я.

– Спасибо.

Она очаровательно улыбнулась и, взглянув в мое бледное лицо, спросила:

– Тебе что, плохо?

Кивнув, я выползла из-за потертой парты и вышла за дверь, даже не спросив разрешения. В туалете меня вырвало в истекающий водой унитаз. Он был окаймлен коричневым занозистым стульчаком с круглым менструальным пятном. Меня знобило, глаза слезились. Карман оттягивала Nokia, подаренная Юрой. Она пронзительно пискнула, пришло сообщение. Я достала ее из кармана и, вытирая глаза, на зеленом от подсветки экране прочла: «Ксения, я тебя хочу». Мне стало смешно. Знал бы он, в каком я сейчас виде.

– О, какой телефончик у тебя, – раздался хрипловатый голос за спиной.

Я обернулась. У окна, облокотившись на облезлый подоконник, стояла Ли – белая, почти прозрачная блондинка с голубыми глазами, в которые, кажется, добавили по кубику льда. Ли не так часто ходила на занятия на первом курсе и, возможно, хотела наверстать на втором. Она всегда напоминала мне сказочного эльфа.

Мне было так плохо, что я не сразу заметила: ее левая рука вяло лежала на джинсовой ноге и была перетянута жгутом. Похоже, она сидела в туалете уже какое-то время, а я даже не обратила на нее внимания, когда входила.

Ли закатила глаза.

– Да, это подарок, – ответила я. Мне не хотелось говорить что-то еще и ее не хотелось ни о чем спрашивать.

– Наверное, от любовника, – простонала она, растягивая слова. – А я тоже очень-очень влюблена. Так влюблена, что меня иногда буквально тошнит.

У Ли было красивое лицо человека, который с расслабленной улыбкой лежал под теплым ласковым солнцем. Но при этом у нее почти незаметно дергался левый глаз и подрагивали кончики губ.

Я почувствовала, что окончательно протрезвела, но меня все еще мутило от запаха хлорки, перемешанного с застарелым запахом сигаретного дыма.

– Слушай, мне, кажется, нужно на свежий воздух, – выдавила я из себя. Хотя свежим воздух тогда был довольно относительно. За городом горели торфяники, и плотный копченый дым уверенно наступал на городские районы.

Она только покачала головой:

– Ну, давай иди.

Когда я уже почти вышла в коридор, услышала, как она говорит то ли мне, то ли окружающим ее бело-синим кафельным стенам:

– Ван Гог перед смертью сказал, что печаль будет длиться вечно. К черту!

Я не могла отделаться от ощущения, что повстречалась с призраком. Настолько Ли выбивалась из общего настроения заведения. И этот жгут на руке. До этого я уже слышала от смешливой Ольки, что Ли – героиновая наркоманка, но не верила, считая просто обычными слухами. Эти прекрасные голубые глаза… Похоже, ее единственной настоящей любовью был наркотик. У каждого своя страсть.

Все еще покачиваясь, я дошла до квадратного окна, села на широкий потрескавшийся подоконник и начала набирать ответ любимому. Вдалеке задумчиво дымилась труба из красного кирпича, торчащая посреди месива разношерстных металлических зданий. Трубу опоясывали железные скобки ступенек. Какое-то время я представляла, как забираюсь по ним и заглядываю в ее темное жерло. Это видение заставило меня поежиться.

«Я тоже всегда тебя хочу», – прощелкала по клавишам и отправила. Мимо прошел Владимир Владимирович, или ВВ, как все его называли. Мне он ужасно нравился. Приземистый, крепкий, уже седой мужчина с волевым лицом и командирскими замашками. Я часто представляла, как он придавливает меня к стене и жадно целует. В конце первого курса я даже заявилась на его занятие в своих неприличных шортах. Летний день тогда выкинул фортель – солнце уверенно спряталось в тучи перед самым моим выходом из дома. Но я решила не отказываться от своего довольно тупого плана по привлечению его внимания. Мы должны были подходить к его столу и получать какие-то бесполезные бумажки про обучение. И когда я наконец прошлепала в босоножках на низком каблуке к его столу, он кинул оценивающий взгляд на мои ноги и гаркнул:

– У нас здесь не пляж!

Но даже этот случай не помог мне перестать отчаянно желать его. Впрочем, он быстро прошел мимо, даже не взглянув на меня, и стал спускаться по лестнице.

А мой телефон ожил и загудел в руках. Я ответила:

– Юра, привет. Если честно, мне как-то херово. Ты сможешь приехать и забрать меня?

– Привет, Ксюша. Да, я недалеко как раз. Могу заехать через пять минут.

Прозвенел звонок на перемену, и, когда я вернулась в кабинет химии, там уже никого не было. Забрав кожаную сумочку на коротком ремне, в которой болтался черный разболтанный плеер с кассетой «Продиджи», я вышла из класса. Телефон снова ожил в моей руке.

– Я приехал, спускайся.

Сердце сладко дергалось: он приехал, приехал. Неужели увижу сейчас его – мою жизнь, мою душу. Длинная сигарета Virginia выпала из дрожащих пальцев и поскакала по серой истоптанной лестнице. Вспомнились дебильные строчки из «Кирпичей» – кто-то из девчонок переписал к себе в тетрадку: «нет сигарет, я ищу окурок». Может, прыщавый гопник подберет ее и выкурит на первом этаже.

Я быстро выскочила из здания. Все было в порядке: наглая морда «мерса» хищно ухмылялась напротив. Я вспомнила блаженное лицо Ли и подумала, что тоже напоминаю наркоманку. В пятом классе нам выдали книжицы, в которых рассказывались разные жуткие истории. Например, о том, как девочки забили до смерти одноклассницу. Или как погибла юная наркоманка Барбара Росек. Я читала ее страшный дневник, обливаясь слезами.

Но моим наркотиком был не героин, а взрослый, женатый мужик. Еще мгновение назад казалось, что я задыхаюсь. И вот, видя его лицо за зеленоватым лобовым стеклом, я улыбаюсь от счастья и покоя. Сердце наконец перестает дрожать.

Сев в машину, я приоткрыла окно и только тогда увидела, что рядом стоит почти вся наша группа, глядя во все глаза на меня, преступницу.

Было так тепло, что все: курящие, некурящие, сочувствующие и ненавидящие дым – абсолютно все высыпали вниз из бетонной пещеры на улицу погреться в лучах последнего, ускользающего осеннего солнца. И даже наша мастер Маргарита Алексеевна вышла, держа вечный журнал под мышкой. Она поправляла очки, разглядывая меня, словно пытаясь убедиться, что точно не ошиблась и ее подопечная нагло сбегает средь бела дня с уроков.

– Давай же скорее поедем, я, кажется, спалилась.

Как последняя идиотка. Надо было хотя бы отпроситься. Но я снова улыбаюсь, кидаю на всех наглый взгляд в стиле «так и задумано», а затем отгораживаюсь синими волосами. Типа я в домике.

Покрасилась в синий я после того, как красный достаточно быстро смылся и превратился в банальный рыжий. Зажгла сигарету. Надо сказать, что я никогда не была сильно привязана к табачному дыму. Можно сказать, что он мне не особо и нравился. Но в фильмах все крутые персонажи постоянно дымят. Уверенные в себе мафиози из «Крестного отца» или мужики из фильмов любимого Скорсезе. Я очень любила Де Ниро в «Таксисте», «Казино» и «Славных парнях». В «Прирожденных убийцах» главная героиня очень красиво, по-эстетски курила. Она выглядела просто потрясно, хотя и была по сюжету ужасной сукой. А еще курение в том же лицее позволяло сблизиться с девчонками. Когда я не курила, мне чаще всего приходилось на перемене тупо сидеть за партой или стоять в коридоре возле запертой двери. Однажды я единственная выучила огромный кусок из Некрасова «Подумай, я целую ночь не спала» и пол-урока мучала всех, рассказывая его. В тот раз провалились даже наши отличницы, а я приобрела себе нежелательную репутацию заучки. От нее пришлось какое-то время отмываться.

И в конце концов, это помогало мне справиться с нервами, неуверенностью в себе или скукой. Я как бы пряталась в это простое действие: зажги сигарету и дыши дымом. Или просто держи сигарету в руках, как странная, но гениальная женщина-фотограф из романа Мураками. Тогда мне казалось, что это красиво. Или что это, странным образом, может рассказать о моих внутренних страданиях.

Когда мы выезжали, машина покачивалась на дороге, измятой впадинами. На мгновение мне показалось, что мы где-то далеко за городом и отъезжаем от мрачного замка, слепленного из серых стен. Здание лицея странным образом подходило на эту романтическую роль. Когда мы выехали на асфальт, впечатление рассеялось. И лицей снова стал угрюмым советским зданием, стоящим посреди индустриального беспорядка.

Чем ближе серебряное авто, облитое терпким солнцем, приближалось к моему району, тем плотнее становилась сизая завеса дыма. Я представляла, как где-то за городской чертой, за невидимой линией, очерченной вокруг наших сердец, тлеет земля. И что мое сердце тоже вот так тлеет, дымит, и дым этот выходит у меня изо рта.

Внезапно я поняла, что совершенно больна. Горло было забито комками, из носа текло. В голову словно вкололи новокаин, но по всему остальному телу неведомые силы стегали маленькими холодными прутиками. Мне действительно было нужно, чтобы меня, разбитую, отвезли домой, а не куда-то еще. Юра заметил мое состояние и молча вел машину. Когда мы приехали, он бросил только:

– Отдыхай, я позвоню тебе.

И умчался в сизую завесу, плавающую по улицам и съедающую любое понятие об окружающем пейзаже, расположении домов…

Квартира встретила меня ароматом фирменного маминого рагу, которое она готовила в свои «хорошие» дни, но аппетита не было.

– О, а ты чего так рано? – удивилась мама, выглядывая с кухни.

– Я заболела, – простонала я в ответ и, скинув обувь, пошла в комнату.

Рухнула на свою тахту, огороженную от остального пространства коричневым шкафом-бюро, и сразу заснула.

Когда я продрала глаза, стоял золотистый вечер. Солнце карим глазом кидало последние лучи на желтые занавески, а мама смотрела тихо шуршащий телик.

– Проснулась?

Мама подняла на меня глубокие синие глаза, в которых мерцала нежная улыбка. Голос у нее был нормальный. «Слава богам, она трезвая», – подумала я. Это были бесценные мгновения.

– Ага.

Во рту как будто кто-то сходил в туалет, но мне явно стало лучше. Только вот что-то странно томило в груди. Я скучала по Юре. Больше всего мне хотелось, чтобы он оказался рядом и лежал со мной, обнимая сильной, надежной рукой, как тогда, у него дома. Я вздохнула и встала. Надо было умыться и почистить зубы.

– А я сегодня на рынке была, – остановила меня мама, – смотри, что купила!

На маленьком длинноногом столике у окна стоял магнитофон на один диск и кассету. Значит, старую двухкассетную Aiwa можно наконец выкинуть. Она позволяла переписывать музыку с одной кассеты на другую и записывать свои голоса, что принесло немало веселых минут в детстве, но надо было признать – уже безбожно устарела.

Первые диски, которые я купила в ларьке на «Ладожской»: Pink Floyd «The Wall» и Robbie Williams «Escapology». Ушла эпоха – мне больше не приходилось перематывать кассеты карандашом. Хотя некоторые вещи я слушала на кассетах: лучшие песни Визбора, «Время колокольчиков» Башлачева и любимого Курехина. С ним мама тусовалась в молодости, а мне очень нравился мистический саундтрек к «Господину Оформителю».

– Это здорово, мам! Спасибо, что купила его. Пойду умоюсь, а то я не в себе после сна. И да, есть не хочу вообще. Прости.

Мама кивнула.

Когда я вернулась из ванной, она предложила погадать на книге стихов. Я вынула с полки шершавый сборник зарубежных поэтов XVIII–XIX вв. и легла на мамин диван, что стоял, прислонившись боком к окну.

– Ну, давай загадывай страницу и строчку. Можешь загадывать число до 425.

– Так, – сказала мама с улыбкой, – давай. Страница 108, восьмая строчка сверху.

Я начала перелистывать страницы и вскоре нашла нужное место.

– «Уходят призраки ночные…»

– Как-то не очень понятно.

– Само стихотворение называется «Туман». Тебе не кажется, что это весьма актуально сейчас, а?

Мама засмеялась:

– И правда. От дыма за окном уже дышать тяжело. А выглядит совсем как туман.

– Думаю, уход ночных призраков – это что-то хорошее. Все нехорошие вещи уходят из твоей жизни. Впереди только самое суперское.

Мне не хотелось читать ей все. В конце поэт говорит о том, что, кажется, и его жизнь вскоре уйдет. Я подумала, что это может ее расстроить.

– Так, давай. – Я закрыла книгу и передала маме: – Теперь держи и будешь искать мое. Страница 333, четвертая строчка снизу.

Мама стала перелистывать страницы, а я завороженно смотрела на ее изящные тонкие пальцы. Когда-то она неплохо рисовала.

– О, как интересно. Готова? «Тигр, о тигр, светло горящий». Красиво, но еще менее понятно, чем с призраками. Мне кажется, нужно все стихотворение прочитать. Тебе понравится, учитывая твою любовь к тиграм.

Она бросила взгляд на стену над моей тахтой. Там все было в изображениях тигров: бегущих, прыгающих, лежащих. И просто крупные портреты пушистых голов. Оранжево-черных, черно-белых. Когда мне было двенадцать лет, мы накупили календарей и, отрезав цифры, поклеили их на старые выцветшие обои. В инкрустированной стекляшками шкатулке у меня лежало несколько фигурок полосатых хищников. Самой ценной была медная маленькая фигурка из-за детализации: на шкуре виднелись мельчайшие шерстинки. Я взяла у нее из рук книгу и прочла целиком «Тигра» Уильяма Блейка.

– Знаешь, я не очень понимаю, какой конкретно смысл вкладывал автор, но мне действительно очень нравится. И фраза эта тоже. Она ничего не предсказывает, но кое-что для меня все-таки значит.

Мама присела ко мне на тахту.

– Хочешь рассказать?

Я хотела. Меня переполняло что-то крупное. Казалось, это чувство во много раз превосходит меня по размеру, но плотно привязано красной нитью к сердцу и болтается где-то отдельно, в потоках теплого, ласкового ветра. Мне хотелось то обнять маму, прижавшись к ее теплому плечу, то зарыться головой в подушку и лежать, тихо всхлипывая. Я знала, она всегда примет меня такой, какая я есть. Ее любовь была безусловна.

– У меня кое-кто есть. Думаю, светло горящий тигр – это про него. Я постоянно о нем думаю. Не знаю, получится ли у нас что-то… Но, смотри, – я достала Nokia. – Это он подарил на первое сентября.

– Здорово, доча! Я так за тебя рада. Получится или нет, не так важно. Важно, что твое сердечко испытывает это светлое чувство. И он, похоже, тоже тебя любит, раз сделал такой недешевый подарок.

Мама обняла меня. От нее слабо пахло «Примой» и французскими духами. Я не могла не признать в такие моменты, что она изо всех сил старается не пить и быть хорошей матерью. Но иногда что-то в ней ломалось. Она уходила в магазин моей любимой мамой, а возвращалась оттуда незнакомой «тварью». Я никогда не видела, чтобы небольшая доза алкоголя так сильно меняла людей. Но из цветущей красивой женщины она моментально превращалась в апатичную и при этом сварливую, грязную старуху. Я ценила, очень ценила моменты, когда она была самой собой.

Когда мы закончили обниматься, она взяла мои руки в свои и сказала:

– Хотела бы я узнать о нем побольше. Может, познакомишь как-нибудь?

Я как можно непринужденнее отползла к стене и облокотилась на узорчатый, типа восточный шерстяной ковер. Считалось, что он приглушает звуки из соседней квартиры и помогает сохранять тепло в комнате. В детстве мне нравилось водить пальцем по его мягкому ворсу, окрашенному в причудливый орнамент. Потом стало казаться, что это архаичный пылесборник, и не более того.

– Да, познакомлю, конечно. Его зовут Женя. Но тебе нужно еще кое-что знать. Мне стало плохо, я ему сегодня позвонила. Он не смог приехать, и меня забрал его отец. Но нас видели девчонки из группы и даже наша Алексеевна. Теперь могут подумать черт знает что. А еще я зачем-то сказала ему, что меня зовут Карина. Представляешь?

– Да ну, не переживай. Просто скажи как есть, если спросят, и все. А про имя… Странно, конечно. Может, просто сказать ему, что ты все-таки Ксения?

Мама тепло улыбалась. Я очень любила ее лицо в такие моменты.

– Хорошо, мам.

Я почувствовала, как по щекам расползаются горячие кровавые пятна. Так со мной бывало только в двух случаях: я безбожно врала или обо мне кто-то думал очень плохие вещи. Сильно горящие щеки почти всегда символизировали негатив со стороны. Я просто знала это, и все.

Но мама, похоже, этого не заметила. Мы решили, что вечером по «Культуре» посмотрим вместе фильм Годара «Две или три вещи, которые я знаю о ней».

* * *

Я решила какое-то время не звонить Юре, пока он сам не захочет меня видеть. Ушла с занятий я в пятницу, уже было воскресенье – и тишина. Он был отстраненный и холодный, когда вез меня домой, словно и не было эсэмэски про «хочу тебя». С ужасом я думала, что ему неприятно было видеть меня в таком разобранном виде. И не удивительно – выглядела я так себе. И боялась, что он больше никогда меня не захочет.

Днем домашний телефон разразился криком. Я была в туалете, и подошла мама. Когда она сказала «это тебя» и подмигнула, сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Я была так взволнована, что даже не сообразила – милый Юра не стал бы звонить домой, раз уж купил мне мобильник для связи. Это был Женя. Он-то моего мобильного номера пока не знал.

– Привет, красавица! Как твои дела?

Молодой, бодрый голос. Внутри что-то спикировало вниз.

– Да ничего. Приболела немного. Сижу дома.

– Ой, надеюсь, ничего серьезного. Сможешь выйти хотя бы ненадолго? Я проезжал мимо твоего дома и сейчас стою у подъезда. Хочу увидеть тебя.

– Ненадолго смогу. Надеюсь только, не испугаешься моего вида.

Женя засмеялся, и я повесила трубку. Быстро мазнула веки светлыми тенями, а ресницы тушью. На губы нанесла капельку блеска и растерла пальцами. Натянула джинсы, любимую черную толстовку и спустилась вниз. Напротив подъезда стоял белый, потертый жизнью «Опель». Когда залезла в машину, Женя чмокнул меня в щеку.

– Рад тебя видеть, детка.

Я кивнула.

– Слушай, – начал вдруг он, – я тут пару дней назад проезжал мимо твоего дома и видел, как ты выходила из «мерса». За рулем сидел какой-то мужчина.

– Ммм?

– Хотел узнать, кто это был? Сорри, что спрашиваю. Я все равно заехать к тебе не мог, спешил по работе. Но просто интересно.

– Ничего страшного. Это был мой отец. Я заболела, и он забрал меня из лицея. Так-то он очень занятой. И работает, можно сказать, в твоей области. Дороги строит. Ну, знаешь, там асфальт, все дела.

Не знаю, куда меня несло. И зачем. Щеки снова горели, и я пыталась прикрыть их волосами.

– Слушай, можешь купить сигарет, а?

Я пыталась говорить немного игривым, но при этом дерзким тоном. Получалось не очень. Внутри все переворачивалось. Почему позвонил этот странный, ненужный Женя? Почему рядом он, а не мой любимый?

– У меня, кстати, пачка завалялась как раз. Пойдут такие?

Он протянул мне ванильный Captain Black и зеленую зажигалку с надписью Zippo. Я взяла пачку, открыла ее и вынула коричневую сигариллу. По салону пополз сладкий дымок. Я затягивалась осторожно, сигарилла была очень крепкая.

– А ты меня с отцом познакомишь как-нибудь? Может, нам и по работе будет о чем поговорить.

– Возможно, – ответила я и мысленно вычеркнула Женю из списка контактов.

– Послушай, Карина.

– Ага.

Мне стало смешно, что он так меня называет, и я криво улыбнулась. Он не знает моего настоящего имени и не только это. Главное, что он совсем не знает меня.

Женя, похоже, принял мою призрачную улыбочку за проявление благосклонности и взял мою левую руку в свою. Кожа на ней была нежная, как всегда летом и осенью. Зимой она безбожно высыхала и трескалась, мне приходилось постоянно мазаться кремом.

– Мне было хорошо с тобой, и я надеюсь, мы повторим.

Вдалеке на фоне однотипных зданий грязно-желтого цвета летела чайка. Я вглядывалась в нее изо всех сил, как будто она была невероятно важной частью общего пейзажа. Это была вовсе не чайка по имени Джонатан Ливингстон, а вполне обычная, тупая птица, потерявшая море и, может быть, надежду. Она залетела в это унылое гетто, чтобы лазать по помойкам и ловить куски булки из рук пьяных подростков. Чем-то мы с тобой похожи, подумалось мне. Я тоже иногда чувствую себя так, словно меня оторвали от моря и заставили искать счастье в этом странном районе. Я все еще не теряю надежды найти море за одним из соседних зданий, но его здесь нет, никогда не было и никогда не будет.

– Да, Жень, хорошо, – пообещала я.

– Знаешь, ты даже больная очень красивая.

Я поблагодарила его за сигареты, запихнула их в карман толстовки и сказала, что мне пора.

Nokia предательски молчала.

Глава 5. Я тоже тебя люблю

Вечером я совсем потеряла надежду. Но он позвонил. Голос звучал тепло и уверенно. Я села на скрипучий стул и прикрыла глаза. В кухню пробирался синий вечер, и желтые фары скользили по стенам. Не хотелось зажигать свет.

– Как ты?

– Все хорошо, спасибо.

Я старалась говорить так, чтобы голос не дрожал. В сердце сладко и слегка тревожно щемило.

– Слушай, я тут совсем замотался с работой. Но обещаю, что на неделе увидимся. Я приеду и заберу тебя.

– Хорошо.

И снова усилие. Не хотелось говорить, что я ужасно скучала. Что считала каждую минуту до его звонка. И после того, как он повесит трубку, буду считать снова, не зная, чем заняться и как прожить до нашей встречи.

Я позвонила Наташке. Оказалось, она как раз собиралась позвать меня на тусовку со своими новыми друзьями. Обрела она их весьма любопытным способом.

Прошлой весной в один из тоскливых и пустых дней мы болтались возле магазина, где работал ее любовник Коля. Делать было нечего. Мы с Наташкой оседлали низкий железный заборчик, робко ограждающий серый песок от стоп незаконопослушных граждан. Когда-то это, видимо, было газоном, но потом выцвело и покрылось пылью. Все вокруг было припудрено этой почти невидимой пылью: лица людей, дорога домой, сердце человека, стухшего в автомобиле, которого однажды извлекли оттуда на наших глазах. Его тело почернело и раздулось.

Чтобы забыться, мы глушили дешевый джин-тоник из жестяных банок с привкусом фейхоа.

Рычащий лев обещал экзотику, но никак не мог унести нас куда-нибудь подальше, в волшебную страну, и спрятать там среди пальм да белых песков, окаймленных голубым сонным морем. Ноги, кажется, уже почти отрывались от земли, но затем вновь наливались привычной питерской тяжестью и заставляли блуждать в серых пятиэтажных лабиринтах. Блевотина на асфальте, «Ты знаешь, седая ночь» из «Газели», сигаретные окурки.

Моя внутренняя линза постепенно запотевала от дешевого алкоголя, значительно упрощая процесс примирения с окружающей реальностью. Скоро рядом материализовалась остроносая тачка с двумя плотными парнями. Они предложили прокатиться.

Мы быстро прыгнули на заднее сиденье и сразу распределили между собой парней. Темненький за рулем, он назвался Лешей, был типа мой, а мускулистый блондин Саша – Наташкин. Что было несколько странно, учитывая ее любовь к жгучим брюнетам. Парни зарулили в магаз, взяли бухло и закуску, а затем погнали по загородной трассе на затерянное лесное озеро. Я была достаточно пьяна, чтобы позволить телу наслаждаться моментом и не думать о метафизических вершинах. Я хотела немного побродить по дну босиком и проверить, насколько там колко.

На берегу парни развели костер, разлили по стаканчикам водку. Она, острая и дикая, распускала мужские руки, превращала все вокруг в стоп-кадры, отсекая лишнее. И вот я уже, сама не знаю как, стою и обнимаюсь с Лешей. Он страстно целует меня, я впускаю его язык в рот и… выключаюсь. Темный мешок на голове – это водочка, детка, что легла на бархатное ложе дешевого джин-тоника. Меня долго пытались выдернуть из спасительного небытия, плеская в лицо водой и шлепая по щекам.

Когда стало понятно, что я жива, меня положили на заднее сиденье машины, а Наташке пришлось не только страстно отдаваться у дерева коренастому блондину Саньку, но и потом обслуживать «моего» парня.

Я проспала весь секс и осталась невинной. Трезветь начала только уже у самого дома: вывалилась из машины вся растрепанная и сразу попалась на глаза матери. Она вышла выгуливать собаку и сочла, что свежий воздух не повредит моему молодому организму. По пути меня шумно вырвало в клумбу. «Чучело», – сказала мать любя.

Долгое время Наташка изредка виделась с Сашей только для небольшого перепихона. А потом он вдруг позвонил и позвал в бильярдную. Там она познакомилась с его другом Олегом и стала тусить с ним. «Знаешь, член у него просто огромный. Такого я еще не встречала». Это был основной аргумент. Других не требовалось.

И вот она позвонила, чтобы позвать меня с собой. Собирались одни парни. Наташке не хватало простого девичьего общения.

– На всю ночь гулянка? – уточнила я, как приличная девочка.

– Да. Только один момент – до них сами добираться будем. А утром Олежа обещал доставить домой на своем «жигуле».

– А давай.

Мне нужно было развеять тоску и напряжение последних дней. Тем более в лицей я в понедельник все равно не собиралась. Мне хотелось, чтобы улеглись впечатления о моем отъезде на «мерсе». Я сказала маме, что поеду к Жене, и она с легкостью меня отпустила.

Когда я вышла, Наташка уже стояла между нашими домами на небольшом пустыре. Там до сих пор высилась металлическая загогулина в виде петушка – золотого гребешка. На ней мы в детстве отрабатывали кувырки через голову. Делается это просто: ложишься животом на палку, а потом переворачиваешься вниз. Я сначала ужасно боялась. Но потом научилась и делала сотни кувырков за день. Мне кажется, я и сейчас продолжаю делать кувырки. Только теперь палкой стала сама жизнь.

– Ну, давай, Ксю, погнали ловить тачку!

Наташка явно была возбуждена. Она уже успела накатить – выпила банку пива со взрослой соседкой.

Свежий осенний воздух бодрил. Давно я не выбиралась куда-нибудь на ночь. Мы быстро поймали неопознанную иномарку грязного цвета с молчаливым водителем за рулем.

Он добросил нас до небольшого домика-пряника из красного кирпича и на «спасибо» только сдержанно кивнул.

На здании сбоку квадратными буквами было выложено слово «Бильярд». Там же льнула к нему железная лестница, ведущая к черной двери. Мы поднялись и зашли внутрь. Нас встретили приглушенный свет, дым и компания, стоящая у одного из столов с киями в руках.

– Так, ну Санька ты должна помнить. А вот это Олег, – представляла Наташка. – Это Ксюха, моя подруга. Санек, ну ты-то ее знаешь.

– Да, что-то такое было, – улыбнулся Санек. У него было широкое, доброе лицо. Он показался мне гораздо более симпатичным, чем в прошлый раз.

– Привет, Ксюха! – поздоровался Олег. У него был большой еврейский нос и пышная копна темных волос. Был там еще и некий лысоватый Дима, но он флегматично пил «Балтику» из большого бокала и к нам даже не подошел.

– Ну что, давайте сыграем? Ксюха, ты умеешь? – спросил Олег с улыбкой. Наташка уже прилипла к нему, и он обнимал ее за талию. Из разреза ее красной кофточки призывно выглядывали груди. Я подобным похвастаться не могла. Всегда была плоская как доска и очень из-за этого переживала, но успокаивала себя тем, что мне зато не нужно носить лифчик. Из-под моей кофточки торчали только соски. В четырнадцать лет я перечисляла в дневнике все свои недостатки, и отсутствие груди занимало почетное место. У всех девчонок в классе уже были вполне оформившиеся холмики.

Но Юре моя девчоночья фигура очень нравилась.

Поэтому я перестала переживать, да в бильярдной и не было никого, ради кого хотелось бы выглядеть соблазнительно. Я просто пришла потусить.

Мы сыграли несколько партий. Последний раз я играла в детском лагере. Там стоял стол для бильярда, и я регулярно приходила покатать шары в одиночестве. Как оказалось, моих умений вполне хватило для того, чтобы один раз выиграть.

Олег пригласил нас поехать к нему. Мы вышли в коричневую ночь, и, пока все грузились в старенький «жигуль», я жадно впитывала холодное и чистое дыхание улицы. Завелся «жигуль» не сразу, и несколько минут ворчливо тарахтел в ответ на повороты ключа в замке. Но когда мы тронулись, Олег врубил драм-н-бейс, а Санек, сидевший спереди, достал серебряную бумажку от жвачки и высыпал на коробку с компакт-диском какой-то порошок.

– Девчонки, будете «спиды»?

– А что это?

– Ну, такой волшебный порошок. От него хорошо «качает» под музычку.

– Да не, нас вроде и так хорошо качает. Ммм, Наташка, что скажешь?

Я пихнула подружку в бок.

– Ребятки, спасибо, но нам и так хорошо.

– Ну, как знаете.

Санек скрутил сторублевую бумажку в трубочку и вынюхал небольшую дорожку. Потом передал компакт-диск Олегу, и тот проделал то же самое.

– Ух! – Санек тер короткий светлый ежик на голове. – Мурашечки!

Парни сделали музыку еще громче, и мы понеслись по улице, подгоняемые басами сабвуфера, гремящего из багажника.

Олег жил в двухкомнатной хрущевке на Подвойского с мамой, но дома ее не было. Как только мы завалились в квартиру, в дверь позвонили. Это пришли знакомые ребята. Трое парней с девушкой. Они назвали свои имена, но я их тут же забыла. В комнате мы растеклись по дивану под блестящей советской люстрой из стеклянных сосулек.

Один из парней, с рыжими вихрами и забавным курносым носом, рассказывал, что хочет посвятить жизнь отказу от зевания. Он на полном серьезе хотел перестать зевать. Наш дружный теплый смех взрывался к белому потолку. Мне было просто хорошо, и я ненадолго забыла обо всех своих проблемах.

Олег достал книгу Ницше, положил ее на маленький журнальный столик и насыпал порошок. Все, кроме нас с Наташкой, по очереди вдыхали неровные дорожки.

– Забавный был чувак Ницше. Говорил, что женскую натуру считают глубокой, потому что в ней не видно дна. Но дна и не ищите типа, – изрекла я.

Ребята засмеялись.

– Ты читаешь Ницше? – удивился Санек. Они, судя по всему, использовали книгу только как подставку. В обложку въелись белые крупинки наркотика.

– Есть немного, – ответила я.

Мы еще какое-то время болтали, а потом я задремала. Меня разбудило гудение Nokia. На часах было шесть утра.

Я вышла из комнаты и нажала на центральную кнопку.

– Доброе утро, милый. Ты что-то рано.

– Ты не дома? – его голос звучал раздраженно.

– Да, я сейчас у друзей, но уже собиралась потихоньку домой. Алло? Ты здесь?

Я посмотрела на телефон. Нас разъединили. Или Юра сбросил. Что происходит? Набрала его номер. Денег для разговора было не очень много. Первые десять секунд бесплатно. Я надеялась, что он сам перезвонит.

– Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Можешь делать, что хочешь. А я больше с тобой ничего не хочу.

