Ольга Пряникова, Марина Крамер

Ее внутреннее эхо

Книга первая

В оформлении обложки использована фотография:

© Alena Ozerova   / Shutterstock.com и иллюстрация © ioat / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Когда-то это был знаменитый московский доходный дом. Почти такой же знаменитый, как дом с кариатидами. Внизу, как обычно, не на что смотреть, стекляшки витрин, двери и водопроводные трубы. Зато, если поднять глаза, дух захватывало от игрушек модерна, которыми этот дом был богато украшен на верхних этажах.

Празднично блестели окна, отражая яркое весеннее солнце. Лишь одно окно было распахнуто, и в его проеме стояла маленькая девушка, очень худенькая, в цветастом сарафане. Она помещалась в окне вся и совершенно не была похожа ни на хозяйку, собирающуюся вымыть стекла, ни на самоубийцу, собравшуюся прыгать вниз, в поток гудящих машин. Просто стояла и курила, щурясь на солнце и отвлеченно улыбаясь своим мыслям.

Совершенно расслабленная, босиком, она шевелила пальцами уже за пределами подоконника, время от времени меняя позу. Она не выглядела обеспокоенной или напуганной, казалось, что у нее есть крылья, поэтому она не рискует сорваться вниз.

Она и не рисковала. Гимнастка и акробатка, она совершенно не боялась высоты. Ее малый рост, худенькое и сильное тело создавали с окном удивительно гармоничную картину. Но наблюдал ее только один человек – он стоял на противоположной стороне улицы, мешая прохожим, не в силах оторвать взгляд от того, что увидел в окне.

Было высоко, но он своим слабым зрением различал мельчайшие детали – лямку сарафана, съехавшую с плеча, выбившуюся из-под заколки прядь черных волос, каждый вдох, когда она затягивалась, каждый жест ее маленькой руки, поигрывающей зажигалкой.

Он больше представлял это, чем видел, потому что хорошо эту девушку знал. Настолько хорошо, насколько ее вообще кто-то мог знать. Более того – он ее любил.

Ощупью, не отводя взгляда от окна, он достал из кармана телефон и даже набрал номер. Поплыли долгие гудки.

– Соня.

– Что опять случилось?

– Соня, Сонечка… ты можешь подойти?

– Куда подойти, ты где?

– Я на Пятницкой, напротив ее дома. Соня, она сейчас выпрыгнет. Она стоит в окне. И точно выпрыгнет.

– Она тебя видит?

– Кажется, нет.

– Тогда не выпрыгнет. У тебя все?

– Сонечка, я боюсь. Выйди.

– Если я подойду, она нас точно заметит. И тогда выпрыгнет, будь уверен. Хватит истерить, ты не баба. Я еще после вчерашнего не отошла. Зачем ты туда поехал?

– Я шел мимо… я даже не знал, что она там.… Ноги ватные. Можно, я зайду к тебе?

– Можно.

Трясущимися руками он убрал телефон в карман, нащупал сигареты. Боялся прикурить, пошевелиться.

Когда поднял снова глаза на окно, девушки в нем уже не было. Опустить глаза вниз от страха он не мог, в горле пересохло, он не мог сделать даже затяжку сигаретой.

Внезапно окно захлопнулось. Изнутри. И только тогда он смог вдохнуть.

Глава 1

Четыре года назад эта улица была так же прекрасна. Ее только что перестроили, отмыли фасады, отремонтировали осыпавшиеся особнячки. Только лето было холодным, солнце появлялось редко, шли дожди, и клиенты приходили в ателье мокрые и замерзшие. Их отпаивали горячими напитками, внимательно выслушивали, снимали мерки и обсуждали уже готовые эскизы.

Ателье занималось спортивной одеждой – индивидуальными костюмами для фигуристов, гимнастов и танцоров. Клиенты все были известные, штучные, с каждым Катя занималась лично.

Она никогда не брезговала никаким этапом работы, могла и за машинку сесть, а больше любила шить на руках. Каждый стежок в этом ателье стоил как недорогое колье. Но за каждым этим стежком, за каждым костюмом впереди стояли награды, медали, толпы фанатов и горы цветов. А еще – и это Катя знала наверняка, – пот, кровь, годы боли, пустых надежд, ежедневного изматывающего труда, снова боли, травм, отчаяния. И, зачастую, полного одиночества.

Про все это она, совсем юная девочка, знала из личного опыта. Она сама воспитывалась в закрытом интернате для спортсменов, больше похожем на тюрьму для маленьких детей. Вспоминала с отвращением, с болью в сердце, но и с благодарностью за главное – за свой опыт и железный характер, который помог ей за двадцать пять лет прожить большую и умную жизнь.

Закрывались поздно – как в дорогом баре – до последнего клиента.

Последний долго не уходил, стоял в дверях, ругал погоду, подсчитывал убытки от простоя любимого мотоцикла.

Рутка дважды выходила с ключами в холл, выключила свет, опустила жалюзи, но Катя даже не посмотрела на нее – она была гостеприимной хозяйкой. Работала не только ради денег, но и из уважения и жалости ко всем этим людям, лишенным нормальной жизни.

Большинство из них находилось на пике своей славы, значит – на пороге гибели. Лишь немногие из этих мальчишек и девчонок могли родиться после спорта заново, найти себе новое занятие, свое место в жизни. Большинство спивались, растерявшись от неожиданных перемен, к которым никогда не бываешь готовым, но некоторые выплыли – стали комментаторами, дикторами, тренерами, даже депутатами, чем черт не шутит. А основным занятием у «бывших» был бизнес. Не всегда связанный со спортом, но вот у Кати вышло именно так.

Наконец, дорогой клиент раскланялся, договорившись о времени следующего визита. Неловкий с женщинами, с Катей он робко кокетничал, она отвечала ему вежливой взаимностью. Ровно такой, которая ни оставляет никакой надежды. Загрузил кофры в машину, Катя проверила, чтобы не мялись, стояла и махала рукой.

Потом вернулась к себе, на второй этаж. Зажгла свет, заварила кофе и долго еще сидела, разглаживая руками прозрачную телесную тряпочку-сетку.

Руки ее сами в тот момент были этой тряпочкой, она мяла и растягивала ее тонкими пальцами, совершенно точно зная, в каком месте должен быть невидимый глазу шов, а где – яркий сверкающий камень.

Рутка зашла, нервная от нетерпения.

– Все ушли. Ты опять до утра будешь сидеть?

– Надо камни расклеить.

– Сейчас, ночью? Обязательно ночью?

– Дай мне «Аврору».

Рутка недовольно загромыхала коробочками в шкафу. Поставила одну на стол, неловко сдвинула какие-то папки, коробка перевернулась, камни высыпались на стол – пурпурные, алые, совершенно нелепые в этой сонной тишине. Обе застыли над ними, не в силах отвести взгляд.

– Как капельки крови…

– Дурочка… Да ты кровь когда-нибудь видела?

– В лаборатории видела, – Рутка обиделась.

– То-то же. Там разве такая кровь. А вот когда на траве, под солнцем, тогда – да. Но ее должно быть очень много.

– Ты третью ночь не спишь. Давай я сама с утра разложу. Это для испанки, да?

– Почему для испанки? – удивилась Катя.

– Так красные же.

– Ты, Рут, совсем, – начальница разозлилась, – что за шаблоны, раз красное, значит – испанка. Я домой пойду, к обеду разложи мне в два варианта.

– Клеить?

– Клей. Она завтра приедет, сразу и попробует. Я, правда, не спала давно, пойду. Подавлю подушку.

Но дома сон ушел. Работы не было, поэтому не было никаких занятий.

Катя лежала без сна на своих циновках, разглядывая стену напротив. С ее, Катиным, профилем от пола до потолка. В период увлечения графикой она рисовала и рисовала, мелом, углем, грифелем – всем, что попадало под руку. Руки никогда не отмывались до конца. И огромные стены этой полупустой барской квартиры тоже были изрисованы густо и затейливо – одним только ее стилем, единственным – без единого прямого угла. Идеальный ее прямой профиль плавно растворялся в цветочных полянах, на которых вырастала совершенно живая лошадь без задних ног. Ноги просто не поместились и были жестко отрезаны окном.

Уютно заурчал виброзвонок сотового телефона.

Чертыхнувшись, Катя бросилась искать его по сумкам и карманам, но по звуку нашла на кухне. Увидела номер, улыбнулась. Села на подоконник – пол был холодный, пришлось поджать ноги.

– Как вкусно ты затягиваешься…

– Я с обеда не курила. Некогда было.

– Запара?

– Просто жизнь, Антон.

– Ты сейчас сидишь на окне?

– Угуу…

– Не свалишься?

– Если свалюсь, ты поймешь по звукам.

– Я хочу к тебе завтра приехать.

– Ты всегда хочешь ко мне приехать.

– Неправда, иногда я хочу приехать не к тебе.

– Вот и завтра поменяй свои желания и приезжай не ко мне.

И придавила телефон ногой.

Сон ее все-таки сморил, да так, что к обеду едва успела на работу.

Проходя мимо машины, не удержалась, погладила. Специально купила квартиру в доме над ателье, чтобы не тратить время на дорогу, а по машине соскучилась.

Соня Собинова уже была в ателье. Вокруг кучковались сотрудники, не решаясь подойти за автографом. Но тут все привыкли – и к звездам, и к их занятости. Рутка крутилась в примерочной, одергивала купальник сзади. Сидело прекрасно, и камни были расклеены по рукавам так, что взгляд было не оторвать от каждого мимолетного движения ее рук. Но Соня дергалась, нервничала, что-то ее беспокоило. Она постоянно прижимала руки к стене, то локтем, то запястьем.

– Дай, – Катя стянула оба рукава, они еще не были пришиты, – сняла свитер, сверкнув стройной мускулистой спиной, – рукава сели как влитые, сетку с двух метров и заметно не будет, только камни. Но дефект проявился сразу.

Катя обхватила руками перила второго этажа, подтянулась, опустилась на локти. Их пронзила резкая боль. Камни, конечно. Так может сделать только портниха, которая ни разу не выходила на ковер.

Рутка сразу поняла, ахнула, приготовилась ловить рукава. Но Катя не отдала. Накинула свитер на плечи, подождала, пока Соня оденется, повела ее в свой крошечный кабинет. Закурили обе.

– Не боишься?

– А, – Соня махнула рукой, – последний бал. До конца сезона как-нибудь дотяну. Сама видишь, форма, возраст.

– А я все сорок килограммов. Только не сплю.

– Нервничаешь?

– Да чего мне нервничать, – удивилась Катя, – просто не сплю.

– Мужика тебе надо. Нормального.

– Да где их найдешь-то, мужиков.

– В интернете, где ж еще.

– Да там шваль одна собирается.

– Ну ты что, – Соня искренне изумилась, – ты что… Там сейчас все. Мир соцсетей. Ты что, не пробовала ничего?

Катя молча пожала плечами. Она и дневник-то до сих пор вела бумажный, вперемешку со своими безумными рисунками в блокноте.

Соня покопалась в сумке, достала телефон, быстро загрузила сайт. Очень неудобно читать – белые буквы на черном фоне. Начала показывать какие-то фотографии, чьи-то анкеты.

– Давай тебе заведем?

Катя опять пожала плечами, мол, заводи. Хоть будет, чем заняться ночами, вместо рисования лошадиных голов. Будет живое существо, способное сказать три слова.

– Давай свой телефон, лучше на твоем сразу.

– Это кто?

– О, это режиссер известный, только я фамилию забыла. Он мне писал долго.

– Ничего себе известный, раз не помнишь. Красивое фото.

– Это только фото. Что с камнями-то делать? До завтра исправишь?

– Сделаю. С утра и приезжай. Я сама все переклею. Ни черта не умеют.

– Бери телефон. Пароль на забудь. На, развлекайся.

Со второго этажа было видно, как она уходит. Даже в свитере заметно, что сезон у нее последний – раздалась в плечах, потеряла гибкость. Никакие камни ее не спасут.

Ночью снова раздался звонок. Катя долго соображала, где она – заснула прямо за столом, лицом в камнях, в клее, на щеке прилипли несколько капелек хрустальной крови. Но она этого не видела, судорожно шаря вокруг себя в поисках телефона. Не успела. Открыла экран – и увидела на нем этот самый сайт. И фотографию, на которой днем зависла. Что за режиссер такой известный, что его никто не знает? И ведь тоже ночью не спит, подумать только. Тоже трудоголик.

«Доброй ночи».

«Доброй ночи, барышня».

«Домой, что ли, пойти, сколько можно тут сидеть».

Но диалог продолжился. Даже в лифте она нетерпеливо обновляла страницу в ожидании ответа. Поговорил-поговорил и ушел.

Спала она в ту ночь сладко, проснулась сама, от солнца, без будильника.

Соня вернулась только на третий день. Рукава легли, оставалось только все сшить.

Соня толстела просто по часам – сзади купальник уже слегка впивался в тяжелый зад. Но сама была весела, чувствовала близкую свободу и не боялась ее.

Катя, как обычно, проводила ее до машины. Закурили.

– Ну, как виртуальное общение? Идет?

Катя махнула рукой.

– Да когда мне. Сама видишь.

К этому моменту регулярные ночные беседы с режиссером Митей уже стали традицией. Писали и другие, но они все были однообразны, хотели немедленной встречи, секса и ничего больше. Их привлекала Катина внешность, и это было вполне понятно. А он приходил на сайт к полуночи, к этому моменту Катя уже была там. Ждала его. Он рассказывал о своей работе, травил анекдоты, смешные случаи. О Кате не расспрашивал, был деликатен.

Лишь через неделю знакомства начал проявлять интерес и беспокойство – ела ли она, как чувствует себя, что любит, чем занимается. Это было любопытно. Хотелось спросить – почему? Она каждый раз забывала и, уже засыпая, напоминала себе – завтра обязательно спрошу…

О прошлом она не рассказывала – не любила постороннюю жалость к себе, боялась шаблонов – «детдом, сиротка», но с ним хотелось поделиться застарелой болью. Он почему-то понимал ее.

Катя раньше любила ночью поплавать в бассейне, но теперь променяла любимую привычку на общение с новым знакомым.

Свою работу он фанатично любил, а себя самого – нет. Не гордился. Снимал не то, что хотел, а то, за что платили. Плевался, но вовремя спохватывался, старался держать лицо. О личном знакомстве пока не заговаривали. Предлагать его должен был мужчина, но почему-то этого не происходило. Это интриговало еще сильнее.

А потом его неделю не было. И даже фотографии его не было. Зато приходили и уходили другие люди. Можно было о чем-то болтать – теперь уже этого хотелось.

Катя все реже ходила плавать, гулять, не засиживалась за работой или за книгами. Боялась пропустить. Все крутила в голове разные варианты. Почему приходит ночью, где пропадает сейчас? Говорил мельком, что не женат, есть взрослый сын, у которого уже своя семья.

Однажды она решила прогулять свою Берту – так звали ее машину. Как любила раньше, по пустой Москве. Вернулась и нашла от него растерянное сообщение – «соскучился, где же ты…».

Потом опять два дня ничего не было. Зато разлука эта только усилила привязанность. Кинулись друг к другу, как всегда, в полночь. Рассказывал о том, как ездил в родной городок к пожилой маме. Очень правдоподобно, трогательно.

Фотографий присылал мало, но все они Кате нравились. В нем было что-то мужское во внешности и нежное в характере. Свои же фотографии она высылала новому знакомому вагонами. Она была красива, он постоянно восторгался этим, просил еще и еще. А вот больше ни о чем не просил, даже номер телефона.

Катя уже знала, что на таких сайтах часто пасутся виртуальные персонажи. Те, кто выдает себя за других. Но интуиция подсказывала – ему что-то мешает, что-то другое.

Снова перестала спать, почти не ела, сидела ночами над растрепанными листиками блокнота. Постепенно слова в нем стали вытеснять причудливые рисунки.

«Кино для меня – совершенно чужая территория, никогда не любила смотреть. Кругом люди что-то делают, строят, покупают, играют с детьми, гуляют с любимыми вечером по парку. А я почему-то не могу, что-то такое со мной не так, никто со мной гулять не хочет. Если быть откровенной, поэтому я и не смотрю фильмы – чьи-то семьи, дачи, мамы, папы, манная каша и ненавистное пианино, детские друзья, нежность юности – я банально завидую этому всему. Я выросла с ожесточенным сердцем, которое не может никому поверить и никого в себя принять. Этот человек своим ремеслом показывает, что все это счастье вполне может оказаться мнимыми декорациями, картоном, рисунком, ролью. И нечему здесь завидовать – мне дано многое настоящее, что стоит ценить».

Антон тоже был режиссером. Но молоденьким. Он снимал не фильмы, а какие-то учебные психологические ролики для студентов. Постепенно ему стало казаться, что это не методичка, а арт-хаус, и для арт-хауса обязательно нужны молодые красивые женщины.

Катю он тоже часто привозил в свою студию-конуру, сажал на высокий барный стул и задавал вопросы на камеру.

Ей всегда казалось это забавным, было приятно, что кто-то расспрашивает о ее жизни, что кому-то интересны ее чувства. Но в тот день настроение было плохое.

– Сядь наоборот. Не так! Наоборот, ко мне. Хорошо. Можешь снять куртку?

– Мне холодно.

– Ну сними куртку, у тебя такая красивая фигура, в куртке этого не видно.

– В футболке тоже видно далеко не все. Начинай, у меня мало времени.

– Ты торопишься?

– Нет, это ты торопишься. И очень сильно. Поехали.

Он еще поворчал для порядка, но начал.

Начал, как обычно, как всегда, как два года подряд:

– Как тебя зовут?

– Катя.

– Где ты родилась?

– В Москве.

– Ты помнишь своих родителей?

– Нет, но я видела их. И знаю, кто они.

– Как ты начала заниматься гимнастикой?

– В детдоме отбирали спортивных детей, чтобы жить в интернате. Никто не хотел, но говорили, что там дают больше еды. И есть шанс вырваться.

– Куда вырваться?

– В нормальный мир.

Антон помолчал.

– А почему же тогда никто не хотел?

– А из интерната уже не усыновляют. И работать приходится много.

– Сколько часов в день?

Катя наморщила лоб.

– Две тренировки по три часа до ужина. А у взрослых – четыре.

– Четыре? А взрослые, это…

– С одиннадцати лет.

– Тебе не нравилось заниматься гимнастикой?

– Так нравилось, что сбежала. Что ты спрашиваешь чушь?

– Тихо, стоп. Я это вырежу. Ну как ты отвечаешь? Это я, я знаю, я сто раз слышал про постоянный голод, боль, травмы, изнуряющий труд, стертые ноги. Люди, люди-то этого не знают, они слышат впервые! Они-то думают, что вы там все росли, как росинки на цветке, сразу становились звездами.

– Мы сразу становились взрослыми. Дети звездами не бывают.

– Ты обрадовалась, когда попала в сборную?

– Конечно. Я давно знала, что попаду, давно готовилась.

– Расскажи, как. У вас с тренером была такая цель?

– У меня была такая цель. Я достала учебник английского языка и прятала его в туалете. И учила там. Чтобы знать, как найти полицию, когда сбегу.

– Расскажи подробнее. Тебя кто-то научил? Ты не думала, что будет, если тебя отдадут обратно? Если ты не сможешь сбежать? Да, и расскажи, почему ты выбрала именно Израиль? Ты же не еврейка. Но внешне ты похожа на еврейку, поэтому?

– Он стоил дешевле. Народ валом туда валил, поэтому строго не следили. Я украла триста баксов…

– Да прекрати немедленно! Катя! Будь серьезнее. Ты же уже рассказывала. Повтори еще. Смотри не на камеру, смотри на свет.

Катя вздохнула так, что чуть не свалилась с табурета.

– Израиль, Антон, страна изгоев. Тех, кому больше нигде нет места. И ты можешь стать евреем, если ты этого захочешь. Для всех остальных ты чужой, даже для отца и матери, а для них ты свой. Они согласны забыть все, что было у тебя до того, как ты к ним пришла. Это как настоящая любовь, все с нуля.

– А почему уехала?

Катя загадочно улыбнулась.

На самом деле, в куртке было очень жарко, но снимать ее уже было просто некрасиво. Да и время подходило к часу икс.

Она слезла с табуретки. Антон не стал уговаривать. Выключил камеру, покорно поплелся за ней до машины.

– Ты так красиво говорила про настоящую любовь…

Ответа не последовало.

– Я к тому, что, может, я провожу тебя до дома?

– Извини, меня ждут.

– Кто ждет, где??

– Дома. Настоящая любовь.

Митя ждал. Эта девочка была в два раза младше его, была ровесницей его сына Никиты. Но девочки – это совсем другое. Сын рос сам, рос хорошо, как все дети.

Эта девочка была странная, яркая, изящная и угловатая одновременно. Понять ее было невозможно, переубедить – нельзя. Оторваться от нее – немыслимо.

Он шел по двору, торопясь, увязая в ранних ноябрьских сугробах, а снег сыпал и сыпал на фонари, на бесконечные московские пробки, на куцую Митину бейсболочку, которую он носил, так как приходилось молодиться и прикрывать наметившуюся лысину.

Снег был совершенно прекрасен, но любоваться не оставалось времени, он знал, что дома, в маленьком светящемся квадратике его ждет Катя.

В тот вечер произошло знаменательное событие, Катя решила признаться ему в любви. В форме заранее обреченной, отвергнутой, несчастной. Ясно же, что глупо рассчитывать на взаимность мужчины, который за два месяца не выразил желания поговорить по телефону. Он всегда заботился, расспрашивал о том, как прошел день, не забыла ли она поесть, хорошо ли спала, как дела на работе. Он знал, во что она одета, да она и сама каждый день присылала ему десятки селфи, но она не знала о том, как он проводит время, ровным счетом ничего.

Впервые кто-то заинтересовался ею, это было лестно, пьянило, в ее рассказах Мите она казалась себе другой – значимой, загадочной, неузнанной принцессой, прошедшей тяжелые испытания. И логика подсказывала финал сказки, в котором ее ждал уже обещанный судьбой прекрасный и стеснительный принц.

«Я люблю тебя, я впервые кого-то люблю, и я очень счастлива, хотя и понимаю, что не могу надеяться на взаимность», – писала она, только и надеясь на то, что он сейчас кинется к ней через весь заснеженный город, чтобы доказать обратное.

«Ты ошибаешься, Катенька, как ты ошибаешься, девочка моя! Я сегодня весь день бегал под снегом, так по нему соскучился, но больше ждал той минуты, когда смогу рассказать тебе об этом. И очень хотелось тебя обнять и сказать: «смотри, Катя, смотри – первый снег!»

«И что же тебе помешало?»

«Днем – работа. Знаешь, все эти совещание бесконечные. Это только так кажется, что у режиссеров очень интересная и творческая работа, объективная реальность же совершенно иная».

«А вечером?»

«Вечером?»

Катя ясно увидела, как он споткнулся, соображая, что ей сказать. Это было лучший шанс застать его врасплох. Она знала, что рискует потерять навсегда эту теплую золотистую надежду под ложечкой, что сейчас она сама и убьет свою сказку, но молчание было невыносимо.

«У тебя кто-то есть? Я так поняла, что ты свободен, но ты не хочешь переводить наше знакомство в реал, поэтому я не знаю, что и думать».

Он ответил без паузы, значит, уже тоже был готов и решился.

«Знаешь, да, фактически я женат. Мы не расписаны с Машей, но мы живем вместе уже восемь лет и оба знаем, кто мы друг для друга».

«Но ты же говорил, что не женат».

«Я и не женат. Но я не свободен».

Катя молча вышла на кухню. Там стоял маленький красный холодильник Кока-Кола, рекламный и совершенно не предназначенный для нормального хозяйства.

Впрочем, хозяйства и не было, Катя не умела пожарить даже яичницу. Но сейчас в нем стояла бутылка водки, которую Катя и выпила много, залпом, почти не морщась от отвращения. Закуски не нашлось, пришлось закуривать, как всегда, сидя на подоконнике.

Снег и вправду шел очень красивый – крупные обильные хлопья, ровно сверху вниз, облепляли ветки, фонари, карнизы. Берта стояла под окнами едва различимая, заброшенная хозяйкой.

Катя пила водку второй раз в жизни. Эта бутылка простояла у нее дома три недели. Ровно три недели, с того вечера, когда она увидела в ателье свою мать. Молодую и красивую женщину, профессиональную актрису и танцовщицу, отпрыска известной московской актерской семьи.

Между ними была смешная разница – шестнадцать лет, как между сестрами. Именно это обстоятельство когда-то и послужило причиной того, что они не стали матерью и дочерью. Но Катя всегда в мыслях называла ее – «мать».

Ворох чувств завивался в душе, но на боль это похоже не было, скорее – восторг перед ее красотой, перед знакомыми до боли руками, такими же, как и у ее бабки, как и у нее самой. Такие же руки были у новенькой малышки, которой они пришли купить ткань для новогоднего платья. Все их три лица были совершенно одинаковыми, но Катино было окрашено иной кровью, смешано с чем-то оскорбительным, чему тогда не нашлось места в приличном уважаемом семействе. Поэтому никто не мог догадаться. И мать ее не знала, хотя Катя спустилась к покупательнице сама, старалась быть ласковой с обеими и перевести разговор на личные темы.

Но мать была раздражена, решила, что у нее сейчас потребуют автограф, быстро забрала дочку и ушла, ничего не купив. И только тогда боль затопила все, нахлынув, как стена цунами в фильмах Спилберга.

Хватило сил только выбежать в соседний магазин, схватить водку и шоколадку, хотя, потом поняла – надо было брать шампанское, оно быстрее снимает спазм с окровавленной души. Но тогда она ничего не соображала, чувствовала только холод, так как забыла накинуть пальто.

Тупо пыталась понять, как скорее расплатиться, выйти, стараясь не искать взглядом машину матери, как юркнуть в свою нору и припасть к целебному источнику забвения.

Сейчас она испытывала что-то похожее и боялась, что водки может не хватить. Но хватило, даже и осталось.

Утром она с удивлением рассматривала радужные блики этих остатков, поражаясь, как снег быстро прошел и превратился в ослепительное солнце. И еще краем глаза видела она открытый ноутбук и привычное окно сообщений, полностью забитое Митиным смущением, виной, призывами, воплями и прочими эмоциями, превратившимися в маленькие черные буковки русского алфавита.

То ли от водки, то ли от яркого солнца, они не хотели складываться в слова, но смысл их был совершенно ясен, он проникал через свет и воздух прямо в кожу, в сердце, минуя органы, ответственные за разумное поведение нормального человеческого существа.

Это были ответные признания в любви.

Он самому себе казался типичным интеллигентом, эдаким очкариком в плаще без пуговиц. Смущался, когда его называли мужественным, брутальным, любил говорить о себе, что он уже старый и больной человек.

Его пятой жене было двадцать шесть лет, из которых последние шесть они прожили вместе. Юридически женой она ему не была, но себя он считал женатым, не скрывал этого. А тут вдруг скрыл.

Почему, зачем, сам не мог понять.

Сначала это казалось совершенно неважным, а потом уже он не смог…

Боялся, что воздушный эльф сразу исчезнет.

Вся его жизнь проходила в совещаниях, планах, на съемочной площадке, в однообразной цикличной кутерьме, которая доставляла ему самому огромное удовольствие.

Режиссером он был никаким, сам это понимал, не пытался бороться, а пытался использовать свои сильные стороны. Он был типичным неудачником, вынужденным добывать свой кусок хлеба сериалами, не замахиваясь на что-то великое.

Больше всего он боялся именно великого, боялся, что не потянет, поэтому, прикрываясь финансовой нуждой, клепал довольно однообразные, но трогательные истории, делая это с полной самоотдачей, каждый раз вникая до седьмого пота в простой и нелепый сюжет, стараясь немного его приукрасить, приблизить к чему-то съедобному, чтобы потом не было стыдно.

Но стыдно было все равно.

Он долго не мог сказать ей, чем он занимается, а она не выдавала, что знает.

Именно этот неопределенный стыд заставлял его менять тему разговора, смущаться, расспрашивать о ней, а не рассказывать о самом себе.

Митя сразу понял, что эта девочка увидит его сердцевину, увидит его голого безо всяких штанов, попадет в самую уязвимую сердцевину его страха. Будет презирать, обесточит, обездвижит и уйдет.

В ней было что-то высокомерное, подлинное, вневременное. Абсолютно прекрасная и очень строгая к себе и окружающим, она казалась ему настоящей и неподражаемой. Ее непринужденная откровенность тоже сразу вызвала бурю чувств – бедная девочка…. Детдом, спорт, нагрузки, травмы, потом этот нелепый побег, скитания по чужим людям. Как она выбиралась, через что она прошла, как она спокойно об этом говорит.

Поверил он ей безоговорочно, сразу. Ей нельзя было не верить, она как-то отметала все остальные варианты.

И голос ее оказался таким же – абсолютным эталоном звука. Это был голос молодой Вертинской. Спокойный и требовательный, свободный от желаний и мирской суеты, зато полный женской власти над сердцем любого мужчины.

Они оба долго волновались, прежде чем созвониться, оба это понимали, но у нее не возникло ни малейшей неловкости.

Зато ему пришлось ждать ночи и прятаться в ванной, что само по себе было унизительным. Жена его была так великодушна и доверчива, что ни о чем не спрашивала. Все чувствовала, но приносила себя в жертву ради любви, ради семьи, которую она создавала огромными трудами, ради человека, которому просто слепо верила. Он никогда ей не врал, и Маша к этому привыкла.

Это все не мешало ему принимать меры предосторожности – прятать поглубже в ноутбуке папку с фотографиями прекрасного ангела, прятать всю переписку, прятать даже глаза, когда жена задавала ему неловкий вопрос.

Она быстро почувствовала его смущение и вопросы задавать перестала.

В благодарность за это телефонные разговоры он почти прекратил, оставив на Катину долю лишь ночи страстной переписки.

Днем лишь посылал короткие всполохи:

«Малышка, я ненавижу каждую минуту, которая отделяет меня от тебя. Я гипнотизирую это паршивое медлительное солнце, чтобы оно скорее зашло за горизонт, и наступила ночь, в которой будем только мы. Очень прошу тебя беречь себя. Митя».

«Черт возьми, почему он? Как он это делает? Он что же, любит меня? Кажется, никто никогда не любил меня, не дарил каких-нибудь конфет, не заботился. А он? Он же любит другую? Почему рядом с ним я чувствую себя счастливой, полной, словно меня разбили на куски, а теперь склеили? С ним я не боюсь смотреть правде в глаза, как сказал бы Антон – я принимаю себя саму. Это нужно было сделать раньше, но только доверие кому-то может открыть эти двери. Да, я пропустила мяч в ворота, я влюбилась в женатого и попала в банальнейшую ситуацию, но это помогло мне, я чувствую, что помогло. Я теперь совсем по-другому вижу мир, потому что знаю, что есть, кому рассказать об этом».

Так Митя, несмотря на наличие Маши, постепенно становился надеждой для этой необычной девочки. Он осознавал всю губительность создавшегося положения, но притягательность Кати была какого-то радиоактивного свойства, оторваться от нее он не мог.

Кроме того, он всегда мечтал о дочке, даже признался ей в этом. А ведь раньше не признавался даже самому себе. Да, сексуального влечения было не отнять, но именно ребенка, требующего любви и опеки, он видел в Кате прежде всего.

Единственное, чего он хотел – чтобы она улыбалась и была счастлива. О том, что для этого придется сделать ему, думать не хотелось – обычная тактика страуса, прячущего голову в песок.

«Не буду думать об этом сегодня, – усмехался Митя, сравнивая свое очкастое отражение в темном мониторе со Скарлет О’Харой, – подумаю об этом завтра – если оно у нас будет…».

Эти отношения совсем не были похожи ни на какие другие. Все, что было раньше, оказалось простой дружбой, даже и не дружбой вовсе. Знакомством.

Никого никогда не интересовало, что она ела, выспалась ли, поменяла ли резину на зимнюю.

Митя спрашивал о самочувствии, говорил нежные слова, которые попадали прямо в сердце, минуя грудную клетку со всеми ее костями и мягкими тканями. И там, в сердце, больно и глухо рвались. Но все это было ущербно, как компьютерная игра, потому что тоже было виртуальным.

Катя в припадке самолюбования высылала вагоны своих фотографий, старых и новых. Она делала селфи каждый день, чтобы показать, как она сегодня выглядит, во что одета.

Митины робкие попытки ответить взаимностью вызывали в ней резкую боль. Она долго не могла понять почему, потом, рассматривая, поняла и запретила.

Вот он сидит на кухне. Вот его стол, кот, сзади висят какие-то доски, ножики, тряпочки. Все то, что берет каждый день в руки его женщина. Его женщина. Вот его дом, куда ей никогда не суждено попасть, его жизнь, в которой она, похоже, останется призраком.

Где-то так же живет и ее мать, у нее висят такие же тряпочки, такой же нормальный семейный очаг, где Катя снова чужая, и никогда не станет своей, может лишь наблюдать со стороны, через щелку.

Никакие таблетки уже давно не помогали, она понимала, что любовь переросла в хроническую болезнь, избавиться от нее уже никак не удастся.

Позвонила сама Антону. Первая же бросила трубку – это было слишком убого даже для сравнения.

Пробовала пить. Алкоголь не брал совершенно, словно издевался. Рассказала о своих переживаниях Мите – а больше все равно было некому.

Он и сам давно все понимал. И тоже хотел встретиться, но боялся. Решился только на звонок.

– Катенька, я не могу бросить Машу, она не переживет.

– Пусть не переживет.

– Так нельзя. У нее был до меня такой же подлец, он ее бросил, она даже заболела.

– Такой же подлец? Ты, значит, подлец?

Помолчали.

– Почему мы не можем просто встретиться, попить кофе?

– Котенок, я же не смогу… А ты не сможешь быть любовницей. Ты разрушишь мою семейную жизнь!

– Конечно разрушу.

– А я не хочу больше ничего разрушать, я столько всего разрушил, столько натворил дел. Маша – моя пятая жена.

– Она тебе не жена.

– Да какая разница, расписаны мы или нет. Мы оба все понимаем. И я распишусь с ней, потому что я должен.

– А мне ничего не должен?

Такие разговоры стали повторяться регулярно.

Как и все трусы, Митя не терпел женских слез, а истеричные нотки в Катином голосе заставляли его бояться ее еще сильнее. Он тоже начинал понимать, что так просто из этой истории не выпутается. И еще была тяга, безумная тяга к этой девочке, восхищение и любование. Он и сам ни за что не отказался бы от нее.

Кате легко удалось найти его домашний адрес.

В одну из самых темных ночей солнцеворота, истерзанная криками, слезами и ссорой, она приехала туда.

Сидела в машине, смотрела в окна.

Первый этаж, снизу ничего не видно – окна заклеены матовой пленкой. Зато из дома напротив видно все, если подняться на второй этаж.

Ее забавляло, что она видит эту самую кухню, видит всю эту картинку, в центре которой, уже пришпиленный, как бабочка на картонку, сидит обреченный маленький грустный человек.

Единственный родной человек на всем свете.

Жены на кухне не было, но она могла войти в любой момент, этого нельзя было видеть – Катя хотела, чтобы Маша существовала за пределами их мира. Словно бы ее нет.

Поэтому в следующие разы оставалась в машине. Просто смотрела на окна.

Однажды позвонила ему. Призналась, что рядом.

Он не вышел, снова струсил. Не был готов. Сидел в оцепенении и тупо поражался обратной картине – матовой белой пленке на окне, за которой пульсировала ночная тьма, и требовательно дышала другая страшная и манящая жизнь.

Он чувствовал, что сейчас накинет куртку и выйдет в эту жизнь, как бросаются в омут. Но у Маши в тот вечер разболелась голова, она долго не могла заснуть, он лежал рядом с ней, сторожа миг, когда можно будет встать и уйти, но отключился до самого утра, даже и проспали оба, потому что не завели будильник.

Катя не появлялась двое суток. Он тоже знал ее адрес. Волновался, понимал, что виноват, что ей больно. Хотел ее увидеть – как это немыслимо, не знать, как на самом деле выглядит любимая женщина, не знать ее запаха, мимики, привычек. Но работы было так много, что он едва успевал думать о чем-то другом. Она всегда поглощала его с головой.

А у Кати все валилось из рук. Хотелось с кем-то поделиться, но никто, кроме Соньки на эту роль не подходил. Сонька тоже не подходила – они не были подругами, у Кати вообще никогда не было подруг. И мужчин никогда не было. Все они были предназначены для какого-то дела, для пользы того же ателье.

Заказы много лет равномерно поступали из государственных рук, точнее, из рук чиновника, который симпатизировал Кате ровно, нерегулярно и без внутреннего интереса. Она отстегивала положенный процент и была совсем не в обиде. Никакими частными заказами она не заработала бы и половины того, что ей удавалось извлечь из нехитрых стандартных выкроек, регилина, шифона и незамысловатых фальшивых камней.

Да, талант, как без него. Ее костюмы выделялись на ковре, на льду, на паркете – да даже, раскинутые на столе, они уже отличались от остальных, как живой цветок – от пластикового.

Ей всегда удавалось убрать лишнее и добавить нужное. С ней почти никогда не спорили, даже амбициозные молодые мамы измученных будущих звездочек замолкали, когда хозяйка ателье собственноручно двумя-тремя линиями набрасывала на бумагу эскиз.

В сложных случаях она все равно делала то, что считала правильным, и эскиз воплощался в тряпках.

Отдергивалась штора, и тряпки перевоплощались в маленькое чудо. Все замирали, всем казалось, что это именно то, что они и хотели, но не могли объяснить словами.

Катя стала нервничать. Булавки впивались, швы расходились, вышитые на лифах цветы увядали, не успев распуститься.

Она не звонила. Он не звонил тоже. У него работа. Но и у нее работа!

Почему у женщин все не так? Сила воли была железная, она употребила ее всю, испробовала все способы. Даже посетила старый гимнастический зал, где память мускулов на несколько минут избавила ее физическим напряжением от напряжения душевного.

Но, валяясь на пыльных вонючих матах, купаясь в привычной боли, которая теперь была главной надеждой на спасение, Катя остро чувствовала, как снова в голове всплывает то, что она постоянно пыталась забыть – Митя, Митя, Митя…

Маленький невзрачный очкарик с красивым волевым подбородком…

Какая, собственно разница, что в нем плохого или хорошего, если она – его.

Когда все способы и силы были исчерпаны, она снова нашла себя напротив его окна. Потом еще раз. И еще.

Позвонила Соньке – не застала. Позвонила Антону – он был занят, но она все равно приехала.

У него в студии сновали какие-то люди, невозможно было понять, о чем они говорят, чего хотят. Собственно, чего хочет от Антона она сама, Катя тоже не могла понять.

– Тош. Поснимай меня.

Он автоматически обернулся на голос от какой-то кучи проводов, в которых копался. И был поражен изменениям, которые с ней произошли за считанные недели. Всегда худенькая, сейчас она просто напоминала скелетик с огромными черными глазами, полными отчаяния.

– Хорошо. Тебе не холодно?

– Холодно.

– Возьми мою куртку.

– Не надо, пусть будет холодно.

– Катерина, что с тобой?

– Начинай уже.

– Кать, я режиссер, я должен понимать, что…

От слова «режиссер» в голове вспыхнула боль, похожая на атомный взрыв.

Сбив табурет, она выскочила на улицу, путаясь в машинах, не понимая, в конце концов, что с ней делать, как завести поскорее, чтобы уехать, уехать отсюда навсегда.

Наконец приехала Сонька.

Сколько прошло времени – неделя или минута – понять было нельзя. Катя просто нашла себя на диване в собственном кабинете. Солнце било в глаза, но было непривычно тихо.

Соня сидела напротив и курила, параллельно копаясь в телефоне.

– Ты не знала, что он женат?

Катя замычала.

– Он не сказал? Да не мычи ты, что же это такое… Как шторы задернуть?

Слезы полились сами, впервые за долгое время. Она ждала, что они все выльются и закончатся, но они не кончались, хотя, там, где предполагалась душа, становилось легче.

Соня металась по комнатушке в поисках носовых платков, воды, чего-нибудь, что ищут люди в таких ситуациях. Потом успокоилась, заперла дверь и дождалась, пока Катя проревется.

Ревела она долго и молча – никаких слов не нашлось, все было и так очевидно. Постепенно успокоившись, она рассматривала Соньку – слишком крупную и высокую для гимнастки, но притягательную внутренним светом, какой-то добротой и уверенностью в своем месте на свете. Можно сказать, это не внешность, но на внешности отражается тоже, на ней, что ни говори, все отражается.

Соня много курила, чтобы мало есть. Впрочем, теперь она могла есть и много, но старые привычки не так быстро уходят.

Проплакавшись, Катя рассказала все, как могла. Она была замкнута и немного косноязычна, хотя, ее эмоций было достаточно, чтобы понять всю остроту ситуации.

– Что ты теперь будешь делать?

– А что я могу сделать, что?

– Не знаю… Все можешь. Отбить от жены, забыть его можешь…

– Не могу я его забыть, я люблю его! Он один такой!

– Кать, это ты такая одна, ты красивее девяносто девяти женщин из ста. Гораздо красивее. Ты богата, молода, умна… и влюблена, к сожалению. Но это же пройдет. Что в нем такого особенного?

– Я не знаю. Все в нем особенное. И я не хочу снова остаться на обочине, понимаешь? Чтобы меня снова оттолкнули, выбросили из своей жизни, как котенка на улицу. А он выбросит, выбросит, останется там со своей женой, будет ночами ее обнимать, есть ее пироги, водить за руку в гости к друзьям, а я? А мне что останется? Снова – ничего?

– Но почему именно он? Может, просто найти холостого, выйти замуж. Того, кто захочет тебя сам.

– Нет уж. Нет, Сонь, дело даже не в том, что я привыкла добиваться своего. Просто я не хочу, чтобы на мою долю оставался кто-то, кто выберет меня. Я хочу выбирать сама, на этот раз я имею такую возможность. Я выбрала. И больше я своего не упущу.

Соня сгорбилась, обдумывая какую-то мысль. Ясно, что она все поняла – она знала всю детскую тяжелую предысторию, сама выросла вдали от родителей, ей ничего не приходилось объяснять дважды.

– Давай, ты уедешь. Нет, просто другого выхода я не вижу. Тебя надо от него оторвать, пока все это не закончилось еще одной трагедией.

– Куда, – Катя наконец серьезно включилась в разговор, – куда я могу уехать?

– Не на пляже лежать, разумеется. Надолго. Хотя, про пляж идея хорошая. У тебя в Израиле осталась квартира?

– Осталась. Но… А с этим всем что делать? У меня ж хозяйство, они тут все по ветру пустят, на кого я это оставлю, – она повела рукой вокруг себя таким красивым жестом, что Соня невольно улыбнулась: «До чего же изящна, дура набитая, нашла себе пару…».

– Что ты ржешь? Ты понимаешь, они шага без меня не могут сделать. И продать это нельзя, никто же не понимает, как я заказы добываю, кто это купит?

– Я куплю, – Соня очень спокойно стряхнула пепел.

Обе замолчали. На улице уже стемнело.

Оделись почти молча, перебрасываясь необязательными словами, долго кутались в шарфы, запирали дверь. На улице валил жесткий колючий снег.

– В Израиле через месяц начнется весна, Кать. Подумай.

Катя кивнула, понимая, что в темноте это навряд ли будет заметно. Обогнула дом, подошла к машине, погладила пушистый от снега бок.

– Тебя не продам, – заверила она.

И задумчиво написала по свежему снегу «Митя».

«Надо встретиться, разочароваться поскорее и уехать в свои пальмы, – Катя писала круглым детским почерком, иногда мешая текст в дневнике с рисунками, – надо продать квартиру, ателье, дачу, чтобы все отрезать, чтобы…».

Она спохватилась, нашарила телефон, вспомнила, что надо спросить, он-то что думает об этом.

Его телефон молчал. Сонин тоже.

Садовое кольцо стояло даже ночью. Не пробка, но быстро уйти вправо не получалось – а хотелось, потому что жало сердце, и не хватало воздуха.

С тех пор, как у москвичей отняли возможность просто и бесплатно постоять на обочине, размышляя, например, куда отправиться дальше, машина потеряла свое очарование, перестала быть для Кати уютным домиком, маленьким собственным мирком. Но она выкрутилась, остановилась, переводя дух.

Машина всегда ее успокаивала.

Телефон молчал. Никто ей не перезванивал. Надо было как-то дожить до утра.

Она вызвала «Скорую помощь».

– У вас совершенно нормальный ритм, – удивлялся парень в синем костюме спустя полчаса.

– Я успокоилась, пока вы доехали.

– Ужас, что творится, – кивнул он на забитую дорогу, – может, успокоительное какое-нибудь?

– Вы не отвезете меня лучше домой?

– Да вы что, девушка, – он очень добродушно улыбнулся, – я на дежурстве. Могу только на нашей машине. И только в больницу. Но вы вполне нормально себя чувствуете.

– Я себя не чувствую.

Он посмотрел на нее как-то с подозрением.

– А зачем вы вообще «Скорую» вызвали?

– Ради вас.

– То есть?

– Чтобы увидеть живых людей.

Утро пришло своим чередом. И ничто не может этого изменить.

В ателье Рутка наряжала елку. Она привычно делала вид, что ничего не замечает. Начальница опять ночевала на «белом медведе» – так они называли искусственную шкуру у нее в кабинете на диване. Лезла она как настоящая, поэтому утро начиналось с одежной щетки.

Телефон мигал вовсю. Звонили все – знакомые и не очень люди. И одно сообщение от Мити: «Маша уехала».

Сердце опять прижалось к стенке и на минуту замерло. Окна вот в кабинете не было, да и не распахнуть его в такой мороз.

Что он этим хочет сказать?

Телефон снова мигал и разрывался от звонков.

«Где вы все были ночью, люди?», – ах, сейчас приедут чемпионы. Надо переодеться.

Без шапки, распахнутая, она оббежала дом. Но теперь в голове пульсировало совсем другое.

Войдя в квартиру, Катя бросила куртку на пол и прошла к самой большой стене у окна.

На подоконнике лежал уголек. Вся стена была изрисована и исписана, но место нашлось, да и написать нужно было всего два слова: «Маша уехала».

– Куда уехала? – даже по телефону было слышно, как Сонька затянулась дымом.

– В Китай. Она что-то там шьет, следит за производством.

– Тоже портниха? Вот везет же ему. Хоть голым не останется.

– Я в Китае не шью, – обиделась Катя.

А сама подумала: «По-дурацки звучат их имена вместе. Митя и Маша. Или он Митя только для меня?»

Сонька услышала ее мысли:

– Шестой десяток, а все Митя. Она надолго уехала?

– Она уезжает несколько раз в год, на месяц, на два.

– О, это для него удачно. Но не для тебя.

– Почему?

– А потому. Ты любовницей быть не сможешь с твоим бэкграундом, тебе нормальная семья нужна. Ты все время одна.

– Сонь, а на какие шиши ты хочешь купить мое ателье?

– Очухалась, – Соня явно была рада поговорить о чем-то другом, – да я не на свои. Я инвестора найду… Нашла. У меня есть. Я буду просто управлять. Мне же надо чем-то заниматься.

– А ты разве понимаешь? Ты ж не умеешь ничего, он тебя наймет?

– Наймет, не твоя забота. Хочешь, мы сегодня приедем?

– Ой, нет, сегодня не надо, я не решила ничего, да и у меня важные клиенты сейчас.

– Он тебе понравится, он тоже из Израиля. Ну, отчасти. Увидишь. Мы после них приедем.

Приехали они только к вечеру. Но и чемпионы опоздали тоже – то ли звездная болезнь, то ли московские пробки.

В столице они оба жили недавно, переехали после первой крупной победы к новому тренеру. Были новенькие, как все «бальники», немножко перегибали с «красотой», но сразу стали Катю слушаться – она одна умела объяснять, не обижая. У нее был целый альбом с правильными примерами на такой случай. С ними было не так уж трудно – сразу выбрали ткань.

Катя ползала по полу, одергивая подол, когда наткнулась на чьи-то уродливые крокодиловые ботинки.

Блондинка сверху явно напряглась и начала дергаться. К ботинкам присоединились красные туфли на каблуках, и одна из них в Катю немного потыкалась.

Над туфлями оказалась Сонька, никогда в быту туфель не носившая. Рядом с ней переминался в крокодиловых ботинках очень уверенный в себе господин, национальность которого не оставляла поводов для сомнений, профессия тоже. Инвестор.

«Так вот ты какой, северный олень», – Катя стала неловко вылезать из-под чемпионской юбки.

Состоялось официальное представление.

Инвестора звали совершенно не еврейским именем Георгий, но в остальном он был безупречен и увел Соню вниз, чтобы не мешать Кате работать.

Они оба вольготно расположились в ее кабинете с какими-то каталогами. Надо было быстрее заканчивать, как-то сосредоточиться на платье. Но в голове пульсировало: «Маша уехала».

Как-то это унизительно. А если бы не уехала?

Мозг отказывался воспринимать любую другую информацию. Но руки сами закончили, ноги сами донесли до кресла.

Парочка напротив выглядела расслабленно, никакой напряженности, ожидания.

Помолчали.

Георгий проявился первым:

– Екатерина, я так понимаю, вы хотите продать свое ателье.

– Нет, не хочу.

– Кать… Ты же хотела уехать, – Соня в присутствии своего инвестора была совсем непривычно нежной, а не резкой, как обычно.

Молчание стало таким осязаемым, что от него можно было прикуривать. Но Соня не делала и этого, что наводило на разные интересные мысли.

Наконец, Георгий нашелся:

– Может быть, вас что-то смущает, заставляет усомниться в целесообразности этого поступка?

Катя помолчала. Помолчала еще.

– Понимаете, ли, Георгий, сейчас мне мешает ретроградный Меркурий – это самое неблагоприятное время для принятия решений, я бы и вам не рекомендовала…

– Кать! Ты соберись, а? – Соня не сдержалась, перестала играть ангела. – Какой Меркурий, ты что несешь? Что на самом деле происходит?

– Маша уехала.

Георгий вышел покурить, Катя выскочила с ним, чтобы не оставаться вдвоем с Соней, которая, как выяснилось, «не курит, разумеется».

– А женщина вообще не должна курить, как это от нее будет пахнуть табаком, – рассуждал Георгий на улице.

– Но вы же курите. Трогаете ее, целуете. Она будет пахнуть тем же, чем и вы.

Георгий посмотрел на нее с любопытством.

– Вы тоже занимались гимнастикой, да? Соня говорила…

– Это Соня тоже ей занимается. Уже почти в прошедшем времени.

– Неожиданно зло. Почему так?

– А я вообще злая.

– Не верю. Скажите правду.

– Я уже сказала – ретроградный Меркурий так влияет.

– А совсем правду?

– Я и совсем правду сказала. Уехала Маша.

Ее сигарета догорела, но она не заметила.

– Уехала Маша, Георгий, понимаете? – она заглядывала в его лицо с отчаянием, с надеждой, что хоть кто-то сможет понять ее.

Он понял. Он точно понял. Не слова, а их смысл.

Вынул бычок из ее пальцев и поцеловал их, как целуют больного ребенка, когда не могут ему помочь.

Она никак не отреагировала. В тот момент она могла думать только на одну тему.

Спустя несколько часов она уже лежала дома на полу с раскрытым блокнотом, который тоже принимал на себя часть ее общения с обожаемым Митей. Именно там они ссорились и мирились, обвиняли и оправдывались – в этом блокноте она была полноправной хозяйкой их мира, их любви.

И никакой Маши там не было.

А Маши и правда уже не было, хотя и временно.

Сев возле иллюминатора, она целиком погрузилась в рабочие проблемы, лишь изредка вспоминая, на сколько дней оставила Мите еду – сам он готовить не умел, вообще, был беспомощен и неуклюж.

Посадив жену в самолет, он тут же списался с Катей, и, не заезжая домой, поехал в кафе – ждать ее. Это было ее любимое японское кафе в том же самом доме.

В глубоком волнении Митя прождал ее до глубокой ночи.

Телефон не отвечал.

Семью этажами выше она лежала на полу, свернувшись калачиком. От страха перед этой встречей она банально напилась и заснула.

Проснулась уже утром, спина почти не разгибалась и страшно болела при любом движении.

«Окно-то не закрыла, – мелькнула мысль, – как же теперь встать…».

Подняться она не могла, голова была горячая и чугунная, Катя решила, что с похмелья.

Номера квартиры Митя не знал.

Зато его узнал совсем другой человек. Георгий все узнал об этой девушке и тем же вечером решил явиться к ней домой без приглашения. Он слышал, что ее телефон постоянно звонит, но никто не отвечал. Вместе с охранником они сломали нехитрый замок.

Катя была в сознании, даже что-то говорила, но сильно кашляла и не могла подняться с пола. Измерили температуру – было за тридцать девять.

Георгий моментально вызвал «Скорую».

О том, что Катя в больнице с подозрением на воспаление легких Митя узнал только от Сони два дня спустя. Тогда же она и сама написала ему.

Звякнул телефон.

«Митя, какой красивый идет снег».

«Катенька, маленькая моя, что случилось, почему?».

«Я пока не знаю. Я в больнице».

Она надеялась, что он приедет, но к вечеру он ждал в гости сына и не предложил.

Катя лежала все эти дни одна, тапочки и кружку ей дали казенные.

Застарелое раздражение и жалость к себе душили ее каждый раз, когда она снова оказывалась одинокой, отверженной, единственной, к кому никто не приходил – на день рождения, на соревнования, даже в больницу.

Зато явился неожиданный гость – тот самый чиновник, через которого она получала большинство госзаказов. Он принес ненужные цветы, не рассказал о том, как узнал, что с ней произошло, как нашел ее, долго сидел и пытался закурить в палате.

Перед уходом раскололся – его собственная дочь решила завести такое же ателье, поэтому теперь…

«Катерина, ты сама понимаешь, она – дочь! Я не могу ей отказать, это мой собственный ребенок, как я ей не помогу?».

Никто ни в чем не был виноват.

Катя стояла в казенных тапочках у окна и рассматривала огромную заснеженную ель. Ее снова выбросили из жизни ради какой-то другой, любимой и родной девочки. Вот если был рядом ее собственный отец! Если бы он хотя бы знал о ней… Если бы хотя бы она знала – кто он такой.

Виноват во всем был, безусловно, ретроградный Меркурий.

Визитку Георгия она найти не смогла. На третий день он пришел сам – с тапочками, чашкой, едой и сообщением о том, что все это позволил себе взять в ее квартире.

– А замок теперь новый, – он положил две пары ключей ей в руку.

Ему было неловко говорить с ней, но она сама проявила неожиданный интерес. И спросила, не надумал ли он все-таки купить ателье.

– Я думал, Катя, вы не собирались кардинально менять свою жизнь. Вы что-то говорили про ретроградный Меркурий.

– Он уже закончился, можно пока начинать аудит, если решение принято.

– Принято, да. А остаться управляющей вы бы не хотели?

– А как же Сонька? – простодушно удивилась Катя.

– Катя, мы сейчас говорим о вас, – он сдержанно улыбнулся, рассматривая неинтересные больничные стены.

– Я уезжаю. И не могу принять ваше предложение.

– Вы уезжаете в Израиль, да?

– Откуда вы знаете?

– Я там живу. Я там знаю всех. Не знал только вас, но теперь и это недоразумение устранено.

Митя боялся звонить. Редкими эсэмэсками ему удавалось что-то узнать, но чувство вины и присутствие сына путали всю картину. Катю это раздражало, но тяга ее не ослабевала.

Приехав домой, она позвонила ему сама.

Говорили долго, с удовольствием, словно помирились после долгой ссоры.

– Ты не представляешь, как я переживал. Как же так вышло?

– Я просто выпила, чтобы немного успокоиться и, видимо, заснула у раскрытого окна. Но воспаления нет, видишь, как меня быстро выписали. Я уже почти не кашляю.

– Твоя подруга со мной так разговаривала… Словно я в чем-то виноват.

– Это она тебе сказала, что я в больнице?

– Она, и я благодарен ей за это, иначе я никогда бы не узнал, мучился бы, думал, что ты меня просто бросила…

– Зачем она полезла не в свое дело!

– Не говори так! Она постоянно тебя защищает, она очень хорошо к тебе относится.

– Н-да… А мужик у нее с деньгами. Интересный.

– У нее есть мужик? А я не знал.

– Что это ты встрепенулся, мой дорогой? И почему ты должен был знать?

– Ну… я просто.

– Маша скоро приедет?

– Да, скоро. Послезавтра.

– И ты молчал?

– Кать, что это изменит? Ну, приехал бы я, стала бы ты моей любовницей, но ведь я потом буду должен уходить! Ты этого хочешь? Ты же будешь плакать!

– Ты негодяй!

Через двадцать минут, когда сын его спал, Митя пробирался мимо Катиной неудобно поставленной машины в ее двор. Позвонил.

«Какая квартира?»

Она догадалась, но не ожидала, не успела даже обрадоваться. Распахнула дверь, и он заметил только счастливые глаза, тонкие руки на своей шее, этот невесомый женский вес. И удивился малости ее роста, каким-то птичьим косточкам, кукольным маечкам, волне тяжелых волос в его ладони.

Так и стояли, обнявшись, не в силах шевельнуться. Боялись, что малейшее движение разрушит их обоих навсегда.

Глава 2

Катина бабка была настоящей цыганкой. По крови, но не по складу личности. Выросла она не в таборе, но в большом шумном доме, в котором все ей не нравилось. Пестрота всей родительской жизни ее раздражала, хотелось добропорядочного дома, тишины по утрам, накрахмаленных салфеток. С детства дав себе обещание сбежать, она его и исполнила, едва окончив школу. С паспортом и аттестатом она очутилась в Москве на вполне легальном положении абитуриентки. Училась хорошо, ровно, по всем предметам успевала, но тяги ни к чему не испытывала.

Полнейшая незаинтересованность в успехе в сочетании с природным темпераментом и яркой внешней красотой привели ее прямиком в театральное училище. Басню она помнила плохо, но сумела так переврать все слова, что приемная комиссия покатывалась со смеха.

Приняли ее единогласно – попадание было стопроцентным.

Ирина отличалась от других девочек на курсе тем, что никогда актрисой стать не мечтала, поэтому никому не подражала. Стеснялась только своего происхождения, слишком яркой внешности, прямолинейности и провинциальности.

С этим она отчаянно боролась, что делало ее образ все более интересным – помимо природной изящности и музыкальности, в ней чувствовалась притягательная загадка. Осветленные волосы вызывающе контрастировали с черными глазами, а горячий темперамент – со сдержанностью, которую она годами в себе воспитывала.

Снимать ее начали еще на старших курсах, все пошло по накатанной – режиссеры чувствовали в ней будущую звезду. В нее влюблялись, поэтому она, опасаясь возможных сложных узлов в будущей биографии, вышла замуж по расчету. И снова попала в яблочко – их творческих тандем с молодым мужем становился все более заметным.

Безусловно, он был одним из лучших представителей своей эпохи, посмертно его называли гением, но именно загадка, таящаяся в его жене, питала его вдохновение многие годы.

Он быстро понял, что разгадать ее – пустой труд, поэтому лишь стремился уловить, подчеркнуть и увековечить на пленке.

И все ему удалось – Ирина могла добавить в любой образ собственной неповторимости, украсить самый заурядный фильм. Режиссеры стояли к ней в очередь, а на спектакли с ее участием достать билеты было просто невозможно.

В тени великолепия родителей росла их маленькая дочь Анечка. С двухлетнего возраста она привыкла к толпам знаменитых гостей. Ее ставили на стул, она, подрагивая шелковым бантом на голове, бодро и бездумно читала стихи, с возрастом пересела «за инструмент», на котором старательно воспроизводила несколько заученных пьесок.

Гости аплодировали, а родителям просто некогда было заметить, что все ее поступки имеют лишь одно общее слово, которым их можно было охарактеризовать – «бездарность».

Мама всесторонне развивала ее, всем была понемногу недовольна. Остановились на танцах – Аня любила движение, на танцы ее небольших способностей вполне хватало.

Мать раздражалась ее никчемностью, но заниматься дочерью было некогда – рано умер муж, Ирина осталась одна, сосредоточенная лишь на одном – сохранить благопристойный образ вдовы и не дать небольшим романам, случавшимся все реже, оставить хоть малейшее пятно на ее достойной репутации.

Ей всегда казалось, что цыганка, да еще и актриса – это приговор, поэтому и Аню, с ее наследственностью, нужно держать в строгости.

Аня не протестовала. Она вообще никак не проявляла себя. Внешностью обладала самой никчемной, казалось, от матери ей не досталось совсем ничего.

Пятнадцать лет Анечка безмолвно подрастала, не привлекая к себе внимания. Жила в вечном страхе, что будут сравнивать, а сравнить было невозможно. Даже домработница за глаза звала ее «молью».

Девочка старалась не выходить к гостям, но однажды на даче известного пожилого актера она сильно напилась. От страха, отчаяния, от того, что мать заставила ее поехать, нарядила в яркое платье.

Скрыться было некуда, с бутылкой вина Аня спряталась в саду, в беседке. Там ее и нашел хозяин дома. Человек южный, алчный до денег, азартный и грубый, он в тот вечер был тронут трепетным нежным существом, молодой девушкой, которая ничего от него не хотела.

Она же сама, тосковавшая всю жизнь по отцу, умершему, когда она только пошла в школу, потянулась к этому взрослому и мудрому собеседнику, который дал ей носовой платок, принес воды и долго выслушивал ее нетрезвые откровения.

Он мало что понимал в устройстве девочек – сам он был родом из Грузии, из горного села, в столицу попал случайно, сыграл лишь одну роль, сделавшую его знаменитым, и очень своей славой гордился. Из нее он делал бизнес. Мать свою он не помнил, сестер у него не было, дочерей тоже, а было два взрослых сына.

Это нежное, женское, прозрачное и беспомощное существо поразило его своим полным доверием, к тому же сам он был не вполне трезв.

О том, что произошло дальше, Аня рассказала матери лишь спустя полгода, когда аборт делать уже было поздно. На танцах она упала, потеряла сознание. Знаменитую маму вызвали в медпункт, девочку нужно было класть на сохранение.

Педагог-репетитор отчитывала Ирину Васильевну за халатность – как можно на таком сроке позволять дочери заниматься танцами?

Сама Ирина ничего не понимала.

Смысл слов был настолько далек от реальности, что воспринимать его всерьез она не могла. Забрала дочь домой, все еще не осознавая, что скоро станет бабушкой. Заботило ее лишь одно – чтобы ничего не попало в газеты.

Аня пришла в себя. Объяснение было неминуемо – вот в тот вечер Аня впервые увидела материнскую цыганскую кровь во всей красе.

Ирина стояла на коленях и причитала, выла, простирая в небо руки, как она делала в одном нашумевшем спектакле, а волосы ее выбились из плена заколки и закрывали собой половину кухни, когда она билась лбом о лаковый паркет.

Аня от страха забилась под кровать, пережидая этот неожиданный взрыв. Такой мать она ни разу не видела.

В дверь позвонили соседи.

Спустя две минуты Ирина Васильевна открыла им дверь и строго, подняв бровь, поинтересовалось, что случилось. Ни следа истерики, ни дрожи к голосе, бархатный халат и высокий пучок.

Соседи поняли, что обознались – очевидно, кричали в другой квартире, извинились перед знаменитой дамой за то, что разбудили, и ушли.

До самых родов с дочерью она не разговаривала. Забыл о Анечке и тот самый грузинский актер, на даче которого ее излишняя откровенность привела к таким печальным последствиям.

Все дни она проводила одна в своей комнате – подруг у нее не было, к телефону ее не подзывали, выйти из дома казалось страшным. Тогда все увидели бы ее живот. И узнали бы, что это она, девочка со всенародно-знаменитой фамилией, совершила ужасное преступление, опозорила свою нечеловечески прекрасную мать и память талантливого отца.

Об отце она часто думала, представляла, что он рядом, разговаривает с нею, утешает. В ее книгах была спрятана его фотография – держать ее открыто она не решалась – не знала, какая реакция может быть у матери.

В роддоме она лежала в отдельной палате. Она знала, что ей сделали кесарево, что ребенок родился немного раньше срока, и она должна подписать какие-то бумаги. Она мало что тогда соображала, но, когда прочитала – пришла в ужас. Вопреки всему, она ждала этого ребенка, чтобы избавиться от вечного одиночества, чтобы было кому рассказать о себе, чтобы для кого-то она была главной.

Но в палату пришла мать. Вся в черном, словно в трауре. Корни волос отросли. Появилась новая морщинка.

– Анна, я прощаю тебя. Но ты должна этого ребенка забыть. И отдать другим людям. Нормальным. Ты воспитать его не сможешь.

И Аня послушалась, как слушалась всегда. Из привычки к добровольному, почти восторженному рабству.

– Мама, что же с ним будет?

– Его усыновят, уже есть родители. Вполне достойная семья, я сама все проверила.

– Это мальчик?

– Да, мальчик. Они назовут его именем твоего отца. Они дали слово.

И Аня сдалась. В тот вечер мать осталась ночевать у нее в палате. Легла рядом и, гладя дочь, по волосам, удивлялась, почему они такие жидкие, наверное, в отца, который рано облысел…

Эта история навсегда осталась в Аниной душе, зарубцевалась, как шрам на животе после кесарева. Матери она по-прежнему боялась, но нашла отдушину в путешествиях, и в туристической поездке познакомилась с молодым венгром из местного ансамбля. От него она родила свою первую настоящую дочь, потом родился сын, а последняя малышка родилась от второго, немецкого мужа. Третий был русским, сосватанным матерью, которая, постарев, перестала сниматься, посвятила себя воспитанию внуков, и к дочери больше не имела никаких претензий. Произошедшую трагедию она тоже тяжело пережила, но считала, что делает все ради счастья Ани.

Аня, к слову сказать, не искала своего ребенка, надеясь на то, что мальчик счастлив. Сама она занималась танцами, немного играла в театре, внешне по-настоящему расцвела. Полюбила яркие наряды, часто заказывала себе новые сценические костюмы в прекрасном специализированном ателье совсем рядом с театром, где она работала. Туда ходила уже вся ее труппа, постепенно она приучила и детей шить там сказочные костюмы для новогодних утренников.

Весь магазин на первом этаже пестрел разноцветными тканями и камнями, перьями, бисером, а по стенам были развешаны на продажу уже готовые платья, сшитые, как любила говорить ее младшая, «на принцесс».

Катя не знала всей этой истории. Знала, кто ее мать, но и эту информацию добыть было очень трудно. По анкете и по возрасту было легко догадаться, почему в пятнадцать лет она отказалась от ребенка. И кто был злым гением – тоже было ясно, не хотели позорить знаменитую фамилию внебрачным отпрыском. Но больше ничего, включая личность отца, Катя не знала.

Не смог этого узнать и Георгий, хотя, при его возможностях он мог бы достать любую информацию и с того света.

Обнаружив такую необычную деталь в биографии девушки, он растерялся, часами сидел над бумагами, пытаясь сопоставить факты. Работа отошла на второй план, Катю он боялся тревожить, а Соня уже давно перестала его интересовать.

Жалость к маленькой сироте вызывала в нем новые, не испытанные раньше чувства. Он представлял ее в больнице, без вещей, в казенных, огромных тапочках, одинокую, решившуюся бросить все ради чего-то, что было для нее важным. Он полагал, что причина в деньгах, хотя, проверка показала нехарактерные прибыли для такого своеобразного бизнеса.

Одним словом, Катя его интриговала.

Жалел ее и Митя.

Она часами корила его за то, что он бросил ее одну в больнице, ни разу не навестил. Он не оправдывался, он был кругом виноват.

Виноватым он от нее и ушел, едва успев в аэропорт к жене, виноватым был и перед Машей, которая нашла дома хаос и голодного кота. Виноват он был и перед старенькой матерью, которая одиноко жила в маленьком поволжском городке, нуждалась в помощи, а после смерти отца – еще и в постоянной компании.

Ничего этого не было – Митя крутился в Москве, утопая в работе, в отношениях со своими женщинами, в собственной бесконечной вине.

Жена предложила приехать всей семьей к его маме на Новый год, который уже совсем подступал. Позвали и взрослого сына – у Маши были с ним прекрасные отношения, может, потому, что они были ровесниками.

Маша была Митиной уже далеко не первой или второй женой, а сын недавно женился сам, поэтому обид на отца не держал.

Словом, это была современная и дружная семья. И только один червь точил его душу – Катя.

Узнав про его отъезд на праздники, она впервые устроила ему истерику.

Нет, она понимала, что Новый год он проведет не с ней, но Митя собрался уехать с семьей на целых две недели.

Она опрокинула елку со всеми игрушками, закрыла за ним дверь и прорыдала до самого утра.

Никогда он не был праздником – Новый год. Но все вокруг подогревало интерес и ожидание чуда.

Чуда не происходило, ожидание закономерно сменялось разочарованием.

Годами Катя не поддавалась на все эти уловки, убеждала себя, привыкала к одиночеству. Но в тот год появление Мити что-то сдвинуло в ее голове. Она почему-то ждала, что он проведет этот вечер с ней. Или приедет ночью, когда его жена заснет. А он собрался уезжать…

Он обещал быстро вернуться, наврав что-то жене, ведь его работа позволяла это. Но сначала он должен был приехать к ней.

Она не умела готовить, поэтому всю еду просто заказала в ресторане на первом этаже. Вместе с посудой.

Тридцать первого она с раннего утра собирала разбитые игрушки, пытаясь вернуть елке былую красоту. Продуманно оделась сама, накрыла на стол.

Его все не было. Но всего полчаса опоздания.

Она очень хотела позвонить, но боялась окончательно все испортить.

Потом уже не боялась, но его телефон был отключен. Катя еще не поняла. Не могла поверить, надеялась, как любая наивная женщина, придумывала массу оправданий и обстоятельств.

Звонок раздался за полчаса до боя курантов. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда она бежала к двери, надевая туфли.

В дверях, как безбородый Дед Мороз, стоял Георгий. И по ее лицу сразу понял, что очень зря пришел. Для него этот новогодний вечер не был большой жертвой – еврейский Новый год давно прошел в кругу семьи, а первое января не значило ничего абсолютно. Но он чувствовал, что эта грустная девочка хочет праздник, она его заслужила, и ему ничего не стоило этот праздник подарить.

Она явно ждала другого человека, Георгий понял это, как только прошел в комнату, и смутился. Он был мужчиной основательным, семейным и даже пожилым. Любовницы у него были, но он их не искал, страстно не увлекался, скорее, встречался с ними для смены обстановки. Но Катя что-то затронула в его душе, какие-то особенные струны, молчавшие много лет. Это было приятно. Приятно было мысленно называть ее «ребенком», хотя своих детей у него было шестеро. Все они, как и он сам, жили на три страны, были разбалованы, плохо воспитаны, страдали от вседозволенности. Катя же виделась ему совсем другой. Она явно ничего не хотела от него, была равнодушна к его деньгам, власти, не стремилась его соблазнить, заполучить.

Наоборот, как настоящий обиженный ребенок, она видела, что Дед Мороз – фальшивый. Стояла в коридоре, надув губы, почти готовая заплакать.

Надо было уходить. Он почему-то медлил, хотя ситуация была пошлейшая, очень неловкая. И сказать было нечего.

Он молча направился обратно к дверям.

Вдруг она, наконец, заговорила:

– Останься.

Митя ничего не узнал об этом, но все почувствовал. Ее не винил, винил себя.

Каждый вечер выдерживал атаки матери, капризы жены, ждал, когда все заснут, кидался к ноутбуку: «Маленькая… ты здесь?»

О, она была там. И тоже ждала. Всегда.

Она вникала во все подробности его жизни, искала рецепты травяных сборов для лечения его мамы, сочувствовала, давала советы.

Они никого больше не замечали на сайте, всю ночь, до красных глаз, проводя друг с другом. Это было их законное время, неявка при любых обстоятельствах стала бы поводом для беспокойства.

Сайт с четырех утра отключали на профилактику. Приходилось полчаса ждать, заниматься другими делами, в нервной надежде постоянно обновляя страницу.

Вскоре они стали ссориться именно в это время. Митя считал, что эта вынужденная тридцатиминутная разлука заставляет их обоих так нервничать, что после нее нервы уже расшатаны, и любой повод становится катализатором для ссоры. Может, так оно и было, но ссоры становились частыми, ежедневными, их разговоры все время сводились к одному – что делать дальше.

Когда Митя вернулся в Москву, их редкие встречи тоже стали заканчиваться взаимными упреками. Катя скандалила каждый раз, когда ему надо было уходить, а уходить ему надо было всегда.

Его чувства постепенно из страсти перерастали в какие-то тяжелые обязательства, Катя усиленно подогревала его чувство вины. И не оставляла надежд на совместное будущее.

Разговоры об этом и тяжелые мысли вконец расстроили Митину слабую психику. К тому же, трудно шел новый проект, фильм о спортсмене.

Он пробовал привлечь к написанию сценария свою подругу. Бывшая гимнастка, она отлично разбиралась и в спорте, и в красоте языка, логике повествования.

Все ее замечания были дельными, содержательными, но серьезно помогать она не хотела, наоборот, ревновала Митю не только к жене, но и к работе. Он же был вынужден не спать еще и ночами, а, когда забывался утром неровным вибрирующим сном, видел кошмары.

В его снах Катя приходила домой, скандалила, убивала Машу. Обе плакали, требовали сделать выбор, у каждой были свои права на него.

Друзей у Мити никаких не было. Какие друзья при такой жизни, о чем речь. Единственным настоящим другом последние семь лет была Маша. Она все выслушивала, терпеливо разбирала растения его запутанных мыслей, развязывала узелки, утешала и ни в чем не упрекала.

Она была хорошим другом, Маша – надежная, верная, честная и трудолюбивая девочка. Надо было бы расписаться с ней, тем более, что она этого давно ждала и хотела.

Увы, отношения с Катей были единственной темой, которую он не мог обсудить с женой. Не мог пожаловаться, спросить совета, и найти утешение, поплакав на ее груди, как это обычно случалось. А поговорить с кем-то хотелось – сам он запутался и издергался, каждый день с испугом ждал разоблачения.

Сон его расстроился окончательно. Нужен был новый друг. Вокруг было много людей, но мужчин Митя всегда побаивался, вообще, побаивался всех людей. Женщины казались ему милее, добрее, ближе.

Так и получилось, что он позвонил Соне. Робко пожаловался на свое двойственное сложное положение.

Соня выслушала, была вежлива, даже нежна. Он растаял – впервые он почувствовал, что не должен женщине ничего, можно было просто разговаривать, встречая понимание.

На самом деле Соне давно хотелось ударить этого слизняка по голове чем-то тяжелым.

Покончив со спортом, она столкнулась с огромной пустотой в своей жизни, Георгий ее совершенно забросил, и навалилась депрессия, логичная и в чем-то даже приятная.

Катина история, которую она теперь выслушивала с обеих сторон, была бы утомительна любому другому человеку, но ей помогала хоть на время отвлечься от собственных проблем.

Митя стал ей иногда позванивать. В перерывах между бесконечными совещаниями он выскакивал на мороз, торопливо закуривал и набирал Сонькин номер.

Первое время он просто ныл и жаловался, тут же извиняясь за это. Потом почувствовал неловкость, стал задавать простые вопросы, интересоваться ее жизнью.

Голос у Сони был грустный, но она была вежлива, бесконечно терпелива, а, главное, умела успокоить его несколькими простыми фразами.

«Побереги нервы, – часто говорила она трясущемуся от страха и холода Мите, – перемелется».

И эта простая присказка действовала на него ободряюще, он снова шел работать, на какое-то время отвлекаясь от черных мыслей о неминуемо надвигающейся катастрофе.

От Кати он этого не скрывал. Ведь однажды Соня позвонила ему первая, она единственная была посвящена во все подробности этого романа, можно было даже назвать ее Катиной подругой. Да и скрывать было совершенно нечего.

– А о чем вы с ней говорите?

– О тебе, конечно, о чем нам еще говорить.

– А про работу ты ей рассказываешь?

– Немножко, – Митя лениво разглядывал потолок.

– Что-то советует?

– Я не прошу ее советов, она же не ты. Это ты у меня умница. Но так редко мне помогаешь.

– У меня не то настроение.

– А что с ним?

– Мить, давай не будем начинать.

Они лежали на толстом ковре на полу. На потолке тоже ничего интересного не было – изрисовывала она только стены, поэтому лежать стало скучно. Пришлось разговаривать.

– Слушай, а этот вот… мужик, который хочет у тебя ателье купить… он за тобой, что ухаживает?

– Типа того, да…

– Что, подарки делает? Он же богатый. Он же вроде был в Соньку влюблен?

– Никогда он не был в нее влюблен. Ну, может, было там что-то. Но ничего серьезного, иначе бы она мне давно шею свернула.

– Есть за что?

– Ей должно быть виднее. А подарки делает… Знаешь, своеобразные. Принес мне тут мою родословную. Долго смущался. Думал, я не знаю ничего.

– А ты знала?

– Я все знала. Я их даже вижу иногда.

Митя повернулся на бок, с удивлением рассматривая ее профиль.

– Ты на нее похожа?

– Я на бабку похожа, ты же помнишь, кто она.

– Да, вы с ней одно лицо совершенно. Я все ее фильмы теперь пересматриваю, когда хочу тебя увидеть. Ты только немножко темнее. Если тебя покрасить в блондинку – не отличишь от нее молодой. Но как этот-то… как его… узнал?

– Информация тоже товар. Он удивился, что я все знаю. Растерялся. Говорит, долго сомневался, рассказывать ли мне это. Адрес дал.

– Зачем адрес-то? Ты, что, пойдешь туда?

– Нет, разумеется, нет, я о таком даже не думала. Я и выкинула его сразу. Ладно, хватит, иди сюда.

Катя врала. Ничего она не выкинула. И знала она далеко не все из того, что рассказал ей Георгий. Многое было для нее новым. Но картина все равно не была полной – эта семья хорошо скрывала свои секреты. Даже Георгию не удалось узнать, кто был Катиным отцом. Зато мать и бабка были как на ладони – не потребовалось бы никакой генетической экспертизы. Адрес лежал в кармане куртки. Мог и потеряться…

Георгий был изумлен настоящей Катиной фамилией. Эти раскопки дали больше информации ему, чем самой Кате – он понял, откуда у девочки это обаяние редкого зверя. Не дикого, но, скажем так, диковатого.

Вся ее биография была сплошным объяснением, как рисунок молекулы, как схема, формула, по которой она была сделана. Ему было важно понять, почему ей совершенно невозможно сопротивляться, почему озлобленность сочетается в ней с доверием птенца, почему она, такая во всем исключительная, влюблена в какого-то неудачливого женатого режиссера, которых полно в каждом вагоне метро. Влюблена маниакально, судя по всему, не получая в ответ даже доли того, чего она сама стоила.

Он подробно изучил и Митю. С недоумением. Открыл его фильмографию в интернете и рассмеялся.

«Понятно, – подумал он, – парень зарабатывал деньги как умел, а талант не обязан быть у всех. Бездарность тоже может быть профессиональной, да и голодной тем более. Сын, четыре жены в анамнезе, две ипотеки. А вот за что его так бабы любят – это мы выясним».

А вот это-то как раз ему выяснить не удавалось. Да и сами бабы, покоренные Митей, не смогли бы ответить на этот вопрос. Он казался мужественным, но и беззащитным, умным, но и таким наивным, что дух захватывало. Неотразим он был только на съемочной площадке, где работа полностью покоряла его, где он был хирургом над операционным столом, художником у холста, богом над созданием вселенной.

А Катя была равнодушна к этой части его жизни. Она ревновала – да, ревновала его не к конкретной женщине, а к тому делу, которое было для него дороже всего. И только на втором месте была жена, сын, мама… С большим отрывом.

Какое же место было у нее самой?

Кроме того, все то, что снимал Митя, казалось ей ужасным, бездарным, не имеющим никакой художественной ценности. Не пища, а жвачка.

Она вертелась ужом, чтобы случайно не сказать ему об этом. Но иногда в горячих спорах он видел ее презрение, она высмеивала его работу, его серьезное отношение к тому, что он делал, нарочито хвалила чужие фильмы, не хотела ничего слушать о том, чтобы почитать новый сценарий. Впрямую не говорила, но он понимал.

Он привык все обсуждать с женой, но Маша работала по двенадцать часов в сутки, подолгу добиралась до их новой квартиры, падая с ног, готовила ужин, иногда, из последних сил, шила что-то для клиентов, потому что денег не хватало. Она была его лучшим другом, самым близким человеком, но ее едва хватало на собственные идеи, поэтому Митю она стала слушать рассеянно. Если вообще не засыпала раньше его прихода. Она вставала рано, а Митя возвращался со съемок часов в десять вечера, бегло ужинал, пытался что-то рассказать.

Когда Маша засыпала, он, притворив дверь, выходил на кухню и звонил Соне. Именно ей теперь он рассказывал о том, как прошел день, она читала новые сценарии, давала советы, свежим взглядом отмечала ошибки, недочеты, нестыковки в сюжете. И с ней всегда можно было поговорить о том, что его волновало. О Кате.

Он думал о Кате почти постоянно. Мысленно он часто разговаривал с ней, спорил, оправдывался. И каждый день мечтал о том, чтобы она прекратила свои истерики, ничего от него не требовала, даже не заводила эти опасные разговоры о совместной жизни.

Да, он искал выход, как сделать ее счастливой, иногда ему в голову приходили мысли оставить жену или жить втроем.

Поздними вечерними разговорами Сонька обычно высмеивала его безумные идеи, и реальность обрушивалась ночными кошмарами, трясущимися руками и паническими атаками. Соня же и успокаивала его – объясняла, что ситуация банальна, что он должен выбрать, а, сделав выбор, оставаться твердым и хладнокровным. Он пытался представить себя таким спокойным и хладнокровным, улыбался сам себе.

Удивительно было, как могут сблизиться люди, которые ни разу не виделись. Но им с Соней удалось. Она тоже иногда рассказывала ему о своих делах, о проблемах, о тоске, об одиночестве, о том, что закончила сезон раньше срока из-за полной потери формы.

Он слушал, кивал, думал о своем, как обычно. Постепенно он перестал скрывать свою подругу от жены. Маша знала о том, что есть некая Соня, что это как-то связано с работой.

Действительно, несколько раз она заставала куски их разговора о кино. Она доверяла мужу, и, хотя, в последнее время с ним явно что-то происходило, но она понимала, что с любовницей он не стал бы разговаривать из дома открыто – он был не трусом, а именно «трусихой», в женском роде это слово имеет совсем другое значение.

И она была права – он, не раздумывая, бросился бы в драку для защиты своих близких, но от мысли, что жена может что-то заподозрить, приходил в неописуемый ужас, граничащий с болезненным состоянием.

Катю он навещал все реже. Тяга и страх, эти два взаимоисключающих чувства доводили его до полного изнеможения. Оторвать от нее взгляд было невозможно. Он готов был часами наблюдать за ней – как она причесывается, смеется, накрывает на стол. Впрочем, она не умела по хозяйству абсолютно ничего, даже яичницу пожарить.

Митя не переставал удивляться, почему ее руки, такие талантливые, руки, которые рисовали причудливые картины, шили уникальные костюмы и платья, эти руки дома становились беспомощными и неумелыми. Она роняла посуду, обжигалась, кололась и выглядела абсолютно неуклюжей.

Катя в прямом смысле этого слова любила играть с огнем. Именно огонь завораживал ее с детства. Купив квартиру на последнем этаже, она смогла осуществить свою мечту и построить камин. Он был самым настоящим и живым, но и его не умела чистить ни она сама, ни приходящая домработница, поэтому большую часть времени он стоял холодным и заброшенным. Всегда и везде у нее стояли свечи, с которыми она возилась, не ленясь их зажигать вместо электрического света. Она часто любовалась огнем, трогала тонкими пальцами плавящийся воск, и ее лицо в этом свете казалось Мите особенным, единственным, скрывающим какую-то притягательную тайну. Огонь успокаивал ее, она понижала голос, становилась похожа на мурлыкающую кошку, даже улыбалась.

Именно в эти моменты он понимал, за что любит ее так сильно, чувствовал, что околдован и не хочет, чтобы это наваждение прекращалось. Но прекращалось все очень быстро, и их разговоры, увы, шли всегда по одному сценарию.

После одной особенно яркой ссоры, они, как это часто бывало, лежали на полу, истерзанные непониманием и обидой. Говорить было сложно, даже больно, но Катя не могла молчать больше минуты.

– Ты не видишь, что со мной происходит. Я ничем не интересуюсь, я просто деградирую, я даже работать не могу.

– Я тоже не могу.

– Но я-то из-за тебя!

– И я из-за тебя.

Она резко перевернулась, оказавшись сверху, ее волосы закрывали все вокруг, как шатер.

– Митя! Зачем же мы тогда так мучаемся, если мы любим друг друга?

– Затем, что Машу я люблю тоже. И не сделаю ей больно. Слезай.

– Не слезу.

– Кать, мне пора.

Она перебралась на диван, забилась в угол, как наказанный ребенок.

– Получается, что ее ты любишь больше?