И снова бросил трубку. Я подошла к окну. Вдалеке был виден большой пустырь, разделяющий наши районы, и кусочки гаражей. Небо висело серым мешком.

Холодные мурашки ползли под кожей. К горлу подкатил комок.

Веселье кончилось. Наступило обычное утро, где снова нужно было страдать.

Я зашла в комнату.

– Наташ, мне надо домой.

Она лежала рядом с Олегом, и оба они пялились в экран телевизора, по которому скользили странные абстрактные изображения. Пока я была на кухне, остальные ребята ушли.

Олег посмотрел на меня:

– Без проблем, давай мы тебя отвезем.

Когда я зашла в квартиру, то сразу вытащила телефон и трясущимися руками набрала сообщение: «Юра, я тебя люблю. Прости меня».

Он позвонил:

– Ну что ты хочешь, Ксения? Ты меня очень расстроила. Даже не предупредила, что уйдешь на ночь!

– Я не знала… Пожалуйста, давай встретимся и поговорим!

– Хорошо, буду через час у тебя.

* * *

Я выбежала из подъезда. Его машина стояла между слепой стеной моего дома и грязновато-зеленой общагой, пустившей по ребру здания ряд узких окошек. У здания была дурная слава: несколько раз с верхних этажей выпадали подвыпившие студенты и разбивались насмерть. Однажды мы с мамой плутали в его запутанных коридорах. Там жила мамина сменщица из столовки – миниатюрная блондинка без груди. Грудь вырезали вместе с раковой опухолью. Мы брали у нее кассету с «Терминатором-2». Фильма не было ни в одном кинотеатре и прокате района. Настоящий дефицит.

Все то время, пока мама болтала с ней, я старалась не смотреть туда, где была когда-то ее грудь, и все равно ловила себя на этом. Мне было неловко. А она только грустно и кротко улыбалась.

Общага вызывала тревожные воспоминания. Моя память похожа на мусорный мешок. Когда я вижу его отчужденную машину на фоне здания, оттуда всплывают красно-коричневые лужи крови и белый абрис силуэтов на графическом холсте асфальта. Оказывается, когда тело увозят, остаются только цвета…

Холодные кольца сжимались внутри живота. Открыв дверь, я села в машину и нашарила в сумке сигареты.

Он встретил меня без улыбки. Лицо серьезное. Даже суровое. Сразу видно – начальник. Исчез масляный взгляд довольного кота. Исчезла моя любимая улыбка.

Юра нажал на газ и резко тронулся с места, выруливая на дорогу.

– Мне нужно заехать в офис, а потом поговорим. Скажешь, что хотела сказать.

Отрывистые фразы. Мне так хотелось решить все сразу. Но он не дал. У меня тряслись руки, когда я поджигала сигарету…

– Хорошо, Юра, как скажешь.

– Ты слишком много куришь, – резко бросил он.

Мы неслись по городу, разгоняясь до ста двадцати километров в час, игнорируя красные пятна светофора там, где это было возможно.

Его небольшой офис находился у Смоленского кладбища. Жена в роли бухгалтера, парочка партнеров. Пока он делал свои дела, я пошла гулять к часовне святой Ксении Петербуржской. В воздухе висела ледяная морось, заползая под мою куртку на, как говорила мама, «рыбьем» меху.

В первый раз я была у часовни с мамой, когда мне было десять. Вокруг небольшого зданьица с нежными бело-зелеными стенами клубилось много народу. Стены топорщились маленькими белыми шипами. Это были записки. Мама сказала, что я могу записать любое духовное желание на бумажке и оно обязательно исполнится. Я присела и, положив свой клочок на большой зеленоватый камень, накорябала, что хочу найти друга, а маме желаю здоровья. Она тогда сильно кашляла. Я винила в этом ее крепкие сигареты. От их дыма перехватывало дыхание и слезились глаза. Иногда мне было до боли мучительно и страшно от мысли, что мама умрет. В такие моменты внутри головы мелькали яркие картинки: она выходит в магазин и больше не возвращается.

В тот раз у часовни я ощутила настоящий покой. Что-то теплое бродило в ароматном холодном воздухе. Как бы некий ответ на мои неумелые, но вполне искренние молитвы. Мы зашли внутрь и поставили свечки. Мама сказала, что, если пламя свечи горит ровно, значит, все хорошо – Господь слышит. Некоторые свечки рядом с моей коптили, их огоньки испуганно плясали, но мой горел ровно и спокойно. Я вздохнула с облегчением. Значит, прощена.

Мама рассказывала, что всю молодость проболталась на Смоленке. Ей с друзьями нравилась кладбищенская тишина. Все они держали собак, поэтому часами гуляли между крестов.

Но теперь, когда я ждала Юру, меня что-то не пускало внутрь. Вместо умиротворенности наваливалась жгучая тоска. Хотелось поскорее уйти. На выходе, у железной витой ограды, в кустах стоял мужик с красным лицом. Он остервенело тер у себя между ног.

Кривясь, я поспешила к домам напротив кладбища. Через несколько минут подъехал Юра.

Его лицо было спокойным и серьезным. Легкая небритость вызывала желание поцеловать. Он явно был не расположен к нежностям, но я все равно попыталась прикоснуться к его руке. Он сбросил мою ладонь и заговорил суровым тоном:

– Я так не могу, Ксения. Мне не нравится, когда ты уходишь ночью из дома. Ты можешь быть с кем угодно и где угодно. Я не знаю, может быть, ты спала там с кем-то. Можешь делать, что хочешь, но для меня это не вариант.

В горле у меня пересохло, тело замерло. Только сердце глухо стучало в груди.

– Послушай, я просто была с друзьями. Я ни с кем не спала. Даже мысли такой не было. С чего ты это взял? Я люблю тебя, очень люблю тебя, пойми. И ни с кем не хочу быть, кроме тебя! Пожалуйста, поверь мне.

– Я не могу, Ксения, просто не могу. Ты не должна была уходить, не сказав мне, куда и с кем идешь.

Он снял очки и потер пальцами глаза.

– Я просто схожу с ума.

– Милый, послушай, пожалуйста, прости меня…

– Нет, все, хватит. Я все сказал.

Он завел машину, и мы в молчании поехали по серым улицам. Хотя еще стояла ранняя осень, мне казалось, что вокруг домов до самых небес высились сваленные в кучу бело-коричневые глыбы снега и мокрого льда. Люди шли по черным дорогам, скорчившись от боли. Я закрывала ладонями лицо и изо всех сил сдерживала рыдания. Что-то острое и при этом тупое ворочалось в груди.

Он остановился на светофоре. Слева сквозь соленую муть в глазах я увидела метро «Василеостровская». Почти не соображая, что делаю, я быстро вытащила из сумки Nokia, бросила ему и, выскочив из машины, побежала через дорогу. Я ничего не видела вокруг себя и, наверное, выглядела безумно. Растрепанная, с красным мокрым лицом, я врезалась в кого-то и, не извинившись, побежала в вестибюль. К счастью, у меня было шесть рублей на метро. Я купила жетон, трясущейся рукой протолкнула его в щель безразличного турникета и быстро прошла на эскалатор. Мне все время хотелось бежать – это простое действие заглушало грызущее чувство в груди.

Но на эскалаторе меня охватила слабость. Я безвольно положила руку на резиновую ленту, которая все время убегала вперед, и тупо смотрела на проплывающие мимо нелепые свечи-лампы. Вдруг кто-то тронул меня за плечо. Я повернулась. Это был он. Юра спустился на ступеньку ниже:

– Пожалуйста, прости меня. Я не должен был так говорить с тобой. Но когда ты ушла, я испугался, что ты уйдешь навсегда. А я… Я люблю тебя.

Он перевел дух.

– А ты меня еще любишь?

Он снова улыбался. Но это была не хитрая и похотливая улыбка. Сейчас там мерцало что-то другое. Я пригляделась. В его каре-зеленых влажных глазах таились страх и мольба.

– Конечно, Юра. Очень люблю.

Я смотрела на него и не могла поверить. Он действительно любит меня. А я люблю его. Моя жизнь не закончилась. Он рядом. Мы доехали до конца и перешли на другой эскалатор. Теперь мы ехали вверх, обнявшись, и с каждым мгновением светлое пятно вестибюльного потолка становилось все ближе и ближе. Мне было плевать на всех, кто мог увидеть в нашем объятии что-то странное и противоестественное. Его возраст для меня – достоинство. Мне, по большому счету, было безразлично, на чем он ездит, как одевается и есть ли у него деньги на рестораны, телефоны и подарки. Я просто хотела быть рядом.

Мы ехали в сторону моего дома. На шоссе Революции Юра резко свернул к небольшому техническому домику, окруженному пышными кустами. На их листья невидимый художник распылил из баллончика ярко-желтую и коричневую краски. Машина надежно спряталась за этой простой декорацией. Пока я раздевалась, Ю. быстро стянул штаны с рубашкой и сел на заднее сиденье. Осталась только белая майка, из-под которой топорщился напряженный член. Мне нравилось, когда он оставался в майке. Еще один фетиш, взявшийся из ниоткуда.

– Давай, милая, иди сюда. Я так скучал по тебе, любимая моя.

Я приподняла майку, нежно провела по головке, а потом взяла член в руку и, направив в себя, медленно опустилась сверху. Он застонал и притянул меня к себе. Это было самое простое и нужное нам действие – быть вместе, соединиться наконец, обнять друг друга и целовать, глядя в глаза, закрывая их, чувствуя ритм и биение сердца другого. Наши стоны сливались в одну песню. Вечную, сладкую, самую важную песню – песню любви.

* * *

– Ну, рассказывай, Ксюха, что это был за мужик такой?

Мы стоим в курилке: я и девчонки. Они обступили меня и жадно ждут, что я отвечу. Напустив равнодушный вид, небрежно бросаю:

– Да это так, дядя мой. Мне плохо стало, и мама попросила, чтобы он меня забрал.

– Хороший какой дядя, на «мерсе»! Познакомь нас как-нибудь с ним.

Смеются девчонки. Из-под темных ресниц летят золотые стрелы желания и разбиваются о сизые стены. Парней в нашей группе нет.

– Конечно, познакомлю, – смеюсь в ответ.

Прокуренные, мы идем в класс, где нас уже поджидает Маргарита Алексеевна. Ее мы между собой называем просто «мастачка».

– Ксения, зайди-ка ко мне.

Девчонки смотрят на меня со смешанными чувствами ужаса, восторга и неподдельного интереса. Что-то будет!

Я плетусь за ней в ее кабинет. Там она садится и глядит на меня поверх очков:

– Я видела тебя с мужчиной на «Мерседесе». Как ты это объяснишь?

– Это мой дядя заезжал. Мне стало плохо, и пришлось уйти.

Смотрю в ее серые глаза прямо, взгляд не отвожу. Аккумулирую предельную честность. Фокус простой: чтобы правдиво врать, нужно просто самой поверить в ложь. Хотя бы ненадолго.

И она верит. Или делает вид, что верит. Говорит мне, что есть стажировка в налоговой. Я могу пойти туда, а потом поступить в ФИНЭК. Бесплатно.

Я слушаю, киваю и понимаю, что думаю не о своем будущем, а только о Юре. Больше меня ничего не интересует.

Глава 6. Странные дни

Тяжело дыша, я тащила ее на себе. Перед глазами мелькала пустая дорога, окруженная сверкающими сугробами. Был уже первый час ночи.

– Мам, ну не заваливайся ты!

Когда мы вышли из квартиры ее подруги, мама выглядела вполне нормальной. Но чем дальше мы продвигались по коричневому району, тем сильнее она расползалась. Пока наконец не превратилась в мягкое и тяжелое тело, повисшее на моих слабых руках.

Оглядевшись, я поняла, что вообще не представляю, где метро. Людей на улице не было. Такое ощущение, что мы попали в черную дыру с одинаковыми домами. Я остановилась.

– Мама!

Мой громкий крик немного привел ее в чувство. Теперь она стояла рядом, пошатываясь и держась за мою руку. Но говорить членораздельно все равно не могла.

– Так, мы возвращаемся.

Я не знаю, как нашла тот самый дом и квартиру – все они были на одно лицо. Врубился какой-то внутренний компас. У детей алкоголиков вообще развиты экстрасенсорные способности.

С кодовым замком проблем не возникло. Я нажала на три самые стершиеся клавиши и втащила мать в слабо освещенный подъезд. Тепло пахло краской от батарей. На втором этаже мигала запыленная лампочка. Наверное, передавала таинственные шифровки невидимому ангелу, который вел меня под руку. Вот и черная дерматиновая дверь. Белый, слегка обожженный по краям звонок с черной клавишей посередине. Нажимаю. Пилик-пилик. Нажимаю еще раз. Точно сюда? Я смотрю на мать. Она стоит, упираясь подбородком в грудь, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

Наконец дверь открылась, и я с облегчением увидела на пороге мамину подругу. Мне было плевать на все условности, лишь бы не ночевать в соседнем сугробе.

– Тетя Инна, простите, но мне ее на себе не дотащить. Можно мы у вас переночуем, а утром поедем домой?

Инна вздохнула и пустила нас в уют квартиры. Мама сильно напилась, но ее подруга выглядела вполне прилично.

Она положила меня в маленькую комнату на диванчик у окна. Рядом громко тикали часы, шел второй час ночи. По стенам ползали какие-то мелкие тени, но было тихо. Окна выходили во двор, а не на шумную улицу, как у нас дома.

Когда я уже начала засыпать, в сумке звякнул мобильник:

«Ты не дома?»

«Нет, мы поехали с мамой в гости».

«Я не верю».

«Она напилась. Мы остались на ночь».

«Чем докажешь?»

Дома я запустила бы синюю трубку в стенку. Мне хотелось заорать от злости на ревность Юры и одновременно с этим придумать, как я могу доказать ему свою верность. Доказать, что я действительно с мамой, а не где-то гуляю.

Вдруг внутри что-то задрожало, вздулось холодным пузырем, а затем лопнуло, и все тени в желтом отпечатке окна слились в одно пятно. Я скорчилась на диване, обнимая себя и со всей дури впиваясь в левую руку зубами. Гасила тихие всхлипы, но все равно рвалось и рвалось изнутри что-то необъятное и горькое. Я сотрясалась в этих конвульсиях, пока не наступила полная внутренняя тишина. Так бывает, когда ты основательно наплачешься. Черная пустыня в голове. Вскоре я заснула, и мне ничего не снилось.

Утром пришлось пойти на кухню. Хотя больше всего на свете хотелось тихо сбежать и никогда больше не показываться в этом доме. Какая-то женщина с раздутым лицом сидела на кухне, держа маленькую белую чашку в подрагивающей руке. Тетя Инна жарила яичницу. Пар от сковородки поднимался над плитой и лип к оконному стеклу. Я уже хотела спросить у них, где моя мама. Но вовремя поняла, что обладательница опухшего лица и есть она.

– А, Ксенечка, ты проснулась. Поешь, зайка, сейчас поедем.

Голос приятный, как скрип ногтя по школьной доске. Я старалась не смотреть на нее. Меня тошнило, но я все-таки запихнула в себя яичницу, приготовленную Инной, и запила ее горячим чаем с мятой. По запотевшему окну сползали вертикальные капли и собирались на деревянной раме.

Когда мы вышли на белую улицу, все деревья стояли покрашенные снегом с ног до головы. Оказалось, что метро совсем недалеко. Мне хотелось поскорее добраться домой и набрать Юру. Постараться объяснить ему, что со мной произошло. Сказать еще раз, что я люблю его и не могу жить без него. Внизу живота ныло. Мне хотелось только одного: быть рядом с ним. Ехать куда-нибудь, все равно куда, а потом сидеть в остывающей машине и ждать его, задумчиво курить, читать Лимонова или Достоевского, записывать свои горячие мысли в тетрадку на 96 листов.

Я набирала его номер снова и снова, но трубку никто не брал. Ходила по квартире, как зверь, загнанный в клетку.

Сидела на кухне. В комнате мать, завернувшись в одеяло и обняв Джима, смотрела «Правдивую ложь». В детстве под этот фильм я впервые попробовала фисташки – зеленые маслянистые и сладко-соленые орешки. Было так вкусно и не надо было в школу. Мама просто так разрешила остаться дома. Помню то ощущение концентрированного счастья. Оно было похоже на сладкий сироп, который пьешь после долгого голодания. Как странно, что иногда ты смотришь фильм и счастлив, а иногда пересматриваешь его и тебе плохо. Я села с тетрадью на кухне.

Нужно было просто пережить этот день. Завтра она пойдет на работу, а я останусь одна.

Телефон молчал. Ни эсэмэски, ни звонка. Юра пропал…

* * *

Так тошно, что лучше чем-то заняться. Если лежать и смотреть в потолок – совсем свихнешься. Поэтому я полезла в пыльную кладовку. Полчаса чихала, терла глаза, делала вид, что не плачу. Потом достала все, до чего дотягивались руки, и выбросила на коричневый берег коридорного линолеума. Мешок с брезентовыми шлейками, пахнущими старой кожей, стопку желтых газет, перевязанную бечевкой. Сверху из дырявого серого пакета вывалился на меня Дед Мороз в желтом халате, неприятно стукнув по голове. Пенопластовый конус можно было с противным скрипом надеть на руку. В том же пакете нашлись щекочущие змейки разноцветных блестинок и целый набор старых елочных игрушек. Когда-то они были осыпаны волшебной пыльцой. Сияли и радостно просились на елку.

Я отложила их в сторону. В глазах снова защипало. Но я не поддалась. Продолжила искать толстый трос. Одному богу известно, где мама его откопала. У нее талант к собиранию вещей. Как-то раз она подобрала на улице перекрученную проволоку в малиновой оплетке и вставила в попу пузатого телика «Радуга». Несколько лет эта самодельная антенна тихо воровала кабельное у соседей.

Троса нигде не было. Я еще раз пошарила рукой по занозистой верхней полке, утопающей во тьме, и наткнулась на холодную шершавость – кусок брандспойта. Рядом лежало еще что-то. Я вытащила на свет несколько общих тетрадей, уложенных в стопки. От черных обложек пахло разбавленным ацетоном.

Открыла первую тетрадь: мамин убористый почерк, синие чернила. Пролистнула. Страницы аккуратно заполнены от начала и до конца. Я так никогда не умела. Из всей кучи моих дневников едва ли один доведен до конца, а листы в картиночках, калякалках, наклейках.

Стала листать другие мамины тетради – все заполнено плотно, пустот нет. Из одной выпал листок с карикатурно толстой женщиной. На нем подпись. Сделана явно чужой рукой, буквы мелкие, словно бисер на нитке: «Мария, ты прекрасна!» И правда похожа на маму. Те же миндалевидные глаза. Только прическа другая.

Я слегка улыбнулась, но потом вспомнила вчерашнее, и улыбка сразу погасла. В груди рядом с сердцем висел камень. «Ок, – сказала себе, – все ок».

Села прямо на мешок со шлейками, открыла первую мамину тетрадь и начала читать.

Дневник Марии

«Ноябрь 1991-го

Я много думала об этом, прежде чем сесть и начать записывать. Но, кажется, записать необходимо.

Это лето было привольное, по-хорошему горячее. Я уезжала на работу спокойно, знала, что за Ксенькой присмотрят. А когда возвращалась, она всегда на меня прыгала и визжала от радости. Она вообще всегда поражала меня тем, что была такой жизнерадостной девчонкой. В нашей-то мрачной семейке. Вот это слово «была» меня и беспокоит. Кажется, я не могу сказать о ней того же сейчас, и это в какой-то степени меня пугает.

Я надеялась, что ей по жизни будет легко благодаря характеру. С детьми она сходилась быстро, но, когда никого рядом не было, спокойно занимала сама себя. Особенно Ксения любила строить огромные дворцы из пластикового конструктора и деревянных кубиков. Я всегда разрешала оставлять их, пока не надоедят, и она строила города, которые раскидывались на полкомнаты. Хотя здесь как раз прошедшее время неуместно. Это у нее осталось. Просто она теперь больше сидит с кубиками и книжками.

Кубиков у нас много. Когда друзья отдают, я всегда беру, покупаю сама, когда могу. И книг много.

Ксения рано начала читать и писать. Моя подруга Инна, девушка, увлеченная разными восточными практиками, говорила мне, что это признак гениальности и вообще у дочери это с прошлой жизни.

Иногда я думаю, может, зря мы поехали тогда на ту дачу. Думаю-думаю. Пытаюсь взвесить: свежий воздух, озеро в двух шагах от дома, Ксения – известный ихтиандр, плавать начала, наверное, как пошла. Что еще? Лес рядом. Два дома неподалеку, там дети ее возраста. Ребенок дышит, плавает, общается с ровесниками. Как можно было от этого отказаться, ради чего?

Но есть у меня такая черта. Когда происходит что-то странное, неприятное, ненужное в жизни, я склонна во всем винить себя. Грызу, пока не загрызу.

Это началось с того самого момента в детстве, когда ко мне в гости пришел одноклассник. По какому-то ничтожному поводу. Не нравился он мне никогда. Был похож на тощую лягушку. И вот взрослые где-то на кухне хлопочут, а он дверь захлопнул, меня к ней прижал и достал из штанов свой маленький тонкий стручок. Я была очень тихая девочка, но тогда в голос заорала. Сама от себя не ожидала такой реакции. А он в лице поменялся. Такое испуганное выражение на его мордочке появилось, что я даже перестала орать.

Но было уже поздно. Мама вошла и стала ругать меня: «Ну что тут орешь, весь дом на уши поставила». Она не особо разбиралась. Да и время такое было – двадцать лет с войны прошло, но люди все еще ходили немного пришибленные. Бытовуха коммунальная давила. На работу идешь (она врач-педиатр была), там детей весь день смотришь. Потом приходишь домой: приготовь на общей кухне, постирай, помой, уроки проверь. Мужа ждешь, а он где-то гуляет. Выгнала мама его, как узнала где. Как он умолял ее не гнать его, как плакал и буквально в ногах лежал… Она – скала. До сих пор простить ей этого не могу. Любила я отца очень. А этот лягушонок и пришел-то, наверное, как раз в разгар их ссоры. Отец бы его пинком под зад выставил сразу. Не пускал мальчиков в дом.

Ладно, отвлеклась я куда-то в сторону. О своем детстве слишком много говорю, а села рассказать о Ксеньке. Скажу только, что долго я считала себя виноватой во всем: и что он со мной вот так, и что на маму стыд перед соседями нагоняю, и даже из-за отца иногда. Думала, может, он из-за того маму расстраивает, что я такая нехорошая.

Вот и проклятая эта дача мне теперь покоя не дает. Если рассказать об этом кому-то, кто Ксению совсем не знает, отмахнутся: да что там такого? Не могло это так уж повлиять на пятилетнего ребенка, не накручивай лишнего.

Но, наблюдая ее каждый день: веселую, живую и хорошенькую – вроде с виду обычный ребенок, я не могла не отметить, как нервно и тонко она иногда реагирует на окружающий мир. То вдруг заплачет навзрыд над пойманной рыбкой и просит: «Мама, отпусти, отпусти, ей больно!» Плачет так, словно это ей крючок под губу засунули, а не рыбе. То вдруг в самый ясный день остановится и долго-долго смотрит на небо, шевелит губками задумчиво. Глаза зеленеют, словно дымкой их заволакивает. А потом раз – к вечеру дождь зарядит. Магическое у меня мышление? Ну что ж. Но, когда это много раз повторяется, поневоле верить начинаешь, что она знает о дожде.

Потом, как писать в пять научилась Ксения, то тут же тетрадки заполнились какими-то странными белыми стихами. Буквы кривые, сбивчивые, со строчек падают – еще тяжело маленькой ручке выводить их ровно, но смысл зато не маленький.

Звезды, сияющие в тишине над полем битвы, где стонут убитые воины. Несчастные рабы, погибающие с кровавой пеной на губах. Истекающие кровью загнанные тигры с копьями в мускулистых спинах. Тигров вообще было необычно много. И все печальные, плачущие, вечно бегущие от злых охотников. Это напомнило мне эпиграф к книге Стругацких «Жук в муравейнике»: «Стояли звери около двери…»

Когда мы поехали на дачу к двоюродной сестре моей мамы – тете Свете, Ксении было где-то пять с половиной. У нее появилась новая забава: раздеться до трусиков, обернуть их какой-нибудь тряпкой, нарисовать две полосы на лице моей французской помадой, взъерошить короткие волосы и бегать по дому, крича: «Я – Маугли!»

Однажды в магазинчике у станции мы увидели небольшой перочинный ножик в коричневых ножнах на веревочке. Ксения была в восторге. Я, конечно, его купила, и ее образ был завершен. Целыми днями таскала она свой трофей на шее. Когда я рассказала ей про Тарзана, она стала постоянно изображать его.

Даже выйдя из образа, она серьезно утверждала, что мальчик, и отказывалась надевать хоть что-то, отдаленно похожее на девочковую одежду.

Меня это здорово расстраивало. Да и тетя Света, видя это, бурчала, что девочка ведет себя неправильно, что жить ей будет тяжело, и все, что должны в таких случаях говорить родственники.

Я хорошо помню день накануне. Мы ходили в лес. Мне нравилось делать ей тогда маленькие сюрпризы. Ксения всегда любила клубничные чупа-чупсы. Поэтому я обычно покупала несколько штук и подсовывала ей в разные моменты. Особенно когда мы гуляли по лесу. Ксения тогда была увлечена ловлей маленьких склизких лягушек. Ей нравилось, как они подпрыгивают у нее в руках. Один раз мне даже пришлось взять с собой банку. Туда мы посадили пойманную лягушку. Но уже через пару часов дочь выпустила ее на волю. Она сама поняла, что лягушке тяжело сидеть в ограниченном пространстве и хочется на волю.

Я попросила ее искать грибы, а сама воткнула чупа-чупс под разлапистую ель. Вскоре она нашла его. Я услышала радостный крик. Она тут же подбежала ко мне:

– Мама, представляешь, там под деревом был не грибок, а чупа-чупс!

Меня здорово согревали эти радостные возгласы. Наивная ее и чистая вера в настоящие чудеса.

Так мы весело проводили время. Но один проклятый вечер все поменял. Нам пришлось уехать раньше, чем я планировала.

Я приехала вечером в пятницу. Как сейчас помню. С брезентовым рюкзаком, наполненным снедью. Тетя Света сготовила холодец. Мы поели, я выпила совсем чуть-чуть, чисто для расслабона, и легла с Ксеней спать. Следующий день мы провели на озере. А вечером неожиданно приехал Денисик, мой племянник, и образовалась стихийная семейная посиделка. Так бывает, когда никто вроде ничего не планировал, а вдруг все – освещение, погода, общее настроение – сложилось в такой идеальный узор, что все смеялись и были вполне счастливы. Сидели там дядя Витя, тетя Света, моя мама, которая лучилась от радости, что видит Денисика. Ксеня периодически на него прыгала. Он привез ей маленькие, но ужасно симпатичные книжки с английскими фразами для детей. Потом на участок пришли детишки из соседних домов, и Ксеня весело с ними бегала. Мы сидели у дома. Поставили самодельные скамейки рядом, и шла какая-то необязательная, но хорошая семейная беседа. Надо сказать, дядя Витя никогда мне особо не нравился. Козлиная белая бородка, взгляд голубой и вечно какой-то прищуренный. На губах ухмылочка. А его жена, тетя Света, – классическая тетка без какой-либо претензии на расширенный кругозор или обременительный интеллект.

Ей нравилось ковыряться в огороде и готовить щи-борщи. Иногда я завидовала этой простой жизни и думала: ну почему я не такая? Почему мне вечно чего-то не хватает для полного счастья?

В общем, мы сидели, солнышко вечернее приятно светило, и было тепло на душе. Мне даже нравилось слушать рассказы тети Светы о ее огурцах и теплицах. Я отметила тогда, что это без капли алкоголя. Хвалила себя. Денисик о чем-то разговаривал с соседом, молодым еще мужиком, который заглянул к нам «ненадолго» и привел свою дочку Маринку. Ксенечка моя носилась вокруг веселым загорелым щеночком. Подбегала ко мне и к другим взрослым. Весело смеялась, обнажая небольшие белые зубки, выкрикивая: «Я – Тарзан!»

Тут дядя Витя поманил ее к себе толстым пальцем, со своей этой улыбочкой странной. Девочка моя подбежала к нему, а он вдруг схватил ее за штанишки, а затем с силой, вместе с трусами спустил их ниже ее коленок, ткнул в нежное междуножье своим толстым пальцем и во весь голос заржал, как дурной козел. Ксения на мгновение не совсем поняла, что случилось. А потом вдруг отпрянула от него и громко, надрывно заревела. Судорожно натягивая штанишки, что у нее не сразу получилось, она побежала прочь в дом.

Тут я вынуждена признать – не сразу поняла, что случилось. Это сейчас я понимаю, что он фактически грубо ее схватил между ног. Но тогда в каком-то ажурном мареве этого благостного вечера мне показалось – это просто шутка. Пусть весьма дурная и гадкая, но все-таки… Я ничего не сказала этому дяде Вите. И даже, стыдно сказать, не сразу пошла за Ксенией, а еще пару минут отвечала на чьи-то тупые вопросы. Но потом вдруг что-то во мне щелкнуло, и я побежала в дом. Ксеньки нигде не было. Только слышны были тихие полусдавленные всхлипы. Я заглянула под кровать. Она лежала в самом углу, закрыв личико руками.

«Доченька, родная». В ответ только: «Ууууу!» Пришла тетя Света. Опустилась на колени и заглянула под кровать. «Ксюшенька, дядя Витя просто пошутил с тобой. Он так больше не будет. Не переживай. Выходи, милая».

В ответ: «Уууууу!» Я сидела рядом часа два, уговаривая ее ласковыми словами, лежа на полу, а потом задремала. Когда проснулась, она пристроилась у меня под боком, но все еще под кроватью, и обнимала маленькими ручками. Я взяла ее на руки и перенесла на кровать. Легла рядом.

Утром мне показалось, что все в порядке, пока она не встала. Оказалось, что она намочила постель. Этого с ней не случалось с полутора лет. Несколько дней после этого она ходила только рядом со мной и как бы пряталась. Как-то нервно подергивалась.

Постепенно это вроде бы прошло… Но прошло ли? Дочь перестала ходить за мной хвостом, писаться по ночам и вздрагивать от громких звуков. Но я больше никогда не видела той беззаботности и свободы, с которой она бегала тем вечером. Все это ушло безвозвратно».

Я захлопнула тетрадь. Не хотелось испортить страницы. Посмотрела вокруг: коридор был завален вещами. Пришлось пробраться в туалет и высморкаться в кусок туалетной бумаги, такой грубый и серый, что он напоминал холст.

Затем я кое-как уложила все обратно. Но тетради не стала убирать на самый верх. Мне хотелось вернуться к ним позже, когда я буду в силах это сделать.

Я знала, что обязательно буду читать дальше.

Глава 7. Отверженная

В тринадцать лет я совсем недолго встречалась с одноклассником Русланом. Мы даже поцеловались – по-детски соприкоснулись влажными губами, стоя в сером коридоре у моей квартиры. Летом я уехала в лагерь, влюбилась в нашего вожатого и познакомилась с Димой. Он был рыжий. Лицо усыпано веснушками. Мы танцевали потные медленные танцы на дискотеке под цепким взглядом его мамаши. Она работала в лагере дворником. Он прислал мне любовное письмо, которое Руслан вытащил из почтового ящика. Разорвав его на моих глазах, бросил клочки на землю и закатил ревнивый скандал у детского садика.

Вскоре он постригся под панка и уехал обратно в родной Тихвин.

В четырнадцать лет я заметила парня на два класса старше меня. Темные волосы, немного раскосые глаза – похож на японца. Он носил широкие, приспущенные штаны и безразмерные балахоны. Судя по всему, слушал рэп и любил играть в стритбол на площадке с друзьями. Звали его Максим.