– Ты всегда знала, что я никогда ее не брошу, что я каждый раз буду вставать и уходить! Ты соглашалась на это, я никогда тебе не обещал другого!

– Но почему…

– Потому что это семья, ты не понимаешь?

– Нет…

– Да, откуда тебе знать, ты же живешь одна, как волчонок, ты никогда не знала, что это такое – любить свою семью, – он уже не понимал, что говорит, машинально зашнуровывая ботинки, – ты не представляешь, как это ценно и дорого, этим нельзя пожертвовать ради какой-то там любви!

Она уже стояла рядом. Он увидел это только когда разогнулся. И испугался ее черного немигающего взгляда.

– Волки как раз стайные животные. Они не живут одни. Поэтому я не волк. Была бы я волчонком – перегрызла бы тебе горло за эти слова.

– Кать, я, кажется… да… Я просто не терплю требований!

– Вон пошел.

– Что?

– Вон!

Она толкнула его на лестничную клетку и захлопнула дверь.

Он больно ударился плечом, но проорал:

– С удовольствием пойду! Мне есть, куда идти, сиди здесь одна!

Он знал, что она слышит. Она, разумеется, слышала. Стояла, прислонившись спиной к двери. Идти не могла. Просто оцепенела. Слышала его шаги на лестнице. Ноги подогнулись сами, она кое-как села. И он сидел на ржавом ограждении в ее дворе. Знал, что она видит его в окно. Может увидеть. И позвать. Понимал, что надо уходить, но встать не мог. Да, надо было уходить. Митя знал, чувствовал, что она думает о том же.

Нет, она думала совсем о другом.

В памяти вспыхнула одна минута из детства. У тренера были дочки-погодки, они вместе часто играли. Вечером отец приходил за ними и забирал домой. Однажды их забрала мать, его жена, и Виктор Игоревич растерянно бегал по двору, заглядывая за деревья, пытаясь отыскать дочерей.

Увидев Катю, кинулся к ней с вопросом: «Привет, ты моих не видела?».

Она молча покачала головой, не рассказала ничего. Хотела еще немножко его помучить неведением, страхом. Чтобы он почувствовал ужас одиночества, на лишнюю минуту стал ее собратом, когда ты – ничей.

А сейчас эта сцена всплыла перед ней со всеми подробностями – цветущим летним жасмином, пустым и гулким летним коридоров – все дети разъехались по своим домам, вечерними звуками, разговорами, людьми, спешащими с работы.

Она внезапно поняла, чего хочет – внутри тяжело билось мощное намерение, но вот намерение на что, она не знала. Рядом на вешалке громоздились куртки, не убранные с зимы. Она сняла ту, что была сверху, взяла ключи и вышла в темноту.

Во дворе уже никого не было, машина стояла грязная.

На улице к ней подъехало такси, Кате сразу захотелось в него сесть. Автоматически сунула руку в карман куртки, вынула какую-то бумажку, думала – деньги.

Водитель как раз спросил адрес.

Адрес был написан чужой рукой, рукой Георгия… Понятный, разборчивый почерк…

– На Никитскую.

Да, третий этаж. Наверное, это тот самый дом, поход в который она откладывала годами. Теперь откладывать было уже некуда – это было единственное, что оставалось сделать.

Какой прекрасный, должно быть, это был подъезд лет тридцать тому назад. С деревянными перилами, может быть, с коврами. И очень старый лифт, странно, почему его до сих пор не заменили.

Катя повоевала немного с дверью, вышла, осмотрелась. Никаких запахов – мусоропровода нет. Неяркий свет, две двери, обе без номеров.

Какая же?

Одна была без звонка. Подошла, постояла рядом, положила руку на ручку.

Внезапно ручка сама дернулась, и дверь распахнулась. За дверью стояла старуха, кажется, она так и стояла здесь все это время.

Катя сразу узнала это свое отражение в кривом зеркале. Сквозь годы, морщины и болезни на нее смотрело собственное лицо.

– Не стой, увидят. Зайди.

Катя зашла в квартиру. Остановилась на пороге, не знала, что дальше делать. Ее удивило, что это женщина так постарела, она представляла ее гораздо моложе.

Да и она ли это? Конечно, она.

– Я к Анне.

– Я знаю. Иди, что ты встала, – женщина поковыляла вглубь квартиры.

Катя сделала за ней несколько робких шагов.

Разуться? Нет, глупо, причем тут это. Она, что, в гости, что ли, пришла. Однако, везде были ковры.

Старуха стояла посреди огромной комнаты и строго смотрела на вошедшую.

– Что хочешь?

– Ничего. Вы меня не знаете, я пришла к Анне по личному делу, ее нет? Можно, я ее подожду?

– Она сегодня не придет, они с детьми в Германии, сейчас каникулы.

Катя огляделась. Дом богатый, семейный, старый. Везде по стенам фотографии – больше родственников. Хотелось все их разглядеть, впитать в себя.

«Я здесь родилась», – подумала она.

– Ты родилась не здесь, а в больнице.

– Что вы сказали?

– Что ты родилась не здесь, это не твой дом.

Как старуха могла прочесть ее мысли? Может, она сказала это вслух?

– Тебе нечего здесь делать, здесь живет семья моей дочери.

– Вы так говорите, словно я любовница ее мужа, – огрызнулась Катя.

– Ты хуже. Ты, что, думаешь, я не знаю, кто ты? Ишь, пришла предъявлять права, укорять. Ты демон! – старуха сверкнула сильными черными глазами.

«Да она не в себе… Она больна, поэтому и выглядит так. Она же всегда была такой ухоженной, а сейчас тронулась умом, халат старый, лохматая».

– Вы Ирина Васильевна?

– Не смей! Не смей даже называть моего имени! – старуха, словно закрывая ей рот, выставила вперед ладонь.

Катя уставилась на эту ладонь, потрясенная нереальностью всего происходящего.

Ирина Васильевна перехватила ее внимательный взгляд, прищурилась, стала что-то бормотать, пытаясь стащить с артритной руки кольцо. Оно не проходило в суставе, наконец, поддалось.

– На. Держи его. Не снимай никогда. И забудь сюда дорогу, – сама взяла Катину безвольную руку и надела колечко, – это мое обручальное кольцо.

Катя попятилась, боясь повернуться к ней спиной, чуть не упала на пороге, постоянно оборачиваясь.

– Иди уже! Вода твоя соленая, еда твоя горькая…

«Господи, Господи! Как страшно, – и уже на улице, когда сердце перестало выпрыгивать, подумала – цыганка какая-то. Да, просто цыганка настоящая».

В такси она тупо разглядывала ночной город сквозь стекло в засохших грязных каплях дождя. Ехали по центру. Вышла напротив дома, хотелось пройтись, но ноги не держали. Закурила. В свете фонаря остро блеснуло кольцо на ее руке.

В следующую секунду показалось, что свет померк.

Как добралась до дома – не помнила, но дошла, даже, как выяснилось, позвонила Соне. Та ничего не поняла, но почувствовала беду и прибежала. Прибежал и Митя, правда, не сразу – ждал, пока Маша снова уедет. И сразу поехал к знакомому уже дому.

Дверь открыла незнакомая молодая женщина в фартуке. Улыбнулась очень по-свойски, и он сразу понял, кто это.

– Проходи. Тапочки тут есть у тебя?

– Да не надо, какие тапочки. Она здесь?

– Здесь, иди к ней скорее. Она в спальне, лежит и смотрит в стенку уже который день. Попробуй ее расшевелить. Ничего серьезного, врач говорит – просто сильный стресс, что-то ее потрясло, но это обязательно пройдет. Ты извини, я на кухню, у меня там сырники горят.

Митя не слышал. В дверном проеме он видел Катю. Дорогую маленькую Катю. Черные волосы разметались по подушке, а взгляд был затравленный и виноватый. Она сразу протянула к нему руку – Митя больно сжал ее и начал целовать ладонь, каждый пальчик… И сразу наткнулся на кольцо. Явно подарок – размер чуть больше. И похоже на обручальное.

Страх просто сковал его изнутри.

– Катенька, как ты?

Она молча улыбнулась, кивнула.

– Какое колечко у тебя красивое.

– Люди иногда носят кольца, – улыбнулась она.

«Кошмар. Не могла же она выйти замуж».

– Георгий подарил?

– О, ты запомнил его имя? Раньше постоянно забывал.

– Я пойду попью.

Митя в бешенстве вышел на кухню.

Соня положила ему руку на плечо.

– Что опять?

– Ты кольцо у нее видела?

– Нет. Что за кольцо?

– Я бы тоже хотел знать. Она не могла выйти замуж?

– Ты совсем рехнулся? Садись и ешь.

Есть не хотелось. Но было вкусно. Соня сидела напротив, подкладывала ему сметану и улыбалась неизвестно чему. Потом встала, положила в тарелку два сырника и ушла кормить Катю.

В дверях остановилась, задумалась и вернулась назад, протягивая тарелку Мите.

– Лучше ты. А то я весь день на ногах. Пойду, а ты покорми ее.

Он покорно взял сырники и пошел за ней в прихожую. Она задумчиво надела пальто прямо на фартук, он заметил, но почему-то не сказал.

Молча смотрел, боясь встретиться с ней взглядами. Дверь она закрыла сама.

Чувство вины не покидало Митю никогда. Оно было самым надежным якорем, удерживающим его рядом с Катей, надежнее любви. Сейчас он просто тонул в этом чувстве, в жалости, желании как-то обогреть ее, дать ей хоть что-то.

Маша не звонила из Китая, внезапно приехать тоже не могла, а работа… работа могла и подождать.

Он остался на ночь. Ели сырники вместе. Все равно ей нужен был уход.

Митя наслаждался ее присутствием, ее любовью, редким вечером без ссор и истерик. Болтали о том, о сем, о нейтральном. О Соне, например.

– Вы ведь впервые сегодня увиделись, да?

– Да. Ты знаешь, это так смешно – знать о человеке почти все подробности его жизни, и не знать, как он выглядит.

– Какие такие подробности ты о ней знаешь?

– Да все. Мы же подолгу разговариваем.

– Да, я знаю, часами.

– Ну, не часами…

– Я часто набираю ее, а потом тебя. У вас обоих телефон постоянно занят.

– Ну, мало ли…

– Что ты разнукался! – Катя рассердилась. – Дай мне лучше яблоко.

Митя покорно вышел на кухню.

– Митя!

– Что?

– А ты ее скрываешь от своей клуши?

Он так и застыл над раковиной с яблоком в руках. Его ранило все сразу – и слово «клуша», которое никак не подходило его жене, и еще какая-то ехидная интонация в Катином голосе, которую он пока не мог себе объяснить.

Стало обидно за Машу. Она была молодой, веселой, очень энергичной и хорошенькой. Но рядом с Катей, да, любая женщина казалась ему клушей. И ее можно понять – она ревнует и цепляет его специально, все логично.

Лучше всего было промолчать.

– Я никого ни от кого не скрываю.

– Но меня-то скрываешь. Ты и ей звонишь, когда твоя Маша с «Уралмаша» ложится спать.

– С какого «Уралмаша»! – он не выдержал, швырнул яблоко на постель, рванулся в коридор. Но сразу остыл, вспомнил, что Катя больна, что ее нельзя сейчас оставить одну.

– Я тебя просил уже. И прошу. Не задевай мою жену. Она хороший человек и ни в чем не виновата.

– Я виновата, да?

– Никто не виноват. Давай сменим тему.

– Давай.

Но молчать долго Катя не умела. Ей было скучно в спокойном состоянии, она искала, как бы ей еще его взбесить. К тому же он уже задремал, сказывалось напряжение последних дней.

– И как тебе Соня?

– Какая Соня? А, Соня. Хорошая, да.

– Внешне как? Красивая?

– Нет, ты что.

– Как нет? Она красивая.

– Ты лучше.

– Просто ты маленьких любишь.

– Да, маленьких…

– Ну, а лицо?

– Что – лицо?

– Понравилось?

– Да, у нее такое лицо, – сонный Митя перевернулся на другой бок, – такое лицо… его хочется долго рассматривать, но как-то неудобно. Интересное лицо, таких я раньше не видел.

Катя опешила.

– Как не видел? Митя, ты знаком со всеми актрисами, ты проводишь кастинги, ты видишь сотни лиц в день. И такого не видел?

Он расслабился и уже почти заснул, поэтому ответил то, что думал.

– Нет, таких никогда. Мне вставать рано, дай, пожалуйста, поспать.

«Лучше бы он ушел», – в ужасе думала Катя.

Разумеется, ей не спалось. Мешали мысли, мешала луна, мешало присутствие любимого мужчины. Он любил спать в темноте, всегда задергивал шторы, а тут уснул, отвернувшись к окну.

Катя рассматривала его лицо, непривычное без очков, совершенно некрасивое, но с мужественным квадратным подбородком, даже и с ямочкой, такое дорогое, почему-то лучшее лицо на свете.

«Никогда таких раньше не видела, – она вдруг осеклась. – Он сказал то же самое о Соньке».

В темноте привычно нащупала на тумбочке уголь, вернулась в спальню. Одна стена была почти свободна от ее рисунков. Света маловато, но она хорошо видела в темноте.

Рисовала увлеченно, левой рукой. Но все равно, проснувшись утром, в первых солнечных лучах Митя узнал это лицо – это была Соня. Очень похоже. И можно было рассматривать ее, не стесняясь. Что он и делал, пока не понял, что проспал.

Вечером он встретился с ней еще раз – она приходила готовить, помогать Кате днем, приносила продукты.

Ужинали втроем.

Катя внезапно рассказала им обоим о своем визите к бабке. И показала кольцо, которое ей подарила престарелая звезда.

Они оба странно переглянулись между собой, Митя хотел что-то сказать, но Соня наступила ему на ногу под столом.

– Катя, мне кажется, твой отец был грузином, – Соня резко сменила тему.

– Почему грузином?

– Да, – Митя согласился, – я давно так думаю. В тебе есть что-то из фильмов Иоселиани, такой тонкий четкий профиль, томный взгляд, линии…

– Мить, а ты ее сними где-нибудь у себя, будешь как Иоселиани.

– В смысле? В фильме?

– Катя, ты хотела бы?

– Нет.

– А, что, Сонь, я бы мог… Актерские данные у тебя есть, Кать… Почему нет?

– Да пошли вы оба, – она разозлилась и вышла.

Митя просидел до поздней ночи, Соня ушла раньше.

Ночевать он не остался. Начал нести бред о сестре Маши, которая придет зачем-то к нему среди ночи стирать, потому что у нее что-то сломалось… И, если она не застанет ночью его дома, то расскажет все его жене.

У Кати в этот раз не было сил даже на истерику.

Боль внутри разливалась как яичный желток. Остановить ее, собрать было невозможно. Она заливалась во все щели, проникала в каждый уголок сознания, не давала даже минутной передышки. Надо было кому-то позвонить, поговорить, убедиться, что он ее любит…

Он уже добрался до дома, скорее всего, еще не спит.

Катя схватила телефон, набрала номер. Занято. Так.

У Сони тоже занято.

Хорошо.

На следующий день она сама позвала Антона. Он приехал с камерой.

– Давно я у тебя не был, – оглядывался он. Отложил камеру, прошелся по комнатам, – много новых рисунков. Недавно рисовала?

– В основном.

– О. Какое лицо! Это кто?

– Это конь в пальто.

– На коня не похоже. Необычное лицо.

– Да что вы все пристали ко мне с этим лицом!

Антону не привыкать к ее вспышкам. Ей всегда казалось, что он видит ее только через камеру. И никаким другим способом.

– Садись на диван. Или на пол у камина. Очень красиво.

– Я надену свитер.

– Все, все… Поехали. Говори.

– Что говорить?

– Что хочешь. Сама.

Катя опешила – такого не было ни разу.

– Я влюбилась.

– Тааак, хорошо, в камеру смотри.

– Я впервые кого-то полюбила, Антон. И я страшно ревную.

– Он женат?

– Да, он женат. Я это узнала не сразу, он просто говорил со мной, считал, что неважно – женат он или нет. Ты же знаешь, у меня никого нет – ни семьи, ни друзей. Никому нет до меня дела. А он увидел во мне что-то, человека. Женщину, может быть. Когда он сказал, что женат, уже было поздно.

– А он тебя любит?

– Любит.

– Это он так сказал?

– Конечно.

– Сразу?

– Нет, первая сказала я.

– А за что ты его полюбила?

– Тох, я не знаю, он хороший, нежный, но такой… В нем что-то есть настоящее. Он добрый, умный.

– Ты говоришь банальности. И я просил тебя не называть меня по имени на камеру. Я это вырежу. Расскажи о нем, он чем занимается?

– Он режиссер.

– Да ну? – Антон сильно удивился, – кино?

– Кино, да. Мы уже все?

– Да, сейчас, штатив откручу. А как фамилия?

– Беляев.

– Дмитрий? Дмитрий Беляев? – Антон застыл со штативом в руках.

– Да… А что удивительного?

– Я к нему на курс хотел пойти, два года назад, он не взял. Он преподавал тогда, а сейчас уже нет. Может, познакомишь нас?

– Он преподавал? Ты шутишь.

– Да какие шутки, он отличный режиссер, просто не великий. Он снимает, ну, скажем так, простую пищу на каждый день. Мыло всякое. Но для этого тоже нужно быть профессионалом. У нас во дворе все бабки фанатели от …

– Прекрати!

– Ты что?

– Я тебе сейчас камеру разобью. А лучше морду.

Отличный режиссер не звонил и не появлялся. Через три дня написал, что приехала Маша, какие-то дела, мама заболела.

Катя приехала сама, на такси. Заняла наблюдательную позицию в доме напротив. Приготовилась долго ждать, но они появились очень быстро – оба вышли, сели в машину и уехали.

На следующий день ей удалось увидеть их гуляющими за руку по бульвару. Она недолго шла за ними, казалось, что земля уходит из-под ног.

Они смеялись, и это было невыносимо – с ней он не смеялся никогда. Да она сама забыла, когда делала это в последний раз.

У нее был ключ.

Разумеется, Митя пришел бы в ужас, если бы узнал об этом. Она рассудила, что навряд ли они вернутся скоро, можно и зайти. Сама не знала, зачем заходить в их квартиру.

С порога было заметно, что хозяева очень много работают – дом был неухоженный, везде беспорядок. В спальне на неубранной постели сидел огромный кот. Да, совершенно гладкий, темно-серый, с выражением непонимания на морде. Одеяло было одно… Полная раковина немытой посуды, везде кошачья шерсть, старая мебель и, действительно, неубранный чемодан.

«Хоть в чем-то он не соврал, – убеждала она себя на обратном пути, – чему завидовать? Паршивая квартира в паршивом районе. Старая машина, больная мама. Не расписаны. Почему он с ней не распишется? У них даже кот глупый».

Она чувствовала чудовищную усталость. Хотелось просто спать – спать и не видеть никаких снов. И еще хотелось тепла. Весна была холодная, как назло. Солнце совсем не грело, все было грязное, серое, продутое ледяным ветром.

Из дома Катя сразу позвонила Георгию.

Он обрадовался.

– Ты мог бы приехать? Есть разговор.

– О чем, Катенька?

– О делах.

– О делах? Жаль.

– Ты по-прежнему хочешь купить мое ателье? Если да, то приезжай поскорее, только не туда, а домой.

У Кати даже днем горели свечи. Она возилась с камином, поэтому не обращала на них внимания.

Георгий подумал, что так она когда-нибудь спалит весь дом.

– Ты так сильно переживаешь из-за него? Скажи правду.

– Да, я так сильно переживаю. Он любит свою жену.

– Это нормально.

– Ты тоже любишь жену?

– По-своему. У нас много лет за плечами, много детей. Но мы давно не живем вместе. Фактически, она мне не жена, жена – это та, кто всегда рядом.

– А почему вы не вместе?

– Понимаешь, детка, брак – это партнерство. Мы вместе много лет тянули тяжелую телегу. Это не про романтические чувства. Это про совместный труд и взаимопомощь. А с женщиной хочется другого.

– Ты ушел от нее ради другой?

– Не говори ты банальностей, они тебе не идут. Она до сих пор живет в нашем доме в Лондоне, я там бываю… время от времени. Давай, я помогу тебе, – на самом деле он хотел отвлечь ее от камина. – Иди посиди на диване, отдохни.

Катя покорно плюхнулась на диван, Георгий принес с кухни салфетки, вытер ей руки.

Помолчали.

Говорить о Мите она больше не могла. Но было любопытно – переживает ли он, думает ли о ней, обсуждает ли ее с Сонькой? Должны же они о чем-то говорить часами.

Георгий думал о своем. О Кате. Она занимала все его мысли.

Удивительно, но он боялся ее, назвав «деткой», вздрогнул, испугавшись едкого замечания, ехидства, испугался, что не имеет права так ее называть. Но она не заметила или промолчала.

В сущности, все между ними было договорено – сделка почти состоялась.

В остальном он не хотел на нее давить, видел ее страдания по другому мужчине, от этого болел затылок, а, может, просто гипертония, а, может – возраст.

Он прожил две большие и разные жизни, служил в двух разных армиях, отдал долг своей новой родине на бесконечной и жестокой восточной войне. Разносил газеты, подметал улицы, работал на заводе.

Сейчас ему впервые показалось, что это было совсем другой человек, который не зависел бы от мнения капризной девочки, был бы всегда в себе уверен, умел отличать настоящее от шелухи.

Нынешний же он совершенно преобразился. Сидел, свернув шею в ее сторону, а она бесконечно терзала ноутбук, не обращая внимания на его присутствие.

Ждала полуночи, когда ее любовник появится по ту сторону экрана. Должен появиться.

Георгию хотелось помолиться о том, чтобы этого не произошло, но он удержался. Всему есть свой предел.

Соня спокойно пережила их расставание. Она будет присматривать за ателье, за Катиной квартирой, за этим непутевым режиссером – чтобы тот не сделал ничего лишнего.

Ей и самой перестал нравиться этот роман – Катина одержимость этим человеком разрушала ее изнутри.

Соня, обычно выдававшая Мите в ночных разговорах лишь ожидаемую порцию сочувствия, стала жесткой, категоричной, словно устала от его нытья.

– Не устраивай трагедию, пожалуйста, – раздражалась она. – Более банальной ситуации и представить себе нельзя. Не ты первый, не ты последний.

– Да, но что мне делать? – Митя почти плакал в трубку.

– Что делать, что делать… Выбрать!

– Ты соображаешь? Как я могу выбрать?

– Я сейчас начну тебе грубить.

– Я не могу бросить жену. Она не переживет. И мама не переживет. Это пятая у меня жена, понимаешь? Мы восемь лет вместе. Да, это гражданский брак, но мы-то оба понимаем, кто мы друг для друга.

– Кстати, давно хотела спросить, а почему ты не женишься на ней? Ее Машей зовут?

– Да… Я женюсь, просто времени не хватает зайти в ЗАГС. Мы давно хотим, просто по времени не совпадаем. Она все время в своем Китае…

– Какой бред ты говоришь…

– Катю я тоже не могу бросить, я перед ней так виноват! Я ведь не сразу сказал ей про Машу, я думал, это неважно, она не спрашивала. А потом сразу стало поздно. Получается, я ее обманул. Она покончит с собой, если я ее брошу, я точно знаю.

– Не обольщайся. Надо что-то решать, ты совсем издергался. Ты подохнешь, и они обе останутся в одиночестве, разве так лучше? Тебе пятьдесят три года, понимаешь, чем это грозит?

– Понимаю, понимаю…

– Раз понимаешь, будь мужиком, отвечай за свои поступки!

– Ты-то хоть на меня не набрасывайся, я и так кругом виноват.

– И тебе, похоже, это нравится.

После этого разговора у Мити случился первый запой. Первый – после многолетнего перерыва.

Маша в очередной раз улетела, но ехать к Кате он боялся.

Выпил для храбрости. Потом еще. И уже вечером звонил Соне с бессвязным воем и криками.

Она не испугалась, скорее, удивилась. Не поняла, что с ним. Потом решила пустить дело на самотек. Тем более, что Катя в это время собирала вещи.

У нее давно была квартира в Израиле. И надо было бежать от этого человека, от этой страшной зависимости.

Каждый день она приезжала к его дому, но он не выходил.

Георгий поторапливал – ему пора было уезжать. С ателье все улажено, ключи от квартиры она отдала Соне, все было решено.

Да, решено. Оставалось лишь одно последнее дело, но его она отложила на самый финал, чтобы потом дорога смыла впечатления, отвлекла ее от неприятного ощущения, которое она помнила до сих пор.

Георгий об этом ничего не знал.

Выехали в аэропорт пораньше – Катя так попросила. По дороге заехали на Никитскую.

Он беспокоился, но не стал навязываться.

Она поднялась одна по уже знакомым ступеням. И квартиру уже не нужно было угадывать.

Дверь открыла Аня – высокая, яркая, веселая.

Катя залюбовалась ею.

– Я к Ирине Васильевне. Она дома? Я на минутку.

– Господи, к маме?? Вы родственница? – Аня пристально рассматривала знакомое лицо.

– Да.

– Мама умерла.

«Как спокойно она об этом говорит», – поразилась Катя.

– Как умерла, когда?

– Четыре года назад. Странно, что вы не знаете. Да вы проходите.

– Нет, спасибо, я очень спешу. В другой раз.

Потрясенная, она спустилась вниз. Мать не узнала ее. Бабка, оказывается, не говорила с ней. Кто же это был? Призрак? Другой человек?

– Детка, все в порядке?

– Да, – она захлопнула дверцу, – поехали.

– Что ты там делала?

– Я заезжала к одной женщине. Ты ведь догадываешься, к кому, да? Кольцо отдать, – Катя подняла руку.

– Почему отдать, зачем?

– Она мне его дала. Я захотела вернуть.

– Это кольцо? – Георгий взял ее за руку, посмотрел на кольцо поближе, – кому вернуть, зачем? Катенька… Это я подарил его тебе.

Глава 3

В босоножки постоянно забивались какие-то камешки. Катя пробовала ходить в закрытой обуви, но жара в сорок градусов этого не позволяла. Ее собственная квартира находилась в Тель-Авиве, почти на первой линии у моря. В первый свой приезд, много лет назад, она все свободное от оформления документов время проводила на пляже.

Здесь же, вдали от моря, поводов выходить из дома она не видела. Георгий покупал все сам – в их поселении Рамот нормальных магазинов не было, только виллы, карабкающиеся в гору, поэтому все привозили из Иерусалима.

Ездить на пляж не хотелось – все-таки далеко. Было скучно. Катя много читала. В Москве на это не хватало времени, здесь его было навалом. Только не было русских книг, пришлось переходить на электронные.

Быстро привыкнув к суррогату, Катя ныряла в чтение ранним утром, иногда даже пропуская традиционную гимнастику на балконе. Ограничивалась тем, что выходила постоять, посмотреть на утреннюю благодать Самарийских холмов.

Ближе к экватору все природные процессы во много раз усиливались – тьма была здесь гуще, солнце – горячее, утро – нежнее.

Только она сама, Катя, оставалась прежней. Ничего не менялось, и невозможно было врать ни себе, ни Георгию.

Он очень быстро отошел за кулисы ее жизни, хотя она жила в его доме, но почти не замечала его, не слышала, что он говорил ей, не отвечала на вопросы, не находила смысла даже обманывать его.

Он же, явно считая ее больной, терпел, мучился, возил по психологам, не смея ничего просить, тем более – требовать. Слишком был для этого горд и не приспособлен.

Так они и существовали в одной постели – два одиноких гордеца.

Но Катя быстро вернулась на знакомый сайт, всю ночь проводила с планшетом, свет Георгию мешал, поэтому он перекочевал спать на диван.

Утром за ним приезжал водитель, и Катя снова оставалась с планшетом одна на весь день.

Удаление от предмета своей страсти, разумеется, не помогло ей его забыть. Она даже не посчитала нужным прекратить с ним общение.

Он отвечал, переживал, тосковал. Да, тоже тосковал. И заглядывал на сайт уже не только ночью – знал, что днем его подруга одна, общаться ей удобнее. Звонить избегал, ему казалось, что ее голос сделает ему больно, как нож.

В Москве шли бесконечные дожди, съемки срывались, Митя болел. Часами ждали, пока выглянет необходимое солнце. Все это время он сидел в углу, уткнувшись в телефон, в Катю, и сатанел, когда его отрывали от этого занятия.

Снимали далеко от города, обратный путь занимал часа полтора, если без пробок. В это время он всегда старался звонить Соне – то ли стресс снимал, то ли просто привык.

Звонил и молчал, чувствуя ее раздражение. Но сказать часто было нечего, да и сил не оставалось.

Она терпела, находила какие-то утешительные фразы, призывала к мужеству, выслушивала его исповеди. Свой душевный мусор на него не сбрасывала – чувствовала, что он не в состоянии ей даже посочувствовать. Приходилось часами обсуждать Катю – ее отношения с Георгием, с Митей, ее здоровье, мысли и чувства. Строить предположения, защищать ее и уговаривать Митю успокоиться, потерпеть.

Между тем, все о Кате она узнавала из первых рук – Катя регулярно ей звонила. И с тяжелым вздохом Соня выслушивала все то же самое, но с обратной стороны.

Иногда Катя попадала на сигнал «занято» и вздрагивала – она знала, что это может быть Митя. Почти физически ощущала его в этот момент, хотя не слышала даже голоса.

Обсуждала все то же самое она и с Георгием. Он слушал про Митю с изумлением – как только она не понимает, что ему неприятно о нем говорить? Она что, думает, что он деревянный, не может ревновать? Но ни о чем другом говорить она не хотела, поэтому приходилось терпеть.

Так дотянули до Нового года. Российского, европейского Нового года. Еврейский он опять отметил в кругу своей семьи, а Катя даже не заметила его отсутствия.

Зато в декабре он, пытаясь ее порадовать, достал елку, игрушки, установил это сооружение на балконе, где Катя часто проводила самые приятные часы.

Балкон был закрыт от дождя, поэтому Георгий решился даже на электрическую гирлянду. Он постоянно помнил прошлогоднюю Катю, ее детское ожидание праздника, разочарование, слезы, его попытки ее утешить.

Ему все приходилось делать самому. Поначалу каждый день приходила домработница, но Кате явно было неприятно присутствие посторонних. Она постепенно перестала есть, только пила разные жидкости.

Георгий волновался, пробовал вытащить ее на прогулку – зима в этом году стояла тихая и влажная. Все вокруг наполнялось светом, зеленью, было совсем тепло, но Катя упорно не хотела выходить даже к врачу.

Оживлялась она только во время разговоров о Мите. Да, она совершенно не чувствовала, что не должна бы о нем говорить.

– Понимаешь, – начинала она свой ежевечерний монолог, – оказалось, что расстояние ничего не меняет. Но жену он по-прежнему любит и не скрывает этого. Как можно любить двух женщин одновременно, ты можешь мне сказать?

Георгий не мог. Он вообще больше ничего не мог.

– Давай спать.

– Понятно, тебе завтра на работу.

– Нет, я возьму выходной, даже отпуск, чтобы круглые сутки внимательно слушать про этого мерзавца! – Георгий мгновенно сатанел и уходил на диван, волоча за собой плед.

Катя никак не реагировала на «мерзавца», забирала планшет и выходила на балкон. На западе догорали последние всполохи заката, море искрилось и шумело внизу.

Когда ссоры стали каждодневными, она стала уходить из дома. Бродила до утра по холмам, ущельям, даже в абсолютной темноте.

Георгий нервничал, понимал, что совершил ошибку, но поводом для окончательного разрыва послужил банальный перелом ноги в районе щиколотки – очередной овраг стал для Кати роковым.

Встать сама она не могла, кричала так, что за сутки совершенно охрипла.

Георгий нашел ее полуживой, но озлобленной, и тогда решил, что хватит притворяться, насиловать себя и ее.

«Пусть приезжает этот человек и забирает ее, пусть делает, что хочет, раз ей нужен только он».

Ревности в его решении почти не было, но была злость – на себя, на бездарно потраченное время, на капризную девчонку, вообразившую себя центром мироздания. Просто опустились руки. Надо было звонить в Москву.

Тем временем, там хватало и своих проблем.

– Ты понимаешь, Маша чувствует, может, замечает что-то, – Митя трагически закрыл лицо руками.

Он сидел на краешке ванны в Сониной квартире. Она стояла рядом, красила ресницы тушью, старательно выпучивая глаза.

– Да, женщины всегда чувствуют измену.

– Но сейчас же ничего нет!

– Чувства есть. Есть? – строго спросила Соня, оторвавшись от зеркала.

Митя еще больше понурился, сгорбился.

– Есть, – виновато произнес он.

– Ну, так и все. Хана тебе.

– Хана…

– Маша тебя просто расколет и прижмет к стенке.

– Не надо к стенке!

– Не надо его к стенке… Не надо сидеть на сайтах знакомств и давать необоснованные надежды несчастным одиноким девушкам!

Митя не нашелся, что ответить.

– А ко мне она тебя не ревнует? Она обо мне что-то знает?

– Знает. Думает, что ты – по работе.

– А ее не удивляет, что мы с тобой не только рабочие вопросы обсуждаем? Иногда часов по пять?

– Нет, что ты, она не слышит. Но она знает, что ты мне друг. Я ведь ей предложение сделал, – встрепенулся Митя.

– Ого! А она?

– Она сказала, что мне кто-то хорошо промыл мозги. Я честно признался, что это ты. Это же ты, – он неуверенно улыбнулся.

Звякнул Митин телефон.

Митя вздрогнул, не решаясь подойти.

– Это она!

– Кто – она?

– Катя!

– С чего ты взял?

– Я чувствую. Я всегда чувствую, когда от нее приходит эсэмэска.

– Иди и посмотри.

– Нет. Посмотри ты.

– Хорошо, посмотрю, я не боюсь ни Кати, не телефонов, – Соня бесстрашно взяла телефон в руку. – Да, она просит позвонить. Сама почему-то не может.

– Из гордости, она всегда так, – Митя отодвинулся от телефона. – Такая уж порода.

– Да какая порода! – разозлилась Соня. – Она – простая дворняжка!

Но тут пришла вторая эсэмэска.

– Что пишет?

– Пишет, что надо срочно поговорить. Спрашивает, могу ли я позвонить. Сухо так.

– Так позвони.

– Я боюсь.

– Раньше надо было бояться. Теперь иди на кухню, закрой дверь и звони.

Митя не мог собраться. Чувствовал боевой Катин настрой. Один звонить он не мог – Соня стояла рядом с корвалолом наготове.

Телефон зазвонил сам.

Соня вышла и плотно закрыла дверь. За дверью по-женски ахал Митя.

«Сейчас скажет, что беременна, – догадалась она, – а этот кретин поверит».

Митя рванул ручку двери, вышел в коридор с круглыми глазами.

– Она сломала ногу.

– Кто – Катя? А причем тут ты? Это она звонила?

– Нет, это ее этот… Георгий. Она бросила его, – Митя робко ткнул в Соню трубкой, – он говорит, что она совершенно беспомощна и хочет, чтобы я прилетел туда!

– А почему ты мне трубку-то даешь?

– Скажи ему, что это невозможно! Он сейчас на линии, он ждет.

– А почему это невозможно? Да, алло… Привет… Какой кошмар… Сама упала?

Митя отошел к окну – он даже смотреть на эту трубку не мог. В голове не могло все это уложиться. Ему было жаль Катю, страшно за нее, ему не хотелось ее совсем потерять – да, он был ею очарован и даже немного ревновал к Георгию.

В глубине души он не мог поверить, что такая девушка влюбилась в него – заурядного неудачника, да еще и труса. Да, труса. Самым главным его чувством давно стал страх.

Он понимал, что Маша рано или поздно все узнает, и уберечься от назревающей опасности никак нельзя. Он чувствовал себя виноватым, даже стал молиться каждый день, в надежде на то, что высший разум совершит какое-то чудо. Он попробовал помолиться и сейчас, не замечая, как нервно обкусывает какой-то Сонькин цветок в горшке.

Очнулся, только увидев ее рядом – она протягивала ему трубку.

– Поговорила, все. Выключила, забирай.

– И что?

– Что… надо ехать.

– Нет!!!

– Почему?

– А работа?

– На пару дней. Заберешь ее из больницы, перевезешь домой.

– Я не хочу, что я Маше скажу?

– Ты по работе постоянно мотаешься, она даже не спрашивает – куда. Что тебе – трудно соврать?

Сонька стояла так близко, она была почти с него ростом, такая спокойная, словно ничего не произошло.

«Как она ничего не боится? Почему? Или просто не показывает?»

– Что ты трясешься, как чихуахуа на ветру? С тобой, что ли, ехать?

– Да! Сонечка, милая, не оставляй меня…

Он готов был броситься ей на шею. Но ноги подкосились, он сел на пол. Все лицо было уже мокрым от слез.

Она медленно опустилась рядом, прижала к себе этого нервного большого мальчика, что-то говорила – он не слышал слов, но интонация его успокаивала. Успокаивали и ее руки – как они гладили его лысеющую голову, плечи, лицо.

– Ну все, все… Где же салфетки… Давай, вытри нос. Господи, ну, что это такое происходит!

Вечером Георгий позвонил еще раз – узнать, купил ли «этот истероид» билеты. Так его и назвал Соне – трубку теперь брала только она.

– Ты извини за прямоту, но скажи мне, почему ты разговариваешь с его телефона?

– Я же тебя не спрашиваю, почему ты звонишь с телефона Кати, правда?

– Потому что знаешь. И я просто хочу знать. Почему ты отвечаешь на звонки? Ты весь день, получается, рядом с ним.

– Он очень расстроился из-за Кати. Понимаешь, не все между ними так просто. Митя очень впечатлителен.

– Да он просто баба! Дай его сюда, что ты его прикрываешь своей юбкой!

– Не надо, прекрати… Ты, что – ревнуешь?

– Думай, что говоришь.

– Ты тоже думай. Иногда, – сказала она примирительно.

Он и сам не мог понять, что его так разозлило. Прислушался к себе – нет, ревности не было. Митя ему не нравился с самого начала. Но сил после разговора с Сонькой не осталось – Георгий впервые за эти сутки рухнул в кровать.

Между подушками лежал ее блокнот – весь исписанный, изрисованный причудливыми воздушными замками, какими-то внеземными существами, космическими городами. Совсем без прямых линий, все такое округлое.

«Надо же, а говорят, резкие прямолинейные люди и рисуют так же. Все это брехня, вся их «психология».

Рисунки чередовались с небольшими заметками на полях.

Оказалось, что читать их гораздо интереснее, чем истеричную Катину переписку с Митей. В своем уютном дневничке она была спокойна, наполнена каким-то внутренним светом, увлечена созерцанием и постоянно удивлялась красоте вокруг.

«Как странно и нелогично, что все люди по-разному устроены. Ждешь от человека определенной реакции на событие, такой же, как у самой себя, а он – ррраз! И реагирует по-другому. Или хочет чего-то другого, непонятного. И ему не нравится что-то хорошее, а кажется прекрасным то, на что я и не посмотрела бы.

Мы все такие разные, что даже странно говорить о нас «мы». Как разные виды животных – бабочки, слоны, кенгуру и домашние собаки. Только бабочки и слоны не могут полюбить друг друга, а мы – обречены. С другой стороны, что я знаю про бабочек и слонов? Что человек может о них знать? Мы даже не понимаем их язык. Да что их язык, мы ведь часто не знаем языки друг друга».

«М. нарисовал мне мультик на страницах блокнота. Оказывается, это очень просто – рисуешь человечка на одной странице, потом на каждой последующей его немножко меняешь, по миллиметру. Если быстро пролистать блокнот, получится эффект мультика. М. говорит, я должна попробовать, раз уж я рисую. Я никогда не смогу ему объяснить, что главная моя проблема – пустой блокнот…».

«Русской нации, безусловно, нет как национальности, зато есть общий язык, культурные ценности, есть масса людей, для которых дом – это то место, где говорят по-русски, где все смотрели в детстве «Ну, погоди!», а те, кто смотрел «Телепузиков» – уже чужие».

«Я иногда думаю – что же в нем такое трогательное, что не дает мне оторвать взгляд? Кажется, он не относится к себе слишком серьезно, зато серьезно относится ко всем окружающим. Разве кто-то может этого заслуживать? Сонька говорит, за это не любят. За что я еще могу его любить? За ямочку на подбородке. За его старомодную стеснительность. За его смех. Мы с ним часто смеемся, как говорят «до упаду», у нас схожее чувство юмора – с оттенком мрачной самоиронии. Это защитная реакция на все. Единственное, что нам обоим помогает выжить, и главное, что нас сблизило. У него честный смех – это очень важно, когда человек не смеется в угоду кому-то. Это самый главный вид искренности».

О нем читать было больнее всего. Но становилось многое понятно, а понять ее Георгию было важно. Он не удивлялся ее перевоплощению – он и полюбил Катю такой, такой она была при первой их встрече – спокойной, ироничной, немножко печальной. Но уже тогда в ее жизни появился этот Митя.

«Как там Соня сказала… А, если яблоко начало гнить изнутри, то снаружи запах почувствуется не сразу»…

Иногда Катя рисовала забавные почеркушки на полях, в этом сквозило что-то пушкинское. Случались и знакомые профили – Сонин, чаще Митин. И только о нем, о Георгии не было ни слова, ни запятой. И в этом было больше горькой правды, чем во всех словах на свете.

В аэропорту Бен-Гуриона поздним вечером их встречал водитель Георгия.

Соня знала его в лицо, подошла, улыбаясь, спросила, могут ли они сразу ехать в клинику в Иерусалим. До Тель-Авива было гораздо ближе, Митя сам накануне забронировал им номер в одном из многочисленных отелей на самом берегу моря.

Сейчас только понял, что нужно было два номера, в одном все-таки неудобно, хотя Соню он давно уже воспринимал не как отдельное существо, тем более женщину, а как родного человека, неотъемлемую часть себя. Без нее он чувствовал себя неуверенно, звонил с работы в каждый перекур, чтобы убедиться, что она есть, что она по-прежнему излучает уверенность и спокойствие, которое непонятно чем питалось.

Вот и сейчас она резко оборвала его попытки ехать в отель, попросила отвезти их прямо в клинику. На робкие попытки Мити сослаться на усталость и перелет не обращала внимания. Сидела, как изваяние, держа осанку даже в машине, которая уже мчалась на огромной скорости через Модиин. Рядом теребил в руках очки совершенно развинченный Митя, бормоча, что ночью их в клинику никто не пустит.

«Удивительно, взрослый, шестой десяток, внешне – интересный, харизматичный мужик, а суетится, как девочка».

Никаких сил у нее уже тоже не было, но она знала, что должна быть рядом, потому что без нее этот в отцы ей годившийся престарелый невротик просто погибнет сам и погубит Катю, на долю которой и так выпало достаточно разнообразных проблем.

«Чудны дела твои, Господи», – шептала она одними губами, разглядывая бескрайнюю пустыню за окном, размышляя об удивительной и тонкой химии, о гормонах, которые нельзя ни потрогать, ни увидеть, но они заставляют людей рушить семьи, бежать на край света за совершенно случайным человеком, не замечать того, что лежит на поверхности, отрицать очевидное.

Митя сидел молча, ссутулившись.

Когда машина начала резкий подъем в гору, ему захотелось взять Соню за руку, но вид у нее был такой отчужденный и неприступный, что даже ее поза говорила о ее силе и уверенности, о том, что ничьей дружбы ей не нужно, тем более, его.

Знаменитая клиника Аддасса словно росла из горы. В темноте она была похожа на космический корабль пришельцев, приглушенно горела огнями и показалась очень неприветливой.

Георгий стоял внизу.

Он поцеловал Соню, Митю словно бы и не заметил. Им обоим было неловко рядом.

– Хорошо, Соня, что ты приехала. Я помогу вам ее перевезти домой, если нужно.

– Зачем же мы летели? – сразу вставил Митя.

Даже водитель посмотрел на него презрительно.

– Георгий, я думала, вы с Катей расстались, и ты больше не хочешь иметь с ней никаких дел.

– Все так, но я же человек, еврей, в конце концов.

– Что говорят врачи?

– Сейчас ночь, почти никого нет, но ее лечащему врачу позвонили, он уже едет. Пойдем наверх.

Катя была маленькая, совершенно исхудавшая, а ее сильные черные волосы заплетены в две растрепавшиеся косички, отчего она стала совсем уж похожа на ребенка.

Митя сидел рядом, такой же маленький и несчастный. Впрочем, она сама несчастной себя не чувствовала – он прилетел к ней, все бросил и прилетел. И на этом она мысленно ставила точку.

За окном медленно просыпался Иерусалим, а за дверью, прислонясь к белой стене, стоял, почти сливаясь с ней, Георгий. Никакой уверенности в себе в нем не осталось, он был издерган и молчалив. Но Соня знала – он боится. Их связывали многолетние разнообразные отношения, в последние годы совсем уже дружеские. Она знала каждый его взгляд, жест, поворот головы. Помнила все его рассказы о службе в двух армиях – советской и израильской, о затяжной и жестокой восточной войне, об убитых друзьях, о дочери, которая умерла маленькой.

«Может быть, она была похожа на Катю – маленькая, черненькая, с глазами, как у лани», – мелькнула мысль.

Наверное, впервые в его глазах было такое отчаяние. Седая щетина отросла сантиметра на два.

– Побрейся, что ты как в трауре. Все же живы.

– Некогда было. Сегодня побреюсь, – он потрогал отросшую бороду.

Подошел врач, все сразу изменилось, все засуетились.

– Кто родственник?

Родственников не было.

Он исчез в палате, закрыл дверь. Через минуту вышел, позвал медсестру. Слышен был его шершавый причудливый иврит, а еще через минуту он снова хлопнул дверью и исчез. Вышел Митя.

– Что?!

– Я не понял ничего. Но, кажется, забрать ее можно только завтра.

Георгий издал какой-то утробный рык и трагически заломил руки.

«Какой он здесь… совершенно восточный человек, что за драматизм».

В более северных широтах такого темперамента и такой утонченной красоты Соня никогда в нем не замечала.

– Ты давай тут не вой, а иди его расспроси. Пока он снова не уехал. Ты один понимаешь иврит.

К Кате она не зашла.

«Незачем перегружать ее сейчас», – объяснила она Мите уже в машине. На самом деле ее просто тошнило от них. От всех троих.

«Бездельница и комедианты» – поставила она диагноз.

В нынешнем ее собственном безделье Соня очень четко видела природу Катиной любви, отмечала все ее манипуляции и удивлялась только тому искреннему азарту, с которым два очень занятых и немолодых семейных мужчины окунулись в эту игру с головой.

«А я-то хороша… Зачем я-то поехала? Могла ведь остаться», – сообразила Соня, уже вылезая из машины.

Митя ей не помогал, он вместо водителя кинулся вынимать их сумки из багажника.

«Прячет неловкость за суетой».

Но она даже не представляла, насколько точно угадала его мысли. Он понимал, что второго номера сейчас может не оказаться, и они останутся в одном.

Так и вышло.

Растерянная, Соня стояла перед двуспальной кроватью и наблюдала его невозмутимые приготовления ко сну.

– Но хотя бы кровати ты мог попросить разные, а?

– Не ори на меня. Я хотя бы что-то сделал.

Она рухнула рядом прямо в одежде. Злость и раздражение не давали уснуть, но усталость взяла свое, через несколько минут она задышала ровно и спокойно.

«Заснула», – подумал Митя с завистью.

За окном метрах в трестах шумело море, просыпался город. Солнца не было видно, но по яркому свету оно угадывалось где-то сзади.

Митя задернул плотные шторы – спать он мог только в абсолютной темноте, хотя сегодня, как ему казалось, он вряд ли сумеет уснуть.

Выздоровление шло медленно.

Научившись с детства виртуозно управлять своим телом, Катя с трудом справлялась с ограничением подвижности, беспомощностью, неспособностью самой себя обслуживать. Ей легче было ходить с палкой, чем постоянно держать кого-то под руку. Да и кого? Митя был плохой опорой, к тому же – временной.

Квартира в Тель-Авиве выглядела неожиданно ухоженной и обжитой. Соня успела за два дня наладить здесь совершенно московскую жизнь – с вазочками, цветочками, салфетками, и всякими сырниками.

Кате, привыкшей вести образ жизни скорее аскетический, дико было разглядывать на собственной кухне баночки с наклейками. На некоторых уже было написано, что внутри, иногда даже нарисовано.

На одной было каллиграфическим почерком выведено «шипо-вник» с переносом на другую строку, нарушающим правила русского языка.

«И она не совершенна, слава Богу, значит, тоже живой человек», – думала Катя, впервые за долгое время улыбаясь.

Митя же не замечал ни салфеток, ни баночек. Ему было так страшно, что он забывал даже поесть. Было страшно находиться в одной квартире с ними двумя. Еще он боялся Георгия – его отчаянная ревность в сочетании с большими возможностями не сулила ничего хорошего.

Митя вздрагивал от каждого звонка в дверь, каждого шороха в подъезде, ему казалось, что его пришли убивать. Но больше всего, до тошноты тревожило то, что его долгое отсутствие обнаружат в Москве. С этим он ничего не мог поделать. В сотый раз благодарил суровые китайские законы, которые сильно ограничивали Машины возможности по пользованию интернетом. Но она иногда звонила, рискуя нарваться на израильского провайдера, который приветливо бы сообщил ей на иврите, что «абонент находится вне зоны действия сети». Поэтому Митя звонил сам каждую свободную минуту, насколько это ему позволяли обязанности сиделки.

Разница во времени была огромной, приходилось вставать ночью, будить Соньку, которая все это время «караулила» спящую Катю. На случай, если проснется – успокоить, заговорить, придумать что-нибудь, в конце концов, дать сигнал. Говорил шепотом из туалета. Телефон старался не выключать. Всю ночь не спал, дергался. Днем шел с Катей на пляж и моментально засыпал неровным тревожным сном.

Но беспокоился он напрасно – никто ничего не замечал, даже Катя. Ей впервые было просто хорошо.

Когда уехала Соня, Мите стало еще труднее – он не умел готовить, зато появилась возможность выбегать за едой в соседние рестораны. Впрочем, скоро Катя приохотилась ходить туда вместе с ним. Она уже ходила без палки, до захода солнца они подолгу гуляли по набережной. Световой день понемногу прибавлялся, начиналась весна. Набережная в некоторых местах спускалась к пляжу, потом поднималась обратно в горку, выводя гуляющих на некоторое подобие смотровой площадки. Здесь очень кстати стояли лавочки.

– Посидим, устала?

– Устала.

– Не верю, – засмеялся Митя, – ты никогда не устаешь.

– Я просто хочу с тобой посидеть.

Она хромала бесконечно долго, иногда путая ноги, а Митя делал вид, что ничего не замечает. Он постоянно копался в себе и удивлялся противоречивому желанию быть одновременно в двух местах. Или не быть нигде.

Разрыв, который неминуемо должен был произойти после затишья, пришелся на солнечное и жаркое апрельское воскресенье – у евреев это обычный будний день, «День первый», начало недели.

Митя убирал посуду после завтрака и внезапно задал вопрос, что было само по себе удивительным.

– Я уеду, и ты вернешься к этому своему, да? К Георгию?

Катя застыла в изумлении с непрожеванной булкой во рту. Митя ничем не подкрепил вопросительную интонацию, не прервал своих действий, она даже решила, что ей послышалось. Да и немыслимо было представить, что он может ревновать.

– Я не поняла.

– Ты поняла.

Он снял фартук и снова стал внешне походить на мужика. Сел напротив и, видимо, стал терпеливо ждать ответа.

– Ты еще кепочку свою надень.

– Зря ты пытаешься отшутиться. Я спросил абсолютно серьезно.

– Хорошо. Если серьезно, то я считала «моим» тебя, а не Георгия. И не знала, что ты собираешься уезжать.

– Ты думала, я останусь здесь навсегда? На каком основании?

Катя смутилась, она не была готова к такому разговору. Точнее, она понимала, что последует дальше, но отсрочить это не было уже никакой возможности.

– Мы можем пожениться…

– Что мы можем??

– Пожениться. А что? – она с вызовом посмотрела ему прямо в глаза.

– А то, что я женат! И ты, кажется, об этом забыла.

– В твоем паспорте об этом не сказано ни слова.

– Причем тут паспорт! Я женат фактически. Фак-ти-чески, – произнес он громко и по слогам, совершенно не стесняясь того, что говорит.

– То есть ты любишь другую женщину, у вас семья, и тебя это устраивает?

– Конечно.

Она понимала, что он начнет юлить, но не ожидала такого прямолинейного признания.

– Прости, а что же ты тогда делаешь здесь, со мной? Ты изменяешь жене, да?

– Да. Мужчины часто увлекаются, Катя. У них бывают любовницы. И это не мешает их браку.

Все было как во сне. В страшном сне. После того, как он прямо обозначил, что ревнует, он так же прямо сказал, что она ничего для него не значит.

Кате не хватало воздуха, не хватало злости, слов. Ее полностью покинуло чувство реальности происходящего.

Хватаясь за стенки, она поймала ногами какие-то шлепанцы, сунула телефон в карман и вылетела за дверь, успев сказать только два слова, обернувшись.

– Уйди немедленно.

– Я смотрю, ты совсем перестала хромать, любимая.

– Здесь у тебя больше нет любимой.

«Израиль – страна изгоев. Отсюда эта добродушная фамильярность в языке, в обращении, во взгляде моих соотечественников. Да, моих соотечественников. Все, кто не родился здесь, а это добрая половина страны – чувствовали себя изгоями. По крови я не еврейка, но чувствую себя здесь частью большой семьи, а это именно то, чего мне всегда не хватало. Благодарю провидение за случай, который выбрал для меня именно эту страну. Сейчас смешно вспомнить, но я выбрала ее именно из экономии – в нулевых годах получить израильский паспорт было по карману даже мне. Видимо, это естественный отбор соплеменников по всему миру – всех, у кого нет формальной возможности приехать сюда жить. Евреев ведь всегда отличала природная бережливость и денежная хватка. Может, я все-таки еврейка?»

Родителей своих Катя не знала. Из детского дома она попала в спортивный интернат, где, помимо сносного питания, приобрела совершенно животную закалку характера. Она выросла маленьким и ловким хищником, трезво оценивающим свои возможности, умеющему ставить себе разумные цели и добиваться их любыми способами. Из России уехала, как в эвакуацию бежала – очертя голову, не выбирая направления. На пустое место. Окажись она в любой другой стране – могла бы запросто пропасть, затеряться и даже умереть. Но в Израиле это было в норме вещей – русские ехали табунами, не знали языка, не могли найти работу. Новым репатриантам помогали, опекали, может, потому, что все в недавнем прошлом в этой стране были такими же.

Вся философия основывалась на взаимопомощи, хотя и не на душевности. Поначалу душевности и не надо было, но, отучившись в ульпане[1], Катя затосковала. У всех новых приятельниц были большие семьи, Катя даже пыталась поначалу приезжать к ним на субботу, но чувствовала себя в чужом доме сиротой – то есть тем, кем, в сущности, являлась.

Сидя за столом с чужими родителями, братьями и сестрами, она каждый раз остро переживала свое одиночество и, в конце концов, общаться с подругами перестала. Научилась шить, но развернуться было негде и не на что, авантюрная ее душа требовала простора. А с простором в Израиле, как известно, хуже, чем в России. Вернулась.

И все складывалось удачно – снова шила, снова училась, заводила знакомства, занялась бальными танцами. Нашла свою нишу, всплыли старые спортивные связи, устроилась она в ателье, которое только на спортсменов и шило. Оказались у такой одежды свои неповторимые особенности, которые прочувствовать по-настоящему может только человек, знакомый со спортом изнутри. Приватизировала ателье в свое время пожилая женщина, не знавшая таких тонкостей. Дочь, получившая в наследство убыточное предприятие, была счастлива продать его хоть за какие-то деньги.

Главным же было помещение – плати они аренду, давно бы разорились, клиентов было мало. Катя сразу сообразила, что танцоры и фигуристы не ворочают сами миллионами, на пошив каждого нового костюма копят годами, на всем экономят и не всегда понимают, почему в обычном ателье не могут сшить то же самое.

Настоящих звезд было мало, костюмы меняли раз в сезон, чаще всего приходили мамы танцующих детей, шили простенькие платья, работать было неинтересно и неприбыльно. Но вовремя подвернулся чиновник, немолодой спортивный бог, поклонник Катиной красоты и одаренных рук.

Начались государственные заказы. Бизнес расширился, появился и простор, и квартира в том же доме на Пятницкой, в котором и располагалось ателье.

Последний этаж провоцировал к экспериментам, захотелось сделать камин, какие-то особенные окна с витражами – творческий человек всегда найдет применение деньгам. Оказалось, что нужна и машина – развитие бизнеса все чаще требовало новых знакомств и встреч, захотелось купить квартиру и в Тель-Авиве – Катя предполагала заработать побольше денег и вернуться жить на обетованную землю.

Теперь же, вернувшись, она опять остро чувствовала то, от чего уехала почти десять лет назад – одиночество. Только подруг с их семьями уже не было рядом. Не было рядом и Георгия – она, не задумавшись, предпочла ему Митю, с Митей же, поссорившись, не захотела снова даже разговаривать, и он с облегчением уехал, снова оставив ее одну. Оставалось только море, белоснежные песчаные пляжи и дневник, к которому она снова пристрастилась.

«Мое одиночество напоминает мне спираль – на каждом новом витке оно выглядит также, но на более высоком уровне. Здесь почти нет одиноких людей, тепло располагает к доброте, поэтому мне так особенно больно каждый вечер выходить на прогулку одной. На закате набережная наполняется влюбленными парами, и мне все труднее встречаться с каждой скамейкой – до самого порта не осталось, кажется, ни одной, на которой я не сидела бы еще недавно с М. Нет, я не жалею о нашем разрыве – я не умею делить мужчину с другой женщиной. Моя болезненная привязанность легко объяснима, надеюсь, также легко и излечима. Вот, где мне не хватает Антона с его вопросами – даже примитивный самоанализ лечит со временем раненое сердце».

Так она и бродила одна, уже не хромая, с удовольствием ощущая власть над своим телом. Дома становилось невыносимо – все напоминало о живых и теплых людях, находящихся сейчас от нее за тысячи километров. Сначала она повыкидывала Митины полотенца, подушки, чашки – все то, чем он пользовался, пока жил с ней. Потом в мусор полетели неуместные Сонькины баночки и салфеточки – они напоминали о нормальном человеческом доме, семейном уюте, о том, что на свете есть люди неравнодушные к своему быту.

Сонька звонила. Но чаще Катя писала ей письма. Она постепенно разучилась разговаривать вслух, да еще и по-русски. Знала, что они общаются с Митей, но не спрашивала, старалась забыть.

Подруга все понимала, была деликатна, обходила все острые углы в разговорах, призывала к мужеству, успокаивала и втайне радовалась, что Катя больше не говорит часами о своем возлюбленном. Считала это короткой передышкой, в окончательный разрыв не верила – уже знала хорошо их обоих.

Сама она большого внимания этому общению не уделяла – хватало и других проблем. Жизнь без спорта оказалась такой, словно внезапно после детского сада, до отказа наполненными песнями и утренниками, Соня оказалась среди взрослых людей на экзаменационной сессии какого-нибудь мехмата: другие задачи, условия и правила игры.

Найти себя не удавалось. Поначалу она всерьез надеялась на то, что Георгий не справится с управлением ателье, и доверит это ей. Она даже готовилась к этому шагу, что-то смотрела, читала, приметила недешевые курсы. Но отношения испортились – роман с Катей больно ранил его.

Гордость его никогда ни от чего раньше не страдала, он не привык, чтобы женщина вот так, не обращая на него внимания, уходила из его жизни, как из кинотеатра, в котором закончилось кино. Этот фильм ей не запомнился и не понравился, она выкинула его из головы.

Раздражение Георгия как-то отражалось и на Соне, хотя та не была виновата ни в чем. Курсы не пригодились, с деньгами была полнейшая неопределенность. Немного помогал бывший муж, можно было рассчитывать и на родителей, которые были еще в полной силе, но это была не совсем настоящая жизнь – скорее, ожидание подходящего момента.

И он наступил.

Предложение поступило из неожиданного места, но было интересным и перспективным. Митя, вдохновившись одной прекрасной бывшей гимнасткой, самостоятельно написал об этом сценарий. Он рассчитывал на помощь Кати, но она ревновала его к работе и всему, что было связано с кино, у нее не хватало терпения и времени разбирать подробно каждую сцену, поэтому помогала ему совсем другая гимнастка.

У Сони обнаружился прекрасный слог, она понимала особенности драматургии, чувствовала повороты сюжета – вообще, оказалась разумной и грамотной. Но, главное – рядом с ней Митя чувствовал себя спокойно и защищенно, как кенгуренок в сумке у мамы. От нее веяло спокойствием и уверенностью, что все его неврозы – пустяк, а роман с Катей – не драма, рушащая его жизнь пополам, – а лишь приятная прогулка, осложненная взрывным темпераментом одной стороны и женатым положением другой. Такой земной и трезвый взгляд, лишенный трагизма, действовал на него гипнотически.

В Сонином присутствии Митя чувствовал себя уверенно, переставал бояться неприятных последствий, вздрагивать от каждого звонка и курить одну сигарету за другой. Новый фильм открывал огромный простор для работы, в команде требовался помощник, ассистент, правая рука. И он не сомневался, что только один человек на свете может занять это место – Соня.

Ей и самой тоже нравилась эта перспектива. Все-таки новая профессия, которой так остро не хватало. И было интересно, а, главное, получалось.

Митя восхищался каждым ее словом, каждым поворотом сюжета, и с горьким сожалением вырезал то, что не влезало в отведенный объем текста.

Фильм обещал получиться небанальным, были намечены и актеры, быстро нашелся вменяемый продюсер. Все складывалось и получалось, смущало лишь одно – формально автором сценария считался Митя. Оформить Соню в съемочную группу он мог только на правах редактора, но до начала съемок она работала, фактически, бесплатно.

«Что поделать – другого выхода у меня нет. И у Мити нет. Он пообещал, что все будет хорошо, значит, придется потерпеть и работать ради перспективы».

Работать ради перспективы иногда приходилось с утра до вечера, не отвлекаясь. Митя часто возвращался к началу текста, пересматривал значение каждой сцены, слова, жеста. Менялись кандидатуры актеров, под кого-то требовалось срочно дописать новый эпизод или что-то изменить. Сидели на кухне, толкаясь возле ноутбука, не замечая смены дня и ночи за окном. Раза три приезжал Сонин бывший муж, он когда-то тоже был профессиональным спортсменом, а сейчас комментировал на двух каналах игровые виды спорта. Понимал предмет, разбирался, и к сценарию отнесся с интересом, вникал, давал советы. Радовался за Соню, наблюдая эту кипучую деятельность. Митя ему нравился, вызывал доверие. Курили так, что не успевали проветривать, ели какую-то пиццу прямо из коробок. Глубокой ночью Соня провожала своего «без-пяти-минут-начальника» до такси, но они еще долго стояли под фонарем, громко споря, обсуждая мотивацию поступков какого-нибудь второстепенного героя. Одним словом, работа шла.

Параллельно Митя заканчивал съемки сериала, который вымотал ему всю душу и, откровенно говоря, был интересен только с финансовой стороны. Но он был дотошен и профессионален, привык выполнять свою работу добросовестно при любых обстоятельствах, поэтому все время, свободное от нового сценария, он проводил на площадке. Оставались считаные дни, предстоял еще монтаж, но мысли его были целиком заняты только новым фильмом.

С трудом дожидаясь перекура, он набирал Сонин номер и с нетерпением дожидался, когда долгие гудки оборвет ее низкий красивый голос.

Она рассказывала о написанном за утро, часто завязывался очередной спор, но он точно знал – написанная сцена будет отличной. Сам по себе текст, диалоги героев, острые и точные фразы – текст перекрывал суть написанного.

Несколько раз она приезжала на съемки, усаживалась в его кресло, пила паршивый чай из пластикового стаканчика, пока он ходил вокруг, переводя буквы с распечатанных листков в зрительные образы.

Он был в этом профессионал, но здесь не приходилось напрягать воображение, чтобы увидеть то, чего еще нет, но что обязательно будет.

Еще до самого первого кастинга он видел лица героев, слышал их голоса, споры, слезы, чувствовал то, что чувствовали они до смешного – иногда, после сцены, в которой героиня получает травму, он морщился от боли.

Соня с волнением наблюдала за ним, особенно за его рукой с ручкой наготове.

В рамках обучения она оставалась на площадке до конца смены.

Вечером он накидывал ей на плечи свою косуху под ошалелыми взглядами съемочной группы и постоянно оборачивался, подходил, спрашивал:

– Как тебе? Не слишком вот здесь было, справа, а?

Она прищуривалась и часто отвечала что-то вроде:

– Тебе честно, или некогда переснимать?

Но он переснимал. Иначе не спал всю ночь, сомневался. Бесконечно прокручивал в голове спорные кадры. И наутро снова под любым предлогом тащил ее к себе.

Она же с удивлением наблюдала обратную картину: в работе Митя преображался. На площадке просто расцветал. Митей его здесь никто и не называл, он был безусловным авторитетом, мэтром, королем своей маленькой империи. Иногда брал камеру сам – нет, не рисовался специально, но знал, чувствовал спиной ее восхищенный взгляд. И этот восторг питал его вдохновение, придавал сил.

Он переставал сутулиться, остроумно шутил, был требователен и точен, но не давил, а аргументированно и быстро доказывал свою точку зрения.

Однажды, прощаясь возле такси, он, уворачиваясь от фонарного столба, стоявшего рядом, промахнулся и поцеловал Соню не в щеку, а в губы. И почему-то испугался, хотя, какие между ними могли быть неловкости? Она давно была его лучшим другом, единственным и главным, не считая, конечно, жены Маши.

Черт, Маша!

Уже сидя в такси, он размышлял о произошедшем, корил себя из-за такой чепухи, раздувал незначительное пламя собственной вины перед Соней, которую смутил, перед Катей, которую предал и обидел, перед женой…

Перед женой он был виноват бесконечно. Это была сладкая боль, столь привычное чувство собственной вины и готовности ее искупить. Он радовался, что Маша ничего не замечает, не заметила даже его двухмесячного отсутствия, сама была в долгой командировке в Китае и вернулась через два дня после него – он даже успел прибраться дома, разложить вещи, купить продукты.

Вполне искренне улыбаясь, ловко соврал, что приехал месяц назад, впрочем, он уже говорил ей об этом по телефону и писал по почте в те редкие случаи, когда удавалось пообщаться. Придумал, что искал место для съемок нового фильма, но Израиль там был ни к чему, пришлось придумать Ярославль и даже попросить приятеля сделать ему несколько фотографий для правдоподобности.

Маша разглядывала их рассеянно.

По закону жанра, она приехала не позавчера, а через две недели после отъезда мужа. На фабрике в Китае случилась какая-то авария, сроки сдвинулись, их попросили перенести выпуск новой коллекции на несколько месяцев. Это серьезно нарушило ее профессиональные планы, зато позволило узнать много нового о собственном супруге, в котором она была уверена больше, чем в самой себе.

Спустя шесть лет совместной жизни он, наконец, сделал ей предложение, в чем было немало заслуги его новой подруги Сони. С этим ангелом-хранителем он разговаривал часами каждую ночь, но Соня эта была вне подозрений – иначе зачем она уговаривала его оформить свой брак по-человечески?

Теперь Маша попала в тупик – муж ей явно врал.

Она все решала эту задачку, и никак у нее не сходилось.

Зачем тогда жениться, если он любит другую?

Банальную интрижку без глубоких чувств она исключила сразу – не тот человек был Митя. Вокруг всегда было полно красивых актрис, заинтересованных в близкой дружбе с режиссером, но он ни разу не воспользовался случаем.

Сейчас же происходило нечто непонятное – на руке так убедительно сверкало кольцо с камешком, и заявление решили подать в ближайшие дни, а не было его почти три месяца. И где он был – неизвестно.

Разоблачать его – последнее дело, самое последнее. Раз он пошел на такие уловки, чтобы скрыть отсутствие, значит, способен ловко врать, значит, придумает что-то еще более убедительное.

Раньше ей казалось, что Митя не способен обмануть. Теперь она сидела перед мужем и с ужасом отмечала, что не чувствует в его словах ни малейшей фальши.

Как долго все это могло продолжаться? А вдруг это было всегда, вдруг это совсем не ее Митя, а просто образ, который она себе придумала?

Обо всем этом было очень страшно думать. Проводить расследование она не умела.

Кого расспросить? Хорошо бы эту Соню, так ведь она не предаст его.

А может, это она и есть? Следить за ним?

А Митя, дурак, продолжал, активно жестикулируя, увлеченно рассказывать о своих приключениях в Ярославле.

Жена слушала невнимательно. Он решил, что устала после перелета, зря он переживал.

Кажется, тогда она впервые сослалась на головную боль и рано легла спать.

Так теперь продолжалось каждый вечер. Она избегала привычных вечерних чаепитий, ни о чем не спрашивала, не рассказывала о работе, не советовалась. А он, целиком поглощенный новым проектом, казалось, не замечал этого странного охлаждения между ними.

Как только она засыпала, Митя сразу хватал трубку и, закрыв глаза, прислушивался к поплывшим гудкам.

Соня отвечала довольно быстро, привыкла не выключать телефон даже ночью.

Однажды вечером он не дозвонился ей. Да, он помнил, что вчера они вместе работали почти до рассвета, может, Сонька просто устала. Или нет? Может, у нее есть какая-то личная жизнь?

«А вдруг вернулся из Израиля этот чертов Георгий?» – от такой мысли он даже похолодел.

Машинально стал листать страницы браузера в тщетной попытке найти что-то, что успокоит его и отвлечет, он еще не понимал – что конкретно. И вдруг – понял, когда увидел на мониторе знакомый сайт. Тот самый.

Сладко заныло сердце в привычном предвкушении – а вдруг Катя онлайн? Вдруг? Но и ее не было. Глупо было надеяться.

«К лучшему, к лучшему, все к лучшему. Хорошо, что так обернулось, – успокаивал он себя, пытаясь достать сигарету, – а Сонька найдется, нам завтра переделывать концовку, куда она денется».

Но и назавтра она не нашлась.

В сильном волнении он пытался вспомнить их последнюю встречу. Писали всю ночь, она, уже сонная, вышла его провожать вниз, к такси. Немного постояли, он выкурил две или три сигареты, разговор все не кончался, так часто бывает… Потом он сел в такси… Стоп, кажется, сначала они попрощались, но как? Он ее поцеловал, да… там стоял фонарь…

Вдруг все вспомнил и понял. И она, как почувствовала – сняла, наконец, трубку.

– Сонечка… Скажи, родная моя, я сделал что-нибудь не так?

Она помолчала. Это был их первый неловкий разговор. Ей проще было обматерить его, обозвать идиотом, тряпкой или бездарностью.

– Все нормально. Просто… Помнишь, вчера ты, уезжая, чуть не наткнулся на столб, когда мы прощались… Одним словом, так вышло, что ты случайно поцеловал меня в губы. Промахнулся. Ты помнишь?

Теперь замолчал он. Конечно, он все помнил, помнил и фонарный столб – даже дверь в машину из-за него удалось открыть не полностью, он с трудом потом протиснулся.

– Я это сделал не случайно, – произнес он очень внятно, шалея от собственной наглости. – Я не промахнулся, Сонь. Я этого хотел.

Глава 4

Альберт Казаков никогда не мог внятно определить свою национальность. Смесь кровей была такая пестрая, что бесполезно было кому-нибудь это объяснять.

«Это даже не полукровка, это черт знает что такое, – улыбался он своему отражению в зеркале, – но как же хорошо получилось».

Получилось неплохо, это правда. Довольно долго национальность Альберту была не нужна. В школе его считали грузином из-за грузинской фамилии и южному типу внешности, в институте он начал писать книги, а к концу пятого курса получил предложение о публикации и выбрал псевдоним.

Поменять имя даже для обложки ему казалось страшным, а фамилию он с радостью изменил на простую, русскую – Казаков.

С годами все отошло на второй план – дом, семья, первая профессия, осталась только литература. Не очень, как говорится, большая, но Достоевский уже умер, как часто повторял юный Альбертик после приема горячительных напитков.

Вообще, с возрастом он сильно изменился – превратился из легкомысленного «как бы грузинского» юноши в красивого спокойного «как бы русского» мужчину.

Изменился не только внешний облик, характер и профессия, но даже и настоящая его фамилия.

Когда умер старый отец, тоже не совсем грузин, Альберт с легкостью поменял паспорт, полностью вжившись теперь в свой известный всей стране псевдоним – Казаков.

Все в нем было новое, красивое, ловко подогнанное под бремя славы. Этот новый образ ничуть не мешал ему писать, скорее, помогал.

Главным его успехом была серия исторических детективных романов, объединенных общим героем-сыщиком полиции – таким же эффектным и холодным внутри, как и его создатель.

Нет, он не был злым, жестоким, ничего подобного. Милый добрый мужик, хороший семьянин, хороший любовник, известный писатель. Очень известный, пожалуй, самый. Он постоянно заседал в жюри литературных конкурсов, его книги переводились «на до хрена языков, не считать же мне их», – улыбался он друзьям. Но не просто считал, а пробивал каждый новый перевод. В любом подпитии Альберт Казаков держал в голове все эти цифры, в этом и была главная проблема.

Его агентом была новая жена – красивая молодая еврейка, полностью посвятившая свою жизнь служению великому мужу. Она вела все его дела, занималась хозяйством и дочками, а когда муж тяжело заболел, выходила его собственными руками, ни на минуту не теряя оптимизма. Словом, надежный друг и товарищ. Лечился он в Израиле, отлежал в больнице восемь долгих послеоперационных недель, во время которых супруга ни на шаг не отходила от него. Потом еще несколько месяцев приходил в себя в доме ее брата в Тель-Авиве, на самой окраине. Летать не рекомендовали, делать было нечего – объездил всю эту маленькую страну, вошел во вкус, приобрел много любимых задушевных мест.

Именно здесь, в этой стране ему не писалось. Зато хорошо думалось, чем он часами и занимался, остановившись посреди пустынной дороги. Он ждал великого откровения, которое просто обязано было спуститься свыше с этих святых небес и дать новую идею для творчества. Нужно было удивлять и потрясать публику и дальше, но все происходило как раз наоборот. Постоянная суета оставила его, он не хотел писать, не хотел ничего планировать и никуда ехать. Бродил по душным улочкам, засунув руки в карманы, загребая сандалиями пыль и цветочный сор.

Каждый такой цветок, даже сорванный и умерший, брошенный на землю и растоптанный, вызывал в нем бурю эмоций. Да что цветок – он замирал от любого вида или звука, будь то коршун, зависший над дорогой или грабли, прислоненные к каменному забору. Все вокруг вызывало в нем смутный, незнакомый раньше душевный трепет, все трогало и умиляло его до слез.

«А ведь это любовь», – с изумлением догадался он.

Как такое чувство могло впервые посетить сорокалетнего мужчину, было непонятно. Ничего похожего он не испытывал при виде жены или детей от обоих браков. Его собственный герой, его альтер эго, который прошел с ним многолетний тернистый путь и был, похоже, самым близким ему существом, теперь вызывал только отторжение.

Жена гения быстро почувствовала непонятную перемену в его голове. Дня два подкрадывалась к его телефону, не решаясь признаться себе в том, что ищет. Спорила с логикой – нет, не могло здесь быть у мужа любовницы, он был почти всегда на глазах, да и слишком слаб после болезни. Затем чутьем делового человека улучила момент и забрала мужа домой, в Москву, где водоворот жизни завертел и унес его в привычное русло. Разве что герой появился новый, точнее – героиня. Девушка. Израильтянка, разумеется.

В свою иерусалимскую клинику он, напуганный прошлым опытом, наведывался регулярно дважды в год, потом успокоился, приезжал все реже.

В этот приезд жена осталась в Москве, с детьми, они плохо переносили жару, Альберт и сам был бы рад не ехать, хотя бы отложить на осень. Но в начале сентября он должен был присутствовать на книжном фестивале, а потом начинались съемки его собственной авторской программы, до нового года не вырваться.

Его всегда много снимали, кроме банальной писательской популярности, он был очень, как говорят телевизионщики, «форматным» – высоким, очень спортивным, с ярким контрастным лицом. Седина только добавила ему привлекательности, подчеркнув пышную волнистую гриву.

Красивого мужчину возраст не портит, если он следит за собой. И Альберт следил, как мог – тренажеры, бег, массаж, бассейн. Жена помогала и поощряла, готовила ему отдельно, выжимала соки, взвешивала крупы на весах. Прислуга к пище Альберта не допускалась, даже продукты хранились на отдельной полке.

Разумеется, без жены он немножко расклеился, тем более – такая жара. Он часто без нее путешествовал, читал лекции, встречался с публикой, выступал на книжных ярмарках по всему миру. Культурный центр русской общины и сейчас предложил ему такую встречу в Иерусалиме, но он сомневался, выдержит ли физически. Своих читателей он искренне любил, старался угодить, но никогда бы в этом не признался даже самому себе.

Выученный образ автоматически предъявлялся всем посторонним людям, особенно журналистам. Эта маска была органична, привлекательна и шла ему, как женщине удачная прическа. Глупо и незачем было что-то менять, тем более, на шестом десятке. Нигде, кроме Израиля, он и подумать о таком не мог. Но здесь, может, от жары, мысли были глубокие и необычные.

С самого утра он, в попытке уединиться от шумной жениной родни, залез на крышу гаража с метлой – убирать цветочный сор, что хорошо было бы сделать еще в апреле.

Сосновая хвоя спрессовалась с бугенвиллиями, ветками, листьями и какими-то особенно красивыми и пахучими цветками, размером с ладонь. Ветки деревьев низко нависали, приходилось постоянно отдыхать. Улица, звенящая от зноя, была пуста. По сути, это был пригород, в этот час все жители отдыхали, а безумная молодежь сидела на пляже довольно далеко отсюда.

В конце улицы появилась маленькая фигурка. Постепенно приближаясь, она обретала черты девочки – подростка, очень похожую на дочь Альберта от первого брака Ляльку. Только Лялька была старше и выше, она только что поступила в университет и, как говорила мать, сошла с катушек. Альберт беспокоился, звонил в Москву бывшей жене, самой Ляльке, собирался приехать к ним сразу, как приземлится в Домодедово.

Странное видение Ляльки здесь, в Тель-Авиве, он мог объяснить только зноем, звенящим в его голове. Но девочка подошла довольно близко, сняла темные очки, и он удивился точеному личику и огромным глазам. Даже подумал про себя, насколько же отличаются местные еврейки от евреек русских.

«Наверняка какая-то восточная кровь, сефарды или что-то подобное. Может, из Марокко». Но девочка была одета, как все современные подростки – шорты, кроссовки, какая-то маечка. Ручки-ножки палочками, на голове узел волос, прокопченный загар.

Она подошла близко и остановилась, изучая его.

– Чего тебе? – Спросил он на иврите.

– Шалом, – ответила девочка неожиданно низким и взрослым голосом.

Нацепила очки и вернулась на дорогу.

Альберт вздохнул и продолжил соскребать спрессованный сор с крыши.

«Идет и думает – какие же чокнутые эти русские. Нас ведь, русских, все равно тут за версту видно. А, может, узнала? Нет, чушь, как она могла узнать, этот ребенок явно никогда не читал книг, тем более, русских».

А снизу Катя удивлялась обратному кадру – огромному роскошному дядьке, судя по всему, кибуцнику, хотя он больше был похож на араба, нанявшегося подправлять крышу богатому соседу. В грязных шортах, с какой-то палкой, кудри прилипли к мокрой шее…

«Может, бедуин… Такой грубый, заросший, совершенный дикарь. Все закономерно, они выросли на своей примитивной культуре, большинство и читать-то не умеет».

Соотечественников и земляков они друг в друге не заподозрили.

В этой другой реальности Катя смотрелась органично, как Маугли в джунглях. Опытный взгляд мог бы отличить эту скованную диковинную птичку от развинченных в движениях уроженцев Святой Земли, но Альберт опытным не был.

Все вокруг плавилось от жары, сознание немножко менялось, все вокруг становилось цветным и медленным, в сравнении с московским бытом. Ему не было никакого дела до местной, вероятно, соседской, девочки, он больше думал о клинике, в которой уже дважды был, сдавал анализы, а теперь нужно ехать в третий раз, чтобы узнать – все ли в порядке.

Сколько раз ездил – всегда волновался. Казалось, болезнь однажды вернется, поэтому он пристально вглядывался в невозмутимое лицо лечащего врача. Тот был спокоен абсолютно всегда. Но за его маской сегодня не пряталось желание успокоить пациента – причин для волнения не было никаких. Все было в порядке и прошло без происшествий. Разве что, в лифте он снова наткнулся на эту странную девочку.

При электрическом освещении стало видно, что она – вполне взрослая женщина, не совсем даже и юная. Возле глаз лучиками светились первые морщинки, под глазами лежали глубокие тени, а лицо казалось странно-изможденным.

«Наверное, тоже больна», – и он совершенно забыл о ней, взволнованный предстоящим разговором с врачом.

Она вышла за ним совершенно автоматически, сработало притяжение очень знакомого лица.

Катя не могла вспомнить, где видела его, но знала, что видела совсем близко и помнит его голос.

После перелома она регулярно приезжала в клинику, знала многих врачей чуть ли не во всех отделениях, была местной знаменитостью и любимицей. Даже кошки, шатающиеся около больницы, были ей знакомы. Тем важнее было понять, кто же этот человек.

Ненадолго она потеряла его из вида, вероятно, он зашел в кабинет. Лифта на этаже было два, пришлось курсировать между ними, чтобы не упустить любопытного незнакомца.

Он вышел довольно быстро – и рыжий врач-онколог Капелман вышел за ним, пожав руку на прощание.

Капелмана она хорошо знала, он приехал из Белоруссии и говорил по-русски, хотя, жил в Израиле лет двадцать.

– Сема! – позвала она его, догоняя и задыхаясь.

Но на это имя он не отреагировал.

– Шмулик!

– Ох, какие люди… А я думаю, кто-то зовет Сему, меня или не меня… Ты в порядке, Катерина?

– Да, Сема, я в порядке. Скажи, а кто этот человек, вот, в черном, только что вышел из твоего кабинета?

– Как, кто такой, Катерина, ты его не знаешь?

– Не знаю.

– А почему спрашиваешь? Просто понравился, да? – Семен улыбнулся доброй открытой улыбкой, но Катя боялась не догнать того человека из лифта, поэтому торопилась.

– Понравился. Говори.

– Понимаю, он стал такой мотэк сейчас! Но видела бы ты его десять лет назад, когда он впервые приехал! Как же ты его не знаешь, это очень известный писатель, Альберт Казаков. Он мне даже книжку подарил, в кабинете осталась. Он всегда дарит. На русском. Его и на иврите издают. Да его на всех языках издают, что же ты читаешь, дитя? Он тоже из Москвы, как ты можешь его не знать? Разве Москва такая большая?

Катя потрясенно молчала. Потрясенно – потому что вспомнила, где видела этого красавца. Это был тот красавец, которого она два дня назад увидела на крыше гаража, когда забрела в Неве-Авивим. Она еще долго не могла потом выбраться обратно к порту… А она приняла его за рабочего, да еще и араба, а, оказалось, русский писатель.

Домой она пришла поздно, все еще растерянная. Попала под дождь, промокла, долго ждала автобуса.

Без машины было очень трудно, но водить она пока не решалась, да и не знала – как долго пробудет здесь, не вернется ли обратно, туда, где он, Митя.

Впрочем, о Мите она не думала. Достала из рюкзака свой сегодняшний трофей – толстенную книгу Альберта Казакова «Ретроградный Меркурий».

На первой странице красивым лохматым почерком стоял автограф «Дорогому Семену Викторовичу, спасителю отца моих детей». И улыбнулась – странно как написано. И очень по-русски, с отчеством.

Семен Викторович давно уже и на имя свое не откликается, какое тут может быть отчество, в Израиле-то. Да, персонаж был любопытный.

«Ишь ты, Альберт, не Вася какой-нибудь», – подумала она, засыпая.

Книга лежала рядом, растрепанная и тоже подмокшая под дождем.

Утром все еще лил дождь, что для осени было редкостью. У Кати разболелась голова, точнее, кружилась – сказывались последствия недавней болезни. Она побоялась выходить из дома, хотя, опоздать боялась еще сильнее. Но к полудню следующего дня она уже поджидала писателя, как охотник дичь. Она была вооружена всей информацией, которую можно было найти в интернете и еще кое-чем, что могло послужить поводом для их знакомства.

Это была книга, отнятая у Семы. Самую первую страницу с автографом она аккуратно вырвала, чтобы получить новый – себе.

Книги все одинаковые, а Сема не побежит жаловаться – ему и читать-то некогда. Тем более, на русском он уже разучился.

Ждать пришлось довольно долго, зато Альберт вышел один и снова поразил Катю ростом, какими-то неписательскими мускулами и широким разворотом плеч. В джинсовых шортах он не производил впечатления человека разумного, был, скорее, похож на Тарзана.

Самым сложным оказался именно этот момент – подойти к нему, не уронив достоинства, не показать свой женский интерес.

– Шалом. Я тут мимо проходила, вы не подпишете мне книжку?