Иногда я встречала его в школьных коридорах. Меня он не замечал.

Его милая улыбка и расслабленная манера ходить цепляли. Я с удивлением поняла, что смотрю на него с той жадностью и страстным желанием, как до этого смотрела только на взрослых мужчин.

Он снился мне по ночам. Вечерами, когда мама пьяно шаталась по квартире, шаркая ногами, я думала о нем. Представляла, как мы встречаемся и в школе, расходимся на перемене по разным классам, чтобы затем встретиться вновь.

Иногда я просто лежала на диване, свернувшись в уютный клубок, с закрытыми глазами. И тогда ко мне сами собой приходили странные картинки. Оранжевая улица, фрагмент чьего-то лица, до боли знакомый, но неузнанный, музыка льется, и бьется в ушах шум моря, перед глазами пробегают каменные ограды, улыбки, прерванный шаг аиста, прерванный взмах крыла. Все останавливается, тонет в черноте монтажного кадра. И начинается следующее: темно-синее и зеленое, вода и лодка, я в воде, на лодке кто-то смотрит на меня, и лицо его размыто акварелью, но я счастлива, так остро счастлива. Мне казалось тогда, что все это связано с Максом. Может быть, мы когда-то были влюблены в одной из прошлых жизней и теперь встретились.

Эта внезапная влюбленность дарила мне надежду, что я не больная на всю голову.

Наташке тогда нравились черноглазые и черноволосые близнецы – ярые поклонники группы Cure. Ходили слухи, что это они сделали вензелевидную, двухцветную надпись с названием группы на десятом этаже многоэтажки рядом со школой.

Она где-то достала их номер, и мы звонили им с моего домашнего телефона, раскручивали на разговор.

Телефонные приколы были одним из немногих развлечений. Правда, у некоторых стояли АОНы, поэтому приходилось сразу вешать трубку, как только раздавались характерные звуки.

Как-то раз мы прогуляли последний урок и пошли к Наташке домой.

Там мы выпили по банке мерзкого клюквенного джин-тоника и, осоловелые, сидели на ее кухне. Передо мной лежала большая шоколадная конфета, и я рассеянно теребила яркую обертку.

– Слушай, Наташ, – начала я.

– Аааа?

– Мне один чувак нравится.

Наташка округлила глаза:

– Так, так! Пошли курить, и все расскажешь.

Мы завалились в ванную комнату, где тепло пахло лавандовым мылом, и я рассказала ей о Максиме.

Оказалось, что у ее друга, хулигана Вити, есть номера телефонов почти всех, кто учится в школе. Самого его со школы давно турнули. Говорили, что мама у него проститутка, а живут они в мрачной криминальной общаге за два дома от нас и все там очень плохо, бедно, мрачно. Как-то раз я обнаружила целую кипу докладных на него. Разорвав надвое, кто-то из взрослых недальновидно выбросил их в мусорный бачок девичьего туалета. Я выудила мешок, принесла домой и два часа, складывая разорванные бумажки, наслаждалась чтением. Приятно было знать, что моих мучителей тоже кто-то донимал, и Витя, судя по всему, был в этом большой спец. Поджигание классных дверей, старый добрый трюк с дрожжами в туалете, спичка в школьный замок, тотальное хамство и систематические прогулы – лишь небольшие деяния из его послужного списка.

Наташка с ним периодически встречалась на «нейтральной территории». Так что номер Максима через несколько дней был у меня в руках.

Проблема была в том, что я заболела и сидела дома. Наташка продиктовала номер по телефону. И хотя на улице было довольно тепло, а температура у меня спала, мама боялась, что у меня снова начнется отит, «как зимой», и держала дома. Зимой уши разрывало от пульсирующей боли. Болело так сильно, что я, обычно терпеливая, тихо хныкала и стонала в подушку. Мама вызвала врача. Нужно было делать водочные компрессы. Мама радостно купила бутылку водки и принялась лечить нас обеих.

Под вечер в комнате воцарился мерзкий дух спирта. Он весело сидел рядом со мной, заставлял морщиться и кривиться. Так что полегчало ушам, но не моему сердцу. А мама боялась повторения этого концерта.

В день, когда я получила номер, мама с утра ходила подвыпившая. Были все шансы на то, что она скоро заснет.

Есть у меня эта дебильная черта: если судьба дает мне возможность сделать ход, я делаю его сразу. Не раздумывая. Часто это приводит к полному провалу.

Листочек с заветными цифрами буквально горел в руках. Я проверила маму. Как и думала, она уже сопела на своем диване. Села к телефону на кухне и набрала номер. Попросила Максима. Он подошел. Я успокоилась, поздоровалась самым своим приятным, теплым голосом. Этот голос был мне и другом, и врагом. Он умел нарисовать красивую картинку, тогда как классической красоткой я совсем не была.

Макс спросил, откуда номер. Я ласково объяснила, что его мне дал наш общий друг. И он купился. Я предложила встретиться. Он неожиданно согласился:

– Давай через полчаса на пустыре у болота.

– Наверху?

– Да.

– Хорошо, давай.

Я положила трубку. Старый дисковый телефон глухо звякнул. Зачем я согласилась? Посмотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрело изможденное бледное лицо с широко распахнутыми темно-зелеными глазами, под которыми лежали почти такие же темно-зеленые тени.

Но отступать не хотелось. Я стала быстро драть расческой волосы. Они, хоть и доставали до мочек ушей, основательно запутались за те несколько дней, что я валялась дома в обнимку с книгой «Убить пересмешника».

На синих зубцах расчески оставались рыжеватые пучки. Незадолго до болезни я покрасила волосы хной.

Тогда я носила где-то откопанный черный анорак из плащовки с большим карманом на белых пуговицах посредине груди и коричневые вельветовые брюки. Их я внизу с внутренней стороны разрезала ножницами сантиметров на пять. Штанины стали ровными, а внизу, как мне казалось, прикольно лежали на потертых кроссовках.

И тут раздался стон.

– Ксю, ты где?

Боже, только не сейчас. Я заглянула в комнату. Как всегда, воняло перегаром. Узоры на обоях цвета старой кожи нагоняли двойную тоску. Мать сидела на краю дивана, свесив голову вниз. Волосы болтались слипшимися патлами.

– Чего?

– Ты пошла куда-то, что ли? Дома сиди!

– Да дома я, дома. Ложись спать.

Удивительно, но иногда посреди алкогольного дурмана она становилась чрезвычайно прозорлива. Правда, длились эти просветления недолго, что сейчас было мне на руку.

Мать помотала головой и завалилась обратно на диван, закрыв лицо руками. Я постояла две минуты, еле дыша и молясь, чтобы она заснула.

Посмотрела на часы – я уже опаздывала. Быстро натянув анорак и брюки, выбежала из квартиры. В лифте немного перевела дыхание. Оказавшись на улице, полной грудью вдохнула воздух, который показался мне очень вкусным, даже пряным, словно кто-то невидимый посыпал его специями, и побежала через дорогу.

Мне хотелось только одного – увидеть его. Запыхавшись, я пробиралась через высокую сухую траву, царапая ладони. Лицо покраснело, я вспотела, пока взбиралась на холм. И сразу увидела его. Он сидел на большом камне спиной ко мне и смотрел куда-то в сторону болота, затянутого белой химической пленкой. Когда-то в этом месиве утонула овчарка. За болотом прошлым летом я набрала целую банку лягушачьей икры во влажной земле. Когда из нее вылупились маленькие червеобразные существа, с отвращением попросила маму выбросить банку.

Я подошла к нему:

– Привет, Макс.

Он обернулся и посмотрел на меня. Теперь я понимаю, что он увидел только красное, густо пыхтящее чучело в мешковатой одежде.

– Это что, прикол какой-то? – спросил Макс недовольно.

– Нет, не прикол. Мы с тобой сегодня по телефону…

Но я не успела договорить. Он тяжело вздохнул, спрыгнул с камня и стал быстро спускаться с холма. Я стояла и смотрела ему вслед, остро чувствуя какую-то горькую черную пустоту внутри.

Я смотрела вокруг, на холм, где мы часто бродили вместе с мамой, выгуливая собаку, и словно не узнавала его. Где-то далеко, за плешивым леском, по дороге, делающей широкий изгиб, лениво ползли машины. Еще дальше к небу были приклеены заводские трубы, выдувающие из своих сопел сизые облака.

Я села на край рядом с камнем. Несколько камушков покатились вниз по склону. Оттолкнувшись руками, я стала соскальзывать вниз, пока не впилилась в небольшое дерево, ударившись о него носком правой ноги. Чертыхнувшись, я стала спускаться на полусогнутых ногах, цепляясь руками за тонкие ветки. Внизу я попыталась осмотреть свою спину – она была вся в белых разводах от сухой глины. Отряхнувшись, пошла на небольшую полянку. Там тихо засыхал небольшой пруд. Запнувшись за ветку, не удержала равновесие и упала на мягкую траву, но ударилась ладонью о камень и слегка разодрала кожу. Боль была несильная, но неожиданно я разрыдалась в голос. Сидя у пруда, я размазывала грязными руками слезы и сопли по красному лицу. Я до сих пор чувствовала, что оно пылает. И тут увидела зайца.

Мама рассказывала, что, гуляя по утрам с собакой, часто находит на земле гнезда птиц и видит быстро прыгающих зайцев, но мне они никогда не попадались. Заяц с опаской смотрел на меня, но не двигался. У него были черные глаза. Мне показалось, что в них застыла какая-то смутная тоска пополам с диким испугом. Длинные уши были как-то странно покорябаны, как бы слегка надорваны, шерсть клоками повылезала с боков, и в целом выглядел он так, словно его хорошенько драли.

С минуту мы просто смотрели друг на друга. Но тут я слегка шевельнула саднящей рукой, и заяц тут же пулей улетел в кусты. А я поплелась домой. У меня созрел довольно дурной план.

В коридоре с начала времен стоял огромный старый буфет. Мама говорила, что он из красного дерева. Я не понимала, что это за дерево такое, но звучало прикольно. В революцию его покрасили темной краской, чтобы скрыть ценность. Он стоял, загромождая и так узкий коридор, словно древний слон. В его недрах пылились склянки, оставшиеся еще от бабушки-врача, старые чайники, покрытые жирной пылью, разноцветные провода и прочий никому не нужный хлам.

Я поддела пальцами край средней дверцы – ручки давно не было. Она открылась с жалобным скрипом, чуть не задев меня по лбу. Я выдвинула ящик с лекарствами и положила его на потрепанный пол в кухне. Его пластиковые плитки отходили от бетона в нескольких местах и кое-где скололись по углам. Заглянула на всякий случай в комнату – мама крепко спала на своем диване у окна. Затем вернулась к ящику. Шаря в россыпях разных таблеток, уколола палец. В пакете лежало несколько иголок от шприцов.

Я вынимала инструкции из упаковок и читала их. Наконец нашла то, что меня интересовало. Главное из побочных эффектов: галлюцинации. Шесть таблеток, глухо шурша, прорвали серебряную фольгу блистера и упали на ладонь. Я проглотила их, запивая водой из банки. Мама наливала кипяченую воду в обычную банку, после того как спьяну кокнула графин.

Потом зашла в комнату и легла на свою тахту. Закрыла глаза и стала ждать. Через час меня начало тошнить. По стенам прыгали неясные узоры и человечки, постоянно распадавшиеся на части. Я смотрела на свое тело. Оно тоже все цвело тусклыми изломанными узорами.

Тошнота нарастала волнами. Я встала и, пошатываясь, пошла в туалет. Там меня стало долго, безнадежно рвать. Целый день я ничего не ела и в конце концов в изнеможении села рядом с унитазом – его чаша вся была в коричневых потеках – и закрыла глаза. В таком положении через несколько часов меня нашла протрезвевшая мама, когда встала в туалет.

Отвела в комнату, почти насильно накормила бульоном.

Потом мы пошли гулять с собакой и шли рядом, пошатываясь, жмурясь от света. Мне казалось, что вокруг кричат какие-то странные птицы. Пес был рад этой прогулке гораздо больше нас и носился, свесив розовый язык набок из своей заросшей кучеряшками пасти. При ходьбе меня слегка штормило. Дома мама выпила несколько чашек кофе без сахара и ушла на работу.

Через два года я буду сидеть дома в похожем состоянии. Только уже мучаясь похмельем. Вечером я найду ее бутылку, мерзкую клюквенную настойку, и выпью добрую половину. Полночи буду бегать, как осатаневшее животное, с тихим гиканьем выбрасывать трехлитровые банки из окна и смотреть, как они с глухим звоном разбиваются об асфальт. И даже помочусь на пол. Мама среди ночи поднимется и уберет следы моих бесчинств. Она подумает, что это ее рук дело. Все утро я буду блевать, а днем снова читать ее дневник, найденный в кладовке. В наивных попытках понять, почему наша жизнь такая, какая она есть.

Дневник Марии. Тигр

«Июнь 1985-го

Влад приехал внезапно. Я и не ждала. И вдруг звонок – скоро буду. Хорошо, я дома была. Одна. И, как назло, месячные. А мне так хотелось с ним побыть по-настоящему.

Он приехал через час. С бутылкой вина. Мы пили на кухоньке моей. Почти не разговаривали. Смотрели просто друг на друга.

Мне всегда с ним и помолчать интересно было. Пошла в туалет – месячных нет.

Значит, все будет.

Вернулась на кухню. Он без слов меня на руки взял и в комнату понес…

После курили и тогда уже разговаривали словами, а не только взглядами.

Я видела, что он какой-то взвинченный, что ли. Что-то не то. Говорить не хотел, а потом рассказал.

Ездил он в Хабаровский край, по делам на лесопилку. Жизнь там скучная, однообразная. Тоска одна. Но однажды случилось. Крики, переполох, кровь на опилках и по снегу каплями в лес уходит.

Он сразу не понял, что такое. А народ вокруг бывалый. Говорят, это тигр.

Если тигр унес человека, плохи дела. Это тигр-людоед, и одной жертвой он не ограничится. Будут еще.

Снарядили отряд, мужчинам дали ружья. Владу не дали. Но он побежал в лес со всеми, по кровавым следам. И неподалеку, в ельнике, нашли. Тигр с окровавленной мордой сидел над телом и смотрел на них.

В него выстрелили. Убили.

Но что-то с тех пор Владу не давало покоя. Он не хотел сразу говорить мне. Но я взяла его руку в свою, поцеловала его длинные, красивые пальцы и нежно попросила довериться.

В ту же ночь ему приснился странный сон. Он даже не сразу понял, что это сон, а не реальность. Все было как обычно. Он встал с кровати, оделся. Только выключатель не работал. Сколько бы ни щелкал – свет не включался.

На улице сумрачно. Не разберешь, утро или вечер. Вышел на улицу, а там тигр. Стоит и смотрит на него. А потом поворачивается и уходит, но оборачивается. Мол, идешь за мной? Влад пошел. Дошел до леса и видит, что убитого мужчину бьет по голове какой-то человек в черном. А потом берет кровь из раны и мажет по морде тигра. Тигр стоит и печально смотрит большими желтыми глазами на этого человека.

В этот момент Влад проснулся. Он задумался. Действительно ли тигр убил того человека? Дело темное – труп быстро унесли, не показывали. Вроде и так все ясно. Тигра-то обнаружили рядом с телом.

Он думал об этом, а потом решил, что это все-таки жизнь, а не грошовый детектив. Поэтому вряд ли стоит терять на эти вещи время. И уехал.

Больше тигр ему не снился. Вот только сейчас, в момент близости, перед самым оргазмом, он его увидел.

Это его и беспокоит. «Может, с ума схожу?» – спросил у меня с улыбкой. А у самого глаза грустные. Прекрасные зеленые глаза, на которые я сразу запала.

«Не сходишь ты с ума, милый», – ответила я.

Даже хотела поделиться, что недавно ходила к Ксении Блаженной и молилась. Просила ребенка. А потом не стала. Что он сможет мне предложить?

Пусть все идет так, как идет. Мы еще полежали немного рядом, а потом снова занялись любовью. Медленно и нежно.

Он должен был уехать на днях. На этот раз ехал в горячую точку. Вечно его влекло куда-то. Влад совсем не мог сидеть спокойно на одном месте. Уже тогда я понимала, что, даже если он вернется, у нас ничего не получится. В его глазах жила вечная неудовлетворенность. Он смотрел всегда пристально, из-под темных прядей, падающих на холодный бледный лоб, словно видел тебя впервые и каждый раз узнавал заново. Ему всегда нужно было чувство новизны. Отвыкнуть, ощутить на сердце острое лезвие разлуки, а потом припасть к источнику снова. Тогда ему было хорошо. Это длилось недолго. Скука наступала быстро.

Я знала об этом. И не пыталась удержать его, хотя любила до безумия. Когда он уходил, мне становилось физически больно. Я не могла есть и плохо спала. Чувствовала себя бесхребетной оболочкой, функцией, а не человеком.

Но никогда и слова ему об этом не сказала. И когда в пылу страсти он шептал, что любит больше всего на свете, никогда ничего не отвечала. Я знала, что это просто слова. Но мое чувство было гораздо больше любых речевых конструкций».

Закрыв тетрадь, я пошла в комнату, отыскала обгрызенный карандаш и вставила в ребристую шестеренку кассеты с альбомом Portishead. Покрутила несколько раз, перематывая пленку к началу, потом засунула в магнитофон и, лежа на шерстяном полу, стала слушать, как Бет Гиббонс поет своим запредельным голосом: «только ты тот, кого я понимаю без слов».

Глава 8. Примирение

У меня осталась копия одного письма. Я написала его, когда Юра пропал на несколько дней. Пропал внезапно, без объявления войны. Не было ссор и недомолвок. Не было никаких провинностей с моей стороны.

Он не звонил, а его телефон не отвечал.

Когда он так же неожиданно появился у моего подъезда, я отдала ему письмо. Не знаю, что он на самом деле думал об этом. Возможно, мои послания казались ему безопасной придурью юной любовницы, которую вполне можно стерпеть.

Но обычно он проявлял большой интерес и внимание к тому, что я пишу. Периодически он заглядывал в мою тетрадь и всегда благодарил за бумажные послания. Мне нравилось представлять, как после прочтения Юра рвет письмо в клочки, но не отправляет в унылую мусорку, а пускает по ветру, и кусочки эти летят по любимому Питеру, прячутся в таинственных закоулках, как частички моего сердца.

Я никогда не сохраняла копии, но один-единственный раз, следуя какому-то неясному порыву, достала из ящика темного письменного стола, пахнущего деревом и целлулоидом, черную копирку и подложила под тетрадный листок. И сама не могла бы тогда объяснить себе, зачем это сделала. Возможно, мной просто двигала преступная маниакальная радость перечитывания и ковыряния в своих старых мыслях. Они иногда кажутся слишком чуждыми, а иногда настолько понятными, что хочется крикнуть наверх и попросить выкрутить тумблер понимания на минимум.

Персонаж «Земляничной поляны» упрекал героиню в душевной мастурбации. Мне легко перенести этот упрек на себя. Тем не менее это письмо у меня, и я хочу его показать.

Письмо Ксении

«Мне тут внезапно пришла в голову престранная мысль: а что, если ты вдруг случайно умер? Это вполне возможно, учитывая твой возраст. Не то чтобы ты был слишком старый. Откровенно говоря, я не чувствую никакой разницы между нами. Но люди умирают и молодыми, не так ли?

И вот если это вдруг произойдет, я даже не узнаю об этом и не смогу проститься с тобой должным образом. Да что там, вообще никак не смогу.

Это пришло мне в голову, когда я качалась на задней площадке вечернего троллейбуса и слушала магические завывания Бьорк. Я купила альбом ее бест сонгс в апреле, когда улицы истекали сверкающими слезами.

All is full of love всегда заставляет меня плакать. Мне казалось, что эта песня совершенно не случайно заиграла в тот момент «Все исполнено любви… твой телефон молчит». И да, мой телефон молчит, Ю.

Мне кажется, это несправедливо. В моей жизни больше нет никого, кроме тебя. Я не встречаюсь с друзьями, потому что ты уверен – все закончится сексом. Может, ты и прав. Я не всегда владею собой в полной мере.

Поэтому сама не хочу сейчас никого видеть. Когда ты болен и тебе постоянно плохо, то как-то не до встреч.

Все, что я могу, – просто ездить на учебу. Это безопасно.

Но когда мне пришла в голову эта простая, острая мысль о том, что ты можешь уйти из этого мира, а я даже не узнаю, мне стало хуже.

Почему ты молчишь? Почему не напишешь хоть пару слов в сухом эсэмэс?

Знаешь, вчера нам задавали выучить стихотворение. Любое, на наш вкус. Я взяла мое любимое у Бродского: «Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря». А одна девчонка, очень красивая, но не слишком образованная, попросила меня на перемене помочь ей выучить его.

Она всегда получает плохие оценки. Но, кажется, хочет стать лучше. Впрочем, и я тоже хочу стать лучше.

Книги у меня с собой не было. Я забыла ее дома. Поэтому повторяла снова и снова строчки этого стиха, а она повторяла за мной.

И когда мы дошли до строчек «Я любил тебя больше, чем ангелов и самого, и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих», мне стало как-то особенно горько. Я перестала повторять. Просто написала стих на листке бумаги и отдала ей.

Мне стыдно за то, что я пишу тебе это. Но не могу не писать.

Я сейчас как мокрый асфальт после ливня.

Просто люблю тебя.

Больше, чем…

А тебя нет, и я не знаю, где ты».

Я шла из лицея мимо двенадцатиэтажного дома. Под ногами устало шуршал полуразбитый асфальт. Небо было затянуто плотной серой пленкой, однородной и бесконечной. Уныло мяукала кошка, сидевшая на подоконнике первого этажа и заглядывавшая в окно, что было, как и небо, плотно затянуто непроницаемой шторой. Тянуло чем-то сладким и тревожным. Воздух клал тяжелые руки на мои плечи и тянул к земле.

У подъезда стояла машина. За рулем отблеск его очков. Я остановилась. Просто стояла и смотрела, как бы раздумывая: пройти мимо или подойти. Это была ложная уловка ума. Сердце знало только одно – я подойду.

Он ничего не делал. Не выходил и не шел навстречу. Наверное, просто знал, что я приду.

Я села в машину. Мы молчали, и мне казалось, что нас разделяет прозрачная, но бесконечно толстая стена. Что я совсем его не знаю и сижу рядом с незнакомцем.

Наконец звук его голоса, мягкий и в то же время властный, вернул меня в реальность:

– Я скучал по тебе, девочка моя.

Его рука: золотистая кожа, под которой вздувались вены, – мягко легла на мою щеку. Я закрыла глаза. Мне казалось, что я стала мягким кусочком масла и вот-вот растаю. Вся моя грусть и злость на него за то, что он пропал и ни слова мне не сказал, рассеялись так, словно их никогда и не было.

Меня было так легко приручить: несмотря ни на что, я находила в себе силы удивляться этому эффекту. Мне нужно было только чувствовать его рядом. А еще лучше – внутри. Так близко, насколько это только возможно.

– Я тоже. Но хотя бы расскажи, где ты был?

Когда эти слова произнесены, я наконец решаюсь посмотреть на него. Юра убрал руку, снял очки и стал тереть глаза пальцами. Присмотревшись, я увидела, что у него под глазами мешки. И морщин словно стало больше. Вид был усталый.

– Я ездил с семьей на отдых за город. Поехали спонтанно. А там связи не было, я не мог тебе написать или позвонить. Да и потом решил, что ничего страшного. Всего три дня меня не было.

– Понятно.

Я не знала, что чувствую. Было как-то пусто.

– Ксения…

– Что?

– У меня сердце болит. Так больно в груди. Когда рукой левой шевелю, чувствую. Колет. Пойдем сядем назад, я хочу обнять тебя.

Словно холодная змея заползла внутрь моей головы. Мне снова стало страшно. Страшно, что я могу его потерять.

Мы сели на заднее сиденье. Прежде чем обняться, я приложила правую ладонь к рубашке в области сердца и закрыла глаза.

– Что ты делаешь, милая?

– Хочу забрать твою боль.

Юра засмеялся, и мне стало тепло. Я чувствовала, как под веками собирается влага. Ладонь покалывало.

– Ты моя хорошая. Знаешь, мне действительно стало легче. Давай вечером к тебе заеду, сегодня переночуем вместе. Семья осталась там, но завтра они уже возвращаются…

* * *

Никогда не признавалась в этом Наташке, но когда мы ловили машину, я каждый раз мечтала встретить человека – любовь всей жизни. Того, кто избавит меня от одиночества. Все больше оно напоминало ржавчину, постепенно разъедающую сердце.

Да я и себе не всегда в этом признавалась. Иногда мы просто ехали в соседний район, сидели там потерянные на зеленых качелях, слушали песни со словами «Некуда идти, некуда бежать» и смотрели по сторонам. Курили дешевые сигареты, пили горькое пиво.

Когда появился Юра – это стало откровением. Я позвонила ему в один из солнечных одиноких дней. Наташка валялась в больнице, улицы были оглушающе пустынны. Всех детей и подростков засосало на дачи.

Он приехал через полчаса после моего звонка. И сразу повез на окраину района.

– Если не хочешь, я отвезу тебя домой.

Я попала в ловушку. Домой мне совсем не хотелось. Предупредила, что у меня месячные, но Юру это совсем не смутило. Потом оказалось, что он никогда раньше не вступал в интимные отношения с женщинами в «такие» дни.

Меня мучило одиночество. Его – вожделение. Так началась наша история любви. Несмотря на неудачное вступление, в следующий раз он был нежен.

И теперь, когда вечером мы ехали к нему домой, он гладил меня по руке и улыбался. На выезде из моего района мелькали хрущевки, серые и облупленные. На площадках между ними растекались весенние лужи. По небу, залитому желтым, размазывались фиолетовые облачка. Они были похожи на цветную бумагу, порванную в неаккуратные клочки.

Небо над Питером всегда меня завораживало. Один раз на уроке литературы мы обсуждали сцену из «Войны и мира», где Андрей Болконский лежит на поле битвы и смотрит в небо над Аустерлицем. Вернее, не обсуждали, кроме меня, в классе этот роман никто и не читал. Просто учительница пыталась донести до нас, тугоухих и тугодумных, мысль о красоте неба. Каждое слово ее билось в моем сердце. Но я упорно скрывала это под налетом цинизма и никак не обнаруживала, что знаю, о чем она говорит. Мне требовалась защита от мира, в котором я не находила союзников. Я хотела научиться только одному – притворяться, что я такая же, как все. Что меня интересуют только подробности чужого секса, выпивка, слухи про звезд, последствия катастроф, сигареты, искусство нанесения косметики, деньги. До какой-то степени меня действительно все это интересовало. Но совсем не глубоко.

Скрытым оставалось вечное ощущение отчуждения от других, любовь к литературе, болезненное восприятие алкоголизма матери, влечение ко взрослым мужчинам, явление тигра в самые неподходящие моменты.

Тем временем мы въехали на набережную. Слева в гранитном обрамлении волновалась жидкая платина – Нева. Neva. На финском это означает «переходные болота». Что ж, вполне. Река, разделяющая два берега. Мой дом на одном берегу. Его – и вовсе на острове.

Я кладу руку на его пах. Под плотной тканью брюк пробуждается и пульсирует жизнь. Я глажу этот отвердевающий пульс, а потом убираю руку. Юра вздыхает.

Улицы мелькают, как в кино, дым струится в окно.

Когда мы добираемся до дома, то первым делом падаем в постель, почти не раздеваясь. Кончив, он натягивает брюки и застегивает рубашку. Смотрит на телефон. Кто-то звонил. Перезванивает. Говорит, что нужно съездить по делам. Какое-то время я лежу и смотрю на фигурный потолок. За окном вечер облизывал дома, что тыкали свои морды прямо в большие окна спальни. Мог ли кто-то видеть, как мы занимались любовью? Все равно.

Напротив кровати стоит старая фотография Юры вместе с женой. Она в белом. До меня доходит, что это со свадьбы. Рядом телевизор и видик. Я решила найти какие-нибудь кассеты или диски. Осмотрелась – на полках рядом только книги. Распахнула коричневую дверцу шкафчика и там обнаружила настоящее богатство. Множество видеокассет и дисков с самыми разными фильмами: «Однажды в Америке», «Черный ангел», The Wall.

Сверху лежали небольшие кассеты. Такие обычно используют в видеокамерах. Подписи от руки: «Лето 2000», «Гамбург 2001», «Праздник 1998». Рядом лежала большая видеокассета без пленки, но с выемкой. Это был переходник. Я взяла «Праздник 1998», включила телик и запустила кассету.

Шумное застолье. Буро-красные-черные пятна людей, пьяный гомон и смех. Кто-то кричит, что Юре исполнилось сорок пять, поздравляет. Все смешивается в невообразимых танцах и помехах, брызгающих на экран вертикальные полосы и цветные точки. Стоп. Юра говорил, что ему сейчас сорок пять лет, но, судя по видеозаписи, это было четыре года назад, а значит, сейчас ему почти пятьдесят.

Я сходила на кухню, пошарила в холодильнике и извлекла оттуда бутылку его любимого пива Stella Artois. Вернулась в комнату и, попивая пиво, стала досматривать кассету. К сожалению, самого Юры на ней было немного. В целом сюжет не менялся – люди жрали и бухали, а кто-то снимал их, держа камеру дрожащими руками.

Наконец мне надоело наблюдать чужой «пир духа». Когда вернулся Юра, он застал меня на кухне, пожирающей подгнившие нектарины. Бутылка холодного пива, на которое он надеялся, валялась пустая в мусорном ведре.

Тогда он открыл дверцу шкафа и достал непочатую бутылку водки из ящика. Он всегда закупал водку ящиками в магазине от завода. Налил себе стопку.

Я решила заговорить:

– Смотрела тут твои видеозаписи. И обнаружила, что ты врал мне насчет возраста.

– Да? Ну и что. – Казалось, он не был удивлен. Да и не сказать, что Юра врал. Он скорее неопределенно хмыкал, когда я пыталась угадать, сколько ему, и на цифре сорок пять хмыкнул более явно.

– Не знаю, в принципе ничего. Но почему ты не говорил?

– Боялся.

Я посмотрела на него. На лице пробивалась щетина – во многом уже посеребренная. Кожа чуть красноватая, словно весеннее солнце начало ее раскрашивать к лету. Небольшие морщинки у глаз. Одно можно было сказать определенно: он не был уродом и не был красавцем. Но что-то во всем его виде страшно притягивало. И не только меня. Странным образом меня завораживало все: как он двигался, говорил, пил и даже непристойно шутил.

– Налей и мне водки, – попросила я.

Ночью мы легли под одеяло голые и сначала просто лежали рядом. Я повернулась спиной, прижимаясь к его волосатой груди, а он гладил мой живот и соски, выпирающие из почти плоской груди. Желание растекалось по телу сладкими волнами. Комната слегка подрагивала. Слишком много алкоголя.

Мне казалось, что я стала легкой пушинкой. Он был рядом, снова защищал меня от всего мира, и я могла по-настоящему расслабиться. Пятьдесят ему или тысяча лет – какая разница.

В бедро уперся горячий член. Я резко развернулась, толкнула его на спину и села сверху. Мне чудилось, что мое тело обволакивает черная ткань. Все погрузилось в безмолвие, немного пугающую, но трогательную пустоту. Я плыла куда-то, не зная координат и не желая знать их, позволяя телу выполнять свой танец.

И тут явился он – оранжево-черные полосы на черном холсте беспамятства, большая голова и длинное тело – пушистые штрихи. Зеленые пятна вокруг. Тигр смотрел на меня. Из его огромных охристых глаз текли слезы.

Открыла глаза – утро разматывало серый клубок по стенам комнаты. Я лежала на боку, Юра обнимал меня, как и ночью. Подушка была влажной. Он рукой повернул меня к себе и откинул одеяло. У него опять стоял, а я была сухая, как пустыня. Через две минуты все было кончено, и он лежал на мне, часто дыша.