Альберт так испугался, что ничего не понял. И только рефлекс, выработанный долгими годами общения с читателями в любые моменты жизни, заставил его отреагировать на собственную книгу, которую девочка ткнула ему в живот.

Он не понял, чего она хочет, но мышечная память сработала отлично. Он открыл первую странице и обнаружил, что ее нет. Не было и ручки.

Ручка осталась в джинсах, которые он не надевал с момента прилета. Джинсы валялись на кресле в его комнате. Все это он понял с небольшим опозданием, девочку тоже узнал.

Это было странным, очень странным, но он привык к странностям, поэтому, облекая свои мысли в вербальную форму, он повертел пальцами, изображая письменность и оживленно замычал.

– У меня там… Ээээ… Ручка в доме.

Девочка смотрела на него с нескрываемым презрением. Так ему казалось.

Он с облегчением толкнул калитку и быстро пошел назад в дом.

На самом деле никакого презрения, конечно, не было. Если и было, то только к себе.

Кате вдруг наскучила эта игра с выслеживанием добычи, шпионскими уловками и придумыванием повода для знакомства.

Вся эта суета была унизительной, неприятной. И очень остро напомнила ей вечера в Митином дворе – когда она часами ждала его в машине, глядя на освещенное окно первого этажа. Менялись только кусты во дворе – голые, с листьями, цветущие гроздья сирени. А он выходил с женой и шел в магазин, держа ее за руку. Или, чаще, один, к маме.

Катя подходила, счастливо улыбаясь, но он старался сделать вид, что не видит ее, потому что Маша могла смотреть в окно.

Все это было ужасно. Почему приходится все время бегать за мужчиной, караулить его, хитрить, заинтересовывать собой?

С этими мыслями Катя, не раздумывая, развернулась и пошла от дома Альберта наугад, почти бегом, чтобы он не успел выйти и догнать ее.

Вечером дома она рассматривала свое миловидное отражение в маленьком настольном зеркале, пытаясь понять, что же все-таки с ней не так, почему ей приходится прибегать к таким дешевым трюкам. Но из зеркала смотрела надменная восточная красавица с точеным прямым носиком.

Ответа не находилось.

Катя начала строить самой себе рожицы, кривляться – и все качнулось в смешную сторону. Она успокоилась.

Зато Альберт успокоиться не мог. Ручка потекла от жары, джинсы были испорчены, но, что хуже, другая ручка не находилась.

Трехлетняя племянница прибежала на его отчаянные вопли и дала фломастер, с которым он несся обратно по каменистой дорожке.

У калитки было пусто. Книжка лежала на бетонной тумбе у забора – там, куда он сам положил ее три минуты назад. Или больше?

Наверное, он слишком долго был в доме, это неучтиво, неправильно – держать при этом девушку на улице, надо было ее пригласить.

Он вспомнил, что видел ее на улице и потом еще раз где-то в городе. Хорошенькая, но вроде как не совсем еще женщина.

Удивительно, где она взяла «Меркурий»? Книга только появилась в столичных магазинах, Альберт сам с трудом успел забрать несколько штук на подарки.

Как она могла купить ее здесь, в Израиле? Выходит, совсем недавно была в Москве? А ведь не похожа на русскую.

В таких размышлениях он провел остаток дня.

Наутро характер его мыслей изменился – девочка стала навязчивым видением, с той самой улицы, где даже сам воздух дрожал от жары.

Она шаркала кроссовками по мелкому гравию, стараясь найти крупные камешки и пнуть их ногой. И ее лицо, когда она подошла совсем близко. И где-то еще он ее видел. Да, там был другой свет. И проявились морщинки у глаз – никакая она не девочка, просто мелкая и одета как подросток. Где же это было… Вокруг стояли люди.

Он захотел ее увидеть снова, ему даже показалось, что он должен ее обязательно найти, но это было невозможно. Не отпечатки пальцев же снимать с книги. Книга…

Книга была странная, почему без первой страницы…

И только через два дня он все понял. Вспомнил, где ее видел и сразу понял, откуда эта книга.

В лифте же! Семен Борисович, старая лиса…

Семен Борисович признался сразу. Даже, кажется, обрадовался.

Ничуть не удивился, когда узнал, какая оригинальная судьба ждала эту книгу, передаренную дважды.

«Ай, девка, ай, молодец, своего не упустит», – все повторял он, и Альберту было почему-то приятно, что это «что-то» – он сам, что за ним охотилась эта красотка, словно сошедшая с восточной миниатюры.

Книгу, кстати, он оставил у себя – пришла в голову забавная мысль.

А Катя допоздна болтала с Соней по скайпу. Нужно было выйти за продуктами, но Соня так увлекательно рассказывала о новом фильме, дипломатично не упоминая ни словом о режиссере.

В десять закрылся супермаркет возле дома, и Катя решила прогуляться до круглосуточного, на Дизенгоф.

Вышла совсем в темноте, долго гремела ключами, запирая дверь, и только потом обернулась. На ступеньках сидел Альберт.

– Вы забыли свой автограф, девушка, – и протянул книгу.

Да, первой страницы нет, выдрана. А на второй вместе с автографом …

«Катя, я умудрился влюбиться в тебя, прошу, дай мне шанс».

В магазин она тогда так и не пошла.

Трудно вспомнить, что они ели в ту ночь, но не ради еды же он пришел.

Книгу возить с собой было тяжело, а вот ту самую страницу с автографом Катя забрала, когда они улетали в первую из стран его своеобразного турне – Германию.

Встречи с читателями у Альберта были распланированы на полгода вперед, а еще надо было успеть заехать в Москву – для развода.

В Москве, тем временем, вовсю кипела работа. Сценарий был закончен, шел набор съемочной группы, кастинг актеров. Соня во все активно вникала, училась, не отходила от Мити ни на шаг. Он таскал ее за собой на съемки сериала, который все никак не получалось доснять, усаживал на стульчик и командовал: «Сиди тихо, наблюдай, запоминай, записывай вопросы, потом в машине задашь, а пока ко мне не подходи».

Но получалось наоборот – он сам подбегал к ней через каждые полчаса. Иногда беспокоился, иногда хотел узнать ее мнение, но чаще ему просто нужно было увидеть ее спокойный и насмешливый взгляд, чтобы почувствовать себя уверенно.

Он давно уже понял, что болен, но к врачу все не шел, откладывал, понимал, что никому не сможет объяснить причину своей тревоги. Он и сам себе не мог ничего объяснить. И только Соня все видела, знала, утешала его своей внутренней несгибаемой уверенностью.

Съемочная группа с любопытством наблюдала за необычным поведением мэтра. Все знали, что он не терпит прикосновений, никогда сам не трогает руками другого человека, что-то вроде фобии. Даже на съемке не дотронется руками до актрисы, чтобы поправить прическу или лацкан пиджака – зовет гримера. И дистанцию держал чуть ли не метровую – не подходил ни к кому вплотную, если того не требовали обстоятельства.

Эти причуды в кино выглядели абсолютно нормально и допустимо для творческого человека. Тем удивительнее было наблюдать, как режиссер суетился вокруг своей новой женщины – а в том, что это была его женщина, сомнений не оставалось.

Митя подходил к ней каждую свободную минуту, накидывал на плечи свою куртку, если ему казалось, что Соня мерзнет, лично приносил чай, постоянно советовался, хотя, очевидно, в кино она профессионалом не была. Не отпускал ее до конца съемочного дня, ревниво прислушивался к телефонным разговорам, оглядывался, подходил, часто брал за руки или клал руку на плечо.

Вокруг удивленно переглядывались – репутация у Мити была безупречная, а авторитет – огромный. Никогда он не был замечен даже за самым невинным флиртом, было известно, что женат он на молодой девушке, шашней ни с какими актрисами не водил и всегда рвался домой при малейшей возможности. Репутацию эту он трепетно берег, но для Сони сделал исключение – пусть думают, что хотят. Без нее работать он уже не мог.

Сама же Соня решала в уме непростую задачу: как сказать Мите о Катином замужестве?

Большой свадьбы никто не планировал, но жених ее был известен всей стране, да что стране – миру. Ясно, что Митя все равно узнает, значит, надо ему сказать заранее.

Катя ей иногда звонила, сообщала новости. О Мите не спрашивала никогда, но Соня знала – это из гордости.

Проклятая гордость и гнала Катю замуж так скоро, за человека, которого она едва знала, и который ради нее пустил по ветру всю свою жизнь. Даже писать стал мало, больше мотался по Европе, встречаясь с читателями, раздавая автографы и сшибая деньги за лекции – от двух предыдущих браков у него оставались дети, которых нужно было кормить, бывшая жена, посвятившая себя семье полностью – она не работала, значит, и ее нельзя было оставлять на произвол судьбы.

Сраженная горем, она не позволяла себе выражать эмоции вслух. Давила в себе и ненависть, и обиду, но внутри, как солдат, была уверена, что должна выстоять в этой войне и выиграть ее.

Подавлен был даже Митя. Он уже привык к мысли, что Катя навечно останется к нему привязана, и никакой другой мужчина не сможет его заменить. А он захочет – придет, устанет – развернется и исчезнет, как это уже случалось.

Замужество, о котором ему осторожно, с большими приготовлениями сообщила Соня, грозило потерей женщины, которую Митя, в сущности, любил.

– Да, любил!

– А сейчас?

– Сейчас… И сейчас, – понурив голову, он сидел на Сониной кухне, курил одну сигарету за другой и пытался осмыслить происходящее.

– Тогда что же ты сидишь на месте? Ты понимаешь, – вспыхивала собеседница, – что она просто выйдет замуж и все. И ты больше ничего не будешь для нее значить.

Митя удивленно поднял глаза от пепельницы.

– А сейчас значу? Сонь, если значу, то почему она выходит замуж за другого?

– Да потому что ты-то не зовешь!

– Ну и что? А любовь – это обязательно замуж?

– Нет! Вздыхать у окошка и стихи о тебе писать!

– Зря ты раздражаешься, Сонечка, милая, зря. Любовь – это ровный свет, ничего для себя не требующий. Просто желать счастья. Никакого эгоизма, никаких своих интересов. Просто жить для того, кого любишь. Как Маша, – съехавшим голосом добавил он, криво улыбнувшись.

– Маша – дура несчастная.

– Почему – дура?

– То есть, почему – несчастная – ты знаешь.

– Дура, потому что ни о чем не догадывается?

– Это ты не догадываешься, а она обо всем знает. Просто надеется, что ты перебесишься. Поэтому и дура.

– Почему… Перебешусь.

«Но пока еще нет», – подумал он про себя.

Перед началом монтажа сериала у него выпадало несколько выходных дней. Он уже знал, что в эти дни Альберт Казаков встретится в Москве со своими поклонниками – на сайте издательства видел большой анонс. И не в каком-то там магазине, а на большой книжной ярмарке на ВДНХ.

Митя был уверен, что именно в эти дни все решится, главное – не опоздать.

Он был прав. Зарегистрировать брак Катя с Альбертом могли только в Москве, куда они приезжали на выставку. Альберт в эти же дни собирался получить развод.

Все было продумано, учтено и подготовлено. В издательстве ему разводиться запретили. Вся его личная жизнь была оговорена жесткими договоренностями, которые не мог сломать даже его звездный статус. Неожиданно выручила жена – она пообещала сохранить их развод и новый его брак в тайне, встречаться с ним и делать семейные фотографии для соцсетей, в которых за личной жизнью кумира следили его преданные поклонники.

Все соцсети вели два личных помощника Альберта и сотрудники издательства, занимающиеся связями с общественностью, но тексты и фотографии Альберт давал сам. Он и самостоятельно мог что-то разместить, но часто стал забывать об этом, особенно в последнее время.

Первые два дня в Москве Альберт провел с детьми. Фотографировались впрок все вместе – в загородном доме, во дворе, на велосипедах и роликах. Бывшая жена сама привезла ему все документы, заметив только, что не видит причин для такой спешки. И вообще, для формальностей.

«Твоя будущая мадам Казакова такая молодая, а уже старомодная», – горько пошутила она, но во всем помогла и приняла.

Альберт чувствовал себя виноватым, благодарным и обязанным, поэтому в Москве Катя сидела одна.

«Вот, – скучно подумала она, когда Альберт не пришел к ней домой в первую же московскую ночь, – даже чемоданы не занес. И здесь начинается то же самое».

Она снова сидела одна перед камином, в ожидании звонка. Решила как-то развлечь себя, вышла на улицу, с забытым удовольствием села в машину.

Просто каталась, радуясь городу, который как-то неуловимо изменился, не думала о маршруте, поэтому сама удивилась, припарковавшись у знакомого подъезда в Текстильщиках.

«Ладно, пусть, – решила она, обиженно косясь на молчащий телефон, – раз так, то просто увижу его на минуточку. Увижу, и все пройдет. А потом Альберт позвонит в бешенстве, спросит, где я шляюсь ночами, накричит на меня и снова будет ждать на лестнице, потому что у него нет ключей. И больше уже никогда не оставит меня одну. Я только увижу, и все».

Но встретить его так и не удалось. Она даже позвонила в звонок – никто не открыл.

Похоже, Митя уехал, как это часто бывает. Или не ночует дома. Или…

Сонька! Сонька, вот кто мог точно знать, где он шляется ночами.

Почему-то позвонить по телефону просто не пришло в голову. Езды было бы минут пятнадцать, если бы не пробки, от которых Катя уже отвыкла.

Проталкиваясь в сторону центра, прикидывала разные варианты: где и с кем он может быть.

Сонька должна знать, они стали с ним так близки в последние месяцы. Это чувствовалось по неопределенным паузам в телефонных разговорах, которые были наполнены тишиной и смыслом – одна умышленно не спрашивала, вторая умышленно не рассказывала. Но это лишь дружба, не более того. Плюс работа, насколько Кате удалось понять, съемки нового фильма вот-вот начнутся, а Соньке надо где-то работать…

Дверь открыл сам Митя. Вот просто взял и открыл. Словно стоял за порогом и ждал. В Сонином белом банном халате, который на мужской фигуре не запахивался полностью и открывал волосатую грудь с нательным крестиком, какими-то иконками… не разглядеть, было темно.

И не иконки поразили Катю – их она уже видела. Этот халат. И то, как он открыл дверь.

Вся картина жизни стала в этот миг совершенно ясна, даже странно, как она не догадалась раньше.

Потрясенная, она стояла в дверях, разглядывая любимого человека… Вспоминала, сколько его не видела. И не испытывала радости.

По другую сторону порога он, готовившийся к их встрече последние двое суток, тоже был застигнут врасплох и молчал, машинально продолжая вытирать мокрые остатки волос.

Хотелось сказать хотя бы: «Привет», нужно было это сказать, но звук не шел. Сначала от неожиданности, а потом от понимания ситуации.

«Черт возьми, она подумала … Что тут можно подумать? Но ведь это же не так».

Раскрылись двери лифта, вышла Соня. Обрадованно ахнула, не поняла, удивилась.

Катя оттолкнула ее и побежала вниз по лестнице.

– Да не специально я, как ты только мог такое нафантазировать!

– Специально! Ты все делаешь специально, ты знала, что она придет, знала! – орал уже одетый Митя, – ты хотела ей продемонстрировать, что я у тебя в квартире.

– Что ты такое плетешь, ничего я не знала, она внезапно приехала, ты же ее знаешь…

– Ах, какой это лепет!

Соня смотрела на него с легким удивлением и не узнавала.

«Какие, однако, дела… Ему всегда нужна будет только Катя, что бы она ни вытворяла, что бы он ни говорил о ней… Он может бояться ее до дрожи в коленках, бояться ее выходок, истерик, шантажа, но влечение к ней все равно окажется сильнее. Это болезнь, да, болезнь. Называется – любовь. А ты можешь разбиться ради него в лепешку, сидеть ночами над его безумными идеями, вникать в его жизнь, вытирать сопли, а он даже не заметит, поглощенный только отношениями с ней, даже если она далеко, замужем, трижды замужем, черт возьми».

Это внезапное открытие так поразило ее, что она перестала слушать Митины крики и обвинения.

Видимо, он воспринял ее долгое молчание как признание вины, потому что вышел, хлопнув дверью так, как это было невозможно сделать технически – дверь была легкая.

«Как хорошо, что он ушел, не пришлось выгонять. Что же с фильмом теперь будет, он меня не оформит в группу… И к лучшему, к лучшему, не видеть этого всего. Но как жалко потраченных сил, времени, денег же не заплатили пока ни копейки, только «завтраками» кормят… Устроит он теперь завтрак…».

Но Митя вовсе не думал о ней. В голове все полыхало, как на пожаре. Продуманный до мелочей план рухнул, теперь уже ничего нельзя было изменить, Катя потеряна безвозвратно.

Он хотел выпить, но знал, что завтра встреча Казакова с читателями, нужно быть трезвым, нужно использовать этот шанс, чтобы просто увидеть ее.

Митя не думал о том, что сам оттолкнул эту девочку, что сейчас оттолкнул Соню, что может жалеть об этом поступке с тем же отчаянием. Нет, он не мог думать на перспективу. Только сейчас, только одна картинка перед глазами – профессиональная деформация, можно сказать мягче – особенность.

Маши, конечно, дома не было.

Весь вечер он просидел с рюмкой корвалола над изрезанными диалогами, подправляя, шлифуя, выполняя эти мелкие почти механические действия.

Не спал. Не мог спать.

Рано утром он уже бродил по ВДНХ. Успокоился, выпил кофе, посидел у фонтана.

Катя уже стояла у стенда в толпе читателей и улыбалась сдержанно, как улыбаются люди, стесняющиеся своего счастья. Сам писатель показался Мите слишком самодовольным, уставшим и презирающим собравшуюся аудиторию.

Улыбка вымученная, ответы на вопросы односложные, новый вопрос, ясное дело – один из тысячи.

Отработал и убежал. Очень торопился.

Катя исчезла вместе с ним. Альберт нервно ждал ее у машины, пока она покупала мороженое в ларьке. Но, увидев ее, снова расцвел, и они ели одну порцию на двоих, постоянно стирая с лиц друг друга несуществующие капли – это был повод касаться друг друга.

Митю они не заметили, сели в машину и выехали на Проспект Мира.

Он долго смотрел им вслед, и ни одна мысль не появлялась в его голове – слишком все было очевидно и закончено. Он ждал и боялся этой минуты, а теперь ощутил полнейшую беспомощность, но и освобождение от назревающей неприятности.

Было непонятно, какое чувство сильнее. Но это уже не имело никакого значения.

Оформили брак, сделали все визы и уехали.

Альберт ни на шаг не отходил от молодой жены. Она была спокойна и ласкова, Соне позвонила всего один раз, Мите не звонила вовсе, а он, пользуясь отсутствием Маши, все-таки запил.

Уже отснятый сериал застрял в монтажке, работа над новым фильмом встала полностью.

Митя по привычке звонил Соне, плакал, пытался произносить какие-то неузнаваемые слова, потом в трубке слышался грохот и звон разбитого стекла.

Соня ждала несколько дней, потом, опасаясь, что продюсер не станет терпеть такую ситуацию, и куча людей, включая ее саму, останется без работы, вызвонила знакомого нарколога.

Вместе они вломились в квартиру сопротивляющегося Мити, промывали какие-то ссадины, ставили капельницу.

Нарколог время от времени тяжело вздыхал, садился на стул и молча разглядывал печальную картину, которая образовалась за время отсутствия в квартире хозяйки: горы грязной посуды, толпы тараканов даже в комнате, повсюду объедки и разбитые бутылки.

К приезду жены все это было уже убрано самим же протрезвевшим Митей.

Обостренное чувство вины здорово помогало ему в работе, можно сказать, утраивало его рвение.

О Кате он поначалу вспоминал, даже приезжал к ее дому. Сидел во дворе, трогал рукой ее грязную машину, проходил мимо огромных окон ателье. Но вскоре решил забыть обо всем, раз уж она ему не суждена.

Рядом были другие женщины, требующие его внимания – жена, которую он легко мог потерять, узнай она обо всей этой истории, и Соня, которая стала смотреть на него разочарованно, как смотрят на того, кто обманул самые лучшие ожидания.

Глава 5

Венские кофейни снаружи похожи на домики-игрушки с освещенными витринами. И люди улыбчивы, но никому нет никакого дела до соседей. Все оживленно разговаривали друг с другом или по телефону, пили кофе – да, хороший кофе. И немецкий здесь был мягкий, удобный, его хотелось выучить.

Выучить и остаться здесь. Но это было ни к чему. Вообще, все было достаточно гуманно.

Все, кроме одного – она снова была одна. За полгода все эти города, городки, городишки, книжные магазины, концертные залы, лестницы, поезда и чемоданы слились у Кати в одну сплошную ленту, яркую ленту-гирлянду, которая вертится, не давая ничего толком рассмотреть. Особенно кафе, в которых приходилось часами ждать Альберта.

Раньше она никогда не думала, что писатели работают вот так, как эстрадные певцы.

Виделся дом в глубине сада, приятное уединение, свеча на столе и тихая музыка… На деле же оказалось, что между поездами и пересадками их встречают улыбчивые люди, везут в гостиницу, терпеливо ждут внизу, потом – переводчик, зал, благодарные читатели, уставший полумертвый муж, мятые рубашки, которые Кате приходилось гладить буквально на бегу.

«Хорошо, что хоть какое-то мое умение пригодилось в семейной жизни», – посмеивалась она над новыми обстоятельствами.

Она старалась постоянно надо всем смеяться, юмор давал надежду хоть на какие-то перемены к лучшему.

Сначала казалось – приятное путешествие с любимым человеком. Потом стало ясно – деловая поездка с писателем Казаковым. Дальше – сопровождение публичного человека таким способом, чтобы он не забыл костюм, папку, ручку для автографов, почистить ботинки, забрать багаж. И забрать ее, Катю. Это он тоже запросто мог забыть.

В этом венском кафе за соседним столиком сидели трое подростков. Все подростки во всех странах непереносимы, эти тоже громко смеялись, но Катя почему-то не раздражалась. Чувствовала к ним что-то вроде материнской жалости. Кажется, им не хватало на что-то денег. Они сокрушались, раскладывали на столе стопками какие-то монетки, пытались вытащить эти деньги из телефона, очень расстраивались, собирались бежать искать банкомат.

Катя спросила их по-английски, сколько денег им нужно. Оказались какие-то смешные деньги, около двух евро.

Катя вынула из кармана сорок евро и положила им на столик.

Они остались сидеть, раскрыв рты, а она вышла в теплую пеструю венскую осень с ощущением полнейшего счастья.

Впереди был очередной напряженный вечер. Деньги – это все, что она могла сейчас кому-то дать, все, что имела. Хотя, нет, что это она…

У нее же был муж. И ему нужна была забота в виде завтрака, ужина, такси, чистого воротничка, расчески и ее бесконечной любви.

Да. Бесконечной любви, именно так.

В Вене все прошло особенно успешно для Альберта – эти выступления не были запланированы, так сказать, сверх программы. Местное издательство вымолило две встречи с читателями, и прошли они лучше всяких ожиданий.

Из Вены они вылетали в Москву, и Катя крепко прижимала к себе сумку со всеми документами, включая билеты на вечерний рейс. Долгожданный рейс не то чтобы домой… но хотя бы в русскоязычную понятную среду.

В такси Альберт говорил о себе, о том, какие вопросы были из публики, чем отличаются вопросы в разных странах, почему успешны его книги.

В накопителе перед вылетом он уже перешел на более нейтральные темы – о погоде, об устройстве самолета, о том, что нужно будет сделать дома.

О Кате он не спросил ничего. Он вообще ни разу не спросил ее, почему она не приходит на эти его выступления.

Поначалу она приходила, но раз на десятый ей стало страшно – Альберт в эти часы становился совершенно чужим для нее человеком.

Чужим и неприятным. Он купался в собственной славе, и это почему-то мешало Кате любить его. А свою любовь к мужу она оберегала ревностно, убежденная, что эта ее семья – подарок небес, не иначе.

С замиранием сердца она ловила самые простые моменты – его обращение к ней «дорогая», их общие вещи, общий багаж, общую фамилию. Готова была расцеловать стюардессу, которая любезно обращалась с вопросом: «Ваша супруга желает сидеть у прохода или в центре?».

Альберт всегда прижимал маленькую Катю к себе, наклонял к ней голову так, что грива волос совершенно закрывала его лицо и шепотом спрашивал: «Где ты хочешь сидеть, малыш? Давай у меня на ручках, а?»

Все это были какие-то удивительные подарки внесезонного Деда Мороза – все эти утренние объятия, кольца на пальцах, беглые поцелуи в затылок, одинаковые свитера и кроссовки, главное – местоимение «мы». Первое в ее жизни.

Она ни к кому не ревновала Альберта, хотя, поклонницы у него были, дарили цветы, отстаивали очереди за автографами. Но они сливались для него в одно невнятное пятно, никакой опасности представлять не могли, и Катя это знала.

Тихая бывшая жена звонила, не устраивая сцен, рассказывала о домашних делах, о детях, никогда ничего не просила.

Сам Альберт о ревности и не думал, в его мире Катя принадлежала ему наравне с чемоданами и джинсами, женщины никогда его не бросали, а отсутствие такого опыта обычно расслабляет.

Он был зациклен на себе, но мягок и добр, голоса не повышал, не сердился, не сравнивал Катю с бывшей, не заострял внимание на ее промахах.

«Научишься», – добродушно хлопал ее по плечу, когда она забывала, сколько капелек оливкового масла нужно добавить на его бутерброд с моцареллой.

И она училась, понимая, что подруги великих людей обязаны это делать, обречены брать на себя все земное, пока их спутники покоряют мир и человеческие сердца.

– Крупный талант, живой классик, – печально говорил его агент Сурик, сидя позади Альберта в самолете и накручивая на карандаш прядь его волос.

– Убери руки, – сердито обрывала его Катя, но, на самом деле, она не сердилась.

Она знала, что имела право охранять волосы своего мужа от чужих посягательств – единственная, ей было приятно наливать ему воду в стакан, застегивать куртку и взбивать подушку.

Он не смотрел на часы, никуда не вскакивал, не улыбался виновато, не уходил ни к какой другой жене, а, напротив, доверял Кате свое расписание, свои встречи, поезда и покорно шел за ней, отложив ноутбук, когда она подходила и целовала его в шею: «пора».

Да, Катя пока что чувствовала себя чужой на этом празднике жизни, но она была безгранично счастлива. Тем более, что впереди была Москва.

Даже в узком просвете иллюминаторов ее ночные огни отличались от огней любого другого города.

Катя никогда Москву не любила, но сейчас она справедливо ожидала увидеть этот город с новой стороны.

Счастливым человеком. Женой.

У каждой медали есть две стороны.

В целом – все удалось. Все было так, как и два года назад, когда она покидала этот город – несчастная, ненужная, одинокая. Только теперь сторона была другая.

Удивительно, насколько все изменилось, оставаясь прежним. То же небо, но ярче, те же деревья, те же дороги, знакомые дома и незнакомые люди.

Но с другой стороны. С той, с которой их видит счастливый человек. Оказалось, это совсем иной размерчик.

«Убежала ли я от судьбы? Или все так и должно было случиться? Все прежнее, но другое. Скоро снова будет елка, но она не вызывает у меня боли, в новый год я смотрю с надеждой и радостью. Придется брать детей мужа на каникулы, развлекать их, учиться общаться с ними, учиться просто жить».

Кате еще хотелось приписать, что больше нет страшной зияющей дыры внутри, той пустоты, которую когда-то занимала любовь к Мите.

Но пустота была, а признаваться в этом не хотелось даже самой себе. Да и писать теперь стало некогда.

– У вас же прислуга, кажется, есть, – ворчала Соня, переворачивая сырники на сковороде, – зачем тебе готовить самой?

– Она не успевает… Она, в основном, убирается… А масла всегда надо столько добавлять?

– Масла, увы, всегда.

– А эти вот, антипригарные сковородки?

– Можешь поэкспериментировать, если мне не веришь. Смотри еще раз сюда. Я кладу сразу по три, ты пока начинай с двух, чтобы проще было переворачивать. Пробуй сама.

Катя пыталась запомнить и даже записать. Она очень прилежно всему училась, а кроме Сони было не у кого.

Прислуга, действительно, была – но новая и злая.

Старая и добрая осталась в бывшей Альбертовой семье, поэтому Кате пришлось звонить в агентство самой.

– Она ходит целый день и ворчит, что мы все разбрасываем, – смеясь, рассказывала она Соне.

– Другую найми.

– Да другая тоже будет ворчать. Я за ней хожу и все запоминаю, что она делает, куда порошок насыпает, какие кнопки нажимает. А она думает – я слежу, чтобы не украла.

– Давай я тебе покажу и расскажу. Ну, куда порошок. Пойдем.

«Подумаешь, богатые тоже плачут», – Соне нужно было работать, ее все раздражало, особенно, эти проблемы выбора прислуги, потому что они были от ее собственных очень далеки.

Кате, конечно, хотелось спросить о другом.

О Мите. О той старой ссоре она старалась не вспоминать, понимая, что была не совсем права. Все ее обвинения казались теперь нелепыми, да таковыми и были – никаких мужских вещей у Сони в доме не было. И Георгий к ней явно не вернулся. Ее было даже немного жаль.

Катя старалась задерживаться у Сони подольше, надеялась попасть на Митин звонок, но ей ни разу так и не повезло.

Спрашивать напрямую было совсем неудобно, как и задерживаться – Альберт терпеть не мог приходить в пустую квартиру. Разумеется, работал он дома, но иногда выходил гулять или по каким-то своим делам, а дома всегда кто-то должен был присутствовать, но не мешать.

Митя звонил Соне каждый день. Точнее, каждую ночь. Днем полным ходом шла совсем другая работа, вечер он посвящал жене, потом читал написанное Соней за день, а после часа ночи набирал ее номер, с нетерпением ожидая услышать в трубке недовольный сонный голос.

– Мать, тут у тебя в тридцать седьмой сцене платок упал в воду, это уже у Михалкова было.

– Какой платок?

– Ты, что спишь?

– Нет. Сижу и платки кидаю в воду.

– Давай, записывай. Шаль у нее с плеч упала в воду, он ее поцеловал, а она его не оттолкнула, а шаль… Короче, нельзя в воду.

– Ааа… Это в лодке?

– Давай, просыпайся, нам этот кусок надо завтра сдавать.

Так проходил день за днем.

В состав съемочной группы он Соню пока не включал, работала она бесплатно, но деньги Митя сулил большие, да и работа нравилась.

Откровенно говоря, других перспектив не было, поэтому Соня цеплялась за то, что есть.

Основная тема для их ночных разговоров – Катя – иссякла сама собой, поэтому работа над сценарием стала своевременной заменой.

Однажды Митя услышал на заднем плене мужской голос.

«Телевизор», – успокоил он сам себя.

Но с тех пор стал заезжать к Соне в разное время, без предупреждения. Она принимала это как должное, не просила заранее звонить. Он осматривал квартиру, пепельницу, принюхивался, прислушивался к телефонным разговорам. И однажды услышал то, о чем, казалось, давно забыл думать.

Соня смотрела в окно и курила, когда телефон пропел веселую наивную песенку.

Увидев номер, она почему-то оглянулась на Митю и сразу вышла из кухни.

Он не поднял даже глаз от сценария, но все его мускулы напряглись до последнего предела.

– Что, справилась ты со своей Феклой Андреевной? – пропел издалека ее хрустальный голос, – как ты говоришь? Испанка теперь, Мерседес? Да какая испанка пойдет убираться в дом к русским, это латиноамериканка…

Митя закашлялся так, что сам испугался. Он не мог остановиться, не мог найти даже стакан, потом разлил воду, что-то, казалось, разбил.

Окончания разговора он не слышал, но все у него внутри взорвалось и уже не могло успокоиться.

– Это была она? Она была, да? Только не ври!

– Не кричи. Зачем стакан разбил?

Соня меланхолично вытирала лужу, собирала осколки.

Шило в мешке не утаишь, да.

«Все равно, все равно», – бормотала она про себя.

А что все равно, пока трудно было объяснить даже самой себе.

Разумеется, Катя услышала этот кашель. Ни о чем не спросила – она его просто узнала – Митя много курил и часто заходился вот в таких приступах кашля, особенно, когда волновался.

Это был их первый звуковой контакт после того, как она вышла замуж. Первый раз, когда они сказали друг другу: «Здравствуй. Я помню тебя».

Как ни странно, кроме них, этого никто не услышал.

Точнее, Соне было безразлично. Она удивлялась упрямству каких-то особенных молекул в глубине человеческой психики, но большого внимания на это не обращала. Ее больше занимал сценарий.

Доверяла Мите она безгранично, но были опасения – а вдруг он так и не сможет включить ее в группу? Опыта у нее никакого, а Митя может просто не суметь настоять на своем. Мало ли – что-то может сорваться, не получиться. Но размышлять было некогда – на съемки фильма деньги давали американцы, очень известный продюсер хотел видеть в главной роли свою жену. Компанию ей должны были составить некоторые другие звезды первой величины, соответственно, вся работа автоматически становилась двуязычной.

Митя по-английски почти не говорил, точнее, придуривался, что не говорит, а Соня рада была получить еще одну ставку – переводчика и координатора группы.

Это тоже получалось у нее хорошо, даже отлично. С огромным трудом она нашла знакомого американца-репетитора и на последние деньги два раза в неделю принялась штудировать с ним специальную «киношную» лексику.

Митя ценил, хвалил, но как-то подозрительно отводил глаза.

Ясно как день – на уме у него было что-то другое.

– Сонечка, ты меня только не оставляй, ты же видишь, в каком я нервном состоянии, – он демонстрировал трясущиеся руки.

– Похмелиться дать?

– Не груби начальнику.

– Ты еще не мой начальник, ты мне пока еще никто, – она злобно гремела кастрюлями, прикидывая, что у нее осталось дома из алкоголя.

Митя бывал у нее часто, поэтому алкоголь не залеживался.

– Встреться сегодня со Шведовым сама, да? Ты же умница.

– Как я с ним встречусь, ты сдурел? Я его не знаю, не я с ним договаривалась. У нас же есть кастинг-директор, кажется, это она получает зарплату, а не я. Вот пусть и исполняет свои прямые обязанности.

– Она – жена продюсера – это и есть ее прямые обязанности. Перестань, наконец, ерничать по этому поводу. Ты – человек в кино новый, для тебя сейчас главное – легкий, уживчивый характер. И безоговорочная исполнительность… в смысле просьб руководства…

– Если руководство с похмелюги.

– Соня, родная…

– Где ты с ним должен встретиться? Он сценарий-то читал?

– Читал, должен был… Сейчас я… у меня записано…

Так Соня и бегала по кругу.

Митя лежал на ее диване с ноутбуком на груди и ждал чуда. Ждал вдохновения, денег, ждал, что внезапно появится Катя и упадет ниц, страстно обнимая его модные рваные джинсы. Бросит обручальное кольцо к его ногам…

Стоп… Обручальное кольцо…

Месяц назад он все-таки расписался с Машей, но никто пока об этом не знал. Не знала даже Соня, хотя именно она его просила и уговаривала оформить отношения с женой, а причин отнекиваться не было. В конце концов, нужно было брать вторую ипотеку, без свидетельства о браке… одним словом – расписался.

Думать о Кате он не перестал, но все-таки чувствовал некоторую обиду.

Женщина должна любить вопреки обстоятельствам, жертвовать собой ради…

Черт возьми, ничего она не должна.

Он снова нырнул в текст. Все шло хорошо, но не хватало чего-то главного, идея не вытанцовывалась.

В присутствии Сони ему казалось, что это не так, что все ложится гладко – она умела все сложить и объяснить. Сцены, которые выходили из-под ее руки были живыми, Митя сразу видел их через объектив, да, что уж мелочиться – на экране.

В них была та самая недосказанность, которой не хватало тексту целиком. Остальное было банальным и слишком буквальным.

Беда была в том, что автором сценария Соня не была, она лишь редактировала текст дочери продюсера – трудолюбивой и умной женщины, которую совсем не хотелось обижать. Она честно написала текст, на который и выделены были деньги, но это был Митин первый полнометражный фильм! И ему нужно было что-то особенное, что-то, что могла сделать с этим текстом только Соня. И снято это могло быть только в ее присутствии, под ее руководством, под ее чутким взглядом, иначе все это не имело смысла.

«Я бездарен, черт возьми, – в сотый раз улыбался Митя своему облезлому отражению в погасшем мониторе, – мой талант – она. Она – мое вдохновение. А я умею снимать, я отлично умею делать то, чего не умеет она. Я научу ее этому всему, я буду платить ей, а она будет превращать воду в вино».

В глубине души ему хотелось снять фильм о Кате. Или с Катей в главной роли. Ее актерские данные не подлежали обсуждению – она была прирожденной актрисой, нет, даже – артисткой. Обаятельная пластика, грация, изумительная восточная внешность в полном расцвете изящества юной газели. И маленькие особенности – наглость самоучки, самоуверенность, ум, хитрость, изворотливость. Миндалевидные глаза с таким изгибом в уголках, прелестные ручки и ножки, а волосы – это же целое богатство! Главное, конечно – овал лица, точность всех линий, особенно, подбородка.

Тьфу, опять…

Обещал же себе. Да, надо было это снять. А Сонька напишет. Она напишет такую историю… Напишет ему идеальную Катю. Вместе они это снимут, и тогда, наконец, он избавится от этого проклятого наваждения. Он получит Катю такую, какую захочет. Навсегда. Как в камне.

А Катя сидела в тот вечер с мужем в театре. Мало ли у кого какие на нее планы – в ее планы входил только Альберт. Он был самым стильным мужчиной на свете, самым красивым и желанным.

В антракте его атаковали любительницы селфи и автографов, а Кате хотелось скорее вернуться домой и остаться с ним наедине.

Театры она не любила, программку быстро скомкала – одно слово «режиссер» вызывало у нее судороги. Смотреть хотелось не на сцену, а на Альберта. Но дома он сразу ушел к себе в кабинет, нацепил здоровенные наушники и погрузился, как он любил говорить, в «личное пространство».

Прошел час. Отвлекать его не хотелось, тем более, что он взял ноутбук и начал писать. Он с трудом отходил от тяжелых «гастролей» и почти ничего не писал, а сейчас начал что-то новое, это Катя уже научилась оберегать и ценить.

«Кажется, я ему в ближайший час не понадоблюсь», – хлопнула дверцей холодильника. Пусто. В супермаркет идти поздно и далеко. Внизу было кафе, можно было взять там что-нибудь с собой домой поужинать – гений мог проголодаться в любую минуту.

«Главное – не задерживаться ни на одну лишнюю секунду», – твердо сказала она себя, открывая дверь кафе.

В уголке уютно устроилась любовная парочка – известный артист Шведов и … Соня.

Соня, да.

– Кофе, пожалуйста, – Катя уселась напротив, – большой и покрепче.

Этот Шведов был престарелым амбициозным самодуром.

Проблема заключалась в том, что Митя видел его не в главной роли, а в эпизодической. Стояла задача как-то его уговорить.

Соня, удобрив почву комплиментами, сразу предложила написать еще несколько эпизодов с этим персонажем, вкрадчиво поинтересовалась у Шведова, что ему самому было бы интересно, чего бы он хотел.

Он давно уже снимался только в главных ролях, стоил дорого, капризничал, но был бабником, может, поэтому Митя отправил к нему Соню в одиночестве.

Соня этого точно не могла сказать, но слабое место своего собеседника почувствовала, поэтому включила обаяние на всю катушку.

Убрав ноутбук, она пыталась развлечь его разговором на отвлеченные темы.

Когда стемнело, официант зажег свечу на их столе.

Казалось бы, атмосфера располагала, но этот проклятый Шведов все никак не соглашался. Тем более, что финансовая сторона вопроса его тоже не устраивала.

Соня ворковала, даже прикоснулась к его руке, вроде бы случайно.

– Владислав Ефимович, я понимаю, вы – звезда мировой величины. И вы станете украшением нашего фильма, роль я допишу. Я вам рассказывала, какие у нас будут играть американские актеры, это такой редкий случай, попробовать себя вместе…

– Вы извините, как вас… Соня, да? – Шведов грубо перебил, посмотрев на часы, – это как раз дополнительный для меня минус. Я слишком стар, чтобы адаптироваться под эту систему работы. Вы напишите, разумеется, пару эпизодов, я посмотрю, но, скажу откровенно, мое участие маловероятно… Мы с Дмитрием однажды работали, еще в Питере… как его, Мальцев, да? Нет, не скажу ничего такого, он неплохой профессионал, но ремесленник… Ремесло я тоже уважаю, в кино не могут все быть гениями, но надо подумать, подумать… Я сейчас очень спешу, время, видите, – он кивнул на часы.

– Да, засиделись мы с вами, – разочарованно вздохнула Соня.

Мысленно она уже прикидывала, кем этого Шведова заменить. Было ясно, что для фильма он уже потерян. И, судя по всему, ему не очень нравится Митя.

Вдруг взгляд его уперся во что-то, находящееся почти у нее за спиной… в кого-то…

Соня обернулась и увидела там Катю.

Она вполне вольготно расположилась на диване и, судя по всему, давно за ними наблюдала – чашка была уже пустой.

– О, Катерина! Присаживайся, – преувеличенно дружелюбно позвала ее Соня, отодвигая третий стул.

Впервые в жизни она была так рада Катиному появлению.

Про престарелого артиста-то и говорить нечего. Он резко забыл, что опаздывал, церемонно познакомился с «барышней», резко сменил тон – вставал, кланялся и целовал ей руки.

– Я уверен, вы восходящая звезда, я просто уверен, – фонтанировал он, – вы ведь актриса, да? Это безусловно. Я сразу так и понял, – сально заулыбался он Соне, – раз это ваша подруга, значит, она тоже из мира кино. И вы тоже снимаетесь в этом чудесном фильме у Дмитрия Мальцева, да? Как вы его ласково называете девочки, Митя, да? Да, помню я, как мы с ним вместе работали, это человек большого таланта, знаете, я до сих пор горжусь этим опытом.

Девочки были в полуобморочном состоянии.

Катя – от упоминания Мити в принципе, Соня – от того, как лицемерно распадался народный артист на ее глазах из живого человека в гнилое мясо.

«Разумеется, лицедейство и лицемерие – сводные братья, но не до такой же степени… И какой павиан… Впрочем, это как раз на руку».

Катя молчала, задумчиво улыбалась, ни на кого не глядя. Ее улыбка явно имела мускульную, а не эмоциональную природу, но Шведова и это вполне устроило – он согласился на единственный эпизод, оставил все позывные и даже договорился с Соней приехать на пробы.

Через час кафе закрылось, и от старого артиста наконец удалось избавиться.

Оставшись в тишине и в одиночестве, обе сразу потянулись к сигаретам. На двоих была только одна сломанная зажигалка, пришлось прикуривать у какого-то прохожего в арке.

Их дыхания в тот момент соприкасались. Маленький огонек осветил молодые красивые лица, длинные пальцы.

Шел вялый серенький дождь, было очень сыро, а Садовое кольцо все еще стояло, раздраженно сигналя.

Обе молчали. Почему-то было очень неловко.

– Он оставил тебе телефон?

Катя словно не услышала вопроса. Ее явно интересовало другое.

– Сонька, ты с ним живешь? Только не ври.

– Со Шведовым? Да ты рехнулась. Если бы я с ним жила, он бы сегодня не…

– С Митей.

«Господи, какая прямоугольная дура. Она же была у меня дома сто раз. Какие же они оба…».

– Нет, я с ним работаю. А живет он на прежнем месте. В прежнем составе.

Помолчали снова.

– Катя, милая, у тебя паранойя, это навязчивое состояние.

– Это любовь.

– Какая любовь?! Ты же любишь Альберта, вы так счастливы вместе, я не видела более прекрасной пары никогда в жизни, чем хочешь поклянусь.

– Да. Я люблю Альберта.

– Он отличный мужик, он ради тебя оставил все, начал заново, совершил поступок, такой серьезный шаг, а этот Митя-перемитя ничего тебе не дал, только мотал нервы два года.

– Два года, да? Так много? – Катя удивленно подняла глаза.

Соня вспомнила старые персидские открытки, на которых она видела такие вот глаза.

«Да, природа создает иногда совершенство, даже больше, чем совершенство – произведение искусства. Но за такой дар она отнимает у человека рассудок или награждает его какой-то болезнью. Или Митей».

В лифте Катя начала морально готовиться к скандалу.

Ясно, что он неминуем. Она еще никогда не уходила одна из дома так надолго, тем более, она помнила, что ничего не сказала мужу.

«Он уже решил, что я бросила его, бедный… Наверное, ищет прощальную записку… А ее нет, вещи все на месте, а, вдруг, он решил, что со мной что-то случилось? Как я не додумалась, он уже обзванивает все больницы и морги! Что я наделала, простит ли он меня теперь …».

Двери все не открывались, в старом доме лифт полз медленно. Уже с ключами в руках она вдруг резко остановилась. Надо было продумать, что ему сказать. Сцен ревности ей еще никто не закатывал, опыта у нее не было, но она знала, что нужно алиби – почему она ушла так внезапно, так поздно? Надо было договориться с Сонькой, что той якобы стало плохо… Нет, сказать-то все равно можно было… Не хотела его беспокоить. Ага, так не хотела беспокоить, что заставила мужика полночи ее разыскивать.

В квартире было темно и тихо. Ничего не разбросано.

«Он ушел на улицу искать меня! А вдруг… он вообще ушел, совсем, бросил меня?»

Катя рванулась к мужу в кабинет. Нет, компьютер на месте.

Включила свет в спальне, толкнула тяжеленную дверцу шкафа с одеждой. Сзади что-то недовольно замычало.

Всклокоченный Альберт сонно пялился из-под одеяла.

– Уже утро?

– Нет.

– А что случилось? Ты чего встала-то?

– Куда встала?

– Ну, ты зачем вскочила, еще же ночь, нет? – он потянулся за часами, – четвертый час, Катюш, ты куда сорвалась?

Только сейчас Катя поняла, что даже косуху не сняла. Так и стоит в куртке. А Альберт, судя по всему, просто лег спать, не заметив ее отсутствия.

«Как можно лечь в пустую постель, думая, что там кто-то есть, даже не дотронуться рукой?».

Надо было что-то срочно объяснять, пока он не сообразил и не устроил скандал. Голова не работала, а секунды шли.

Она с усилием закрыла шкаф, обернулась.

Альберт уже снова спал, прикрыв глаза от света ладонью. Катя подошла и щелкнула выключателем.

«Совсем я перестала писать сюда. И даже рисовать. Точнее – зарисовывать. Чаще всего в моем сознании вспыхивают картинки, похожие на фотографии. Но объемные – с запахами, звуками, даже чувствами этого момента. Поначалу я боялась Альберта – мне казалось, он не может любить меня, не может предлагать что-то всерьез. Вообще, не может со мной произойти ничего хорошего. Это просто злая шутка, обычная злая шутка, как всегда. И сейчас он обернется и скажет мне, что разыграл меня. И что таких девчонок на свете миллион, а я просто попалась под руку. Временно. Мне было неловко прикасаться к нему, сидеть рядом с ним, я всегда ждала какого-то подвоха. Разумеется, я долго не могла с ним спать. И даже когда мы поженились, я ему честно сказала – боюсь. Он не понял, решил, что это страх совсем другого характера. Что я боюсь именно его. А я боялась очередной оплеухи. А потом начался черед бесконечных гостиниц. И в одной из них он вышел из душа – в махровом халате, который с трудом на нем завязывался, его улыбка была белее самого халата. Я стояла у окна как школьница у доски. Надо было что-то делать. Принимать решение. Хотя, какое решение – это уже был мой муж. Я сделала шаг в его сторону. Второй. Он ждал. Когда я очутилась возле него, Альберт распахнул халат и прижал меня к себе, закутав полами сверху. Это было очень смешно, он это понимал, он и высмеивал мой страх и мою робость, не понимая их настоящую природу. Я уткнулась лицом в его грудь, он пах каким-то нежным гелем для душа, чуть ли не детским. Я вдохнула в себя этот запах, сколько вмещали легкие. И поверила ему. В тот миг – поверила. И зарисовала это у себя в памяти, потому что ничем другим это зарисовать невозможно».

А рисовать все равно хотелось. Черно-белые диковинные картинки без единого угла, зато с завитушками.

Альберт с интересом листал блокнот – все подумывал показать психологу. Но красиво. Семья его безропотно приняла новый поворот, но он этого не оценил, даже не заметил. Ему почему-то легко далось это решение, и девочка эта без проблем вписалась в новую жизнь, до отказа заполненную тем же, что было и до развода. Она все еще чем-то напоминала его старшую дочь, только была немножко странной, дикой. В этом он видел своеобразную прелесть и не углублялся. Писателю, как он считал, невозможно углубляться в «бытовуху».

С тех пор, как Катя догадалась, что является частью этой самой «бытовухи» – что-то надломилось в ней. Зажатая в любовном треугольнике с Митей и Машей она наивысшим проявлением любви видела конкретный поступок – выбор мужчины. Ушел, развелся, поставил новый штамп. Ей это казалось подвигом, на который способен только человек любящий до глубины души. Ей и в голову не приходило, что это может означать что-то другое. Или вовсе ничего не означать. Разумеется, она не знала, что эта ее особенность – результат не только Митиной нерешительности, этот опыт – часть генетической памяти.

Именно так поступила в свое время ее мать, пережив тяжелейшую трагедию в ранней юности, она считала, что главное – штамп и признание отцовства. Так она и жила много лет в несчастливом браке с мужем, отцом двух ее младших детей, даже не подразумевая, что несчастлива. Да, как и самой Кате, иногда ей казалось, что что-то где-то бывает иначе, может или даже должно быть. Но она твердо помнила, что может быть и хуже, а вся эта «любовь-морковь» в ее идеальном состоянии – иллюзия.

«Такое бывает только в кино, – смеялась Анна с гостями, – и не у самых лучших режиссеров».

Однажды среди гостей оказался Митя. Раньше он иногда давал ей небольшие роли в сериалах, но после знакомства с Катей стал этого избегать. Он не мог молчать о том, что знал, а говорить об этом не мог тем более. Кроме того, невозможна была Анна, невозможна, как зубная боль. Ее хотелось убить за то, что она сделала, с другой стороны, она была так похожа на свою дочь, о которой ничего не знала…

Он сознательно пришел к ней в гости, смотреть и слушать упоительный голос, которого так давно не было в его жизни.

Стоя в кухне с сигаретой, он прислушивался к этому голосу, доносящемуся из комнат – без визуального изображения было даже лучше.

Создавалось ощущение, что это она, она… она точно так же нервно затягивается сигаретным дымом, не успевая закончить фразу, а смех был уж совершенно Катин.

Анна давно подстерегала его для откровенного разговора. Она заметила перемену в их отношениях и хотела понять, почему лишилась регулярного заработка.

Гостей было человек пять, муж увез детей к родителям, все были киношные приятели, и главная подруга – общая их с Митей учительница, пожилая преподавательница из ВГИКа. Она-то и уговорила Митю посетить это мероприятие, «повидаться».

Повидаться удалось, он и собирался проводить ее, но все быстро исчезли, пока он блаженно курил то в кухне, то на балконе, слушая неповторимый голос и удивляясь волшебству науки генетики.

Общим образом и стилем Анна не была похожа на дочь. И на свою знаменитую мать тоже – просто не дотягивала до такого уровня. Да, яркие генетические акценты передаются через поколение, это было очевидно.

Анна щебетала, убирая посуду, а Митя бродил по комнатам, любуясь на старинных фотографиях лицом старой актрисы, сравнивая ее с внучкой во всех возможных ракурсах и ролях. Да, да, гены…

Анна была проще, гораздо проще. Не было в ней какого-то аристократизма, зато был, помимо голоса, еще и Катин запах, волной которого она накрыла его, сев рядом на двухместный диван.

Запах этот перебивал какие-то отвратительные духи, он шел прямо в Митино сердце и ниже…

И он понял, как соскучился по той родной девочке, которая одним своим присутствием умела превращать скучный и унылый мир в сказку, полную чудес. И руки были почти такие же, и они уже взяли Митины ладони в свои…

Он уже ничего не соображал.

В два часа ночи бежал, трусливо оставив спящую Анну. Она не спала, но притворилась, чтобы не смущать его еще сильнее. Она-то была уверена, что одержала крупную победу и снова, наконец получит свои роли назад, то есть, как это ни цинично – кусок хлеба.

Ей даже пришло в голову, что робкий режиссер стал избегать ее именно потому, что влюбился – слишком уж он оказался пылок при более тесном знакомстве. Это не было похоже на деловое соглашение между актрисой и работодателем, он действительно казался ей влюбленным.

Наконец, приятно взволнованная, она заснула.

Шведов не подвел. Пробы прошли отлично. Постепенно подыскивали актеров и на остальные роли.

Анна знала, звонила Мите, он дал слабину и пообещал что-то найти, в надежде, что она отстанет.

Радовался одному – что на главную роль она никак не подойдет. Героиня была почти что немкой, должна была говорить с акцентом, поэтому на эту роль нашли единственную даму, которая могла подходить на это место.

Плюс, оставался еще американский состав. Но снимать необходимо было в Крыму – требовалось хотя бы приблизительное правдоподобие. Американцы работать в Крыму не могли – санкции и прочие помехи, которых на съемках хватало и без политики.

Соня целыми днями пыталась разрулить эти проблемы, время от времени намекая, что уже пора бы начать платить зарплату.

Митя пока не говорил ей, что группа уже собрана, а ассистентов нанимают в последнюю очередь. Напоминал продюсеру, но тот отмахивался – хотел немного сэкономить хоть на чем-то. Не до ассистента ему было. Такой ставки как «координатор» вообще не существовало, ее не утвердили. Но практика показывала, что обычно все это к моменту начала съемок так или иначе утрясалось.

Мите не думалось. И не работалось.

От Анны он бегал, разве что пришел на пробы – чтобы вместо него туда не пришла Соня. У нее точно возникли бы вопросы. Американцев втихую возили в Крым. Чуть ли не инкогнито. Искали место, натуру. Потом меняли. Соня в Москве ночами срочно переносила место действия из одного дворца в другой, переписывала, резала и клеила. Она уже свыклась с мыслью, что на ближайший год будет жить этим фильмом, а к моменту монтажа подоспеет другой – Митя уже рассказывал о нем.

Тот, второй, вызывал у него серьезное беспокойство, но деньги были тоже серьезными. Одному такое было не поднять, поэтому в этот раз он формировал команду с перспективой на будущее. И главная надежда была на нее – на музу и спасительницу, на Соньку.

С Машей к тому времени они уже познакомились. Без долгих чаепитий, на бегу. Все равно Маше стало спокойнее. Она понимала, что любовница есть, по крайней мере, была. Теперь стало как-то проще, но однажды Митя пришел ночью весь перемазанный ужасной оранжевой помадой. Пьяный. У него начался очередной запой, пора было улетать, вот и пришлось познакомиться с Соней.

Посмотрев на нее внимательно, Маша убедилась, что оранжевой помады быть у Сони не могло, тут что-то другое. Но размышлять было некогда, да и Соня была озабочена только рабочими вопросами, а на пьяного Митю смотрела с плохо скрываемым отвращением. Нет, это точно была не она.

Обычно Митя во время работы не пил, но случившееся с Анной усугубило его тоску и прибавило стыда за свой кошмарный поступок. Он все время боялся проговориться в пьяном бреду, поэтому отсылал Соньку домой, спать.

У его «одра» ее сменяли его приятели и коллеги. Провожали Соню долгим заинтересованным взглядом.

Один из них и сообщил ей, что с ее трудоустройством возникают небольшие проблемы. Это значило снова – ожидание. А однажды она явилась к нему с молодым человеком двухметровой высоты и ангельской внешности. Такие золотые кудри и круглые голубые глаза бывают только у детей до полового созревания и у серийных убийц. Он нес пакеты с продуктами.

Митя почему-то понял, что это ее любовник. И что его сейчас будут убивать. Но любовник был молчалив, уединился в комнате с котом, изредка поглядывая в дверной проем кухни, где Митя, с трудом ворочая языком, прижал Соню к монитору.

Фотографии из Крыма ничего не давали, выбирать должен был художник, но для Мити даже в таком состоянии главной была она – Соня.

Он старательно записывал все ее комментарии, но она рвалась в комнату, ее тошнило от запаха перегара, гор грязной посуды и полчищ тараканов на стенах. Она не могла представить, как Маша справляется со всем этим, когда возвращается из командировок. И зачем, вообще, нужен вот такой муж.

Митя не отпускал ее, даже больно сжал ее запястье, пытаясь удержать.

Сонька вскрикнула, в дверях сразу же появился голубоглазый мальчик, и Митя осел на пол, как мартовский сугроб.

– Открой мне дверь!

– Сама открой!

– Я не умею.

– Не уходи. Ты, что, даже не покормишь меня?

– Ложись спать, негодяй.

– Это ты негодяйка! Зачем ты привела ко мне в дом чужого человека? Он же киллер, ты, что, не видишь?

– А ты алкаш!

– Вы, что, поженились? – вдруг посетила его жуткая догадка, но тут он начал сильно икать и развить мысль не смог.

Хлопнула дверь. Они ушли.

Кажется, голубоглазый мальчик не произнес за все время перепалки ни единого слова.

Митя залез на подоконник, сшибая какие-то грязные сковородки и прокричал в форточку:

– Я тебя не прощу, слышишь?

– Закрой рот, пьянь – наконец-то прорезался мальчик под самым окном, – а ты, дура, хотела идти в эту берлогу одна. Садись давай в машину.

И они уехали.

Поздним вечером Маша не дозвонилась ему из Китая. Соне тоже.

Три дня дергалась, не могла работать. Понимала, что это – обычный запой. Она почти никогда не видела этого в последние годы, приезжала к чистой квартире, муж был как огурчик, но понимала – все эти недели он валяется с бутылкой. Но в этот раз он не отвечал ни на какие позывные. Друзья тоже не знали, что случилось, поэтому ей пришлось вылетать раньше времени.

Войдя в квартиру, Маша сразу поняла, что не ошиблась. Митя был в сознании, если можно сказать – в условном сознании.

Жену узнал, обрадовался.

Сразу потянулся к ней, плакал и приговаривал: «Она вышла замуж, Манечка, она вышла замуж, ты представляешь!».

Приехавший по вызову нарколог объяснял, сердобольно помогая ей разгребать завалы, что «это говорит его подсознание» и советовал вызвать «Скорую», если к утру это не прекратится.

Митя никак не засыпал, Маша постоянно подходила проверить его, но после долгого перелета устала и сама скоро прилегла рядом.

– Она вышла замуж, понимаешь, я это понял…

– Кто, Соня?

– Нет! То есть, да! Соня киллера приводила, она вышла замуж за киллера…

«Мне это снится. Или он бредит».

Но наутро позвонила Соне – вроде как поздравить.

Та в ответ очень странно замолчала.

– Соня, вы меня слышите, алло?

– Слышу, да. Нет, он что-то перепутал, в его состоянии это нормально.

– А кто же вышел замуж? У него какая-то навязчивая идея.

– Странно… она вышла замуж почти год назад.

– Кто??

– Одна знакомая. Ну, одна наша общая знакомая, – Соня моментально почувствовала, что теряет лицо, но в ней вдруг проснулась обида, – мне кажется, он говорит о ней. Ее зовут Катя Казакова, знаете, жена писателя Казакова. Митя, кажется, хотел ее снимать, а она взяла и вышла замуж.

Весь день Маша рассматривала ее фотографии. Вот, значит – кто. Она, наверное, захотела быть с ним на равных – и вышла замуж.

Какая удивительно красивая девочка, прирожденная актриса, но невозможно было выяснить, где и у кого она снималась. И кем была до того, как вышла замуж за своего мужа-икону.

Маша раньше видела это лицо и помнила его. Вероятнее всего, на улице, возле дома. Странно, что такая красивая.

Если она не актриса, то это что же – любовь? Ничего ей от старого нищего Мити не надо?

Митины сигареты лежали на столе, Маша щелкнула зажигалкой и закурила. Не курила со школы.

Сладко затягивалась, рассматривая на мониторе пару нечеловеческой красоты – чету Казаковых.

Митя бесшумно стоял сзади. Постоял минуты две и тихо вернулся назад.

Через полчаса его сознание помутилось настолько, что Маша, уже минуя нарколога, вызвала «Скорую» сама.

О том, что Митя в больнице, Соня сообщила Кате сухим словом «допился». Она больше не берегла ничьи чувства, деньги и браки.

«Все вокруг бухают, выходят замуж за знаменитостей, гребут чудовищные гонорары, а я ишачь за них бесплатно. Обслуживай их тонкие эмоции».

В ней проснулось безразличие к тому, что происходит вокруг.

Американцы снимать в Крыму не могли, грозились выдернуть свои деньги из проекта, а снимать в другом месте уже было невозможно. Надо было срочно что-то решать, придумывать. Продюсер не делал ни шагу без Мити, а Митя – без Сони.

Соня приехала к нему в больницу, где он находился уже в весьма удовлетворительном состоянии, его чистили, промывали и капали.

Рожа была довольная. О делах говорил без большого энтузиазма.

В палате сидела Маша с трагическим лицом. У нее было много судочков с паровой едой, протертыми супчиками и пюре из кабачков.

В сквере возле больнице сидела Катя в шапке с помпоном, у нее никаких судочков не было, но Соню она выследила, прижала к скамейке и нагло начала сбрасывать на нее свой душевный мусор.

Оказалось, что все проблемы прошлого остались при ней, ничто никуда не ушло, держится она из последних сил, но пока держится – на глаза Мите не показывается.

Погода была уже очень теплая, а шапок Катя никогда раньше не носила, даже зимой. Здесь явно существовал какой-то умысел.

Соня предположила, что это попытка привлечь Митин взгляд из окна. Но оказалось проще – эту ярко-красную шапку вместе с головой под ней заметила Маша, выходя из корпуса со своими опустевшими судочками.

Она остановилась на несколько секунд, тяжело вздохнув. По взгляду чувствовалось – узнала.

«Какие-то шекспировские страсти. Но банально до тошноты», – Соня решительно повернула к остановке.

Но, кажется, автобус только что ушел, пришлось вернуться на скамейку перед входом. Кати видно не было, машины ее на парковке не было тоже. Зато Соня вдруг столкнулась нос к носу с одной особой, актрисой, скажем так, второго сорта, про которую Митя сказал, что это Катина биологическая мать. Разумеется, под большим секретом. Сейчас Соня вспомнила об этом:

«Господи, это же эта… как ее… дочь этой… Да что – дочь, это же Катина родная мать!».

Анна несла букет красных роз.

Соня вдруг что-то почувствовала и испугалась. Побежала за ней, но в лифт уже не успела, благо, третий этаж – побежала по лестнице.

Из Митиной палаты в поисках вазы вышла медсестра, дверь оставалась чуть открытой.

Были видны только волосы Анны – золотые и завитые бараном, уложенные, как в девяностых – пышной челкой на лоб. Наконец она обошла кровать с другой стороны, кажется, открыть окно. Потом склонилась и поцеловала Митю долгим поцелуем в губы. Судя по всему, не первым. И насилием это никак не выглядело.

Соне пришлось войти сразу за медсестрой.

Пока Анна возилась с цветами, Митя смотрел на Соню в упор, судорожно размазывая по лицу отвратительную ярко-оранжевую помаду.

В его взгляде на нее всегда присутствовала некоторая тревога – он постоянно ждал плохих новостей или упрека.

Анна еще какое-то время суетилась, потом, актерским чутьем почувствовав неловкость, кивнула Соне, игриво помахала Мите рукой, наигранно улыбнулась и исчезла.

В сущности, она сделала то, что хотела – подкараулила момент, когда Митина супруга уехала, и забежала напомнить ему о себе. Больше ей ничего от этого маленького случайного человечка не было нужно.

Оставшись вдвоем, Соня с Митей снова помолчали. Пора было что-то сказать.

– Что, – не выдержала Соня, – мир слишком тесен, да?

– Актерский особенно, – Митя попытался занять оборонительную позицию.

– Я даже боюсь спросить, давно ли это у вас.

– Ты мне не мама и не бабушка, – вдруг рассердился он, – не жена и не любовница, почему я должен отчитываться, а?

Соня медленно подошла к нему и грубо стерла остатки помады с его губ.

– Это не твой цвет. Желтит.

Затем задумалась на долю секунды, размахнулась и влепила ему пощечину.

И на этом она, наконец, вышла.

А Митя остался со своими спутанными мыслями наедине, впрочем, ненадолго. Минут через десять в дверях появилась… Катя.

Митя даже не успел испугаться, он еще потирал щеку, горящую от Сониной пощечины, и теперь ему было очевидно, что сейчас его будут бить значительно сильнее. А может произойти еще более страшное – Катя сейчас отрежет себе руку у него на глазах или воткнет нож в горло. Ясно, что месть будет справедливой, и мелочиться эта девочка не станет.

– Зачем Сонька возвращалась? – начала она с порога.

«Так… значит, не знает».

Все его внутренности, сведенные в судороге ужаса, отпустило, разжался комок в горле, Митя расслабился и обмяк.

– Что, говорят, ты совсем спился? – Катя деловито устроилась на стульчике, – выглядишь плохо.

Митя с готовностью застонал.

– А что, Сонька одна все за тебя тянет? Сколько ж ты ей платишь?

Этого он уже выдержать не смог. И, чтобы заодно увести беседу в другую сторону от выяснения отношений, словоохотливо поделился с Катей трудностями, связанными с оформлением Сони в штат съемочной группы.

Катя не меняла изначального настроения, только все выше поднимала изогнутые брови.

– Что тебе сказать, Митечка. Кислое дело. Я думала, ты только со мной ведешь себя как последний подонок.

Это было непередаваемое мучение. Мучение и наслаждение. Она сидела здесь и с удовольствием унижала его. Зато она была здесь. С ее родным запахом, смешным узелком волос на голове, сидела и нарушала больничные правила – прикуривала сигарету, чиркая спичками. Он резко вспомнил, что она старалась покупать именно спички, большие «Каминные», потому что любила свечи и везде их вокруг себя расставляла – дома, в поездках, на работе. Ароматические, цветные, обычные, старомодные в подсвечниках, фигурные или в глубоких баночках… Именно такие удобнее было зажечь длинной спичкой, а не зажигалкой. И это воспоминание тоже было родным и приятно обожгло Митино сердце, привыкшее за последние месяцы только к стыду оправданий и безграничной вины перед всеми. А ей, одной ей, он смог открыто обо всем рассказать. И это был единственный человек, который не только понял его, но и подсказал выход из создавшегося трудного положения. Спасительница.

Тем же вечером Соня получила от Мити радостное эсэмэс с сообщением о том, что она прикреплена к съемочной группе. Через час упала и первая зарплата. Это были Митины личные деньги. Но об этом в эсэмэс ничего не было сказано.

Глава 6

Съемки почти начались. И у Кати с Митей все тоже началось снова. Американцы исчезли из проекта вместе с деньгами, поэтому снимать пришлось на те копейки, которые выделило, условно говоря, государство.

Сидели в Крыму в замшелой грязной гостинице, привезли фургончики, обосновались.

Катя нашла предлог не ехать с Альбертом в очередное «турне» и мужественно делила с Митей гламурную киношную жизнь с биотуалетом на улице.

Митя мужественно терпел Катю – он понимал, что прогнать ее не может – а ну, пойдет и повесится на глазах у всех?

Сонино присутствие помогало ему не падать в обморок от ужаса сложившейся ситуации, но и придавало известную пикантность – раньше все вокруг считали именно Соню его любовницей, теперь же появление у шефа целого гарема приятно волновало киношников, большую часть дня проводящих как раз за сплетнями – полноценная работа еще не началась.

Соня, окрыленная первой зарплатой, выкладывалась, как могла, пыталась быть или хотя бы казаться нужной. Она чувствовала себя частью команды, была благодарна за то доверие, которое ей оказали, взяв совершенно без опыта, и даже не подозревала, что Митя всем представляет ее как свою «личную помощницу», и почти все знают, что платит он ей сам.

Эта двойная пошлость ситуации пока еще не раскрылась, и Митя наивно полагал, что какое-то время протянет – ему заплатили аванс, да и Маша получала довольно приличную зарплату. Бюджет у них был общий, но никто ни о чем не спрашивал – удобно. Соня была ему совершенно необходима, но, когда она разговаривала с Катей, он старался ее не отвлекать – оторвать от него Катю ничто другое не могло, а передышки были нужны как воздух.

Вот и сейчас бездельницы расположились на берегу, греясь на солнышке – их было видно издалека.

Митя сердито посматривал в их сторону, но молчал. Соню не искали – ее начальником был один только Митя, поэтому никто другой не посягал на ее рабочее время.

Сонины волосы растрепались морским ветром, а этот соленый запах она любила с детства, поэтому теперь приятно расслабилась, наслаждаясь пространством, воздухом и тишиной.

Тишину, впрочем, нарушала Катя. Ее, как маленького ребенка, волновали самые нелепые вопросы. Вот и сейчас она, понимая, что Митю не отвлечь, подсела рядом и начала:

– Думаешь, он меня любит?

Соня тяжело вздохнула. Этот вопрос успел ей надоесть. Но он, к счастью, не требовал вразумительного ответа, поэтому она просто кивнула. Но Катя этим не удовлетворилась.

– Сонь, а ты думаешь, любовь вообще есть?

– Есть.

Катя явно ждала продолжения. Не успев даже пожалеть о потерянной минуте покоя, Соня пустилась в подробные объяснения:

– Есть, конечно, только не надо представлять ее себе в виде волшебных молекул. И Бог есть – но навряд ли он старец с бородой, понимаешь?

– А почему, кстати?

– Если бы у меня были его возможности, я бы вообще отменила старость, для себя уж – стопроцентно.

Обе как-то грустно посмеялись шутке.

– Так, а что любовь-то?

– А любовь, Катерина, это формула. Результат определенных совпадений каких-то воспоминаний с подсознательными предпочтениями, с осознанными желаниями и потребностями…

– Стоп, стоп, не так быстро… Нормально можно?

– Можно. Давай на примере, – Соня пошарила рукой, нашла длинную палочку, – смотри, – прочертила она первую линию на песке, – это твое детство.

– Какое простенькое.

– Оно всегда простенькое у всех. Но в нем все закладывается. В детстве у тебя был определенный набор, скажем… данностей. Вот у тебя не было семьи, наверняка хотелось. И не было дома.

– Ну.

– Значит, это уходит в будущее. Не просто желания – это слишком понятно и прямолинейно, а ассоциации с желаемым. Например, ты увидела какого-то человека на улице, он играл со своим ребенком, тебе захотелось, чтобы он был твоим отцом. И он был, допустим, рыжим и высоким. Это первый элемент. Второй добавляется со временем – и это может быть не внешность, а, допустим, какая-то черта характера. Не знаю… может, тренер твой любил руки в карманах держать. Или характер у него был твердый. И это второй элемент. Ты его и не поймешь, не вспомнишь. Нравится в человеке что-то одно – а закладываться в формулу может что-то другое. И в этой формуле не только внешность или особенности поведения, но и какие-то ситуации, которые тебе приятны или, наоборот, ты стремишься их избежать. Этого к моменту полового созревания накапливается море. Что-то ты можешь даже вычислить – но далеко не все.

– Да как же может один человек всему этому соответствовать? – Катя кивнула на частокол черточек на песке.

– Один и не должен. Это как банк, в котором хранятся эти коды. Подсознательное. Со временем добавляется еще и сознательное – то, что тебе осознанно в человеке нравится, даже то, что тебе от него нужно. Ну, например, видишь ты мужика. Не знаю, Митю, например.

– Не надо Митю.

– Хорошо, Альберта. Видишь ты Альберта. И он попадает в какие-то коды. Его внешность – точнее, что-то во внешности – мало ли… Очки, руки, улыбка, волосы. И что-то он такое делает, что тебе нравится. Что он делал, когда ты его увидела?

– Крышу чинил.

– Крышу чинил? Да ты что, он может чинить крышу?

– Ну, или подметал… убирал там что-то на гараже. Я думала, он араб или бедуин, они обычно на такое нанимаются.

– Значит, что-то такое ты когда-то видела, но не запомнила, а подсознание твое, – Соня постучала пальцем по Катиной голове, – запомнило. Подкорка. Плюс – объективные его привлекательные качества: красота, талант, ум, известность, богатство. Еще плюс – субъективные привлекательные качества – он оставил семью ради тебя. И женился на тебе.

– А не женился, не полюбила бы?

– Может быть.

– А Митя же не женился, а все равно полюбила.

– Митя дал тебе то, что тебе нужно было в тот момент – внимание к твоей персоне. Все эти наши любимые, условно назовем их так, они же обслуживают наши собственные потребности. Вот, помнишь, был у тебя такой Антон.

– Да. Мне нравилось просто выговориться. Пока я говорила, я приходила к чему-то, к какому-то выводу.

– Правильно. Потом настал следующий этап – тебе захотелось большего – внимания к себе. Заботы, интереса, восхищения, очаровать, обольстить. Митя и обольстился. Ты получила это. Дальше из-за его нерешительного поведения в ситуации, в которой он, что ни говори, предпочел Машу, у тебя сформировалась потребность, чтобы женатый мужчина выбрал именно тебя. И нашла того, кто дал тебе то, что тебе нужно. Альберт – помимо всего вышеперечисленного выбрал именно тебя. И дал тебе то, чего тебе не хватало – ощущение парности, своего места в жизни, семьи. Не надо прятаться, не надо врать. Более того, есть триумф над соперницей, которого с Машей не было.

– Да не нужен он мне, этот триумф.

– Нужен, а как же! Сколько ты испытала унижений, сколько страдала, ревновала Митю к ней.

– Может быть… Да… Ты прямо психолог, Сонька.

Помолчали. На берегу стало холодно, солнце почти село.

– Сонь…

– А?

– А что мне дальше будет нужно? Или хотя бы сейчас?

– Ну, это тебе виднее, что тебе нужно сейчас… Хотя, это видят, по-моему, все. Раз уж ты притащилась сюда за семь верст киселя хлебать, – она кивнула в сторону нескольких человек из съемочной группы, среди которых копошился и Митя, – и хлебай, пока не отняли.

– Что, думаешь, отнимут?

– Ну, не буквально отнимут… Ты сама же можешь передумать. Женой-то всяко лучше быть.

– Да не скажи.

– И скажу. И ты со мной не спорь, я тебя старше, – Соня встала, потянулась, поежилась от холода.

– Старше! На четыре года!

– В этом возрасте это много значит. Вот, если бы нам было за девяносто, то там разница в эти четыре года уже не свидетельствовала бы в пользу моего ума. А пока что молчи и слушай. Давай руку, песок холодный, пойдем. А то продюсер меня два часа уже на площадке не видел.

– А какое ему до тебя дело?

– Так он же мне платит-то, наблюдает, как я работаю, я же новенькая.

Катя улыбнулась и отвернулась от Сони, чтобы та не увидела ее лица.

– Ну да, он платит… Пойди, покажись.

Продлилась эта идиллия ровно четыре дня – Альберт внезапно вернулся домой раньше срока и, подождав приличный отрезок времени, вызвонил супругу.

Вопросов он ей по телефону не задавал, так что время придумать алиби у нее было. Она обычно боялась летать, но в этот раз даже не успела испугаться – вся была натянута, как струна, озабочена тем, что придумать и под каким соусом преподнести.

Соня, тяжело вздохнув, пожелала на прощание всех благ, но попросила ее в качестве оправданий больше не использовать.

В иллюминаторе что-то мелькало, какие-то облака, но нельзя было отвлекаться – пока самолет в воздухе, телефон не зазвонит, значит, за это время нужно что-то придумать. Встретить, разумеется, не попросила, телефон не включала до последнего.

Как назло, в Москву прилетела рано утром – пробок еще не было.

В окне опять что-то мелькало, но это мелькание не мешало Кате додумывать ее главную мысль – вот, значит, как Мите жилось все это время. Вот, оказывается, каково оно – все время нервничать, бежать, врать, оправдываться. Как можно так жить? Долго это не продлится. Разумеется, он стал невротиком, и это-то при его и Машиных постоянных разъездах по работе. А ей, Кате, даже прикрыться нечем.

Впрочем, она придумала два удовлетворительных варианта, а выбрать окончательный решила по ситуации – в зависимости от накала страстей. Главное, сразу понять настроение и реакцию мужа.

Альберт уже проснулся и занимался своей обязательной ежеутренней зарядкой. Из прихожей было слышно, как он, пыхтя, считает, видимо, отжимания от пола.

– Любимый, я приехала! – крикнула она, стаскивая кроссовки.

– Двадцать семь… Двадцать восемь… Двадцать девять…

– Тридцать! Как я соскучилась!

Да, он отжимался. Обычно всегда доходил до пятидесяти, но на этот раз отвлекся сразу, поднял голову.

– Привет! Ты очень кстати. Подойди сюда, пожалуйста.

Катя робко подошла.

– Быстрее и ближе. Сядь сверху на меня.

«То ли бить будет, то ли любовные игры», – подумала она, сразу же и отметая эти нелепые предположения.

– Ляг на меня сверху, только пола не касайся, мне нужен весь твой вес, без опоры.

Катя послушалась.

– … Сорок восемь… Сорок девять…. Все, слезай. Привет, – он чмокнул ее в голову, – я на пробежку и в душ. Завтракать буду через час.

Весь этот час она двигалась как сомнамбула.

Что это все могло значить? Что? Ему безразлично?

Она в его жизни играет роль дополнительного веса, гири, тренажера?? Почему он ни о чем ее не спросил? Ждет, когда она расскажет сама?

Машинально приняла душ, продуманно оделась, накрыла на стол.

Вообще, за год своего экстравагантного брака Катя так и не превратилась в практичную хозяйку, но научилась сносно готовить и выполнять при Альберте роль заботливой няни. Все, что касалось его персоны – ингредиенты салата, степень обжарки кофе, состояние гардероба – было важно для них обоих и находилось под постоянным контролем. Домработница приходила только убираться, остальное ей не доверяли, но и это была совсем не легкая работа.

Чета Казаковых жила в новой квартире, в которой до сих пор еще витал призрак ремонта – везде валялись какие-то винтики, дощечки, непарные ручки – прислуга не рисковала выбрасывать эти вещи без согласования с хозяевами, а сами хозяева даже под страхом страшной смерти не смогли бы сказать – что и для чего предназначено.

Одна комната из четырех была завалена коробками, содержимое которых до конца не было никому известно. Альберт привез из дома кучу бумажных книг, но застекленный стеллаж под них сделать так и не успели, Катя собиралась дома кое-что шить, поэтому перевезла свои машинки-оверлоки и даже два манекена, но уже через неделю поняла, что заняться этим не удастся. В этой же комнате стояла гладильная доска и диван, заваленный всем, чему не нашлось места в других комнатах.

Когда приезжали гости, Катя обычно стаскивала туда все, что казалось ей в квартире лишним и нарушало порядок, вплоть до собственной обуви из коридора. Потом эту обувь она неделями не могла найти и просто покупала новую пару. Комната была почти двадцатиметровая, с большим окном на солнечную сторону, но обитатели квартиры любовно называли ее «чуланом», хотя в доме существовала еще и кладовка приличных размеров – для хранения пылесосов, бытовой химии и прочей утвари.

Выйдя из душа, Альберт молчал.

Катя весело врала, щебетала, а про себя думала, что ничего более отвратительного в жизни еще не испытывала. И надо как-то заканчивать эту некрасивую роль гулящей жены. Еще раз удивляясь про себя Митиному терпению в аналогичной ситуации, она твердо решила рассказать Альберту правду, тем более что уехать снова на съемки возможности не было, а так долго не видеть Митю ей казалось невероятным.

Вечером пришли какие-то гости, она машинально улыбалась и подавала на стол блюда, купленные уже готовыми в супермаркете на первом этаже соседнего дома.

В поисках лопатки для торта она забрела в «чуланчик». Сразу закрыла дверь изнутри на ключ, чтобы никто из гостей не пошел помогать ей и не увидел бы этот жуткий бардак.

Лампочка здесь была тусклая, в темноте Катя упала, разбила колено обо что-то тяжелое, почти взвыла от боли. Нога распухла и болела, нужно было приложить лед. Но выходить из комнаты в таком виде и душевном состоянии казалось немыслимым. Да, это был обогреватель, неудачно прислоненный к шкафу. Какой же тяжелый.

Боль сделалась терпимой, но внезапно перешла в другое качество – возникло гадкое чувство, что все неправильно, не по-настоящему, словно она играет в кукольный домик, а сама в нем не живет. Боль все явственнее разливалась внутри, от разбитой коленки шла куда-то выше и выше…

Катя забралась на диван, разгребла наваленные на нем рубашки и рукой наткнулась на что-то твердое. Вытянула – оказалось, дневник. Ее собственный дневник.

В дверь никто не стучался – видимо, гости разошлись, а муж опять не заметил ее отсутствия.

Она устроилась так, чтобы ничто не давило на больное колено, и начала перечитывать все записи с самого начала.

Оказалось, что картинки, перемежающие маленькие ее записки, были своеобразным отражением мыслей, событий, кодом, который могла расшифровать она одна. И ручка оказалась очень кстати.

«Сонька так странно рассуждает о любви. Вроде и есть она. Но все у нее так просто – если совпало, то плюс это… а не совпало… Никакой романтики. Нет, я понимаю, запах. Или голос. Или сексуальное влечение. Все вместе это может давать определенную картину, но саму любовь, как и жизнь, человеку не под силу разгадать, так разложить, как она разложила. Что кто кому дает… А как же любовь без взаимности? Она же существует! А в правила не вписывается. Если бы Митя меня не любил, я бы его любила? Да. А он меня любит? Разумеется. Что-то дает? Да что он может дать! Мне все дал совсем другой человек, а я от него все равно бегаю к Мите. А Альберта я люблю? Нет. Любить можно только одного. Почему я его не люблю? Кажется, потому, что он не любит меня. Можно простить человеку любые гадости, подлости, можно простить предательство, если уверен, что он любит тебя. А когда он тебя не замечает, то все остальное не имеет никакого значения. Потому что это не ты его жена, а любая другая, всякая. Это не со мной он живет, меня он так и не узнал за этот год. И нечего больше думать, когда решение принято. Нужно просто понять, как сообщить ему об этом. И как вернуться из этого этапа жизни не назад, а вперед. С Митей».

Альберт утром сразу же заметил этот дневничок на подоконнике.

Зачем он зашел в чулан – неизвестно, однако зашел, обнаружил и повертел в руках, вчитываясь. Таким задумчивым его и застала Катя.

– Ты его нашла?

– В смысле – нашла? Он не терялся.

– Он не терялся, – Альберт улыбнутся так, что сердце ее упало куда-то вниз и часто-часто там забилось, – я его специально спрятал между диванных подушек. Приходил и читал, когда тебя не было дома.

– Я его от тебя и не скрывала, – пролепетала Катя, – ты сам видел мои рисунки, даже, помнишь, хотел их показать психологу?

– Но последнюю запись я еще не видел. Она новая, кажется, вчерашняя, – он закрыл книжечку, положил на место и теперь стоял и смотрел на нее в упор.

Ровно, почти без выражения, испытующе.

Их теперь разделял только ворох постельного белья в Катиных руках. Она вцепилась в эти тряпки, словно они могли защитить ее от неминуемой судьбы. Ладони стали влажными, костяшки пальцев даже побелели от напряжения.

– Значит, ты прочитал.

– Да.

«Господи, сделай что-нибудь, – взмолилась она, – не делай такие большие паузы между репликами».

– И что ты скажешь?

– Относительно прочитанного?

– Альберт!

– Ты впервые в жизни на меня кричишь.

– Прости.

– Нет, отчего же. Это даже показательно, – он потряс раскрытым дневником, – я рад, что у тебя такие умные подруги, что вы обсуждаете не тряпки, а довольно высокие материи, любовь, например. Ты ведь считаешь это высокой материей, как я понял?

Он положил книжку обратно на подоконник и подошел к Кате. Она же заметила это только тогда, когда ощутила запах его волос близко-близко. Он улыбался едва заметно и был в тот момент не просто красив…

Если бы ее спросили, каким она представляет Бога – она описала бы его именно так. Красота зрелости – мелкие морщинки у глаз, горькая складка рта, сожаление во взгляде.

– Я был тебе плохим мужем, Катерина.

– Был?

– Да, был, – кивнул он, прижав ее всю к себе вместе с ворохом постельного белья, – теперь я буду хорошим мужем. Другим. Тем, которого ты достойна, – уже почти прошептал он, накрывая ее губы своими.

Спустя полчаса они валялись все на том же диванчике, совершенно не рассчитывавшим изначально на такую богатую биографию. Мирить супругов – это вам не хлам на себе держать.

– Понимаешь, детка, – продолжал Альберт свои рассуждения, – никому не дано разгадать любовь. Как и жизнь. И делать этого не надо, это пустая трата времени. Ты же не разгадываешь, как устроен помидор, ты просто ешь его. И ты не сомневаешься, что это – помидор – по виду, вкусу и запаху. И если даже тебе скажут, что это не помидор, ты все равно не поверишь и продолжишь его есть. К чему тогда вся эта растяжка мозга?