– Милая, ты вчера была просто невероятная, мне было очень хорошо.

– Правда? Я рада.

Как ни пыталась, я никак не могла вспомнить подробности вчерашней ночи. Все исчезло, как в черной дыре. Я была даже не уверена, что вообще делала что-то, а не заснула в его объятиях, оглушенная выпитым.

Но довольный вид Юры и его периодические возгласы о том, как прекрасно прошла прошедшая ночь, убедили меня, что я просто отключилась и удовлетворяла его в трансе алкогольного забытья.

Я помнила только тигра.

Дома есть было нечего, поэтому мы зашли в кафешку неподалеку. Он совершенно не беспокоился о том, что нас могут заметить вместе. Несмотря на ранний час, я заказала пиво. Голова раскалывалась от вчерашней попойки, и нужно было ввести себя в похмельную кому. Горячий суп способствовал выздоровлению. Но все время, пока мы поглощали завтрак, я уже ощущала предстоящую разлуку.

Он поедет за семьей, а мне придется вернуться в свою реальность. В одинокую квартиру-пещеру. Вот только чудеса там поджидают не очень приятные. Одно радовало: мама будет на работе.

Как только я зашла в дом, то сразу полезла в кладовку. У меня было надежное средство не думать о нем хотя бы какое-то время. И я собиралась им воспользоваться.

Дневник Марии

«Лето 1998-го

Хочется посмотреть назад, на свою жизнь, и понять, что я делала не так. Это редко бывает. Чаще я, наоборот, хочу забыться. Пропасть в сладком дурмане, стать листиком, который несет вперед течение реки.

Не хочется сильно растекаться. Так, основные вехи.

До Влада я почти десять лет встречалась с Димой. Нам обоим было по пятнадцать лет, когда мы познакомились. Он внешне – как неприступный и благородный принц. И уже тогда – подающий надежды музыкант. Я всегда в мечтах такого и представляла: бледное лицо в обрамлении чуть вьющихся темных волос, закрывающих уши, зеленое пламя, живущее в радужках глаз.

Очень ясно помню тот день, когда мы встретились. Дима выгуливал во дворе свою собаку Динго, похожую на волка, а я гуляла с Рэйджем. Он вполне оправдывал свою кличку – огромная овчарка с большой головой и яростным нравом. Когда он был не в настроении, мне приходилось обматывать поводком какое-нибудь дерево поплотнее. Удержать руками рвущуюся на волю псину было невозможно. Но с Динго они сразу подружились. В тот вечер весеннее солнце ослепляло, и Дима стоял, обведенный его лучами. Наши собаки возбужденно обнюхивали друг друга. С того вечера мы встречались каждый раз на улице и понемногу друг друга узнавали. Пока не стали парой.

Я в него всегда безоговорочно верила. Мне даже льстила роль если не музы, то подруги сердца, жертвующей всем ради искусства возлюбленного. Дима начал выступать с концертами. И, казалось, вот-вот будет прорыв.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, мы стали первыми друг у друга. Все было неловко и не принесло никакого удовлетворения нам обоим. Со временем я поняла, что ему это особо и не надо. Он жил музыкой. А я жила им.

Но прорыва, которого он ждал, все не было. Постоянное ожидание иссушало. Нас. Наши отношения, в конце концов.

Я хотела ребенка. Мы пытались. Вернее, я пыталась. Он смотрел на это как бы сквозь пальцы. Часто говорил: «Мария, ну давай подождем. Ты же видишь, я пытаюсь тут что-то как-то». Это «что-то как-то» затянулось на годы.

Никогда Машей меня не называл. Такая особенность. Всегда Мария.

Ему нравилось все официально. Отстраненно. Без фамильярности. Сухо. Холодно.

Он словно боялся, что его страстному творчеству помешает, если он будет слишком горяч в жизни. Я как-то успокоилась. Просто старалась в дни овуляции быть вместе. До последнего надеялась на ребенка. Не случилось.

Я начала выпивать.

Когда мне исполнилось двадцать пять лет, он сказал, что так больше продолжаться не может. Нам нужно расстаться. Через полгода женился на женщине гораздо старше себя.

Мне казалось, умру, но выжила. Только пить стала больше. И какое-то время бездумно переползала из постели в постель, ни к кому особенно не привязываясь.

Потом я встретила Влада. Журналиста. Все тот же типаж непризнанного принца, знающего себе цену. Он даже внешне был похож на Диму. Иногда мне казалось, что они братья. Просто не знают друг о друге. Влад был женат и сразу в этом признался.

Я знала, что у нас ничего не получится. Он, казалось, сражался с невидимыми бурями: вечно куда-то бежал, встречался с кучей женщин параллельно, периодически уходил в беспробудные запои и искал смысл всей этой возни.

Но секс с ним был фантастический. Я не могла от него отказаться. Он приезжал редко, но в такие моменты мы часами не вылезали из постели.

Один раз я пошла в часовню к Ксении Блаженной и помолилась ей о ребенке. Когда он приехал из командировки, мы занялись любовью, и я забеременела.

Ему решила ничего не говорить. Родила. Потом только сказала. Он приехал один раз, взглянул на малышку. На мою Ксению.

Все годы я растила ее одна. Было сложно. Мама помогала. Она довольно рано умерла, когда Ксене было девять. Но я никогда не жаловалась. Это было бы сродни греху. Я была счастлива, что у меня есть ребенок. Хотя довольно быстро поняла, что все равно не смогу отказаться от алкоголя и сигарет ради него.

Со Славой и Надей познакомилась, когда доче было семь лет. Она как раз пошла в школу. На одном из родительских собраний я разговорилась с Надей. Она пригласила в гости. Оказалось, живем в соседних домах.

Что Надя, что ее муж Слава были совсем простыми людьми. Но они любили выпить. В Славе было что-то неуловимо приятное и странно нежное, несмотря на брутальный облик. Надя бойко делилась со мной подробностями своей жизни. Однажды по секрету рассказала, что «слаба на передок» и всегда спала с любым на первом же свидании.

Я стала замечать, что, когда выпью, с радостью слушаю любые ее откровения. И сама несу какую-то ерунду. Хотя раньше мне от такого всегда становилось противно, и я переводила тему.

Помню, как в молодости мы обсуждали с друзьями запрещенные книги, ходили на встречи с музыкантами. Дима в свое время экспериментировал с музыкой и однажды привел меня на тусовку, где был Сергей Курехин. Мы познакомились и пересекались еще несколько раз. Сергей был очень скромный, но абсолютно гениальный. Мне кажется, Дима завидовал немного, но вслух сказать это никогда бы не решилась.

Мы часто зависали тогда на больших коммунальных кухнях, на богемных чердаках и чьих-то квартирах. Все тонуло в сигаретном дыму, водка и портвейн бодро разливались по рюмкам и граненым стаканам. Пристрастилась я совсем незаметно.

Дима почти не пил, он мог всю ночь болтать о музыке и только курил «Приму» одну за одной. Когда мы расстались, я тоже начала курить эту самую «Приму» – крепкую, без фильтра. А пить стала еще больше. Иногда и в одиночестве.

Со Славой мы как-то переспали у них дома. Надя была на работе. Он позвонил и сказал: «Приходи». Мы выпили, а потом пошли в комнату, и все случилось.

У меня не было никакого желания продолжать. Секс мне понравился, но их дружбой я странным образом дорожила. Мне нравилось, что моя Ксения сдружилась с их Лизой. Поэтому я старалась часто такое не проворачивать. Но все-таки иногда Слава заманивал меня к себе, пока жена была на работе, а дети в школе.

Все рухнуло, когда мы позволили себе лишнего на даче. Мы плотно тогда набухались на кухне и спали кто где – там стояло два небольших диванчика. Надя лежала в обнимку с Андреем. Он мне совсем не нравился. Она предприняла несколько вялых попыток нас свести, а потом, видимо, решила отдаться ему самостоятельно. Слава подполз ко мне, снял с меня штаны и начал целовать меня там. Я плохо соображала, но было еще слишком рано, и девчонки явно спали. Но Надя проснулась и увидела нас в таком неприглядном виде.

Честно говоря, я была в таком состоянии, что совершенно ничего не ощущала и даже пыталась отпихнуть Славу, но им овладело тупое упорство. Так что он даже не сразу понял, что происходит, когда Надя с визгом на него набросилась.

Впрочем, она быстро успокоилась, растолкала Андрея и вышла с ним в утренний туман. Я пошла досыпать в комнату к девчонкам и была очень рада, что весь этот шум совсем не потревожил их ангельский сон.

Вскоре стало известно, что Надя беременна и, судя по всему, от Андрея. Слава согласился сохранить их брак, но потребовал сделать аборт. Надя, в свою очередь, поставила условие – они немедленно уезжают и обрывают любые контакты со мной. Она давно заговаривала о переезде, один родственник умер и оставил им квартиру побольше в другом районе. Но тогда ей не хотелось разлучать наших детей.

Они быстро собрали вещи и уехали, не попрощавшись. Слава пытался мне звонить несколько раз, но я его отшила. Мне было так гадко от всего происходящего, что я была рада такому резкому разрыву любых отношений.

Да и Ксения не особо переживала. Осенью она сошлась с Наташей и выглядела вполне довольной жизнью.

Думаю, гораздо лучше быть одной, чем валяться в грязи с другими себе подобными».

Я захлопнула тетрадь и какое-то время сидела в оцепенении. Оказалось, что наша дружба была разорвана так внезапно из-за банального блуда. Я не могла понять, что чувствую – облегчение или злость. Наверное, все вместе.

Я знала, что Юра будет с семьей в этот вечер и, скорее всего, не позвонит. А значит, у меня есть время на то, чтобы зализать свои раны.

Мне срочно была нужна Наташка, сигареты и банка джина.

Глава 9. Помощник

В начале июня Юра впервые отвез меня в новую квартиру на Лиговке. Он говорил, что купил ее для нас. На Обводном мы попали в ошеломительный ливень. Казалось, он просто смыл всех с улицы. Вода падала с неба водопадами, дворники не справлялись с очисткой лобового стекла. Мы просто встали на обочину, пережидая. По пустынным улицам, пузырясь, текли серые потоки. Небо, до этого нависавшее над домами черным мешком, быстро линяло до белого. Мне хотелось, чтобы это не кончалось. Хотелось просто сидеть рядом и молчать. Открыть окно и дышать вымытым дочиста воздухом.

Но вот потоки превратились в струи, а струи в маленькие капли, и мы снова двинулись к дому. Он находился неподалеку от клуба «Метро». По желтой штукатурке змеились трещины. В подъезде был полумрак, и чьи-то мысли, кажется, скопились в лестничных пролетах, вися темными облачками.

Квартира – просто руины на четвертом этаже. Там уцелела пара несущих стен, все остальное было полностью раскурочено. Юра радостно раздолбал старинный камин, оставив только красную груду кирпичной крошки. Пахло старой пылью. Меня этот запах всегда зачаровывал. За стенкой стояла небольшая старая тахта, обитая серо-зеленой тканью.

Туда он и уложил меня с любовной дрожью, которая всегда возбуждала во мне жгучее желание. После того как все закончилось, мы лежали рядом обнаженные – нам нечем было прикрыть свои тела, – и я гладила его шрам. Широкая, кривая полоса кожи шла от середины груди почти до самого паха. Это была еще одна история, которую он прожил когда-то давно, без меня.

Целыми днями я бродила по этой разбитой квартире и ездила с ним в строительные магазины-склады на Обводном.

Ковыряла старую штукатурку и, дыша пылью, иногда проваливалась куда-то. Мне казалось, что я нахожусь в другом месте. И он другой, но все же он. Иногда в исступлении любовных игр я забывала о том, кто я и где нахожусь. Забывала, что мы вместе только на время, что есть еще и другая жизнь у него и у меня.

Однажды я ехала к нему на метро. На эскалаторе рядом со мной стоял парень в больших наушниках. Он радостно подпевал «Где розовые очки, моя ракета, где ты?». Все оглядывались на него и улыбались. Я поймала себя на том, что тоже улыбаюсь его непосредственности. Мне захотелось вдруг поменять ход своей судьбы. Вместо того чтобы идти на квартиру к Юре, ездить с ним по строительным магазинам и смотреть, как он сколачивает из гипрока стены в ванной, отправиться куда-нибудь гулять, поехать за город с приятными людьми, которые умеют петь, не обращая внимания на других. Выйдя из метро, я остановилась. Направо можно было дойти до площади Восстания. Налево – к Юре. Пока я размышляла, ко мне подошла пухлая низенькая женщина в странном, когда-то явно белом, но теперь заляпанном жирными пятнами платье и начала что-то нашептывать. Ее узкие глазки зло бегали из стороны в сторону. Вдруг она резко гаркнула:

– Пшшшла отсюдова, сука чертова!

Вздрогнув, я поспешила уйти от нее подальше. Она что-то еще бурчала мне вслед, и я периодически оглядывалась, чтобы убедиться: эта ненормальная меня не преследует.

Я шла в сторону «нашего» дома, но на меня вдруг навалилась липкая усталость. Слева желтела церковь, но ни ее купола, ни приоткрытые двери, ни свечи, мерцающие во мраке, окутанном ладаном, не могли принести мне облегчения. Впереди мост через Обводный. Темно-коричневые воды лениво ползли в сторону серого города. У воды на гранитных стенах красные потеки краски. Мне казалось, что это кровь. Захотелось спуститься.

Рядом с потеками – надпись черным маркером: «Печаль будет длиться вечно. Ван Гог». Может быть, здесь была Ли и это она написала?

Телефон завибрировал в кармане. Я достала его. Конечно, это был Ю.

– Ну, где ты пропала? Мы тебя ждем.

– Ничего я не пропала, уже иду.

– Давай.

– Эй, стой, а что значит «мы ждем»?

Но Юра уже отключился.

Я поднялась по ступенькам, разглядывая дом, углом выглядывающий на Лиговский проспект. Под самой крышей было круглое окошко. «Интересно, кто мог бы там жить?» – вяло размышляла я. Впрочем, мне стало гораздо интереснее выяснить, с кем Юра мог меня ждать в квартире, поэтому я прибавила шаг.

Толкнув дверь, которая никогда не запиралась днем, я увидела молодого человека со светлыми волосами в больших пластиковых очках и белой маске, закрывающей нижнюю половину лица. Он держал в руках шуруповерт и вкручивал в гипсокартон саморезы. Рядом стоял Юра и пристально наблюдал за процессом:

– Серега, ну давай закручивай до конца. Шляпки торчать не должны!

Они еще какое-то время работали, словно не замечая моего присутствия. Потом Ю. повернулся ко мне:

– А, Ксюша пришла! Я тебя уже потерял. Познакомься с Серегой. Это мой двоюродный племянник. С Урала приехал буквально вчера. Будет нам с ремонтом помогать.

– Привет, очень приятно познакомиться, – вежливо сказала я. Обычно в ситуациях, когда меня кому-то представляют, мне почему-то всегда неловко. Но сейчас я чувствовала себя нормально. Сергей ответил, что тоже рад. Он неуловимо напоминал мне Женю. Только его отличали очки и намного более светлые волосы. А так – тоже не урод, но достаточно невзрачный и щуплый молодой человек.

Я рассказала им про случай с ненормальной. Естественно, умолчав о своих душевных метаниях. Юра, как всегда, поржал. Он увлек меня за стенку, прижал к себе и стал целовать. Я отметила мощную эрекцию, но не стала трогать его член рукой, а прошептала:

– Но не сейчас же?

– Конечно, я просто очень скучал.

Вечером мы поехали в Юрину квартиру на Петроградку. Семья уехала отдыхать, а он отговорился ремонтом. Видимо, предполагалось, что рядом будет Сергей, а значит, за Юру можно не переживать. Не тут-то было.

На квартире меня поставили строгать салат из помидоров и огурцов на закуску. Юра разлил водку по рюмкам и подтрунивал надо мной:

– Ксень, ну скоро ты там? Чего возишься? Мы жрать хотим!

С экрана телика, подвешенного под потолок, вещал Задорнов. О порванных колготках, в которых умные советские женщины хранят лук.

Напившись, мы стали разговаривать обо всем. Серега оказался нормальным парнем с глубоко беременной женой в анамнезе.

– Ксень, ты понимаешь, ему потрахаться надо. Я-то помню, что это такое, когда жена на серьезном сроке… Не дает она давно, типа ребенку повредишь и все такое. Может, найдешь ему подружку какую свою?

Лицо у Юры покраснело, он часто перемежал свою речь матерными словечками и плотоядно смотрел в мою сторону. По сальности его шуток можно было определить степень опьянения.

Просьба найти Сереге подружку для потрахушек меня покоробила. Но я промямлила, что могу попробовать свести его с Наташкой. По лицу Сереги было непонятно, нравится ли ему такая идея или он просто не хочет разочаровывать своего двоюродного дядю.

Утром мы с Серегой мучились от сильного похмелья, но Юра был все таким же заводным и бодрым.

В обед на Лиговке он все-таки затащил меня на тахту, снял с меня трусы, достал из штанов налитый кровью член и попросил сесть сверху. На мне была короткая юбка, и он крепко держал меня за попу, пока я медленно поднималась и опускалась, двигая бедрами. Бедный Серега зашел было к нам за стенку, но быстро понял, что происходит, и ушел в соседнюю комнату. В таких условиях у меня не было никаких шансов кончить, но я была рада, что мой милый явно получает большое удовольствие.

Во время оргазма он громко застонал, вынул член, и белая сперма выплеснулась мне на живот. Я размазала ее пальцами и стала искать трусы. Юра притянул меня к себе и поцеловал.

Я позвонила Наташке, и мы договорились, что встретимся в кафешке у заправки на Индустриальном проспекте в нашем районе. Ее главная черта – готовность к любым приключениям. Меня бесила роль недоделанной свахи, и шла на встречу я уже в поганом настроении.

Наташке совсем не понравился Серега, а Юра как-то особенно напирал, как будто это он планировал с ней замутить. Пока пожирали шашлык, я накачивалась светлым, весьма гадким пивом и смотрела в окно на улицу, залитую вечерним солнцем. На асфальте нежные тени деревьев вычерчивали грифельные наброски, машины тарахтели, бросая в глаза россыпь алмазных отблесков со стекол. В небе, заставленном высотками и перетянутом со всех сторон проводами, носились птицы.

Разговор не клеился. По моим венам змеился яд.

В какой-то момент я зло спросила Юру:

– А если бы я не стала с тобой заниматься любовью в какой-то момент, ты бы что сделал?

С ухмылкой на лице, заливаемый ласковым светом, он ответил просто и ясно:

– К черту бы тебя послал.

– Да? К черту? – зачем-то переспросила я.

– Да.

– Знаешь, что скажу: иди-ка ты сам к черту!

Я схватила со стола пачку сигарет и быстро пошла на выход. Меня мутило. Наташка поскакала за мной – верный друг.

На улице стало легче. Я нервным шагом зашагала через дорогу. Меня бодрила злость. Мы закурили.

– Блин, как ты его отбрила, молодец! – восхищалась Наташка, тряся медовыми кудряшками.

Недавно она обрезала свои длинные волосы до мочек ушей. Ходила все так же вразвалочку, как и всегда.

Но я знала, что, как только протрезвею, моя анестезия перестанет действовать. Надо было признать – я надеялась, что Юра бросится за мной, как тогда у метро, и попросит не уходить.

Значит, конец, значит, конец, значит, конец – билось в моей голове. И когда мы с Наташкой пересекли вечерний парк, когда я дошла домой и закрыла за собой дверь, когда я зашла в ванную и залезла под душ, тут-то я и начала горько рыдать.

Юра позвонил через два дня. «Приезжай», – сказала я.

Когда мы сидели в машине и смотрели друг на друга, а он объяснял, что я плохо себя вела, мне не удалось сдержаться – я снова расплакалась. Юра взял мое лицо в свои ладони:

– Ну-ну, не расстраивайся, моя милая девочка, я же люблю тебя. Ты такая красивая сейчас. Я тебя очень хочу. Всегда. Я прощаю, прощаю тебя. Ну, не плачь, детка.

Мне вспомнился момент из книги «Невыносимая легкость бытия»: главная героиня стоит перед зеркалом и изо всех сил старается приблизить свою душу к глазам. Она хочет, чтобы красота души отражалась в них. С горечью понимаю, что, видимо, это мне удалось. Зачарованное лицо Юры, его карие глаза, затуманенные желанием, нежный голос – все это стоило пролитых искренних слез.

С Серегой я виделась еще один раз. Мы все вместе ездили в центр покупать ему билеты на поезд, и, пока он стоял в очереди, я сидела на коленях у Юры.

На Лиговке, пока Ю. ездил в магазин за очередными болтами, Серега сделал мне из старых капельниц, которые почему-то валялись в углу большой комнаты, смешных человечков. Я так и не поняла, зачем он был нужен – основную работу Юра все равно делал сам.

На другой день мы поехали в магазин на Петроградке. Он хотел выбрать бойлер, чтобы поставить на Лиговку: стены для ванной комнаты были поставлены и теперь оставалась сантехника. Маленький магазинчик, уставленный белыми баками, обвешанный серебряными змеями-смесителями, действовал мне на нервы.

Я дергала Юру, нудела ему под ухо: «Ты скоро?»

Пожилая продавщица улыбнулась мне:

– Не переживай, скоро твой папа освободится.

Это меня добило. Я вышла из магазина, достала пачку Captain Black и запалила коричневую сигариллу. Сладкий ванильный дым поплыл в воздухе. В небе собрались пухлые облачка, казалось, что они вот-вот начнут играть в догонялки или особый облачный футбол.

Папа. Что-то кольнуло в груди. Я позволила себе задуматься, а что, если бы он был моим отцом? Может быть, в наших отношениях я ищу именно этого – отцовской заботы, которой у меня никогда не было? Ковыряться в этом было странно приятно, но я оборвала мысль. Было что-то нездоровое в этой истории. Я просто люблю его, и все.

Кто-то обнял меня за плечо. Это был Юра. Он бросил машину у дома, и мы пошли в соседний бар.

– Знаешь что? – сказал он, наклонившись ко мне. Его рука давно лежала на моей коленке.

– Что? – горячо прошептала я.

– Поехали на Лиговку.

– А как же.

– Ничего, скажу, бойлер поехал ставить.

Пошатываясь, мы зашли в метро. На эскалаторе Юра встал на ступеньку ниже и обнимал меня за талию. Мы смотрели друг на друга и над чем-то пьяно ржали. Вокруг были просто декорации, оттеняющие наши желания…

Но вот что-то резко впилось мне в голову – боль расцвела красными пучками.

Не сразу, но все-таки до меня дошло, что кто-то схватил меня за волосы сзади и тянет со всей силы. Затем раздается вой, еле различимые слова тонут в этом вое, многократно отраженном от ребристых внутренностей перехода: «Сууууккаааа!» В конце эскалатора, как в конце дурного сна, до моего затуманенного сознания доходит: это его жена.

Она бьет меня яростно, рвет волосы, и в этой быстрой, подлой атаке сокрыта вся ее боль.

До того момента, как Юра отцепил ее, орущую, от моей головы, скрутил и запихнул на эскалатор, идущий обратно, вверх, я, кажется, прожила тысячу лет в одинокой пустыне. Внезапно я вместо того, чтобы протрезветь, еще больше пьянею. Теперь мне остается только идти дальше, прочь от уходящих в пол ступеней. Я тупо смотрю в красно-коричневые клетки гранитного пола. Плачущий зомби. Моей голове уже не больно, но слезы беззвучно льются градом.

«Он уехал. Он ушел с ней. Я его больше не увижу». Пусть она сто раз еще меня ударит, но отдаст его!

В вагоне бездушного поезда больше не могу сдерживаться и рыдаю во весь голос, закрыв руками лицо. Пассажиры равнодушно взирают на мое пьяное, бесконечное горе. «Он ушел с ней, – только и бьется в моей голове. – Я его люблю, а он ушел».

От метро до дома добираюсь на попутке. У меня распухшее, красное, уродливое лицо. Я немного протрезвела и чувствую это настолько остро, что просто не в силах залезть в автобус. Поэтому ловлю машину. Там темно и уютно. Водитель что-то говорит, но я его не слышу. Мой мозг плетет спасительный кокон.

Дома меня ждет такая же пьяная мать и черно-белый фильм Бергмана по каналу «Культура». Страдающая героиня смотрит на убегающие рельсы. Выключаю и иду на кухню. Пью воду долгими глотками – это помогает не думать, отключить хотя бы на минуту сверло острых мыслей.

Через два дня Юра звонит и говорит, что дома трындец. Жену еле-еле удалось успокоить. Поэтому нам какое-то время лучше не видеться. Но еще через день приезжает.

Я вдруг говорю, что хочу в кино. Мы еще никогда не ходили в кино вместе. По серым улицам едем в «Аврору» на Невский. На «Кофе и сигареты» Джармуша. Я пью пиво, и меня мутит. Душно. Мой любимый Том Уэйтс беседует с милым Игги Попом. Юра лезет мне в трусы и доводит до оргазма, не отрываясь от экрана. Мы сидим в середине зала, и вокруг люди. Все они дышат горячим воздухом, духота становится почти осязаемой, живой и давит меня влажными пальцами.

Когда я выхожу на воздух, дурнота не проходит. Может, пиво было несвежим. Он везет меня домой, и весь вечер я сижу, прислонившись спиной к ковру на стене.

Смотрю в окно. Там на фоне темно-желтого неба плывет огромная сизая рыба, стремительно растекаясь по краям, выпуская новые щупальца и открывая ненасытную пасть, словно желая проглотить влажное красное солнце. Оно медленно стекает за линию горизонта, и желтое небо темнеет, окрашиваясь в охристые оттенки.

Внутри меня поднималась и перемешивалась какая-то муть. На следующий день тошнота не прошла. Стало только хуже. Весь день я не ела и ходила по квартире, пошатываясь, словно пьяный матрос. В рот не лезли даже любимые крабовые палочки.

Через несколько дней я начинаю что-то подозревать. Иду в аптеку и покупаю два теста на беременность. От девчонок я слышала, что один может быть недостоверным. В туалете склоняюсь над стаканчиком с мочой и сую в него узкую полоску до стрелочки. Вытаскиваю и кладу на бумажку. Две красноватые полоски. Утром я повторю священнодействие, чтобы снова вытащить «черную метку». Теперь совершенно ясно: я беременна.

Кажется, я знаю, когда это произошло. Где-то с месяц назад была между нами какая-то глупая ссора, его ревность и бесплодные подозрения. В «Восставших из ада» портал в преисподнюю открывался диковинной шкатулкой Лемаршана. Мой личный портал открывался простой Nokia 3310.

Я вышла тогда в аптеку вечером за активированным углем – болел желудок. Юра позвонил домой. Подошла моя мама. Он бросил трубку и позвонил на сотовый. Я забыла его дома и перезвонила ему, только когда вернулась домой. Он не верил, что я отлучилась в аптеку. Его воображение, видимо, рисовало молодых жеребцов, с которыми я забавляюсь.

После этого разговора мы не виделись несколько дней, а потом он не выдержал и приехал. Повез далеко-далеко, за леса и поля, к волшебным золотым горам у залива, отпечатанным на лазурном небе. По таким горам я когда-то, в далеком детстве, ползала и смеялась, пересчитывая песчинки, вдыхая прелый запах водорослей. Кричала маме: «Посмотри на меня!» – и сползала вниз на попе, набирая полные кеды щекотных колючек.

Но в тот раз мы приехали не для того, чтобы ползать по песку. Ему надо было на какой-то объект. Но сначала на заднем сиденье быстро, почти не раздеваясь, судорожно дыша, шепча «безумно скучал» и «боже, боже, так хотел тебя», он вставляет мне. Все внутренности мне вывернуло изнутри горячим счастьем, мир кривился и исчезал, смытый нашими влажными взглядами.

После мы долго лежали обнявшись, я трогала кончиком языка его щетинистую щеку, пока жизнь вместе с его спермой втекала в меня по капле. В тот раз он не вытащил, и это стало фатальным.

А теперь все внутри выжигает тошнота. Не рвет, но крутит день за днем.

В газете читаю объявление – крупные черные буквы, одно страшное слово.

Забавно, это совсем рядом с его домом, на Петроградке. Рядом с кафешкой, где мы пили ледяную водку, которую я совсем не люблю. Где он жалел чаевые для обходительных официанток. И где они роняли на меня косые, длинные взгляды. Рядом с магазинчиком, где он покупал бойлер, а продавщица решила, что я его дочь.

Я сама доехала до места. Все внутри замерло. Просто нужно сделать так, чтобы все было как раньше. На меня смотрят ледяные глаза, обжигающие, как та самая водка.

Когда выхожу, он встречает:

– Все нормально?

– Да.

Его улыбка, особенная и нежная для меня, совсем не трогает.

Везет меня к дому. Смотрю на город. Ничего не изменилось.

Сидим в машине. Он что-то говорит. Говорит. Говорит. Сигарета тлеет синим дымом. Я не курю, машинально зажгла. Стряхиваю пепел в окно.

Мне кажется, если я скажу ему в ответ хоть слово, получится стыдное бульканье. Я не очень понимаю, о чем он, – на моей голове черный мешок. Слышу только: дочка попросила дельфинчиков. Эта фраза красной бегущей строкой лениво ползет в моей голове по кругу.

Мы так часто вместе, что я забываю: у него есть другая жизнь. Жизнь, в которой он заботится о детях, рожденных другой женщиной.

С его сыном мы познакомились в ту первую встречу, когда он возил нас с Наташкой к заливу. На обратном пути подъехали к дому. Там во дворе, залитом солнечным кипятком, он поймал мальчика лет девяти и говорил с ним, пока тот разглядывал нас с сумрачным любопытством. Я еще не раз увижу этот темный, чуть отстраненный взгляд. Юра как-то по пьяни пошутит:

– Неплохо будет, если он женится на тебе, когда подрастет.

Как-то вечером мы заехали к нему. Просто зашли на пять минут, жена должна была вот-вот прийти с работы. В полумраке просторной комнаты тонким голосочком пела маленькая девочка: «Я тучка-тучка-тучка, я вовсе не медведь!», а в квадратном коридоре стоял мальчик. Сказал «здравствуйте». Юра бродил где-то в глубине квартиры. Я быстро вышла за дверь, прислонилась к потрескавшейся стене. Быстро вытерла мокрые глаза рукавом. Эта квартира, дети – кажется, все это мне откуда-то знакомо, но уже безвозвратно утрачено.

На стене в подъезде надпись – «люблю тебя и наших ананасиков». Так тепло.

А сейчас я говорю, что мне нужно идти и, пошатываясь, вылезаю из машины.

Иду за пиццей в магазин. Я снова могу есть. Нужно вдохнуть воздуха. Очнуться от наркоза. Пиццу надо сначала разморозить. Меня тоже.

Залезаю в ванну. Кажется, что вместо ржавых потеков там, где сколупнулась тонкая эмаль, – потеки крови. Она течет, как текла кровь с потолка в моем любимом фильме «Сердце ангела». Я помню, как впервые посмотрела его года два назад. Зима была такая холодная, что все окно в комнате было залито тонкой узорной пленкой льда. Я разводила в стаканчике с водой алую гуашь, набирала ее на широкую кисточку и прижимала ко льду, пока весь он не был испещрен красными линиями…

Вода барабанит по моей спине и утекает в сливное отверстие. Я сижу, обнимая себя за колени.

Дельфинчики высовывают окровавленные морды и тычут ими в соленое лицо.

Вожу пальцами по запотевшим желтым плиткам, украшенным венками. В двух местах они никогда не сойдутся в узор. Перепутали плитки местами.

Когда я выхожу из ванной, вздыхаю с облегчением – мама лежит в спасительной отключке, значит, она не увидит мое красное опухшее лицо и ничего объяснять не надо. И себе объяснять пока ничего не надо. Я просто буду долго сидеть, уткнув опухшее лицо в плюшевый ковер на стене, и слушать, как рядом мама стонет в персональном аду.

За окном пушистые фонари вспыхивают в сиреневое небо, перетянутое черными линиями.

Nokia пикает и светится желтым: «Я люблю тебя, милая».

Долго держу в руках синий кирпичик, машинально нажимая на центральную клавишу, чтобы оживить экран, а потом печатаю: «Тоже тебя люблю».

Глава 10. Отец

Одна из моих жизней проходит в поскрипывающих троллейбусах со спертым воздухом, вспоротым дерматином сидений, неизменной утренней давкой. Каждый раз ты тепло окутан там миазмами полусонной толпы, словно младенец в материнской утробе. Едешь, скованный по рукам-ногам, и мечтаешь скорее на свежий воздух, но вместе с тем – нет.

Юра загружен работой. Я притворилась больной. Мы не видимся целую неделю. После аборта мне нужно время. Наверное, и он это чувствует. Теперь у него есть время изобразить примерного мужа перед женой.

Пять дней в неделю я езжу на учебу в оптико-механический лицей, что одной ногой застрял в сознании ПТУ, а другой – активно стремится к техникуму. Мне подошло – вступительных экзаменов не было, берем всех: неучей, и витающих в облаках девочек, читающих Ницше, и простых парней из рабочего класса.

Наша группа – разношерстный террариум из самых разных девчонок.

Сластолюбивая Регина старше всех нас года на три, живет с парнем и щедро делится подробностями своей интимной жизни. Да и чужой тоже. Однажды я стояла под козырьком остановки, прячась от ледяного дождя и выглядывала: идет ли троллейбус? Регина появилась внезапно передо мной, с ее челки стекали крупные капли и падали на узкие щеки. Заговорщическим тоном она вдруг поведала, что ее подруга – наша одногруппница – иногда смотрит на какого-нибудь незнакомого парня и говорит ей: «Вот бы он мне вставил сейчас поглубже!»

Олеся с красивыми зелеными глазами призналась однажды, что вечером в пустой маршрутке ее напугал уродливый парень с огромными прыщами. Он пообещал, что обкончает ей все лицо. И она до сих пор его боится.

Умная и прилежная Саша с двумя косичками и черными глазами-вишнями не добрала одного балла на экзаменах в техникуме, но семья бедная, заплатить не смогли. Мне жаль ее, она хорошая девочка. Глядя на нее, я часто вспоминала, как моя тупая Наташка, которая пропивала деньги вместе со мной – родители давали их на подготовительные курсы, – которая не знала ни бе ни ме, поступила в институт на врача. Усердными стараниями папы-водолаза и мамы-повара, которые не один год любовно собирали средства, дабы вывести в люди дочь, непутевую, развратную, ограниченную, но вполне невинную с виду. Чтобы можно было потом на каком-нибудь засаленном семейном застолье, хлопнув водки и закусив жирным кусманом мяса, сказать: «А Наташка-то наша – врач!» И гаденько прослезиться при этом.

Впрочем, после первого курса дщерь взмолилась об отчислении, ибо познать не только латынь, но и даже русскоязычный перевод фразы «что позволено Юпитеру, то не позволено быку» для нее было все равно что долететь до Луны и обратно на глазах у изумленной публики.

Через много лет я встретила ее, опять-таки в троллейбусе, – Фатум смеялся украдкой из-за занавеса. Она была все такая же, прошедшие годы, казалось, ни одним пальцем не тронули это простое баранье лицо: верно, постеснялись или побрезговали внести свои изменения. Она смотрела на меня голубыми глазами навыкате, так, словно мы все еще в девятом классе, идем на дело. Но теперь она выучилась на юриста, а я ни на кого. Я все просрала. Одних спасли, других покарали. Наташка-юрист. Она верила, что я все еще с Юрой. Прощаю ему все на свете… Я еле сдерживала смех.

Бус везет троллей на работу, на учебу, в рай везет или в ад, скользя длинными рогами по проводам, качаясь на волнах асфальта и ревя раненым зверем.

Чтобы добраться до остановки, нужно пересечь большой пустырь-парк, изрезанный дорожками и двумя большими прудами, в которых мы купались летом. Ныряли с головой и плевали на предупреждения о том, что вода там пригодна разве что для уток и черномазых цыган. Я до сих пор помню, как на затоптанном бережку вдруг обнаружила, что мой оранжевый купальник слишком плотно облегает половые губы, и огляделась – такого больше ни у кого не было. Стыд накатывал волнами. Гадкий оранжевый утенок.

Зимой, идя по парку, я смотрю в утреннее глубокое синее небо-океан, на которое нанесены белые мазки облаков. Иду сквозь холод, скрипя белым снегом, трясясь под дешевым пуховиком. В наушниках долбит драм-н-бейс, а в сердце – тоска по любимому. Тоска огромная, как небо. В сумке, что болтается на плече и постоянно сползает к локтю, валяются плеер и пара кассет, сигареты с зажигалкой, несколько учебных тетрадок и «та самая тетрадь» на 96 листов, исписанная неровным почерком, зарисованная синими и черными каплями крови, падающими с крестов, вытекающими из разрезанных рук.

Я трясусь в троллейбусе и думаю о том, как Юра любит демонстрировать меня разным людям: близким и не очень. Можно сказать, у него бзик на эту тему. Я, пожалуй, знала почти всех из его окружения, кроме жены.

Его сына я видела раза три или четыре, и каждый раз он представлял меня знакомой, чьей-то мифической дочкой.

Помню, как-то раз мы везли его сына во Дворец пионеров на Невский, и он играл на заднем сиденье с новеньким «Самсунгом»: тогда только появились цветные экраны и полифонические мелодии. Когда я повернулась к нему, он посмотрел на меня исподлобья. На мгновение показалось, что он все знает.

Однажды у Юры был объект в Старой Деревне. Его контора асфальтировала двор мебельной фабрики. Прямо напротив метро стояла большая коробка мебельного центра. Он, собственно, и принадлежал директору мебельной фабрики. Сам директор – симпатичный мужик, ездил на крутой «бэхе». Юра зачем-то брал меня на встречи с ним. Даже я понимала, как убого выгляжу в своем сером пуховике, который носила лет с четырнадцати. Разница была в том, что в четырнадцать он был мне великоват и выглядел свежее. К шестнадцати годам стал не таким длинным в рукавах. Юра упорно этого не замечал.

Однажды мы с ним опять пошли к этому самому директору. В офисе его не было, секретарша сказала, что он сидит внизу в кафешке. Спускаемся туда. За столиком в углу сидит директор, улыбается в усы, а рядом с ним актер Селин, игравший в сериале «Менты».

Юра что-то говорит, а я стою рядом и остро чувствую, как они оценивающе смотрят на меня. Под их взглядами я стала тупым, уродливым пуховиком: серым, затертым, не соответствующим даже этой обычной рыгаловке в мебельном центре. Меня мутило, но я просто стояла и вкрадчиво смотрела на них в ответ. Из-под пуховика выглядывали мои ноги в черных колготках. Кое-где они были незаметно зашиты. Иногда маленькие дырочки мы скрепляли лаком для ногтей. У бедных девочек из питерского гетто есть много способов хакнуть реальность.

Я вспоминаю все это не просто так. Мне нужно увидеть карту наших отношений целиком. Увидеть, как много ниточек-дорожек связалось между нами с Юрой.

Сердце выстукивает молитву, взывая к небесам: просто дай быть с ним, я люблю его, пусть мы будем вместе, я готова все отдать ему, пусть у всех все будет хорошо. Меня поглощают мысли об этом – я отдаю себя ему, для него мое тело, моя душа. Все о тебе, и все про тебя, и все для тебя, Юра, мой Юра. Только любовь права.

Я молюсь, глядя в глубокое синее небо-океан, за него, за нас, за всех. Я грязная, плохая, маленькая, древняя. Почему мне кажется, что я такая древняя? Я ничего не знаю, живу в книгах, живу в воспоминаниях о какой-то другой жизни или даже жизнях, которые иногда приходят ко мне в разгар самого шумного дня, и тогда я чувствую, что отделена ото всех этим щемящим чувством, словно меня посадили в отдельное помещение со стеклянными стенами. Я всегда была отделена, а сейчас еще одна стена разделяет меня и всех остальных, потому что люблю старого, женатого мужика, а еще я стала убийцей. Но снова я ощущаю неизбежность и рок. Я должна отказаться от всего и от всех, стать от них еще дальше…

Far Away, baby…

Часто у меня бывают такие дни, когда идешь по улице, а солнце кладет теплые руки на запыленные желтые плиты домов и льется вдаль, пахнет тополями, бензином и чьими-то духами. И в сердце что-то тянет сладко, томительно, будто вот-вот ты откроешь что-то новое, неизведанное, но вместе с тем очень знакомое. И кажется, что твоей кожи не хватает, чтобы вместить все, что у тебя внутри. Тогда ты разделяешься: одна идет и рассматривает солнечные блики в витринах и отраженное в них небо, порезанное проводами, другая глядит себе под ноги: вдруг нет-нет да и мелькнет какое сокровище посреди пивных крышек с заостренными краями? В детстве собирали их, и один раз попалась необычная – с красным быком в воинственной позе, я долго хранила ее в большой жестяной коробке из-под чупа-чупсов, которую мама принесла с работы. Третья разглядывает людей вокруг, их лица, серьезные и не очень, красивые, смирные, загадочные.

Все чувства обострены и жаждут соприкоснуться, но с кем или с чем?

Я живу надеждой, что случайно вдруг найду на этих улицах кого-то, и этот кто-то посмотрит на меня и все поймет. С этим кем-то можно будет молчать, как в арт-хаусном кино, и задумчиво глядеть вдаль. С этим кем-то можно будет гулять под свежим фиолетово-вечерним небом, и этот кто-то поймет, что внутри могут жить океаны и эти океаны не только глубоки, но и бездонны, как небо.

Однажды я услышу от Юры откровение: «Знаешь, далеко не все женщины так любят это дело. Ты одна из немногих. Такая горячая. Жена у меня за две минуты кончает, я даже прошу ее подождать меня». Открытие почище, чем знание о трении покоя. Хотелось бы и мне так быстро кончать, но иногда я и вовсе не дохожу до финала с ним.

До меня ему никогда не делали минет. Я лишила его невинности в этом вопросе. Не скрою, было приятно. Один раз в машине я расстегиваю ему штаны и беру в рот. Над нами проплывают автобусы и большие машины. Кто-то что-то видит? Мне все равно. Юра стонет, костяшки его пальцев белеют – так он вцепляется в руль.

В другой день я еду в троллейбусе. Пошатываюсь на задней площадке синего монстра, вглядываясь изо всех сил в книгу Мураками «Дэнс Дэнс Дэнс». Я бы хотела раствориться в чарующей реальности этой книги, она лечит все мои раны. Отрываю глаза от текста и смотрю вокруг. Солнце светит сквозь темные стволы деревьев – мы проезжаем небольшой парк, салон полупустой, сердце щемит от одиночества. Мне нужно как-то прожить до его звонка.

Троллейбус едет долго, и я успеваю о многом подумать. Многое вспомнить.

Однажды я дала тете Инне его фотографию – маленькую фотку на документы. На ней ему лет тридцать, не больше. Она посмеивается:

– Какой забавный, похож на печального оленя.

Я улыбаюсь:

– И правда.

Она считает, что наша странная связь протянулась сквозь время, мы знакомы с ним с прошлой жизни и поэтому в этой снова сошлись. Я верю ей, матерой буддистке со стажем. И думаю: ну что я о нем знаю?

Будучи взрослым, один раз описался во сне. От груди до пупка у него широкий глянцевитый шрам – попал в переделку, шесть часов врачи копались в кишках – спасли. Приехал из городка, где горы достают до неба. В машине валяется пыльная кассета Deep Purple. Говорит, что любит эту группу, но мы ее никогда не слушаем. Бросил курить несколько лет назад. Очень любит секс и готов заниматься им каждый день. Любит хорошее кино. Водку. Голые ноги.

Не так много.

Между наших ног горит пламя, нам нужно быть вместе, чтобы потушить его. Нам нужно быть вместе, чтобы залить в глотки огненной воды и упасть в объятия горячих поцелуев. «Я люблю тебя», – говорит он. Поэтому надо спрятать меня от мира. Поэтому наш ребенок не должен быть рожден. Странная логика.

Я достаю «Время убийц» Генри Миллера. Артюр Рембо умирает в раскаленных песках Африки. «Флаг цвета кровавого мяса и арктические цветы». Маленький гений. Смотрю в желтоватое окно старого троллейбуса и представляю, как из асфальта выпрыгивают огромные акулы.

Однажды он признался: проснулся ночью и увидел, что жена лежит рядом совсем неподвижно. Не было слышно привычного дыхания, не вздымалась грудь. На мгновение ему показалось, что она умерла. И первая мысль, которая пришла в голову, – это решит все проблемы.

Когда я пересказала эту историю Наташке, она только засмеялась: «Ну и что, она, значит, умрет, а он тебя в рыцари тогда посвятит, что ли» Такая идиотская ассоциация могла прийти в голову только моей подружке, вместе с родителями пересмотревшей фильмов о рыцарях. Мне лично нравятся только рыцари, которые говорят: «Ни!» Как ни пыталась мама привить мне любовь к приключенческим и историческим романам, все было напрасно. Вместо «Короля Артура» и «Трех мушкетеров» я таскала из детской библиотеки Стивена Кинга, Курта Воннегута и Энтони Берджесса. Не знаю, что забыли там все эти товарищи. Возможно, «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей» и «Заводной апельсин» казались кому-то вполне себе подходящей книгой для двенадцатилеток. Я была согласна с этими неизвестными цензорами.

Дни и дальше проходят в разлуке. Я продолжаю исправно ездить в лицей и сдаю экзамены. Новая учительница по физике ставит мне четверки. Это что-то новенькое. Прежняя выгоняла меня за чтение «Антихристианина» Ницше на ее уроке. Я физически не могла внимательно слушать эту сухую палку с блондинистым пучком коротких волос на голове. Да и она изначально смотрела на меня с каким-то таинственным презрением. Но заменившая ее кругленькая и аккуратная женщина рассказывает о законах сохранения энергии и термодинамике с почти поэтической страстью.

Я читаю «Время убийц» Генри Миллера, но исключительно на переменах и во время долгой дороги домой. А еще на переменах успеваю заскочить в вонючий туалет и выкурить полсигареты, смеясь с девчонками. Писать хожу на уроке, потому что, когда кто-то стоит рядом за хлипкой перегородкой, не могу выдавить из себя ни капли, как бы сильно мне того ни хотелось.

В один из дней я все так же стою, опираясь о кафель, расписанный мелкими трещинками, и затягиваюсь «Вирджинией». Узкая пачка с воткнутой внутрь зажигалкой лежит в карманчике моей голубой флисовой кофты, у самого сердца.

Облава случилась так внезапно, что я даже не успела выкинуть сигарету в унитаз, вечно журчащий хлорированной водой. Кто-то схватил меня за рукав и с победным криком вытащил из туалета. Пачка ловким движением руки была выхвачена из моего кармана. Натуральное насилие.

– Ага, прекрасно! – улыбалось лицо-блин, окруженное серым пухом волос. Я даже не знала эту женщину. – Пойдем к Владимиру Владимировичу! Он с тобой поговорит о курении в туалетах.

Девчонки успели забежать в класс, будто рядом их и не было. Я попалась, словно глупая форель. Звонок на урок вылизал школьные коридоры. Везде было пусто, и только наши шаги глухо отпечатывались, отскакивая от стен коридорной кишки.

Мы поднялись на третий этаж. Солнце лежало задумчивыми косыми лучами на бледных бетонных ступенях. Пахло летней пылью.

Женщина-блин, как я мысленно ее называла про себя, завела меня в кабинет, дала небольшой отчет о своем улове и ушла. Там сидел он – ВВ. Я посмотрела на его плотно сбитое, почти квадратное лицо, щеки с пробивавшейся густой щетиной, на короткий ежик седых волос, крупные ладони с толстыми пальцами и отметила, что снова испытываю странное влечение. Сердце сладко екнуло. Он посмотрел на меня. Глаза темно-серые, в них светился странный огонек тоски. За ним в углу висела икона – Богородица с маленьким Иисусом на руках. Стол, разделявший нас, был завален бумагами.

– Говорят, ты курила в туалете. Рассказывай.

Голос усталый, но властный. Я решила немного выпендриться.

– Да, по своей невообразимой глупости я перепутала курилку на первом этаже с туалетом на втором и признаю свою ошибку исключительно по милости прелестной дамы, отнявшей у меня целую пачку моих любимых и, надо сказать, не самых дешевых сигарет.

ВВ улыбнулся. И даже коротко засмеялся.

– В чувстве юмора тебе не откажешь! Молодец. Но все-таки могу ли я тебя попросить не курить? Вот я смотрю на тебя – такое лицо одухотворенное, хоть иконы пиши, а такие вещи делаешь.

Он не шутил и не издевался, говорил совершенно серьезно. Внезапно я поняла, что слышу какую-то странную нотку в его голосе. Как будто он не просто читал банальную проповедь очередному подростку, а действительно переживал за меня.

Я смотрела в сторону, не в силах взглянуть на ВВ. Мне внезапно стало по-настоящему стыдно.

Он спросил:

– Но ты, наверное, все равно будешь продолжать это делать. Все вы продолжаете… Тебе кто-то покупает сигареты? Они ведь действительно не дешевые.

– Да, мой парень, – тихо ответила я.

– Парень. Понятно. Ты знаешь, это против правил, но я хотел бы поделиться с тобой кое-чем. Может быть, ты поймешь, почему я переживаю и затеял весь этот разговор. Я достаточно старомоден и еще немного верю в то, что разговоры могут помочь. Возможно, это наивно, но от старых привычек не так просто избавиться. Ты же помнишь свою одногруппницу, девочку с довольно необычным именем Ли?

Я кивнула. Перед глазами появилось бледное лицо из того самого дня, когда я полупьяная встретила ее в туалете. Это было второе сентября. Возможно, она приходила после этого еще пару раз, но всегда исчезала, словно призрак, не дожидаясь конца занятий.

Голос его стал еще более усталым. Я позволила себе посмотреть на него. Лицо как-то осунулось. ВВ продолжал:

– Я пришел на эту работу, потому что верил: смогу воспитать не только собственных детей. Но в такие моменты теряешь эту веру. В свои силы, методы. Мы где-то недоглядели. Невозможно уследить за всеми, понимаешь? Хотя это и не оправдание.

Было непонятно, к чему он клонит. А еще немного тревожно.

– К чему я это все? Не буду тянуть кота за хвост. Дело в том, что недавно нам стало известно: Ли умерла от передозировки. Она была героиновой наркоманкой.

Он снова посмотрел на меня. Я чувствовала, что голос ВВ изменился, стал более… вкрадчивым. Реальность поплыла и стала размываться. Зеленые пятна. Оранжево-черные пятна. Бледное пятно. Тигр в листьях, и Ли рядом с ним. Смотрят на меня грустно, чуть не плача. Встряхнув головой, я снова вернулась в небольшой кабинет и стала смотреть на носки своих кед.

– Тебя, наверное, это шокирует. Не знаю, зачем я говорю об этом, возможно, этого делать не стоило. Мы решили не объявлять эту печальную новость. Она появлялась в нашем лицее достаточно редко. Но это заставило меня хорошенько задуматься о том, что мы делаем и как. Поэтому я и разговариваю теперь с тобой. И хочу тебя попросить, пожалуйста, если можешь, не кури. Ты девочка, и у тебя вся жизнь впереди…

Дальше пошла стандартная речь о женском здоровье, рождении детей. Сейчас это звучало как издевательство. Он снова захлопнулся, стал официальным, как обычно. Момент откровенности был упущен.

– Ты можешь идти. Но еще кое-что… Пожалуйста, не говори никому о Ли.

Я кивнула:

– Хорошо. И спасибо вам.

– Не за что, – ответил ВВ устало. – Подумай о своей жизни, постарайся сделать правильный выбор. Давай иди на урок.

Конечно, я продолжала курить в туалетах. Из какого-то гадкого, мелочного бунта. Но я всегда помнила этот разговор и была благодарна за него ВВ. В тот момент я перестала желать его и увидела, что мне по-настоящему не хватает мужчины в жизни. Не того мужчины, который хочет засунуть в меня член, а настоящего, важного, любящего. Поняла, что мне действительно не хватает отца.

* * *

Сначала мама шла в отказ. На самом деле мы никогда толком и не разговаривали на тему отца. Ну нет и нет. Подразумевалось, что он вроде бы погиб в горячей точке. Все это было условно. Теперь я хотела подробностей. Конечно, в дневнике я уже прочитала достаточно, чтобы не питать особых надежд. Но я хочу большего.

Мама сказала: «Пошли в ларек». Она купила нам по бутылке пива «Туборг», сухарики «Емеля» и чупа-чупс. Я всегда их любила, и она это знала.

Мы пили пиво на кухне, и мама вспоминала, как хотела ребенка. Как ходила в часовню к Ксении Блаженной и дрожащей рукой написала свое желание на маленьком клочке бумажки, как засовывала этот клочок потом в щель в стене.

Мне стало немного стыдно, что я читала ее дневниковые записи, но вместе с тем приятно, что мы сидим вот так вместе и разговариваем о ее прошлом. Мне всегда было интересно ее слушать. У мамы приятный голос и дар рассказчика, который я, увы, не унаследовала. В дневнике она не написала, но для себя решила, что, когда я подрасту и буду о нем спрашивать, она скажет, что отец пропал без вести в горячей точке. Это было не так уж далеко от истины. Вся его жизнь была словно одна большая горячая точка, в которой он пытался выживать.

Когда мы допили, она бросила бутылки в серое мусорное ведро под раковиной и сказала:

– Я ему позвоню и попробую организовать вашу встречу. Но сама встречаться с ним не хочу, уж прости. О, у нас хлеб закончился, а мы не купили. Но ты ложись, а я сбегаю куплю.

Все эти уловки были мне хорошо известны. Когда я проснулась в два часа ночи, в комнате воцарился плотный дух спиртного. Он щекотал ноздри и забирался в голову холодным гвоздем. Джим повизгивал и дергал лапами во сне, лежа рядом с телом мамы, кое-как обернутым простыней. Вытащив из сумки тетрадку и ручку, я пошла на кухню. Можно было не прятаться в туалете. Я сразу услышу, если она встанет. Да и в таком состоянии не поймет, что я не спала и что-то писала. Меньше всего на свете мне сейчас хочется показывать ей свои записи.

Но мне нужно было записать случай в лицее и свое новое желание – познакомиться с отцом, о котором я никогда не думала. И считала, что моя семья – это только мама.

* * *

Свое обещание она сдержала. Как ни странно, мой отец был в городе и согласился встретиться. Тогда мне казалось, что ему было любопытно взглянуть на свою дочь. Но позже выяснилась иная причина. Не так давно он попал в страшную аварию. Его спутники погибли, а сам он отделался парой царапин. Это событие заставило его начать пересматривать свою жизнь.

Встречу он назначил в вестибюле станции метро «Площадь Александра Невского». Сразу стало ясно, что времени у него очень мало.

Но я все равно все утро выбирала, что надеть. Мне хотелось выглядеть хорошо. Остановилась на голубых джинсах и футболке. Узор на ней состоял из кирпичиков разных оттенков коричневого и непонятных надписей на французском языке. Хоть я и учила его в школе, запомнила немногое.

Подкрасила совсем чуть-чуть кончики своих длинных ресниц, которые выгорали летом. Розовым блеском мазнула губы. Посмотрела на свое отражение – вроде ничего. В углу на зеркале ухмылялась наклейка с черепом в наушниках с какого-то фестиваля, на котором я никогда не была.

Я не торопилась, но приехала чуть раньше. Мне было удобнее ехать на автобусе и встретиться на земле, но ради такой встречи я спустилась в ненавистное метро. Вся станция облеплена огромными медно-желтыми пластинками, имитацией кольчуги, больше смахивающей на рыбью чешую.

Смотрю на часы. 11:55. Мы договаривались на 12:00.

Иду к эскалатору на выход. Возвращаюсь к стене. Снова иду к эскалатору. Поезда приносят редких людей. Сверху тоже спускаются люди, и я разглядываю каждого. Потом возвращаюсь к стене. Смотрю на часы. 12:05. Отца нет.

Наконец он подходит. Бородатый. Полуседой. Нос крупный, покрытый красными линиями сосудов. Ничего общего с тем утонченным образом, что я нарисовала себе, читая мамин дневник.

– Привет.

Говорит он. В его серо-зеленых глазах плавает неловкость. Мне тоже неуютно.

– Как у тебя дела?

Прекрасное начало. Мне почти семнадцать, встречаюсь с мужиком на тридцать лет старше, недавно сделала аборт, и меня поймали в туалете за курением. Узнав от человека, которого я хотела весь учебный год, о смерти одногруппницы, я вдруг возжелала познакомиться с тобой.

Но, конечно, я ничего этого не говорю. Мне просто надо отыграть эту сцену.

– Нормально.

– Слушай, ты извини, что вот так. Я бы хотел с тобой получше познакомиться. Давай как-нибудь сходим в кафешку, посидим? Ладно?

Я киваю. Не могу на него взглянуть и смотрю куда-то в сторону, на людей, спешащих к эскалатору.

– Сейчас мне надо бежать по делам. Но вот мама сказала, что ты любишь тигров. Хочу кое-что тебе подарить.

Дрожащей рукой он достает из кармана клетчатой рубашки маленький серебряный кулон на цепочке. Это тигр. У меня дома в шкатулке лежит похожий, но без проушины для цепочки и просто из меди.

Я принимаю дар. Поднимаю на него глаза и говорю:

– Спасибо.

Мы обмениваемся еще парочкой дежурных фраз, и он растворяется так, словно никогда его и не было. Я надеваю цепочку на шею. Тигр сначала холодит ямочку с яремной веной, а потом нагревается, и я перестаю его ощущать.

Больше мы с отцом не увидимся. Мне это не нужно. Я набираю Ю.

Да. Скучаю очень. Выздоровела. Могу. Когда?

Глава 11. Happy birthday

Я любила свои дни рождения до семи лет. Летом 1993 года стояла июньская, по-питерски мягкая жара. Весь двор собрался у меня дома. Дети галдели, приносили в бумажных пакетиках небольшие подарки: пластиковый брелок с инопланетянином, металлический кулон в виде значка Peace на цепочке – хипповский символ мира. Кто-то подарил кассету с песнями Линды.

Мама купила пакетиков Zuko с разными вкусами, несколько тортов и приготовила салаты. Поставила посреди комнаты раскладывающийся стол, накрыла скатертью и вынула из серванта бережно охраняемые хрустальные салатницы и фарфоровые тарелки.

Двое мальчишек за столом начали соревноваться, кто выпьет больше Zuko: оранжевая и малиновая жидкость быстро разливалась в пузатые стаканы с красными полосками посредине. Над столом гремел смех, пока вдруг один из мальчиков не побагровел и не побежал к балкону. Там он стал извергать из себя оранжево-малиновые потоки. Когда он наконец перестал это делать, мама уложила его на диван.

Придя в себя, он начал меня задирать. А к вечеру мама и сама уже едва стояла на ногах. Все разошлись, я сидела рядом со столом, накрытым белой скатертью в цветочек, заполненным тарелками с объедками, и механически играла в «Денди». Под цифровую «калинку-малинку» бесконечно сыпались разноцветные угловатые блоки «Тетриса». Мама валялась на своем диване и тихонько похрапывала. Больше я свои дни рождения не справляла.

В тот день, когда мне должно было исполниться семнадцать лет, я с некоторой грустью обнаружила, что из близких людей у меня только Наташка и Юра.

Он предложил съездить на «Юнону», чтобы я выбрала там себе подарок. Никогда прежде я не ездила на этот мифический рынок, где, по слухам, можно было купить «все».

Выглядел он довольно стандартно: огромная площадь с торговыми рядами посреди большого пустыря. Разве что с крупными буквами «Юнона» над въездом. У нас на «Ладожской» названия у рынка не было. Да и выглядел он намного скромнее.

Мы долго ходили между рядов, пока я вдруг не увидела его. Он просто висел на боковой перекладине. Но мне показалось, что он по-настоящему движется. Прямо на меня.

По коричневому фону, украшенному зелеными листьями, из чащи ко мне выходил огромный тигр. Он мягко переступал лапами, его хвост был задран кверху. Он глядел на меня огромными рыжими глазами. Это плед, размер для полутораспальной постели. На полтора человека. Как раз для меня. Я трогаю его руками: мягкий.

– Хороший плед, девушка. Берите.

Продавщица тут же хватает плед за край и начинает его трясти. Она похожа на маленького толстого гнома: широкое обветренное лицо, круглый нос и неожиданно яркие голубые глаза. В другой раз я бы развернулась и ушла. Терпеть не могу, когда что-то впаривают. Но мне действительно нужен этот плед.

Я прошу купить его, и Юра расплачивается с продавцом. Говорю спасибо. Гном вручает мне большую пластиковую сумку на молниях. Она прозрачная, и через нее можно видеть кусочек большой оранжево-черной лапы. Мной овладевает чувство покоя. Больше ничего не нужно, идем к машине.

Обратно ехали через Невский. Вдруг ленты и флаги, шум барабанов. Они перестукивали обычный шум главной улицы. Бритые головы, белые простыни вместо одежд развеваются на солнце, девушки в разноцветных тканях весело танцуют, машут прохожим.

Я приоткрыла окно.

– Харе Кришна Харе Кришна Кришна Кришна Харе Харе Харе Рама Харе Рама Рама Рама Харе Харе!

– Юра, кто это?

– Не знаю, вроде кришнаиты. Иногда выходят со своими барабанами, поют и танцуют.

На светофоре мы двинулись, машина стала набирать скорость, и пританцовывающая процессия осталась далеко позади. Я прикрыла окно и закурила «Кэптэн блэк».

Дома мама лежала в полной отключке, почему-то на моей несчастной тахте. Прислонив сумку с пледом к столу, я быстро выскочила из дома. Мы заехали за Наташкой и погнали на Петроградскую. У его дома зашли в небольшие торговые ряды, объединенные полупрозрачной арочной крышей. Купили пару упаковок пива «Тинькофф» и разной жратвы на закуску. Дома у Юры, как всегда, было много водки. Скоро мы перешли и на нее. Начался шабаш.

Втроем мы весело отплясывали под Prodigy, пока Наташка не ударилась обо что-то глазом. Она распсиховалась, что теперь родители увидят фингал и заподозрят ее в непристойном поведении. Я злилась, что своей истерикой она ломает весь кайф.

– Наташа, ну не переживай ты так, – успокаивал ее Юра, – давай холодное приложим что-нибудь. Есть еще мазь специальная…

Вроде это ее успокоило, она перестала верещать. Они засобирались в аптеку за этой самой специальной мазью, которая обязательно поможет. Я надеялась остаться дома. Вся эта ситуация здорово меня разозлила. Я хотела дать Наташке во второй глаз, но в итоге, шатаясь, пошла вместе с ними.

На улице до меня наконец дошло, к чему идет дело. «Пошли вы на хер», – сказала я и попыталась рвануть в сторону «Чкаловской», но внезапно поняла, что слишком пьяна. Лучи солнца мельтешили в витринах, народ вокруг теснился разноцветной массой, толкая меня к краю дороги. Во рту скопилась мерзкая горечь. Я уже была на пути к метро, когда кто-то подхватил меня под локоть и поволок во двор. Это был Юра.

– Ксюха, ну ты чего дуришь?

Я сидела на краю кровати и мелкими глотками уничтожала золотистое пиво. В телевизоре беззвучно мерцал «Однажды в Америке». Перед глазами у меня все расплывалось. Рядом под одеялом возились и хихикали. Я встала и пошла на кухню. Только там обнаружила, что совсем голая.

Кот вышел из соседней комнаты и с тихим мурлыканьем стал ластиться к моей ноге, покрытой мурашками.

Запрокинув голову, я оперлась затылком о стену и долго сидела, глядя в темный потолок, ощущая кожей прохладу ночного воздуха. Все было тихо.

В проеме нарисовался Юра в одних трусах.

– Ты чего здесь сидишь?

– Вы закончили?

– Что закончили?

– Не строй из себя идиота.

– Я и не собирался.

– Иди на хер.

Юра развернулся и пошел в комнату. На глазах у меня выступили слезы. Я зло смахнула их рукой и пошла в комнату его сына. Там на узкой кровати лежала Наташка.

– Ну чего? – спросила я ее.

– О чем ты?

– Потрахались? – уточнила я. Весь этот цирк начал меня утомлять.

– Ничего не было, он просто меня потрогал немного, и все.

– Ну-ну.

– А чего ты ушла?

Я села на прохладный паркет и начала читать ей стихотворение Маяковского. Он написал его на уход своего друга Есенина. В голове зияла дыра, я запуталась в строчках и хотела уйти, но Наташка остановила меня:

– Почитаешь еще?

Я дочитала ей странный винегрет из Маяковского, Есенина и Бродского, а потом встала и пошла в комнату к Юре. Он уже спал. Я легла на другую половину кровати подальше от него и сразу заснула.

Утром я проснулась от того, что он забрался на меня и пытался вставить член, а Наташка стояла в дверях и комментировала этот процесс. Он даже не накрылся одеялом.

Я попробовала оттолкнуть Юру, но он плотно прижал меня к кровати.

– Не хочу, – проскрипела я сквозь зубы.

– Ксень, ну подожди, сейчас, я быстро, – пыхтел Ю. Сейчас он был похож на большого пса с красной мордой.

Боль разливалась по всему телу. От нежного и совершенно сухого места, в которое он грубо вторгался под улюлюканья Наташки, боль путешествовала красной линией к сердцу и распускалась алым взрывом в голове.

Наконец Юра со стоном кончил и слез с меня.

– Ты что, не вынул в конце? – с ужасом спросила я.

– Я фигею просто с вас, – прокомментировала Наташка. Под глазом у нее синел фингал. Мазь не помогла.

Мы отвезли ее домой и поехали на Лиговку. Все тонуло в ремонтной пыли. Юра, как всегда, бодро суетился и ставил дверь в туалет. Зазвонил телефон. Это была Наташка.

Родители вернулись с дачи днем. Ее вранье о том, что она ударилась глазом об угол домашнего кухонного шкафчика, не вызвало подозрений. Дочь пожалели.

– Слушай, Ксения, ты-то сама где?

– На Лиговке.

– С Юрой, что ли?

Она могла и не спрашивать. С кем я еще могла быть.

– Знаешь, тебе надо с ним расстаться, все-таки он настоящий козел.

– Спасибо за совет.

Говорила с ней и смотрела в окно. Напротив стоял желтый пятиэтажный дом с проржавевшей жестяной крышей. Его тело расходилось большой черной трещиной. Она была похожа на змею, что упорно взбирается на коричневую крышу.

Голова раскалывалась.

Юра приобнял меня сзади и нежно поцеловал в шею. Вся моя злость на него снова куда-то утекла и превратилась в печаль, заполняющую зияющие вокруг меня пустоты.

Вечером он привез меня домой. По пути в машине я накачивалась пивом. Войдя домой, я села на кухне, открыла тетрадь. Писать было нечего. Просто сидела и смотрела, как цветет белая ночь – солнце не хочет закатываться и смотрит на меня через оконное стекло. Я сижу на нашей маленькой кухне, в нашем маленьком гетто, я одна и чертовски устала.

Мама лежит в интеллигентной отключке. Это всего лишь дополнение к картине, не более того.

Я встаю и с шумом выдвигаю ящик кухонного стола. Вытаскиваю оттуда нож с черной ручкой, большой и блестящий. Мы его никогда не используем в готовке, он просто лежит в кухонном ящике так, словно ждет каких-нибудь диковинных приключений.

Иду в ванную, включаю холодную воду и с силой режу по вене на левой руке. Раз. Еще раз.

«О маленькая девочка со взглядом волчицы, я тоже когда-то был самоубийцей» – слушать песню гораздо приятнее, чем делать по-настоящему. Тушь смывается слезами, ржавчина смывается кровью, но боль душевная, такая сука, не смывается ничем.

Красные струйки выползают из разреза. Подставляю запястье под струю холодной воды. Так и не добралась до главной вены. Слишком больно.

Иду на кухню. Тетрадь все еще открыта. Макаю правый палец в разрез и размашисто пишу красно-коричневым.

Выхожу из квартиры и иду на общий балкон. Обэжэшник, карикатурный мужик с тремя волосинами в пять рядов, говорил на уроке, что самоубийцы никогда не прыгнут с крыши, если им показать, что будет с их телом после этого. Да ну? Я хочу проверить.

Однажды из окна школы я видела женщину, упавшую с десятого этажа. Тело накрыли простыней. Сквозь ее тонкие нити быстро расползлось большое красное пятно в области головы.

В какой-то глупой и неуверенной сосредоточенности я пытаюсь перелезть через балконное ограждение и понимаю, что не могу. Нога застывает на полпути, словно не понимая, что от нее требуется. Но я не сдаюсь и решаю разыграть спектакль до конца, хотя бы для самой себя: поднимаюсь на три этажа выше и смотрю вниз, загипнотизированная кругами люков, врезанных в асфальт. Они существенно уменьшились.

Наконец сдаюсь и спускаюсь на свой этаж, прислоняюсь спиной к прохладным фиолетовым квадратикам плитки и сползаю на корточки. Закрыв лицо руками, рыдаю долго и безутешно, как ребенок, который заблудился в темном лесу.

Внезапно я оказываюсь в полной темноте. Она постепенно оживает чернильными пятнами и вибрирует, проявляя зеленые оттенки, – это широкие листья пальм шуршат на ветру. Из-за листьев выглядывает уже знакомая мне пушистая голова. Наверное, я совсем одурела от алкоголя, мне кажется, что в больших тигриных глазах стоят слезы, но сам он улыбается.

Я слышу голос, даже не слышу, а как будто знаю слова. Они приходят из глубины сознания: «Вся эта боль пройдет. Скоро у тебя все наладится. Ты еще многое увидишь и узнаешь, познакомишься с удивительными людьми. Твоя жизнь будет радостной. Не спеши на другую сторону. Будь здесь и сейчас. Верь и жди».

Я обнимаю большую пушистую голову, его шерсть ласкает мне кожу. Омываю эту пушистую бархатистость слезами. Внезапно все исчезает. И снова остается только пульсирующая тьма.

Открываю глаза, встаю и иду домой.

Лицо опухло, с левой руки все еще капает кровь – она всегда плохо сворачивалась. Нахожу в буфете бинт и кое-как заматываю запястье. Завтра новый день.

Я буду жить.

* * *

Отвези меня к дяде, прошу я Юру. И липовый дядя везет к дяде настоящему. Смешно три раза. Похоже, я серьезно надеюсь, что пустынные леса и чистая вода приозерского края излечат меня. От чего? От себя? Но в городе я задыхаюсь. Все еще саднит мое запястье, надрезанное на семнадцатый день рождения.

И вот два часа подряд мы летим на «мерсе» под стальным небом. С двух сторон в поклоне стоят северные леса. Когда-то они были отняты у финнов в кроваво-стыдной борьбе и до сих пор хранят обросшие мхом останки фундаментов и стен. Я задумчиво курю и вспоминаю – в детстве путешествие на электричке к дяде казалось вечностью. Тогда под дождем, заливающим окна вагона, сосны-березы сливались в тоскливое месиво. Казалось, конца и края не будет этой темной зелени, взбитой холодной водой…

Удивительно, но я помню, где дядин дом, хотя была последний раз у него в девять лет. Тогда мама послала меня с бабушкой в ссылку – «оздоровляться». Накануне я почти всю ночь не спала, сжимаясь на перекрученной простыне и глядя в окно. Спасал только кассетный плеер, подаренный мамой, и кассета с тупой русской попсой. Помню, как долго мы топали от станции пешком – три километра казались бесконечными. Я обливалась потом, неся оранжевый брезентовый рюкзак. Тело гудело и просило пощады.

И вот сейчас мне семнадцать. Я приезжаю на серебряном «мерсе» с двумя пакетами жрачки и подержанным CD-плеером, который купила с рук на свои сбережения.

В поселке участки рассыпаны по земле, украденной у лесов, как крупа, но дядин дом стоит совсем на отшибе. Он специально выбрал такой участок: подальше от людей.

Этот вспыльчивый человек, любитель «Битлз», по молодости кидал в свою сестру утюги. Жена с ним развелась – ушла с маленьким сыном на руках, а потом и вовсе умерла от рака. После размена сорокаметровой коммунальной комнаты на Васильевском он поехал в самую безлюдную часть Ленобласти и построил двухэтажный деревянный дом.

Мама каждый раз вздыхала с облегчением: как хорошо, что теперь он далеко. Хотя и подозревала, что моя бабушка любит его больше, чем ее.

Однажды, сидя в теплом коконе бабушкиных одеял, под тиканье оранжевых часов с римскими цифрами, я разбирала старые фото и нашла пачку нежных посланий бабушке от малолетнего Денисика, сына моего дяди. Но когда я его встретила, это уже был здоровенный лоб под два метра с пшеничными волосами до плеч. Он показывал свои институтские тетрадки, и бесконечные робототехнические формулы казались мне диковинной клинописью.

Дядя постоянно ссорился с Денисиком, даже после отъезда «на край света». Именно так воспринимался Приозерск коренными жителями Петербурга в пятом поколении. Но ироничная судьба все равно подарила ему «гадких» соседей. У них были внуки – мальчик и девочка моего возраста. Мы пересматривались издалека через забор. Я изо всех сил делала вид, что они мне неинтересны, но счет был неравен. Их было двое, я – одна. Они играли, пока я томно лежала под горячим солнцем среди жужжащей травы и мечтала вырваться из этого удушающего места. С другой стороны участок был подперт густым лесом. Гуляя там, я подцепила клеща, а мама в это время сидела на участке без панамки и получила солнечный удар. Пока ее рвало, я пряталась в доме. В голове гудело, во рту было кисло.

Как-то дядя завел со мной беседу о вреде волос на голове: «Пойми, это трубки, которые сосут грязь из атмосферы». Лекция затянулась. Недавно съеденная картошка рвалась из моего желудка на волю, но я сидела, не шевелясь, и слушала, слушала, слушала.

Для фотографии, которую мы сделали перед отъездом, дядя расправил мои распущенные волосы по плечам. Я смотрю с этой фотографии затравленным взглядом узника, который уже почти не верит в потенциальную возможность свободы. Мне душно и плохо у дяди, я погибаю.

Но в семнадцать лет я настолько доведена до ручки, что мне кажется неплохой идеей отправиться в его логово добровольно.

«Это мамин друг», – вру я, не краснея, когда он видит Юру. Но, похоже, дяде на такие тонкости наплевать.

У него дома чисто и нет лишних вещей. Бревна, из которых собран дом, ничем не зашиты, и тепло пахнет древесиной. Между бревнами торчит желтая пакля, которую я всегда немного расковыриваю ногтем, перед тем как заснуть.

На втором этаже большая комната с печной трубой посередине и высохшей морской звездой на полу. Она лежит там с моего детства, задубевшая и пыльная. В углу полосатый матрас, набитый соломой.

Целыми днями я валяюсь на матрасе – читаю «Братьев Карамазовых» и жру. Дядя ночью спит на первом этаже у неработающей печки. Днем он пьет пиво и смеется со знакомым на скамейке у дома. Его лицо краснеет, а в глазах пляшут чертики. Смущенно отвожу глаза.

На третий день дождь с утра до вечера жадно облизывает окна и заливает все вокруг. Кажется, что скоро все вокруг утонет.

Старый журнал про «Битлз», найденный в углу, изобилует странными иллюстрациями. В комнате на кровати крепко и безмятежно спит мужчина, а женщина испуганно жмется к стене. В окно лезет огромное чудище. Чарующий, сладкий кошмар – я долго всматриваюсь в эту картинку, смутно понимая, что это и есть наши отношения с Юрой. Он спокойно спит, и ничто-то его не терзает, пока ко мне в окно лезут мои страхи, незащищенность, одиночество и боль.

Наконец я достала акварель – рисовала свою руку неумело, прямо в тетради с клеточками. На запястье – бинт. Два листа в этой тетради навечно склеены моей кровью.

В конце концов, нет больше смысла делать вид, что я не жду каждую секунду, когда истошно закричит синяя коробочка со странным названием Nokia – тогда я услышу заветный голос и мое тупое, но добровольное заключение закончится. Я давно уже простила его за день рождения. Неделю не вижусь и не созваниваюсь с Наташкой.

Мы говорим, и я жадно впитываю его слова, как земля за окном впитывает дождь. Он говорит: «Возвращайся».

Я говорю настоящему дяде «пока». Закидываюсь жвачкой, вставляю в плеер диск DJ Alligator и сажусь в поезд. На жесткой скамейке из коричневых планок нужно отсидеть ровно два часа. Еду до Финляндского вокзала.

Когда подъезжаем к Питеру, серые бетонные ограды на фоне чуть более светлого, но такого же уныло-серого неба кричат: «Цой жив». У каждого свои идолы и святые. Цой – не мой.

Я сажусь в автобус, чувствуя себя счастливой в асфальтовых джунглях. Мой любимый повелевает дорожным покрытием. Его философия проста: природе не место в городе. Все, что можно, должно быть залито асфальтом и забетонировано. Он обитает где-то на иной, тайной для меня стороне жизни, где нет никаких метафизических сложностей, где старое здание всего лишь здание, а не набор живописных трещин, нежно шепчущих свои истории. Жизни, которой нет никакого дела до того, что прячется там, за небом, когда мы-то находимся здесь и твердо стоим на ногах, а также имеем неоспоримую возможность плотно питаться и заниматься любовью. Понятная, счастливая жизнь, где нет вопросов о том, хорошо или плохо, а только хочу я этого или не хочу.

И когда мы наконец вместе, пьем в баре, что совсем рядом с его домом, обсуждая лимоны в пиве, в моей голове слишком много всего: старые дома вокруг, его рука на моей ноге; присыпанное пылью питерское лето за дверью, из которого после буйной зеленой весны вымыли все краски; грустные песни Portishead с кассеты, которую я заслушала до дыр; квартира с высокими потолками, в которой он никогда не будет жить со мной; отсвет его улыбки, которую я, кажется, любила уже много жизней подряд; желтые лампы над нашими головами и белая пена в высоком стакане, что, исчезая, отсчитывает минуты до нашего расставания. Я тону в этом горько-сладком опьянении. Смогу ли я излечиться от этой хвори по имени Юра?

Глава 12. Измена

Снега под низко висящим желтым кругом становятся светло-голубыми. Деревья кладут на них синие мазки глубоких теней. Когда солнце прячется в плотную серую вату, все вокруг лишается жизни. Пейзаж поглощают коричневые, грязные оттенки.

Но моя семнадцатилетняя зима была разноцветной. Фиолетовая, бордовая, сине-зеленая. Юра мотался по делам. Как только снег стаивал, одуревшие от дешевой водки рабочие ссылались на разные строительные объекты.

После уроков любимый забирал меня с собой, и мы катались по его работе, обедали в разных рыгаловках. Они все были похожи одна на другую. Я читала «Котлован» Платонова и «Эдичку» Лимонова под завывания Ромы Зверя.

Мама вернулась в книжный на Литейном. В доме стало немного больше денег и книг.

В выходные ей удавалось компактно напиваться. В первый день она безостановочно пила и спала. Во второй – уменьшала дозу, вяло ползала по квартире, выгуливала собаку по четыре раза, шатаясь при этом как потерпевшая. На третий – постепенно приходила в себя. В такие дни я пряталась по углам и огрызалась оттуда на любые ее попытки войти со мной в близкий контакт.

Но в целом я просто старалась поменьше бывать дома. Все рабочие Юры знали меня в лицо. Я питалась чупа-чупсами, мармеладными мишками, пила пиво «Тинькофф» с лаймом, много курила и заполняла тетрадку мелким бисером букв. Но случалось и так, что Юра не звонил мне день или два. Просто пропадал. Я страдала, но сама его не дергала.

В один из таких дней позвонил Женя и пригласил к себе.

Я сразу же набрала Наташку, и она радостно отозвалась на мое предложение «затусить».

Женя приехал на том же белом «Опеле», который, кажется, стал еще более потрепанным. Привез мне розу, которая так и осталась лежать на заднем сиденье. В магазе взяли «Мартини» и апельсиновый сок – девочки же любят сладкое, – а потом ввалились на тесную кухоньку металлостроевской хрущевки.

Вдвоем мы усиленно окуривали Женю ванильным «Кэптэн блэком», пока он, покашливая, подливал в наши бокалы коварного вермута.

На стенах кухни цвели безвкусные ромашки, а в коридоре кто-то намалевал масляными красками камыши у бледной реки. Когда я выходила на ватных ногах в туалет, тыкалась в эти камыши, вспоминая, как в детстве мы пушили их коричнево-белую мякоть и смеялись, когда она распадалась на части. Скоро распадусь и я.

После трех коктейлей я посмотрела Жене в глаза:

– Знаешь, иногда мне, блин, кажется, что абсолютно все в нашей жизни запрограммировано. Поэтому мы совсем ничего не можем изменить.

Мысль эта пришла мне в голову, когда я утром тряслась в троллейбусе, под завязку набитом сонными людьми. Глядя на засаленный поручень, я очень ясно осознавала, что каждое мое действие: зевок, взмах руки, мысль, стрельнувшая в голове раненой птицей, – все это уже предопределено заранее и никакой моей личной волей не управляется. Эта идея развлекала меня целую неделю.

Наташка пьяно гоготнула:

– Не слушай ее, Женька, она, когда выпьет, часто несет всякую муру!

Мой философский настрой всегда портил подруге настроение.

– А я, когда выпью, люблю послушать муру, – подмигнул мне Женя.

Он старался быть милым: небольшого росточка, аккуратненький, ладный. Обычный симпатичный парень, хотя сейчас алкоголь смазал черты его лица и в нем появилось что-то кошачье.

Наташка гипнотизировала его взглядом. А я ощупывала стену, которая внезапно выросла между нами. Я сидела с одной стороны, а они где-то там, веселые и недосягаемые.

Незаметно Наташка притерлась к Жене и, пока я тонула в своем бокале – мне хотелось поскорее надраться, – красила ему губы помадой, приговаривая, что сейчас сделает из него красивую девочку. Он периодически проверял, останутся ли красные следы на ее намазанной тональником щеке.

– Наташка, ты тупая овца, – сказала я с кривой улыбкой, – и ни хрена ты не понимаешь. Мы все здесь куклы, марионетки, и ни за что не отвечаем. Любой твой пук уже заранее предусмотрен программой, и ты не вольна ничем управлять. Вообще ничем, понятно?

Мне казалось, что я наконец взяла в руки молоток и вполне увесисто ударила им по стене, выбивая из нее щербатые осколки.

– Жень, а, кстати, ты знаешь, что ее совсем не Кариной зовут?

Наташка, лукаво глядя на меня, легонько пинала покоцанную ножку стола. Она теперь сидела у него на коленях и обнимала рукой, в которой, как мне казалось, вместо дымящейся сигареты лежал теперь увесистый кирпич из моей воображаемой стены.

– Правда?

В первую нашу встречу, когда мы голые купались в озере, Женя вырезал названное ему имя «Карина» на дереве и сейчас, конечно, был удивлен. Еще один кирпич нашел свое местечко в нашей замечательной стене. Пофиг, говорила я себе, делая все более глубокие глотки.

– Да вообще-то она Ксения. Ксюша – юбочка из плюша! И это еще не все: ее отец, про которого она тебе заливала, на самом деле никакой ей не отец.

Я действительно рассказала Жене слишком много правды. Например, что Юра строит дороги. Женя тоже был связан со стройкой, поэтому даже просил устроить знакомство с моим «папашкой».

– А кто он ей?

Теперь Женя не улыбался, хотя и выглядел комично из-за своих ярко-красных губ. Наташка тряхнула пшеничными завитушками, вдохнула дым и запила его вермутом.

– Он ее любовник! Наша Ксюша любит старичков.

– Фу, какая гадость.

Женя поморщился и бросил на меня пристальный взгляд, из которого вместе с наивной надеждой на «тройничок» постепенно вымывался алкоголь.

Пока они обсуждали мои извращенные пристрастия, я, обтирая камыши рукавом, поплелась в комнату, где мы с ним один раз занимались сексом под «Шрека». Женя тогда подкладывал подушку, чтобы глубже втыкаться, и крутил по-всякому мое пьяное тело. Однако так и не смог его впечатлить.

У кровати лежал телефон, который сейчас неистово мигал экраном, – кто-то звонил дорогому Женечке. Пьяная интуиция подсказывала, что это та самая девушка, которая оставила в ванной противно розовый комплект: бритвенный станок, зубную щетку и полотенце. И правда, пропущенный вызов от Миланы.

Наташка с Женей, полуобнимаясь, ввалились в комнату.

– Смотри-ка, а тебе тут твоя девушка звонила!

Мне казалось, что в моей руке снова был молоток, но им я теперь хотела разбить не стену, а чьи-нибудь пустые головы.

– Отдай телефон, – спокойно сказал Женя, приближаясь ко мне.

Я глянула на Наташку и увидела в ее глазах бесовский отблеск, который каким-то непостижимым образом сразу сообщил моему пьяному мозгу, что она готова выкинуть какую-нибудь штуку над бедным Женей.

– Иди на фиг, давай лучше мы ей напишем эсэмэску, что ты тут дрочишь в одиночестве и очень скучаешь.

Наташка заржала. Ей эта тупая идея явно понравилась.

– Или лучше я ей сейчас позвоню!

Меня душил дебильный смех, пока я делала вид, что набираю сообщение.

– Я сказал, отдай, идиотка!

Его кошачьи черты втянулись, а губы, вытертые тыльной стороной ладони, приобрели естественный цвет. Он снова превратился в обычного, но уже не такого милого парня. Наташка тем временем повисла на нем, не давая двигаться ко мне, а он ее почему-то не сбрасывал.

«И это ведь тоже все заранее предрешено». – Эта мысль рассмешила меня еще больше, и неожиданно для самой себя я подбежала к окну и бросила его телефон в форточку.

– Сука.

Женя отлепил наконец от себя Наташку и выбежал за дверь.

Я посмотрела на нее. Дитя порока согнулось пополам от смеха, и ее кудряшки безмолвно тряслись, почти доставая до коричневого скрипучего паркета.

– Бля, уже дофига поздно, – сказала я.

Часы бесстыдно показывали полвторого ночи.

Женя вернулся и с бесстрастным лицом дал понять: он отвезет нас домой, или куда мы там пойдем, теперь ему пофиг, и насрать, что он выпил, но больше ни в каком виде он нас видеть не желает и вообще пошла ты на хер, Ксения, или как тебя там со своими отцами-любовниками, Наташкой и прочей херней.

Мы сели в машину. Без музыки и слов быстро доехали до нашего района. Улицы были почти пусты. Розу Женя выкинул мне вслед, и она, подвядшая, осталась лежать у обочины. Домой Наташке было нельзя. Она отпросилась до утра, и появление любимой, но пьяненькой дочери посреди ночи могло внести смуту в родительские ряды.

Поэтому мы какое-то время сочиняли, куда нам пристроить свои жалкие тельца. Решено было заявиться к горячему азеру-сапожнику. Он жил и починял обувь в подъезде дома неподалеку. Там у него был свой закуток.

Я могла бы поспать на диванчике, пока Наташка будет кувыркаться со своим «фетишем» – ее увлажняли темные, небритые мужики с суровыми взглядами из-под кустистых бровей.

Однако, войдя в тускло освещенную комнату и глянув на низкий диванчик в проплешинах и пятнах, я рассудила, что любимая моя мама, скорее всего, спит глубоким, пьяным сном. Поэтому мне надо лишь, как ниндзя, прокрасться в квартиру.

Я вышла за дверь в холодную тьму, кое-где подсвеченную оранжевым светом фонарей, и быстрым шагом начала пересекать квартал, стараясь не смотреть в темные углы. В нашем милом питерском гетто даже посреди дня можно было увидеть член, торчащий из кустов. Или выслушать вкрадчивого дрочилу, который искал безопасный подъезд, чтобы быстро удовлетворить свою похоть. Поэтому мне казалось, что ночь должна скрывать куда более диковинных чудовищ.

В детстве среди маминых симпатичных вырезок из художественных журналов попалась мне по-настоящему страшная картинка: в черном небе висит бледный серп, а под ним дьявол бежит в темно-зеленых лосинах, с ножом в руке, рогатый, ощеренный, и догоняет кого-то, конечно, догоняет.

Вспомнив эту картинку, я прибавила шаг, но уже у самого подъезда увидела его. Бородатый, в кожаном плаще почти до пят – такой вот Карабас-Барабас однажды прямо на улице избивал каким-то белым проводом тонкого мальчика лет шести, пока тот, захлебываясь слезами, молил: «Папочка, пожалуйста, не надо!» И сейчас он идет на меня, выходя из полутени в мутный отсвет фонаря, прицепившегося к дому.

Я замираю и перебираю в уме различные способы избежать знакомства, но тут к нему выходит развязная блондинка лет пятидесяти. Она часто шастает на улицу в пушистых тапках и китайском шелковом халате, под которым болтается свободная от любых условностей грудь.

Ее широкие красные губы растянуты усмешкой, в руках – литровая бутылка водки, и идет она так, словно на каждом шаге ломает невидимый каблук. Из-под полураспахнутого халата выглядывает почти прозрачная комбинация, хотя на улице воздух звенит льдинками и пар вьется вокруг наших лиц.

Она обнимает Карабаса, пока я с грохочущим где-то в горле сердцем быстро взбегаю по бетонной лестнице, звеня ключами. В этот момент что-то громко бряцает – это бутылка водки разлетелась об заледенелый асфальт. Пока спиртовая лужа лениво растекается между брызгов стекла, блондинка разевает свой необъятный рот и двор накрывает тягучее контральто:

– Блят-ть, Валера, ну какого хе-е-ера?!

«Кто бы ни писал сценарии к моей жизни, он не слишком талантлив», – думаю я, когда, поднявшись наконец на свой благословенный этаж, осторожно поворачиваю ключ в замке. В коридоре горит свет, растрепанная мать пытается сфокусировать опухшие глаза:

– О! Явилось, чучело мое! Сколько времени, а?

– Одиннадцать часов, – устало отвечаю я и иду спать. Ночью мне снится тигр. А утром будит звонок Юры. Он предлагает встретиться.

– Скучаю по тебе, милая.

Вечером мы подъехали к его дому. Он загнал машину в гараж под окнами. Я дожидалась его за углом, топча подтаявший снег. Фонари заливали улицу багровым светом, и кучи снега лежали у обочин, словно поверженные воины. Мы пошли в небольшую кафешку. Там забились в угол, и Юра заказал водки.

Я задумчиво крутила в руках стопку. Выпить первую, словно прыгнуть в холодную воду. Обычно я плыла уже после пятидесяти граммов. Сто – навевали вселенскую тоску и одновременно с тем разжигали адский огонь между ног. Сто пятьдесят выносили мозг. Сознание выключалось. Что-то происходило, но не со мной, а лишь с моей пустой оболочкой.

Опрокинув наконец в себя стопку, я стала рассматривать сквозь нее небольшой зальчик. Тусклый свет, стулья с изогнутыми спинками, люди, тихо бубнящие что-то друг другу.

– Прогуляемся?

Голос Юры выдернул меня из созерцания. Ага. Хорошо. Все мое внимание сосредоточилось на том, чтобы аккуратно подняться со стула. Всунуть руки в пуховик, который он мне подал, и выйти из теплого помещения на свежий воздух. Метро совсем рядом, но мы идем мимо. Заходим в какой-то подъезд. Запах старой штукатурки, черно-белые ступени. Мы идем на самый верх. Вокруг наших ног сгущается старый мусор и чьи-то воспоминания. Они плавают вокруг темными рыбами.

Останавливаемся, и он прижимает меня к стене. На пол сыплются куски зеленой штукатурки. Горячий поцелуй размывает убогую обстановку. Его руки пытаются справиться с длинной теплой юбкой цвета хаки. Посередине идет молния, но ее заело. Я расстегиваю его штаны. Мы неловко барахтаемся, пытаясь совершить понятное и простое действие. Ничего не получается. Юра сдается.

Ему нужно домой. Меня он выпроваживает в метро. И я еду. Пьяная, капец.

В тепле мои мысли расползаются, словно черви, и текут непрерывным потоком, вторя метропоезду.

Не поеду домой, обманула тебя, милый Юра. Да и где мой дом? Что я в этом так называемом доме не видела – пьяную в зюзю мать? А если трезвая, то еще хуже. Интеллигентный ребенок-пьянь явился в засраный дворец и наблевал на линолеум столетней давности. Фу, как стыдно.

Меня мутит от нашего долбанутого района, где нет никого, кому были бы известны настоящие поэты. Где тебя ловят во дворе и предъявляют, что твой большой палец слишком сильно отстоит от других пальцев. Это ненормально. Ты урод. И будешь теперь вечным изгоем: ни покоя тебе не будет, ни радости. Мы найдем в тебе любой изъян и водрузим на большую подставку, чтобы все любовались. Белая ты наша ворона.

Боже, благослови детей и зверей. Даром что иногда и дети как звери – храни их тоже и дай мне свободы от тупости человеческих сердец. Иногда они так заросли крапивой, что и не подберешься.

Так трясет в этом поезде – душу вытряхивает и стучит по мозгам. Хоть бы кто к себе прижал и отвез подальше, приласкал, сказал: «Маленькая ты моя девочка, я буду любить тебя, заботиться о тебе, ласкать тебя нежно». А я бы его тоже нежно-нежно везде трогала, и целовала, и шептала бы: «Спасибо, милый ты мой, любимый, я твоя навсегда». Голова моя на каком-то чужом мужике – он не сопротивляется, но и увозить меня не хочет никуда.

На выход, тряпка, твоя остановка. Соберись и не шатайся. Свежий воздух пьянит еще больше.

Руку поднимаю, смотрю бодренько в багровую ночь. «Нива» подъехала. Приветики. Мужик за рулем и девчонка рядом. Я сяду назад, да. Покататься? А поехали. Пьянка – зло, однозначно.

В руках банка джина. Я уже не чувствую вкуса, просто лакаю его, как собака. Как умирающий в пустыне пьет из плошки, поднесенной добрым самаритянином.

За окном пролетают какие-то пустоши. Куда мы едем, а? Мне чего-то плохо, ребята. Давайте домой. Я скажу адрес.

Подождите. Папапапарам, пампарарам – смешной мужик с большими губами по радио надрывается, я помню клип, где он кривляется, усатый.

Ты мне сейчас что, суешь член в рот? Или показалось? Я не хочу. Не надо.

Я буду спать.

Да не сплю, не сплю. Отвезите на Пятилеток, да. На перекресток. Семи-и дорог. Нет, это шутка. Обычный перекресток.

Да-да, здесь. Наверное. Улица раскрашена темно-желтым, отблесками фонарей, и ни одной машины, главное, – видимо, дохера поздно. Глаза разъезжаются, надо дойти. Это трудно, но необходимо. Не хочу я в «Ниву» обратно. Пускай сами катаются и друг другу суют разное.

Это я, Олег. Ты удивлен? Не знаю, я че-то пьяная в дым.

Ты суешь меня в ванну, шторки нет, и все льется на пол. Я болтаюсь в воде куском мяса, ты меня моешь, что ли? Я грязная? Отмой, это норм.

Сквозь дымку я вижу, что ты вроде как рад. Чистой быть так приятно.

Кожа у меня нежная, светится в отблесках телика на мятых простынях. А у тебя огромный член, ты сажаешь меня на него – это как благословение, хотя все тело будто залито анестезией. И я прыгаю, кручусь, царапаюсь, как бешеная кошка в трансе. Вижу только кусочки наших долбящихся тел.

Мы долго изнуряем друг друга, а потом в изнеможении падаем и засыпаем в обнимку.

– Это было хорошо, – говорит парень моей подруги утром.

– Мне нужно скорее домой, – отвечаю я.

Олег заводит раздолбанные «Жигули». Они недовольно урчат и дышат паром из-под капота. Но все-таки заводятся. Мы продираемся сквозь коричневую снежную кашу. Ею завалены все дороги – не успели расчистить. Машина сдыхает прямо под Наташкиными окнами. Ехать дальше категорически отказывается. Я выхожу и быстрым шагом иду во двор. Холодные пальцы больно щиплют щеки. Почти бегу, чтобы скорее оказаться дома. Если Юра позвонит, я должна сама подойти к телефону.

Семь утра. Звонит мобильник. Он хочет поехать на дачу. Будет у меня к девяти. Вздыхаю с облегчением.

После вчерашней попойки он проспал все утро.

Быстро умываюсь. Из зеркала на меня глядит зеленоглазое чудо. Губы красные, веки припухшие, щеки бледные. Уставшее, но вполне довольное собой.

Мама первый день на работе. В холодильнике вареная колбаса – место среза уже начало заветриваться и краснеть, кусочек сыра без дырок, маргарин «Рама» в пластиковой миске. В пенале нахожу подсохший батон. Там же нашлась пачка сухариков «Три корочки» с томатом и зеленью. Режу батон, мажу маргарином, кладу сыр и колбасу и запихиваю в себя вместе с сухариками. Запиваю растворимым кофе «Нескафе» из большой кружки. Главное, положить побольше сахара. Тогда вполне.

После нехитрого завтрака не знаю, чем себя занять. Поэтому тупо сижу, опершись о белый стол в серых разводах. Узор такой. Чтобы купить этот убогий кухонный гарнитур, маме нужно было стоять в бесконечной очереди. Или дать на лапу. Или иметь знакомых, которые помогут бесплатно. У мамы были знакомые. Так она купила не только кухню – стол, тумбу, пенал, три такие же страшненькие табуретки, неказистые, как все остальное. Но еще приобрела телевизор, плиту, холодильник. Послушать маму, так Советский Союз хоть и был раем, но купить что-либо было весьма проблематично. Более того, она не хотела вступать в комсомол и ходить строем, лизать чужие жопы для продвижения по карьерной лестнице. Ее друга, переводчика с испанского, однажды посадили за тунеядство. Зато были очень дешевые билеты на самолет куда угодно. И вообще все было очень дешево. Стоило буквально копейки. Не то что сейчас.

У нас не было своей дачи. Когда я была маленькая, либо прыгали по друзьям, либо снимали. Последний раз отдыхали вместе в домике при детском лагере, когда мне было четырнадцать лет. Я тогда читала «Пролетая над гнездом кукушки» и стеснялась, что приехала с мамой, а не с другими детьми.

Пока я думала об этом, под окном раздался гудок. Я выглянула. Это был он. Любимый. Серебряный.

Надев свой уродский пуховик, ну а что, другого нет, я выскочила из дома. Юра сразу рванул с места. Даже зимой он не забывал про свою двухэтажную дачу.

А я просто хочу быть рядом.

Как только мы выезжаем из города, снега за окном становятся ослепительно-белыми. Солнце желтыми лучами пересчитывает сугробы.

Кажется, что в доме холоднее, чем на улице. В дровах у печки валялась свернутая ежедневная прокладка. Почему-то эта незначительная деталь намертво в меня вгрызлась. Я стала представлять его жену, которая кидает эту самую прокладку у печки. Но ее образ упорно не желал вырисовываться: я видела ее только совсем молодой на фото вместе с Юрой и жалкие кусочки во время нападения. Вроде бы короткие кудрявые волосы. Но какого цвета? Вроде бы очки. Но какой формы? Пухлые щеки, искаженный ненавистью рот – рваная рана ревности. Желтые полоски, черные полоски, белые полоски.

Я лежу на заднем сиденье, раскинув ноги. Внезапно Юра меняется в лице.

– Что там? – спрашиваю.

– У тебя все красное тут, все растерто.

Смотрю между ног – красные полосы идут от внутренней стороны бедра к лобку. И он тоже весь покрасневший, вспухший.

– Я почти ничего не помню, что было вчера после того, как ты отправил меня домой. Но, кажется, меня изнасиловали.

– Боже, боже, – только и шепчет Юра. Он больше ничего не говорит. Не спрашивает.

А потом с тихим стоном залезает на меня. Внутри все разболтано, разворочено чужим, большим, горячим. Он чувствует это. Я тоже чувствую это. Юра почти плачет, но все-таки ему удается кончить, и какое-то время мы просто лежим обнявшись, не шевелясь. Обнимаю его и нежно глажу по голове.

За окном блестит яркая, нетронутая белизна. Снега цвета бесконечного одиночества.

Радио поет: «Все в порядке, все нормально, я беру тебя с собой, я беру тебя с собой в темный омут с головой».

Пытаюсь подпевать, но слова тонут в странном шерстяном комке. Он поселился в моем горле. Почти не дает вдохнуть.

Глава 13. Конец жизни

Я сижу на асфальте и рисую мелками. Вернее, пишу: «Юра, я люблю тебя», прячась в тени от «мерса». Рядом стоит еще один «мерс» темного цвета. S-класс покруче, чем наша «цешка». Усатый владелец не открывает окна – наслаждается кондером. Майский день непривычно жарок. Юра ушел по каким-то делам. Я даже не знаю, где мы. Где-то на одной из линий Васьки. На этом острове я родилась и прожила целый год. Может, поэтому мне так нравятся эти тесные улочки, стиснутые домами. Стены в лепнине и маленькой плитке, осыпающиеся кирпичной крошкой.

Прошлой ночью мне приснился крокодил, выглядывающий из-за угла комнаты, и кровь на полу. Кого-то этот крокодил сожрал.

На моем сиденье лежит зеленый том – «Бесы» Достоевского. Когда Юра надолго уходит, я читаю книгу, посасывая чупик или жуя сухарики «Емеля» с холодцом. В сумке валяются обрывки от пачек жвачки, пачка «Вирджинии», кассеты Portishead и Дельфина – в машине у Юры все еще кассетный магнитофон, а также любимая тетрадка. Периодически я хватаю ее испачканными мелом руками, достаю синюю ручку – она плюется чернилами – и записываю свои мысли о любви, жизни и вообще.

Неподалеку от того места, где я сижу, в углублении асфальта – большая черная лужа. По ее поверхности бензиновой пленкой расползается сине-оранжевый дракон.

Мне уже хочется в туалет по-маленькому. Я оглядываюсь по сторонам. Один раз он оставил меня в машине у небольшого сквера и ушел. Надолго. Я спокойно читала книгу. Но было холодно. И через час я почувствовала, что скоро мой мочевой пузырь разорвется. Я вышла из машины, закрыла ее. Положила брелок в карман и побежала на улицу. К счастью, неподалеку оказался магазин и офис маминой работы. Меня там узнали и спокойно пустили в туалет.

Но сейчас легкой походкой, в рубашке с коротким рукавом, ко мне возвращается он. Золотистая оправа очков ловит солнечные зайчики. Он подходит и смотрит на мои художества. На мои пальцы в розовой и белой пыли. Читает. Притягивает меня к себе.

Я стряхиваю мел с пальцев и обнимаю его, глажу по спине.

Мы едем в кафе «Камелот». Неподалеку я делала аборт. Неприметная клиника пряталась в одном из арочных подъездов. Я даже не могу разглядеть, в какую дверь тогда заходила.

Мы заходим в кафе. Оно вполне оправдывает свое название. Все залито коричневыми тонами, в нишах спрятался декоративный кирпич. Много темного дерева, отполированного до блеска. В стены вделаны фальш-перила. Мы забиваемся в угол, и Юра заказывает солянку. Мне кажется, что я хочу есть, но когда приносят густое варево в глиняном горшке, с трудом впихиваю в себя ложку.

– В чем дело, почему не ешь? – Лицо у Юры строгое. Он не любит, когда что-то расходуется просто так. – Вкусно, давай не отставай.

Он быстро ест, и я тоже старательно пихаю в себя еду. В желудке что-то переворачивается так, словно я выпила больше водки, чем организм способен принять. Мне удалось доесть почти до конца, когда Юра просит счет. С облегчением выдохнув, я откладываю ложку.

На улице, пропахшей солнечной пылью, меня неожиданно, без всякого предупреждения, выворачивает прямо на асфальт. Капельки рвоты летят на бежевые босоножки из мягкого кожзама. Из глаз льются слезы. От стыда я боюсь даже взглянуть в сторону Юры. Он дает мне платок с голубыми линиями, я вытираю глаза и рот. Мы садимся в машину. Во рту у меня привкус копченой колбасы из солянки, и я боюсь, что меня вырвет снова.

Юра сидит рядом. Лицо у него окаменевшее. На лбу три глубокие морщины. Раньше я их не замечала.

– С тобой все в порядке? – наконец спрашиваю я у него. Не сказав ни слова, он выходит из машины. Я смотрю сквозь лобовое стекло – улица залита солнцем, и люди неспешно передвигаются в коротких платьях, легких рубашках и брюках. Симпатичная девушка с длинными распущенными волосами ведет за руки двух малышей. Маленькие ананасики умильно переставляют ножки и тянут пальчики вперед, что-то показывая маме. Я снова прикладываю платок к глазам, стараясь выбрать сухое место. Во рту собралась нестерпимая горечь.

Дверь открывается и закрывается с глухим звуком. Юра подает мне стеклянную бутылку. Это боржоми – настоящее спасение. Я с благодарностью принимаю ее из его рук и пью маленькими глотками горьковато-солоноватую жидкость.

– Ты знаешь… – начинает Юра, и я внутренне сжимаюсь, ожидая услышать: «Больше не хочу тебя видеть». Но он говорит о другом. – Когда я был совсем молодым, ну, может, постарше тебя, у меня была девушка. Симпатичная. Я ей очень нравился, можно сказать, она бегала за мной. Всегда она приходила ко мне домой. Мама ее всегда пыталась накормить, ей она казалась слишком худой. Мне она тоже очень нравилась. Один раз мы с ней пошли на танцы…

Он улыбнулся чему-то из своих воспоминаний. И эта улыбка о чем-то далеком, из его недостижимой молодости, больно меня кольнула. Я почти не слышала, что он говорит. Только смотрела на его лицо: в профиль он напоминал мне римского императора. Умудренного опытом, решительного, властного.

– …ее тогда вырвало на моих глазах, – донеслось до меня, и я стала слушать внимательнее. – Почти как тебя сейчас. И у меня как что-то щелкнуло. Я просто больше не мог ее видеть. Представляешь? Стал избегать. Такое отвращение сильное возникло…

У меня внутри все съеживается, как целлулоидная пленка, когда ее кидаешь в костер. И жарко, мутно становится. Хочется вжаться в сиденье и слиться с ним, перестать выпирать всем своим несносным телом.

– Но с тобой не так. Странно, я все равно понимаю, что люблю тебя. Милая…

И смотрит на меня. И вытирает мои глаза. А я отворачиваюсь, открываю дверь и снова шумно блюю на асфальт.

Дома опять две полоски, как кусочки двойной сплошной. Ее нельзя пересечь. Две параллельные линии – они никогда не пересекутся в пространстве, даже если будут бежать рядом друг с другом целую вечность. Я беременна второй раз.

Думаю о квартире на Лиговке. Иногда по пьяни Юра говорил, что это наш будущий дом. Он даже позвонил как-то моей маме, пьяный в дым, и орал в трубку, что купил квартиру для меня, что любит меня, а не вот это вот все. Что он для меня все сделает.

А мама ему спокойно ответила, что он, может, и хороший мужик, но как-то совсем не орел… Внешне она давно смирилась с нашей связью. Да и могла ли она что-то сделать со мной, если уж со своей жизнью не могла разобраться?

В квартире на Лиговке он уже все, что не было разбито, разбил и перетер в труху. Когда мы заходили в нее, серая пыль времени плотной тучей облепляла нас, потных, пьяных, влюбленных. В перерывах между актами любви на древнейшей, продавленной, чихающей пружинами тахте Юра перестраивал и перекраивал квадратные метры небольшой квартирки.

Нежно гладя, брил меня в ванной, обшитой гипроком. При этом он был похож на мальчика, который держит в руках особенно дорогую ему модельку. Эти непрочные стены он ставил вместе с Сергеем. Бранил за то, что слишком сильно спускаю воду в туалете – он только-только поставил новый унитаз и залепил пол со стенами блестящей глянцевой плиткой. Матерясь, ставил коричневые двери со стеклянными вырезами. Вызывал знакомого сантехника. Тот лукаво лыбился в рыжие усы и интересовался, не лопнет ли на мне моя слишком короткая мини-юбка.

Разливал водку в пластиковые стаканы и снимал хоум-порно на старенькую видеокамеру. Пошло шутил, а я смеялась над каждой идиотской шуткой и скабрезно шутила в ответ, иногда матерясь, как сапожник.

Я думаю об этой квартире. О том, как однажды он вернулся из строительного магазина и, увидев меня сидящей на зеленой, облупленной батарее у окна, спросил:

– Ты что, ужин греешь?

И, конечно, мы занялись любовью. Может быть, он не вынул или вынул слишком поздно. Мы никак иначе не предохранялись. Один раз в клинике ему ошибочно диагностировали сифилис, и пока я проверялась (несколько кошмарных дней – я умру молодой), мы пытались использовать презервативы. Их мне щедро выдали в молодежной консультации. Серебряные квадратики. Если нажмешь кончиками пальцев, то под гладкой фольгой ощутишь латексный круг.

Ничего не получалось.

И вот опять две полоски. Безрассудные. Но глупо убеждать себя, что я не ждала этого.

У нас есть квартира. Может быть, что-то и получится…

И в один из дней, это конец мая, мы летим вместе по чистому, свежему городу с прозрачным воздухом, вкусно наполненному зелеными ароматами. Неподалеку от Кировского завода рабочие лениво ковырялись с асфальтом у трамвайных рельс.

Юра бегал вокруг них и подгонял как мог. Но все равно они закончили поздно.

Голубой купол неба днем был выложен белыми перьями, а темные тучи шли низом: медленно, вдумчиво, важно. Но потом ночь резко опустила темно-синюю ткань, словно кулису, и я уже не читала, а просто слушала радио «Максимум», где гоняли Земфиру и Gorrilaz. И курила одну за одной, выпуская дым в приоткрытое окно.

Он подбежал к машине и бросил:

– Милая, мы поедем на Лиговку. Переночуем там.

Эта простая фраза искупала все. Я могла просто сидеть и ждать, глядя в темноту, прижимаясь щекой к прохладному стеклу. Долго-долго. Просто нужно было знать: ночью мы будем рядом. На жесткой узкой тахте прижмемся друг к другу. Его шрам на животе ляжет вдоль моего позвоночника, и мне приснится маленький мальчик со светлыми кудряшками. На нем красные трусики. Он смеется и стреляет из грубо вырезанного деревянного лука.

Когда мы выпьем достаточно и он положит руку мне на ногу, я скажу:

– Юра, я опять беременна. Вот поэтому меня и вырвало.

А он скажет:

– Давай посмотрим, что будет дальше. Я подумаю об этом.

И нежно поцелует в шею. Ночь только наша. А утро…

Утро начинается со страшного грохота. На часах пять утра. Испуганно оглядываюсь. Юра уже на ногах.

– Что там такое?

Это стук в дверь. Не стук, а объявление войны.

– Открой, я знаю, что ты там! – орет его жена на весь дом.

Я спешно одеваюсь. Кажется, она сейчас выломает дверь и ворвется в квартиру, словно бешеный тигр в клетку, в которой ждет кусок свежего мяса.

Юра ведет переговоры:

– Послушай, успокойся.

– Я не успокоюсь, я знаю, что ты там не один! Открывай и разберемся!

– Слушай, нам с тобой надо на работу. Ну не устраивай сцен. Это просто некрасиво.

Она что-то орет, но уже тише. Юра – заклинатель бешеных женщин.

– Послушай, сделаем так. Ты сейчас спустишься вниз и будешь ждать меня во дворе. Я выйду, и мы поговорим. Хорошо? Другого варианта нет.

И она уходит.

Юра смотрит на меня:

– Вот ключи. Я сейчас выйду к ней и уведу подальше. А ты закроешь дверь и поедешь домой. Вот, держи пятьдесят рублей на дорогу.

Я киваю. Он выходит, и я не своими пальцами тут же щелкаю замком. Сердце подрагивает. Что-то противно тянет в животе, словно там невидимая струна натянута до предела и вот-вот порвется.

Подхожу к окну и смотрю вниз. Юра обнимает ее за талию и ведет прочь от дома. Кажется, что они двигаются сквозь толщу воды, так странно медленно идут. Но это просто она упирается ногами в разбитый асфальт. И пытается отодрать его руки от себя. Но Юра держит крепко и ведет ее вперед.

И тут она делает простой жест. Ничего этакого, но по моему телу пробегает дрожь. Его жена, законная обладательница своего мужа, которую я так долго пыталась вычеркнуть из уравнения, оборачивается и кидает на меня всего лишь один взгляд.

Я не сразу смогла подобрать слова, чтобы объяснить хотя бы самой себе, какой это был взгляд. Абсолютно черный. Взгляд-стрела, разит насмерть. В тот самый момент я была абсолютно уверена: если бы глазами можно было убить, то они должны смотреть именно так. И в то же время за всей этой ненавистью скрывалась глубокая боль.

Но вот это мгновение закончилось. Словно кто-то отщелкнул кадр – она отвернулась. Юра крепко держал ее и вел, пока они не скрылись за углом. За безразличным желтым углом, который за добрую сотню лет видел самые разнообразные сцены из жизни.

Я быстро выбежала из квартиры, закрыла ее ключом, хотя рука дрожала, – два поворота, положила его в карман джинсов к помятой пятидесятирублевой бумажке, надела сумку на плечо, а потом, словно вор, тихо и быстро спустилась по пыльной лестнице. Мне все время казалось, что, как только открою дверь подъезда, его жена с размаху ударит меня по лицу, и только усилием воли я заставляла себя не поднимать руки для защиты. Конечно, на улице давно никого не было. Я быстро побежала по Лиговскому проспекту в сторону метро и смогла отдышаться только у салона «Красота – страшная сила».

* * *

Солнце пронизывало пыльный салон дребезжащего трамвая и для наблюдателя со стороны превращало фигуры сидящих в черные картонные силуэты. Моя рука лежала на блестящей ручке сиденья, которое стояло впереди. Окно было испещрено царапинами, что иногда складывались в буквы и слова. Кто-то специально тер стекло умеренно острым предметом – наскальное искусство. Нестерпимо хотелось пить. Пахло невидимыми кострами и застарелой пылью. Светофоры вспыхивали красным. Трамвай лениво полз вверх по виадуку.

Срок был небольшой. Юра приехал ко мне и зачем-то отвез на Староневский. Там мы припарковались на небольшой улочке и какое-то время просто сидели молча. Я отдала ему ключи.

– Ксень, ну не могу я ничего. Ты сама видела. Сложно все.

Он говорил еще что-то. Но даже и без слов было ясно.

– Значит, ребенок…

Я не смогла договорить. Слезы сами брызнули из глаз.

– Ну-ну, не плачь.

Он притянул меня к себе, и я уткнулась лицом в его теплое плечо. Мы тихо выехали с улочки и поехали в сторону Лиговки. Снова зашли в квартиру. Меня знобило. Юра уложил меня на тахту. Раздел. Странный жар расползся по телу, голова болела.

– Ты такая горячая внутри, как же приятно, – говорит он, медленно двигаясь во мне.

– В одну из наших ссор я познакомился с одной девчонкой. Зиной, – говорит он, лежа рядом и обнимая меня левой рукой, когда все кончилось. «Какое идиотское имя», – думаю я.

– И что дальше?

– Заехал с ней за гаражи на «Приморской» и трахнул на заднем сиденье. У нее там все было так узко, что я почти сразу кончил.

Зачем ты мне это рассказываешь? Я сажусь и начинаю одеваться.

– Юра, у меня температура, и мне плохо. А ты мне рассказываешь про какую-то Зину? Отвези меня нахрен домой.

Мы спускаемся к машине, и он везет меня домой. Мне становится еще хуже. Я не смотрю на него. Дома ем малиновое варенье и читаю «Льва, колдунью и платяной шкаф».

А через несколько дней занимаю у Ани денег и еду на другой конец города. Выхожу из метро и сажусь на трамвай. Он лениво ползет вверх по виадуку, а я, кажется, сползаю вниз.

Молодой врач смотрит на меня. Мой возраст. Мое здоровье. Уговаривает. Но это бессмысленно. Я уже все решила. Вздыхает. Ему жалко меня, маленькую дуру.

Потом ведут в комнату. Белая плитка на стенах, гинекологическое кресло в центре – классика жанра. Срок небольшой. Поэтому наркоз делают местный. В прошлый раз мне что-то вкололи в вену, и меня почти сразу завертело в сладком водовороте стыдного кайфа, унесло в темное небытие. Легкий шаг из бытия на другую сторону. Прерванная линия жизни. Проснулась я через час и ушла домой.

Но в этот раз я должна видеть, что происходит. Наркоз не действует или действует слишком слабо. Я ощущаю, как в меня лезут холодные стальные щипцы и скребут там внутри. Это по-настоящему больно, и я начинаю стонать. Женщина с заостренным лицом и колючими карими глазами прикрикивает на меня:

– Терпи, немного осталось! Нечего тут хныкать!

Что-то тянет-тянет, наматывает словно жилы мои и вытягивает наконец, вытаскивает страшные свои клешни и приказывает слезать.

Я одеваюсь и ухожу, кровоточа, как животное на бойне. Иду в аптеку и покупаю препараты, которые мне выписали. Еду в метро и читаю журнал Film. Это номер о хоррорах: гвозди в башке, осьминог в…, бензопила с застрявшими кусками мяса в зубцах.

Мне не по себе, но я не могу оторваться от текстов, от белых букв, ползущих по черному фону.

Около дома покупаю сушеного кальмара в пачке – вонючая, тягучая хрень – и сосу его долго-долго, все еще истекая кровью, не зная, как теперь обозначить себя в пространстве.

Я пытаюсь поставить точку. «Я не знаю вас больше», – поет Земфира.

Какая красота.

Мама дома. Я рассказываю ей все. В этот раз я не хочу быть одна.

– Бедная моя девочка, – говорит она и гладит меня по голове. Я вспоминаю, что она делала так раньше.

– Мамочка…

Больше я ничего не могу выговорить. Обнимаю ее узкие плечи и рыдаю долго, безутешно, словно маленький ребенок над поломанной любимой игрушкой.

Дневник Марии

«Зима 2000-го

Я рылась в столе, искала свои старые фото и нашла детский дневник Ксени. Старая, распухшая тетрадь в серой обложке. Как-то она выжила. Остальные мы вместе сжигали. Дочь просила. Сначала я не хотела его открывать, но потом любопытство пересилило.

Открыла и стала читать. Судя по датам, ей было девять, когда она его вела. Прикладываю сюда несколько страниц.

«Дорогой дневник, хочу кое-что рассказать. Мама говорила, что надо писать так. Обращаться к тебе, как к другу. Я надеюсь, это поможет. И как друг, ты будешь молчать. Никому не расскажешь мою историю. Она случилась два года назад.

Когда мы ехали на дачу, я сидела на заднем сиденье. Солнце пряталось между высоких деревьев. Я закрывала глаза. Рыжие вспышки под веками. Витя открывал окно. Оттуда пахло свежими листьями. Это было как день рождения.

Дома я долго ждала, когда мы поедем. И вот теперь едем. Тетя Лада ведет бежевый «жигуль». Рядом с ней сидит ее подруга Женя. У нее короткая стрижка.

Она всегда носит мужские рубашки. Один раз мы с Витей видели ее грудь. Она нас по очереди крутила по комнате. Рубашка распахнулась. И мы увидели два небольших холмика.

Тетя Женя странная. Весной я шла из школы вся в розовом. У меня были розовые колготки. Розовая юбка. И даже розовая курточка. Навстречу шли тетя Лада и тетя Женя. «Эх, вся розовая, прямо как моя жизнь», – сказала она мне. А тетя Лада шикнула на нее. Я ничего не поняла. Они обе странные.

Тетя Лада еще любит клубнику есть лицом, а не ртом. Она ее мажет на лицо. И ходит так. Видок тот еще.

Мы ехали на дачу к Вите, и я очень радовалась. Хотя Витя иногда странно себя вел в городе. Один раз он сказал: «Ты должна раздеться». Включил что-то странное по телику. Я не поняла, что это было. Какое-то странное месиво. Розовое. Но еще были стоны. Я не поняла, но мне стало страшно. Я убежала.

Иногда мы играли в игрушки, и он клал одну игрушку на другую и кричал: «Давай трахаться!» Мне казалось, это нехорошее слово.

Но это было редко. Обычно мы хорошо играли. У него были лучшие игрушки.

Он был моим другом.

А теперь не знаю.

Мы не общаемся. По вечерам я иногда плачу. А еще молюсь. Я виновата в том, что произошло. Я плохая.

Бывает грязь на коже. Татушки из жвачек сначала красивые, а потом – как грязные пятна. Мне кажется, внутри так тоже может быть. Грязь на сердце, например. Чувствую это.

Но когда мы ехали в машине, было хорошо. Я люблю ездить. Иногда перед сном я представляю себе дорогу.

Солнце плясало рыжими пятнами. Витя болтал с мамой. Он старше меня на два года.

Потом мы приехали. Дом у них из белых кирпичей. Они все пористые. Прикольные на ощупь. Само место мне не очень нравится. Поселок небольшой. Какой-то голый.

Тетя Лада говорит, что здесь много снарядов с войны. В лесах находят.

Вечером Витя пугает меня призраками. Говорит так: «Я нажму кнопочку в стене, и призрак появится». На улице синие сумерки. Я верю в кнопку. Она над старой кроватью с железной сеткой на первом этаже. Мы на ней прыгали, и она скрипела.

Но призрак так и не появился. В первую ночь мы лежали у печки на первом этаже. Витя сопел. Я смотрела в окно. Небо серело и темнело. Но не до конца. Я не могла спать. Тетя Лада с тетей Женей ушли на второй этаж. Туда вела небольшая лестница. Ненадежная. Ее просто приставляли, когда надо.

Утром я встала. Тетя Лада пила кофе со сливками из маленьких штучек.

Задумчиво смотрела в окно. Ее глаза были как стекло.

На участке клубника заросла сорняками. Я стала их выдирать. Мне нравилось. Но Витя стал ржать надо мной. Типа я дура.

Заманил меня в толчок на улице и запер дверь. Я посмотрела вниз, а там копошились опарыши. Фу, противно.

«Открой», – кричала я. Пришла тетя Женя и отогнала его.

Потом мы рисовали. А тетя Лада опять клубнику мазала на лицо. Беее.

Витя красиво рисует. Мне было немного завидно. Зато он научил меня рисовать кирпичную стену.

А потом он сказал: «Раздевайся!» Разделся сам. Сказал: «Смотри». Мне было интересно, и я смотрела. Маленький краник. Как в книжке из музея. Там у статуи такой был. Он подошел и сказал трогать. Я трогала. Из мягкого он стал жестким, как стручок. Мне показалось, я даже чувствую горошки внутри.

Я сняла одежду и легла на кровать. Витя лег сверху. И стал скрипеть. Снизу его мама крикнула: «Что вы там делаете?» «Ничего», – сказал Витя. И стал пихать свой стручок мне в рот. Койка опять заскрипела.

«Ну все, я иду», – крикнула его мама зло. Мы быстро оделись и сделали вид, что лежим.

Дорогой дневник, не знаю, почему я это делала. Мама мне потом показывала книжку «Откуда берутся дети». Там тоже были краники. И мужчина лежал на женщине. И мама сказала: «Так лежать можно только в двадцать лет».

Только тогда я поняла, что виновата.

До этого мне было просто странно. Интересно и гадко. Я часто плачу по вечерам. Больше не могу держать это в себе. Боюсь рассказать. А что, если я сама хотела такого?»

Прочитав это, я почувствовала бессильную злость. На этого поганого Витю прежде всего. Но потом и на себя. За то, что я отправила с ними Ксеню. После случая на даче у родственников пообещала себе ее оберегать. А вместо этого… Сама же знаю, что мальчишки иногда пристают. Но думала, это случается позже. Сколько Вите было тогда – одиннадцать? Боже.

Самое ужасное, я чувствую, как на меня накатывает чувство вины. Это значит, что я снова буду глушить его в алкоголе.

Чертов замкнутый круг. Я хотела быть хорошей матерью. Мне казалось, так я смогу все исправить. Но снова и снова я сталкиваюсь с вещами, которые не могу преодолеть самостоятельно. Так много ситуаций. Так мало контроля.

Иногда проще вычеркнуть все. Залить бумагу черной тушью. Так она скроет все недостатки.

Мое лучшее средство. Оно стирает и дает надежду. Призрачную, но все же.

Глава 14. Теперь ты в…

Каждое утро начинается с него. Я открываю глаза, и мгновение мне хорошо. Но я сразу вспоминаю, что его больше нет в моей жизни. И начинается адская карусель – весь день в голове только Юра. Снова. Снова. Каждый поганый клочок напоминает о прошлом.

«Одна она повсюду, где бы ни скрылся я», – подпеваю депрессивному Найку Борзову. Песня стоит на репите, но легче от того, что кто-то идеально описал мои мучения в стихотворной форме, почему-то не становится. Жаль, что нельзя провести хирургическую операцию и вырезать нафиг все воспоминания. Навсегда.

Тоска такая, будто сердце раз за разом выдирают невидимыми крюками и тянут туда, где он. А где он? С кем он? Незнание убивает.

Самое худшее в расставании – это желание. Оно-то никуда не девается от того, что вы больше не вместе. Тело привыкло и просит свое. Оно горит и дрожит одновременно, словно в лихорадке. Оно дергается, как только глаза видят кого-то, хоть немного похожего на бывшего возлюбленного. Шорох шин за спиной заставляет нервно оглядываться. И если это вдруг серебряный «мерс», читаю по номерам, как фальшивая гадалка. Все чудится мне – это он. И хочется, чтобы это был он, и вместе с тем совсем не хочется. Изощренная пытка.

Мне скоро восемнадцать лет. Я понимаю простую вещь – для того чтобы выжить, мне нужно чем-то заняться.

Поэтому в один из дней, залитых по колено горячим солнцем, еду в старом троллейбусе на Староневский. Я уверена, что найду работу. Первый в списке «Теремок»: там дым и чад, но обещают, что берут и семнадцатилетних. Анкетка с мелкими строчками. Быстрое собеседование за рыжим пластиковым столиком.

Быстрый, как плоский блин, результат: «Мы вам позвоним». Хотя даже юной и глупой мне ясно: они не перезвонят.

Иду дальше. Ткани, аптека, бутики, «Титаник». Когда-то мы покупали здесь кассеты с The Wall. Одну ему, другую – мне. Захожу и иду в видеоотдел. Фильмы всегда были моей страстью. Когда мне было лет шесть, мы с мамой часто ходили в местные «стекляшки». «Кинг-Конг», «Звездные войны», «Годзилла» завораживали меня и долго не хотели отпускать. По вечерам мне чудился космос на стенах комнаты, а сцены гибели гигантской обезьяны и огромного ящера неизменно заставляли плакать.

В пятнадцать я стала ходить с мамой в Дом кино на Тарковского и Лени Рифеншталь. Однажды у кинотеатра стояла парочка: он, подвыпивший, с красноватым лицом в мелких морщинах и сединой на висках, а она тонкая, молодая, но с истомленным лицом и большими темными глазами. Они влюбленно обнимались и казались мне ангелами. Немного потрепанными, но все-таки божественными, будто сошедшими с киноэкрана, что бесконечно крутит «Небо над Берлином» Вима Вендерса.

В «Титанике» высокий парень с рябым лицом и узкими хитрыми глазками стоял, облокотившись на темный прилавок. Я сразу его узнала, это он продавал нам кассеты.

Спрашиваю:

– Вам, случайно, продавцы не нужны?

Он оценивающе смотрит на меня и отвечает:

– Вообще-то нужны.

– Только мне еще семнадцать. Скоро будет восемнадцать. Но в кино я хорошо разбираюсь.

– Ок, подожди здесь. Я схожу узнаю.

Я осматриваюсь. Видеоотдел выглядит как большая витрина в форме буквы «П», которая слева завершается прилавком. Над ним висит большой телевизор с проигрывателем «два в одном»: DVD и VHS. Там крутится какой-то новый фильм.

Если обернуться назад, то увидишь небольшой закуток – это отдел для геймеров. Там переминается с ноги на ногу крупный парень в голубой рубашке. Его подбородок оплывшим воском лежит на воротнике.

Вскоре парень из видеоотдела возвращается и говорит:

– Без проблем. Приходи завтра на стажировку к десяти утра.

Его зовут Женя. Он начальник в моем отделе. Любитель голливудщины, он считает своим долгом оторвать меня от дебильного арт-хауса.

Утром вместе со мной являются еще два парня: темно- и светловолосый. Оба высокие и дебелые, как молодые кони. Студенты, которым нужна подработка. Женя дает задание выучить весь ассортимент. Парни, увидев объем задачи, как-то сдуваются, но, глядя на меня, решают проявить энтузиазм.

Светловолосый рассказывает пошлые анекдоты:

– Зашел как-то старый дед в публичный дом…

Женя подгоняет нас, как баранов.

– …просто меня так удачно накануне заклинило, – досказывает свой анекдот светловолосый. Он чем-то неуловимым похож на скрипача. Хотя я не уверена, что понимаю, в чем это выражается. Возможно, в том, как он кривится набок. Кажется, со скрипкой на плече это выглядело бы интереснее.

Мы косимся друг на друга. Ясно, что в конце останется только один. С Женей в паре работает девочка Таня. Она напоминает мне мою одноклассницу – серую мышь. Но Таня стройная, со вкусом одета и держит себя с достоинством. Она признается в любви Триеру со Шванкмайером и любит всякую дичь в кино. Свой человек.

В конце дня Женя отсылает других стажеров и говорит, что я прошла. Отныне я буду носить гордое звание продавца-консультанта и работать, как осел, по двенадцать часов в сутки за мизерную зарплату в три тысячи двести рублей. Перерыв на обед полчаса. То, что нужно.

На выходные я набираю побольше фильмов. При отборе смотрю на хронометраж. Чем дольше – тем лучше. Тщательно избегаю темы любви.

На работе вырезаю из распечатанных листов маленькие разлинованные квадратики – на них мы выписываем стоимость кассеты или DVD-диска. Потом человек оплачивает покупку в кассе, возвращается к нам и получает свое.

«Гарантия по чеку две недели», – говорю я. Если у меня относительно хорошее настроение и передо мной приятный человек, то желаю ему «приятного просмотра».

В соседнем аудиоотделе я выбираю музыку. Записываю в тетрадку, что взяла.

Утром езжу на работу в поскрипывающих троллейбусах. Без пробок дорога занимает минут двадцать, не больше. В один из дней я вижу его машину. В этот раз это не призрачный отблеск, а действительно он. Летит по Заневскому проспекту мимо, в сторону моего дома.

А я плыву в сторону центра. Конечно, он меня не видит. Да и я вижу только машину. Но этого достаточно.

В магазин я зашла в 9:50. На всю катушку орала песня: «Девушка Прасковья из Подмосковья». По углам жались первые утренние покупатели. Юля из ночной смены показывала кассету задумчивой девушке с кругами под глазами и делала мне знаки. Ей нужно ехать на учебу.

Я показала, что только зайду в туалет. Справа от аудиоотдела была дверь, залепленная афишей «Стереолета». Я открыла ее и оказалась в маленькой подсобке с белыми стенами, которая служила нам кухней. Окно вело во двор. Справа дверь в туалет. Я открыла ее и громко выдохнула. На унитазе, развалясь, сидел наш директор. Лысоватый мужик неприятного вида. Маленькие голубые глазки, жирные губы. Продавцы ласково прозвали его Ганнибал. Штаны у него были спущены до колен. Между ног лежал вялый красноватый член. Он тихо похрапывал. Я захлопнула дверь и вышла.

– Что у вас тут было? – спросила у парня панковского вида из аудиоотдела. В его ушах красовались огромные черные «туннели», а руки были синими от татуировок с черепами.

– Женька с Ганнибалом всю ночь отрывались в кафешке «Калинка-малинка», а потом устроили трэш в магазе, – заржал он.

Самого Женю я обнаружила спящим на картонном Томе Крузе из «Последнего самурая». Он свернулся калачиком в узком коридорчике между стеной и витриной, на которой плотно стояли видеокассеты. Так они надежно закрывали происходящее в отделе от любопытных глаз.

Я отпустила Юлю. Через полчаса Ганнибал с Женей под тихие смешки продавцов и кассирши выползли из магазина и растворились в горячем летнем дне.

Присев на стул, я закрыла лицо руками. На ладонях остались липкие отпечатки розового блеска для губ. Я купила его недавно в «Рив Гош». Самый дешевый. С запахом карамели. Мама говорила, что дешевая помада всегда пахнет конфетами.

Когда я открыла глаза, то увидела, что на меня смотрит девчонка из аудио. Она недавно коротко подстриглась и выкрасила несколько прядей в блонд. Ей очень шло.

– Мне так херово, – сказала я ей. И она понимающе кивнула. За обедом в подсобке я расскажу, что рассталась с мужчиной. Видела утром его машину, и вот накатило. Но никакая поддержка не могла меня исцелить. Слезы сами собой катились в «Доширак», который я запивала растворимым кофе и пепси из жестяной банки.

Вечером надралась и вышла ловить машину. Поймала неподалеку от дома «Ауди». За рулем сидел парень, готовый к приключениям. Мы поехали к нему домой. Утром я проснулась в его постели и рассказала, что рассталась с тем, кого люблю. Он обнимал меня и кивал. Говорил, что я была очень крута ночью, но я снова ничего не помнила. Алкоголь напрочь стер любые воспоминания. Все вокруг вроде бы хорошо понимали меня, но ничего не могли для меня сделать. Я сидела на карусели, меня давно тошнило, и люди вокруг видели, как мне плохо. Но сойти с нее я должна была сама.

Июль выжег покупателей из нашего района. Дорогие иномарки стояли напротив бутиков, но никто не хотел прогуляться в «Титаник». Мы все, молодые ребята, изнывали от скуки. В геймерском отделе чах новенький мальчик. Довольно симпатичный.

Пока курили, сидя на бетонных ступеньках у входа в магаз, мы немного разговорились. Он расстался недавно с некой Катей. Я с Юрой.

Зайдя в магазин, я взяла его за руку и потянула в наш отдел. Там, прижавшись потной спиной к выпирающим из своих гнезд кассетам, он равнодушно целовал равнодушную меня.

В моей жизни никогда не было много людей. Иногда я страдала от этого. Мне хотелось оказаться в большой, веселой компании единомышленников, с которыми можно было бы обсудить кино и музыку, «Степного волка» или «Игру в бисер». Но через какое-то время я обнаруживала внутри себя некоторую усталость от людей. За внешним желанием тусоваться таилась глубокая отчужденность.

И тем не менее новые люди в моей жизни каким-то образом появлялись. Они возникали внезапно, словно из ниоткуда, и существовали какое-то время так, будто всегда были моими друзьями. А потом также уходили в небытие.

Так появилась Яна с короткими кудрявыми волосами, которая вытеснила Наташку. В очках, рыжая, высоченная, на полторы головы меня выше, не толстая, но довольно плотная, с грубоватым громким голосом. Мужикобаба. Может быть, она зашла в «Титаник» купить диск или еще что-то подобное, но мы неожиданно сошлись и обнаружили, что нам есть о чем поговорить.

Некоторое время назад Яна сдала на права и неуверенно водила старую «четверку». Вместе с ней в мою жизнь вошел и ее друг Леша – симпатичный, немного мрачный, но в целом приятный молодой человек. Нет, никакой романтики между нами не предполагалось. Мы были словно раненые звери, запертые в одной клетке под названием «молодость». У каждого на сердце лежала любовная рана.

После Юры мне стало окончательно ясно, что я могу получить удовольствие от любви только со зрелым мужчиной. Так, как мужчина в возрасте смотрит, как чувствует и поклоняется молодой плоти, не сможет ни один молодой человек. Именно это и заводило меня. Я пусть с легким стыдом, но все-таки вполне отчетливо осознавала, что возможность по возрасту быть моим отцом только добавляет остроты. Молодым не хватало глубины и вкуса. Даже если они умные и прекрасные.

У Яны были запутанные отношения с парнями и даже с девчонками. Однажды они с лучшей подругой решили, что нужно послать всех парней лесом и жить вдвоем. Она говорила, что ей это нравилось. Но в какой-то момент подруга заскучала по мужскому вниманию и принялась за старое. Так что Яне тоже пришлось вернуться в гетеросексуальное русло.

Она жила на Ваське, неподалеку от Экспоцентра. Мне нравилось, что мы никогда не ездили там с Юрой, а это значит, что я была надежно защищена от любых воспоминаний.

Выпив вина, мы слушали музыку и танцевали. А в одну из белых ночей поехали на залив. Перед моими глазами все расплывалось. Шоссе таяло и перекручивалось темно-зеленой змеей. Но Яна вела уверенно, так, словно совсем не пьяна. Я легла на заднем сиденье. Все вокруг казалось мне невесомым и темным. Мне это нравилось.

Когда я открыла глаза, наша машина стояла на дюне. Напротив залива.

– Я очень любил Машу, – сказал Леха.

Белая ночь залила все вокруг голубоватым светом. Окружающие нас пески распадались на серые фракталы. Я открыла дверь, и «море» стало втягиваться в горизонт.

Леха продолжил:

– Поэтому я заказал парней. Они пришли к ней домой и сильно избили.

Они говорили потом, что у Маши распухло ее красивое лицо. Кусочки зубов валялись на ковре в лужах крови. Она плакала и кричала все время «За что?» не своим голосом.

По лицу Лехи текли слезы. По суровому лицу. Оно словно высечено из песчаника. Леха красивый и брутальный. В глазах серая сталь.

Ночь плыла над нами бессонной птицей. Я сидела на заднем сиденье и слушала их с Янкой воспоминания. Может быть, мне это просто снилось.

Янка била по пластику багажника, выбивала ритм. Тихо таял в воздухе заунывный лаунж.

– Помнишь, как она в лагере за мной бегала? А?

– Да, – кивает рыжей головой Яна. – Я помню. Красивая, стройная и совсем юная девочка.

Девочка, которая еще через пару лет выплюнет кусочки белоснежных зубов на собственный ковер. Цена любви.

Я выкатываюсь из машины. На полусогнутых ногах сползаю по сизой дюне к воде. Это не тот пляж, где мы сидели с Наташкой и Юрой. Небо – слоеная акварель. Линии цветов идут параллельно друг другу: нежно-розовый, бледно-голубой, желтый, вымытый почти до бесцветия.

Вода темная. Как мы.

– Первый раз я ее ударил…

Машина где-то далеко, на другой стороне, но мне кажется, что я все еще слышу Лешин голос.

Ныряю в темное, и все вокруг исчезает. Мир стерт. Однажды в Наташкином доме вырубили свет. Мы поднялись на третий этаж и погрузились в ничто. Идеальная сенсорная депривация. Такая тьма, что ты теряешь любую уверенность в чем-либо. Кто ты, где ты, зачем ты, какой ты и для чего?

Мы плыли так, пока руки не уперлись во что-то плотное и гладкое – это была стена. Потом где-то рядом распахнулась дверь и косым лучом смыла идеальную тьму.

Но теперь я в воде. Холод нежно гладит, наматывает волосы на кулак и тянет ко дну. Я открываю рот…

Что-то поднимает меня над водой. Она струится по джинсам и футболке. Вытекает изо рта. Я стучу зубами. Я парю над водой, лежу на спине тигра. Нет, это Леша несет меня.

– Накупалась, русалка?

Просто что-то мычу в ответ. На заднем сиденье катаюсь и требую продолжения банкета. Дома Леша заносит меня в ванную. Где-то это уже было, смутно думается мне сквозь алкогольные сумерки. Раздевает. Я вся в какой-то тине. Моет. Опять несет в комнату на кровать. Нежно целует между ног. И я засыпаю.

Впервые я совсем не думаю о Юре.

Утром в туалете я буду тихо стонать от жжения между ног – ночное купание не прошло даром. Каждый, у кого хоть раз был цистит, знает, что это адская штука. Поэтому с детства родители твердили: не сиди на камнях, они холодные. Не сиди на железных перилах. Застудишься.

Пока я корчусь на унитазе, Яна с Лешей слушают песню «Ооо, теперь я в армии, на…». Это перепевка старой песни Status Quo, вдохновленная, вероятно, страстным (и очень пьяным) монологом Жириновского про двести пятьдесят тысяч отборных солдат Ирака. По крайней мере, куски его фраз звучат на фоне.

Я стараюсь жить просто, как животное. Надо поесть – ем. Сходить в туалет – иду. Заработать денег – зарабатываю. Выполняю свои обязанности.

Заболела – иду за травами и пью их, пока поганый цистит не отпускает.

Когда я вернусь домой, то буду час сидеть на зеленом паласе в комнате, прислонившись к маминой тахте, и смотреть на тайник в древнем столе. Наконец не выдержу, вытащу ключ из сумки и вставлю в замочную скважину на дверце. Поверну два раза, и с легким скрипом дверца откроется, задев мою руку. Внутри запах старого дерева и еще какой-то прелый, таинственный. Это запах старой кожи и тайны. А еще легкая капля старых французских духов в диковинном флаконе. Чтобы его открыть, надо разъять две тяжелые стеклянные половинки.

Я засовываю внутрь руку, словно в пасть крокодилу, и шарю, пока посреди вороха бумаг и старых, полувыцветших фотографий не нахожу то, что искала. Это видеокассета с выломанной задней планкой и слегка выкрученной наружу пленкой. Я знаю, если мама ее найдет, то не сможет посмотреть. Простые меры предосторожности.

Проматываю пленку, крутя белые ребристые выемки на задней стороне кассеты. В углу нашариваю планку и ставлю на место. Запускаю телик и аккуратно вставляю ущербную кассету.

Первое время на экране только полосы. Потом белые волны, и появляется изображение. Я, в свитере и без трусов, разливаю водку по пластиковым стаканчикам. Мы чокаемся с Юрой, его рука вплывает в кадр.

– Я слышу звон хрусталя! – смеется он.

Я тоже ржу. Изображение трясется.

– Ну, давай, девочка моя, покажи мне, – нежным, пьяным голосом просит он.

И я показываю. Не снимая свитера, ложусь на кровать и раздвигаю ноги. В кадр попадает его эрегированный член, который он держит правой рукой. Видно золотое кольцо на безымянном пальце.

Он увеличивает изображение, и теперь видно только, как я глажу себя. Это продолжается долго, пока я не кончаю несколько раз подряд. Я знаю, что будет потом: он выключит камеру и мы займемся любовью по-настоящему.

Когда я смотрю это, у меня между ног все болит. Кажется, что я постоянно хочу в туалет по-маленькому. Но на момент просмотра видео я забываю об этой боли и корчусь, как героиня «Малхолланд Драйв» корчилась на диване, вспоминая возлюбленную. Плача и…

Наконец я поднимаюсь. Вынимаю кассету и выдергиваю пленку до тех пор, пока она не становится просто легким ворохом целлулоида в руках. Кладу ее в пакет, беру спички, старую бумагу и выхожу из дома.

Иду на пустырь через дорогу, нахожу старое кострище – там мы с мамой раньше часто жгли костры. Просто сжигали старые газеты или запекали картошку. Собрав хворост, я складываю его в сердцевину, черную от старой золы. Сверху кладу кассету. Под нее подкладываю старую бумагу и сверху тоже. Потом кладу еще веток. Поджигаю бумагу. Она горит хорошо, но ветки схватываются не сразу. Наконец пламя разгорается, я подкидываю веток. Еще и еще.

Пленка моментально съеживается, но у корпуса кассеты пластик твердый. Он сначала только деформируется, слегка оплывая по краям и тихо шипя. В воздух поднимается горький сине-черный дым. Запах неприятный, но я заставляю себя сидеть у костра и смотреть на языки пламени. С детства меня завораживал огонь.

Когда мне было пять лет, я не верила, что он может обжигать. Настолько красивым казался оранжевый цветок. Тогда мама сказала, что я могу потрогать жестяную банку, которая пролежала в костре некоторое время и основательно накалилась.

Я прикоснулась к почерневшему ребристому боку – банка была от горошка, а потом бегала по всему участку с криком «А-А-А-А-А-А-А-А».

Это открытие не помешало мне через пару лет дотронуться до зажженного бенгальского огня.

Мне все хотелось попробовать, во всем убедиться самой.

А сейчас мне просто очень хочется избавиться от воспоминаний. Я попробовала и обожглась. Жаль только, что меня это ничему не научит.

Глава 15. Стертое

Я начала каждый день упорно убеждать себя в том, что наши отношения с Юрой ненормальны. После последней истории с женой я наконец поняла, что она не какая-то злая грымза из сказки, а живой человек, который борется за свое счастье. А за какое счастье боролась я? Что хотела и ждала от Юры?

Мне были совершенно непонятны простые бытовые вопросы. По сути, мы довольно плохо знали друг друга, и наша связь почти целиком основывалась на сексуальных утехах. Мне казалось, что это самое важное.

День за днем я составляла себе списки. Главная идея была собрать недостатки. Даже после двух абортов мне было сложно понять, что дальше ничего не может быть. Что-то перегорело внутри, но какая-то предательская часть все равно ждала, что он напишет или позвонит. Высматривала его на улицах.

Но он пропал.

Каждый год в лицее нам выдавали сухой паек. И в тот год выдали необыкновенно много. Бесконечные пачки с разными крупами, банки с консервированными ананасами (привет, «Чунгкингский экспресс») и персиками высились на столах в актовом зале. Выглядело все это как странные пирамиды. Мы же – учителя и ученички – сновали рядом, как служки.

Когда я упаковала продукты в три больших пакета, то поняла, что у меня нет никаких сил дотащить все это хотя бы до остановки. Рядом крутится ВВ, но я теперь совершенно спокойна и даже не смотрю в его сторону. Достаю телефон. Конечно, я удалила номер Юры, но это не важно. Я помню его и так. Набираю. В животе что-то замирает.

– Да.

Голос, который сводил меня с ума все это время. Я сглатываю.

– Юра, мне нужна помощь.

Он слушает меня внимательно. Говорит:

– Хорошо, через полчаса подъеду.

Я оставляю пакеты в актовом зале. Выхожу курить с девчонками. Руки слегка подрагивают, и прикурить получается не сразу. Смотрю по сторонам. Зелень плотным кольцом обступила лицей и скрыла уродливые индустриальные постройки вокруг. У меня слегка кружится голова, а зрение вдруг становится непривычно острым: я различаю каждую песчинку на асфальте, муравьев, которые тащат на себе эти самые песчинки куда-то в свои норы. Это завораживает меня настолько, что я забываю обо всем.

В реальность возвращает механическая трель Nokia. Незадолго до расставания Юра отдал мне маленькую модель 8210. Она умещается в моей ладони и мигает голубым светом, когда кто-то звонит. Но обычно мне никто, кроме Яны, не звонит.

Я поднимаю трубку. Хорошо, буду ждать у лицея через десять минут.

Странной, разболтанной походкой возвращаюсь в актовый зал и сгребаю пакеты. Они тянут меня к земле, кажется, руки отвалятся в любой момент. Но я все-таки вытаскиваю их на улицу и волоку к машине. Юра открывает багажник и ставит пакеты туда. Когда-то он возил там дилдо, которое заставил меня выбрать в подвальчике-сексшопе на Литейном. И сейчас, глядя в заваленный инструментами багажник, я вспоминаю об этом.

Нас встретила тогда классическая советская тетка-продавец с полным лицом, на котором было приклеено недовольное выражение вселенского презрения ко всему и вся. У нее были короткие, сильно вьющиеся волосы, тонко выщипанные, нарисованные черным брови и рот красным бантиком. Разве что вместо батонов и сахара за ее спиной громоздились искусственные члены, вагины и порно с очень пышнотелыми женщинами.

Заметив мою неловкость, она зычно спросила:

– Что ищете?

Юра спокойно ответил:

– Нам нужен вибратор.

– Выбирайте нужный, а я покажу.

Как выбирать, было совсем непонятно. Все члены в коробках стояли за ее спиной. Наконец тетка сжалилась и выложила на прилавок несколько образцов.

– Вы потрогайте, не булку, кажись, выбираете.

Я робко потрогала один фаллос небольшого размера.

– Наверное, этот.

С тем же, совершенно никак не меняющимся выражением бесконечного презрения она пробила нам прибор и отдала в хлипком пакетике. Юра бросил его в багажник и один раз попробовал им воспользоваться, когда мы, довольно пьяные, валялись на Лиговке. Вибрация была отвратительной, и я попросила больше не использовать эту штуку.

Может быть, он пробует его с кем-то другим. С какой-нибудь Зиной. Эта призрачная девушка, у которой «все так узко», однажды мелькала где-то на заднем плане, пока мы ссорились в его машине.

Удивительно, как много всего мне вспомнилось, пока я полминуты смотрела в его багажник. Но что меня особенно удивило – я не испытывала при этом практически ничего.

Он отвозит меня домой. Выгружает сумки у квартиры и начинает уходить. Я спокойна, как слон.

– Созвонимся, – говорит.

Смотрит на мой звонок у железной двери, отгородившей три квартиры от общего коридора. Соседи поставили ее месяца два назад. Вернее, там должен быть звонок, но торчит провод. У соседей звонки есть. У нас нет.

– Сделаю тебе звонок.

Смотрит на меня. В глаза, где когда-то плескалась безумная страсть к нему. А сейчас только что-то спокойное, но все равно мерцающее. Я увидела это мерцающее в зеркале, когда зашла наконец в квартиру.

Я и забыла про этот звонок. Как-то мне позвонила Наташка и ржала в трубку, что она гуляет с Юрой. Я сбросила. Вместо слез из глаз текла злость на чужую тупость и ограниченность.

Но разве это не то, что я должна была получить, пытаясь выкрасть чужое счастье? Мне кажется, что после второго аборта внутри на сердце осталось небольшое выжженное место. Когда человек получает травму головы, какую-нибудь рану, на месте рубца потом не растут волосы. Так и внутри – мне казалось, бывают такие душевные раны, которые зарастают рубцами. В принципе, это ничего не значит. Со временем начинаешь понимать, что все это по-настоящему ничего не значит. Это просто твои неправильные действия и их последствия. Все.

Мир не плачет вместе с тобой. В проживании любого горя наступает момент, когда ты просыпаешься и говоришь себе: «Хватит плакать, теперь я буду жить».

Опасно наслаждаться собственными страданиями, упиваться ими, словно верблюд, жующий колючки и пьющий в результате свою собственную кровь.

Нужно прекратить пить свою же кровь и выйти на солнце из мрака переживаний, обиды и боли.

Так говорила я себе. И однажды, вернувшись основательно пьяная домой – мы бухали с Яной все выходные, – я увидела в коридоре красный огонек. Он расплывался у меня в глазах и выглядел крайне чужеродно. Я подошла ближе. Это был новый звонок с маленькой красной лампочкой. Для нашей квартиры.

Я физически почувствовала, что недавно на этом самом месте стоял Ю. и прикручивал мне звонок. Рядом валялись окурки – тонкие сигареты «Гламур», перепачканные губной помадой. Значит, он был не один. И скорее всего, не с Наташкой. Теперь даже призрачная Зина, когда-то терзавшая меня своим «узким местом», не имела надо мной никакой власти.

Я почувствовала только странное удовлетворение.

И в очередной выходной позвонила ему. Мы договорились встретиться на Лиговском проспекте. У выхода из метро. Я в кофточке с «Масяней», на которую он когда-то кончал, и в голубых, чуть вытертых джинсах с низкой талией и крупным поясом, на котором болтается блестящая пряжка. Они идеально обтягивают попу и ноги. На ногах белые конверсы с черными шнурками. Я слегка накрасилась. Карамельный блеск для губ сладкой пленкой ловит солнечные отблески.

В вестибюле меня встречает бомж. Он шарит черной рукой на стойке, где лежит последняя газета Metro. Юра стоит на улице. На лице легкая серебристая небритость. Раздуваемые ветерком светлые брюки и белая рубашка без рукавов. Дужки очков золотят гранитную облицовку на стене, рядом с сияющими буквами «Лиговская».

Он улыбается. Слепой музыкант поет под гитару «Все идет по плану». Его голова задрана к небу. Я бросаю в раскрытый кофр от гитары пять рублей.

Мы спускаемся в переход и заходим в небольшой магазинчик. Берем там в союзники синюю бутылку «Барона как-то там». Это шампанское.

«Мерс» отдыхает дома, у Юры, как ни странно, полноценный выходной.

За то время, что мы не виделись, я, кажется, успела отвыкнуть. В сердце что-то щемит, но я почти здорова. Пока мы идем, то шутим над чем-то и смеемся, я курю. Кажется, я уже пьяна от одного взгляда на бутылку. Мне так радостно, что теперь эта улица не пронзает меня насквозь.

Наконец мы приходим. Поднимаемся на четвертый этаж. Вдыхаю острый запах старых стен.

Юра отпирает квартиру. Мгновение размывается. Я захожу. Кухня все еще недоделана. Серые стены из гипрока отделяют ванную: в ней он когда-то осторожно и нежно брил меня. Говорил, что я прелесть.

У кухонного окна стоят старый покосившийся столик и два стула. Юра включает радио на древнем черном магнитофоне. Разливает шампанское по белым пластиковым стаканчикам. Как в том видео, которое я сожгла. Кидаю сумку на столик, беру стаканчик и выпиваю почти залпом. Сладко-горькие пузырьки обжигают горло.

Играет моя любимая группа 5’nizza: «Я с тобой, улыбаются улицы». Тепло разливается по сердцу.

– О, моя любимая песня.

– Потанцуем?

Юра подходит ко мне и нежно обнимает за талию. Мы медленно кружимся, ноги переступают по пыльному паркету. Шнурок на левой ноге развязался, я наступаю на него. Руки Юры нежно ползут все ниже, ощупывают мою попу, потом ползут к ремню. Расстегивают его. Радио поет: «Я с тобой, наше небо волнуется». Его пальцы залезают мне в трусы, нащупывают самое нежное место, трут его и массируют. Радио поет: «Пропади оно пропадом». Сладкие судороги пронзают низ живота. Голова кружится, все плывет. Я нахожу его рот и слегка кусаю за нижнюю губу. Песня закончилась. Юра ведет меня к низкой тахте. Она стоит, прислонившись к ободранной стене в большой комнате. Он раздевается и ложится. Ждет меня. То, что мучило и дарило мне радость, торчит сейчас и клонится вправо. Я беру его в руку, и на ней остается прозрачная капля.

– Давай иди сюда, – хрипло шепчет Юра.

Я снимаю джинсы и трусы. Сажусь сверху и делаю несколько движений. Ю. стонет, двигаясь в такт, но я тут же слезаю с него. Сажусь на край тахты и начинаю натягивать одежду. Завязываю шнурки.

– Ты куда? – спрашивает Ю.

– Я ухожу.

Он все еще полон желания, но я – уже нет. Встаю, забираю сумку со стола. За синим стеклом бутылки видно, что шампанского осталось чуть больше половины.

Иду к двери. Юра не встает и не останавливает меня. Открываю дверь, выхожу на лестницу и закуриваю. Спускаюсь вниз.

С лица не сходит животная улыбка. Я иду по Лиговке, и с неба начинают сыпаться белые хлопья. Они тают, едва долетая до земли. Я ловлю их языком. Это снег. Снег в разгар лета.

Такой снег из детства, из далекого ноября. Снежные мухи, говорила мама.

Я иду к Обводному. На асфальте лежит камень. Поднимаю.

Серый и гладкий, с блестящими прожилками слюды. Они лежат ровными полосками, словно кто-то прочертил их уверенной рукой. Камень округлый и приятно ложится в ладонь. Одна сторона у него заострена.

По гранитным ступенькам спускаюсь к самой воде. Снег тает на волосах и руках, превращаясь в капли дождя.

«Печаль будет длиться вечно». Та самая надпись все еще на месте. И коричневые полосы рядом. Как запекшаяся кровь. Я выкорябываю слово «печаль» острой гранью камня. Достаю из сумки черный маркер, его я положила заранее, и пишу поверх царапин собственное слово. Как мы когда-то с Лизой делали в детстве. Зачеркивали «Агата Кристи – лучшая». И писали вместо этого слово «говно».

А потом стою и долго смотрю в мятое одеяло воды. Из темных глубин памяти всплывает совсем бледная Ли. Как несправедливо и глупо, что она погибла. Единственный человек из лицея, который знал о Ван Гоге. Как бы я хотела поговорить с ней сейчас. Сказать, чтобы она берегла себя. Что жизнь такая хрупкая и ценная. Это так глупо – что я могла бы на самом деле сказать Ли? Она и так все знала. Просто усмехнулась бы своей кайфовой улыбкой и ушла. Иногда мы просто больше не в силах бороться со своей страстью. Она погибла. Я выжила. Мы были почти незнакомы.

Вокруг очень тихо. Кажется, кто-то слизал с улицы все звуки.

Ощупываю шею. Кулончик с тигром, который подарил мне отец в нашу единственную встречу, пропал. «Наверное, это необходимый дар богу расставаний», – смутно думается мне. Я заплатила ему дань за то, что он забрал мою слепую страсть к Юре. Я свободна. Я счастлива. Шепчу: «Бог простит. И я прощаю».

На водной глади стоит тигр. Снег мягко ложится на его шкуру и превращается в маленькие блестящие капельки. Он смотрит на меня и, кажется, улыбается. «Спасибо тебе», – шепчу я. И он кивает своей большой головой. «Ты спас меня», – шепчу я. Тигр делает быстрый прыжок в мою сторону и исчезает, как исчезает снег. На небе снова только солнце.

Пройдет время, и я смогу полюбить. Это будет настоящее. Пусть даже он будет снова старше меня на целую жизнь.

Я оглядываюсь и смотрю на исправленную мной надпись.

«Любовь будет длиться вечно».

Да, это истинная правда.

Настоящая любовь никогда не уходит.

Content

Елена Кречман
Возраст согласия

Предисловие

Глава 1. Лола

Глава 2. Тарзанка

Глава 3. Тачки

Глава 4. Песня о желании

Глава 5. Я тоже тебя люблю

Глава 6. Странные дни

Глава 7. Отверженная

Глава 8. Примирение

Глава 9. Помощник

Глава 10. Отец

Глава 11. Happy birthday

Глава 12. Измена

Глава 13. Конец жизни

Глава 14. Теперь ты в…

Глава 15. Стертое