Одной рукой он наматывал на палец длинную прядь Катиных волос, второй упирался в пол, чтобы не упасть – вдвоем здесь было совсем тесно. Говорить больше не хотелось, хотелось – есть помидор.

– Митечка что-то почувствовал, – грустно констатировала по телефону Соня.

– Да, я не звоню ему неделю. Что тут чувствовать. Я сама не знаю, что чувствовать.

– А в чем проблема, Кать?

– В чем… Я решила уйти, а Альберт так благородно отреагировал… Что я могла сделать.

– Ты что же – осталась из жалости? Или из благодарности? – Соня уже начала заводиться.

– Я его просто иначе увидела. Я же думала, что безразлична ему, что он обыкновенный эгоист. А он… Он прекрасный и мудрый, он, оказывается, все это время все видел и понимал, просто хотел, чтобы я сама разобралась, без давления.

– И ты разобралась.

– Нет, я еще больше запуталась. Я думаю о Мите день и ночь, но Альберт… понимаешь, – Катя понизила голос до шепота – он стал сам разбирать посудомойку. Сам! Он готовит завтрак и приносит мне кофе в постель. И по утрам берет меня с собой бегать, а вечером мы гуляем. Ну, просто гуляем, как в отпуске. А вы там как?

– Как – мы?! А мы замечательно. Мы тоже гуляем, да. Кофе в постель. Только без чашки и прямо на морду, иначе этот алкаш не проснется. А гуляем мы по горам с дорогой оптической аппаратурой, которую он жалеет гораздо больше живых людей. Я подвернула ногу, и он готов был выкинуть меня за борт…

– За борт чего?

– Лодки, Катя, лодки. Он с моря снимает, разумеется, в лодке. Трехпалубные яхты оказались все заняты, пришлось нам взять судно поскромнее. Ты же знаешь, какой у нас бюджет, если будут сбрасывать балласт – первой продюсер выкинет меня, это логично. От меня и так большой пользы нет, я только обслуживаю Митины неврозы и убеждаю его, что ты не приедешь прямо сейчас с гранатой и угрозами покончить жизнь самоубийством.

– За это он тебе и платит.

– Кто?..

– Митя.

– В каком смысле?

– В прямом. Он тебе из своего кармана платит. Как ассистенту, как проститутке. Он твой работодатель. Это я его уговорила, а то бы тебя там давно уже не было, сама понимаешь, кому ты нужна в этом кино. Он просто боится тебе сказать, откладывает со дня на день…

Катя грубила сознательно. Ее стала раздражать эта парочка, Сонина спортивная упертая глупость, сосредоточенность только на работе, целеполагание это плебейское, манера ничего не замечать. И Митино вранье, которое должно было закончиться со дня на день, потому что деньги у него заканчивались.

Он и сам раздумывал, как выкрутиться из создавшегося положения, даже хотел взять кредит, но на нем уже висели два. Пришлось рассказать жене, что половина семейного бюджета уходит на зарплату совершенно постороннего человека. Личного психолога.

Маша и так уже смотрела с укором, подозревала, искала какие-то следы… Знала, явно что-то знала, как бы он ни пытался скрыть. Одно Катино появление в его дворе разрушило бы его семью за десять минут, он это знал, поэтому постоянно был ко всему готов.

Жить в неврозе было невозможно, но открыть Соне правду означало поругаться с ней. Поругаться, остаться без гениального ассистента, креативного редактора и генератора отличных идей, остаться без музы, которая успокаивала его и сдерживала Катин любовный напор. Кроме того, обидевшись, Соня могла рассказать все его жене. Просто сдать с потрохами. И Маша поверила бы каждому ее слову.

Когда живое существо загоняют в угол, оно совершает отчаянные поступки – огрызается, защищается, прикидывается мертвым или молит о пощаде.

Митя перестал спать.

Запой его стал постоянным, но пил он понемногу, до конца смены держался на ногах. Продюсер смотрел на это неодобрительно, хотя в кино к этому привыкли. Сонька каждое утро реанимировала его самыми действенными средствами – ледяным душем, энергетиками, угрозами. Орала и плакала.

Каждое утро она открывала дверь своим ключом, раздергивала шторы и принималась за работу. Он обычно уже не спал, но и встать не мог – ждал ее. Она приносила и шкалик. Без возможности опохмелиться уже не смог бы подняться с кровати.

Однажды она не пришла. Он сразу понял, что именно произошло.

Сонька с Катей что-то там мутили, Катя тоже не звонила ему неделю. Он не смел надеяться даже на частичное высвобождение из жестких Катиных объятий, был уверен, что это затишье могло быть только частью нового дьявольского плана.

Встревоженный, он даже позвонил домой и позвал жену приехать на выходные. По ее тону понял, что ничего не случилось, до нее Катя пока не добралась – а это главное. Все остальное можно было пережить.

Минут двадцать он просто лежал в кровати, надеясь, что Соня еще появится. Но интуитивно знал, этого уже не случится. Никогда.

Кто-то сказал ей правду, она собрала сумку и уехала.

Митя попробовал встать, но рухнул на пол. Встать было необходимо, поэтому через десять минут он уже вышел на улицу.

А Соня никуда не уезжала – она сидела на лавочке возле грузовика с двумя другими клушами – коммерческим директором и автором великолепного сценария, который Соня с Митей переписали от первого до последнего слова.

Шла оживленная бабская беседа с жестикуляцией, и повестка этого стихийного собрания на завалинке была совершенно очевидна.

Увидев Митю, они резко замолчали.

– Сонь, – прохрипел он, – отойдем…

– Да чтоб ты сам отошел, – радостно ответила она.

Ее собеседницы явно одобряли это пожелание.

– Сонь, я едва стою на ногах, давай поговорим.

Посыпался новый шквал остроумных замечаний по поводу его ежедневного состояния.

– Ты зачем ей врал-то? – вклинилась Лида, автор сценария.

– Лида! Не лезь не в свое дело! – Митя сделал последнюю попытку спасти ситуацию, – идите все по местам, смена началась, что за базар вы тут устроили!

– О, у тебя, я смотрю, голос прорезался, – ответила Лида очень спокойно.

– Я прошу меня уважать и выполнять мои распоряжения. На площадке главный я.

Вдруг все обернулись назад, на продюсера, который вчера даже отсутствовал в Симферополе, и явно приехал только сегодня утром.

Начало разговора он слышать не мог, но последнюю фразу – наверняка. И продолжил ее очень обстоятельно:

– На площадке главный я. Тебя, Димитрий, я нанял. А ты приволок сюда своих баб. Здесь, драгоценный мой, не балаган, я не за тем плачу тебе деньги, чтобы ты устраивал мне… – он поискал слово… – водевиль. У нас другой жанр, если ты еще об этом не забыл в алкогольном упоении.

– Лев Кириллович, она не знала, – залепетала Лида, – она думала, что ее включили в группу…

– Милочка моя, повернулся он к Соне, – а вы разве что-то подписывали? Вы что, не знаете, как происходит эта процедура? С чего вы взяли эту чушь, позвольте вас спросить? Со слов этого нетрезвого мошенника?

– Зачем же вы его здесь держите, раз он мошенник? – спросила помертвевшая от унижения Соня.

– Зачем?! – Лев Кириллович, кажется, сам задумался над этим вопросом, – зачем?? Чтобы он мне кино снимал! Про немцев! Чтобы орал «Мотор!», большего он, к сожалению, не умеет. Потому что он хреновый режиссер. А на другого у меня нет денег, потому что я хреновый продюсер. Но «Мотор!» он орет славно, так что – пусть остается.

Ровно девять дней Соня пролежала на диване лицом к стенке. Она даже подумала, что это какое-то сакральное число – почему-то именно на девятый день справляют поминки по умершему. Что-то происходит с душой за девять дней, но что-то не вполне еще окончательное. Она не помнила, как вставала, что ела и пила – но что-то точно ела, потому что в холодильнике было пусто.

«Вот как он выглядит, запой-то», – улыбнулась она и сразу вспомнила о Мите.

Даже не стала смотреть пропущенные звонки – набрала его номер сама.

Он сразу снял трубку. Она часто звонила ему вот так, на площадку, когда еще не работала с ним. Могла себе представить, как выглядит его лицо, когда он видит ее номер на экране, как он единственным жестом останавливает работу огромного количества людей, чтобы поговорить с ней, прижимает трубку к уху и бежит искать какой-нибудь укромный угол.

– Привет.

Какой красивый у него голос, почему-то она никогда не замечала. О своем красивом голосе слышала постоянно ото всех окружающих, а у него, видимо, масса других достоинств, на фоне которых голос затерялся. Или просто нужно прожить девять дней, не слыша его, чтобы суметь оценить.

– Здравствуй.

– Где ты была? Ты не отвечала с прошлого вторника. Я понимаю, что это все неприятно, но ты даже не дала мне ничего объяснить… Что с тобой было?

– Запой.

– Какой запой?

– Обыкновенный. Ты уже успел забыть значение этого слова?

Она сразу почувствовала, как соскучилась.

Было интересно – что там без нее эти дни делалось, должны были уже отснять ее самую любимую сцену, которой изначально в сценарии не было.

Это был сон главной героини – сон, в котором она увидела свою альтернативную судьбу, другую жизнь, то, что случилось бы с ней, если бы стрелки на железной дороге не перевели – и поезд поехал бы в другую сторону. Условно, конечно, условно. Но было бы все иначе. Если бы не было революции. Той самой, Октябрьской социалистической…

Вообще, если говорить коротко, сценарий был о том, как революция повлияла на судьбы трех поколений одной семьи, как она искалечила судьбы и личности одних людей, а другим, наоборот – дала шанс на выживание и полноценное достойное существование, даже на счастье. О влиянии исторического момента на судьбу рядового человека со всем его будничными заботами – детьми, посудой, заседаниями, диссертациями, сломанными велосипедами и больным желудком.

Та сцена была ключевой. Раскрывающей замысел. Она пойдет ближе к финалу фильма, но снимать решили одной из первых.

– Ты не вернешься?

– Не вернусь.

– А как же твоя сцена?

– Ты ее еще не снял?

– Мы пока снимаем другое, почти по плану. Твои сцены без тебя я снять не смогу. Ты мне нужна.

– Ты все сможешь.

– Я и другое-то не смогу без тебя снять, я тебя умоляю, ты должна приехать! Что я сниму без тебя, очередное «мыло»? Ты же слышала, я – бездарность, я умею только кричать «Мотор!»

– Значит, кричи «Мотор!».

– Соня, а что я мог сделать? Он мне просто отказал в этой штатной единице, у нас не хватает денег!

– Ты мог сказать мне.

– Ты бы ушла!

– Я бы ушла. Но я и так ушла. Все тайное становится явным.

– Зато я смог доделать сценарий и всю подготовительную работу. А сказав тебе правду, остался бы и без этого.

– Ты меня просто использовал. Ты знал, что так будет. Я работала бесплатно все эти полгода.

– Я же тебе заплатил!

– За один месяц. А полгода, получается украл.

– А что я мог сделать, когда он отказал мне?

– Уйти.

– Как уйти? – ужаснулся Митя.

– Встать, выйти и закрыть за собой дверь. И искать деньги на новый фильм.

– Ты с ума сошла? А проделанная работа? Я ему, что, подарил бы ее?

– Я же тебе, выходит, свою подарила. Или ты умеешь только принимать подарки?

– Сонечка, дорогая, родная, единственная моя…

– Как часто у тебя меняются единственные…

И она повесила трубку.

Он был в отчаянии.

Все было кончено. Этот фильм был у него первым полнометражным. Единственный шанс доказать всем, что он чего-то стоит и может снимать не только «мыло».

Пятьдесят шесть лет. Это не так много для мужчины, но уже пора, давно пора… Все было кончено, растоптано. Вся съемочная группа знала о произошедшем скандале. Но надо было вставать и идти дальше.

Да, у него не было никакого чувства собственного достоинства – как он мог после всего сказанного остаться? Его унизили, а он остался?

Остался.

Две ипотеки, больная старенькая мама, Маша, которая одна тянет этот немалый воз, а еще на ней дом. Вся эта стирка-уборка-готовка…

Однажды она пришла домой почти в полночь, он ждал страшно голодный, но ничего ей не сказал. Она так и метнулась на кухню, на ходу сдергивая рукава плаща. Быстро, минут за десять, начистила картошки, шатаясь от усталости. Все у нее валилось из рук, а через шесть часов ей уже нужно было вставать и снова ехать на работу, да еще и лететь в Китай послезавтра – значит, надо было собрать вещи.

– Маш, может, ты не будешь сейчас готовить? Иди поспи, я сам что-нибудь… Чайку…

– Да? – она резко обернулась на него и сказала почти со злобой, – может, мне и не любить тебя?

Надо было снимать дальше.

Митя был бездарным, но профессиональным и ответственным. Он вернулся на полупустую площадку.

Все, конечно, разбрелись, оставшиеся пили кофе и фотографировались с актерами. Ассистент, ответственный за дисциплину в том числе, сидел с телефоном на каком-то деревянном ящике.

– Что, все кофе пьют?

– Да, Дмитрий Юрич.

– Ты молодой, не помнишь, а раньше никто не пил кофе, все пили чай. Не только в кино, вообще – везде. И кофеен не было. Россия – чайная страна… Как быстро мы потеряли свою культуру… Были только чайные.

Ассистент наконец поднял на него взгляд, в котором читалась смесь непонимания и раздражения – там, в телефончике, его явно ждали какие-то дела.

– Вы это к чему, Дмитрий Юрич?

– Вот к чему… Ты здесь работаешь две недели, да?

– Да.

– Даю тебе первое ответственное задание, – Митя чувствовал, что сейчас сорвется, – собрать по списку всех, кто обязан быть на площадке. Кто занят в сцене из актеров, кто просто должен присутствовать – всех гримеров, помощников, ассистентов, осветителей. По списку, по фамилиям. Кто не придет – выделить фамилию в списке. Всех построить на плацу…

– На чем построить? – холодея, спросил мальчик.

– Ах ты, допризывник… Ну, ничего, сейчас буду принимать тебя в духи. Здесь построить. Передо мной. Даю тебе тридцать секунд. Если на тридцать первой секунде кого-то не будет хватать – ты собираешь вещи и летишь вечером домой.

– Да вы что, Дмитрий Юрич, с ума сошли? Я не обязан…

– Двадцать пять секунд.

Через минуту, заложив руки за спину, Митя вышагивал вдоль строя расхлябанных киношников. Некоторых пришлось искать в поле, кто-то просто заснул в кустах.

Митя не стал читать нотаций, просто и коротко объяснил, что кино – это проектный бизнес, и каждый следующий работодатель, нанимая на работу любого сотрудника, звонит, прежде всего, его предыдущему начальнику, то есть – режиссеру. И только от рекомендации последнего зависит дальнейшая судьба каждого.

– Каждого из вас. Сегодняшнюю смену будем отрабатывать до конца. До утра.

Поздно вечером, когда ассистент, не уложившийся в двадцать пять секунд, все-таки уехал в Москву, некоторые активисты, прежде, чем упасть лицом в подушки, обсуждали, с чего это шеф внезапно взбесился.

Было ясно – бабы, уничижительные высказывания со стороны продюсера, неудовлетворенные амбиции.

А сам Митя уже спал. Спать он мог только в абсолютной темноте, но все равно часто вздрагивал и просыпался. Давно пора было идти к врачу, но прием любых таблеток, меняющих сознание, сразу сказался бы на фильме. Его мучили кошмары. Пить он уже не мог, да и боялся, что без Соньки некому будет реанимировать его поутру.

Ночью едва слышно скрипнула дверь. В кромешной темноте кто-то вошел в его номер, сел возле кровати. Чиркнула спичка – длинный огонек осветил красивое женское лицо.

Катя огляделась. Митя спал рядом, было слышно, как он постанывает во сне. Она нащупала его руку, поднесла к губам.

Он проснулся от собственного душераздирающего крика.

Из соседнего номера прибежал всклокоченный оператор со смешной фамилией Валторна. Звали его Валентин. Он исполнял и добрую половину обязанностей художника картины, потому что был непьющий, а художнику платили так мало, что тот одновременно работал на кого-то еще, и регулярно ездил в Москву.

Валентин начал трясти Митю за плечи, потом догадался побежать за водой.

Трясясь от ужаса и захлебываясь судорожными глотками, Митя спросил:

– Она была здесь, была, да?

– Кто, Мить?

– Онаааа! – Митя отшвырнул стакан и перекрестился.

Начал вслух читать молитву.

Валторна, пятясь, вышел из комнаты и закрыл дверь.

В коридоре собралась небольшая толпа любопытствующих.

– Ну, что с шефом? Что он там, Валь?

Валторна помолчал, подбирая слова.

– Что, что… Допился шеф. Чертей видит, – сам перекрестился и пошел к себе, досыпать.

С тех пор Митя спал только днем.

Катя не звонила. Сонька и вовсе не брала трубку. Без нее съемки шли на автомате, выставили-сказали-сняли. Как в рекламе йогурта. Не хватало ее перфекционизма, ее маниакальной придирчивости к мелочам, принципиальности, ее вкуса и особого внутреннего баланса между поделкой и искусством. Но снимать было нужно.

После особенно ужасной недели, истерзанный кошмарами, он позвонил Маше. Она с огромным трудом взяла отпуск и приехала к нему на целый месяц, после которого решили лететь обратно в Москву, съемки в Крыму были почти закончены.

Он страшно боялся, что Катя приедет и застанет их с женой, вот так, ночью – что она тогда сделает?

Втихаря он был у врача и уже лопал антидепрессанты, от которых голова становилась ватной.

А Катя и не думала о них обоих. И не собиралась приезжать. Альберт дописал новую книгу, но ни на какие языки ее пока не переводили и рекламировали только в России. Она сопровождала мужа везде – в Питер, Калининград, потом на Урал. Впереди было еще восемь городов.

Катя больше не ждала Альберта в кафе – она приходила на каждую встречу и сидела в первом ряду, как ребенок на спектакле. Ее глаза сияли. Ей были интересны достопримечательности каждого города, везде муж старался купить ей какой-нибудь необычный подарок на память, не терял ее, не забывал, не ложился спать один, даже если уставал. Они словно заново открывали друг друга, разговаривая до утра.

В долгих ночных беседах с женой Альберт и сам казался себе более значительным, ироничным, мудрым, а ее неожиданные вопросы рождали в нем новые мысли, задумки и целые сюжеты.

Он постоянно расспрашивал ее о ее прошлом, но она рассказывала скупо. Больше всего его поражала ирония судьбы, которая привела ее мать Анну в ателье.

Катя спокойно рассказывала, как любовалась своим сходством и красотой Анны и девочек, какие они хорошенькие.

Нет, голос не срывался, не было в нем обиды, даже горечи.

«Да, она же тоже потомственная актриса, а эти гены как раз через поколение и передаются», – догадался Альберт, привычно укладывая всю Катю к себе на плечо.

И она засыпала спокойно, без снов, просыпалась только утром вместе с мужем, пристрастилась делать с ним зарядку, а вот на пробежку он ее не брал – говорил, что не хочет комплексовать из-за нее – она ведь была профессиональной спортсменкой, легкой и выносливой, в два раза его моложе.

Но даже она понимала – он хочет хотя бы немного побыть наедине с самим собой и своими мыслями.

И все-таки они часто разговаривали – вести дневник Катя теперь побаивалась, поэтому просто озвучивала свои мысли Альберту.

Он слушал с интересом, вникал во все то, что ее волновало, даже пытался анализировать.

Катю сильно беспокоила ссора с единственной подругой – Соней.

Альберт же вполне логично обосновывал и тот факт, что она – единственная, и взаимное их раздражение.

«Вы обе с детства ничего не видели, кроме спорта, поэтому сейчас пытаетесь наверстать все сразу. Да, она трудоголик, она уперлась в работу, но почему тебя это удивляет? Ты просто более чувственная и импульсивная натура, ты не рвешься к финансовой самостоятельности, ты свое уже заработала. А сейчас ты настоящая женщина. Моя жена».

Катя принимала слова мужа за истину, без обсуждений. Все «российские гастроли» прошли у них в подобных разговорах, поэтому Альберт страшно уставал и пытался отоспаться каждую свободную минуту. Но Катя его постоянно теребила, просила «еще пять минут», «еще пару слов» – ей очень хотелось расспросить его о случае, который так изменил их отношения к лучшему.

Они летели в Москву из большого сибирского города, дорога длинная, момент казался ей подходящим. И она спросила. Спросила о том, что давно ее волновало – почему, узнав из дневника о ее решении уйти к другому, он не устроил сцену ревности, не выгнал ее, а просто принял на себя вину за случившееся.

Ей хотелось услышать о том, как сильно он ее любит и ни за что не готов потерять. Или что-нибудь аналогичное – писатель мог бы подобрать еще более красивые слова для любимой женщины.

Но Альберт без тени смущения ответил совершенно иное:

– Катенька, два развода за два года – это очень много. Я не примадонна, я писатель, я просто не имею права кормить желтую прессу скандалами. В издательстве мне дали четкую установку не отвлекать внимание от выхода новой книги. А удержать иным способом было нельзя, хотя, как ты понимаешь, я уважаю свободный выбор каждого человека. Дай, я посплю, нам еще часа два лететь, а в Москве мне надо будет в первый же день навестить детей, пока они не уехали на каникулы, выспаться мне не дадут.

Он поцеловал ее в висок, завернулся в синтетический плед и быстро уснул, а Катя осталась сидеть, тупо переваривая услышанное.

Она так и просидела без единой мысли, не заметив посадки.

Автоматически вышла, подталкиваемая невыспавшимся раздраженным мужем. Она не запомнила деталей, но то утро осталось у нее в памяти какими-то серыми пятнами ощущений. И все по дороге от самолета к зданию аэропорта тоже было серым, смятым, предгрозовым и тревожным.

Умом она еще не до конца поняла, что же произошло, но подсознание подталкивало ее – это конец. Она не понимала, что происходит, было странное ощущение, что она спала и вдруг проснулась, нужно вспомнить сон, но он ускользает, а в нем – самое важное, самое главное…

Лица Альберта она просто не видела – не поднимала голову. Смотрела под ноги, чтобы не упасть.

Невозможно долго, до головной боли, ждали багажа – и так и не дождались. Альберт пошел разыскивать потерянные чемоданы. Вокруг толпились люди – зал был новый, просторный, возле каждой ленты висели гроздья истомленных ожиданием пассажиров внутренних рейсов, один даже из Симферополя.

Катя вспомнила, как сама несколько месяцев назад прилетела сюда раздраженная вынужденной разлукой с Митей, стояла около вот такой же багажной ленты и ждала чемодана, боясь включить телефон. Придумывала какие-то алиби…

Как же мы сами иногда убегаем от своего счастья, не в силах распознать его, размениваемся на пустое. Нужно быть рядом с тем человеком, с которым больше никто не нужен. С которым испытываешь счастье. Что это – счастье?

И в эту же минуту Катя испытала это самое счастье, как резкий толчок изнутри.

С симферопольского рейса вышел Митя. Она сначала восприняла это как уместную галлюцинацию, подсказку судьбы или игру измученного подсознания. Но Митя был реален, зол, вокруг него толпились коллеги, сзади шла раздраженная Маша – в дороге они поссорились.

Эта единственная в мире сутулая фигура в косухе и рваных джинсах была ей настолько родной, что в голове сразу все прояснилось. Отупение ее прошло, она быстро поняла, что нужно делать.

Митя ее пока еще не заметил, хотя в двадцати метрах от нее ругался с женщиной из съемочной группы.

Катя не упускала ни одной мелочи – вот он достал носовой платок, протер очки. Да, он же близорук… Шестой десяток, волос на голове не осталось – прикрывает лысину глупой бейсболкой. Мальчишка. Единственный.

Альберт привез чемоданы. Он никогда не суетился, не раздражался и «держал лицо» – понимал, что его могут узнать.

– Все нормально, у них какие-то проблемы с грузчиками, представляешь, по закону нельзя нанимать из других регионов, госпредприятие все-таки. Ты представляешь, жена с дочерью приехали меня встретить, они мне звонили, но было плохо слышно. Ты их не видела?

Катя смотрела на него, не понимая смысла слов. Переспросила:

– Что?

– Моих, говорю, не видела?

Что-то щелкнуло в памяти. Лето, жасмин, гулкие коридоры. Да, это ее тренер бегает в поисках дочек. «Моих не видела?» Пустые качели, сумерки. И для него они, выходит – свои. А она, Катя – чужая. Вот она ему жена по паспорту, она с ним живет, а они – ждут, когда он нагуляются, они – родные, терпят, все понимают. Свои.

– Альберт, я никуда с тобой не поеду. Отвези вещи домой, а вечером выйди прогуляться, а мне пришли эсэмэску, чтобы я знала. Я приду, заберу кое-что и оставлю ключи на столе в прихожей. Под зеркалом.

– Какие ключи?..

– Мои. Альберт, Я ухожу от тебя. То есть, уже ушла. Я серьезно и бесповоротно, я не устала, не шучу, я все решила.

Альберт сел рядом.

– Посмотри на меня.

– Это ничего не изменит, я же сказала. Прошу, отпусти меня скорее и прости, если виновата.

– Что она тебе наговорила? Она звонила тебе, да?

– Кто звонил?

Катя так и не могла ничего понять, ей важно было не выпустить Митю из поля зрения, на их ленте уже появились первые сумки и чемоданы. Она знала, что киношники долго собираются, прощаются, набиваются в автобус, но все равно надо было спешить.

– Только не говори, что ты ничего не знала.

– Чего не знала?

Она, наконец, посмотрела на мужа. Все поняла. Улыбнулась.

– Как это нелепо….

– Почему нелепо? Я мужик, Катя, это просто эмоции, развлечение, ерунда, поверь, она ничего не значит для меня.

– Как это нелепо, – повторила Катя в некотором оцепенении, и тут же на глаза ей попалась Маша – она кому-то звонила по телефону. Вот, значит, как чувствуют себя обманутые жены. И как легко ничего не заметить… Надо было спешить.

– Нет, я ничего не замечала. Прошу, сделай, как я скажу. И давай считать, что мы попрощались.

Катя вытянула с тележки свой рюкзак и рванулась в плотную толпу людей – за счастьем. Все, что осталось сзади уже не имело к ней никакого отношения.

В последнюю секунду она вдруг вспомнила и громко позвала Альберта.

Он обернулся, подался к ней, полный надежды:

– Катя, что? Я здесь!

Она выждала паузу.

– Твоих я не видела. Слышишь? Не видела – твоих!

Митя заметил ее давно. Он вышел получать багаж самым первым, потому что поругался с Машей и не хотел развития ссоры. И вот ему бы, невротику и мнительному алкашу, посчитать бы увиденное галлюцинацией. Но он сразу понял, что это как раз яркая реальность.

Катя сидела в неудобном пластиковом кресле как птенчик, поджав под себя худые ноги. Она растерянно смотрела в одну точку – он никогда не видел у нее такого лица. Она была беспомощна, беззащитна и несчастна. Рядом стоял ее роскошный муж этот… писатель… напыщенный самодовольный индюк и, кажется, за что-то ее строго отчитывал.

Первым желанием было – кинуться к ней, сжать в душных объятиях, вырвать ее у этого человека, закрыть собой от того, что так ее пугало и мучило. Ото всех. От этого глупого павлина, не стоящего даже розовой резинки в ее волосах, от равнодушной и циничной матери, бросившей родного ребенка и не пожелавшей никогда его найти, от всех этих ненужных людей, которые превратили ее в дикого зверька.

Это был просто импульс. Он стоял и смотрел через толпу. Подошли ребята, пошли искать свою багажную ленту. Митя что-то говорил, смеялся, сосредотачивал свои силы на том, чтобы не смотреть в ту сторону. В ее сторону. Катенька, родная моя… Что мы наделали…

Он не видел, как отошел ее муж, как он вернулся назад, не застал их ссору. Просто стоял и смотрел на ленту.

Его красный чемодан проплыл дважды, прежде, чем Маша разозлилась и дернула его за рукав.

– Уйди от меня! – рявкнул он и рванулся за уезжающим красным пятном.

Но врезался в Катю. Даже ему, отнюдь не великану, она была по плечо. Прежнего выражения на лице у нее уже не было – она была счастлива и улыбалась.

Митя застыл, боясь шевельнуться.

– Отойдем, – скомандовала она, и он сразу подчинился.

Шел за ней, стараясь не дышать, мечтая стать в этот момент невидимкой. Он не думал о багаже, о Маше, о ребятах. Просто шел за синей курткой, поднялся за ней на эскалаторе и через несколько минут, показавшихся ему вечностью, они остались почти одни.

Катя встала перед ним на колени и прижалась лицом. Через рваные джинсы он кожей чувствовал тепло ее щеки и ее слезы, но так оцепенел, что не мог нагнуться, оторвать ее от себя, даже просто что-то сказать.

Все ночные кошмары, страхи, сны, разрывающие его сердце пополам, все ожило в нем. В этот момент все было кончено, он чувствовал, знал точно, что пропал, что это смерть, но смерть сладкая и даже желанная. И больше страха не будет, совсем не будет, все кончится здесь, в этом полупустом зале с огромными потолками и желтыми пластиковыми креслами, с огромным окнами, заливавших все тусклым серым светом. Он слышал громкий женский голос, объявляли посадку на какой-то рейс, он понимал, что это его самолет, что надо бежать, что он не должен опоздать. И другой, внутренний голос шептал ему, что это безумие, что именно так сходят с ума, но он, Митя, будет спасен, потому что чьи-то тонкие и сильные руки обнимают его так крепко.

Они уже сидели рядом на этих отвратительных желтых пластиковых креслах. Он слушал ее голос, но почти не понимал смысла слов.

– Митечка, Митя, ну же, включись, включись! – Катя трясла его за плечи.

Лицо ее было залито слезами.

– Я здесь, котенок, с тобой, с тобой, моя маленькая… – он все рвался обнять ее, прижать к себе, а она вырывалась, что-то говорила, говорила, черные глаза ее превратились в омут.

– …не слышишь ничего. Ну, прошу тебя, у нас мало времени, послушай.

– Хорошо. Я слушаю, Катя. Не плачь только.

Но она захлебывалась слезами.

– Если когда-нибудь однажды ты почувствуешь, что что-то в твоей жизни не так – все есть, а самой жизни нет, и ты начнешь искать, когда ты допустил ошибку – вспомни этот момент. Вспомни меня. Меня уже в живых не будет, но помнить ты меня еще будешь, это я тебе обещаю. Этот момент сейчас. У тебя будет все – но не будет счастья. Потому что ты прячешься за женщину, ищешь в ней друга, который даст тебе покой, оградит от неприятностей, а ты сам должен закрыть ее собой, сам должен почувствовать себя мужчиной. Жить надо по любви, по правде, чтобы ни о чем потом не сожалеть. А тобой движет не любовь, а страх. Ты боишься всего, а сильнее всего – женщин, особенно меня. У тебя, Митя, будет все, твоя совесть будет чиста и спокойна, а счастье никогда не вернешь…

– Ты, ты мое счастье, девочка, только ты.

Они сидели, перебивая и хватая друг друга за руки, пытаясь остановить стихию, которая накрыла их обоих с головой.

Маша сама загрузила красный чемодан и большой походный Митин рюкзак в автобус. Валторна подбежал, но не успел – она все сделала сама. Она все умела делать сама – привыкла.

– Что ты, Маш, шеф сейчас вернется, все загрузит.

– Он не вернется, – спокойно сказала она.

– Как это не вернется? Назад улетит?

В Митином рюкзаке сигареты были всегда, а вот зажигалка сломалась.

Маша безуспешно трясла ее.

– Ты ж не куришь, – Валторна помог ей прикурить.

– Я ее видела, – прошепелявила Маша с сигаретой в зубах, – сегодня, здесь. Она пришла за ним.

– Кто, Сонька?

– Какая Сонька? – Маша вскинула брови, – Соня? Почему Соня?

– А кто за ним придет? За ним только белка каждый вечер приходит, – Валторна усмехнулся своей шутке и полез в автобус.

– Соня, – Маша все повторяла в задумчивости это имя, словно подсказку, – Соня…

И вытащила из кармана мобильный телефон.

Соня долго не снимала трубку. Не могла проснуться, потом не могла понять – кто звонит.

– Это Мария, Мария. Жена Дмитрия. Вашего начальника.

– Ах, Мария. Он так редко называет вас полным именем, знаете ли… да и его Дмитрием я не привыкла… Он уже не мой начальник.

– Да я знаю, Соня, знаю, – Маша перебивала ее, пытаясь донести какую-то важную мысль.

– С ним что-то случилось?

– Да, случилось. То есть нет! Что я говорю. Соня, вы можете прямо сейчас к нам приехать? То есть… ко мне приехать. Вы же знаете адрес, насколько я понимаю?

– Господи, да что стряслось?

– Я не могу по телефону, мы только что прилетели и едем домой… Я еду домой. Я вас очень прошу. Я вас жду. Мне нужна ваша помощь.

– Маша, я устала от его выходок и не могу больше выполнять роль сиделки. Скажите нормально, что произошло, и для чего я вам понадобилась.

Маша вздохнула. Выбора не было.

– Понимаете… Он ушел от меня. Но он мне еще этого не сказал. Он приедет домой позже, у меня его вещи, компьютер – он приедет обязательно. И скажет мне всю правду. Бросит меня, – ее голос задрожал, – а если вы будете рядом, он не сможет… При вас он не решится, я точно знаю, вы сможете его уговорить… Соня, вы так на него влияете, что он не посмеет. Он трус, он не решится.

Соня молчала.

«Не поеду, хоть разорвись. Как они все надоели».

– Я буду через полчаса, Маша, не плачьте. Купите по дороге успокоительное или алкоголь – что вам поможет. Я выезжаю.

Но Митя пришел.

– Ты сама все загрузила, – спросил он почти со злобой.

– Валторна помог.

– Ты что, куришь? Брось сейчас же, такая отрава.

– Ты домой? – она постаралась придать голосу равнодушную интонацию.

– Маша, да. Я домой. Только дом у меня теперь не здесь. Отойдем на минутку.

Он вытаскивал прямо из чемодана вещи, перекладывал в рюкзак. Потом взял жену за локоть и, глядя прямо в глаза, очень уверенно произнес:

– Маня, родная, спасибо тебе за все. За то, что приехала, поддержала меня, когда Сонька… Одним словом, спасибо. Без тебя я бы не выжил. Я для тебя навсегда друг, зови – любая помощь… Сама знаешь. Но я люблю другую женщину. И сейчас я уйду с ней.

Маша молчала, кутаясь в шарф. Митя никогда раньше не произносил таких речей.

– Это я виновата.

– Не то что виновата…. Ты знала, но молчала, терпела. А должна была поставить меня перед выбором.

Маша потрясенно прошептала:

– Но тогда ты выбрал бы ее…

– А я и выбрал ее, но жить начал бы раньше. Не причинил бы тебе, себе и ей столько боли. Ты прости, мне пора.

Развернулся и молча ушел обратно к зданию аэропорта. Мужики звали его из автобуса – пора было ехать. Он не оборачивался.

Глава 7

Телефонный звонок раздался в самое неудачное время – Митя опаздывал. У дверей уже стоял мешок с мусором, приготовленный на вынос, а хозяин все метался по квартире с кроссовками в руках – проверял, все ли выключил. Помимо обычного газа-света Катя частенько оставляла что-нибудь догорать в камине. Нельзя было забывать и о ее привычке жечь десятки свечей одновременно.

Он уже стоял в дверях, нащупывая в кармане сигареты, и тут зазвонил телефон.

– Папа.

– Никита, здравствуй, – Митя обрадовался.

– Я хотел поговорить с тобой. Я случайно проходил мимо. Можешь ненадолго спуститься?

– Зачем, не надо – поднимайся сам, я один.

– Извини, я не хочу туда. Не пойду. Точно. Спустись вниз, тут японское кафе на первом этаже.

На кафе не было времени.

Сбегая вниз, по лестнице, Митя позвонил в монтажку, предупредил, что задерживается.

Никита уклонился от объятий.

– Твоя машина?

– Берта.

– Какая Берта?

– Зовут так. Машину. Катькина машина.

– Ты же водить не умел, Маша всегда водила.

– Я и сейчас не умею, сейчас убедишься. Садись скорее. Я опаздываю.

Никита неуверенно сел.

– О чем ты хотел поговорить? – Митя осторожно начал выруливать задом из тесного двора.

– Не хотел так резко начинать, но вижу, что ты спешишь… Одним словом, отец… Когда ты ушел от нас с мамой, я ни слова тебе не сказал. Ни слова. И мама – никогда не упрекнула, не сказала о тебе ничего, что поколебало бы мое уважение к тебе.

– Очень хорошее начало.

– Потом ты женился, разводился, женился снова. Мне казалось, что с Машей тебе очень хорошо. Что ты, наконец, нашел свое. Я сначала относился к ней настороженно, ты помнишь, потому что она моя ровесница, но потом я понял…

– А сейчас ты настороженно относишься к Кате, правильно? По той же самой причине или есть другие? Может, потом ты тоже сможешь понять и принять?

– Сколько можно менять женщин, пап? Им же больно. Они живые.

– Я больше не буду никого менять, сын. В мои годы пора уже подумать о душе.

– Да? Заметно, что ты только о ней и думаешь. Папа, я тебя не осуждаю, ты мужчина – но нельзя из-за каждой интрижки бросать семью. Вокруг тебя столько актрис, они все в тебе заинтересованы, сегодня – одна, а завтра – другая. Так и будешь бегать?

– Послушай, Катя ни в чем не виновата, мы полюбили друг друга. История эта длится уже несколько лет, я тоже сомневался, боролся с собой, потому что Маша мне очень дорога. Но я принял решение. Человек должен иногда это делать, так бывает, ты тоже поймешь, что нет ничего вечного.

– Бывает. Мы с Кариной будем вечно вместе. Мы вместе с первого класса. И это навсегда.

– У вас с Кариной – да, согласен. Но это исключение. Такая любовь, как у вас, бывает только в сказках. Вы оба – чистые невинные дети, вы навсегда такими останетесь. Но вашей заслуги в этом нет, вам просто с детства дали недостающую половину, это везение. Поэтому ты не можешь осуждать других.

– Я могу! Потому что меня так воспитала мама. Она всегда говорила, что ты такой же, просто совершил ошибку.

– Хорошо, чего ты хочешь?

– Ты знаешь, что Маша лежит в больнице?

– Знаю, Никита, но что я могу сделать. Ты хочешь, чтобы в больнице лежала Катя? Я должен был кого-то выбрать, и я выбрал. Кому-то пришлось бы сделать больно… Ты же понимаешь, что я не специально ее туда уложил. Это просто стресс, она чувствительная девочка, но она очень сильная и переживет… Она на Усачевке?

– Папа, она два месяца там лежит. Она ушла с работы, с тех пор, как ты переехал жить к этой…

– Как ушла?

– Молча ушла.

– А ты откуда знаешь?

– Мне бабушка сказала.

– А на что же она живет? У нее же ипотека на ту квартиру… а бабушка что говорит? Она ее навещает?

– А ты даже этого не знал? Ты бабушке-то звонишь? Или эта… заменила тебе нас всех? Ты хотя бы помнишь, что мы были семьей, мы все? Для этого нужны годы. А разрушить все можно за минуту. Останови у метро.

Сын хлопнул дверью так, что игрушка на лобовом стекле закачалась…

Митя остановил ее рукой. Маленькая балерина. Конечно…

Он помнил прошлый Новый год. Мама с трудом ходила, ее надо было перевозить в Москву, но не было возможности. Решили устроить ей подарок – приехали все вместе, с трудом взяв отпуска. Карина и Маша постоянно говорили о беременности, они ровесницы, уже под тридцатник, обе хотели детей. И Митя пообещал, да, тогда он ей пообещал, что в этом году обязательно. Но взяли вторую ипотеку, потому что мама так страдала одна, нужно было привезти ее в Москву.

Маша сама оформила этот кредит на себя, сама и платила. Сама ухаживала за свекровью, приходила к ней каждый день, нанимала сиделку, когда уезжала в Китай. Мама души в ней не чаяла, называла всегда «доченька».

Пока он окунался в свое творчество, Маша возила маму по врачам, оформляла прописку, карту в поликлинике, пенсию, инвалидность, да и просто выводила погулять, навещала, покупала продукты. Все делала она. Даже с Никитой занималась она, когда он приезжал в Москву к отцу.

Ох, Манечка, что теперь сделаешь… На Усачевке… Как только там ее найти…

Тем же вечером он позвонил маме, она все очень охотно рассказала.

– Не ест, Митенька, лежит лицом к стенке, не говорит почти. Дашь ей чашку – она воды попьет, а не дашь – так и будет лежать. Ты завтра приезжай, сынок, может, она как-то взбодрится. Да и пока родители ее не вернулись, они в пятницу приедут, тебе незачем с ними встречаться.

– Что ей привезти?

– Ничего не надо, я же сказала, не ест она.

В дверях царапнулся ключ.

– Что же ты наделал, сынок, – снова запричитала мама.

– Все, мам, мне пора, – Митя дернулся, как от тока, – завтра увидимся.

Катя вошла вся в снегу, с пакетами. Выкрашенные в синий цвет волосы укрывали ее до пояса.

– Ты с мамой? Поедешь к ней завтра?

– Угу, – он подошел, взял пакеты, поставил их на пол и прижался лицом к этим мокрым волосам, почувствовав свежесть раннего мороза. Снежинки таяли у него под щекой.

– Может, меня возьмешь? – она смотрела на него почти умоляюще, – познакомишь, а?

– Потом, Катенька, она болеет сильно, ей там надо в чем-то помочь.

– Ой, я совсем забыла, я же купила шляпу на Бали!

Она бросилась распаковывать сумки, надела большую черную шляпу из тонкой соломки.

– Очень красиво, малыш. Но тащить ее с собой? Огромная же. Она и в чемодан не войдет.

– А я сразу надену ее на голову. Там же жарко, как же без шляпы. А ты так и будешь ходить в этой кепочке? Дай сюда.

– Не трогай!

– Ты лысик…

– Да, я лысик… Я старый и больной лысик.

– Иди скорее ко мне на диван, буду тебя лечить…

На Бали собрались ехать на целый месяц. Начинать съемки снова можно было только в марте, поэтому впервые за семь лет предстоял настоящий отпуск. Правда, за Катин счет. Жить им поначалу было не на что, у нее оставались какие-то сбережения, а теперь она продала израильскую квартиру и устроилась на работу в собственное же бывшее ателье. Георгий уже кому-то его перепродал, теперь хозяева были другие, а вот сотрудники – те же.

Никому, даже Мите она не признавалась, как трудно было вернуться рядовым сотрудником туда, где всегда был хозяином. Но деньги от квартиры быстро проедятся, а теперь ему одному надо платить две ипотеки.

Сам же Митя оказался беспомощным, а заработки в кино – удручающе маленькими. Деньги, о которых с Альбертом она и не думала, теперь исчезали со страшной скоростью.

«Скорее бы он доснял свой фильм, но он не может, тянет, говорит, зимой нельзя снимать. Все врет, просто он без Соньки не может, надо ей позвонить, помириться», – думала Катя, засыпая.

Все так, он не мог без Соньки. Придумывал глупые причины, отговорки, но позвонить ей не решался. Не звонила и она. Он не мог сосредоточиться.

Катя – маленькая, прекрасная и любимая Катя – вовсе музой не была. Она тянула на себя одеяло, ревновала его ко всем актрисам вне зависимости от возраста, говорить о его работе не хотела. Если и говорила, то как-то цинично, уничтожая весь отснятый материал двумя-тремя словами. Она все время бегала, вертелась, удержать ее на месте было невозможно.

«Понимает, что Соньку не заменит, вот и ревнует заочно. Постфактум».

Но Катя ревновала, скорее, заранее.

Она понимала, что Соню придется возвращать – мужчина не может жить без любимой работы и без любимой музы.

«Муза – не жена, она его коллега», – успокаивала она себя.

Как возвращать? На какие шиши?

Катя даже думала сама каким-то способом подольститься к продюсеру, найти деньги на расширение штата, чтобы Соня была рядом. Нет, какая ревность – теперь ревности не было, Митя был здесь, ее, почти ее…

Оставался совсем пустяк.

Иногда она просыпалась посреди ночи от выплеска адреналина – Митя спал рядом, бормотал во сне, храпел. Она осторожно сжимала его руку и обливалась слезами счастья. Не могла поверить. Пахла его сигаретами и машина. В прихожей стояли его тапочки. Надо было еще кошку завести. А лучше… нет, пока только кошку.

Мама ждала в коридоре. Очень постаревшая, с палкой, которой раньше стеснялась пользоваться.

Обняла его. Мешали цветы – Митя долго не мог решить, уместны ли они, но, в последний момент заметил у метро цветочный ларек.

Маша любила лилии, но их не было, купил какой-то сборный веселый букетик в пошлой шуршащей бумаге.

– Что это ты принес? – с подозрением посмотрела мама на цветы.

– Думаешь, не надо было?

– Как на мещанскую свадьбу. Пойдем.

Маша лежала на кровати. Вот так она часто лежала и дома, пережидая приступы мигрени: светлые пряди на темно-вишневой шали, острые плечики, валик под поясницей – позвоночник больной.

В палате сильно пахло чем-то удушливым. Лилии стояли везде – он насчитал четыре букета разной степени свежести.

Ни о чем спрашивать не стал. Подошел, дотронулся до ее плеча.

– Манечка.

Она неожиданно повернулась к нему.

– Маня, это я.

Маша молча похлопала по краю кровати, приглашая его присесть.

Мама тихо вышла, прикрыв дверь.

– Манечка… Надо есть, надо вставать. Я же никуда не исчез, я здесь, я всегда буду с тобой, мы же договорились. Не делай из меня чудовище, ничего страшного не случилось, мало ли – седина в бороду…

Маша молчала. Медленно подняла руку, потрогала его подбородок и медленно, с усилием произнесла:

– Не бреешься.

– А некогда с утра было, я сериал монтирую, ты же знаешь, монтажку заказывают по часам, опоздал – все. А я машину полчаса откапывал, видишь, какой снег-то утром был, – он вдруг осекся, накрыл ладонью ее худенькие пальчики.

Она поняла про машину, но ничего не сказала. Повернулась к стене и замолчала.

– Маня, можно я еще приду?

– Ты приходи, Митенька, конечно, – заглянула мама из коридора. – Ты меня завтра привези, мне самой-то трудно добираться.

– Ты, что, каждый день здесь?

– Нет, сейчас нет, что ты. Поначалу хотела, но мне тяжело. И родители ее здесь были. Этот… полковник-то… так тебя чихвостил, зачем, мол, за такого замуж вышла – старик, да еще и кобель. И где это видано – молодых красивых жен бросать. А мать все плакала.

– А что с ней, почему она не ест? Диагноз какой?

– Да какой диагноз, нервное это. От горя она. Мне кто скажет диагноз, ты сам у врача спроси, тебе скажут, ты-то муж.

«Муж».

В машине мама косилась на балеринку на лобовом стекле.

– Что ж ты наделал-то с нами всеми, Митенька. Она же как дочка мне. Ты помнишь, как обещал мне, что это в последний раз. На коленях стоял.

– Ты же к Маше плохо отнеслась, – злопамятно, как Никите вчера, напомнил он.

– А и что, я же привыкла. С ней ты и пить стал меньше. Она хорошая девочка. А эта еще неизвестно какая. Зачем тебе на старости лет жену бросать, да еще такую золотую. Она же тебе все отдала, всю себя. Ночами подрабатывала, чтобы ты творил… Вот ты и натворил, – мама тихо заплакала.

– Мам, я прошу тебя, не надо. Мне и так тяжело.

– Да кто тебя тянул-то! Сам натворил, а теперь тяжело. Как с ней быть-то? Я на Новый год Машку приглашу, она мне родная. Если она только встанет теперь, бедная. И Никиту с Кариной. Они сказали, что приедут.

– Карина тоже приехала?

– Да, они же у меня живут. Ничего ты не знаешь, забросил нас. А ведь дедом скоро станешь.

– В смысле – дедом?

– Карина-то беременна, да.

– Она сама тебе сказала?

– Не сказала, но меня же не проведешь, я столько лет гинекологом отработала. А глаза у нее грустные – тоже переживает из-за тебя, Никита-то сам не свой. Какое счастье, что он не в тебя пошел, что у него все хорошо. Он честный мальчик.

– Мам… Насчет Нового года… Мне уехать надо будет. Надолго, на месяц. Сама понимаешь – работа.

– Работа. Вот маленький ты не врал. Помнишь, тетрадку с двойкой в унитаз спустил, а потом сам признался. И с тех пор не врал. А теперь врешь, как дышишь.

– Я взрослый человек!

– Ты-то? – мать кинула уничижительный взгляд.

Подошел Никита, открыл дверь, протянул ей руку:

– Бабушка, пойдем.

Митя долго смотрел им вслед. Двум самым родным его людям, которые, как обычно, не поняли, не приняли, осудили. Но он знал, был готов ко всему, знал, что всем нужно время.

Зато дома ждала его награда – Катя настрогала какой-то неописуемый и не совсем съедобный салат, была весела и щебетала как птичка. Ни о чем не спрашивала, целовала в шею – выше не доставала. Радовалась безудержно.

– Катенька, – садясь за стол, спросил он, – а где же твой дневничок? Помнишь, черная книжечка с золотым обрезом, ты там еще рисовала иногда?

Катя доставала вилки из ящика и загадочно улыбнулась.

– Знаешь, когда счастлив, то ничего рисовать не хочется. И писать тоже.

– Стены-то ты тоже все закрасила, как сюда въехали.

– А зачем они. Пусть все новое будет. Ешь, а то остынет.

– Так он холодный, салат-то, как он остынет?

И оба засмеялись.

«А про дневник соврала, – подумал Митя, вставая ночью к окну покурить, – что-то с ним не так, какая-то история. Или прячет», – ночи были уже совсем морозными, он быстро замерз и, не докуривая сигарету до конца, юркнул под одеяло.

В темноте нащупал маленький теплый кулек, прижался к ее спине, слушая ровное тоненькое сопение.

«Господи, спасибо тебе», – и быстро уснул.

Соня появилась сама, неожиданно. После случившегося она часто навещала Машу, познакомилась с Митиной словоохотливой мамой, увидела все Машино семейство.

Звонил ей и Альберт. Точнее, он заехал – так получилось, что номера ее телефона он не знал. Ждал на улице возле подъезда, видимо, ждал давно и замерз.

Соня редко стала выходить из дома, но в тот день как раз собралась в больницу. Она позвала Альберта в дом, отогреться, но он отказался.

Поговорили в машине. Точнее, говорить пришлось ей, а он молчал.

Соня подробно рассказала о том, что случилось с Машей, он тут же вызвался подвезти. Заехали на Рижский рынок за лилиями – весь салон сразу ими пропах.

У больницы Соня вышла, поблагодарила.

– Можно, я с вами? – неожиданно спросил он.

Соня поколебалась. У Маши мог кто-нибудь быть, узнать Альберта.

Впрочем, в чем он виноват…

Разрешила.

Поднимаясь по лестнице, он вдруг спросил:

– Как она?

Это был хороший вопрос.

– Кто?

– Как – кто? А к кому же мы пришли?

Оказывается, о Кате он знать ничего не хотел. Зачем же приехал?

Повезло – Маша была одна.

Альберт стоял в дверях, Маша ему кивнула как знакомому. Ни о чем не спросила – мало ли, кого Соня с собой привела.

Маше вообще стало многое безразлично. Она не то, что бы впала в депрессию, у нее было ощущение, что она потерялась или забыла что-то важное.

Имя свое она помнила. Узнавала всех, кто к ней приходил. Но что-то неправильное появилось в мироустройстве, в знакомых лицах, голосах, в самой комнате.

Она понимала, что больна. И все ее навещали. Пришел и Митя.

Она все время помнила, что нужно ехать в Китай, каждые полгода она следила лично за тем, как на месте отшивали новую коллекцию.

Сколько же прошло времени? Пора ли ехать?

Она беспокоилась, но не знала, кого об этом спросить. Альберт показался ей знакомым, захотелось даже поздороваться, неудобно было молчать. Но говорить не получалось.

Она слабо улыбнулась.

– Вы ей понравились, – обрадовалась медсестра, занося в палату вазу для цветов. – Она еще ни разу не улыбалась.

– Вам не скучно вот так целыми днями без книг? – спросил Альберт, оглядывая тумбочку и кровать.

Маша пожала плечами. Она давно не читала книг, никогда не было времени. Не знала, что и ответить.

В следующий раз Альберт пришел один. Принес две свои книги с автографами. И лилии.

Маша сидела – читать лежа ей было неудобно.

А через неделю Митя столкнулся с Соней. Был неприемный час, он специально избегал бывших родственников.

Маша читала. Это было непривычно.

– Ты испортишь глаза. Нужно привезти тебе твои очки, да? Что ты читаешь?

Маша отдала книгу без сопротивления, с той же легкой полуулыбкой – Митя был для нее важнее всего, она была рада его видеть. Хотела о чем-то спросить, но не помнила, о чем именно.

Митя понял, сам стал рассказывать о фильме, о работе, о беременной невестке Карине. Последнее известие Машу явно порадовало, она покивала головой.

Книгу он забрал. На выходе столкнулся с Соней и сразу начал с обвинений:

– Зачем ты тут интригуешь? Снабжаешь ее книгами этого человека?

Соня посмотрела на него с изумлением – и кого же он ревнует? Несколько месяцев не разговаривали, столько всего изменилось, а он не нашел ничего другого, чтобы ей сказать?

– Ты зря, Митя, сюда приходишь. Я вот отцу ее скажу, что ты здесь бываешь, тебя перестанут пускать, – и прошла мимо.

Дома он закинул книгу в камин, где ее сразу же нашла Катя.

Раскрыла и с выражением прочла: «Машеньке от автора с пожеланиями скорейшего выздоровления».

– Как мило, малыш, откуда это у тебя? – в глазах у нее запрыгали чертенята.

– Что – это? – спросил Митя брезгливо.

– Это, Митечка, Ретроградный Меркурий, такая астрологическая фаза планет, при которых все обстоятельства складываются не очень хорошо, происходят неприятные события. Время испытаний.

– И что, он уже был? Или идет прямо сейчас?

Катя бережно положила книгу на стол.

– Мне кажется, он только начинается. Судя по всему.

– А что еще тебе кажется? – Митя попробовал обратить ситуацию в шутку.

– Мне кажется, что ты бегаешь к Маше в больницу. Но вижу, что не ты один, – улыбнулась она.

В тот вечер она нашла свой старый дневничок и решила снова его перечитать. Рядом на столе лежала книга – невольный свидетель Митиной неспокойной совести и даже ревности.

Кате очень хотелось узнать – как Альберт попал к Маше в больницу, не иначе, Соня привела. И нет ли в этом тайного умысла.

Впрочем, являться туда самой было очень рискованно. Она решила подождать событий и дождалась их очень быстро.

Как только у Мити выдался выходной, он сказал, что поедет навестить маму, а вернулся с бахилами в кармане и с фингалом под глазом. Вечером они собирались на премьеру фильма.

Катя, сдерживая эмоции, закрашивала гримом Митины синяки.

– Интересно, это он тебе за меня или уже за Машу?

Все легко, без упреков, с улыбкой, но и с оглядкой на его реакцию. Настроение у нее все равно испортилось, фильм не понравился, а почему – она так и не поняла. Надо было как-то протянуть до отъезда на Бали, там он на месяц останется только с ней, никто не будет раскачивать их отношения.

Вернулись поздно, промочили ноги.

Дома ждал сюрприз – у подъезда стоял Никита.

Увидев отца, он бросился его обнимать, как маленький, с криком «папа!».

«Бабка умерла», – испугалась Катя.

Она мигом представила, как будет переживать Митя смерть матери. Три года прошло со смерти отца, а он еще не успокоился. Теперь даже трудно представить, что случится. И как бы отпуск не полетел к черту.

Никита плакал. Они поднялись наверх, Катя поставила чайник, ушла в душ. Слышала через стенку их невнятное бормотание. Никита, по-видимому, уже все рассказал и теперь молчал, а отец причитал и охал.

Катя не выдержала, хотела подойти и спросить, что случилось, но Митя сам ворвался в ванную:

– Детка, у нас есть валерьянка? Что-то успокоительное?

– Что-то случилось?

– Случилось, очень случилась, беда у нас. У меня беда. У Никиты. Он разводится с женой.

Катя физически почувствовала, как с сердца упал камень.

– Я уж испугалась. Помирятся.

– Да не помирятся. Что у нас есть?

«У нас». Как он стал говорить – «у нас». Это был миг ее торжества. И Никита пришел в ее дом, значит, признал, не побрезговал.

– Может, выпить?

– Да он не пьет! И мне нельзя, ты же знаешь…

Катя постелила Никите на большом диване в комнате с камином. Зажгла ароматические свечи. Слышала, как Никита продолжал всхлипывать в кухне, а Митя кому-то звонил.

«Половина второго, – автоматически отметила она, – кому он может звонить? Отменить на завтра монтажку невозможно».

Голос его по телефону был нежен, он о чем-то просил, даже заискивал.

Она подошла, накинула ему на плечи кофту.

– А мама знает?

– Нет еще, ты что… Он говорит, что не хочет больше жить.

– Ну, брось ты. Он молодой парень, подумаешь, первая жена… Он же твой сын, долго в холостяках не проходит. Ложись, тебе рано завтра вставать.

Митя проглотил упрек и лег в постель. Только стал задремывать – раздался звонок в дверь. Они оба с Катей подскочили и переглянулись.

– Кто это?

– Боже мой, это же Соня! Я сам попросил ее прийти. Она же рядом живет.

– Соня? Какого черта?

Но он уже встал и быстро одевался. Звонок нетерпеливо повторился.

Катя раздумывала, остаться ли ей в спальне или выйти. Решила остаться, но о сне не могло быть и речи. Митя быстро вернулся и сел на кровать.

– Спи, детка. Прости, что тебя сегодня задергали.

– Зачем она здесь?

– Понимаешь, для него это такой удар. Он тонкий нежный мальчик. Очень верный. И Карину он любил с первого класса. Они поженились сразу, как мы им разрешили, знаешь, как Ромео и Джульетта. Они ни на день не расставались. А в последнее время он стал часто уезжать, знаешь, работа оператора – разъезды…

– А причем тут Соня-то?

– Мне он ничего толком не расскажет. Он очень замкнутый.

– А ей расскажет? Они разве знакомы?

– Нет.

– Для него она посторонняя тетка.

– Она разговорит его, утешит.

– Она что, психолог? – Катя начала раздражаться.

– Нет, но она найдет правильные слова. Она больше, чем психолог, – Митя прилег рядом, поглаживая Катю по голове, – я думаю, она обладает какими-то особенными способностями. Она на меня всегда так положительно влияет, как наркотик. Я думаю, она этот… Медиум, – вдруг выпалил он.

Катя хотела рассмеяться, но ей вдруг показалось все это каким-то неприличным.

С кухни доносился нежный голос медиума, было слышно, как Никита ей отвечал. Довольно быстро он прошел к себе спать.

– Я побегу, провожу, неудобно же, – Митя встал, начал одеваться, накинул косуху.

Катя залезла на подоконник. Эти двое стояли прямо под фонарем. Митя прижимал Сонины руки к себе, видимо, благодарил. Она так давно не видела их вместе. Не спеша, они обогнули дом и вышли на улицу. Так и вышли – за руку.

«Помирились, значит… Хорошо, – Катя успокаивала саму себя, – надо помириться и мне».

Никита спал ровным, спокойным сном. Она погасила все свечи, вымыла посуду.

Митя пришел через два часа, хотя до Сони было всего десять минут хода.

Когда он лег в постель, Катя отважилась на прямой вопрос:

– У тебя с ней что-то было?

– С кем? С Соней? Малыш, ты что… Я уже засыпаю… не говори глупости, она толстая корова… Иди ко мне. Она просто так на меня действует…

– Никита спит.

– Кто?

– Да, она действительно действует на тебя неплохо. Спи.

Она и сама заснула, таким крепким и долгим сном, что встала только после полудня. Ее разбудило ощущение тревоги – солнце светило во второе окно, значит, она проспала работу. Митя тоже проспал – он сидел на кухне вдвоем с бутылкой.

Катя растерялась – при ней такого еще не было.

– Никита ушел?

– Ушел.

– Что это ты вдруг, – она потянулась к бутылке, но он резко ее выхватил.

– Не смей!

– О, да ты давно…

– Карина ждет ребенка. Как это может быть, – он заплакал, – они же были как Ромео и Джульетта! А теперь мой сын разводится, понимаешь? Он говорит: «Папа, мне плохо, помоги мне, я хочу вернуть свою семью», а я не могу ему помочь.

– А почему они разводятся? – до Кати, наконец, начал доходить смысл сказанного, – если она беременна, это же странно? Она сама как-то это объясняет?

– Нет, просто подала заявление. Им и день уже назначили. Уехала к родителям, с ним говорить не хочет. Они квартиру только что купили новую, столько лет об этом мечтали.

– Хватит рыдать, давай, я поговорю с ней… У тебя есть ее телефон? – Катя встала в поисках мобильника, – может, они поругались? Он ее обидел? Что говорит его мама, твоя бывшая жена? А родители Карины?

– Никита никого никогда не обижает. Он все эти годы только деньги в дом носил, никогда ей не изменял даже в мыслях. Такого мужа больше на свете нет, – Митя сморкался и продолжал подливать себе в стакан, – а ты не лезь, это семейное дело! Я спрошу у Мани, что нам делать, я сам не знаю даже, как к этому подступиться.

Хотелось ему врезать.

Катя убежала на работу – опоздав на три часа, она снова и снова выслушивала нотации новой начальницы – такой средней тетки-портнихи с непрокрашенными корнями волос. Ателье она загубила – может, шила она и хорошо, но только стандартные вещи, не имеющие никакого отношения к спорту. Всю звездную клиентуру растеряли, приходили, в основном, мамы с маленькими детьми. Для них проще было купить готовые платья, различающиеся только цветом. Рутка уволилась полгода назад, говорили, уехала в свою Румынию. Прежнего вдохновения не было и следа.

Вечером Митя уже спал. Точнее, она думала, что спал. Убрала на кухне посуду. Две бутылки – явное начало запоя. Что с этим делать, кому звонить? Соньке? Почему они оба – Катя и Митя – не умеют ни с чем справиться самостоятельно?

Легла рядом. Запаха перегара не было. Он дышал спокойно, ровно. Вдруг обернулся – притянул ее к себе.

– Может, бросишь эту каторгу? Зачем она тебе? Денег от квартиры нам хватит, в феврале мне заплатят за сериал, потом аванс за фильм, – голос абсолютно трезвый.

– А ты его снимешь?

– Я уже снял почти треть.

– С Сонькой снял.

– Да… Но сценарий-то есть, остальное – дело техники.

– Ты вчера просил ее вернуться?

– Что ты! Нет, как я мог. Она и не вернулась бы. Да и на какие шиши? За свой счет нанять я ее сейчас не могу, к тому же, она не согласится.

– Но надо же ей на что-то жить.

– Знаешь, мне кажется, ей кто-то помогает. Она не голодает.

– Ты про мужчину?

– Да.

– И ты ревнуешь, – Катя приподнялась на локте, пытаясь разглядеть его лицо. Но он всегда так плотно задергивал шторы.

– Малышка, мне страшно.

– Почему?

– Всем от меня одно горе. Маша умирает…

– Что ты несешь чушь! Просто стресс… И манипуляция.

– Не суди по себе.

– Хорошо, не сужу.

– Никиту бросила жена.

– Ты и в этом себя винишь?

– Мне кажется, от меня идет горе. И Соню я потерял. А без нее все валится из рук, я не справляюсь. Маша как-то умела…

– А я, значит, не умею.

– Ты пока еще маленькая, – в темноте он прицелился и ласково щелкнул ее по носу. Попал.

– Мы с Машей ровесницы.

– Не в этом дело, понимаешь. Ты еще девочка. Ментально девочка.

– Какая девочка? – Катя разозлилась, – я спортсменка, чемпионка Европы, у меня был успешный бизнес, я в восемнадцать лет переехала в другую страну…

– Маленькая, я не об этом, – он сгреб ее в охапку и начал тихонько укачивать, как ребенка, – ты просто дикая зверюшка. У тебя нет социальных навыков, ты выросла без семьи, как Маугли. Может, поэтому ты и добилась многого. Ты стремилась заработать побольше денег, поэтому и шила. Но ты же художник, может, тебе попробовать рисовать? Почему ты выбрала факультет графики?

– Потому что он находился рядом с домом.

Митя засмеялся.

– Но тебя бы не приняли без таланта. Там же очень строго. Ты пришла и поступила. И закончила. А рисуешь на стенах да в блокнотах.

– Стены я закрасила.

– И очень зря. Но я не к этому говорю. Тебя просто недолюбили. Это обязаны были делать другие люди – давать много любви.

– Кто? Разве кто-то кому-то что-то обязан? Тем более, любовь?

– Сначала, я думаю, родители. Семья. Папа, мама, бабушки, дедушки. Поправлять гольфы, подкладывать кусочки на тарелку, завязывать банты. Любоваться тобой. Вскрикивать, когда ты разбиваешь коленку. Улыбаться, глядя на то, как ты рисуешь, покупать тебе игрушки и вкусности. Тети, дяди, старшие братья. Оберегать тебя, защищать от собаки. Ты наверняка была восхитительной девочкой.

– Перестань!

– Дальше тебя должен был любить какой-нибудь лохматый мальчик, носить за тобой портфель, дергать за косу. Потом еще один. И еще. Смущаясь и краснея, писать тебе глупые записки и драться за право держать тебя за руку. Затем кто-то должен был дарить тебе цветы, провожать домой, поцеловать впервые…

– Ты перестанешь?

– Как я могу перестать? Получается, что я стал твоими родителями, тетями и всеми этими мальчиками. Я должен любить тебя за всех, а я всего один, понимаешь? Я не могу восполнить тебе все, что ты потеряла по вине неизвестно кого. Я обычный старый эгоист. Маша это видела и любила меня таким. Потому что у нее было все то, что тебе недодали, а ты ждешь этого от меня.

– Интересно, а трезвым ты всего этого сказать не мог?

– Я трезвый, Катя.

Помолчали. Почти заснули, но Катя вдруг вспомнила:

– А что с Сонькой-то делать? Ты не снимешь без нее.

– Сниму, куда деваться. Я ее погубил, понимаешь. Не в деньгах дело, а в ее надежде. Она мечтала, она верила, она столько работала просто так, за «спасибо», за мои обещания! А я их не сдержал.

– Но ты же не специально.

– Ты не представляешь, сколько я скандалил, умолял… Но этот кретин решил снять кино за полкопейки на газетке у себя в офисе. И сэкономить на всем. У меня просто выхода не было, даже, хлопнув дверью, я ничего бы не изменил. Сейчас такое кино – все решает продюсер.

– Поэтому оно такое… другое, – Катя хихикнула.

Сама она никакого современного кино не смотрела, а Митину работу комментировала так, что у него просто руки опускались.

Засыпая, она решила сама утром позвонить Соне – попробовать помириться, подольститься, разузнать обстановку. И что за мужик ей там помогает?

Единственным мужиком был Альберт. Не то что помогал, скорее, он интересовался. Приезжал за Соней, отвозил ее в больницу. Иногда по другим делам. Спрашивал о чем-то. О Кате впрямую – никогда. А вот о Мите – спрашивал. От Кати он кое-что знал.

– А правда, что он вас использовал?

Соня вздохнула – объяснить что-то постороннему человеку было трудно, она и самой себе ничего не могла объяснить.

– Нет, Альберт, он не специально, просто продюсер в последний момент передумал нанимать лишнюю единицу – денег не было.

– Так это его работа – найти.

– Он решил сэкономить.

– А вы к тому времени уже успели вложить душу и славно потрудиться, как я слышал.

– В кино всегда так делается. На подготовительном этапе все работают бесплатно. Выкинули не только меня – каких-то там консультантов тоже. Кому-то меньше заплатили.

– Все равно это несправедливость. Продюсер вам что-то обещал?

– Нет, обещал Митя… Дмитрий. Но он просто не смог обещание сдержать – продюсер с ним не считался. Вот и вышло, что никто не виноват.

– Да он просто подонок.

Соня подумала, что у Альберта есть весомые причины так считать.

Зазвонил телефон. Номер Соня узнала сразу же.

– Привет.

– Привет, это Катя.

– Я поняла. Но мне неудобно сейчас говорить, я тебе позже перезвоню.

Лицо Альберта окаменело. Он понял – это звонила она. Поэтому Соня не захотела разговаривать в его присутствии.

Подъехали к больнице. Альберт пошел наверх, Соня решила подняться чуть позже. Набрала Катин номер.

– Что ты хотела?

– Я хотела поговорить.

– Ну, говори.

– Ты что, с мужчиной была?

– Тебя это не касается.

– С каким?

– С каким? – Соня почти улыбалась, представляя Катино лицо, если бы та увидела ее с Альбертом.

– Ладно, я хотела просто узнать, как там Никита. Что у них там произошло. Митя переживает.

– А ты строишь из себя заботливую мачеху.

– Сонь, ты можешь нормально сказать, что там?

– Его жена подала на развод. У него очень тяжелая депрессия. Я попросила Митю перевезти его в Москву, дать какую-то работу, отвлечь, одним словом. Но с тобой Никита жить не хочет.

– А почему, она не объясняет?

– Кать, только между нами… Она встретила другого. Только Мите не говори.

– Другого? Она же беременна.

– Она от него и беременна, от этого другого. Она ни о чем не хочет говорить, уехала к родителям и прячется – скандалы и ссоры ей сейчас только вредны. Это все очень трагично, но так уж сложилось, а Никита переживет, он взрослый мужчина.

– Офигеть.

– Кать, мне пора, извини, – из дверей вышел Альберт с очень странным растерянным лицом… И с лилиями.

Повесив трубку, Соня сразу бросилась к нему. Он молчал, только пар шел от его дыхания – утро было морозное.

– Что?

– Знаешь, – он сам не замечая, перешел на «ты», – странная история – она выписалась.

– Когда?

– Да вот, медсестра сказала, час назад они уехали. Говорит, муж забрал ее…

– Муж?

– Муж, говорит, приехал с сыном, высокий такой парень, забрали ее и старушку забрали, я так понимаю, это мама его.

– Куда забрали?

– Соня, я не знаю. Я думаю, домой.

– Домой?!

– Домой…

– Господи, какой ужас, поехали скорее!

– Куда? – Альберт с готовностью сел в машину.

– Домой. В Текстильщики.

– Хорошо, в Текстильщики… А почему – ужас?

– Ох, молчи, Альберт… Хотя, почему ты должен молчать, тебя это тоже, вероятно, касается.

– Ты думаешь, он вернулся к жене? Этот ваш режиссер?

– Ты же ничего не знаешь, там столько всего случилось. С сыном с его, с мамой – они все на него давят. Я уверена, что он вернулся.

– Меня это не касается в любом случае.

Глядя на его замкнутое и жесткое лицо, Соня решила не продолжать. Она представляла, как «этот наш режиссер» сейчас откроет им дверь в тапочках и, допустим, домашнем переднике, хотя он никогда не готовил, но отчего бы ему не надеть передник, у них дома был, синий с клубничками. Его раньше надевала Маша. Пока… Пока у них была семья, и было, кому готовить.

Открыл Никита. Альберта он не знал в лицо, а Соне обрадовался. Молча улыбнулся, пропустил внутрь.

– Отца зови.

– Ой… Это сложно. Лучше вы проходите.

На кухне были слышны женские голоса. Вышла Маша. В том самом синем переднике. Она радостно улыбалась навстречу знакомым лицам – помнила. Шла медленно, держась за стенку. В руке было полотенце – что-то уже пыталась готовить.

Выглядело это все нереально, особенно для Альберта, не привыкшего к такому количеству перемен и событий.

Маша жестом позвала их на кухню, Альберт пошел за ней, как загипнотизированный.

– Ты зачем без палки-то вышла? – высунула голову Митина мама, – Манечка, упадешь! Здравствуйте, Альберт, помогите ей, она еще совсем плохо ходит. Соня! Сонечка, здравствуй, здравствуй, милая, тапочки надень, у нас не очень убрано.

«Не очень убрано» – самое мягкое, что можно было сказать о квартире, в которой несколько месяцев никто не жил.

– Никита, где отец?

Впрочем, можно было догадаться. Спальня находилась в самом конце коридора, но пахло даже здесь. Распластанный, лицом в подушку, на кровати лежал Митя в уличной обуви.

Никита робко зашел за Соней, поднял с пола бутылку и открыл форточку.

– Проветрить надо.

– Тут не только проветрить надо, – Соня представила, что этот трус даже слова не отважится сказать Кате. Забьется под кровать и пролежит там следующее десятилетие.

Будить его пришлось, как в «Бриллиантовой руке», с той лишь разницей, что будильника не было. Соня металась по маленькой спальне, за ней метался толстый глупый кот; наконец, он прыгнул на подоконник и уселся на что-то темное. Раздался громкий хруст, на который Митя моментально среагировал, очнулся и запустил в кота подушкой. Под котом обнаружили планшет, треснувший ровно пополам.

Казалось, Митя сейчас в голос начнет оплакивать эту утрату, выражение его лица можно было назвать скорбным.

– Дыхни.

– Че?

– Дыхни, сволочь.

Митя отвернулся к стенке.

– Ты не пил. Ты просто разлил водку по полу.

– Я пьяный.

– Ты актер, а не режиссер. Актеришка. Проклятый лицедей. Ты хотя бы ей сказал, записку нацарапал помадой на зеркале?

– Какого черта ты вмешиваешься в мою личную жизнь? – взревел Митя, угрожающе слезая с постели.

Соня остановилась, словно у нее завод кончился.

«А и правда, зачем я лезу? Пусть разбираются сами, я просто отключу телефон», – она решительно развернулась, чтобы выйти.

Митя схватил ее за ноги, но упал, упала и она. Да, водку он просто вылил на пол, теперь это было очевидно.

– Сонечка, родная моя, не уходи, Соня, я боюсь… Что теперь будет… Не бросай меня…

– Я больше не могу, ты это понимаешь? Ты можешь ей хотя бы сказать?

– Нет, скажи сама.

– Я? А почему это должна делать я?

– Я не смогу. Она себя убьет. Из окна выбросится. Я не могу, мне это ночами снится, он меня уже добил, этот страх, я не смогу ей сказать…

– Пойдем со мной.

– Не пойду! Не могу! Я пьян, я болен, мне надо работать! – Митя упирался, как истеричный ребенок.

Поздно вечером Соня набрала ненавистный номер.

Катя ответила сразу, словно ждала.

– Ох, Соня, это ты! Мой, представляешь, где-то шляется с утра, а у нас завтра самолет… Я думала, это он звонит. Я собрала, конечно, вещи, но у него пятый час отключен телефон. В монтажку уже ездила, никто не знает, где он…. Соня?

Соня молчала.

– Ты почему молчишь? Ты хочешь мне что-то сказать? Он что, сбежал?

– Кать…

– Он опять меня бросил? То есть он ушел от меня? Вот так, накануне вылета?

– Я толком не знаю ничего, Никита же приехал, он хочет здесь пожить, может, Митя решил с ним остаться на первые дни..

– Он что, даже сам мне не скажет? Хватит уже прикрывать его своей юбкой! Сонь, у него вещи здесь, даже камера какая-то, ноутбук здесь. Я же все это в окно сейчас повыбрасываю.

Ничего там не было, никакой камеры. Катя надеялась, что Митя слышит этот разговор и прибежит хотя бы за вещами. Она еще с утра заметила, что ноутбука нет, но Митя часто брал его на работу.

Она стояла у камина, ковыряя металлической палочкой разваливающуюся свечу. Свеча была теплая, и горела таким уютным, неярким светом.

Катя поднесла ладонь к маленькому игрушечному огню. Боли так и не было, она ее не чувствовала, хотя ей казалось, что уже пахнет паленым мясом.

Про Соню она в тот момент забыла.

Вся эта неделя пролетела очень насыщенно у одной, и – в ожидании весны – у другой. Весна, фактически, уже началась, пока только календарная. Но запах уже шел из земли, снег почти растаял, а солнце, не прикрытое еще первой зеленью, выжимало слезы из глаз.

Соня совсем не любила весну, зато она работала. Митя, вернувшийся в лоно семьи, достал небольшое дополнительное финансирование, поэтому они снова сидели вместе, плечом к плечу, и вносили в сценарий правки, которые год назад показались бы им немыслимыми.

Соня была наполнена благодарностью, а Митя – покоем, который от нее исходил. На съемочную площадку собирались выходить через две недели, времени оставалось мало.

В тот самый день Соня прибежала домой, как обычно, работать. Митя чуть опоздал, попал под дождь, весь промок.

Ставя чайник на огонь, она уговаривала его снять майку на просушку. Он почему-то смущался, просил принести замену.

– Моя на тебе будет смешно смотреться, хочешь, платье дам? – хохотала она, плюхаясь рядом с ним на диван.

Митя молчал-молчал, а потом резко, одним движением снял свитер и футболку.

Соня резко замолчала, разглядывая увиденное. Молчали долго.

– Нет, я знала, что ты несколько … религиозен… Но не думала, что настолько, – она с трудом подбирала слова.

У Мити на шее на цепочках и шнурках висели не просто крестики и иконки весьма внушительных размеров, но даже какие-то скляночки со «святой землей» и молитвы чуть ли на ламинированных картонках.

– Можно? – она робко протянула руку.

Он кивнул.

– Вот эта – с землей с Елеонской горы.

– Митенька, но ты же не еврей, зачем тебе…

– Это личное дело, Сонь, интимное.

– Да уж, это я понять могу… Мить…

– Ммм…?

– Ты прости, вопрос идиотский, – она нелепо хихикнула, – а ты это снимаешь? Во сне, в душе или когда сексом занимаешься? И почему я на тебе ни разу этого не замечала?

– Не знаю, я давно ношу. Много лет. Может, ты просто не была со мной в душе. Или сексом не занималась?

– Это верно… Но неудобно же… сексом-то.

– Смотря, Сонь, в какой позе. Но я за удобством не гонюсь, я, например, очки тоже не снимаю.

– Это как? – оторопела она.

– Очень просто. Я тебе сейчас покажу.

Он вдруг оказался близко-близко, неловко клюнул сухими губами.

Соня чуть отшатнулось. Но любопытство взяло верх.

Их интимные отношения не изменили ничего. Они, как и раньше, были одним целым. Друзьями, любовниками, боевыми товарищами, которые готовились к тяжелой войне.

Митя часто повторял, что они должны быть готовы «к круговой обороне», опыт такой подстраховки у них уже был. А секс ничему не мешал, хотя и стал повторяться довольно часто.

Ночевать Митя почти всегда уходил к жене. Ни о каких чувствах не заговаривал, хотя именно в эти дни признался Соне, что с Машей расписался еще год назад, именно потому, что Соня его об этом просила.

– Странно, раньше ты не говорил.

– Я считал – какая разница.

– А теперь есть?

– Да, – поглаживая в сумраке ее плечо, грустно отвечал он, – теперь есть.

– И ты меня не любишь?

– Почему не люблю? – он страшно удивился, – у меня к тебе столько всего, ты не представляешь… Просто не торопи меня. Не торопи события. Все у нас будет. Это же было всегда, с самого начала. Ты просто не обращала внимания, поглощенная работой.

– Я все замечала, но думала, что мне кажется, или ты случайно… тебе же было не до меня, – ей хотелось сказать о Кате, но она понимала, что этим все испортит.

– Родная моя, милая, дорогая, мне всегда было до тебя, – он целовал ее руку, каждый пальчик, – ты не представляешь, как много ты значишь для меня. И что я готов для тебя сделать.

Все это было нереальным. Ведь совсем мало времени прошло после той трагедии. Он метался между двумя женщинами, не мог выбрать, разрывался от эмоций. Пойди, пойми этих мужчин.

– А работа? Как мы будем работать вместе?

– Как и работали. Ты увидишь, это ничему не мешает, – заверил ее Митя, и Соне сразу показалось, что он очень опытен в таком формате отношений. Что-то в его голосе заставило ее думать именно так.

В любом случае, шла работа, шла весна…

В первый же настоящий теплый день она мыла окна в своей квартире. Его даже не заметила. Зато он, стоя на тротуаре, оцепенел от ужаса – он решил, что она сейчас спрыгнет вниз. Позвонил, разумеется, Соне, к которой и шел. Она успокоила его как могла, а потом еще долго успокаивала дома, объясняя, что Катя уже давно здорова и живет собственной жизнью, а суицидов и прочих проблем больше не будет.

– Почему-то мне в это с трудом верится, – вздохнул он и пошел в душ. Долго плескался, потом, по-видимому, начал бриться.

Именно в этот проклятый момент и зашла Катя. Из душа Митя не мог слышать звонка, да Соня ее и не ждала. Открыла и ахнула.

– Ну что ты, не такая уж я и уродка, – Катя бесцеремонно вошла и стащила с себя кроссовки, – дай тапочки какие или носки, – я в лужу наступила. Можно, я у тебя побуду? Я не могу в этом доме долго находиться, такое чувство, понимаешь, словно там его труп лежит… Или ты не одна? Это что-то новенькое, рассказала бы, – Катя улыбнулась, – я на минуту, только носки сухие дай.

И растерянная Соня пошла в спальню рыться в ящиках комода. По закону этого жестокого жанра из ванной вышел Митя, не утруждая себя полотенцем, и крикнул в глубину спальни:

– Ты трусы мои не видела? Они могут в джинсах быть, посмотри там…А то приду домой, мои меня без трусов увидят – сразу поймут, где я их оставил.

Соня пулей вылетела из комнаты, и, встретив ее взгляд, Митя понял, что произошло что-то страшное. Он уже начал догадываться, что они не одни, но ему и в голову не приходило, кто именно стоит в метре от его голого тела.

Все трое замерли от полнейшей невозможности происходящего, а Митя еще и от страха. Его как парализовало – он не находил в себе сил даже прикрыться, да просто шевельнуться, не отводил взгляда от Сониного лица, скованного ужасом.

Вдруг сзади звякнула пряжка ремня и голос, от которого похолодели все его внутренности, с деланным равнодушием произнес:

– Твои джинсы здесь, в коридоре, видимо, порыв застиг вас прямо у двери. Это бывает. Но трусов в них нет. Сонька же не я – она педантична и все раскладывает по местам даже в пылу страсти. А твои домашние, думаю, и не к такому уже привыкли.

Нет, это был страшный сон. Он спиной чувствовал, что она протягивает ему джинсы, но обернуться было нельзя.

Соня, Сонечка, родная. Соня почувствовала.

– Кать, это не то, что ты думаешь.

– Удивительно, ты такая умница, а выбрала самую банальную фразу.

– Кать…

– Не подходи ко мне. А голозадый юноша отомрет или так и останется парализованным от страха – как памятник собственному скотству?

– Да не надо так, он просто испугался…

– Правильно испугался. Только ты смотри, лошади, когда пугаются…

Дальше все задрожало и повалилось вниз – кухонный проем с пятном света, коридор, в нем Сонин силуэт…

Очнулся Митя уже на полу. Соня не смогла его сдвинуть с места, но укрыла полотенцами и банным халатом. В прихожей на уровне его лица стояли кроссовки…

– Да нету, ее, нету, сразу убежала, кроссовки оставила, – Соня выставила их на лестничную клетку и хлопнула дверью, – ну, получилось так. Не убиваться же теперь.

Митя слабо застонал.

Катя заметила отсутствие кроссовок только дома. Ноги безнадежно промокли, она чихала, но физическое недомогание было даже приятно – оно заглушало душевную боль.

К ночи она слегла, жар был страшный. Они оба могли явиться к ней, как ни в чем не бывало, в глубине души ей даже хотелось этого – хотелось, чтобы они плакали и оправдывались, а она закатила бы истерику или просто умирала бы молча и гордо, в любом случае, они втроем были бы снова а одном пространстве.

Но никто не приходил. Она была одна. Отрезана.

Дело было даже не в том, с какой легкостью этот человек, открывший для нее саму любовь, предал ее.

Нет. Кажется, было не так важно, что все его оправдания казались ложью – он бросил ее ради Маши, а сам тут же оказался в постели другой. Не нужна была ему ни эта другая, ни Маша, ни кто-то еще. И он тоже говорил о своих.

Нет. Это был просто обман, обман с самого начала. Наверняка они высмеивали ее, лежа в постели, он, округляя глаза, рассказывал Соньке про «чокнутую Катю», а Соня звонко смеялась, запрокидывая голову назад, как она одна умеет. И с самого начала они были вдвоем. Остальное – просто ложь и лицемерие.

«Но какое злое, – думала она, проваливаясь в забытье, – за что… Они и сейчас там вместе. Думаю, что и дальше будут надо мной смеяться, обманывать эту дуру Машу»…

В ту ночь в ней проснулась та маленькая Катя, которая, гордо неся на груди флаг собственной страны, выходила на гимнастический помост и побеждала. Даже с очень тяжелой травмой ноги она смогла выиграть.

Знала, что выиграет и теперь.

У всех.

Примечания

1

Ульпан – Центр изучения иврита.

Content

Ольга Пряникова, Марина Крамер
Ее внутреннее эхо
Книга первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания